Улья Нова

Аккордеоновые крылья (сборник)

© Улья Нова, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Кто твой ангел?

Маленькая часовенка была закрыта. Анечка несколько раз подергала железную ручку черной двери: «Заперли, опоздала». Ни тебе Рождества, ни свечки, ни шоколадных с позолотой икон, ни баса батюшки. Черная запертая дверь, снежок, темные окошки. Рождество случилось.

Анечка заспешила домой. Но метро тоже уже закрылось, пришлось ловить попутку. Она долго стояла на обочине, старательно тянула руку, будто выучила все наизусть и теперь нетерпеливо вызывалась ответить урок. Мимо проносились машины. После каждой проехавшей становилось холоднее. И город укутывала ночная зимняя грусть. Наконец притормозила «копейка», а подробнее их Анечка не различала. В салоне было темно и накурено. Водитель в мятой кожаной кепке, похожей на чайный гриб, прохрипел, что в честь Рождества денег не возьмет. Так уж и быть, довезет, не обидит. Так он сегодня решил, в честь праздника. Машина, а в ней Анечка, полетели по заснеженным пустынным улицам. Было странно, но Анечка не возражала.

Усталая от того, что в последнее время постоянно приходилось куда-то спешить и все равно не успевать вовремя, что люди вокруг требовали внимания и жалости, что жить почему-то становилось все тяжелее, Анечка нахохлилась в гнездышке меховой шубки и совсем скоро заснула. Машина продолжала скользить по темному городу. Повсюду мерцали гирлянды, звездочки, разноцветные новогодние лампочки и неоновые снежинки.

Когда-то Анечке хотелось верить в ангела. В те времена ангелов в ее жизни совсем не было, а намеренный поиск приводил к неприятностям. Поэтому Анечка пыталась выяснить у самых разных знакомых, какое должно возникнуть чувство, когда ты впервые встречаешь своего ангела на улице или если ангел укрывает тебя крыльями от беды. Ей очень хотелось знать, на что это похоже, когда ангел неслышно пролетает под потолком комнаты, освещая своим теплым сиянием темные уголки и, вдохнув сон, ускользает в форточку.

Одна женщина в очереди сказала, что все свыше должно внушать страх. Это разочаровало Анечку, потому что она не любила бояться. Старушка-вахтерша призналась, что лишь однажды за всю свою жизнь видела ангела. Это случилось на Черном море, вечером. Ангел тихо прошел по маленькой комнатке пансионата. Старушка-рассказчица в то время была еще молодой незамужней девушкой, она спросонья вся затрепетала от счастья. Но настоящего счастья в ее жизни никогда не было, только отдельные проблески, блестки. Бывший Анечкин парень утверждал, что видит ангелов довольно часто и как-то раз даже сумел дотронуться до мягких, прозрачных крыльев одного из них. Но они все равно расстались прошлой весной – просто так, потому что любовь закончилась.

Однажды Анечку попросили присмотреть за трехлетней племянницей. Анечка читала книжку, а маленькая девочка ползала по полу, разбрасывала кубики и заводила свои квакающие и булькающие музыкальные игрушки. Потом вдруг маленькая девочка затихла и уставилась в черное незанавешенное окно, долго смотрела туда и сияла теплой, счастливой улыбкой. Анечка отложила книжку, подошла к окну, осмотрела улицу и спящее под черным пододеяльником небо. Но ничего и никого там не нашла. Видимо, ангел уже улетел. Или он был предназначен только для маленьких девочек и не хотел показываться на глаза недоверчивым и подозрительным взрослым.

Сейчас Анечка дремала в машине, покачиваясь из стороны в сторону. Свет фонарей и фар освещал ее редкие реснички, пухлую щечку и уголок рта, утопающий в сером мехе шубки.

Анечке снилось, что она – тоже маленькая часовенка, отстроенная добрыми людьми у дороги, в глухой тайге. Только одна бумажная иконка и еще треножник на три свечки, больше там внутри ничего не было. Иногда редкие снежинки прорывались внутрь через трещины купола и медленно опускались к полу, мерцая в сумраке. Так было долго – шли годы, десятилетия и ничего не менялось. Потом однажды в темноте послышался настоятельный стук. Кто-то отворил тяжелую железную дверь часовенки, вошел в темноту, принеся с собой из тайги вьюгу и завывающий ветер, пахнущий заиндевелой хвоей. В темноте ничего не было видно. Ни лица, ни одежды. Только черная глыба человека и его порывистое дыхание, клубящееся на выдохах паром. Он достал из кармана коробок спичек, неуклюже уронил, ругнулся, тут же поспешно перекрестился. Взял с полки у стены свечку, зажег, поставил. Долго рылся в карманах, не нашел монетки. Постоял, поклонился, вышел. У него за спиной были крылья.

Во сне Анечка улыбнулась. Было радостно. Где-то на задворках сна хор тихонько пел рождественские гимны. Они ведь знакомы, просто Анечка не догадывалась, что он – ее ангел. Ей сразу стало трудно жить, узнав того, кто зажег эту свечку в маленькой таежной часовенке, в ее темной душе. Зато ей теперь было светло от простоты решения, чудно вспоминать всю свою прошлую жизнь и то, сколько раз она проходила мимо него, не замечая.

Теперь, во сне, Анечка испытала страх того, что свыше, о котором когда-то говорила ей женщина в очереди. Теперь, во сне, Анечка боялась нарушить расстояние, разделявшее их. Она удивилась – оказывается, это так ответственно, знать своего ангела, быть рядом и никогда не коснуться его крыльев, его ладони.

Теперь она знала, что у ее ангела совсем не такие тонкие пальцы, как рисуют на иконах. У него обыкновенные, даже чуть грубоватые руки. Анечка была уверена, что пока он присутствует где-то рядом, она не сможет быть злой и только его никогда не сможет околдовать. Во сне она размышляла о девушке, которая была так прекрасна и чиста, что ангел не сумел удержаться и на земле родился их сын, от которого ведет начало весь ангельский род, огромное белокрылое воинство. Теперь Анечке было тепло, ведь она знала: где-то в закоулках города, в подвале, на узенькой кушетке охранника, прикрытый драповой курткой, спит ее ангел.

Анечка не могла знать только одного: часовенке в глубине тайги было триста с лишним лет. Стены часовенки – древние, изъеденные жуками-короедами сосновые бревна. Свечка горела медленно, нагреваясь от пламени. Свечка постепенно размягчилась, накренилась, изогнулась, а потом и вовсе упала с треножника на деревянный пол. Пожар занялся мгновенно. Сгорела бумажная иконка. Занялась стена. Вскоре таежная дорога озарилась неугомонным пламенем. Языки огня плясали на фоне черных стволов, снега и ночи.

– Приехали, красавица, – прохрипел водитель, – твоя остановка.

Ответа не последовало. Ни звука, ни шороха. Водитель оглянулся. На заднем сиденье никого не было. Пассажирка в шубке исчезла. От неожиданности водитель замер. И даже немного испугался. На всякий случай он еще раз старательно оглядел заднее сиденье от правой до левой двери. Потом пожал плечами и почему-то подумал, как же легко ошибиться, как же легко все на свете перепутать. Он-то намеревался сегодня, в Рождество, довезти кого-нибудь до дома и не взять ни копейки. Это был такой особый Рождественский дар. Водитель был уверен, что разговор со всеми, кто свыше, – это добрые дела и щедрые поступки. В глубине души ему было очень страшно забирать свой повторный анализ из больницы. Теперь водитель сокрушался: наверное, надо быть смелее, как-нибудь обходиться без всяких этих суеверий и дурацких сказок. В ту ночь он больше никого не подвозил ни за деньги, ни за надежду. Расстроенный и притихший, он неторопливо рулил домой, от Профсоюзной – в Орехово. На всякий случай по дороге он решил ничего не рассказывать жене и сыну. Просто умолчать об этом странном случае, как будто ничего особенного не произошло. Он ехал по пустому шоссе, почти один. А над городом кружили сиреневые ангелы снегопада и черные крылатые лошадки рождественской ночи.

После праздников водитель все же набрался смелости, доехал до больницы, забрал свой повторный анализ. Поначалу ничего не понял в закорючках и росчерках. И полупрозрачный листочек с закорючками дрожал в его руке, прямо как сочинение на выпускном экзамене в школе. Внимательно выслушал врача, изредка на всякий случай кивая на бесцветные медицинские термины. Впервые с осени выдохнул с облегчением: «Спасибо, доктор! Ну и хорошо – еще поживем». Все случившееся было обычным, будничным, как будто иначе и быть не могло. Правда, чуть позже, уже в машине, выезжая из больничного двора на шоссе, водитель все же улыбнулся своему доброму рождественскому ангелу в серой шубке. Никогда ведь не знаешь, кем эти ангелы прикинутся в следующий раз, кем они покажутся со стороны. И на всякий случай водитель прошептал Анечке: «Спасибо, красавица, еще поживем!»

Трубки Сталина

Так долго ехала на маршрутке мимо бесконечных пятиэтажек, что почти задремала. Растолкали: «Девушка, вам выходить». Заблудилась во дворах, силясь расшифровать наспех зарисованный адрес на листке ежедневника. Бежала по витой лестнице на третий этаж. В глазах потемнело. Все поплыло. Пару минут стояла, уперев руки в колени, силясь отдышаться. Была облаяна пекинесом из соседней квартиры. Долго звонила в дверь, жала звонок настойчиво и бестактно, начав сомневаться, не перепутала ли подъезд. Наконец открыл. В прихожей полумрак, а он невысокий. Широкоплечий. Бородатый. Бурят. Седой, с затянутыми в хвост волосами.

– Ты опоздала на десять минут, – как отрезал. Его голос – тихий басистый колокол. С лету перешел на «ты», чтобы сразу сблизиться и сбить все препятствия.

– Снимай пальто. Проходи в комнату. И там – раздевайся, – командует повелительно, но мягко. Умеет.

Ариша снимает пальто. Медленно снимает ботинки, умышленно замешкавшись в прихожей, заваленной ботинками, босоножками, всякими мятыми сапогами, что разбросаны без разбору на тусклом паркете.

– Дальняя дверь! – кричит он откуда-то из глубины просторной квартиры.

Ариша проходит по коридору. Просторная квадратная комната. Новенькие обои в стиле турецких гостиниц три звезды. Посредине раскинулась во всю ширь необъятная супружеская кровать. Двуспальная, дубовая, основательная. «Умеют, уважают и спят на широкую ногу в этом доме», – с ухмылкой проносится у нее в голове. От волнения в виске начинает пульсировать крошечная жилка, которая всегда шалит в подобных случаях. Тем не менее любопытство сильнее. Ариша придирчиво осматривается. На кровати нет покрывала, трогательные семейные одеялки аккуратно сложены. Пододеяльники старые, в размытый какой-то цветочек, зато мягкие на ощупь.

Она садится на краешек, начинает медленно раздеваться.

– Белье можешь оставить на себе, – кричит он издали, возможно, с кухни. Оттуда же доносятся приглушенные смешки двух мужчин и женский приторный говорок. Рабочие? Гости?

– Хорошо, – зачарованно шепчет Ариша в ответ, – как скажете. Она снимает джинсы, скидывает кофточку. Бережно скатывает черные нейлоновые колготы. Белесой длинноногой птицей в синем кружевном лифчике замирает на краешке кровати, нерешительно раздумывая, прислушиваясь и ожидая.

– Приляг, – кричит он, – отдохни.

Тогда она послушно и медленно ложится на широченную кровать. Утопает головой в чужой прохладной подушке. Чтобы отвлечься, рассматривает в шкафу вдоль стены почти картинные ряды книг в суконных переплетах, некоторые нетронутые, нечитаные, присутствующие на полках для красоты, а некоторые, наоборот, растрепанные, разломанные, затертые, напоминающие Арише ее собственную жизнь к этому часу. Чтобы отвлечься от сравнений, она всматривается в сервант, до отказа набитый курительными трубками. Сейчас больше всего на свете ей хотелось бы подкрасться, отворить стеклянную дверцу и хорошенько рассмотреть эти трубки, одну за другой, сколько успеет. Их там штук двести, а то и больше. Они разного цвета, из разной древесины, по-разному изогнуты. Но Ариша сдерживается. Гадает, на какой стороне кровати он спит. Тем временем он целеустремленно объявляется в комнате. Приободренный, пропахший кофе и табаком. В руке у него какая-то погремушка, он легонько постукивает ею: стук-стук. Так и есть, на безымянном пальце правой руки у него обручальное кольцо. Тонкое, из желтого золота, без затей – как у всех раньше.

– А ты ничего, – между делом сообщает он сквозь зубы.

– Спасибо, – шепчет Ариша, чуть выпячивая губы, по опыту зная, что это всегда срабатывает.

– Только слишком белокожая, северная красавица, прямо альбинос, – назидательно рычит он, – тебе бы не помешало иногда в солярии объявляться.

– Хорошо, – шепчет она еще тише, приглаживая волосы, скручивая их жгутом на затылке, чтобы они тут же рассыпались по плечам, – зайду в солярий, раз вы советуете.

– И немедленно наплюй на все, – безразлично и размеренно басит он, – расслабься. А я тебе за это о коллекции трубок расскажу. Она у меня редчайшая в Москве и, наверное, во всем мире. Тут и трубки Сталина есть. – Уперев руки в бока, чуть выпятив живот, он с самодовольной гордостью оглядывает содержимое серванта. – Сталину в свое время присылали трубки отовсюду, со всех концов нашей необъятной, как говорится. Иногда дарили новые трубки. Иногда присылали трубки, украшенные слоновой костью, в форме кулака или головы Наполеона. А иной раз отец народов получал в подарок обкуренные трубки. Такие ценятся выше. Они уже продымлены каким-то человеком, знакомы с табаком, понимаешь. Поговаривают, что иногда трубки для Сталина обкуривали зэки. А еще моряки балтийского флота. Две обкуренные трубки Сталина лежат у меня здесь, спрятаны среди остальных. Только я их смогу найти при необходимости. А любой другой – не найдет и не отличит. Ну, трубка. Ну, не из лучшего вереска. Я их купил в середине 90-х. Сейчас каждая из них раз в двадцать подорожала, если не в пятьдесят, – хвастается он.

– А дадите покурить трубку Сталина? – стараясь выпрямить спину и казаться насмешливо-бойкой, спрашивает Ариша.

– А это мы посмотрим на твое поведение, – бормочет он без улыбки. Насупленно оглядывает ее с ног до головы. Ариша старается казаться спокойной. Тогда он подходит.

Вообще, он медлительный. Как будто все время исполняет плавные упражнения из ушу. И невозмутимый, словно Будда. Садится на краешек кровати. Долго и пристально смотрит Арише в глаза. Что при этом думает, что пытается уловить в ее взгляде, непонятно. Ариша тоже смотрит ему в глаза и ждет, что будет дальше. От напряжения мышца между плечом и шеей начинает щемить, словно там протяжно скулит туго натянутая струна. Такое с ней теперь происходит постоянно – при резком окрике, при неожиданном телефонном звонке. Она вся будто издергана за сотни шелковых ниточек, которые собрали ее нутро в складку, не давая свободно вдохнуть, отнимая легкость. Между тем два пальца его правой руки внезапно касаются ее кожи. Большой и указательный пальцы его правой руки прикасаются к ее коже посреди предплечья. И прижимаются крепко-накрепко, навечно.

– Не бойся, – командует он, – смотри в сервант, на трубки. А еще лучше – смотри мне в глаза. Я сероглазый, между прочим. Сейчас седой, а раньше был жгучий брюнет. Раньше бы ты на меня совсем по-другому смотрела, девочка.

– Слушаюсь и повинуюсь, – шепчет она, стараясь улыбнуться.

– Вот, это дело! Такой я тебя люблю – подмигивает он в ответ, – скорее наплюй на все, тогда станет хорошо.

Но Ариша не плюет, она даже забывает выпячивать губы, напрягается всем телом, чувствуя дребезжание настороженных мышц-струн в ногах, руках, спине. Она ждет. Волнуется. И злится, потому что очень не любит ожидание, повиновение и неизвестность.

Его левая рука. В ней зажата погремушка. Как она выглядит, из чего сделана, Арише не видно. Если показать это в замедленной киносъемке, то получится приблизительно следующее. Ловкость рук фокусника. Крышка погремушки резко скручивается. Погремушка стремительно движется вниз-вверх. Из нее в толстоватых коротких пальцах возникает серебристая тоненькая игла. Через секунду эта гибкая игла впивается Арише в кожу посреди предплечья. И продвигается глубже: в сведенную мышцу, в самый нерв, в самую точку напряжения и боли. Одним словом, прямехонько ей в душу. И Ариша кричит: на всю квартиру, на всю Москву, на весь мир.

– Плюй, – ворчливо приговаривает он, – а то будет в тысячу раз больнее. Плюй, милая девочка, и отдыхай.

Его левая рука с ловкостью фокусника вытряхивает из жестяной погремушки новые и новые иглы, одну за другой. И втыкает ей в душу. В самую ее мякоть. Через минуту во всех болевых точках ее судьбы, во всех спорных моментах Аришиного прошлого, во всех сведенных нервах тела торчат длинные тонкие иглы. И легонько покачиваются, стоит только чуть-чуть пошевелиться. А когда они покачиваются, становится в сто раз больнее. Ариша рыдает. А он улыбается. Посмеивается. Поглаживает ее по ноге: очень медленно и нежно – от колена до лодыжки. Так, что тело Ариши электризуется и все ее пушинки встают дыбом. И он бормочет: «А ты ничего». Командует: «Плюй на все». И обещает в конце курса дать покурить трубку Сталина, при условии, что они будут затягиваться по очереди, наедине, у него в машине.

Ариша злится. Шепотом, как уж умеет, втыкает в него свои иглы:

– С вами я ни за что и никогда не стану курить по очереди трубку Сталина. Вы – старый садист. А садисты – не в моем вкусе. Я люблю тонких, нежных и гибких мужчин. Я люблю иногда сама делать им больно. А вы – изверг и живодер. Я вас уже терпеть не могу изо всех сил. Все, устала, больше не хочу! Немедленно снимите иглы! А иначе жена вас бросит. Потому что вы – самодовольный эгоист, а таких никто не любит!

Он хихикает до слез. Втыкает в нее еще несколько игл. И дерзит:

– Не бросит меня моя старуха никогда в жизни. Я делаю хорошие деньги, милая девочка. Я покупаю жене шубы, машины, снегоходы. Вожу ее на Средиземное море дважды в год. Даю ей на косметолога, на всякую вашу шанель-шпанель. Она не сможет жить без этого. Не сумеет экономить, одеваться в синтетическое барахло из дешевых отделов. На деньги ведь подсаживаешься сильнее, чем на всякие там табаки, виски, гашиши. И на мои иглы, кстати говоря, подсаживаются еще как. Имей в виду: через пару недель тебя будет тянуть под мою иглу со страшной силой. Ты пропала, милая девочка.

Тогда от его спокойствия, от его усмешек Ариша в ярости сжимает кулаки. Боль тут же усиливается в сотни раз. А он с ехидной улыбочкой бормочет:

– Это все пойдет тебе на пользу. Тебе полегчает. Ты восстановишься. А розы вырастут сами. И твои гибкие легковесные мальчики, и твои тонкие бессмысленные мужчинки это оценят. Ох, как же они это оценят. Скоро убедишься.

А потом он встает и ускользает из комнаты, оставив Аришу в слезах и в иглах еще минут на десять.

– Трубки, – повелительно кричит она вдогонку, превозмогая нестерпимую, пронзающую боль, – расскажите про трубки, вы обещали!

– Ты плохо вела себя, – басисто доносится откуда-то издалека, – будь нежнее, радуй меня и уважай, а я уж в долгу не останусь, расскажу про трубки.

Ариша не может утереть слезы, ее руки должны неподвижно лежать вдоль тела. Она чувствует себя бабочкой, распластанной на кровати, заживо приколотой к мягкой ткани пододеяльника. Она наблюдает потолок сквозь слезы, как расплывчатый экран маленького южного кинотеатра, по которому сейчас начнется развлекательный и добрый фильм для отдыхающих. Как давно это было: подлинные и уютные дни без изъянов, окутанные розоватым сиянием. Даже не верится, что они когда-нибудь еще возможны в ее жизни. Боль усиливается с каждой секундой, становится совершенно невыносимо. Вообще-то Арише не привыкать плакать. От этой мысли, от жалости к себе слезы льются сильнее, настоящей горной рекой. А ведь за последние три года она научилась виртуозно управлять ими, стала выдающимся мастером плача. Она постигала эту науку шаг за шагом, сначала заливая подушки и всхлипывая спонтанно, со временем научившись рыдать намеренно, а то и вовсе хищно, с тайным умыслом умело воздействовала на своих жертв поддельными и показными слезами. Однажды она сидела на полу, подпирая спиной ящички кухонного шкафа для специй и полотенец, уронив руки, позволяя слезам беспрепятственно катиться по опухающим щекам, чтобы в момент, когда муж заглянет на кухню, повернуть к нему расплывшееся лицо с изъеденными в кровь губами, молча и жалобно заглянуть в глаза.

А сколько раз она лежала, отвернувшись к стене, изо всей силы зажимая рот ладонью, сдерживая любые звуки, захлебываясь, утаивая назойливую стаю обид. Потом много было еще всякого: шаг за шагом, ступень за ступенью Ариша становилась укротительницей своих печалей. В последнее время она превратилась в могущественного магистра плача, обрела навык утаивать слезы, направлять их вовнутрь, чтобы они катились как огромные сверкающие бусины по изнанке души, не отражаясь на лице ни бледностью, ни судорогой, ни отчаяньем взгляда. Просто катились в выгоревшую бездну, пока она жарит курицу в красном вине, переворачивает деревянной лопаточкой треугольные куски птицы и что-то беспечное щебечет про письмо Люси из Будапешта, вслушиваясь в блеклые и односложные реплики из ванной.

И вот теперь иглы победили Аришу. Они проткнули тщательно укрываемое от посторонних глаз бездонное хранилище ее слез. Неодолимый, нескончаемый водопад хлынул, затопив собой окружающее. Будто бы изливая изнутри то, что так тщательно утаивалось незамысловатыми отвлекающими маневрами, маленькими и суетливыми повседневными делами. «Надо тебе срочно расслабиться, девочка», – шепчет она словами сегодняшнего своего истязателя, уже переняв его смешливую и спокойную манеру проникновенно, ласково, почти гипнотически произносить команды. Но это не помогает, надо что-то срочно предпринять, чтобы не потерять сознание, чтобы не начать яростно вырывать из себя эти иглы, как уж придется, рискуя что-нибудь повредить. Она изо всех сил сдерживается, чтобы не начать вырывать иглы из своего прошлого, из уязвимых и саднящих болевых точек своей жизни. И неожиданно вспоминает. Отчетливо улавливает мгновение, откуда началась череда событий, приведших ее в эту квадратную комнату, на чужую, незаправленную супружескую кровать, под полсотни серебряных игл. К невысокому бородатому мужчине с седыми волосами, стянутыми в хвост на затылке.

Неделю спустя Ариша снова лежит, как капустная белянка, пришпиленная безжалостным иглами к гобеленовому покрывалу в мутно-бордовый рисунок ромбов. Слезы уже не хлещут, она немного привыкла и начала управлять собой под тремя десятками игл – лишь пара самопроизвольных физиологических ручейков медленно стекают по ее щеке, по шее, по отчетливо выступающей ключице, к груди, заключенной в черный атласный лифчик с чашечкой «анжелика». Надетый вполне умышленно, для истязателя. С тайным умыслом подразнить его. В отместку за бесцеремонное спокойствие и отечески-смешливый тон.

Он замер на фоне книжного шкафа. Как укротитель и хищник одновременно. В тертых замызганных джинсах, в синей рубашке. Эту рубашку, к слову сказать, он надевает по особым своим, избранным случаям. Рукава аккуратно закатаны до локтей, чтобы продемонстрировать тайное сокрушительное оружие: мускулистые, немного смуглые предплечья. Щедро волосистые, крепкие мужские предплечья, сводящие с ума всех без исключения женщин, встречавшихся ему в жизни. Изредка Ариша робко и ласково оглядывает их, почти лижет глазами. Ее ненасытный взгляд, несмотря на иглы, становится сияющим и ждущим. И он отлично это чувствует, он бегло читает все ее тайные и явные знаки. Он стоит на фоне книжного шкафа, в его руке – одна из тех самых трубок Сталина. Обычная на вид, темно-коричневая, с черным мундштуком. Вполне возможно, он попросту врет, чтобы произвести впечатление. Он наблюдает Аришу пристальным хитроватым взором раскосых глаз сквозь медленно ползущий, увивающийся кольцами дым. Затягивается еще раз, смакуя горьковатый табачный вдох, многозначительно молчит, то ли ожидая, то ли оттягивая продолжение рассказа. Ведь она отвлекается, ее внимание рассеяно: именно здесь, в этой квадратной комнате, Аришу снова и снова уносит в августовский день три с половиной года назад, с которого все началось.

Недалеко от берега, прямо посреди моря, высилась огромная надувная горка. Упругий, разноцветный, слегка выгоревший на солнце дракон. Немного замешкавшись, она отсчитала шесть синеватых бумажек: четыре потрепанные, замусоленные сотней рук, и две новенькие, отпечатанные на днях банком чужой страны. Шесть синих купюр – столько стоил их аттракцион. Ариша отчетливо помнит, как решительно и легко ее муж взобрался на горку, прямо-таки взлетел по веревочной лестнице, легкий, умелый, будто матрос парусного судна. Или орангутанг, оказавшийся в своей стихии, среди ветвей и лиан. Взобравшись на самый верх, он уселся на фоне ясного неба, концентрата душистой субтропической голубизны. Обернулся к ней, сделал рукой нетерпеливый жест, чтобы Ариша поскорее взбиралась за ним следом. Он улыбнулся ей, как улыбался только лишь ей с момента их знакомства. Потом оттолкнулся. И молниеносно съехал вниз, в одно мгновение породив буйный всплеск моря, миллионы сверкающих соленых брызг.

Тогда Ариша неохотно устремилась следом, поздновато поняв, что предпочла бы остаться по эту сторону спуска, чувствуя ногами жесткие ворсистые веревки-перекладины лестницы. На самой вершине надувного дракона она замерла, осмотрелась вокруг. Она запомнила и вынесла из этого дня переливчато-сверкающее, ленивое море, блеклые катамараны, баржу вдали, визг, брызги, виндсерфера с парусом в цвет греческого флага, ярко-розовый надувной круг, тысячу лет как умерший вулкан и поросший вереском утес, обрамлявшие бухту. Ликование, шум, шелест, выкрики звенели на широченном раскаленном пляже за ее спиной. Ариша струсила, уперлась, ей совершенно не хотелось толкать себя вниз с этой удобной наблюдательной площадки. А муж уже вынырнул, рассмеялся, вытер лицо, зачесал мокрые волосы назад и поплыл к буйку, изредка размахивая руками, чтобы она поскорее решилась.

Тогда Ариша оттолкнулась и полетела вниз, утратив все опоры, вниз по ледяной резине горки, с волосами, намотанными на лицо, кубарем, заплетаясь в собственных руках-ногах, боясь, что топик купальника сорвется и утонет. И она со всей силы шлепнулась в море: грудью, головой, утопая в вихре брызг, в водовороте, с готовностью утянувшем ее, захлебывающуюся и обессиленную, до самого дна. Как оказалось, в этот самый момент неожиданно и необратимо началась новая жизнь Ариши. Три недели спустя муж вернулся из командировки слегка посторонним, отстраненным, встряхнувшимся и принялся критично обозревать всю свою сложившуюся к тому моменту жизнь. И он упорно, с каким-то отчаянным рвением начал разменивать, раздваивать чувства, каждую неделю принося домой на воротнике рубашки щедрые ароматы разнообразных женских духов: цветочных, мускусных, с ноткой древесной коры, с едва уловимым акцентом корицы. Все чаще он как бы невзначай задерживался допоздна, присылая слащавую и прилежную смс про экстренное совещание в конторе. Дверной звонок упрямо молчал в девять, в десять, в одиннадцать часов вечера, пока не пробивался снисходительным треньканьем, осчастливливая долгожданным возвращением только лишь к полуночи. И Ариша молчала, она самоотверженно играла спокойствие и веселость, не решаясь перейти к разговору, к назревшему объяснению. В те дни по ночам Ариша экстерном приступила к изучению науки слез, всего за неделю освоив древний и вечный навык беззвучного плача. Сжимая себе рот ладонью, изо всех сил сдерживаясь, захлебываясь и давясь, она скручивалась калачиком под одеялом, оплакивая ту жизнь, в которую неожиданно угодила и в которой никогда не предполагала очутиться. Но это было только начало.

– Перестань! – резкий басистый выкрик отрывает Аришу от всего, к чему она обычно остерегалась возвращаться, от чего со временем научилась мастерски увиливать и ускользать. – Скорее вернись ко мне. Смотри на меня. Слушай дальше, девочка.

И он продолжает рассказывать про свою коллекцию трубок, чуть понизив голос, увлеченно и самозабвенно. Отвлекая внимание, он как бы украдкой медленно выдвигает тайный Аришин ящик, в беспорядке набитый ржавыми булавками, отслужившими век велосипедными цепями, ссохшимися трупиками мотыльков, размокшими конвертами, мятыми перышками из крыла голубя, разным другим ранящим ее душу хламом. Рассказывая, он как будто решительно выгребает все ее прошлое, пошловатое и безутешное, вытряхивает его в мусорный пакет, сдувает с него пыльцу и пыль. И заполняет освободившееся пустое пространство своими трубками. На смену всех печалей Ариши, вместо ее мутных, оплаканных дней выстраивается стройный, чарующий ряд. Одна к одной. Как коленки. Как тайники запретного наслаждения. Медленно, мерно, очень аккуратно. Самая обычная, зато фамильная дедушкина трубка из груши. Дед курил ее на даче, в саду, окруженный соседскими старичками, вечно что-нибудь глубокомысленно привирая и приукрашивая о своей прожитой жизни. Темно-коричневая трубка из бука, подарок коллег на защиту кандидатской. Это официальная версия. А на самом деле – это подарок первой любовницы, аспирантки из Владикавказа. Его дочери в тот момент исполнилось три месяца от роду. Но девушка была рыжая и такая нежная, что какое-то смутное чувство к ней осталось до сих пор. Пенковая трубка с резьбой, тоже подарок, а вот от кого – не сказал, суровая личная тайна. Трубка из пластика, фиктивная, вроде украшения интерьера, безобидный и малоприменимый для курения муляж. Купил ее в Риге, на барахолке. Хотел произвести впечатление на одну даму. А лучше бы и не покупал вовсе. Да, в дамах недостатка у него не было никогда. И он знакомит Аришу с несколькими бриаровыми трубками. Находит их среди нагромождения своей коллекции, бережно вылавливает из серванта, почти не задевая остальные, не нарушая навсегда установленный здесь порядок. Он по-особому поглаживает и осматривает каждую, с гордостью и заботой. Он подносит их ближе, чтобы Ариша могла рассмотреть рисунок древесины, изгиб и кривизну. Чтобы она уловила темперамент каждой, почувствовала едва уловимый аромат табака, наполняющие их черноту и гарь.

Ариша лежит под иглами, боясь пошевелиться. А он рассказывает ей про вереск. Он объясняет, что лучшие трубки делают из той части вереска, которая располагается между корнями и стволом. Чем старше кустарник, тем лучше бриар, тем ценнее получается трубка. Он делает акцент на слове «старше», при этом становясь шире в плечах, приобретая серую хитрецу взгляда, поигрывая мускулистыми предплечьями. Он разворачивает перед доверчиво распахнутыми глазами Ариши обдуваемый ветром холм над морем, похожий на круп огромной спящей лошади, поросший цветущим вереском. Черно-зеленые, с буйной розовой дымкой цветков кусты вьются, словно непослушные жесткие гривы, перебираемые суровыми сквозняками, гнездящимися на склоне. Ариша уже готова сорваться и побежать туда, она почти уверена, что сможет, несмотря на все, что когда-либо пережила, легко лететь по узенькой извилистой тропинке на самую вершину холма, среди сиреневого, розового, лилового цветения вереска. Чтобы посмотреть сверху на море, на его переливчатую предзакатную дрему. Чтобы подставить щеку теплому урагану, который будет безжалостно трепать ее юбку и, возможно, отнимет и унесет траурный атласный поясок ее кофточки. По ее глазам он читает, что Ариша впервые за весь этот курс начисто забыла про тридцать две серебряные иглы, вколотые в самые спорные мгновения ее прошлого, в самые уязвимые точки ее тела. И тогда, пользуясь ее бескрайним доверием, воодушевлением и негой, он подходит совсем близко, заглядывает Арише в глаза, не без удовольствия отмечает жадно расширенные зрачки и сумасбродные игривые искорки. Он слегка наклоняется, будто намереваясь нежно коснуться губами ее острого плеча. Он бормочет: «Вот ты и снова в цвету, милая девочка». И когда она уже трепещет, когда ее тело превращается в теплый струящийся мед, когда она ждет с нетерпением, почти со стоном, он молниеносно вонзает последнюю, тридцать третью иглу в самый центр ее живота, в солнечное сплетение, в неразрешимый узел ее судьбы. Потом медленно и ласково утирает тыльной стороной ладони молчаливую слезинку с ее щеки, укатившуюся ручейком до самого подбородка. И тут же мастерски прикидывается утомленным, раздраженным, слегка простуженным. Умело делает вид, что не замечает, как дрожат ее губы. И старательно прячет взгляд среди заоконных пятиэтажек, чтобы не видеть ее глаз, чтобы не вникать в ее жизнь сильнее, чем ему следует.

В предпоследний день курса Ариша снова не нашла выключатель, как всегда замешкалась в прихожей, разыскивая сапоги среди завала чужой обуви, отплясывающей в полумраке на занозистом паркете залихватскую лезгинку. Как всегда, после игл она едва держалась на ногах, чувствовала себя отчаянно уставшей, но в то же время была освобожденной, преодолевшей уготованные ей муки и от этого почти счастливой. В последние дни ни одна самопроизвольная слезинка не выкатилась из ее глаз. В подтверждение тому тональный крем на ее щеках лежал как на картинке: заглянув в мутное зеркало, она решила не пудриться перед выходом.

Он неслышно возник в коридоре, пригладил волосы двумя руками, включил свет, привалился плечом к стене и насупленно наблюдал, как она натягивает и застегивает сначала один сапог, потом второй.

– Остался у нас с тобой всего один день. И потом все, разлука нам предстоит. И я ведь буду по тебе сильно скучать, – тихим проникновенным баском шутил он. – Так уж и быть, поставлю напоследок двадцать пять игл. Всего-навсего. Что для тебя теперь двадцать пять игл? Ты уж позволь старику такой прощальный привет, закрепляющий эффект курса. Полежишь с ними минут десять, а дальше – все как ты мечтаешь, милая девочка. Поедем с тобой кататься по набережной и курить по очереди трубку Сталина. Ты была послушной последние дни. Ты заслужила, я тебя слегка побалую.

Ариша расчесывает волосы, украдкой наблюдая его в мутном зеркале. Уперев кулак в бок, лениво и барственно, он рассказывает про Сталина. Всякие небылицы, скорее всего вычитанные в дешевых развлекательных газетках. Душещипательные факты, производящие впечатление и отнимающие на пару секунд покой у обывателя. О том, как Сталин бросился в могилу, когда в землю опустили гроб с его первой женой Като. Они прожили вместе всего один год. Но, по-видимому, это была любовь всей его жизни. Во время ее похорон он сказал, что холодный камень навсегда вошел в его сердце, и с тех пор он утратил сочувствие к людям.

– Видишь, милая девочка, случается иногда любовь. Даже с таким зверем, как Сталин… Эх, его бы сюда, под мои иглы, – самодовольно бормочет он. – Я бы его тут восстановил, вернул к жизни. Курса за три-четыре изъяли бы мы этот холодный камень из его сердца. Снова смог бы он у меня полюбить и людей, и женщин… И ты еще полюбишь по-настоящему. И тебя еще ох как полюбят всякие эти гибкие мальчики и бесполезные мужчинки…

Потом была среда, самый конец апреля. Снег растаял, земля успела слегка просохнуть и будто бы сжалась, затаилась в ожидании долгожданного тепла, чтобы насытиться и буйно пробиться в весну. Ариша вся была нетерпение и трепет, она почти бежала через дворы. Старательно завитые волосы пружинили на плечах, а полы серого пальто были распахнуты, как крылья. Щеки ее пылали, от этого хлесткий апрельский сквозняк казался теплым, совсем весенним. Спеша, она зачем-то вспоминала свои протестные, мелочные измены последних лет. Все опустошительные и неловкие соития, направленные на самоутверждение, на утешение, приносившие лишь горечь и злобу. Вдруг они пронеслись в ее сознании не как черно-белый трагический фильм, а будто какой-то необязательный рекламный ролик или незначительный фрагмент телесериала, демонстрируемый в дешевом придорожном кафе. Они впервые показались ей смехотворными, незначительными и эпизодическими, как детский браслетик из леденцов, купленный на юге, для кратковременного восторга: однодневная, неважная, проходная вещица. Никакого камня в горле. Никакой рыбной кости, впивающейся в сердце. Боль ушла начисто. И горечь рассеялась. Даже эпизод, совсем недавно выкручивавший все суставы от безграничного стыда, начисто утерял свою силу. Как обреченно она ползла по коридору в тот день. В сиреневых стрингах. В лаковых туфлях на шпильке. Как она ползла на коленях, понуро опустив голову, повиливая бедрами из стороны в сторону. Медленно и манерно, беспечно и бесчувственно. А мужчина, совершенно не важно, кто именно, стоял над ней в дверном проеме, наблюдая пошловатую и фальшивую игру. Как часовой и палач одновременно. И через несколько минут он уже тащил ее в ванну, окатывал ей лицо ледяной водой, швырял в нее одежду, выставляя вон из своей жизни, потому что был сыт по горло фальшью, пустотой и полнейшим отсутствием тепла.

На этот раз Ариша даже не замечает, как оказалась на третьем этаже, перед заученной наизусть зеленой железной дверью. Ни одышки, ни сердцебиения, душа легче перышка, настроение игривое, хочется флиртовать и петь, как когда-то давно, даже не верится, что такое еще возможно. Она застывает перед заветной дверью, превратившись в дрожь, вспомнив, как неделю назад он рассказывал, что Сталин обычно набивал трубку табаком из папирос. Потрошил папиросы, как людей, вытряхивал из них табак и потом курил его в своей трубке. Он всегда курил молчаливо и насупленно. Особенно если кто-нибудь рядом с нетерпением ждал ответа. Особенно когда решалась чья-нибудь судьба. Сталин замирал, затягивался, смаковал табачный вдох и тянул время, превращая человека этим своим молчаливым курением трубки в оторопь, в страх, превращая человека в отчаянье, в пустоту, в покорность.

Ариша звонит в дверь долго и настойчиво. Она звонит и ждет. Она звонит и представляет, как он сейчас снисходительно и неторопливо продвигается по коридору в прихожую. Пропахший кофе и сладковатым табаком, добродушный и утомленный, совершенно невозможный в ее прошлой и в ее будущей жизни. И от этого такой обжигающий. Ариша ждет, вся превратившись в нетерпение. Звонит еще раз, объясняя промедление тем, что он бормочет в мобильный, как сюда добраться. Ариша ждет, представляя, как это случится. Вечерняя набережная, его машина, саднящий и горький вдох, дым во рту. Она отчетливо чувствует густой наждак его щетины щекой. Она уже наизусть, заранее знает его руки и прекрасно представляет их ласки. Она снова звонит и ждет, звонит и ждет. Потом, нечаянно посмотрев на часы, Ариша узнает, что оказывается незаметно прошел час. До нее вдруг отчетливо, яснее ясного доходит, что он не откроет сегодня. Ее курс закончен. И теперь надо идти домой, надо скорее возвращаться в свою повседневную жизнь. И жить дальше. Из-за этого двадцать пять последних игл разом впиваются ей в душу. Ровно десять минут она усилием воли заставляет себя дышать, командуя его словами: «Ну, милая девочка, вдох. А теперь выдох. И плюй на все».

На негнущихся ногах, не различая дороги, она понуро бредет через нескончаемые, пахнущие тушенкой и ваксой дворы пятиэтажек. Затаившиеся подъезды, обклеенные объявлениями о съеме квартир, отрывные листки шуршат на ветру. В ближайшие несколько дней Ариша каждые пять минут будет заглядывать в телефон, проверяя, не пришла ли от него отрывистая и суховата смс с извинением. Или приглашение прийти на последний сеанс курса в какой-нибудь другой день. Она будет крутить телефон в руках, так и не решаясь позвонить ему, не считая это возможным. В ближайший месяц Арише будет казаться незначительным и неважным все, что с ней когда-либо произошло перед тридцатью тремя иглами, приколовшими к чужой супружеской кровати. И даже постижение науки слез покажется ей смехотворным. Пару раз как бы нечаянно, тихим затаившимся призраком она явится побродить в нескончаемые дворы возле его пятиэтажки. Ни на что не надеясь, обнимая себя руками, дрожа под плащиком, она будет заглядывать взором бездомной собаки в непроницаемые мутные окна, отражающие низкие, нависшие над крышами облака.

Целый год Ариша будет упорно ждать, что он все-таки сдержит обещание, что он когда-нибудь прокатит ее по набережной, и они будут курить трубку Сталина по очереди в его машине. А потом все это постепенно пройдет. Забудется. Отпустит. Однажды в супермаркете, выбирая бефстроганов к ужину, она неожиданно вспомнит только эти его слова, точнее, они сами собой отчетливо прозвучат в ее голове: «Постарайся найти того, кто превратит тебя в любовь, милая девочка».

Ариша будет послушной. Ариша будет прилежной. Она будет очень стараться.

Темнота

Темнота нависает, сгущается. Бродит по комнате, выплясывает, кружит. Темнота рисует пальцем над Витиной макушкой кружевные виньетки с черными завитушками. Не дает уснуть, отбивает чечетку каплями на комоде, мечется из конца в конец комнаты, скрестив тоненькие ломкие ручки на груди. Темнота прыгает и летает под потолком, вглядывается в лица, бледнеющие с черно-белых фотографий над его письменным столом. Темнота сворачивается клубочком вокруг карандашницы, а потом до рассвета сидит на широченном подоконнике, обхватив коленки руками, изредка отрывисто всхлипывая и со всей силы щелкая пальцем стекло.

Соседка снизу – старушенция с вечно трясущейся головой, будто она на каждом шагу норовит избавиться от войлочной шляпки со свалявшейся войлочной розой. Однажды она подошла к Вите во дворе и настойчиво прошептала: «Так и знай, мальчик: чего сильно задумаешь, то и будет. Чего пожелаешь всем сердцем, то и случится. Поэтому думай осторожней. И мечтай аккуратнее, чтобы потом тысячу раз не пожалеть об этом».

Произнося эти слова, она крепко держала Витю за запястье и вглядывалась водянистыми глазами в самое его нутро. Вспыхнув, растерявшись, Витя хотел заплакать, но потом со всей силы выдернул руку из цепкой старушечьей клешни, вырвался и убежал. Старушенция потом несколько раз жаловалась матери, настаивая на том, что ее сын – дикий и невоспитанный, поэтому за ним надо бы как следует приглядывать. И вообще быть с ним построже.

Все началось тем вечером, когда родители неожиданно заперлись в комнате и долго шипели друг на друга. Вите ничего не оставалось, как притаиться под столом в детской и тревожно вслушиваться, улавливая разрозненные клочки их разговора. Сиплый, тихий басок отца. Визгливый, слегка гнусавый голосок матери. Всхлипы. Отрывистые выкрики. Настойчивый стук ложки по батарее – снова разбудили эту вредную старушенцию снизу. Вязкая тишина, длившаяся не более пяти секунд, мгновенно прорастала недовольным шепотом, возобновляющимися перепалками. Через неделю появился маленький чернявый Илюша. Его привели в воскресенье, после полудня, замотанного в вязаный шарф, укутанного в синюю курточку, которая была велика на пару размеров. Два черных цыганских глазка с птичьей проворностью сновали по стенам, скользили по мебели, а ручки с тонкими длинными пальцами ухватили за хвост плюшевого кота и крепко прижали к груди.

Родители с какой-то незнакомой, особенной прилежностью объяснили появление Илюши отъездом его матери, «нашей» дальней родственницы, на север. Понимаешь, – говорили они наперебой, как-то медленно, слегка убаюкивая, – его мама уехала на север, далеко-далеко, туда, где всегда холодно и темно.

Илюша был малоподвижным, тихим и молчаливым. Он как будто слишком увлекся и никак не мог прервать игру «морская фигура, замри». Он замирал в кресле. Замирал за кухонным столом, никогда не болтал ногами на высоком незнакомом табурете. Но чаще всего Илюша замирал возле подоконника, положив голову на руки, без интереса вглядываясь в вечернюю улицу. Потом оказалось, что Илюша немой. Неожиданного и неуютного гостя разместили в детской, на купленной по случаю его прибытия деревянной кровати, из-за которой родители до полуночи двигали мебель, стараясь быть бойкими, не подавая вида, что оба озадачены и раздражены.

Теперь Витя должен был спокойно сносить, когда этот Илюша без спроса роется в шкафчике с игрушками. Теперь Витя должен был с доброжелательной улыбкой наблюдать за бездумными движениями узловатых пальцев гостя, отрывающих колеса от грузовика и наклейку – от гоночной машины.

Вечерами Витя теперь бродил вокруг дома, ощущая чужую влажную руку, крепко впившуюся в собственную ладонь, будто кто-то сплавил две руки так, что их никогда уже больше не удастся разъединить. Молча, без дела, они вдвоем маршировали в темноте, вокруг зловещей громады здания со множеством светящихся глаз. Он чуть тащил Илюшу за собой, спеша поскорее совершить положенные им десять обходов гуляния и вернуться домой. Он старался не замечать смешки играющих во дворе бывших своих приятелей, которые быстро во всем разобрались и начали дразнить его нянькой. Совсем скоро у Вити не осталось друзей во дворе, никто не хотел брать немого в компанию, впускать немого в свои игры. Скоро у Вити не осталось никого, кроме этого вечно молчащего задумчивого галчонка, который любит сидеть у окна, никогда не говорит «спасибо» и, забившись в уголок детской, пугливо глотает пирожное, целиком, давясь, кашляя до слез, боясь, что угощение отнимут. Витя почти ежедневно получал оплеухи от отца за нежелание учить язык рук, за очередное непонимание знаков, которые делал ему Илюша, внушавший все большее отвращение этой своей зловещей немотой, за которой пряталась пугающая неизвестность и, возможно, какая-то страшная и печальная тайна. По утрам немой подолгу замирал перед зеркалом в ванной, шмыгал носом, кашлял от зубной пасты. По вечерам, затаив дыхание, этот невыносимо скучный Илюша часами без движения сидел у окна, вглядываясь в синюю темноту двора. Иногда он неожиданно прыгал на постель и лежал, уткнувшись лицом в подушку, мыча что-то неразборчивое, тревожное, мучительное, так, что сразу очень хотелось убежать без оглядки.

Витя все чаще испытывал разрастающееся в груди, сводящее руки и ноги желание, чтобы незваный гость поскорее сгинул, исчез, растворился. Однажды он не сдержался и отвесил немому несколько подзатыльников перед телевизором, чтобы тот подвинулся, а не сидел, с громким хрустом уминая крекеры, осыпая все вокруг крошками, перегородив экран, словно находится в детской один. Возможно, в тот раз Витя был даже слишком жесток и поколотил гостя сильнее, чем надо бы. Немой тихо всхлипнул, насупился, направился в комнату родителей, но все же не нажаловался, может быть, просто не сумел подобрать нужные слова жестами своих бледных ладоней и плетением кружева длинными костлявыми пальцами.

Ночью можно было ненадолго забыть о существовании немого, не обращать внимания на его тихое сопение и редкие слабые стоны. Иногда под утро, пошатываясь, призраком передвигаясь по комнате, Илюша зачем-то подходил к Витиной кровати, касался холодной ладошкой плеча. Тряс. Белесое пятно лица, вздыхающее в фиалковом свете, одними губами беззвучно пыталось что-то сказать. Витя отворачивался. Сжимался. Накрывался с головой одеялом. Его потом долго трясло от ярости, он лежал, поджав ледяные ноги, изо всех сил сдерживая выкрик: «Отстань, ненавижу тебя!»

Болезнь дала о себе знать неожиданно: немой начал худеть. Проступили синие узоры сосудов на висках, настороженные черные глазенки заметно ввалились, вокруг них возникли серо-синие круги. Пухлые детские щечки утратили румянец, вскоре белесая кожа обтягивала худенькое утомленное личико. Нос, напротив, стал длинным и заострился, придавая мальчику еще большее сходство с галчонком. Воспаленные обкусанные губы стали тоньше и бледнее, как будто кто-то каждое утро капал на них растворителем, вскоре лишь узенькая белесая полоска обозначала рот. Хрупкие прозрачные ладошки с узловатыми пальцами теперь всегда были ледяными. Прозрачный и тусклый, Илюша подолгу неподвижно сидел в углу, широко распахнув глаза, словно пытался расслышать неуловимую мелодию, упрятанную в шум, помехи радио, гудки улицы, скрипы паркетин, голоса. Немой несколько раз сам пытался объяснить жестами, что он чувствует. Он жаловался на такую особую боль, как будто кто-то выпивает его через трубочку, оставляя во всем теле нарастающую слабость и головокружение. Вскоре его худоба стала бросаться в глаза соседям, прохожим. Люди на улице указывали пальцами:

– Смотри, какой слабенький мальчик, похож на птичку. Как же он, наверное, мало ест.

Та самая трясущаяся старушенция снизу при каждой встрече настоятельно рассказывала матери про малокровие у детей. В мутных глазах старухи читался упрек: «Своего-то кормишь, а чужого заморила». Мать оправдывалась, что аппетиту племянника можно позавидовать. И гемоглобин у него в норме. И анализ крови в порядке. А сама, смутившись и опечалившись, опускала глаза, спешила поскорее уйти.

Однажды отец, желая как-то отвлечь немого от этого упрямого вслушивания в тишину, подвел его к дверному проему, на котором отмечал рост своего сына и недавно стал отмечать рост племянника. Илюша, полюбивший этот ритуал, с готовностью прижался спиной и затылком к дверному косяку. Он старательно расправил острые плечики в байковой клетчатой рубашке. Почему-то отметка роста оказалась на два сантиметра ниже той, что сделана месяц назад. Так выяснилось, что мальчик не только худеет, но и медленно уменьшается, словно с каждым днем чуть-чуть растворяется и тает. После этого родители стали наблюдать и вскоре убедились: увы, ребенок теряет не только в весе, но и в росте. От утра к утру это становилось все более очевидным. Казалось, немой таял по ночам, не в силах поведать об ужасе и боли, обволакивающей его мокрым мышиным нейлоном.

Под утро Илюша все чаще приглушенно стонал, всхлипывал и ворочался до тех пор, пока в комнату не врывался кто-нибудь из взрослых. Включали свет, садились на краешек кровати, гладили страдальца по голове, читая слабость и страх в воспаленных детских глазах. Яркая вспышка света врывалась, раскалывая сон. Удар света парализовал, заставлял Витю натянуть одеяло на голову, сжаться и слушать голоса родителей, шелест, шаги у Илюшиной кровати. А еще иногда – всхлипывать и спросонья шептать на все лады: «Я тут ни при чем. Эта старушенция снизу все выдумала. Я не хотел. Он заболел сам».

Днем Илюшу пичкали витаминами, шалфеем, размятыми в чайной ложечке таблетками глюконата кальция, лимонами, творожной массой с кусочками фруктов, шоколадками в красочных фантиках, запеканками, булочками и куриным бульоном. Днем немого кутали, покупали ему игрушки, водили в цирк, в сосновый лес дышать смолистым воздухом. Потом повели по докторам, которые советовали каждый свое: один – заниматься оздоровительной физкультурой, другой – съездить в Коктебель, третий – пройти курс физиотерапии. Четвертый, именитый профессор детской больницы, порекомендовал полугодичное лечение новым японским препаратом «Най-ши», одна упаковка которого стоила половину зарплаты отца. Доктор из Филатовской больницы советовал удалить гланды и аденоиды. Частный врач настаивал на удалении только гланд, закаливании и контрастном душе. И, наконец, врач-ирландец с международным дипломом направлял на обследование в клинику английского центра здоровья семьи. Никто не мог объяснить, что стряслось с ребенком. Тем временем мальчик продолжал таять. Родители самостоятельно пришли к выводу, что это странное необъяснимое истощение происходит в основном по ночам. Они стали поить Илюшу перед сном медом, отваром валерианы, липовым цветом, смазывали ему пятки прополисом, прикладывали листки подорожника к вискам. Читали ему на ночь веселые, нестрашные сказки. Они по очереди сидели у кровати, держа Илюшу за руку, которая тем временем, не переставая, продолжала таять.

Однажды, когда болезнь уже перешла в тяжелую стадию, вся семья проснулась ночью от тягостного стона и приглушенных всхлипов, мечущихся по квартире обезумевшей стаей скворцов. Вытащив немого из постели, родители повели его, укутанного в плед, на кухню. Прижавшись к косяку кухонной двери, наблюдая родителей, суетящихся вокруг Илюши, в длинной майке и спортивных штанишках по колено, заменявших ему пижаму, Витя затих и наблюдал. Отец взял мать за руку и, указывая глазами на сонного, закутанного в серый шерстяной плед Илюшу, прошептал:

– Смотри, это происходит не просто ночью, это происходит в темноте.

Так догадались, что Илюша истощается, когда комнатка погружена во мрак или когда помещение слабо освещено. На следующий же день Витю перевели спать в гостиную, на неудобный диван с большими и жесткими валиками. В детской по настоянию матери два электрика прикрутили к потолку галогеновые лампы. С тех пор там всегда горел свет, отчего истощение мальчика немного замедлилось. Теперь по ночам, в сгустившейся темноте, в коридоре скрипели паркетины, за дверью гостиной шептались еле слышные голоса. Стоны, снова хождение, голосок матери, бодро и ласково читающий: «Ехали медведи на велосипеде, а за ними кот, задом наперед».

Однажды, прислушавшись, Витя уловил сквозь плеск льющейся на кухне воды приглушенное шипение отца: «В конце концов, это же твои родственники. Я не виноват, что мальчик потерял родителей. Вот увидишь, он заразит нас всех. Я не хочу болеть, не хочу скитаться по больницам… Ты всегда думаешь о ком угодно, кроме меня». Упавшая на пол железная крышка или миска, прозвучавшая какой-то роковой литаврой. Тишина. Шаги. Шелест. Хлопнувшая входная дверь.

Утром Витя не спросил, почему отца нет дома. Не спросил и потом. Они боролись с болезнью немого вдвоем с матерью. Оказалось, что еще одним врагом была тень: прохладные тени деревьев, тени домов, даже тени людей вызывали мгновенное обострение. Илюша бледнел, словно тени высасывали его внутренности и силы, делая все тоньше, все тише. Вскоре Илюша был вынужден круглые сутки сидеть в детской при включенной лампе дневного света, прижимая худенькими ручками к груди плюшевого кота. Состояние мальчика стало критическим, мать за чаем все чаще говорила сама с собой о том, что больного может погубить одна-единственная темная ночь. «Одна ночь – и все будет кончено», – причитала мать, всхлипывая, ломая руки, наливая себе коньяк в маленькую граненую рюмку. От этого страх и тревога начинали метаться по телу Вити стаей осенних галок. Его внутренности чернели. Он снова начинал невыносимо сожалеть о том времени, когда Илюша только-только появился в их доме, такой тихий, испуганный, в синей клетчатой рубашке, часто замирающий по вечерам у окна. Как можно было на него сердиться? Если бы не болезнь, сейчас они, наверное, уже стали бы настоящими друзьями, играли в железную дорогу, строили во дворе песочную крепость и закапывали в тайники вокруг дома солдатиков, машинки и всякие другие свои сокровища. Теперь Витя отдал бы все игрушки и даже свою новую зимнюю куртку, лишь бы Илюша поправился и больше никогда не стонал по ночам. Но его сожаления и его дары ни на что не влияли. И лучше не становилось.

Прошел год. Илюши уже практически не было. Он превратился в маленький бледный призрак, в худенький обмылок-послед. Неподвижно лежал на кровати без покрывал, без одежды. Часами разглядывал пространство перед собой неморгающим, жалобным взором цвета утреннего тумана. Отец так и не вернулся, о нем постепенно совсем забыли за бесконечными хлопотами вокруг больного. Болезнь не отступала, она со временем лишь затаила дыхание, замедлила шаги, будто дожидаясь любой нечаянной, едва уловимой тени, которая сумеет ворваться и выпить все силы до последней.

В ту ночь ранней весны квартира неожиданно погрузилась во мрак, словно лопнул шар, наполненный черной ваксой, которая тут же растеклась повсюду. В первый момент Витя и мать, сидевшие у кровати Илюши, даже не поняли, что произошло. Они застыли и замерли в оторопи, в нарастающем ужасе. Опомнившись, мать подбежала к окну, раздвинула шторы и поняла, что окна всех соседних домов тоже темны. Дрожащими руками она чиркала спичкой, пыталась зажечь свечки в тяжелом чугунном канделябре. Пламя плясало от сквозняка, спички гасли в ее торопливых трясущихся руках. Крепко сжимая канделябр, мать подошла к кроватке Илюши, который за это время уменьшился почти вдвое и, тяжело дыша, исчезал на глазах.

Мать металась по комнате, распахнула окно, закричала темным ослепшим домам: «Помогите хоть кто-нибудь». Она рвала руками черные, чуть седеющие волосы, утирала слезы рукавом растянутого свитера, а Витя судорожно искал закатившийся куда-то фонарик, чтобы осветить комнату хоть немного. Крохотный, бессловесный, едва различимый контур ребенка с большими испуганными глазами тихо стонал, пожираемый темнотой. Фонарика нигде не оказалось. К утру Илюши не стало.

С тех пор темнота изменилась. Илюша незримо присутствовал в ней, вызывая страх и тревогу с приближением вечера, будто совсем скоро предстоит решающий разговор. Расплывчатые контуры предметов таили в себе молчаливый укор, смутное присутствие, неотделимое от мрака. В одну из ночей сытая темнота загустела и окутала комнату, прислушиваясь к приглушенным рыданьям Вити под одеялом. К утру он выткал пальцами, зовущими: «Илюша, Илюша!» – черный платок тончайшего, невесомого кружева. И положил его на подушку пустой кровати.

Со временем Витя заметил: утром темнота растворялась, поспешно подбирая оброненные тут и там лохмотья. Тонкую вуаль с пола, чулок, поникший на дверце комода, шаль, скомканную в углу, черное манто из-за двери, плащ, расхристанный по потолку, – еще недавно принадлежащие кому-то, кто теперь растворился во мраке.

Утром темнота уходила, воровато оглядываясь по сторонам, вжимая голову в воротник. Становилась все тоньше, все жиже, пока не начинала казаться смешной, пока не смешивалась с обрывками снов, ускользающими внутрь ночи.

Спустя сотни чашек полуночного чая, после вороха ночных газет, пробегаемых наискось, чтобы отвлечься от сожаления, после целого шкафа предрассветных книг, пролистанных от невозможности покоя, ускользающая от первых лучей темнота все же захватила и унесла с собой черный кружевной платок Витиной печали. С тех пор стало легче, не так горько и его бессонницы почти прошли.

Аккордеоновые крылья

До 15 мая распорядок дня Антонины можно было бы без труда вписать в страничку небольшого блокнотика на пружинке. Просыпаясь, через несколько секунд она вспоминала, что живет в Москве, в две тысячи таком-то году. С этого начинались все ее неприятности. Ей-то хотелось бы жить в глубинке, в начале пятидесятых годов. Чтобы в доме был патефон. И каменный кусковой сахар, который надо колоть щипцами. Чтобы на кухне был буфет и в нем – тонюсенькие фарфоровые блюдца, из которых, закутавшись в шаль, неторопливо прихлебываешь чай. А еще чтобы в комнате была железная скрипучая кровать с пуховой периной, вязанное крючком покрывало, скатерть и кружевная салфеточка – на радиоле. Чтобы был еще жив Сталин, но совсем скоро должен был умереть. Но главное, самое главное, чтобы все в ее жизни происходило в три раза медленнее: и труд, и отдых, и увлечения, и взаимность.

Вспоминая рано утром, что родилась не в том месте и не в то время, Антонина страдала. Утопая в белом, она отчаянно и упрямо рассматривала потолок, будто ожидая, что на нем проступит подсказка: как же жить дальше. Ей совершенно не хотелось отрываться от подушки и тем более выходить на улицу, в непонятное время и в малопригодную для ее процветания местность. Поэтому каждое утро она отчаянно придумывала какие-нибудь вселяющие надежду и бодрость слова, чтобы обмануть себя, пересилить тяготение матраца и все же вырваться из постели в этот чуждый и пугающий мир. Антонина знала: правильные утренние слова будут действовать до самого вечера. Тогда наступающий день станет плодотворным, ознаменуется приятными событиями и всякими неожиданными удачами. Ей казалось, что утренние слова лучше обновлять и освежать раза три в неделю. И внимательнее проверять их действие опытным путем. Если день удался, значит, слова были подобраны верно. Если же день сложился дрянной и унылый, значит, что-то было напыщенно или фальшиво сказано. Или произнесено слишком тихо, ведь громкость утреннего лозунга создает силу, необходимую для выхода в вертикальное положение и совершения последующего бодрствования. Именно громкость утренних слов заряжает тело дозой надежды на складный день, чтобы его захотелось прожить.

Иногда Антонина шептала, как когда-то в детстве мать, пытаясь добудиться ее перед школой: «Вставай, Тонюшко». Или восклицала голосом давно почившего диктора, бубнящего радиопьесу: «Пробуждайся, человечище, тебя ждут великие дела!» Иной раз она по-армейски хлестко оглашала на весь подъезд: «Итить была команда!» Частенько кокетливо мурлыкала самой себе: «Чай с пирогами!» Или тягостно, как ныне почивший дэзовский газовщик, выдыхала: «Будет день, будет и песня!»

Подзарядившись таким нехитрым образом, Антонина нехотя скидывала толстые белые ноги с постели. Прислушиваясь, не капает ли кран, она сидела огромной расплывшейся глыбой на краешке кровати в ночной рубашке с кружевами и лютиками. И соображала, как именно ей следует жить дальше. В теле Антонины было слишком много жира, ее сосуды были выстланы толстым слоем чуть теплого топленого масла. Мозг Антонины не справлялся со сложными вопросами и буксовал вхолостую. Как исправить ошибки и решительно встать у штурвала своей жизни, Антонина не представляла. Это ее расстраивало и сердило, она всхлипывала от отчаянья и через миг-другой начинала испытывать необъятное чувство голода.

Завтракала Антонина всегда с большим удовольствием. Она ела огромную тарелку манной каши с поструганной туда шоколадкой, уплетала толстенный бутерброд со сливочным маслом и пошехонским сыром, как в детском саду. Она ежедневно выпивала пол-литровую супницу горячего какао с четырьмя ложками сахара. А сыр отрезала по старинке, большим и острым, слегка заржавелым по краешку ножом. Прижимала кирпичик сыра к текучим грудям и медленно отделяла от него толстый широкий ломоть. Антонина завтракала всегда неторопливо, под звуки задумчивой фортепианной музыки из радио. Это подкрепляло ее силы. И скоро она чуть смелее смотрела за окно на улицу. Потом спохватывалась и устремлялась к вешалке с коричневым костюмом в клеточку: пиджаком и юбкой. А под пиджак всегда надевала белую блузочку с оборками на груди. Грудь Антонины была непомерно велика. Лифчики на такую не налезали. А то, что натягивалось с пыхтением и охами, называлось бюстгальтерами, их приходилось шить на заказ в ателье, возле заправки. Талии у Антонины никогда в жизни не было, на ее боках висели большие складки, необходимые человеку в условиях вечной мерзлоты и оккупации, но бесполезные женщине в мирное время. Зад Антонины показался бы великоватым даже любителю больших и богатых задов. И даже любитель монументальных задов скорее всего пустился бы от такого наутек. Поэтому Антонина всегда внимательно оглядывала стул, кресло или табуретку, прежде чем опуститься. Она очень боялась придавить какое-нибудь маленькое или среднее безобидное существо. Она вообще очень любила все живое и опасалась как-нибудь ненароком его обидеть. Поэтому подоконники были уставлены большими горшками и маленькими горшочками с фиалками, каланхоэ и фикусами, которые Антонина принимала в подарок, подбирала в подъезде, забирала после умерших соседок и, не решаясь выбросить, оставляла у себя. Еще с ней жили две найденные во дворе кошки: рыжая и трехцветная. Но, вразрез с приметами, это не приносило ни денег, ни счастья. Зато натягивание колгот ежедневно отнимало у Антонины пятнадцать минут. Соседи были уверены, что по утрам она смотрит сериал о жизни животного мира – так сильно она рычала и пыхтела, пытаясь застегнуть юбку.

Управившись с юбкой, кое-как застегнув пальто, Антонина отправлялась на работу. Выйдя из подъезда, напускала на себя невозмутимый и решительный вид. Это придавало ей некоторое сходство с боевым слоном. Когда она чинно брела к метро, со стороны можно было подумать, что ничто не способно поколебать ее спокойствие и крепкий рабочий настрой. На самом же деле необъятная туша слона была лишь спасительным муляжом из пенопласта. Оттуда изнутри, через прорези подведенных синим карандашиком глаз, с ужасом и тоской оглядывал окружающее крошечный и хрупкий представитель семейства грызунов. Возможно, ангорский хомяк. Или монгольская песчанка. Все вокруг удивляло и пугало Антонину. Особенно другие женщины, их подтянутые загорелые тела, упругие икры, бодрая походка, крепкие груди, завитые волосы с вовремя прокрашенными корнями. Антонина с замиранием сердца изучала их босоножки, цепочки, бусики, сумочки – все, что удавалось углядеть за семь минут дороги до метро. Множество вопросов намечалось в голове Антонины. Что движет этими женщинами – вот первый и главный из них. Что за волшебная сила помогает им оставаться такими свежими в восемь тридцать утра? Что помогает их волосам выглядеть так привлекательно? Откуда они берут эти красивые вещи? Как они поддерживают себя в такой форме? Ничего не понимала Антонина и чувствовала, что напрочь отстает от времени. Черт его знает, может быть, надо колоть куда-нибудь молодильные яды или, наоборот, безжалостно выдавливать и вырезать все, что мешает жить. Ей снова хотелось есть, ее нервы, обложенные густым желе, не справлялись с морем захлестнувших вопросов, искрили от напряжения, истощались и срочно требовали спасительного пополнения запасов. Ноги Антонины подкашивались, голова начинала кружиться от голода. Тогда, чтобы не оступиться, чтобы больше не искать объяснений окружающему, Антонина признавала, что плетется в хвосте пестрого, разодетого и подтянутого женского воинства. И что у нее нет шансов преуспеть в это самое время, в этом вот городе. Поэтому у Антонины был такой печальный и унылый вид, когда она втискивалась в вагон метро. Но ровно через четыре станции она поднималась на эскалаторе в город во вполне сносном настроении, любуясь на основательные колосья лепнины, на звезды и статуи пловчих, сохранившиеся в вестибюле со стародавних, советских времен. Потом покупала в ларьке три теплые булочки с сосисками, нежно заворачивала их в голубую салфетку, прятала в сумочку и совсем счастливая сворачивала в нужный переулок.

Работала Антонина в отделе кадров небольшой кондитерской фабрики, производящей пять сортов мармелада, три вида зефира и суфле. Она сидела в крошечной комнатке, полусонная от ароматов ванили и жженого сахара, за столом, заваленным документами по производству, усовершенствованию и реализации мармелада и пастилы. За тремя остальными столами неутомимо крутились, хихикали и щебетали непоседливые румяные тетушки и по три раза в день пили чай.

Шумно и многолюдно было в отделе, весь день проходила перед глазами Антонины нескончаемая вереница озадаченных нуждами людей. Объявлялись молчаливые, говорливые, насупленные, в лучших своих пиджаках, в выходных накрахмаленных кофточках. Приносили с улицы слякоть, морозный сквозняк, щетинистый запах пены для бритья, нагоняющие чихоту шлейфы духов, горьковатый смрад папирос. Аж дрожа всем телом от старания, выводили они служебной ручкой на чистом листке: «Заявление. Прошу зачислить меня на должность такую-то». Робко извлекали из карманов шоколадки с орехами, настоятельно оставляли к чаю мармеладные дольки. Благо магазинчик при фабрике – в двух шагах, на углу. Объявлялись резковатые рабочие фасовочного цеха, мямля и шаркая, упрашивали отпуск в июле, подносили в кульках новый сорт суфле в виде бабочек или фруктовую пастилу, на которую уже тошно смотреть. Уходила в декрет оператор линии, туговатая на левое ухо, но яркая женщина, щедро одарила весь отдел громыхающими как погремушки коробочками клюквы в сахаре, еще теплой, сегодняшней. Увольнялся взбешенный Колька-слесарь, разобиженный на штраф за пьянство, и все ж стыдливо извлек из пыльной сумки две коробки зефира в шоколаде, «для моих любимых девочек, для душистых понимающих дам». Выдавали каждой женщине фабрики под Восьмое марта бумажный пакет со стрекозами, в нем – две коробки ананасовой пастилы, клубничный зефир сердечками и кокосовый ликер. Как в позапрошлом и прошлом годах, как всегда. Заносчиво увольнялась технолог Танюша, гордая своими ногами и ресницами, какой уж у нее повод назрел, какая шлея ее вынудила: подпись под заявлением чиркнула, дверью грохнула и с пустыми руками удалилась. Вереница лиц мелькала перед Антониной каждый день, нескончаемый хоровод людей с просьбами, с настоятельными мольбами, с обидами. Но не попадалось среди них задушевного, хоть чем бередящего. Все мелькали озадаченные работники с их бедами, с их настойчивыми срочными нуждами. Щедро и участливо кивая на жалобы, лепила Антонина в уголках заявлений печати фабрики: треугольную и квадратную, с гербом. Пару раз тут за ней пытались приударить, но она всех легонько осаждала: «Не мое это амплуа – служебный роман…»

Все без исключения сослуживицы были худее Антонины. Поэтому они относились к ней с теплотой и сочувствием. О личной жизни не справлялись. О своих семейных радостях шушукались узким кружком. Зато ее отказ от завершающего вечернего чая всегда воспринимался в этой комнате как грустная неизбежность и правильный выбор. Но мармелад, пастилу и другие благодарности посетителей всегда делили без учета привилегий, старшинства и худобы, как сестры – поровну, на всех.

Возвращалась Антонина с работы дворами, в назревающих муаровых сумерках. Сжимала под мышкой одну, две или три коробки дареных сладостей. Умиротворенная, чуть уставшая, не особенно спешила к пустым стенам ночевать. По дороге, годами зазубренной, по которой могла бы и с завязанными глазами пройти, брела она прогулочным шагом, рассеянно наблюдая прохожих и машины. Ко всем вокруг относилась в эти часы с музыкальной какой-то приязнью. Подмечала в снующих по улицам приметы тихого отчаянья, примирения с собой, блаженной опустошенности, которая устанавливается на лицах столичных в будние вечера. Приглядывала Антонина украдкой и за сплетенными в проулках парочками, горячо, протяжно целующимися в сумерках, будто норовящими остановить время вокруг себя жадной этой истомой, ненасытным сплетением языков и рук. Вспоминала, как один ухажер вползал ей в рот своей губастой пастью, словно намеревался челюсть выломать и в организм к ней через глотку нырнуть. Поцелуи свои сокровенные, как костяшки счетов, как бусины четок, ненароком выкатывала Антонина из отжитого, вспыхивая и самую малость млея. Гадала уже без волнения, не как раньше бывало, а спокойно и рассудительно: стрясется ли с ней когда-нибудь еще взаимность или хотя бы близость – задушевная, счастливая, мимолетная. А потом уж приходил черед удивляться начесанным свежим гривам пассажирок метро в этот поздний час. Озадачивалась Антонина их неутомимой, отчаянной женственностью, от которой становится не мнущейся любая ткань, пудра льнет к щеке, тушь к реснице клеится накрепко и сияет с утра до вечера на губах даже самый дешевенький блеск.

Покупая на ужин нарезной батон, кефир и порцию рыбного заливного с розочкой из моркови, размышляла Антонина над своими вечными вопросами. Прямо в круглосуточном, многолюдном, пахнущем мешковиной и селедкой магазинчике растерянно соображала: в чем секрет обаяния, в чем загадка бередящей привлекательности, этой стойкой, будто солдат у Вечного огня, женственности, что кипит внутри, или тлеет, или парится на медленном огоньке, всех подряд обещая и насытить, и обласкать. Не найдя ответов своим умом, от натуги опять проголодавшись, поскорее прятала кефир, батон и порцию заливного в сумочку. И бежала под укрытие родных стен, ужинать с телеканалом «Зарядье», по которому ночь напролет крутят старые черно-белые фильмы: о войне, о труде, о взаимной и неразделенной приязни.

Спала Антонина чаще одна, широко и размашисто раскинувшись на кровати, во сне причмокивая, словно ей снится кисель. Но иногда чудо случалось, утром мужчина яростным мотором грузовика похрапывал рядом, оттеснив ее разогретым дыханием к стенке, или же ютился, отодвинутый телесами Антонины на самый край. Вероятность всего этого была мала. Но вероятность такая и по сей день очень даже имелась. Раза три в году находился один какой-нибудь и под разными предлогами: хитростью, нежностью или издевкой, добродушием или всесокрушающей своей прямотой – проникал в постель к Антонине. А бывало и сама она вдруг, утратив ощущение тела, не чувствовала ни локтей, ни коленей. Начинала остро скучать по ласке. Мечтала по вечерам, чтобы кто-нибудь ее неторопливо и умеючи погладил по молочным рукам, по дородным бедрам, по спине дрожащей, по мягкому животу широкой своей ладонью. Грезила, чтобы кто-нибудь подышал ей в шейку своим теплом, нежно прикусил мочку уха, медленно покатав при этом во рту бабушкину золотую серьгу с рубином. Изведясь основательно, в скором времени кое-как обзаводилась Антонина мужчиной, приводила его к себе домой – ночевать и миловаться в темноте. И тогда уж весь график ее утра оказывался сорван. Мужчина, приведенный на ночлег хитростью или вломившийся в квартирку по собственной прихоти, будто природный катаклизм вносил в жизнь Антонины хаос и разрушение, безжалостно выкорчевывал весь распорядок дня, раскидывал в разуме так старательно разложенное по полочкам. Как следствие этого каша пригорала, ножка кровати отваливалась, колготы лопались, бюстгальтер безвозвратно исчезал с вешалки, рвалась нитка и раскатывались по квартире граненые гранатовые бусинки, а на юбке обнаруживалось неприличное на вид пятно. И опаздывала Антонина на совещание. Вдруг зачем-то чересчур строго придиралась к посетителю, объявившемуся предъявить больничный. И, удивив сослуживиц до тактичного молчания, выпивала четвертый за день чай, ненасытно заедая вафлями и суфле. Но зато ощущение тела к ней возвращалось. Ликуя, Антонина чувствовала свою спину, и колени, и живот, и мочку уха, и шею. Оживленная таким образом на некоторое время, она принималась снова откладывать на поездку к морю, ограничивая себя в раздумьях над неразрешимыми вопросами, а как следствие – урезая расходы на еду и незначительно, самую малость худея.

И вот однажды, в буднее утро 15 мая, будильник в квартирке Антонины основательно и упорно промолчал. В комнатах царила густая, наваристая, будто яблочный мармелад, тишина. И еще гулял вихрастый сиреневый сквозняк: проникнув через форточку на кухне, врываясь в спальню и в крошечную гостиную, шевелил, шерудил, перетряхивал все на своем пути и с решительным присвистом ускользал через щель входной двери на лестницу. Обдуваемая и освежаемая, разомкнула Антонина в тот день глаза по собственному желанию. Будто бы помолодев, беспечно потянулась и безо всяких вспомогательных лозунгов, без своих обычных утренних слов резво выскочила из кровати, кинулась расшторивать окно и скорей впускать в комнату солнце. Совершила она по пути на ковровой дорожке полный восторга и нетерпения пируэт, издали напоминающий физкультурную ласточку, фигурное катание и еще готовность заключить целый мир в объятия. Но больше в то позднее утро ничто не выдало ее настроения, не сообщало о намерениях.

Упустив из внимания завтрак, позабыв предупредить сослуживиц о своем сегодняшнем отсутствии, Антонина рассеянно хлебнула из кружки вчерашний чай и принялась наглаживать выходное платье: скромное, на пуговках, в почти неразличимый постороннему глазу узор из незабудок. Облаченная в платье и босоножки, уложив каштановые волосы волнами, на пороге она всплеснула руками, кинулась назад в комнату. Здесь, кое-как справившись с волнением, чинно и взвешенно выловила Антонина из серванта перетянутый резиночкой конверт с деньгами, за многие годы наконец-то скопленными на море. Извлекла банкноты. Уважительно плюнула на палец, медленно и вдумчиво пересчитала, декламируя шепотом, будто стихи: пять, десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять. Перетянула аккуратную стопочку резинкой. Выхватила с нижней полки серванта две коробки суфле, нового сорта, в виде бабочек. Решительно сжала все это покрепче под мышкой. Придирчиво, но удовлетворенно оглядела себя в зеркале с головы до ног. Застегнула намеренную выскользнуть из петли пуговку на груди. И пошла.

Продвигалась Антонина в то позднее утро по своей обычной дороге к метро так, будто в этом городе, очень близко, по ту сторону проспекта, за обувной фабрикой и нескончаемыми рядами гаражей притаилось море. Шла она по тропинке маленькими, но целеустремленными и твердыми шажками, будто море в этом городе было теплым. Будто оно звало Антонину, будто оно ждало Антонину, раскинулось от края до края, затопив однообразные блочные шестнадцатиэтажки, ларьки, супермаркеты, овощные магазинчики, пахучие хозяйственные отделы и окраинные лавки распродаж. Будто распахнулось это море исполинским взволнованным серо-сизым глазом и высматривало вдали одно лишь скромное платье с пуговками и почти незаметным узором из незабудок. Вот как в то утро двигалась Антонина по тропинке, не засматриваясь по сторонам, ничего не замечая вокруг.

Чуть вытянув шею, напряженно высматривала она что-то вдали, немного сердясь на гудки и смех, на звуки пожарных сирен, на окрики прохожих, на шарканье их ног, на мельтешение их лиц. Шла, вслушиваясь, будто ожидала ухватить, уловить там, за границей шума, в логове тишины что-то такое важное, роковое, от чего зависела вся она и сегодня и в последующем с головы до пят. Тихонько постукивали каблучки босоножек по асфальту. Струилось, играло с ветром светлое платье. Волосы лежали коричной пряной волной. И вся Антонина сейчас была слух. И вся Антонина сейчас была взгляд. И была она закипающим на медленном огне мармеладом. Грациозно и решительно ступала, покачивая бедрами, поигрывая глазами, будто завоевательница и сдающаяся одновременно. Настороженная. Затаившаяся. Готовая из-за любой осечки сломаться, рассыпаться в пыль. Вот, вроде бы уловила. Да, так и есть: сквозь шум, гудки, выкрики. На своем обычном месте, в двух шагах от метро, неуловимо, совсем шепотом звучал вальс.

В двух шагах от метро, на бугристой асфальтированной площадке, где раньше располагался ларек папирос, возле двух бабок, одна из которых продает носки и носовые платки невыразимых расцветок, а другая, в мокром на вид берете, кротко торгует квашеной капустой, возле этих самых бабок с конца апреля изредка стал появляться аккордеонист. Каждый раз он неожиданно возникал среди толчеи, на обочине людного суетливого тротуара, неподалеку от овощных палаток. В сером костюме и мягкой, мутно-белой рубашке. Чуть седеющий, с легкими волосами, в которых самозабвенно хозяйничал отчаянный замоскворецкий ветер. Очень похожий на киноактера Василия Семеновича Ланового, как показалось Антонине с первого взгляда, отчего она смущенно прикрыла кончиками пальцев рот. Но, присмотревшись к нему в другой раз, нескончаемым вторым, пристальным третьим взглядом, она решила: нет, не на Ланового он похож, на себя самого, на одного-единственного себя он похож. И от этого Антонина впервые в жизни отчетливо и сокрушительно почувствовала все свое тело разом: теплое, пульсирующее, полнокровное, спелое. Живое как никогда. А что он такое играет, она поначалу даже не расслышала, так была оглушена, отброшена от всего вокруг. Но потом, сделав вид, что внимательно рассматривает цветную капусту и груши в овощной палатке, кое-как вникла, вслушалась. Постукивая по кнопочкам, шурша мехами, бегая рукой по клавишам, играл седеющий аккордеонист довоенные и послевоенные вальсы и какие-то еще незнакомые Антонине песни, от которых по коже начинали сновать ледяные мурашки трепета и теплые волны не то удовольствия, не то ожиданий. Мигом вспомнилось, как когда-то в детстве мать возила ее на летние каникулы в деревню, под Ростов, к бабушке. Там по соседству жил старый пасечник, у него по осени покупали мед. По вечерам он иногда устраивался на почернелой от дождей, шаткой лавочке и наигрывал на аккордеоне. В густеющих, напоенных ароматами трав и сирени сумерках тихо звучал его аккордеон. В деревенской шелестящей тишине протяжно тянулась песня. Топким умиротворением, нерушимым беспечным покоем каникул навсегда окутаны эти звуки для Антонины. Потом, зимой, старичок-пасечник умер, не болел, а просто устал от старости и покойно отошел во сне. Его аккордеон вдруг забрала себе бабка Антонины, уж с чего, на какую такую память, пойди разберись. С тех пор многие годы чужой аккордеон, чьи меха плотно смыкал кожаный ремешок, насупленно молчал у Антонины в кладовке, заваленный старыми книгами, отслужившими свой век сапогами, елочными игрушками в коробках из-под мармелада и другим неизбежным в любой жизни отслужившим хламом.

Поначалу, еще не признаваясь самой себе, все чаще стала измышлять Антонина разные предлоги, вроде покупки фиников, приобретения кураги, яблок, газет, почтовых конвертов, блокнота. По два раза в субботу и в воскресенье нетерпеливо бегала она к метро. Не застав аккордеониста на обычном месте, тут же грустнела, забывала, зачем шла сюда, опадала лицом, плечами, спиной, роняла мелочь и в отчаянье резко отстраняла буклетики, раздаваемые двумя шумными подростками в грозящих свалиться широченных штанах. Зато иногда, возвращаясь с работы, взбираясь на поверхность из перехода, вдруг улавливала она намек на далекие звуки аккордеона, вмиг утрачивала усталость и оторопь, высвобождалась из обычной своей доброжелательной задумчивости. Преображалась лицом, молодела телом, вся теплела, струилась, покачивалась под сияющими разноцветными конфетти окраинных фонарей и вечерних фар. Прибавив шаг, вытанцовывала Антонина на ходу медленный вальс, белый танец. И не раз, и не два встречались они глазами. И она уже несколько раз с теплотой улыбалась ему, кивала, не скрывая, что узнает, что рада. Он же, чуть наклонив голову, чуть прикрыв веки, медленно и заботливо растягивал меха, перебегал пальцами по клавишам, нежно тянул свои песни в сумерках, будто освобождаясь от всего, что помнит, от всего, что чувствует, от всего, что мог бы спросить. И звенели монетки, и шелестели купюры, брошенные в картонную коробку у его ног. Бабка, которая всегда торгует до полуночи носками, поводила плечами, готовая пуститься в пляс среди овощных палаток и вечерних тревожных фигур. А какой-то нетрезвый, разудалый прохожий сбивчиво подпевал, всхлипывал и потом отчаянно опустил в коробку седеющего аккордеониста непочатую пачку папирос и бутылку пива.

В те майские дни, прислушиваясь к вальсам, рассеянно забредая в круглосуточный магазинчик, чтобы замереть у витрины и покачиваться в такт, Антонина несколько раз нечаянно перехватывала разговоры. Шептались женщины в очереди в рыбном отделе. Хихикали молоденькие, закатывая нарисованные глазищи, еще не знающие печалей. Может быть, на самом-то деле и говорили они о ком-то другом. Только Антонине все казалось, что перешептываются, перемигиваются и судачат эти женщины в сумраке уличном, эти девицы в очереди за сыром, конечно, о нем, о седеющем аккордеонисте, о ком можно еще болтать, так понизив голос, так стреляя глазами?

Прислушалась как-то раз в очереди, вот и узнала, что зовут его Николай, что приехал он из Самары, где всю жизнь проработал в заводской котельной. Приехал к дочери, она живет в двух шагах от метро, в одном из тех пятиэтажных домов. Прислушалась Антонина в другой раз, вот и узнала, что полгода назад неожиданно начал забивать Николая по ночам кашель. Совершенно не давал человеку спать. Но все равно он курил свои папиросы, даже по ночам, задыхаясь и ворча на балконе. В больнице обследовали его неделю, потом заключили: лечить бесполезно. Выдали бланк с печатью, посоветовали, чтобы, когда начнутся боли, сразу пришел подавать заявление и выписывать наркотики. И отправили Николая домой, в талые апрельские сумерки, ждать этой самой боли, от которой нельзя спастись, а можно только забыться. Тут-то его дочка к себе и позвала, чтобы отец в эти дни был рядом.

Однажды вечером, рассеянно покупая обычный набор к ужину, ревниво подслушала Антонина разговор двух продавщиц. Разузнала, что приехал Николай в Москву с двумя чемоданами: в одном привез внучке гостинцы, всякие вафли и леденцы, переправил сюда пожитки на каждый день, сколько уж ему повезет. И еще привез «смертный узел» с выходным темно-серым костюмом, в котором предполагал отправиться в свой последний путь. В другом чемодане притащил Николай в столицу бордовый аккордеон Weltmeister. Дочка, когда встретила его на вокзале, даже не обратила внимания на громоздкий серый чехол с инструментом, даже не проворчала, так ей в глаза бросилось, что очень исхудал и осунулся отец.

Сидел Николай теперь целым днями в выделенной для него маленькой комнатке, наедине со всем своем отжитым. Как хотел, так с ним и справлялся: то перетряхивал прошлые дни, то, отмахнувшись от всего, что стряслось когда-либо, слушал убаюкивающий шум подъезда, редкие скрипы лифта, выкрики со двора. Все эти звуки слагались для него в безразличную, существующую саму по себе музыку нынешнего. И он без интереса перелистывал дочкины газетки, журнальчики, смотрел телевизор без звука. И ждал, когда же объявится эта самая обещанная зловещая боль. В общем-то, много чего он уже передумал, все принял, смирился и был готов. А потом, в будний день, в пятницу, показалось Николаю, что его последняя боль уже совсем близко. Замерла на пороге квартиры, приложила ухо к входной двери, прислушивается, подбирает момент. Через миг, через два позвонит в дверь. И объявится во всей красе. Вытащил он тогда аккордеон, решил немного продуть меха, перетрясти от пыли, чтобы инструмент не зачах от молчания, от этой вынужденной немоты, которая совсем скоро станет его обычным ежедневным занятием. Надел Николай лямку на плечо. Натянул на второе. Уселся на табурет, к подоконнику, там светлее. Прикрыл глаза, помолчал, развеялся, настроился. И побежала рука по клавишам. И заколотила другая по кнопочкам: «Холода, тревоги да степной бурьян. Погоди боль, не торопи события, дай доиграю любимую песню отца». В тот же день, ближе к вечеру, вышел впервые Николай к метро. Сел на пустой ящик возле овощных палаток. Стал играть свои песни и вальсы, один за другим, которые знал и помнил. Может быть, помогало это от пережитого укрыться, со скорым будущим свыкнуться и обрести в голове кратковременную беспечную пустоту. Но Антонина была уверена, знала наверняка: надеялся аккордеонист своими вальсами кружевными, песнями со смешинкой боль провести, затуманить ее музыкой, чтобы она заслушалась, замерла, затерялась в толпе возвращающихся домой служащих и забыла, к кому пришла. Хотя бы сегодня. Хоть еще до следующей среды. А там уж как повезет.

В тот будний день, 15 мая, по собственной прихоти, решительно и непреклонно возникла Антонина в судьбе седеющего аккордеониста. Приближаясь к метро, обиженно осознавала она город Москву две тысячи такого-то года как место, по которому ходит сейчас в поисках нового своего страдальца пока ничейная, пасмурная и затуманенная вальсами боль. Подбежав к овощным палаткам, к ларьку с цветами, не заботясь о мнении окружающих, произвела Антонина неожиданное и бурное действие, а на самом деле – яркий отвлекающий маневр. Во-первых, швырнула в воздух все свои деньги, отложенные на море. Ровно двадцать пять тысяч бросила в лицо быстрому и чересчур современному этому городу, в котором лучше бы ей не объявляться и не жить вовсе. Закружились в воздухе, на все лады затрепетали над головами изумленных прохожих розовые пятисотрублевки. Так отвлекала и завораживала Антонина пока что ничейную боль. Распахнула она коробку суфле, вскрыла другую, и неожиданно вырвались оттуда белые бабочки, затрепетали над маленькой людной площадью, на фоне неба и облаков. Пока случайные прохожие и покупатели свежих овощей растерянно силились поймать летящую мимо денежку или хотя бы понять, что такое у них на глазах стряслось, подошла Антонина к седеющему аккордеонисту, крепко сжала его запястье горячей своей ладонью, осмотрела лицо взглядом, которому никто не умеет противиться. И повела за собой.

Долго бродили они в тот полдень окраинными дворами, путали следы и неторопливо беседовали вполголоса. Оказалось, он принадлежал к тому типу мужчин, которые умеют расстегивать пуговицы одними глазами, долгим выжидающим взглядом. Вот и еще одна пуговка платья вылезла из своей петли, а за ней нижняя соседка освободилась, обнажив карюю родинку на тугом тесте левой груди Антонины. Тут и там на пути у них осыпалась черемуха белым снегопадом. И вылизывали свои пушные жабо разморенные на солнце дворовые кошки. Первые аккорды их приязни пахли сыростью подъездов. Выхлопом отъезжающего такси. Рассыпанными тут и там медальонами луж. И еще густой масляной краской, которой торопливые таджикские дворники начали уже подновлять после зимы бордюры и решетки цветников во дворах. Первые аккорды их близости медленно и основательно состоялись под косыми лучами солнца, просвечивающими молодую листву насквозь. На скамейке небольшого скверика тянули они около пяти минут третий совместный поцелуй, сплетаясь языками, сплетаясь пальцами, как давно уже грезилось Антонине. Молниеносными, беспорядочными, набирающими жар поцелуями осыпали они друг друга, совершенно остановив своими стараниями время и шум и из окружающей яви минут на пятнадцать напрочь вырвавшись.

В сизом сумраке подъезда, возле скорбных, потерявших замки почтовых ящиков с раскуроченными крышками, стояли они, постепенно срастаясь губами, шеями, ребрами, бедрами. Аккордеон висел у него на плече, будто плотно упакованный вальсами и белыми танцами бордовый рюкзак. Впопыхах освобождаясь от платья, Антонина порвала его на боку по шву, но не расстроилась, без колебаний предполагая, что вряд ли решится надеть это платье еще когда-нибудь. Пусть будет оно висеть в шкафу, как память об этом муаровом сумраке из-за задернутых штор, о прохладном сквозняке, врывающемся в комнату, леденящем белое монументальное тело Антонины и стройную иконописную фигуру Николая. Если он похудеет еще чуть-чуть, то превратится почти что в мощи – отгоняя от себя смятение, она прикрывала глаза, когда он прятал лицо между ее щедрыми текучими грудями. И отчаянно бегала обжигающими пальцами по его шее, груди, бедрам, разыскивая по всему его телу черные и белые клавиши.

Не обедали, забыли поужинать, пили ночью наскоро чай, прямо тут, в комнате. Видели, как рассвет вливается тусклой струйкой в сумрак и беспредметность ночи. Проникали друг другу раз за разом во все уголки, во все тайники, во все впадины, раздаривая без числа обнаженных и голодных своих моллюсков слизи и жара. Лежали утром бок о бок, на сером в синюю крапинку покрывале. И она смотрела на потолок, размышляя, как далеко им удалось сбежать, оторваться от ничейной и слепой боли, снующей сейчас по городу в поисках своего адресата. На сколько часов, на сколько дней они укрылись в этой комнате, пропахшей виноградом, пастилой и испариной разгоряченных тел. А он, вдруг, будто бы разгадав ее грусть, убежденно прошептал, что аккордеонисты редко умирают. Чаще всего они уходят, отыграв все свои песни и вальсы до конца. Надев аккордеон за спину, на манер рюкзака со всей своей состоявшейся музыкой, аккордеонист разбегается в сумраке по пустынному окраинному перрону. Бежит все быстрей, от всего своего случившегося, происшедшего и несбывшегося. К самому краю, где обрывается платформа и сплетаются рельсы, теряясь в предрассветной дымке. Между тем какая-нибудь кнопка обязательно западет от бега или ветер путей и плацкартных вагонов прижмет белые клавиши тайным своим аккордом, и тогда аккордеон распахнет меха, и расправит крылья, и вознесет своего хозяина от яви и сна, далеко-далеко от всего, что было, есть и будет.

Семь долгих дней длилась их счастливая близость, семь безупречных дней Антонина и Николай жили семьей. На третий день совместной жизни празднично поужинали в честь знакомства в маленьком и пустом корейском ресторанчике, возле аптеки и ателье. Выпили по большому стакану пива. Но гулять не пошли, поплутали дворами, наблюдая возле подъездов стайки молодежи с их стучащей музыкой и выкриками. Потом еще купили винограду и поскорее уединились в квартирке. Лежали, прижавшись в кромешной тьме, в небыли, ощущая только ледышки пальцев, ненасытную дрожь и жар друг друга. На пятый день их близость стала терпкой, настоявшейся, размеренной. И чуть-чуть печальной: знала Антонина, не могла себе лгать, слагала в разуме, как через пару-тройку дней, через несколько долгих тянущихся басовыми нотами часов будет собирать она своего седеющего аккордеониста в дорогу. Заранее, наперед ощущала каждый миг этих скорых событий. Как начнет метаться по дому, принося ему из кладовки то вязаную кофту отца, то бесхозную синтетическую безрукавку, чтобы он не простудился там, на ветру. Кинется в круглосуточный магазинчик, покупать ему вафли и мандарины, в дорогу, но он ее остановит на пороге, поймает за локоть. И сейчас прижималась Антонина щекой к его острому белесому плечу, пахнущему табаком, заранее пропуская сквозь себя данность его скорого облачения в темно-серый костюм, в мягкую белую рубашку без галстука. Не хотела об этом думать, но знала, заранее видела, как там, на пустынном перроне, он наденет аккордеон за спину, будто бы туго набитый рюкзак со всей своей отыгранной музыкой. И, чтобы поскорее спугнуть эти предчувствия, беспечно и ненасытно принималась Антонина ласкать языком его мочку, проникала в шершавое, горьковатое ухо. Сжимала его коленями, впивалась ему в спину пальцами, врастала в него бедрами, ребрами, шеей, животом, лоном, стонами. А потом всхлипы душила в себе, отвернувшись к стене, таила от него в кромешной тьме, что она уже предчувствует, знает заранее каждый его шаг к краю, там, на безлюдном перроне. Но, проглотив ком отчаянья, сладким шепотом спрашивала, не налить ли ему чаю в полшестого утра, на шестой, предпоследний день их близости.

Этот пустынный перрон второго пути находился на 52-м километре. Они ехали туда на одной из последних электричек. Антонина положила голову на плечо своему аккордеонисту, сделала вид, что спит. На самом же деле про себя она суетилась, горевала, тревожилась: что же это он не попрощался с дочерью. Даже не позвонил, не соврал, что уезжает домой, как было решено накануне. И не притронулся к жареной картошке. Не допил чай. Не присел на дорожку. Кажется, забыл в коридоре наручные часы. Цеплялась Антонина за прожитый день, все казалось ей, что он еще тянется до сих пор, все еще здесь, с ними, в тусклом вагоне загородной электрички. А Николай смотрел в окно, тут же забывая проносящийся мимо сумрак с мельтешением огоньков освещенных окон и фар. Без интереса листал забытую кем-то газетку с объявлениями. И молчал всю дорогу.

На перроне в темноте безлюдной, леденящей целовал ее в обе щеки и обстоятельно, горячо – в лоб. Антонина отворачивалась, прятала лицо в ладонях, чтобы не видеть, как он будет удаляться, как он побежит к самому краю со своим аккордеоном за спиной. Но он останавливался на полпути, хватался за фонарный столб, выкуривал папиросу, снова понуро возвращался к ней. Еще раз обнимал, теплую, трепещущую, за плечи. Прикасался губами к россыпи родинок на ее шее. Пересчитывал поцелуями: один, два, три, пять.

Когда настала его третья попытка, она снова отвернулась. Прикрыла лицо ладонью. Вся напряглась, натянулась, превратилась в слух. Но уже ждала, обязательно ждала, что он опять вернется ее обнять. Ждала, а сама слышала отдаляющиеся шаги, сбивчивый кашель, его бег, хруст его подошв о песок перрона. Отдаляющиеся шаги. Ветер, растрепавший ей волосы. Хруст. И тишина. И еще тишина. Гудок скорого поезда где-то вдали. И снова опять тишина.

Все понимала Антонина, но окончательно принять не умела. Больше вопросов у нее не было, все она теперь про свою жизнь знала наверняка. Знала, что это она сама, только она одна и была его последней болью, той самой, которую так мучительно оставил он за спиной, на ветру плацкартном, в были и снах. И еще отчетливо помнила Антонина, что у нее в кладовке прямо сейчас, среди хлама старых сапог, отживших плащей, коробок с елочными лампочками, лыжных палок, папок и кофт, молчит в чинном синем чемодане уже сколько лет сиротливый аккордеон старичка-пасечника. И утешилась Антонина на всю остальную жизнь, что в случае чего, если уж совсем соскучится сердце, можно будет всегда прийти сюда. На пустынный перрон второго пути окраинной станции 52 километр. Вдохнуть поглубже, съесть на дорожку две мармеладины или зефир. И побежать по перрону, и понестись с аккордеоном за спиной, вдогонку за своим Николаем, далеко-далеко от всего, что было, что есть и что будет. Может быть, ветер плацкартов все-таки сжалится над ней, дунет со всей силы, возьмет ледяными своими пальцами тайный аккорд из белых и черных клавиш. И аккордеоновые крылья распахнутся.

Тихая Сапа

Почему в агентстве ее прозвали «Тихая Сапа»? Каждое утро, поджав бесцветные губки, ничем не выдавая себя, она тенью крадется по коридору. Обманув певучую дверь, беззвучно проникает в комнату, прячет в шкаф серенькое пальтецо и бочком пробирается на свое место, к окну.

Год назад, когда Тихая Сапа появилась в агентстве, в медлительные утренние часы, спрятавшись за компьютер и бумаги, Артем украдкой наблюдал за ней. Раньше напротив него, на месте этой бесцветной и неподвижной новенькой, пылко трудилась неутомимая копирайтер Лиза. Наблюдать за Лизой было одно удовольствие. С ее появлением в агентстве коллеги каждый день вознаграждались бесплатным представлением под названием: «Лиза, перспективный сотрудник, пашет за троих». Приблизительно раз в месяц непоседливая Лиза меняла цвет волос и прически, становясь то пепельной блондинкой, то рыжей кудряшкой, то брюнеткой со строгим каре. Перед монитором Лиза устраивала непрекращающееся шоу многозначительных гримасок, деловитых ухмылок, разнокалиберных смешков. Она извлекала из цветастой сумки пудреницу «Chanel» или инкрустированный портсигар, надевала темные очки-стрекозы, рассыпала по полу пастилки в виде розовых и голубых медвежат, замечала стрелку на бордовых колготах, скидывала сабо, фотографировала кружку, натягивала бирюзовые ботфорты из кожи питона, хрипло нашептывала что-то в третий за этот год iPhone. Но вскоре шумная Лиза вышла замуж и укатила в Европу, где у ее супруга как будто был антикварный магазинчик. Прерывая работу, Артем теперь скучал, бездумно медитировал в окно на угол соседнего серого знания и с нетерпением следил, не появится ли в руках у Тихой Сапы что-нибудь неожиданное и занятное.

Оглядывая ее с ног до головы, он надеялся, что Тихая Сапа скоро акклиматизируется в агентстве, оживет, обнаглеет и удивит всех какой-нибудь поблекшей бабушкиной брошкой или новой прической. Но Тихая Сапа ничем не радовала Артема, не скрашивала своим видом его полуденные часы, не дарила повода для разговоров за обедом. А только нагоняла зевоту и сгущала тягучую тоску учреждения, комнаты, кабинеты и коридоры которого затянуты в пластик невыразительных и не раздражающих сознание оттенков. Сутулясь, Тихая Сапа замирала у окна, впадала в задумчивость или изображала сосредоточенную и неторопливую деятельность, на самом же деле оттягивая время и дожидаясь обеда. Издали и вблизи она была похожа на трафарет, вырезанный из серого картона. Ее бесцветные волосы, зачесанные назад и затянутые резинкой в тугой хвост, день ото дня все сильнее нагоняли на сослуживцев уныние.

Яркое зимнее солнце января превращало любую ледышку в алмаз. Ясное небо без единого облачка подавало надежды на отпуск, а Тихая Сапа была неизменно облачена в серое. Серые кофточки, юбки цвета пепла или серенькие брюки, прекрасно скрывающие все особенности фигуры. Нечто серое неторопливо сновало мимо Артема с сутулой спиной, на ходу неумело смахивая что-нибудь со стола – неплохая проверка стойкости настроения и оптимизма. Скоро Артем решил, что цвет гардероба Сапы как нельзя лучше подходит к ее блеклому, мгновенно забывающемуся лицу.

К концу ее испытательного срока Артем стал терять терпение: ну, не хочешь рассказывать о себе, так хоть для приличия удели внимание сослуживцам. Но Сапа продолжала неслышно отвечать на вопросы, тенью пробиралась за рабочий стол, весь день сидела, неподвижно уткнувшись в монитор, и лишь легонько кивала головой на прощание.

Как-то раз в курилке, которая располагалась на площадке третьего этажа, Артем узнал, что многие в конторе испытывали нечто подобное: несколько недель они присматривались к Сапе, тщетно ждали от нее знаков внимания, делали попытки завязать разговор, но, оскорбленные робостью и молчанием, махнули рукой, постарались не замечать и почти забыли о ее существовании. Так и проработала Тихая Сапа почти целый год в агентстве, не привлекая внимания, одарив каждого сослуживца от силы десятком сухих сдержанных слов.

В один из тяжких предновогодних дней, когда не очень-то вникаешь во все, что творится вокруг, ближе к вечеру в агентстве настойчиво дребезжал телефон. Звонок тонул в гуле офиса, но все были так заняты, что и горная лавина прошла бы незамеченной. Наконец, не выдержав, ответила координатор спецпроектов Наденька. В трубке звучал мягкий и ласковый мужской голос, от которого веет маленькими ночными ресторанчиками. Вот почему Наденька так хлопала ресницами и старательно поправляла прическу.

– Кого позвать? Извините, скорее всего вы ошиблись, у нас таких нет, – как же бархатно она мурлыкала, вкладывая в интонацию все свое обаяние и даже более чем, – да, номер наш, но Вероника здесь не работает.

– Это, наверное, меня, – неожиданно прошелестело рядом. Тихая Сапа, молчаливый серый трафарет, неслышно возникла и подхватила трубку, готовую выпасть из рук удивленной Наденьки.

Забившись в уголок, Сапа изредка кивала головой в трубку. Пожалев, что отвлекся, Артем уставился в монитор, стараясь настроиться на работу. И тут вдруг Тихая Сапа из своего угла громко и внятно произнесла во всеуслышание следующее:

– Тогда встретимся завтра, – Артем даже закашлялся от неожиданности, он и не думал, что серая Сапа может так бойко и громко говорить, – на Чистых Прудах, у памятника… я буду ждать. Значит, в половине восьмого. До завтра. – Оказалось, на эту оживленную и радостную речь обернулся не только он. Многие, оторвав головы от ноутбуков и мониторов, с удивлением посматривали на Тихую Сапу, неожиданно вспомнили о ее существовании в агентстве и на земле. Никого не замечая, она аккуратно положила трубку и скользнула на свое место, к окну. Весь остаток дня, часто отрываясь от документов, она блуждала взглядом над головами сослуживцев и беззаботно улыбалась своим мыслям. На ее блеклом сером лице неожиданно проявились глаза. Они возникли внезапно, словно кто-то незаметно пририсовал их на сером трафарете лица – мечтательно распахнутыми, сверкающими на солнце, серо-голубыми, будто освободившаяся ото льда речная вода.

На следующий день Артем попал в вялую пробку на Ленинском проспекте и опоздал в офис на полтора часа. Пристраивая плащ в шкаф, он нечаянно наткнулся на вешалку с сереньким пальтецом Сапы. Оно оказалось кашемировым и мягким на ощупь, словно шерсть ухоженной персидской кошки. Заранее приготовившись быть снисходительным, он украдкой заглянул на ярлык. Густыми черными ресницами ему подмигнула надпись «Сomme des garcons», да так неожиданно, что Артем вздрогнул. И как-то даже смутился. И как-то слегка оторопел. Мы же вроде бы цивилизованные люди, взрослые, не без фантазии, начитанные, частенько наезжающие в Европу. И тут вдруг с каким-то злорадным восторгом разглядывать ярлыки сослуживцев. Недовольный, Артем весь день чувствовал себя не в своей тарелке, изо всех сил стараясь забыться работой.

И Сапа тоже целый день самозабвенно вникала в бумаги, но все же иногда ее лучистый взгляд кружил под потолком, а на лице играла вчерашняя безмятежная улыбка. Словно увидев Сапу впервые, Артем подумал, что не такая уж она и безликая – довольно симпатичная девушка, просто предпочитает неброский, естественный макияж.

Оказалось, о существовании Тихой Сапы вспомнил не только он. Целый день по офису расползался оживленный, пропитанный не то кардамоном, не то паприкой шепоток. Налив кофе, каждый норовил как бы случайно пройти мимо окна, с любопытством присматриваясь к Сапе.

– Ты бы брови подправила, тебе пойдет, глаза чтобы выразить еще сильнее. Если нужно, дам телефон своего мастера, – простодушно, на весь офис предложила бухгалтер Елена Николаевна, заставив Тихую Сапу вспыхнуть и робко притаиться за монитором.

Ближе к вечеру, чуть раньше обычного, Сапа стала потихоньку собираться. Беззвучно порхая над столом, она укладывала бумаги в аккуратные стопочки. Никогда до этого Артем не замечал, как бережно она водит по волосам маленькой деревянной щеткой, а потом неторопливо заплетает косичку.

– Чего-то ты сегодня так рано нас покидаешь, – заметила Елена Николаевна и подмигнула Наденьке.

– Ой, Вероника, а ты не задержишься, мне может понадобиться твоя помощь? – подхватила Наденька.

Тогда Сапа нерешительно остановилась, уронила сумочку на стол. Стояла, перебирая ремешок, не решаясь заговорить. Она замерла, словно надеялась снова стать незаметной или дожидалась, когда о ней, как всегда, все забудут. Потом, поправив часы на руке, она как бы украдкой все же двинулась к выходу. Надевая пальто, Тихая Сапа неловко оправдывалась, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно, что ей сегодня обязательно надо уйти пораньше. Обязательно надо успеть к половине восьмого на Чистые Пруды. Бормоча сбивчивые оправдания, она жалобно поглядывала на сослуживцев, выискивая, кто же ее поддержит, кто же ее наконец отпустит. Вдруг в ее руке вспыхнула косынка из вишневого шифона. Легонько подкинутая, тонкая и невесомая косынка проплыла по воздуху, легла на шею Тихой Сапы и запылала на сером воротнике ее пальто. И тогда сослуживцы, завороженные этой неожиданностью цвета и невесомости, без лишних слов отпустили Веронику по ее срочным делам.

С того дня ничего вроде бы не изменилось. Сапа так же неслышно проникала в офис и замирала на своем месте, у окна. Она выглядела спокойной и счастливой, но Артем понять не мог: с чего это он раньше взял, что у нее серое лицо? Конечно, бледное, полупрозрачное, но довольно свеженькое и без единой морщинки. «Она, наверное, кубиками льда умывается», – каждый раз почему-то думал он и придирчиво посматривал в зеркало на свои щеки с трехдневной щетиной. Он как-то неохотно ожидал, что после того свидания Тихая Сапа засияет и проявится каким-нибудь ярким цветом, но она по-прежнему была верна своему серому, и в этом даже был какой-то особый шарм. «А серый брючный костюм ей даже очень идет», – однажды вечером машинально и неожиданно подумал Артем.

– Между прочим, у нее неплохая фигура, – заметил он Павлику за сигаретой.

– И не только фигура, – сухо отчеканил Павлик.

Артем заметил их вместе как-то на днях, за обедом. Они сидели лицом друг к другу, в сторонке от всех, и тихо разговаривали.

– Ой, шутишь, – фыркнула Наденька, – наш Павлик со всеми обаятельный, он умненький и серое – не в его вкусе.

Наденька наверняка была права, но только вот почему по вечерам, заводя машину, Артем теперь почти каждый день пристально наблюдал, как Сапа и Павлик вместе идут к метро. И потом еще некоторое время он сидел в тишине, всматриваясь в пустынные дворы окрестных пятиэтажек, отчего-то слегка приуныв и даже за что-то злясь на себя.

Как-то вечером, когда Сапа уже вышла, а Павлик замешкался у своего стола, Наденька подошла и сразу перешла в наступление:

– Ты осунулся, надо больше отдыхать, – громко всхлипнула она.

– Спасибо за заботу, – усмехнулся Павлик, спеша поскорее уйти. Преградив ему дорогу, с другого бока на стул опустилась бухгалтер Елена Николаевна и заговорщически произнесла:

– И все-таки, с кем встречалась наша Тихая Сапа две недели назад на Чистых Прудах? – и они внимательно посмотрели на Павлика, который должен был почувствовать себя словно подопытный кролик. Но он, ничуть не смутившись, почти шепотом спросил:

– И вы до сих пор не знаете этой истории? – Коллеги сомкнулись в тесный кружок, склонили головы, чтобы ничего не упустить. – Вероника впервые в жизни купила iPhone и тут же забыла его в такси. Водитель позвонил ей через несколько дней. Он долго оправдывался и извинялся, что был занят. С ним-то она и встречалась на Чистых прудах. Он вернул ей пропажу. Вернул совсем новый iPhone, представляете…

Через пару дней Артем допоздна задержался в офисе. С трудом оторвавшись от ноутбука, налил себе кофе, подошел к окну и долго смотрел на угол серого здания и на свою одинокую машину в разросшейся за день снежной фуражке. Потом его взгляд снова начал обследовать стол Сапы. Аккуратные стопочки папок и бумаг. Кружка, брелок, точилка для карандаша в форме яблока. Как всегда – порядок и строгость. Как всегда, ничего, что могло бы нечаянно раскрыть привычки, маленькие слабости или тайные пристрастия этой невыразительной или все же неотразимой девушки в сером.

Артем подошел к столу Тихой Сапы и аккуратно выдвинул один за другим боковые ящики. В верхнем оказались бумаги. Документы и какие-то бланки. В среднем были наушники, пачка крекеров и та самая маленькая деревянная щетка для волос. Нижний ящик пока пустовал. Артем еще раз, придирчиво, как частный детектив, осмотрел стол Сапы. Рядом с монитором лежал снова забытый по рассеянности новенький iPhone. Он был в строгом чехольчике из мягкой серой замши. Артем подкинул iPhone в руке. Ему почему-то вспомнилось, как когда-то его родители старательно искали и долго выбирали диван и кресла, рассчитывая провести в их окружении всю свою жизнь, до глубокой старости. Он вспомнил, как раньше «справляли пальто» на многие годы. И дарили жене шубу, рассчитывая, что подарок прослужит лет семь-восемь, как раз до пенсии. Перед его глазами сами собой пронеслись каруселью все эти кухонные гарнитуры, полочки в ванной, пледы, пуфики и журнальные столики, которые когда-то покупали на всю жизнь. Однажды, давным-давно, не было этой заразительной и повсеместной небрежности, вещи принято было беречь в надежде, что они послужат еще и детям. Артему вдруг тоже захотелось, чтобы в его жизни возникло нечто такое: долговечное, крепкое, на многие годы. Он задумался об этом впервые. Именно сейчас, в пустынном вечернем офисе, сжав в руке iPhone Сапы, заключенный в серый замшевый чехольчик. Он понял, что теперь наконец готов, чтобы у него в жизни появилось хоть что-нибудь основательное и постоянное.

Любопытство одержало верх, смущение и стыд были отброшены куда подальше. И вот он уже невозмутимо листал набор программок Сапиного iPhon`a. Без тени смущения, безо всякого трепета, как будто его работа – заглядывать в чужую жизнь. Список ее личных контактов был пуст, словно замер в ожидании. Единственное, что ему удалось обнаружить, – это имя «Вероника», телефонный номер офиса и еще ее домашний телефон. Не особенно раздумывая, полностью предоставив себя моменту, околдованный долговечными родительскими диванами и так необходимым ему теперь постоянством, Артем набрал домашний Сапы. Он был уверен, что сегодня настал его вечер. Он уже заранее видел перед глазами заснеженный Чистопрудный бульвар. Видел себя и ее в каком-нибудь маленьком кафе возле Покровки. Он знал наизусть все слова, которые скажет. Он был в них уверен. Прямо перед ним в даль вечернего окна и уходящей чуть в горочку невзрачной улочки разворачивалась так необходимая ему теперь определенность, ясность и основательность. На многие-многие годы. Ожидая Сапиного ответа, он засунул руку в карман, сдержал зевок, осмотрел двор и тихонько, очень доверительно шепнул, как будто они уже лет пять вместе:

– Привет, Вероника. Это Артем. Ты снова забыла iPhone, на этот раз в офисе, на своем столе. Ты его специально, что ли, забываешь? Испытываешь окружающих? Знаешь, я подумал, что это отличный предлог, чтобы мы с тобой встретились сегодня где-нибудь на свободе. Попьем кофе. Давай, я тебя подберу минут через сорок возле Тургеневской?

Он знал, что Тихая Сапа обрадуется, но не подаст виду. Он был уверен, что она согласится и уже совсем скоро прилетит к нему через морозный город и снегопад в своем легоньком и летящем сером пальто, так похожая на невесомую бабочку или на невзрачного мотылька. Он мог бы пересказать все ее слова этого вечера. Знал наизусть, какие будут улыбки. Он отлично знал, где и когда возьмет ее за руку. И уже чувствовал умиротворяющее молочное тепло ее шеи, которую поцелует под взметнувшимся от земли до неба голубым снегопадом.

Теперь он затих в спокойствии, в долгожданном равновесии, приготовившись кивать и получать подтверждения всему тому, что знает про сегодняшний вечер и про многие годы своей жизни. Но Тихая Сапа помолчала. Потом она мягко и сбивчиво шепнула: «Ничего страшного, не утруждайся. Оставь телефон на столе, где он и лежал».

Она совсем тихо добавила: «Спасибо. До завтра, Артем». И завершила разговор. В iPhone, в пустынных комнатах и коридорах офиса снова царила неопределенная, ничего не обещающая тишина. И Артем некоторое время зачарованно вслушивался в однообразные, торопливые, всхлипывающие гудки своего несостоявшегося будущего.

Сказка о слабости

1

Он крепко держал Вету за запястье. До боли вцепился в тоненькую, почти прозрачную руку. Иногда сжимал так сильно, что ее ладонь немела и пальцы казались почти стеклянными.

Наручных часов Вета никогда не носила. Однажды он этим воспользовался – крепко схватил ее запястье в давке утреннего вагона, набитого до ржавого скрипа сонными и начесанными, а еще напудренными, наглаженными, надушенными людьми. Все это разнообразие сливалось в одно настороженное утреннее лицо, несущееся с окраины в центр. Он держал ее за запястье в сумеречном вестибюле грязного здания из тусклого алюминия и пыльного стекла. Не выпускал руку, а намеренно сильнее сжимал в комнатке-подсобке, где пили чай и строго запрещалось курить.

Иногда его хватка чуть слабела, ощущалась костяным браслетом, который норовил съехать, перетянув и до боли прижав друг к другу лучики пястных косточек, ломких и шуршащих, как весенние камыши. Иногда его хватка мерещилась широким золотым наручником, который чуть мал и душит руку, будто тоненькую и беззащитную шею котенка. Порой она чувствовала его пальцы. Это было не угадывание, нет. Она подробно чувствовала узловатые, ледяные пальцы. Каждый в отдельности упрямо врастал ей в запястье, будто привитая веточка или еще хуже – хищная омела, которая медленно становилась частью слабеющего дерева. Иногда его рука, сжимающая запястье, становилась такой жгучей и настойчивой, что Вета начинала задыхаться.

Стоило ей заболтаться по телефону с троюродной сестрой, сипло расхохотаться со встреченными в коридоре курьерами, засмотреться на крыши сквозь сизую вуаль сигаретного дыма, он сразу же чувствовал: отвлеклась. Живет себе дальше, будто ничего особенного не случилось. Именно в такие моменты он неожиданно дергал ее за руку. А иногда резко и грубо тащил куда-то вбок. Как всегда – чуточку издевался, вышибал дух, по крупинке выколачивал силы. Ему и раньше разными ухищрениями и уловками нравилось неожиданно сбивать Вету с настроения, надламывать ее воодушевление, гасить восторг. Будто выставляя умело просчитанную подножку. Слегка припугивать. Расстраивать. Тормошить. Теперь от его неожиданных подергиваний Вете становилось невмоготу. После каждого такого рывка она несколько минут ничего не соображала. Чувствовала себя сломанной куклой. Вмиг теряла все защитные шуточки, маленькие оборонительные хитрости. И признавала, что очутилась в маленьком незаслуженном истязании. В тихом аду, из которого никак не могла выбраться.

В первые дни, когда его рука обосновалась на ее запястье, Вета старалась не замечать. Тактично. Сдержанно. С вежливостью воспитанного человека, получившего хорошее образование: английская спецшкола, музыкальная школа по классу фортепиано и флейты, филологический факультет университета, курсы французского и испанского, аспирантура, впрочем не увенчавшаяся диссертацией по романам викторианской Англии. Она старалась быть выше этой необъяснимой главы, ненужного послесловия. Ждала, что он образумится и прекратит. Не сердилась. Жила как обычно. Книга возле дивана. Кисловатый утренний кофе вперемешку с низкими облаками, светящимися окнами дома напротив и ржавчиной крыш. Чуть ускоренные, суетливо-озадаченные шажки к метро. Серый сумрак закоулков и подземных тупиков, контрастирующий с сахарно-розовой сверкающей пудрой на лицах подземных девушек. Теплая, уютная шерсть пальто и шарфа, в которых приятно тонуть. Мягкое трикотажное платье приглушенно-интеллигентной расцветки. Неброская помада. Войлочная роза заколки. Долгий безостановочный бег по коридорам и этажам утомляюще-пыльного, окуренного дымами здания, напоминавшего неживой макет или забытый конструктор. Быть сосредоточенной и бодрой. Отвечать на письма, просматривать электронную почту. Курить с начальницей на лестничной клетке, воодушевленно кивая на рассказ о поездке на озеро. Сипло хохотать с девушками из фирмы этажом ниже. Но потом, ближе к вечеру, Вета снова чувствовала стягивающий бинт на запястье. Еле-еле разминала пальцы. И ничего не помогало: ни сдержанность, ни попытки казаться веселой, ни затаенная надежда, что он сам все прекратит.

Однажды вечером, пытаясь перебить лихорадку подступающей ангины, через силу заглатывая ромашковый чай, Вета сломалась. Пробиваемая ознобом, с испариной на лбу, признала: это серьезно. И, кажется, надолго. Так оно и было: он безжалостно держал ее за запястье во время трехнедельной ангины. Чуть заметно дергал за руку, когда к Вете приходила врачиха с мокрыми волосами – из районной поликлиники, а три дня спустя – старательный пожилой доктор, по страховке. Лучше не стало. Слабость с каждым днем усиливалась. Пришлось выйти на работу, не долечившись. Теперь по утрам сил едва хватало, чтобы добрести от дома до метро. А там, если повезет, упасть на свободное место, на коричневый дерматин сиденья. Или повиснуть, ухватившись за поручень, и пятнадцать минут дремать среди шума и шелеста утреннего вагона. Но он все равно держал ее за запястье. И дергал – неожиданно, без причины. От этого становилось обидно и хотелось расплакаться, как в детстве, когда подружки из подъезда ни с того ни с сего объявляли бойкот.

Шиповниковый чай. Кроваво-кислый гранатовый сок. Грейпфрутовые велосипедные кольца. В эти дни Вета плакала во сне. А еще, кажется, она завывала под утро. Как брошенная собака – от своего нарастающего бессилия. Несколько раз снилось, что умирает. Точнее, в приступе серой обволакивающей слабости во сне проваливалась куда-то глубже, в топкое болотистое забвение. Щемящее, вытягивающее дух без остатка.

Потом наступила суббота. Проснувшись в полдень, Вета возмутилась. Ее колотило от гневного озноба и слез. Сил не было. Она признала себя привидением, показалась себе опустошительнобелой изнутри и снаружи. Без щербинок, без смешинок, без обычных ямочек на щеках. От горького прозрения она пришла в ярость. Взорвалась. И следующие несколько дней пыталась освободиться. Замирала возле окна. Смотрела вдаль. Почти не двигалась. Улучала момент, потом изо всех сил выдергивала руку. Выворачивалась. Извивалась. Но он держал крепко и сосредоточенно, не отвлекался, не позволял себя одурачить. После безуспешных и жалких попыток сопротивления он стал дергать еще чаще. Изо всех сил тянул куда-то по вечерней улице. Так упрямо и жестоко, что приходилось почти бежать, чтобы не упасть, чтобы не оступиться. Подтягивал к витрине магазина музыкальных инструментов. Чтобы она стояла минут пятнадцать, прижав лицо к ледяному стеклу, сквозь слезы рассматривала скрипки и гитары, напоминавшие ей полые ссохшиеся тыквы. Иногда он заставлял остановиться посредине платформы метро. Не давал идти дальше. Чтобы она как будто кого-то ждала. Пять минут. Десять минут. Наблюдая снующих мимо людей. Ждала сама не зная кого посреди пыльной, пропитанной усталостью платформы. С онемевшей от боли рукой и сдавленным криком отчаянья, слезно распухавшим в горле.

2

В детстве, чтобы как-нибудь пережить развод родителей, Вета придумала себе, что бывают особые печальные люди. Внутри у них таится пропасть отчаянья, бездонный и необратимый обрыв. Где появляется такой человек, там всегда впоследствии происходит разобщение, случается развод. Как будто невидимая разъединяющая сила, неизбежная роковая трещина теплится внутри человека, а потом прорывается, пробивается наружу в самых неожиданных ситуациях. Случайно разлучая, разводя, разъединяя ни в чем не повинных людей, которые оказались рядом. Такой человек-трещина однажды встретился родителям, считала Вета в детстве. И через некоторое время они развелись. Кто это был, Вета точно не знала. Вспоминая детство, она строила самые неожиданные догадки. Она была уверена: люди-трещины чаще всего не подозревают, что несут в себе необратимое разъединение. В каждодневном существовании они могут быть неприметными соседями, тихими друзьями, участливыми знакомыми. Чаще всего они никак не воздействуют, не вмешиваются, не вторгаются в жизнь своих случайных жертв: ни поступками, ни словами. Это совсем не то, что коварные разлучницы или двуликие разрушители сердец. Человеку-трещине достаточно возникнуть в комнате, появиться в вестибюле, медленно зайти в столовую. Он возникает где-нибудь рядом, бежит-суетится по своим будничным делам, даже не подозревая, что одним своим нечаянным присутствием обозначает чей-то неизбежный разрыв.

Как-то раз, подытожив многолетние наблюдения, Вета заподозрила, что ее подруга Тамара – одна из таких. Тоненькая и почти прозрачная, затаившая внутри разлом вселенской меланхолии, Тамара всегда с каким-то сверхъестественным упорством грустила. Старательно опасалась. Отчаянно подозревала. Гибла и скорбела. От искренней взволнованности у Тамары чуть кисло, резковато пахло изо рта. И были ледяные, влажные руки, что вполне допустимо для первокурсницы, но несколько странно для девушки под тридцать. Поэтому в любовных делах Тамары царил хаос и запустение. Ее печаль расцветала с годами. Везде, где Тамара возникала, впоследствии случались маленькие незаметные расставания, неожиданные разлучения, необъяснимые разводы. Иногда Тамаре стоило появиться в комнате, и вот уже через несколько дней две старые приятельницы окончательно и бесповоротно рассорились, разругались и с чисто женским упрямством принялись настраивать друг против друга общих знакомых. Тамара никоим образом не участвовала в этой истории. Ничего не произнесла. Не хмыкнула. И даже не пожала плечами. Она только была там некоторое время. Стояла и встревоженно смотрела в окно, привалившись к дверному косяку. Она никогда не была разлучницей. Для этого в ней было слишком много внутренней неустойчивости, прозрачности и пустоты. Задумчивая девушка, которой никогда не суждено было превратиться в зрелую женщину, в старушку. Девушка-трещина, со стороны похожая на мутного ангела, который сам до конца не осознает своего предназначения. Заподозрив Тамару, Вета несколько лет с интересом отслеживала необъяснимую способность подруги знаменовать собой расставания и разрывы. Вета с азартом естествоиспытателя наблюдала короткие стремительные пьески разлук. Как если бы она была ученым, изучающим тайные силы, непостижимым образом проявляющиеся через нас. Как если бы она исследовала размытых окраинных ангелов. Кто знает, может быть, во «Всемирной энциклопедии ангелов», изданной в Бристоле в 1886 году и не переизданной с тех пор ни разу, такой ангел значится под номером 38, имеет развернутое название «Ангел Разлучения и Развода» и отнесен классификатором Джонсоном к отряду ангелов-карателей, а более поздним классификатором О’Нилом – к отряду избавляющих и проясняющих ангелов.

Так или иначе, Вета была уверена: благодаря чувству юмора и слегка отстраненной любознательности, ее саму конечно же обойдет неосознанно воплощаемый Тамарой в жизнь закон всеобщего разобщения. Ведь они дружат с первого курса. Ездили вдвоем в турпоходы, во всякие санатории. Мотались на курорты Турции и Мальты. Только вот однажды Тамара неожиданно позвонила рано утром. Предупредила, что уезжает на лето к сестре под Выборг. Спросила, не сможет ли Вета раз в неделю поливать орхидеи и приглядывать за ее квартирой. Обычный, малопримечательный разговор давних подруг. Но в то утро Вета утеряла бдительность. На несколько мгновений перестала быть исследователем и наблюдателем. Обмельчала, истощилась до кивающей в трубку подружки в домашнем спортивном костюме. Через несколько дней трещина проявилась. А с Тамарой они потом как-то незаметно, беззлобно потерялись.

В день трещины Вета и Алек гуляли по набережной. Не держались за руки, потому что Алек на каждом шагу останавливался, прицеливался и вылавливал из пространства идеальный кадр. Охотился на красоту, вырезая кусочки города. Стрелка Васильевского острова в тоненькой сигаретной вуальке. Дрожащий на воде штопальный шпиль Петропавловки. Завораживающе-тяжелое течение смолистой, ледяной воды. Цокающая мимо сюрреалистично-игрушечная карета с ряженным в синтетику кучером Екатерининских времен. Потом он засмотрелся вдаль набережной, где с моста разноцветными горошинами высыпались машинки. А потом ловил что-то сквозь сине-розовый капрон облаков. Он машинально протянул Вете фотоаппарат, держа его за нашейный ремень с надписью Nikon. Так происходило тысячу раз. Тысячу раз он, рассматривая что-то вдали, протягивал Вете фотоаппарат, висящий на ремне покладистым домашним любимцем. Вета почти перехватила, почти почувствовала чуть заледенелой ладошкой шершавый «поводок» фотоаппарата. В этот момент Алек разжал пальцы. Был где-то далеко, наблюдал за кардиограммой крыш, царапающих горизонт. Фотоаппарат со всей силы шлепнулся на усталый запыленный асфальт. Издал стеклом объектива скорбный звук разбиваемого о краешек сковороды яйца. Алек чертыхнулся. Сморщился, будто от сильной боли. На стекле объектива теперь вовсю залегала широкая ветвистая трещина. Она разделяла все последующие кадры наискось, серой туманной линией. Возможно, трещина давно таилась между ними. Возможно, на самом деле в тот день они уже стояли по разные стороны разлома, не подозревая, что это только «как будто вдвоем», но на деле уже слегка по отдельности. Вета покачала головой. Без фотоаппарата стало одиноко и как-то бесцельно целый день бродить по городу. Алек постарался не упрекать ее за неторопливую оплошность руки. В эту минуту он как никогда ощутил себя неудачником в испорченном дне, в ветреном городе. Тут еще резко похолодало, словно в лето вломилась старуха-осень с перепутанными седыми волосами, в мокрой вязаной безрукавке, со стекающими с рукавов струями ледяного ливня. Они до вечера бродили по набережным, площадям, мостам и проулкам, будто потеряв что-то в городе, но не в силах вспомнить, что именно следует искать. Весь день Вета пыталась сбить его с незнакомой, неприветливой ноты. С дождливого настроения. С горьких усмешек. Ее напускная веселость была натужной и неуместной. Вечером по пути домой она сломала каблук коричневых полуботинок. До самого отъезда пришлось бродить по городу и ездить в Петергоф в жестких, жмущих кроссовках младшей сестры Алека. Которая никогда не относилась к Вете серьезно, считая ее промежуточной и неважной.

В тот последний день в Петербурге они стояли перед светофором на пешеходном переходе. Горел красный. Машин не было. В тот день они спешили – нужно было успеть в железнодорожную кассу. Вета дернулась, ей хотелось поскорее перебежать пустую дорогу. К этому моменту трещина уже отчетливо существовала между ними. Алек ощущал присутствие разлома, кисловатый дух разобщения. За долгие бесцельные дни гуляний по городу в нем зрел протестный порыв, скрытое дрожжевое неприятие всего, что делала Вета. В тот день ему уже основательно не нравилось, как она сипло смеется в сиреневый марлевый платок. Он не понимал, зачем она так надменно откидывает с лица волосы. А эти ее старые мотоциклетные перчатки без пальцев всегда приводили его в тихое бешенство. Вета рванулась через дорогу, и Алек схватил ее за запястье. Настойчиво, резко отдернул с пустого шоссе назад, на тротуар. Не заботливо. Не предупредительным или участливым родительским жестом. На самом деле в это мгновение, в этот день ему хотелось как-нибудь безжалостно вытряхнуть, вырвать Вету из самой себя. Будто ветку сирени. Чтобы все ее цветочки осыпались на землю. Он отдернул ее с блеклой полоски пешеходного перехода. И потом еще долго говорил, говорил, выговаривал. Такое колкое, что Вета не поняла ни слова, от неожиданности совсем оглохла. И он крепко держал ее за запястье. С силой разобщения, разъединения, разлома, которая вырвалась из своего потаенного логова и теперь вовсю действовала между ними.

3

В день первого снега Вета прозрачным бескровным призраком еле доплелась от метро домой. Зима не принесла белого хрустального облегчения, лишь усилила слабость и нагнала тоску. Как будто тяжесть неба, тяжесть последних дней года проникли внутрь громоздкой тишиной и усталостью.

Приближаясь к дому, пересекая сквер по тропинке мимо черных заиндевелых стволов, Вета теперь особенно внимательно высматривала, не сидит ли у подъезда грозная бабка с костылями. Вета теперь опасалась, что эта бабка окончательно выпотрошит ее. Отнимет последнее, до крупинки. И тогда все будет растрачено окончательно. Некому будет вернуться домой. Некому будет, не сняв пальто и забрызганные грязью полусапожки, упасть в кресло. И неподвижно смотреть в окно в маленьком тесном аду нарастающей слабости.

Опасения Веты были неслучайны. Обычно ближе к полудню, при помощи соседей и оказавшихся поблизости людей, тяжело переваливаясь, охая и громко сетуя на жизнь, грузная бабка с костылями спускалась на лифте с шестого этажа. Кое-как выбравшись из подъезда, старуха преодолевала четыре ступеньки крыльца. Остановившись, она сварливо командовала помощникам: «Погодите, сердце выскакивает. Дайте отдышусь!» Переводя дух, бабка за секунду-другую успевала совиным взором оглядеть двор, выяснить, кто это там на лавочке возле песочницы, кто играет в пинг-понг, а кто – возится с машиной. Попутно левым, более острым ухом, она выхватывала звуки, доносящиеся из приоткрытых форточек. На лету угадывала, что варят на обед и по какому поводу Лена, «это его вторая или третья», повышает голос. Опираясь на плечи и руки случайных помощников и на свои стертые серые костыли, старушенция кое-как продвигалась по бугристой асфальтированной дорожке. Вконец обессиленная от героического перехода, грузно обваливалась на лавку. Ставила костыли сбоку. Гнусаво пела провожатым «спасибо» и вторила ворчливым эхом им вослед: «идите-идите», протыкая убегающих настороженными серыми глазенками.

Летом и зимой бабка целыми днями сидела на своем посту у подъезда. Изредка чинно кивала, здороваясь со знакомыми. Обозревала происшествия двора. В пушистом берете крупной вязки со свалявшимися серыми ягодками. В сером плаще, который скрипел, угрожая треснуть по шву из-за двух поддетых вязаных кофт. Она сидела, вытянув на всеобщее обозрение хворые ноги в детских ортопедических ботиночках. Раздражительная и недоверчивая, с крючковатым клювом. В левой руке всегда сжимала старенький мобильный. В правой руке держала наготове трубку радиотелефона. Иногда отключалась от происходящего, разговаривая с дочерью. Или медленно, с уточнениями, зачитывала внуку список продуктов, которые надо привезти. Случалось, бабка названивала в коммунальные службы, в организации помощи инвалидам, в пенсионные фонды, с кем-то там ругалась, что-то выпрашивала, на кого-то жаловалась. Все остальное время бабка с костылями без доверия приглядывалась ко всему вокруг.

Никто в подъезде толком не знал и знать не хотел, как на самом деле ее зовут. Старухи, изредка составлявшие ей компанию, шептались, будто эта хитрая карга раньше работала заведующей промтоварным магазином. Что она обладает удивительным чутьем на людей и умеет с помощью незначительных примет узнать подробности жизни и скрываемые факты биографии проживающих в подъезде. К примеру, объектами ее пристального изучения были целлофановые пакеты. Обладая хорошей памятью, бабка с костылями знала наизусть, из какого магазина таскают покупки жильцы той или иной квартиры. Когда какая-нибудь семья меняла пакеты «Пятерочки» на пакеты из супермаркета «Вкус», это давало бабке основания заключить, что дела у них пошли в гору. Или, напротив, иногда наблюдение за пакетами давало повод предположить, что кто-то из соседей потерял работу и вместо «Семи шагов» ходит в дальнюю «Копейку» или носит еду неизвестно откуда в мятых, не раз использованных сумках. Знала бабка о приобретениях мебели. О том, кто и когда поменял старые окна на стеклопакеты. В общих чертах догадывалась, сколько пар обуви имеет та или иная семья, например, как часто позволяет себе новые сапоги Галя с четвертого. Имела хромая бабка представление и насчет того, кто с кем живет, кто от кого ушел, кто снова запил.

Часам к трем-четырем, притомившись от наблюдений и телефонных разговоров, проголодавшись и слегка озябнув, бабка начинала сидеть на лавочке не как наблюдатель, а как охотник или рыболов-спортсмен. Немного сжавшись и притихнув, она подстерегала беспечных жителей подъезда, возвращающихся домой мечтателей и разинь вроде Веты. Приторно поздоровавшись, бабка требовала проводить ее домой. В это время жители дома были слишком усталыми, раздраженными, выжатыми до последней капли после рабочего дня. Большинству из них такое тягостное испытание было не под силу. Некоторые соседи сквозь зубы бурчали приветствия, врали, что спешат, что ждут срочный звонок и таким образом миновали необходимость провожать бабку. Другие вообще не здоровались, делали вид, что ничего не замечают, и скорей пробегали мимо. И только отдельные безотказные растяпы с готовностью закидывали сумки на плечи, хватали каргу под руку и медленно, поистине медитативно вели ее к подъезду. Из последних сил выслушивая жалобы на жизнь и рассказы о внуке, о лекарствах и обидчиках, впитывая чужую безрадостную старость, жалостливые неудачники помогали бабке по шажочку, медленно и натужно взобраться на семь ступенек до лифта. Потом везли ее на шестой этаж, помогали выбраться из тесного скворечника наружу и там оставляли, наконец распростившись. В числе таких сердобольных растяп часто оказывалась Вета.

4

Все ближе подкатывался совсем не ожидаемый на этот раз Новый год и мерцающее за ним Рождество. Алек по-прежнему держал за запястье, от этого Вета теряла силы. С каждым днем по чуть-чуть истощаясь, еле-еле брела домой в дрожащих заснеженных сумерках. Чувствовала свое сердце сизым холодным камнем, брошенным среди поля глубокого топкого снега. Наступающий вечер покачивался из стороны в сторону, город чуть плыл перед глазами. Она знала: на днях Алек снова дернет ее за руку, безжалостно, незаслуженно. Она была уверена: он снова не пришлет ни письма по электронной почте, ни маленького безнадежного сообщения из командировки в Питер. Он не пришлет ни одного письма, которые она снова не сможет удалить, так и не прочитав. Она не сомневалась, что зачем-то будет перечитывать по нескольку раз все его никогда не присланные письма. Как всегда, отыщет вторые и третьи скрытые смыслы, затаенные шипы, болезненные полунамеки в двух-трех горстках его случайных, никогда не написанных слов. Потом, окончательно измотав себя, она снова будет бродить по комнате среди ночи с чашкой кисло-кровавого каркаде. Обжигаясь, постарается хоть что-нибудь понять. Снова поймет все с жалостливой пресностью доброты. И, сорвавшись, примется набирать его номер. Чтобы попросить: «Пожалуйста, выпусти запястье. Разожми руку. Отпусти меня. И больше не отправляй мне эти ненаписанные письма». Снова и снова, не добрав последнюю цифру, она будет стирать унизительный звонок отчаяния и слабости. И не сможет заснуть до самого утра.

В последний день года жертвой бабки с костылями снова оказалась Вета. Вполне возможно, под вечер, засидевшись и прилично озябнув под медленным слюдяным снегопадом, старуха дожидалась именно ее. Конечно же Вету, белую изнутри и снаружи, как ветхая простынь. Опустошенную. Бескровную. Безотказную. Ее бы саму кто-нибудь довел до дома из круглосуточного магазина, а еще лучше донес на руках до квартиры. Вету и ее сумку с шампанским, сыром и развесным оливье к Новому году.

Бабка подстерегала, чтобы, как всегда, назойливо проскрипеть «здравствуй, Веточка». Тут же ухватиться за рукав ее пуховика и навалиться на тоненькую Вету всем грузом своей одинокой болезненной старости.

И вот они уже слились в огромную четвероногую слабость, вобравшую в себя много разнородных печалей, разочарований и утрат. Медленно, пошатываясь, побрели вдвоем к двери подъезда. Время, как всегда в подобных случаях, тягостно приостановилось, почти замерло. Минуты оборачивались столетиями, предательские секунды колебались, отдаваясь внутри жгучим нетерпеливым ядом. За долгий героический переход от лавочки до крыльца Вета узнала кое-какие подробности об окраине панельных домов и кирпичных пятиэтажек. Совершая доблестное восхождение на пять ступенек крыльца, бабка, свистя и закашливаясь, посчитала нужным сообщить ей разные слухи, передаваемые из уст в уста возле подъездов. Например, о загрязнении воздуха автомобильным комбинатом. О зловещих выбросах кислот, которые часто ощущаются по вечерам. О спившемся электрике, у него в подмосковном интернате, представляете Веточка, оказывается, имеется трехлетняя дочь-инвалид от первого брака. И еще в последний месяц слишком часто стали прокалывать шины припаркованных возле дома машин.

Терпеливо переживая черепаший шаг старухи, Вета помогла ей кое-как протиснуться в железную дверь. Под нудный аккомпанемент домофона чувствовала онемевшей рукой и худеньким птичьим плечом безжалостную тяжесть одеревеневшей бабки. Разыскивала в стылом сумраке с грохотом упавший костыль. В сырой тесноте подъезда угадывалось присутствие дворовых кошек и крыс. На огромном щите объявлений угрожающе алело: «Истребление». Ниже черным меленьким шепотком уточнялось: «Муравьев. Клопов. Тараканов». Почему-то Вета всегда поначалу прочитывала их как фамилии военных. Чувствовала необъяснимую угрозу, вся чуть-чуть сжималась. Но сейчас ей было не до муравьев и тараканов, не до войны и мира. С самозабвенной старательностью гувернантки она поправляла съехавший на глаза бабки берет. Ждала, когда старуха откашляется и утрет бесцветные целлофановые губки мятой тряпицей в бледно-розовый цветочек.

На первой и второй ступени невысокой лестницы, ведущей к лифту, Вета терпеливо пережидала множество свистящих остановок. Третью ступень они кое-как миновали, снова слившись в тягостное четвероногое существо, в неповоротливого мифического гиганта вселенской слабости. Который действовал вполне слаженно и придвигался все ближе к створкам лифта. Бабка доверчиво налегла на плечо Веты центнером древних окаменевших костей, остекленевшего жира и свалявшейся муки внутренностей. На четвертой ступени зыбкое равновесие неожиданно было утрачено. Беспомощная четвероногая слабость пошатнулась. В сумраке старых котов и половых тряпок, сросшаяся двумя спинами четвероногая слабость качнулась назад, к двери подъезда. И начала свой стремительный, неукротимый обвал, свой последний полет в серую бездну. Испуг падения вышиб Вете память и остатки сил. Она стала неземной, бестелесной, бездумной. И в последний момент перед окончательным крушением все же успела, точнее, совершенно спокойно и даже задумчиво ухватилась пальчиками, тоненькими, будто корешки проросшей фасоли, за деревянный, пропитанный испариной и жиром поручень. Выбросила руку, будто крыло, вцепилась в последнюю надежду. Уже совсем бездыханная, бессловесная, окончательно растерявшая себя и все свое прошлое.

Бабка перепугалась почти до обморока. Чудом миновав обвал, она потом минут десять стояла на четвертой ступеньке, привалившись носорожьей спиной к темно-зеленой стене. Смотрела в потолок, охала в голос, обмахивала обветренное лицо мятым платочком. Будто старательно отгоняла кромешную близость катастрофы, обрушения, обвала. И дышала часто-часто, со свистом, как закипающий чайник.

Пока бабка разыскивала в своих бездонных карманах затерявшийся тубус с валидолом, Вета неожиданно обнаружила. В первый миг она даже не поверила. «Не может быть. Неужели отпустил?» Чтобы убедиться, что это действительно так, недоверчиво сжала кулак. Неужели он наконец отцепился? Пробежалась легкими белесыми пальчиками по невидимым клавишам. Взяла воображаемый аккорд вступления к песне «Let it be». Покрутила кулачком по часовой стрелке. Отпустил. Видимо, замешкался. Растерялся. Все же разжал настырные и безжалостные пальцы-омелы. И теперь ее запястье свободно.

Кое-как собрав последние силы, ухватив друг друга под руки и под локти, будто раненые партизаны, Вета и бабка с костылями все же сумели взобраться на пятую, шестую и седьмую ступеньки. Возле лифта бабка, пошатываясь, ругала уборщицу и футболила маленькой ножкой, утянутой в ортопедический ботиночек, рассыпанный на бежевом кафеле листопад рекламок. Лифт дернулся где-то в вышине и неторопливо запыхтел, опускаясь. Неужели отпустил, недоумевала Вета, продолжая недоверчиво сжимать кулак освобожденной руки. Убеждалась снова и снова: он больше не держит. Даже непривычно: рука такая свободная, будто сняли наручник или спилили тяжеленное кольцо с птичьей лапки.

В лифт влезли обстоятельно и последовательно. Бабка на своих костылях вплыла внутрь огромным тугим куском теста, заполнив узкую клеть во все стороны, от пола до потолка. Вета протиснулась рядом, наблюдала оставшиеся от объявления лохмотья и бесцветно, исступленно молчала. Неожиданно на середине пути бабка принялась разминать и массировать запястье своей правой руки. «Чуть не разбились мы с вами, Веточка, перед самым Новым годом! – гнусаво пела бабка, будто репетируя свой будущий рассказ соседкам, дочери и кому уж посчастливится. – Чуть не расшиблись мы с вами в пух и прах. Я так руку растянула. Теперь ноет, аж до самого локтя свело. Надо мне теперь какую-то мазь. Вишневского, но она же от гематомы…»

Пока бабка перечисляла все известные ей мази, Вета чуть не задохнулась от догадки. Неужели Алек ошибся, выпустил ее запястье, а потом со всей силы снова вцепился в прорезиненную руку бабки с костылями, в древнюю руку, усыпанную мелкими родинками и островами расплывчатых пигментных пятен? Растерялся. Ошибся. И теперь сжимает, как всегда безжалостно, как всегда жестоко, каменное запястье старушенции. Наверное, это теперь надолго, – виновато встревожилась Вета. А вдруг его хватка как-нибудь повредит, нанесет ущерб старому человеку? Нет, – поспешно отогнала она глупые опасения. Вовсе нет, – торжествуя, подумала она. Сам того не подозревая, Алек теперь как миленький будет поддерживать бабку в лифте. Будет тащить ее вверх по лестнице после ежедневных посиделок на лавочке. Уверенный, что истязает и изматывает Вету, хоть кому-нибудь нечаянно поможет.

Несколько световых лет пришлось придерживать двери, пока бабка выгружалась. Медленно вытекала, расшатывая лифт, будто бумажный фонарик, бесшумно парила на костылях, неумело перемещая заплывшие гиппопотамовые ноги в маленьких детских ботиночках.

На этом не распрощались: старуха еще долго не отпускала Вету, напоказ трагически массировала запястье, оправдывалась, что внук очень устает в институте и поэтому не приедет к ней в гости на Новый год. Со вздохом призналась, что справлять снова не будет, не досидит до полуночи одна. Позвонит своим часиков в десять, поздравит, пожелает «главное – здоровья», потом сразу же ляжет спать.

«Ну теперь идите, Веточка. Идите-идите с наступающим домой», – как всегда настырно и задумчиво бормотала старуха, вылавливая из связки ключи. Через секунду Вета уже летела на лифте вверх, ликуя от своего долгожданного освобождения. Радовалась, что, несмотря на слабость, все же сумела – проводила бабку, преодолела обстоятельства, справилась с последним в этом году испытанием. Вета летела домой с наступающим. Наперегонки с праздником. С новым счастьем. С расцветающим сердцем. С легкой рукой.

Однажды в Черном городе

1

Сверкающая лакрица – черные волосы, зачесанные назад. Искристые глаза – темный малахит. Белая футболка со скрещенными пиратскими пистолетами. Придерживает руль снисходительно, двумя пальцами. Пока окурок, затухая, летит над придорожной травой, он поворачивается к спутнице, притягивает ее к себе, с нежностью щенка вылизывает топкие губы девушки. Потерявшая управление машина грозит кубарем покатиться в придорожный кювет. Но в последний момент он все же хватает руль, вытряхивает из пачки новую сигарету, а спутница умиротворенно разглаживает юбку и грызет леденцы, вглядываясь вдаль шоссе. Им везет. Они говорят на разных языках и уже полгода любят друг друга. Между ними пока или навсегда царит бессловесное понимание, безграничная нежность. Если бы можно было измерить всю любовь, вспыхнувшую на планете за последний год, их чувство, без сомнения, оказалось бы в десятке сильнейших. Уверенные, что спешат к морю, они по очереди переключают радио, дрыгаются в такт знакомым песням и кое-как переговариваются. Реза размахивает руками. Марина жестикулирует длинными пальчиками с голубым лаком. Подступает ночь. Неброская надпись на придорожном указателе уточняет: «Черный город – 2 км».

Поговаривают, будто каждый хоть раз попадает туда. Не избежали этой участи и они, в сущности еще не повзрослевшие дети. Марина, тоненькая блондинка в бежевой майке, в джинсовой мини, в бордовых босоножках на невесомой пробковой платформе. И ее возлюбленный, девятнадцатилетний иранец Реза. Они неслись к Черному городу на закате в обшарпанном «Мерседесе», который по мере захода солнца становился синим, потом цвета темной озерной воды, потом черным, как глаза мусульманок, сверкающие в окружающий мир через щелочку хитжаба, а потом угольно-черным, как хлопья туши на их ресницах. В багажнике подпрыгивали на кочках, приплясывали на ухабах большой синий чемодан, ящик лечо из помидоров и перца чили и несколько упаковок прокладок – для юных жен Резы.

Проезжая контрольно-пропускной пункт на въезде в город, кажется, царапнули боком патрульную будку. Почти незаметно. Тем не менее тишину округи очень скоро вспорол рев нескольких моторов. Они не остановились и на всякий случай увильнули в проулок. За ними или просто так, по случайному совпадению, по улицам с оглушительным ревом понеслись огромные черные мотоциклы, загрязняя выхлопами и без того тягостный воздух Черного города.

Русская девушка Марина, дочь беспробудных алкоголиков в пятом поколении, выросла на окраине захолустного поселка, главным доходом которого была разворованная на глазах птицефабрика. Ее парень Реза из шумной многодетной семьи рано потерял отца – всему виной одна и та же тысячелетняя, нескончаемая война. Его старшей жене уже семнадцать, его младшей жене еще пятнадцать, обе они утратили для него всякую прелесть, как только он впервые увидел Марину. Теперь они вдвоем, испуганные и взведенные неожиданной погоней, неслись по центральным улочкам мимо зданий с пыльными мезонинами. В салоне светился щиток магнитофона, мигало время – 21:31, ни одна из радиостанций не ловилась в Черном городе. Единственным звуковым сопровождением были настойчивые и подозрительные звонки жен Резы, его сдержанный шепоток на персидском. В перерывах между звонками Марина как уж могла расспрашивала его про семейную жизнь. Ей было необходимо узнать какиенибудь нелепые, смешные подробности. Чтобы немного защититься и в тысячный раз понять, что обе они – совершенно не в счет. Но Реза отмалчивался так благородно, так по-мужски, что это ее задевало. От ревности она заводилась, у нее жгло между ног, будто туда со всей силы сыпанули черного перца. Их последняя близость произошла три часа назад на автозаправке, в подсобке кафе. По меркам их любви это было уже очень давно.

Потом телефонная сеть пропала, отрезанные от большого мира, они ехали молча. Реза пытался разобраться в карте. По всем признакам, здесь уже давно должно было оказаться море, к которому они ехали несколько дней. Но моря здесь не было и в помине. Реза нервничал, а Марина умиротворенно грызла свои леденцы. Такие крошечные леденцы, бесплатное угощение, обычно лежат в офисах и магазинах в глубоких сияющих вазочках. Ежевичные, малиновые, апельсиновые. Шуршащий карнавальными обертками пакетик красовался у Марины на коленях. Колени у Марины острые и загорелые, у нее крепкие икры и маленькие ножки, стянутые бордовыми ремешками босоножек. А выше колен – бархатные бедра, между которыми кокетливое пространство в виде лодочки. Все это было отвлекающей обманкой, позволявшей скрывать, что вот уже три года Марина неизлечимо больна. Буйные запои отца, визгливые драки родителей, прогрессирующее белокровие брата не прошли бесследно. Однажды весной Марина лежала на рассвете без сна, укрывшись с головой одеялом, пугливо прислушиваясь к звукам квартирки, стены которой накрепко пропитались табачным дымом, руганью и перегаром. На кухне капал кран, изредка тишину утра вспарывал яростный храп, грубое бормотание и всхлипы во сне. Именно тогда что-то внутри ее хрустнуло, будто ветку хвороста переломили пополам, готовя к растопке костра. Марина отчаялась и окончательно разлюбила жизнь. С того раннего утра начались ее неожиданные провалы в бездонную темно-серую пропасть. А потом – шаткие возвращения, каждый раз вынуждавшие рождаться снова и привыкать ко всему заново. Усатый седенький врач в обшарпанном кабинете районной поликлиники пробормотал, что это всего лишь недостаток сахара в крови. Скорее всего, подростковое, скоро пройдет. И отпустил без рецепта. Но обмороки повторялись. Марина боязливо вслушивалась в себя, каждую минуту ожидая явление вестника. Тихого темно-серого ангела, властелина ускользающего мира, который всегда возникает за пару минут до потери сознания. Каждый раз при его появлении она старалась как-нибудь защититься. Когда вестник обморока снова кротко и печально надвигался на нее из форточки, прямо из морозного февральского неба, сковывая душу сизым холодом и лишая воли, Марина читала про себя стихи, все подряд, которые знала наизусть. А еще – детские считалочки. И куплеты въевшихся в память песен из сигаретных ларьков и комиссионных магазинчиков. Со временем она научилась сопротивляться: через силу дышала, изо всех сил сжимала кулачки, безжалостно впиваясь ногтями в ладони. Со временем она научилась мастерски цепляться за свет, оттягивая момент забытья. И никто никогда не догадывался, что с ней что-то не так.

В тот день Марина забирала деньги, собранные сослуживцами на похороны брата. Говорливая вахтерша птицефабрики, антикварная старушенция с прической-люстрой на сиреневой седине, пристально вглядевшись в бледное личико, посоветовала Марине всегда носить горстку карамелек «барбарис». «Больше тебе ничего не нужно, милочка. Не вздумай скитаться по врачам. Как почувствуешь, что жизнь опять от тебя уплывает, – карамель в зубы и побежала дальше. Сладкое меня всегда спасало. Я так сорок лет существую – и ничего, как видишь».

Старушенция оказалась права. С тех пор главное для Марины – всегда иметь при себе маленькие разноцветные карамельки, ни при каких обстоятельствах не выпускать заветный пакетик с леденцами из рук.

Между тем шум погони приближался. Мотоциклистов патрульной службы стало, кажется, вдвое больше. Они с ревом неслись на поиски нарушителей по пустынным улочкам Черного города. Реза так и не разобрался в карте, наугад свернул в темный проулок, притормозил возле мраморного здания, что-то прокричал, настаивая, чтобы Марина вышла и ждала его возле подъезда. А еще он пихнул ей в руки какой-то пакет.

Марина покорно хватает пакет, выскакивает из машины. Реза уносится. Дверь подъезда заперта. Марина садится на ступеньки, от волнения она так бледна, что мелькающим по улочке мотоциклистам кажется, будто на лестнице лежит приготовленный для прачечной ворох пододеяльников, скатертей и простыней. Мотоциклисты несутся мимо с выключенными фарами, их тени похожи на огромных летучих мышей.

Чтобы немного успокоиться, Марина безвольно покачивается, сжавшись на ступеньках. По обе стороны от нее – такие же черные двери, ни одного фонаря в округе, темнота пожирает город окончательно. «Все, в сущности, очень хорошо, – жалобно убеждает она себя, – Реза скоро со всеми разберется и приедет сюда. Мы окажемся в одной из его пяти квартир, раскиданных по всему миру. Там будут черные стены, черный кафель в ванной и необъятная кровать с черным бельем и булькающим водным матрасом».

Грезы похищают Марину из Черного города. Она представляет, как очень скоро нежно вылижет любимому ухо, почувствовав на языке велюр его кожи, солоноватые жесткие волоски, горчинку морской воды. Потом она нежно укусит его в шею, зароется носом в подмышку… И вот ее щеки уже пылают, сердце полнокровно бьется, жилки груди пульсируют. В это время мимо Марины беззвучно снуют жители Черного города: кроткие непримечательные тени, растрепанные работяги, призрачные жители окраин. Начинается ночная смена, каждый спешит по своим делам. Ни луны, ни звезд. Небо черное, как дешевенькая ткань для обивки гробов. Вдалеке слышен шум двигателя приближающейся машины. «Скоро все образуется», – убеждает себя Марина и ждет Резу. Но он не возвращается к ней ни через секунду, ни через очень долгую минуту, которая тянется и тянется, наверное, целую вечность.

2

Однажды запоздалый посетитель окраинного кладбища Черного города, прилежно вырвав с могилы родственника разросшиеся там одуванчики и полынь, в философских целях осознания жизни и смерти отправился бродить среди небогатых бетонных надгробий. Совсем скоро он заметил странную вещь. Начал вглядываться в надгробья внимательнее. Торопливо надел очки. Подошел поближе к одному из памятников. Потом приблизился к другому. Начал выхватывать даты и лица, как заядлый карточный игрок. Прогулка по кладбищу превратилась для него в маленькое расследование. Когда посетитель понял, что догадка подтверждается, он нахмурился. Закурил. До неприличия высокая детская смертность этих мест очень его озадачила. Потом он возмущенно произнес вслух, нарушая могильную тишину: «Как это так? Что за безобразие? Чем вы вообще тут заняты, в своем захолустном городишке? Ну хорошо, – бормотал он чуть тише, почти шепотом, – положим, эпидемия кори, ангина с осложнениями, опасный вирус, но почему не вызвать врачей из столицы? Не заказать лекарства, сыворотки для прививок?»

Невдомек было приезжему в строгом коричневом плаще, что под серыми бетонными памятниками с надписями: «Помним. Скорбим» стыли в земле, мокли под проливными дождями кости непослушных детей Черного города. Говорили усталые мамы в тесных, освещенных скупой лампочкой прихожих. Нашептывали в кухоньках бабушки, окутанные клубами пара от кипящего в ведре белья. «Не ходи, детка, на кладбище. А если уж поддашься, занесет тебя туда в прятки играть или в войну с мальчишками баловаться, ничего оттуда не выноси. Будут к тебе на кладбище подходить незнакомые тети. Будут подзывать чужие дяди. Не подходи к ним ни в коем случае. Не заговаривай. Яблоком угостят или печеньем – не подходи и ничего у них не бери». Дети послушно кивали и клялись, скрестив за спиной пальцы. Они прибегали на кладбище чуть позже, вечером. Или приезжали туда на велосипедах, спицы которых для красоты обмотаны красной, синей и зеленой проволокой. Чтобы, когда разгонишься, казалось, будто внутри колеса – радуга.

Дети шумели на кладбище, тревожа мертвый сон, нарушая вечный тихий час. Они кричали, смеялись и пели. Они воспроизводили звуки стрельбы из пулеметов. Они носились по дорожкам среди могил, собирали конфеты, отбирали яблоки, баранки и печенья у мертвых, воровали у них единственную отраду – пушистые букеты георгин, окутанные сладковатой гнилью розовые пионы. Бордовые розы и стройные букетики алых гвоздик дети забирали у мертвых вместе с вазами и ехали продавать на железнодорожную станцию – влюбленным, посетителям местной больницы и людям, спешащим на юбилеи и новоселья.

Время показало, что дети, которые зарабатывали на газировку, леденцы и первые сигареты, обкрадывая мертвых, скоро возвращались на кладбище Черного города в дешевых гробах с печальными оборками из атласных черных лент. Но на самом деле их бабушки и мамы ошибались. Причиной детских смертей Черного города были вовсе не букеты и не кладбище, не нарушение запретов и тишины, не обиды мертвецов, у которых отняли печенья, а руины заброшенного военного завода, который находился неподалеку. Две черные трубы возвышались, вытянув шеи, над окраинами городка. Ветер насвистывал в них, будто в дудки, завораживающую и странную музыку. Они шептали: «Дети-дети! Идите скорее сюда. Со стороны пустыря в заборе разогнуты два прута, вы сможете бочком пролезть. Смелее! В заброшенном цехе можно набрать подшипников и гаек. Вы найдете медные брусочки, похожие на патроны. И саморезы, напоминающие оловянных солдатиков». Завороженные нежными песнями, дети пролезали в щель забора. Беспечно неслись по лужайке, заросшей серой травой. Дети входили в скрипучую железную дверь заброшенного здания. И никогда не выходили назад живыми. Возможно, они забредали в цеха, где валялись трубы, ржавые проволоки, протекающие канистры. А в переходах между цехами громоздились разрушенные лестницы, коридоры с прогнившими полами, бездонные шахты, черные отсеки и потайные комнаты, вошедший в которые терял надежду выбраться назад живым. Однажды через дыру в заборе на территорию завода проник тихий любопытный Виталик. Он осторожно проскользнул в скрипучую железную дверь, на корточках пролез в темной проходной под ржавую вертушку. И на ощупь отправился по сумраку коридора, с жадным ужасом вслушиваясь в звуки и шорохи пустынного здания. Надгробье Виталика, единственное на кладбище Черного города, выполнено из цельной глыбы мрамора. Так пожелал его отчим, чтобы соседи и родственники не думали, будто пасынку в семье недодавали или кормили его хуже, чем сводную сестру.

3

На окраине Черного города, в самом конце улицы, которую прозвали Горькой за повальную слабость жителей к водке, неподалеку от заброшенного военного завода стоял на пустыре пыльный от времени и выхлопов деревянный барак. Жили в нем в основном бывшие рабочие завода и никчемные тени, напоминавшие внешним видом и взглядом болезных дворняг.

Под обшарпанными балконами, под стыдливыми окнами кухонек барака, с которых однажды сняли простирнуть занавески, потом подрались, поссорились, умерли и больше никогда не повесили назад, шевелились на ветру пыльные листики вишен. Под окнами первого этажа с решетками от воров росли кусты шиповника, клены и рябины с серебристой листвой.

Раньше жили на Горькой улице мужики с добродушными голосами. Они играли на аккордеонах, рассказывали анекдоты и, споря о всякой ерунде, смешливо переходили на крик. Теперь по вечерам во дворе барака изредка растекалось трехголосое нестройное пение, это расходились по домам от столика домино, разбредались из подворотен подвыпившие старички (старичками здесь считались все, кому за пятьдесят). Мало кто доживал до преклонных лет в Черном городе. Виной тому была тяга к бутылке, ядовитые чернила, которыми делали наколки, грибы с серной слизью, пробивающиеся после дождей в лесочке неподалеку от завода. И еще Ленивая Рука, не снимавшая трубку телефона в местной амбулатории. Теперь аккордеоны молчали на антресолях. Там они лежали, обсыпанные нафталином от моли. И меха аккордеонов ссохлись. И музыка их навсегда умолкла. Зато моли здесь было предостаточно.

В то утро в бараке на окраине Черного города, в двухкомнатной квартирке на третьем этаже, проснулся молчаливый и насупленный Игорек. Настороженному взгляду его водянистых глаз можно было дать лет сорок. На самом деле Игорьку недавно исполнилось двадцать пять. Проснувшись, он лениво выбрался на балкон и стоял, недовольно щурясь на солнце, еще мутный и неповоротливый со сна. В его правой руке что-то поблескивало: чтобы успокоиться и обрести уверенность в новом дне, Игорек неторопливо крутил вокруг указательного пальца небольшой пистолет. Это заменяло ему чашечку крепкого кофе, газету, мягкое кресло, махровый халат, льняные на ощупь волосы любимой женщины и другие составляющие жизни, призванные дарить человеку равновесие. Каждый новый круг, описанный пистолетом, отбивал минуту нового дня. День обещал быть будним, пасмурным, как всегда. Но что-то сегодня тревожило Игорька больше обычного. Что-то проникло в его грудь вместе с прохладой июньского ветра и обожгло внутренности. Сердце всхлипнуло, рванулось в разные стороны, как стремящаяся на волю синица. А потом забилось сильнее и отчетливее, с нетерпеливым и яростным ожиданием.

В молодости мать Игорька, чернобровая Валентина, была первой красавицей Черного города. Случились у нее два мужа: первый – «паразит, кровопийца, пьянь подзаборная», а второй – заплутавший и осевший в этих местах татарин. Оба впоследствии ее бросили. Оба уехали от нее на поездах. От каждого осталось у Валентины на память обручальное кольцо из красного золота, долги, несколько сломанных ребер. И сын, уж от кого именно из них – пойди угадай.

В год окончательного разрыва со вторым мужем из квартиры Валентины днями и ночами доносилась гульба, песни, брань, звон стекла, женский визг. В тот год к Валентине приходили толпы со всего Черного города: забулдыги окраин, карманники из электричек, пьяницы и бывшие тюремщики. Иногда они приезжали на автобусе целой шайкой и не покидали квартиру неделю. Игорьку тогда только исполнилось шесть. Обычно он целыми днями скитался по улицам в байковой рубашке и брючках от чужой, заношенной пижамы. Одевали его добрые соседи. Бабушки во дворах вязали ему шарфы и варежки. Некоторые женщины украдкой совали Игорьку сверток под мышку. В старой газете оказывались штопанные на пятках носки, усеянные катышками свитера, застиранные на подмышках олимпийки, пахнущие ваксой и нафталином лыжные ботинки. Иногда Игорька кормила куриным супом добродушная медсестра из второго подъезда барака. А сочными антоновскими яблоками его угощал старик с трясущимися руками и головой. Они часто сидели вдвоем на скамейке возле подъезда и молчали, наблюдая, как лохматая собака старика обнюхивает землю под рябинами. В отличие от многих других старик никогда ни о чем Игорька не расспрашивал. Не выведывал, будто выкорчевывая признания из груди, как к нему относится мама, где она его укладывает спать, чем кормит и не бьет ли. Но потом трясущийся старик пропал. С какого-то дня он больше никогда не появлялся во дворе, на лавочке, в школьном саду. С его собакой теперь гуляла незнакомая тетка в зеленом дождевике и резиновых сапогах. Она сердилась и дергала за поводок, когда пес, завидев Игорька, бросался к нему, пронзительно визжа на весь двор и виляя хвостом.

В ту осень трубы заброшенного завода с каждым днем все нежнее звали Игорька в разрушенный цех с затопленной шахтой: «Иди сюда, Игорек! Иди скорее к нам! Со стороны школьного сада в заборе есть никому не известная щель. Мы ее приготовили давным-давно, специально для тебя. Ты туда пролезешь, ты худенький и гибкий. Мы тебя давно ждем, мы собрали для тебя щедрые дары – горсть сверкающих гаек и бронзовых штифтов, которыми можно заряжать рогатки и стрелять в галок. А еще мы припасли крошечные медные гаечки, которые так здорово низать на проволоку, будто бусины».

Все чаще ноги несли Игорька к узкому лазу в заборе со стороны школьного сада. Он часами топтался там один, кидал камешки в испещренный трещинами гипсовый фонтан, рвал одуванчики, пачкая руки и щеки их искристой желтой пыльцой. Каждый раз что-нибудь останавливало, отвлекало или отзывало его, мешая пролезть на заброшенную, заросшую лопухами и пижмой территорию военного завода. То пролетающий мимо вертолет, за которым надо было срочно бежать. То зов кого-нибудь из дворовых мальчишек, которому надо было подчиниться. Мельтешащая на дальнем конце парка собачка старика, которую хотелось поскорее погладить по широкому умному лбу. А еще та девочка из соседнего подъезда, иногда она выходила погулять около дома под присмотром своей бабушки. Старуха усаживалась на раскладной стул и тут же утыкалась в газету или в вязание. Вскоре тишь дворов, молчание окраинных переулков нарушалось мерными ударами прыгалок об асфальт. Игорек, как зачарованный, шел на этот веселый звук, чтобы понаблюдать издали, как рассыпаются при прыжках медовые локоны девочки, озаренные солнцем. Чтобы полюбоваться, как трепещет на ветру шелковая ткань ее пышной зеленой юбки с оборками. И помечтать, что однажды он подойдет к этой девочке, возьмет за руку и поведет куда-нибудь за собой по Черному городу, мимо окраинных бараков, сараев и заброшенных обувных мастерских.

В тот год поздней осенью Валентина получила от одного из своих ухажеров пулю в бедро. Игорька забрала к себе тетя Тася. Сначала был уговор, что мальчик поживет с теткой месяц больницы, потом пришлось оставить его еще на неделю, чтобы дать выписавшейся Валентине возможность кое-как одолеть хромоту, одиночество и разрывающую ее грудь безбрежную тоску от убыли красоты. Но смириться со случившимся Валентина никогда не сумела. И остался Игорек в деревне, вырос в ста километрах от Черного города, мать о нем даже не вспоминала.

И жила хромая Валентина одна, в мутном, беспробудном полусне. А потом, недавно, поздним вечером, послышался подслеповатой Валентине отрывистый звонок в дверь. Хромая, охая, придерживаясь за стены, кое-как проковыляла она в прихожую. Подумала, что это за ней пришла смерть. Но, по недавней привычке безразличия к жизни, не заглядывая в глазок, все же открыла. Незнакомый, высоченный и бледный человек, запоминающийся только неровной челкой черных волос, переминался на пороге с дорожной сумкой в руке. Он протянул седенькой Валентине банку маринованных помидоров, чуть брезгливо приобнял ее за плечи и с тех пор стал жить в комнатке, которая до его приезда была завалена банками, бутылками и чемоданами с разнообразным отжившим хламом. За все это время они разговаривали от силы три раза и виделись редко. Целыми днями и многие ночи напролет Игорек пропадал неизвестно где и лишь изредка объявлялся дома. Частенько он исчезал на три недели. Тогда у Валентины внутри начинали цепными псами выть опасения, голодными галками на все лады галдели нехорошие предчувствия. Что он делает, чем занимается, где его носит, она не знала. С уверенностью Валентина могла сказать о сыне только то, что он не пьет. При любой возможности она с гордостью напоминала соседкам и старушкам Горькой улицы: «Игорек-то мой в рот не берет. Ни вот столечко», – и со знанием дела показывала объем стопочки указательным и большим пальцами с полувековой грязью под слоистыми ногтями.

4

Марина нехотя осматривается, возвращаясь в явь из своих грез. Она по-прежнему на лестнице возле заколоченного подъезда. Толпа работяг рассеялась, все звуки притихли. Лишь изредка то тут, то там мелькают кроткие торопливые тени, слышатся шаркающие вдаль шаги. Ни рева мотоциклов, ни шума шоссе. Настырный и колкий ветер по-зимнему прохватывает, прожигает дыхание. Марина старается немного одернуть мини, натягивает футболку, чтобы цепкие лапы сквозняка не леденили поясницу. Она обнимает себя за плечи, но теплее не становится. Окна мраморного здания пялятся в ночь темными недоверчивыми глазницами. Никто не входит и не выходит из соседних подъездов. Галка срывается с карниза, хлопает крыльями. Вдали как будто тихо трубит горн. Тишина. Полночь.

Неожиданно Марину пронзает ярко-синяя молния. В кромешной тьме она начинает судорожно ощупывать ступеньку, на которой сидит. Вот сверток Резы. Но где же пакет с леденцами? Он лежал здесь. С малиновыми и ежевичными леденцами. Марина ощупывает все ступеньки лестницы, одну за другой. Ее плечи, руки, колени начинают нетерпеливо дрожать. Марина упрямо, неистово ощупывает ступеньки, всхлипывая, досадливо затягивая в узел растрепавшие по лицу волосы, расчесывая до крови саднящий на лбу прыщик. Она ломает ноготь, вся сотрясаясь от холода. Но пакетика с ее леденцами нигде нет.

Личико Марины обветренное и распухшее. Она наревелась, немного успокоилась и теперь сидит, изо всех сил сжимая коленями лодочку ладоней, медленно покачивается из стороны в сторону и не представляет, что делать дальше. У нее нет карты города, нет телефона, нет ее леденцов. Видимо, кто-то из ссутуленных работяг, заметив в свете фар блеск карнавальных оберток, украдкой схватил пакетик, упрятал его за пазуху. И унес, пока она грезила о предстоящей ночи любви. Теперь в левом виске Марины кружит крошечная серебряная мушка, как всегда оповещающая, что скоро она утратит способность угадывать, восхищаться и шутить. Скоро она начнет медленно испаряться, превращаясь в покорную и безликую прозрачность. Уже-уже, прямо сейчас начинается погружение в зыбкий мир, с властелином которого предстоит встретиться минут через двадцать, перед самым обмороком.

Не зная, что делать, как справиться, Марина хватает сверток Резы. Бездумно и яростно, будто от этого зависит вся ее жизнь, вытряхивает оттуда небольшую картонную коробку. Марина ожидает обнаружить в ней все, что угодно. Нетерпеливо, как уж придется, разрывает, растрепывает ее пальцами и зубами. Лучше бы там оказались пряники с повидлом. Или хотя бы ссохшиеся столетние финики. Но в алчном, заледенелом от холода кулачке Марины оказывается кружево. Мягкое, тонкое, почти невесомое. Мимо проезжает военный фургон, освещая тусклыми фарами мусорные баки, позволяя мельком угадать стройку на противоположной стороне улицы. В мутноватом свете Марина силится разглядеть находку. У нее в руках – кружевное бордовое платье с рукавами из парчи. Сплошные дырочки, паутинки, легкость. Изящное и дразнящее платье на один час, чтобы вскоре небрежным движением сбросить его и безвозвратно забыть где-нибудь на полу в ванной. Это подарок, ведь они с Резой полгода как неразлучны. Ведь между ними уже полгода пульсирует и горит, возможно, самая сильная любовь на планете. Фургон исчезает за поворотом. Повсюду – кромешная тьма, прорезаемая, будто ржавым зазубренным ножом, истошными воплями кошек. Озираясь по сторонам, всхлипывая и дрожа, Марина начинает раздеваться. Маленькая, в атласном нижнем белье, она становится мелкой медной дрожью, продолжая с каждой секундой скатываться в серую пропасть полуобморока. И ей необходимо что-нибудь сладкое – сейчас же, сию же минуту.

Кружевное платье облегает как вторая кожа, доходит почти до колен и совсем не греет. Отчаявшись дождаться Резы, Марина срывается с места, на всякий случай озирается, стараясь запомнить ряд грозных и запертых подъездов, мусорные баки на той стороне улицы, стройку. Потом она шагает в ночь. И бежит не зная куда по самой темной стороне улицы. Назойливая серебряная мушка раскалилась добела у нее в виске, отчаянно требуя сладкого. Уши глохнут к окружающим звукам. Только пульс оглушительно выстукивает в виске, в шее, в затылке. Быстрее, нужно куда-нибудь добежать до начала головокружения. До появления вестника. Марина несется, шаря рукой по шершавым бетонным заборам, по стенам остановок, по фасадам кирпичных будок, по алюминиевым прилавкам заколоченных ларьков Черного города.

Несколько минут спустя она ковыляет по незнакомому проулку в кромешной тьме. Впереди трепещущий островок жидкого света, как огромное скопление моли – единственный встреченный на пути фонарь. В голове гремят погремушки, пиликают цикады, как если бы там был летний полдень, полнящаяся духота, одуряющее приближение грозы. Тяжкая невесомость овладевает телом. Ремешки босоножек вгрызаются в лодыжки, скользят по сукровице наметившихся мозолей.

В руках нарастает оторопь, в пальцах назревает невозможность что-либо удержать. В ногах возникает дрожь, постепенно растекаясь в лодыжки, колени, доходя до бедер. Марине кажется, что она на палубе корабля, швыряемого разбушевавшимся морем с волны на волну, снова с волны на волну сквозь бездну. В сероватом кружке фонарного света перекошенный мусорный бак. Две крысы, испугавшись, вразвалочку трусят через узкий проулок, в подвальное оконце барака. Темные окна деревянных строений сливаются в недобрый, недоверчивый взор. Отчужденность окраины Черного города заставляет Марину почувствовать, как она убывает, как она каждую секунду завершается, наливаясь утомительной невесомостью. Она готова привалиться к любой стене, красться под низкими окнами бараков, цепляясь ногтями за занозистые доски, из которых торчат шляпки ржавых гвоздей. Не прислушиваться, не всматриваться в темноту, не вдаваться в происходящее вокруг. Только вперед: еще шаг и еще шаткий, сбивчивый шаг.

А потом посреди проулка возникает он. Вырывается из темноты. Отделяется от ночи. Темный, парящий над асфальтом. Еще неразличимый, темный силуэт. Вестник обморока приближается к Марине, как всегда, беззвучно. В развевающемся темно-сером одеянии, с растрепанными вихрами, отдающий горчинкой свинца, кисловатой немотой олова. Обычно в этот миг от леденящего ужаса, от смятения, вызванного его тихим и неожиданным явлением, Марина всегда ломалась, силилась зажмуриться, старалась отпрянуть. И пропадала. Но события этого вечера неожиданно придали ей храбрости. Марина решила держаться. Решила дерзить. Она впервые в жизни захотела рассмотреть вблизи вестника обморока, печального и кроткого ангела, уносящего на своих сизых крыльях всех, кто им зачарован. Именно сегодня Марина отважилась заглянуть ему в лицо, прямо в глаза. Она больше не чувствует окаменевших от боли ног, но все равно делает шаг. Она делает еще один шаг в жалящих босоножках. Медленно и сбивчиво, спотыкаясь на щербинах асфальта, норовя ухватиться за столбы слепых фонарей, Марина приближается к вестнику обморока, к темно-серому властелину ослабевшего, ускользающего мира.

5

Игорек знает Черный город наизусть, как квартирку матери, хроменькой Валентины, растерявшей и утратившей всю свою красоту. Он мог бы ходить здесь вслепую, безошибочно сворачивая в нужный проулок, вламываясь плечом в дверь необходимого ему подъезда, с первой попытки нащупывая дверной звонок. Он мог бы с завязанными глазами, ухватив наугад, безошибочно срывать с ветки еще неспелое, кисловатое, но уже такое сочное яблочко в школьном саду. Мог бы двигаться на ощупь, распознавая ларьки папирос и фонарные столбы, мусорные баки, бараки окраины, лавку подгнивших, но все же годных для еды овощей, магазинчик уцененных ботинок, торговок на станции, подвальные мастерские, скамейки и бродяг, горланящих под окнами в сумерках. Он вызубрил наизусть недавно отстроенный центр Черного города, с низкими коробками-конторами из солнцезащитного стекла, с мраморными зданиями, похожими на неподъемные шкатулки из полудрагоценных камней. Со случайными насупленными карликами-разносчиками, с черными мотоциклистами патрульной службы, совершающими по несколько раз в сутки объезд центральных кварталов.

Игорек отлично знал ловушки и западни Черного города, его тайники, подземные туннели, забегаловки, притоны для сходок домушников и окраинных банд. Он знал в лицо карманников из электричек, сгорбленных заводских работяг, шатающихся по ночам бездельников. Он мог бы опознать где угодно торговок краденым, ютящихся пугливым рядком под железнодорожным мостом, молодых окраинных беспризорников, шлюх с расплывшимися алыми ртами и потеками туши на дряблых щеках. Разбуженный среди ночи, он смог бы отличить от тысячи других местных бледненьких швей в юбках ниже колена, офицеров патрульной службы, затянутых в черный хитин, насупленных ленивых таксистов. Множество теней Черного города он умел отличать одну от другой, был осведомлен, как от них оторваться, где от них спрятаться, чем отпугнуть. Он помнил, как когда-то давно, в детстве, добрый старик, хозяин лопоухого пса, шепотом объяснил, что Черный город возник на месте курортного поселка. Море постепенно отступило отсюда, попятилось на юго-восток, по шагу в день, по шагу за ночь, ушло прочь, лишь бы не быть рядом, лишь бы не соседствовать с Черным городом, в который рано или поздно хоть раз в жизни попадает каждый.

Каморка коммуналки оклеена выцветшими желтыми обоями с косым коричневым пунктиром, будто здесь идет нескончаемый дождь. Игорек заливает в себя две бутылки пива с плесневым привкусом. Брезгливо обтирает руку о брюки. Рассеянно выслушивает сиплые наставления о завтрашнем ночном налете. Подставляет ладонь, чтобы оценить горячее, твердое рукопожатие. Торопливо накидывает плащ. В кромешных потемках выкатывается по скрипучей деревянной лестнице в ночь. И движется дальше, краем глаза недоверчиво выхватывая сиплые двери подъездов, затаившие недобрую тишь бараки, заколоченные будки, заборы строек, нескончаемые ряды сараев и гаражей, утонувшие в тревожной окраинной темени Черного города.

Он старается не слышать лишнего, не вникать в то, что его не касается. Пропускает мимо ушей выкрики, скрипы, стоны, кошачьи песни. Руки его упрятаны в карманы плаща. Правая на всякий случай превратилась в клешню, окончание которой – крепко сжимаемый пистолет. Его холодноватая, устрашающая тяжесть внушает Игорьку уверенность в настоящем. Он быстро идет по проулку мимо деревянных бараков, большинство из которых пялятся в ночное небо выбитыми окнами безлюдных каморок, постепенно ставших пристанищами беспризорников и бродяг.

Левая рука Игорька перекатывает в кармане россыпь ошивающихся там безделиц. Между пальцами кружат монетки, тыквенные семечки, маленький ключ, отжившая зажигалка, граненая алая бусина-слеза, потерявшая пару запонка, подтаявшая карамелька, крышка от пивной бутылки. По правую сторону проулка в низком зарешеченном оконце первого этажа вспыхивает огонь – кто-то прикурил, потом в потемках поставил чайник на газовую плиту, озарив тьму синей вспышкой. В этот миг Игорьку начинает казаться, что оттуда, издалека, кто-то тихо и медленно движется ему навстречу. Насторожившись, он вжимает голову в плечи, не испуганно, а насупленно и угрожающе, чтобы в случае чего с ним побоялись связаться, чтобы его, как всегда, опасливо обошли стороной. Он продолжает размашисто, настойчиво шагать вперед. Пальцы его правой руки еще сильнее срастаются с пистолетом. Прищурившись, Игорек всматривается в роящуюся темень проулка. Не одинокая ли тень бродит по Черному городу в этот поздний час. Голодная, дрожащая от слабости, разыскивая в темноте, к кому бы прибиться, к кому бы пристать и не отвязываться потом годами. Игорек недоверчиво всматривается в тягучий мазут ночи и снова улавливает впереди легкое движение, как если бы посреди проулка вилась стайка черных бабочек с атласными крыльями, на фоне мягкой велюровой темноты, среди бараков и деревянных фонарных столбов. По правую сторону на втором этаже у кого-то бьют часы. Чинно и неуклонно, возможно, это одинокие часы в заброшенной квартирке, каждым новым дребезжащим ударом они раскалывают, разделяют тишь ночи на вчера и сегодня, заставляя Игорька встрепенуться и на всякий случай окончательно протрезветь.

Он утирает ладонью лицо, умывается зябким сырым ветром. Еще шаг и еще. Игорек уверен: кто-то идет ему навстречу, кто-то медленно и плавно надвигается, проступая из темноты. В уме он на всякий случай прокручивает разнообразные маневры, с помощью которых не раз удавалось увернуться и отбиться от привязчивой тени точно так же, ночью, в проулках, в темных подъездах, на окраинных пустырях Черного города.

Игорек давно догадался, что тень является будущему хозяину не случайно. Он сам это уловил однажды и пока лишь убеждался, что одинокая тень всегда привязывается к тому, кто тяготится одиночеством, кто ищет поддержки, блуждая в потемках по окраинным пустырям. Догадавшись об этом, Игорек стал защищаться. Он многие годы вырабатывал холодноватую целостность, тщательную невозмутимость одиночки, грубоватую независимость от одобрений и ласк. Он учился день ото дня и в конечном итоге преодолел скулящую необходимость нежности, жалобную жажду участия. Звенящий, разгоряченный, он несколько раз в месяц посещал окраинные притоны, всегда отдавая предпочтение разным шлюхам. Если ему и случалось развлекаться засветло или при заунывном свете замызганных ламп, он обматывал им головы теткиным платком из плотного синего шифона. Чтобы не видеть лиц, гримас боли и наслаждения, чтобы не заглядывать в распахнутые глаза с размазанной тушью. Чтобы ни к кому никогда не привыкать. Чтобы не приманивать к себе обессиленные тени, день за днем вытягивающие у своего хозяина душу.

Подтверждая его опасения, из темноты окончательно проступает, от ночи отделяется силуэт. Ничего пока не видно. Лишь очертания. Игорька неожиданно пронзает страх. Ему кажется, что по темному проулку на него надвигается смерть. Кроткая и невесомая, она медленно и упрямо шествует навстречу, волоча за собой по выщербленному асфальту дребезжащую телегу костей и черепов. Игорьку кажется, он почти уверен, что это его мать Валентина, не такая, как сейчас, а молодая, в длинном цветастом платье, медленно шествует ему навстречу. Спотыкаясь, пошатываясь, как всегда пьяная, потная и веселая после гулянки, но зато такая пышногрудая, с крепкими душистыми бедрами, с высоко зачесанными волосами. Теплая, в которую хочется прыгнуть с разбега, нырнуть с головой и утонуть. Игорек начинает дрожать всем телом. Ему хочется пуститься наутек, спрятаться в любом подъезде заброшенного барака, лишь бы избежать встречи. С одинокой ничейной тенью. Со своей подступающей смертью. Со своей молодой и такой манящей матерью. Но он все же делает шаг навстречу. Неуверенно и робко. Как испуганный восьмилетний мальчишка.

6

Марина уже превратилась в прозрачность. Она почти на краю, за секунду до провала в мраморную безбрежность обморока. Сейчас Марина – лишь пристальный взгляд, устремленный в лицо вестника. Ее губы сжаты. Она готова вынести вышибающий дух лик ангела обморока, леденящий вселенским безразличием, устрашающий неучастьем – без глаз, без носа, без бровей, без губ, без дыхания. Только надменность. Только приказ следовать за ним. Луна играет в уцелевших стеклах бараков. В ненадежном, трепещущем свете Марина неожиданно различает неровную черную челку, прямой нос с горбинкой, шрам на щеке, а еще – настороженный взор, тоже внимательно и пугливо изучающий ее в темноте.

Игорек разглядывает лицо, вырвавшееся ему навстречу из ночи. Нет, это не одинокая тень Черного города, ищущая, к кому бы пристать, от кого бы наполниться жизнью. Это не его смерть, кротко тянущая за собой по морщинистому асфальту дребезжащую на выбоинах телегу костей и черепов. Это не мать Валентина, молодая, румяная, пышущая жаром, томно возвращающаяся домой после гулянки. Игорек различает незнакомое лицо, слипшиеся пряди волос, хилое тельце, затянутое в кружево, под которым, кажется, ничего нет. Он тут же принимается ворчливо рыться в карманах. Он вылавливает горсть звякающих безделиц и внимательно разглядывает, лишь бы ничего не говорить, лишь бы ненадолго спрятать глаза. Посреди его широченной ладони – крышка от пивной бутылки, маленькая отвертка, монетка, несколько тыквенных семечек в шелухе.

Искоса изучая громадного насупленного незнакомца, от которого струится опасность, Марина ненароком замечает на середине его ладони подтаявшую карамельку. Она тут же выбрасывает дрожащую руку, чтобы выхватить, чтобы вырвать. Она уже знает, что постарается заслужить свою последнюю надежду любой ценой, сделает все, чего он только ни пожелает, даже если это будет мерзостно, грязно. Марину колотит мелкая дрожь, окончательное бессилие. Ее руки, колени, ее хрупкое тельце, затянутое в тесное бордовое кружево, дрожат и трепещут, теряя остатки тепла.

Игорек сразу улавливает вороватое движение девушки, чувствует ее смятение, на всякий случай прячет горсть безделиц обратно в карман. Он чиркает спичкой, привычно оберегая огонек ладонью от ветра. Подносит мечущееся пламя к Марининому лицу, внимательно заглядывает ей в глаза, читая все, что плавает там на поверхности и спрятано поглубже, проникая во все Маринины тайны, до самого дна. А еще он изо всех сил, почти панически пытается вспомнить, кто она такая, когда и где он мог видеть ее раньше. Или это всегда тлело внутри томящим предчувствием, всегда болело в костях и в жилах нехваткой в его жизни девочки с медовыми волосами, у которой пышные зеленые оборки на юбке и звонкие веселые прыгалки.

Несмотря на порывистый ветер, на редкий лай, на гудок удаляющегося поезда, на скрипы форточек, деревянных ступеней и дверей, даже здесь можно уловить, как сквозь ночь трубы заброшенного военного завода поют тихие призывные песни, не умолкая ни на миг: «Дети-дети, идите скорее сюда! Идите к нам! Со стороны школьного сада отодвинута бетонная плита ограды, вы сможете проскользнуть. Не трусьте! Здесь в перегонном отсеке, возле цистерн, можно набрать почерневших подшипников. Вы найдете оловянные колпачки, похожие на пульки огромного духового ружья. Вы найдете дробинки размером с крупную ягоду черной смородины. И гибкую медную проволоку, которую можно накручивать на спицы велосипеда, чтобы было красиво».

Кажется, именно на этот ласковый призыв Игорек ведет Марину по темным проулкам и улочкам Черного города. Сначала он держит ее бережно, под локоток, помогая обходить попадающиеся на пути лужи, выбоины асфальта, канавы, булыжники, горы мусора. Потом, угадав ее безвольную и податливую прозрачность, он медленно и нежно обнимает Марину за талию. Как бы нечаянно его теплая ладонь соскальзывает к бедру, а потом продвигается выше, к груди, ощущая шершавое кружево платья, узнавая мелкую дрожь бескровного тела, безошибочно угадывая ее испуг, ее оглушенное отчаянье и бескровное ожидание, что же будет дальше.

7

Марина чувствует себя маленькой, ломкой, совсем бессильной. Изредка спотыкаясь, нечаянно сталкивается с каменным бедром незнакомца. Уже почти не смущаясь, старается не смотреть в его сторону, шагает из последних сил туда, куда он ведет ее. Она тоже молчит, не решаясь нарушить настоявшееся, на удивление ровное молчание. И про себя гадает, что же будет дальше. Ей кажется, что он обязательно заставит ее раздеться. Настойчиво и тихо. Потребует так, что Марина тут же начнет снимать с себя бордовое кружево. Медленно и покорно, при ярком свете настольной лампы. А он развалится в низком уютном кресле, в полутемном углу, и будет дымить горьковатой папироской. Весь превратится в пристальный и суровый взгляд. Потом наверняка потребует снять ботинки. Голая, с проступающими на боках ребрами, Марина опустится перед ним на корточки. Склонится, на ее спине будут отчетливой лесенкой прорисовываться отростки позвонков. И стянет с него огромные грубые ботинки, один за другим, облепленные жирной грязью и травинками, будто гусеницы трактора, проехавшего по болотистой местности поздней осенью. Она снимет с него ботинки, как всегда снимала ботинки отцу, вернувшемуся домой под утро, пьяному, пропахшему падалью и гнилью, мямлящему грубости о своей загубленной жизни.

Между тем они медленно движутся между гаражами. Почти на ощупь пробираются среди железнодорожных контейнеров и шатких покосившихся будок. Стараясь отвлечься от предчувствий, Марина думает, что иногда двое людей сходятся близко-близко, а на самом деле между ними нескончаемый многоэтажный лабиринт коридоров, пожарных лестниц, заколоченных лифтов, тупиков. И попробуй найди. Приблизься на расстояние вытянутой руки хоть раз в жизни.

Они пересекают пустырь, мерцающий волчьими очами луж, заваленный ящиками, канистрами, арматурой. Они проходят двор, освещенный мутным фонарем, вокруг лампы которого вьются обезумевшие пяденицы, трепыхаются зачарованные светом мухи и мотыльки. Марине хочется выть о кратковременной остановке, хотя бы о минутной передышке, но она по-прежнему не решается взглянуть в сторону незнакомца, боится его слов, его взгляда, угадывая в порывистом дыхании звериную грубость и необузданную силу.

Они пробираются по темному саду, почти по щиколотку в мокрой траве. Марина ощущает пальцами и ступнями ледяную росу. Мозоли, натертые ремешками босоножек, пылают, будто ей на ноги плеснули кислоты. Несколько раз стрекает крапива. Тут и там на щеку падает холодная капля, подбородок царапает шершавая мертвая ветка. Над садом снуют летучие мыши. Над головой кружит неуемным облаком мошкара. Подвернув ногу на кочке, Марина хватается за плащ на спине незнакомца. Но потом почему-то не убирает руку, так и ковыляет, вцепившись в чуть влажную ткань, готовая к чему угодно, лишь бы поскорее скинуть истязающие босоножки и заполучить свою спасительную карамельку. Ей кажется, что незнакомец захочет связать ей руки за спиной. Марина трясет головой, стараясь освободиться хотя бы от настигающих ее картин будущего. Тем временем сад отступил, они вплотную подошли к высокому бетонному забору. Ухватив за предплечье железной хваткой, незнакомец увлекает Марину за собой по траве, по кочкам одуванчиков, по взрытым кротовьим холмикам. Потом легонько толкает ее вперед, не грубо, но настойчиво. Марина бочком проскальзывает в узкую щель забора. За ней, покашливая и пыхтя, кое-как протискивается незнакомец. Он тут же снова ловит Марину за предплечье. Сжимает железной хваткой, стараясь придушить любое желание вырваться, любую попытку сопротивления. Чуть подгоняя, подталкивая в спину, он настойчиво и нетерпеливо ведет Марину через пустынный двор, не давая толком осмотреться.

Ей кажется, что это больница. Заброшенные, безлюдные корпуса. При свете луны различимы пробившиеся сквозь асфальт деревца, чахлые кустики полыни. Густые, чавкающие лужи мазута мерцают черными зрачками в ночь. Под ногами хрустит битое стекло. Несколько громадных цистерн темнеют возле вросшего в землю, одноэтажного строения без стекол. В слепых проемах клубится застоявшаяся плесневелая темнота. Пахнет сыростью. Бензином. Жженой резиной. Марина поднимает голову: перекрывая темное небо, перед ними громоздится многоэтажное здание без окон. Чуть поодаль в затуманенной темноте различимы две трубы, в которых завывают здешние сквозняки, пропитанные гарью и ржавчиной.

Незнакомец крепко вцепился в предплечье, от его железной хватки рука онемела, но Марина молчит, не дергается, не шевелится. Внутри сыро, промозгло. Пахнет кошками, тряпьем и мазутом. Тут и там темень пронзают шорохи, тихие скрипы – скорее всего, разбегаются крысы, напуганные незваными гостями, или разлетаются сонные ночные бабочки с пушной серой шалью кружевных крыльев. На полу – черепки плитки, мотки железного троса. Они идут сквозь нескончаемый вестибюль в кромешной тьме. Марина старается ступать осторожно, чтобы не поранить ногу. Изредка она зажмуривает глаза, чтобы не видеть клубящейся темноты, напоенной горчинкой ртути, червоточиной застоявшейся воды, запахами тины и падали. Но потом она все же пытается рассмотреть, что вокруг. Они идут по коридору. Поднимаются по темной лестнице, у которой отсутствуют перила. Второй этаж. Третий. Нависающий над пропастью коридор-балкон пошатывается, когда они медленно продвигаются сквозь потемки. Или это пошатывает Марину, которая окончательно сдалась, несет в горле огромный свинцовый слиток, еле-еле сдерживая слезы, готовая скулить и делать все, что ее заставят.

На стене – маленькие оконца, сквозь них в помещение струится свет сломленной ночи, подступающегося утра. Где-то внутри здания поскрипывает. Капает. Они снова оказываются на темной лестнице. На этот раз спускаются. Третий. Второй. Насупленная сырая темнота потихоньку светлеет, становясь сине-сизой, выдавая контуры труб и цистерн. Марина срывается, начинает панически гадать, куда он ведет ее и что заставит там делать. Пока они пробираются по коридору без окон и дверей, она представляет огромный ручной жернов, который ей предстоит крутить в одиночестве, до полного изнеможения. Крутить, перетирая в порошок отсыревший цемент, пока платье не изорвется в лохмотья, пока на месте содранной кожи ладоней не выступит саднящая сукровица. Может быть, тогда вестник обморока сжалится, наконец возникнет из сумрака, и бездонная пропасть проглотит ее окончательно и бесповоротно.

8

Сосредоточенный и насупленный, Игорек хочет курить, но никак не решается достать сигареты из кармана брюк. Он старается не смотреть на девушку. И чтобы она не сбежала от него в темноту, затаившую острые обрывки проволоки, торчащие из пола штыри, Игорек крепко сжимает худенькое, почти детское предплечье. Изредка, чтобы нагнать страху, чтобы лишить желания сбежать, грубовато подталкивает ее в спину. Ему кажется, что они идут вдвоем уже очень долго. Целую жизнь. Ему нравится это молчание. Оно тревожное, трепещущее, лишенное каких-либо противоречий и препирательств. Он ведет Марину по коридорам, мимо заброшенных цехов, бездонных колодцев, перегонных цистерн, тупиков и шахт, попавший в которые теряет надежду вернуться назад живым. Этой отступающей ночью, этим на глазах зарождающимся утром Игорек безошибочно чувствует, куда надо свернуть, где пройти по нависшему над бездной мостку. С каждым шагом по окутанному шумами лабиринту он все сильнее чувствует покорность и нарастающую прозрачность девушки в бордовом платье, ее трепет, ее кроткое и жалобное согласие на все, что угодно.

Они входят в сумрачный цех, заросший чахлыми кустиками и бесцветной белесой сурепкой. Огромный цех во всю высоту здания. По его потолку проложено множество толстых труб, коленчатых шлангов, свисающих тут и там проводов. Марина гадает, что он задумал, что он заставит ее делать. Они продвигаются по проходу между рядами укутанных в мешковину станков куда-то к середине цеха, в самое сердце завода, где таится бездонная шахта.

В двух шагах от края шахты Игорек останавливается, силой разворачивает почти бездыханную Марину к себе лицом. Заглядывает ей в глаза. Слабый свет проникает в сумрак сквозь трещину одной из стен, распадается на льняные прядки, на бледные косые лучи. Этого достаточно, чтобы разглядеть: у нее глаза цвета голубя и маленькая треугольная родинка на левой щеке. Игорек легонько обнимает Марину за плечи. Чуть встряхивает ее, обмирающую, дрожащую от холода и страха. Потом настойчиво, но все-таки нежно прижимает ее голову к своей груди. Замирает. Прислушивается к колышущейся тишине огромного пустого здания. Слышит ласковые и приторные песни, которые поют трубы. И тогда он зажмуривает глаза. Слушает внимательнее. Далеко-далеко, за сотни километров отсюда. Но все же можно уловить, если очень постараться. Все же можно расслышать, если рядом с тобой – девушка с медовыми волосами, та самая, выросшая девочка с прыгалками. Если прислушаться с ней вместе, то даже отсюда, из самого сердца военного завода, можно ухватить за самый краешек. Очень далеко. Почти неуловимо. Шум моря, оно когда-то было здесь, но потом отступило. Шум волн, легкий свежий ветер, крики парящих над волнами чаек.

Игорек и Марина долго стоят, слегка покачиваясь в медленном, неуловимом танце, в двух шагах от бездонной серной шахты. Ему всегда казалось, что именно так завод можно победить и обезвредить. Он догадывался об этом с самого детства. Он мечтал привести сюда ту девочку из соседнего подъезда. С медовыми волосами. С оборками на пышной зеленой юбке. Несмотря на скрипы и тихие шумы, растаскиваемые эхом по коридорам и тупикам, ему все же удается уловить: вот оно. Трубы как будто запинаются, как будто чуть тише поют свои призывные песни. Он слышит, как они сипнут, улавливает, что их голоски становятся слабее, растворяются в шуме моря, задыхаются, умолкают. «Значит, – думает он, не шевелясь, не размыкая объятий, – больше не будет вечного тихого часа. Больше не будет заблудившихся на заводе детей. Не будет мертвых детей, чьи души превращаются в голодные тени с остановившимися глазами, рыщущие в потемках Черного города, к кому бы привязаться, от кого бы наполниться жизнью».

Игорек закутывает дрожащую Марину в свой плащ. Он берет ее на руки, невесомую, воздушную, совсем прозрачную. И медленно несет, как бездомного котенка, по светлеющим коридорам, чувствуя пугливое сиреневое дыхание на своей щеке.

Сдаваясь усталости, доверчиво засыпая в его руках, Марина точно знает: вестник обморока заблудился в пустынных коридорах, на шатких лестницах, в переходах и тупиках заброшенного завода. Теперь он вечно будет скитаться по сумраку безлюдных корпусов или дремать в углу центрального цеха, среди закутанных в мешковину станков и пробившейся из пола белесой сурепки. Тихий темно-серый ангел, властелин ускользающего мира, больше никогда не явится, никогда не придет за ней. Марина засыпает с облегчением, уверенная, что обмороков больше не будет. А там уж как сложится, как повезет.

Бордовые георгины

Ане Гринчий

Утро. Изморозь. Сизая умирающая зима медленно на цыпочках отступает, наполняя кровь кипящими, борющимися и любящимися демонами. Рассудок остался на кухонном столе. Серой мешаниной лежит рядом с чашкой недопитого кофе. Свободная и непредсказуемая – новая Лиза ощутила в себе искры, острые зубки и когти. Стала котенком, который бьется из стороны в сторону, ища пространство вырасти в блестящую черную пуму.

Ехала в университет, наблюдая вокруг людей, скованных целями, планами и долгом. Рассудком. Их глаза убегали, смотрели в пол, утыкались в книги, рассматривали катышки на одежде. Нечаянно встретившись друг с другом, поспешно разлетались в разные стороны. Каждый ехал один. В своем полусне.

Прохожие, машины, здания, Лиза, автор – все тает, все минутное. Все мы – лишь призраки, мечты могучего воображения, рассеивающийся дым, абсурд. Город-мираж, по мартовской акварели его улиц тихо и нежно ходит Любовь. Воздух наполнен ароматом ее духов с ноткой пряной истомы. Скатерти столиков кафе пропитаны дымом ее сигарет, пряный пепел лежит на черном мокром асфальте, на руках, плечах, губах прохожих, не подозревающих о ее близости. Спешащих мимо, погруженных в свои мысли. Вдруг, неожиданно, проскользнет и исчезнет за поворотом краешек темно-бордового платья. А Лиза мучается, бегает за ней, так хочет увидеть ее лицо.

Лекция по философии. Зал амфитеатром. За кафедрой лектор бормочет что-то о существовании и о его осознании. Рядом с Лизой за изрисованной каракулями партой – сокурсник Вася. Он молодцевато рассказывает, как на выходных вытаскивал машину из кювета. Лиза с пониманием кивает в такт рассказу. А сама представляет Васю, долговязого, с большими глазами цвета майской листвы, катающим маленькую жестяную машинку по паркету. Она изо всех сил старается казаться серьезной, чтобы, рассмеявшись невпопад, не обидеть его. Все вокруг жужжит. Лиза чувствует слабость и тяжкое растворение в полусонной лени лекционного зала. Потом неожиданно прорывается, накатывает и захлестывает волна шума, гогота, нарастающего хора голосов: последняя лекция закончилась. Сокурсники группками, напевая, выкрикивая и задирая друг друга, покидают зал. Амфитеатр пуст. Лиза стоит внизу, у кафедры, и смотрит вверх на полукруглые ряды парт и скамеек. На самом верхнем Вася поспешно укладывает в рюкзак тетрадку, так и не раскрытую сегодня.

– Подброшу до дома? – вроде бы небрежно бросает он.

– Если по пути, – вроде бы скромно отвечает она, рассматривая линолеум и свои бордовые гриндерсы.

И вот они уже в машине. Лиза едет, вглядываясь в тающую весеннюю улицу. Искоса, украдкой изучает Васю.

– Чего делаешь завтра?

– Сажаю георгины на даче… Да, я люблю георгины, особенно темно-бордовые, бархатные.

– Да ну их, какие-то траурные цветы. Уж лучше пионы или тигровые лилии, как у моей бабушки.

– А мне нравятся георгины… Они строгие. Горькие. Цветут осенью, под дождем.

– А вечером приедешь? Может, сходим в кино?

– Давай, я позвоню, как вернусь.

За окном – витрины и вывески, светофоры и пешеходы. Весенняя уличная суета. Неожиданно Лиза замечает: вон. Она, это Она струится по тротуару. Идет босиком, в длинном, развевающемся от ходьбы темно-бордовом платье. Вихры золотистых волос прыгают на плечах. Она куда-то спешит, сталкивается с идущими навстречу, озадаченными, задумчивыми, не замечающими ее людьми.

– Ты не остановишь машину?

– Что?

– Пожалуйста, останови машину.

– Я что-то не то сказал?

– Пожалуйста, останови, – кричит Лиза.

Он боится очередным вопросом окончательно разозлить или расстроить ее. Останавливает. Лиза выскакивает из машины, забыв попрощаться. Бежит за Ней. За той, которая плавно удаляется, никого не замечая вокруг. Почти догнала, но в последний момент Она запрыгивает в полупустой автобус, который увозит Ее неизвестно куда, прочь. Кто-то плеснул воды на акварельную картинку, все поплыло. От разочарования Лиза потерялась. Не узнает улицы. Бесцельно бродит по городу, разглядывая витрины, читая объявления и афиши. Смотрит в занятые чужие глаза. Возвращается домой рассеянная, не может вспомнить, где же пакет с клубнями георгин для дачи… Вот наконец вяло звякнул мобильный – это шофер отца уже подъехал к дому и звонит, чтобы Лиза спускалась… Они едут на дачу через серо-бурый пригород… Белыми сбивчивыми ручками, неловкими бледными пальчиками Лиза опускает растопыренные клубни в жирную заплаканную землю… перепачкалась, пролила на себя полведра воды – так бывает, когда мысли где-то не здесь, далеко, в городе. Ведь в переулках, в тихих тенистых дворах, на мостовой перекрестков еще не смыты холодным дождем следы Ее босых ног, пепел Ее сигарет.

Долговязый Вася смущенно дарит желтую розу. Его рука едва заметно дрожит. Лиза не любит желтый, готова бежать без оглядки от любого оттенка. Она сбивчиво благодарит Васю и, улучив момент, незаметно бросает розу на заднее сиденье машины. Они медленно едут в кино. За окнами – вечереющий город, деревья, опутанные гирляндами лампочек, как будто цветущие звездами. Темные силуэты людей, сияющие витрины. Высоко-высоко, непонятно где, звучит тонкая, щемящая нота, от которой становится грустно.

В маленьком кинозале кроме Лизы и Васи – еще человека четыре. Черно-белый фильм, в котором много треска, стрельбы и дыма. Вася дремлет, положив голову на руку. Дерутся. Убили. Лизе жутковато, она прижималась к Васиному плечу. Он, тут же истолковав это движение иначе, сжимает ее руку и завороженно гладит Лизу по мягкой, румяной щечке. Они впервые целуются. Сначала едва коснувшись губами. Потом смелее, словно начиная врастать друг в друга. Он взволнованный и милый. Их руки переплетаются пальцами и как будто танцуют. Вдруг кто-то, одиноко сидящий впереди, резко вскакивает и недовольно направляется к выходу. Свет, прорвавшийся из распахнутой двери кинозала, освещает фигурку в темно-бордовом платье. Лиза поспешно вырывает руку из теплой Васиной ладони. И бежит вослед. И безмолвно носится за Ней по бесконечным лестницам киноцентра.

Полутемный коридор. Протянуть руку, схватить Ее за золотистые волосы, больно – зато увидеть лицо, узнать, кто Она на самом деле. Расстояние сокращается, но тут Она неожиданно распахивает одну из боковых дверей, скрывается внутри. Через секунду за ручку двери с медной табличкой «Кинофонд» хватается Лиза. Заперто. Подбегает к соседней, тоже дергает на всякий случай – тоже заперто. Некоторое время Лиза в отчаянье мечется в сумеречном коридоре среди закрытых дверей, не понимая, где же Она, куда же Она сбежала на этот раз. А вокруг разрастается душная, соленая, плачущая тишина.

Сдавшись, Лиза медленно спускается по лестнице, чувствуя в груди неприятную, незнакомую тяжесть. То ли предчувствие, то ли просто устала. На втором этаже встречает растерянного Васю. Стоит перед ним, задумчиво покачиваясь на ступеньках. Его глаза тревожные и как-то странно блестят. У него несчастный, виноватый и взволнованный вид. На всякий случай она все же целует его в щеку:

– Все хорошо, – а про себя прибавляет: «…малыш».

Немного погодя они выходят на улицу, так и не узнав, чем закончился фильм. Подморозило. Лиза тут же думает, что если снова резко похолодает, то ее георгины снова перемерзнут и не вырастут, как года два назад. Вася, счастливый, что-то рассказывает… а Она где-то совсем близко, даже шелест Ее платья как будто слышен, даже Ее пряный аромат вплетен лентой в знобкий вечерний ветер.

Угловатая девушка с двумя детскими косичками смотрит на Лизу, нахмурив бровки. В бордовом шерстяном платье. Улыбнулась. Довольно крутится в новом платье перед зеркалом. Пес носится вокруг, настойчиво лает, скулит, стучит хвостом по паркету, чтобы Лиза поскорей закруглялась и пошла с ним гулять.

Серо-черный парк. Голые деревья тянут в небо корявые многопалые ветви. Пес нашел подружку, похожую на него дворняжку, они сначала придирчиво и долго обнюхивали друг друга, дружелюбно помахивая хвостами, а теперь носятся между стволами, игриво и нежно переругиваются, сталкиваются, покусывают друг друга. Лиза сидит на спинке скамейки, грязно-белое сиденье усыпано гнилыми прошлогодними листьями. Сзади подкралась Она. Гладит по голове ледяной ладошкой. Лиза замерла. Затаила дыхание. Потом резко обернулась, схватила Ее за рукав, так хотела подстеречь, поймать и увидеть Ее лицо. Но Она невесомо вывернулась, змейкой вырвалась, оставив оторванный кусок манжеты в руке. Бежит прочь, хлюпая по лужам, по тающему серому снегу. А Лиза стоит неподвижно и смотрит вослед. На фоне серого неба – черные стволы лип. По грязи босиком бежит Она в глубь парка, Ее легкое темно-бордовое платье и золотистые кудри мелькают меж черных стволов. Лиза сжимает в руке обрывок материи. Распахивает ладонь, но в ней оказывается бордовая георгина, которая увядает, а потом на глазах рассыпается в пыль.

Вечер. Тихо. Они с Васей стоят на балконе… Темные химеричные деревья, дом напротив с редкими светящимися окнами. Неожиданные уличные крики, пронзительные вечерние гудки. Весенний ветер. Запах талого снега. Вася задумчиво курит. Потом бросает сигарету и решительно притягивает Лизу к себе. Долгий поцелуй. Как же тепло. Мурлычут друг другу всякие нежные глупости. Совершенно счастливый, он провожает Лизу до метро, то и дело снова сминая в объятиях, целуя в тонкую шею. Вырывается. Кусает его в губы. Убегает в ночь. И кажется себе как никогда похожей на Нее.

– Любви на самом деле не существует, а существует только расчет и разврат, – заявляет бабушка на Лизины расплывчатые расспросы.

– Жаль, – мечтательно и грустно мурлычет Лиза, пьет сливовый компот и думает о Любви, которая прямо сейчас ходит по улицам призрачного города. Может быть, Она-то как раз и существует, а всего остального, включая нас, на самом деле никогда не было и нет. И все мы – лишь дым, готовый рассеяться в любое мгновенье туман, абсурд.

В апреле Вася послушно сопровождает Лизу по бестолковым киношкам, чтобы ненадолго укрыться от ее бесплодной погони за любовью, поглощающей Лизу с каждым днем все сильнее. Она появлялась лишь несколько раз, мельком. Оставила вьющийся, пахнущий истомой и сандалом волос на расческе. Как-то утром украла Лизину губную помаду, юркнула в открытую форточку и убежала в небо. На голубом, чистом Ее легкость. Стремительный и пылкий бег по воздуху ввысь. Развевающееся на ветру темно-бордовое платье, георгинные лепестки-складки на фоне облаков. Снова не разглядела лица, но, вглядываясь Ей вослед, Лиза поняла, что Она – самая существующая выдумщица, бесстыжая нежница, озорная абсурдница. Чокнутая в темно-бордовом платье. Любовь.

Сокурсник на днях выболтал по секрету, что Вася серьезно болен ею. Лиза, вспыхнув, ответила, что все они сейчас – мартовские коты. И процитировала бабушкину фразу о расчете и разврате. Вася рассеянный и задумчивый. Теперь они чаще молчат, когда он подвозит Лизу на машине до дома.

Потом случился какой-то особенный, беспорядочный день. Сбежали с занятий. Пили чай в кафе, Вася неожиданно подарил Лизе плоского самодельного тигренка, сшитого из лоскутков. Потом до вечера толкались по магазинам. Наконец-то нашлись часы, которые ему понравились (отец подарил деньги на день рождения).

– Вот ты и перестал быть счастливым, – зачем-то сказала Лиза, разглядывая поблескивающий циферблат. Тонкая оранжевая стрелка безостановочно бегала по кругу.

– Почему перестал быть счастливым, у меня же есть ты. Ты же у меня есть?

– Да, конечно, если я только есть вообще. В смысле, если я только существую, – уточнила она, но Вася все равно ничего не понял.

Вечером Лиза несется на дачу, проверять георгины. Упросила шофера отца и теперь ведет машину сама, сквозь нарастающую весну. Думает о Васе, от этого ей впервые тепло и нежно. Серая загородная дорога, мимо с грохотом проносятся грузовики, полосатые заправочные станции, светофоры. Поля. На перекрестке, кажется, стоит Она. А может быть, Она – всего лишь плод Лизиного воображения? Сколько можно бегать непонятно за кем? И Лиза тонет в мечтах о милом-милом Васе.

Из-за угла вылетает темно-синяя машина. «Жигули» или «Москвич», – сколько отец ни объяснял, Лиза так и не научилась их различать. Тормозит изо всех сил. Но уже поздно. Она, обернувшись на звук визжащих по асфальту шин, смотрит с тревогой. У нее Лизино лицо. Через минуту Лиза перестает быть.

…где-то там, далеко-далеко – бордовый бархат и георгины. Вася смотрит на циферблат новеньких наручных часов, ничего не подозревает и нетерпеливо ждет звонка. Но Лизы больше нет. А по призрачному городу разгуливает Смерть, обманщица и распутница с распущенными золотыми волосами и растекшейся тушью. В темно-бордовых театральных обносках. Разводя и разлучая, превращая все в дым.

Динина любовь

В тот день Дина познакомилась с парком, когда он сверху донизу усыпан желтыми липовыми сердечками. Она знала эту аллею в горячем тополином снегу, в дрожащем голубоватом инее. Она шагала с папкой под мышкой, чуть шурша по розоватому гравию аллеи. Ее каштановые волосы, уложенные вихрами, лучились и вспрыгивали на плечах.

Дина возвращалась домой, получив свой самый важный в этом году заказ, обещавший безбедную неторопливую жизнь всю осень, всю зиму. Будущее теперь было определенным, очерченным и не таким тревожным: наполненные неторопливой работой дни в маленькой комнате, несколько лет назад переделанной из спальни в домашний офис. Впереди ее ждало чтение множества статей и прилежное составление каталога к выставке в тишине и мягкой убаюкивающей пустоте безлюдной квартиры.

В начале этой осени досадное и привязчивое прошлое, ослабев, неожиданно разжало пальцы, все же позволив увернуться, освободиться. Дину окончательно отпустили две ее большие беды, две многолетние, безнадежно истязавшие ее влюбленности. И она стала легкой, от нее как будто осталась невесомая, бестелесная четвертинка. С тех пор Дина парила по городу, как перышко, как лепесток василька, удивлялась резкости и прозрачности каждого нового дня. И в очередной раз убеждалась, что, когда любовь отпускает, все ее обещания и предвестники постепенно распадаются, смешиваются со слезливым утренним туманом, растворяются в бледном небе пасмурного осеннего полудня. Все вокруг отчетливо проступает в бескрайней, безбожной, обезличенной своей наготе – без затаенного и щемящего знака вопроса, без запятой, предполагающей заветное продолжение. Без щекочущей тайны, которая ежеминутно тревожит любопытство, искушая перелистнуть несколько дней, несколько месяцев, чтобы украдкой заглянуть в будущее. С такой надеждой. С таким нетерпением. И узнать разгадку.

В тот день Дина спешила по аллее парка легко, торжествуя, окутанная горьковатым ароматом конца сентября, под высоким небом с крошечными обрывками облаков, которые разметались повсюду. Ее бледное лицо обрамляли сияющие вихры, изумрудный платок, темно-синий воротник пальто. Она задумалась, замечталась, постепенно отрываясь от земли, отдаляясь от всего вокруг. В такие мгновения она любила представлять, как из неба ей навстречу вырываются святые. Из безбрежной голубизны отчетливо, ярко возникают они и бегут, задрапированные в пурпурные и лазурные одеяния. Преодолевшие. Наполненные силой и величием милосердия. Точь-в-точь как на полотнах Микеланджело, как на его фресках в Сикстинской капелле, некоторые из которых Дине предстояло описывать для каталога выставки всю предстоящую осень, всю зиму. Она вглядывалась в небо сквозь черные ветви и желтые сердечки липовых листьев, отчаянно и самозабвенно грезила наяву, представляя могучий, завораживающий бег святых под облаками. Она ожидала их появления, была готова к чуду прямо сейчас, сию секунду.

Окрыленная видениями, рассеянная и захмелевшая от неожиданной милости и совершенства этого дня, начисто утратив ощущение тела, Дина споткнулась. Сильно подвернула ногу. Унижающая, резкая боль прожгла ее насквозь, вмиг заставив очнуться, растерять легкость, утратить сияющие видения. Отчего-то смутившись, виновато одернув пальто, она отошла к бордюру аллеи, согнулась, стала изо всех сил растирать щиколотку, разгоняя раскаленную лаву боли. На нее победоносно нахлынул далекий шум шоссе. А еще крики школьников, которые с визгом носились по жухлой траве под деревьями парка, побросав портфели разноцветной горкой на лавочке. По аллее плыли неторопливые прохожие. Тут и там шуршал под подошвами гравий. Невдалеке призрачно и упрямо маячила передвижная летняя тележка мороженого. За прилавком, уперев руки в дородные бока, в даль вглядывалась женщина с оплавившимся лицом, без особой надежды поджидающая последних в сезоне покупателей. Тут и там липовые листья, обессилев, смиренно отрывались от веток, медленно рисовали последний прощальный завиток в сыроватом и пронзительном воздухе парка. Беззвучно, кротко ложились на землю новым слоем сердечек, постепенно склеиваясь друг с другом и втягивая в себя сырость почвы.

Растирая в ноге лаву боли, сбитая с толку криками школьников и ревом шоссе, Дина вдруг заметила на бордюре тротуара синюю детскую варежку из пушистого мохера. Маленькая и неброская, она лежала как кроткое и крошечное письмо. Как синее шерстяное сердечко. Неожиданно забыв боль, Дина резким выпадом схватила чужую варежку, спрятала в кулачке. Почувствовала ладонью чуть влажную шерсть, пропахшую сыростью парка. Прижала детскую варежку к груди, не боясь перепачкать пальто. Ее с головы до ног окатил знакомый самолюбивый страх перемен, как когда-то в институте, когда она бродила по городу с недельной задержкой, раздумывая о будущем, боясь купить тест на беременность, взвешивая жизнь на весах, будто перышко, которое наливалось ее тогдашним гнетущим испугом, самолюбивым отчаянием. Но все обошлось, оказалось случайной тревогой, надолго оставив горьковатый привкус страхов и панических дум, которые отдавали застоялой водой черных речных омутов и тянули куда-то в илистую глубину, в безнадежность.

Сейчас Дина наполнялась нарастающим ликованием, как если бы долгожданные святые с полотен Микеланджело, с его фресок в Сикстинской капелле, послали ей вместо своего бега по небесам тайный знак. Синее мохеровое письмо. Обещание чуда.

Скорее всего, круглеющая дама в новеньком джинсовом комбинезоне неторопливо вязала в парке детские одежки будущему малышу, уютно устроившись на одной из скамеек. Потом неожиданный телефонный звонок озадачил ее, заставив немедленно вскочить, заспешить, отвлечься. Или попросту из насупленного неба хлынул слегка леденящий осенний ливень. И круглеющая румяная дама убежала, выронив из вороха вязания крошечную синюю варежку, нежный и заботливый дар будущему сыну, который уже присутствовал в ней и намечался вокруг, медленно меняя мир, заполняя собой все тупики и тайные комнаты, неукротимо распускаясь лепесток за лепестком, обещая себя, но все еще не показывая лица.

Сжимая варежку в кулачке, Дина на всякий случай ускорила шаг, будто ожидая, что кто-нибудь может пуститься вдогонку, обнаружив пропажу. Она шла все быстрее, слегка опасаясь, что кто-нибудь подойдет и потребует вернуть маленькое послание святых. Она почти бежала, слыша громкое биение сердца, которое колотило, как ударные новой песни. Оно всхлипывало и гремело, будто сердце вора, которому удалось стянуть то самое, о чем не мог даже мечтать, на что не мог даже надеяться. И Дина сжимала свою тайную надежду в кулачке изо всех сил, до боли в пальцах.

Потом она осмотрелась по сторонам, не заметила никого, кто мог бы обратить внимание на ее маленький моноспектакль на главной аллее парка. Выдохнула с облегчением. Каштановые вихры, обрамлявшие лицо, сверкнули на солнце. В этот самый момент Дина как никогда остро ощутила, что жизнь ограничена во времени, что бесконечного числа попыток не будет. Эта истина прожгла ее как самая сильная, тревожная, отрезвляющая боль. Тебе и даны здесь, наяву, три-четыре попытки неподдельной любви, знания, творения. Ты, конечно, можешь не принимать это всерьез, можешь нечаянно промахнуться или по неосмотрительности не распознать свой шанс. Никто ничего тебе не обещает. Никто ничего от тебя не требует. Ты бредешь наугад, действуешь вслепую. А еще ты можешь замешкаться, замечтаться и не успеть в свой единственный поезд, потому что все течет, все ускользает, все с минуты на минуты отправляется от этой платформы в путь и одно на глазах постоянно сменяется другим.

В тот день Дина как никогда отчетливо ощутила, что надо спешить. Что надо обязательно использовать все попытки, все свои шансы. В конце аллеи она торопливо упрятала сыроватую пушистую варежку во внутренний карман сумки, где у нее обычно лежали ключи. С тех пор она всюду носила крошечное шерстяное сердечко с собой, как главный знак этой осени, как обнадеживающий талисман. Она стала внимательно, пристально всматриваться в лица встречавшихся ей мужчин. Она обнадеженно, терпеливо ждала свой час. Свой день. Она была уверена, знала наверняка, что все скоро случится. Это делало ее величавой, сияющей. Неотразимой.

Когда-то давно томная институтская брюнетка, на некоторое время ставшая подругой, дразнила Дину за упорство «БТР в розочках». Рассуждая о том, как правильно выбирать мужчин и как отличить будущего мужа от многочисленных любовников, кратковременная подруга однажды изрекла: «Запомни: не надо варить суп в кофеварке, а кофе – в кастрюле». Но Дина выбирала кофеварки. Она была нежна к кофеваркам разных видов и форм, она их жалела, она их коллекционировала. Именно поэтому легкомысленные и беспечные кофеварки, будто почувствовав ее слабость, ее мягкость, липли к ней на вечеринках друзей, во время переговоров по поводу каталога очередной выставки, в кафе, в метро. Повсюду. Они чуяли Дину издали, угадывали, что ей нет равных в сумбурном, безалаберном приготовлении кофе. На полутемной кухне медленно раскачивающегося зимнего утра Дина готовила кофе совсем голая. Без тени стеснения. Со спутанными каштановыми волосами, обрамлявшими ее детское лицо. Чувствуя босыми ногами крупинки пшена и коричневого сахара, рассыпанные по кафелю, она слагала кофе торопливо, задумчиво. Добавляя к черному горьковатому пороху коробочки кардамона, ржавые гвоздики. За все эти годы после института она так и не удосужилась обзавестись кастрюлей, предпочитая изредка пробовать супы в пустынных ресторанчиках, в шумных вечерних кафе. Пробовать, а потом торопливо убегать в свою, пожалуй, слишком упорядоченную жизнь в безлюдной двухкомнатной квартирке на окраине города. Но теперь Дина, кажется, перестала презирать кастрюли. Научилась нежности и снисхождению. Она была готова найти и присвоить какую-нибудь кастрюлю, какую уж повезет, чтобы готовить супы у себя на кухне. И синяя варежка, пушистое сердечко во внутреннем кармашке сумки, с каждым днем делала ее решительной, бесстрашной. Неотразимой.

Как-то раз, хохоча в лучисто-изумрудной траве заливного луга, Дина засмотрелась в сочное небо июля и неожиданно придумала объяснение для всех своих бледных, умерших и быстро протухших рыб-любовей. Скорее всего, придумала она, в высоком голубом небе, в его дали и глубине, на самом деле живет бог-младенец с косолапыми толстыми ножками, капризный и непоседливый, никогда не взрослеющий бог, имя которому никому не дано узнать. Он сидит в бескрайнем и пустом просторе небес целую вечность, среди целлофановых и шелковых складок морщинистой глыбы облака, рядом с огромной коробкой ничейных елочных игрушек, брошенных возле мусорных контейнеров. Иногда бог-младенец неожиданно и капризно выхватывает из ничейной коробки старинный, усыпанный царапинами синий шар. Или задумчиво выбирает осиротевшую золоченую шишку из советского набора елочных игрушек. Или небольшую прозрачную сосульку. Или синий ковш из хрупкого, тонкого стекла. Или ломкий шар, смастеренный из лампочки. Выхватывает бездумно, от скуки, и тут же со всей силы швыряет куда подальше, куда придется. Некоторые шары разбиваются на две половинки. Некоторые сосульки и шишки, а еще стеклянные снегурки, колокольчики и ковши раскалываются вдребезги, на сотни крошечных зеркальных осколков, которые брызжут в разные стороны заостренными стеклянными каплями. Как уж повезет. Как распорядится случайность. Дина придумала для себя, что если шар разбился на две половинки, а это случается крайне редко, все реже и реже в последнее время, такова уж прихоть вселенной, – тогда любовь взаимная. Тогда двое находят друг друга и живут без сомнений. Без дальнейших вороватых поисков, фальшивых надежд, раскаяний и мук. Но чаще, значительно чаще хрупкие елочные игрушки на небесах разбиваются вдребезги на множество крупных и мелких осколков. На множество стеклянных кинжалов, треугольников и запятых. И люди-осколки всю жизнь мечутся между несовершенными и незавершенными любовями. Путают следы друг друга. Путают имена. Некоторые так увлекаются, так забываются в круговороте тухлых безжизненных рыб-любовей, случайных номеров в телефонах, быстро сменяемых тел на простынях, что так и остаются всю жизнь бесполезными и случайными осколками. Способными только бесцельно впиваться в чужую жизнь, оставлять шрамы, причинять боль.

Они встретились в конце октября в бывшем консервном цехе. В полутемном сумеречном пространстве трехэтажного здания из кроваво-красного кирпича с задрапированными черным велюром окнами. Организаторы выставки насытили сизый дребезжащий воздух освежителем с пряными нотками, чтобы забить кишащие здесь запахи сырости, тлена и плесени. Однако упрямый шлейф прошлого пробивался то тут, то там, неожиданно подстерегая гостей и журналистов.

На кирпичных стенах, на прозрачной леске висели огромные черно-белые фотографии. Они изредка покачивались от гулявших по простору бывшего цеха сквозняков. Углы улиц. Фигуры в арках. Девушки, вымокшие под ливнем. Уличный аккордеонист. Заброшенный грузовик. Тусклые прожекторы, сиреневые, сизые, зеленоватые, высвечивали бледные смеющиеся лица гостей пресс-показа, выхватывали из клубящейся полутьмы лакированные мысы туфель, локоны, сцепленные пальцы, перстень с россыпью изумрудов, тоненькое и ломкое запястье вчерашней школьницы, полосатый пиджак, оголенное плечико, бокалы с красным вином, позвякивающие на круглом подносе. А еще тоненькие и ломкие пустые бокалы, оставленные на столиках, на полу, на кушетках, где придется.

Он подошел к Дине, поймал ее за локоть на выходе, в дверях. «Привет, Дина!» Поцеловал, тактично прикоснувшись щекой к щеке. Они встречались раньше, на утверждении нескольких проектов, и еще один раз – на выставке, мельком. Сейчас он улыбнулся, внимательно заглянул ей в лицо и тут же смущенно отвел глаза, поскорее вручил визитку, черный пластмассовый прямоугольник, похожий на ярлык с ценником в виде номера телефона. Воспользовавшись его неожиданным, непонятным замешательством, она впервые внимательно всмотрелась в его профиль. Беспечно похвасталась своим главным заказом этой осени. Он пообещал еще работу, составление каталога к выставке в одной частной галерее. Ее неожиданно до немоты удивило, насколько они похожи. Каштановые волосы, зеленые глаза, это угловатое подростковое смущение. Потом произошла секундная озадаченная остановка вселенной. Все в мире застыло. Ровно на секунду полностью отключилась память. В этот миг легкости и немоты в Динино сердце неожиданно и безжалостно впился крошечный граненый кинжал из мутного сиреневого стекла. Она слегка сжалась от непривычной, незваной боли. И замерла. И сделала вид, что слушает, о чем он рассказывает. А сама чувствовала, только как новая незнакомая боль разливается по лопатке и медленно течет в сторону левого плеча.

Она возвращалась домой после выставки одна. Запахнувшись в пальто, торопливо брела по темным переулкам, заткнув уши музыкой, укрывшись за знакомыми звуками от шума города и всполохов собственных мыслей. Чувствовала слежавшуюся сырость полуночных улиц и новую, незнакомую, тянущую боль в сердце. Стеклянный кинжал вонзился глубоко. Будто норовя увековечить неожиданной болью момент их встречи в дверях бывшего консервного цеха, переделанного под выставочное пространство. Дина надеялась, что завтра все забудется и отпустит, как нечаянный будничный эпизод. Засыпая в ту полночь, она наметила с утра начать подготовку к работе. Даже пыталась в полусне отобрать статьи, прикинуть приблизительный список материалов для поиска на сайтах, в платных интернет-каталогах, в полупустых особнячках библиотек.

Ни завтра, ни всю ближайшую неделю Дина ни разу не заглянула в свою маленькую уютную комнатку-офис. Она ни разу не включила компьютер. Ни разу не сварила себе одинокий сосредоточенный кофе на сломе раннего утра и медленно наплывающего дня. Она вообще крайне редко с тех пор ночевала дома.

Всю ту осень, всю зиму они каждый день бежали по городу, то опаздывая в кино, то без цели спеша по переулкам сквозь сумерки, ухватившись за руки, редко переговариваясь, выпуская в темное небо кружевные выдохи. Разрумяненные от мороза, сжавшись под колким ветром, они все время бежали, как будто за ними гнались.

Дина спешила рядом с ним сквозь затянувшуюся позднюю осень, наблюдая, как ветер, местами прохваченный льдистым выдохом декабря, катает по тротуару горсти желтых липовых листьев, они казались ей картофельными чипсами со вкусом лука и еще – ветчины. От этого осень становилась домашней и прозрачно-уютной, как бабушкина кухня, в которой забыли закрыть форточку на ночь.

На восьмом этаже тягостного сталинского дома, в комнате под крышей, мебелью которой был старый синий диван, замерев в объятиях друг друга, они подолгу смотрели в окно на небо. Дина ждала, каждую секунду была готова, что из ясного студеного неба поздней осени выбегут святые, лучезарные, в пурпуре накидок, в невесомом темно-синем атласе покрывал. Потом он морщился от бестактной приземляющей назойливости телефонного звонка. Сбрасывал вызов, тихонько ворчал, поспешно отключал мобильный. Тут же приглушенно рычал дрожащий от напряжения выдох. Прятал лицо от осторожных, смешливых вопросов в ее разметавшихся по плечам каштановых волосах. Иногда казалось, что он хочет укрыться в золото и медь ее волос кисти Боттичелли. Дышал туда. Целовал ее в затылок. И молчал.

В его просторной пустой квартире не было ни лоджии, ни балкона. Единственная балконная дверь кухни вела на пустую площадку, прямоугольную бетонную плиту, нависающую над переулком без бордюра, без перекладин, без решеток. Как маленький и тревожный обрыв. В солнечные дни на площадке рядком сидели голуби. На этой площадке, прислонившись к стене, он обычно курил над городом, вслушиваясь в его гул, в ночные гудки, улавливая резкие всхлипы, топот и обрывки фраз утренних прохожих. Иногда он замирал, вглядываясь в профиль крыш, редких шпилей, башенок, новостроек. А иногда вставал в полный рост, прижимался к стене, закрывал глаза и прислушивался к стуку собственного сердца, перемежаемому отзвуком ударных в припаркованной внизу, возле подъезда, машине.

Дина всегда останавливалась и обмирала в проеме двери, ведущей на площадку. Стояла, чувствуя, как в висках пульсирует нарастающий страх. Весь город перед ней: стены домов, чужие балконы, жестяной профиль крыш, башенки и далекие новостройки – начинал медленно уплывать, медленно кружиться. Она так ни разу и не решилась, не сумела шагнуть на площадку. Хотя бы постоять там пару минут, прижавшись к стене, над городом, на фоне неба. Без бордюров, без парапетов, без каких-либо опор и границ. Поскорее отступив из проема назад, она всегда в панике захлопывала дверь. И, охваченная леденящим ужасом, убегала вон из кухни.

Потом они снова неслись по городу, сцепив пальцы в нерушимый замок. Снова без цели часами петляли по переулкам, обнявшись под снегопадом, убегая от невидимых преследователей мимо ресторанчиков, окутанных поджаристыми выдохами, мимо бижутерии позолоченных витрин кафе с фарфоровыми медальонами лиц.

Дина все чаще на некоторое время снова становилась двадцатилетней, с легкостью сбрасывая десятилетие самых главных своих правил и выводов. Она уютно усаживалась по-турецки, в растянутых мятых джинсах, в футболке с глубоким вырезом, в радуге крупных деревянных бус. Он говорил по телефону, разгуливал туда-сюда по комнате, размахивал руками или нетерпеливо дышал в трубку, поспешно записывая что-то в потрепанный блокнот. Дина часами тихонько присутствовала в его кабинете, сидела на полу, листая фотоальбомы из его библиотеки, нечаянно растрепав вьющиеся волосы по плечам. Тихо, едва дыша, она вглядывалась в череду черно-белых фотографий моря, перевернутых на песке лодок, рыбаков, тянущих сети на закате, маяков в тумане. Она всегда мечтала о море, украдкой, мягко, уступчиво. Не особенно надеясь на исполнение, не слишком потакая своим мечтам. Иногда в его кабинете сгущалась нерушимая дрожащая тишина, нарушаемая редким шуршанием перелистываемых страниц. Иногда там на несколько мгновений воцарялась вечность, бескрайняя, всесильная, и побежденное время отступало, как старая дворняга, в которую бросили камень.

Потом, обнявшись, они снова замирали на низком синем диване. Подолгу безмолвно смотрели на небо. Дина чувствовала горьковатый, отдающий кофе запах его подмышек. Дина ждала могущего, сияющего появления святых из розового облака, притаившегося над башенкой. Чувствовала его теплое дыхание на своем плече. Помнила, что во внутреннем кармашке сумки лежит пушистая синяя варежка, крошечное послание, знак надежды. Он снова морщился, сбрасывая неожиданный и упрямый звонок. Тяжело, с незнакомой дрожью, озадаченно выдыхал. Отворачивал лицо, став на некоторое время ледяным и далеким. Но очень скоро с нахлынувшей нежностью прятал лицо в меди и золоте ее рассыпанных по плечам волос от смелеющих, с каждым днем все заострявшихся вопросов.

Теперь утром, едва проснувшись, еще не успев окончательно отпустить теплый, томный, разлитый по телу сон, Дина чувствовала сердце. Граненый стеклянный кинжал проявлялся через пару секунд после пробуждения. Он пронзал сердце Дины, отдаваясь мягкой, тянущей, томной болью. Казалось, крошечный кинжал с каждым днем продвигается все глубже среди сплетения сердечных артерий и кровоточащих горячих мышц. Но Дина не жаловалась, она принимала неожиданного истязателя за особое напоминание. О том, что главная любовь ее жизни теперь наступила. Свершается. И движется к неминуемо-счастливой, единственно возможной развязке. Ведь именно это обещали святые в лазурных и пурпурных покровах, послав ей на аллее парка крошечное синее письмо, пушистую детскую варежку, похожую на шерстяное сердечко.

В тот день они снова бежали по переулкам. Отчаянно, молча. Щурясь от сыпавшего в глаза колючего снегопада. Дина подвернула ногу, но не остановилась, а ковыляла рядом, будто переняв его страх оказаться в руках невидимых преследователей. В его телефоне назойливо тренькали смс, одна, вторая, третья, от которых он морщился. И запахивал куртку, будто стараясь от чего-то укрыться. Они долго петляли по улочкам, потом, промерзшие, усталые, впервые сдались и свернули погреться. В маленьком полутемном ресторане их ждал дальний столик, возле приоткрытого окна, из которого в пропитанное корицей и соусами тепло врывался ледяной колючий ветер февраля.

Они сидели друг перед другом, улыбаясь, оттаивая. Он неохотно заглянул в телефон, как всегда напоказ тяготясь этим. И замер. На этот раз он не отключил телефон, вместо этого он сам будто бы отключился от Дины, от этого вечера, от всего вокруг. И сидел, оглушенный, отстранившийся, внимательно моргая в светящийся синий экран. Словно ответом на его оторопь через минуту звонок расколол одуряющий шум ресторанчика, ворвался в их вечер оглушительно, резко. Он не поморщился, не сбросил вызов. Он сжал телефон в руке и тихо сказал: «Я слушаю… видел… привет». Потом задышал часто-часто, со знакомой дрожью порывистых выдохов. Тревожно и раздосадованно заткнул свободное ухо, чтобы в него не проникали обрывки песен, отвлекающий звон посуды с кухни. Он вскочил на ноги, отошел от столика, замер в стороне и безотрывно смотрел в темное окно на дребезжащую огоньками и фарами морозную улицу.

Где-то там, на пронизанной ледяными сквозняками мутной окраине города, в сгорбленном доме возле голубятни и детского парка, из своего старого мобильного с треснувшим экраном в его новый, мерцающий мягким синим светом телефон всхлипывала женщина. Она что-то говорила быстро, визгливо. Срывалась на громкие рыдания. Совсем будничная, растрепанная, торопливая женщина с вечной нехваткой времени и денег, у которой все рвется и ломается в пальцах, все валится из рук. Невысокая, чуть полноватая, с раскисшими щеками, с распухшими некрасивыми губами, она размазывала слезы растянутым рукавом синтетической кофты, которая царапала ее обветренное, бледное, вянущее лицо без черт. Она стонала и кричала в трубку, настойчиво, настырно, потому что ей больше некому было позвонить. Она была сейчас совсем одна в этом городе, беспомощная, жалкая, наедине со своей бедой: девочку, ее маленькую принцессу, утром увезли на «Скорой» в районную больницу, с температурой. И рвотой. Сказали, что скорее всего менингит. Она всхлипывала и кричала ему в самое ухо. У нее не было ни денег, ни сил это пережить. Сейчас она вернулась из больницы, ее зачем-то заставили уехать домой, ей не разрешили остаться с девочкой на ночь. Она долго умоляла, предлагала им деньги, угрожала и плакала, но они были непреклонны, эти врачи и медсестры. И она вернулась в обшарпанную квартиру, где в маленьких тесных комнатах и в коридоре все полы завалены игрушками, кубиками, человечками из пластилина, магнитными разноцветным буквами и кукольной посудой. Она выла в трубку, не сдерживаясь, отчаянно, безумно. Растягивая слова, закашливаясь, громко, по-звериному сглатывая. Она умоляла его поехать с ней завтра утром в больницу. Возможно, ее принцессу сейчас перевели в реанимацию. Ее девочка лежит где-то там, на окраине города, обвитая со всех сторон проводами приборов и трубками нескольких капельниц. Растрепанная будничная женщина выла, умоляя его поехать завтра к ее девочке, которая до сих пор так часто спрашивает, где он, почему он не приходит. Она все равно продолжает упрямо называть его «папой», хотя никакой он ей не отец. А потому что не надо было приручать ребенка, бегать в догонялки с воплями и визгом по осеннему парку. Потому что не надо было обнадеживать хотя бы ребенка, думать надо было, быть мужчиной, быть взрослым, не купать ребенка в теплой ванне, не топить вместе маленьких желтых уточек и зеленых пластмассовых черепах. Потому что не надо было приручать хотя бы девочку, пуская с ней кораблики на пустыре, возле гаражей. И кружить ее осенью под листопадом, на фоне оранжевого покрывала из кленовых листьев и дребезжащего от смеха неба. Мутная, вялая женщина без лица, у которой все валилось из рук, десять, двадцать минут всхлипывала и кричала. А он стоял в стороне, забившись в угол, сжавшись, обхватив себя руками, уставившись в дрожащее редкими огоньками окно. Он кивал на жалобы, крики и рыдания. Кофе за это время успел остыть. И его унесли в чашках, нетронутым. Полупустой ресторанчик незаметно заполнился людьми. За столиками возникли и защебетали оживленные, разрумяненные с мороза парочки, подруги. Которым было так легко в этот вечер. Так беззаботно. А Дина окаменела. Она налилась неподъемной свинцовой тяжестью. Она сидела за столиком, не в силах пошевелиться. Вслушивалась во всхлипы и выкрики растрепанной женщины без черт. Ощущала крошечный граненый кинжал в сердце. И еще холод неожиданного отрезвления, растекающийся повсюду: по ее телу и по ее миру.

Потом он дрожащим шепотом ответил на рыдания: «Я сейчас приеду к тебе». Спрятал телефон в кармане и долго стоял возле окна. Совсем один. Потом он держал ледяные ладони Дины в своих прозрачных, невесомых руках и внимательно заглядывал в глаза, впервые заметив кружевной узор ее радужки, будто вышитый по изумрудному темным шелком. Он сбивчиво, кротко бормотал, что должен ехать. Он не может бросить будничную, растрепанную женщину в этот день. У нее никого нет. Она совсем одна. И она такая несчастная. Он бессвязно оправдывался, что только он один во всем виноват. Что он надеялся это перебороть, рассчитывал забыть дорогу в ее сгорбленный окраинный дом, но каждое утро, даже не разомкнув глаз, слышал смех девочки, смех принцессы. Нет, она не его дочь, она – чужая девочка четырех с половиной лет, которая, возможно, лежит сейчас в реанимации под трубками капельниц, оплетенная проводами приборов, показывающих на экранах ее слабеющий пульс, ее давление, сокращение ее маленького сердца, похожего на птичку, которую она так хотела ко дню рождения, а он забыл, как называется эта птичка. И совсем перестал приходить к ним. И маленькая девочка часто спрашивала, где же он, почему все так. Сейчас он глубоко, твердо вглядывался Дине в глаза, не замечая их влажный блеск. Потом обнял Дину за плечи крепко, отчаянно. «Я должен ехать к ней сию же минуту». Едва коснувшись губами, он поцеловал Дину в лоб, как брат, который отправляется на войну, в свой последний бой. Он торопливо бросил на столик две смятые бумажки за нетронутый кофе. На бегу накинул пальто черной растрепанной птицей, кричащей на прощание: «Nevermore». Через минуту он промелькнул мимо окна, сжавшись под снегопадом, даже не посмотрев в сторону Дины. Даже не махнув ей рукой на прощанье. Сдавленный. Растревоженный. Торопливый и совсем чужой.

Некоторое время Дина сидела, до боли выпрямив спину, не в силах пошевелиться, не в силах уместить в себе случившееся. Она всматривалась в темноту вечернего окна, ничему не хотела верить и зачем-то упрямо, самозабвенно ждала, что он передумает. Что он все же передумает и вернется к ней.

Потом она стала одеваться, закусив губы, чтобы уголки рта не дрожали. А еще она улавливала слезинки в уголках глаз, чтобы никто не увидел, как она плачет. Вытаскивая из сумки изумрудный платок, она замерла. С каким-то новым, неведомым стыдом застыла. Достала из внутреннего кармашка маленькую синюю варежку. В тусклом свете убаюкивающих лампочек ресторана синее сердечко лежало у нее на ладони. Сейчас оно не казалось таким уж обнадеживающим, таким уж сильным. Оно будто утратило тепло и снова стало лишь маленькой детской варежкой, нечаянно найденной в парке. Быть может, на самом деле это и было кротким предостережением святых, желавших оградить Дину от безбрежной боли, в которой она сейчас только-только начинала барахтаться и задыхаться. Она кротко положила синюю детскую варежку на столик, рядом с его смятыми деньгами за нетронутый кофе. Она оставила варежку кому-то другому, более удачливому, как маленький шанс, как надежду. Укуталась в изумрудный платок, натянула капюшон, чтобы никто не видел, как дрожат ее губы. И поскорее вырвалась в темноту позднего вечера, чтобы затеряться и скрыться за снегопадом от нечаянных взглядов.

Три дня Дина лежала, свернувшись в клубок, как изувеченная кошка. Натянув на голову капюшон кофты, с головы до ног укрывшись негреющим сиреневым покрывалом. Она почти исчезла, растворилась в мутном небе окраины, изредка ощущая безжалостные уколы стеклянного кинжала, будто кто-то продолжал проталкивать его все глубже среди сердечных артерий, крови и остывающих мышц. Три дня Дина была только болью, которая растеклась по ее левой лопатке, по ее левой руке, заполняя и подменяя собой все вокруг.

На четвертый день она все-таки заставила себя прошлепать на кухню. Мутно, медленно, подневольно готовила утренний кофе в почужевшей, незнакомой турке. Через силу прихлебывая одинокий обжигающий кофе за кухонным столом, она сложила руки перед собой, как прилежная ученица, сдавшая экзамен. И тут же признала, что проиграла свою любовь. Что неверно прочитала все знаки, что ошибочно истолковала все предостережения святых, на самом деле посланные, чтобы предупредить, чтобы защитить ее от боли. Знаки, которые она предпочла понимать легкомысленно. Поверхностно. И бездарно. Признав это, Дина задохнулась, чувствуя в самом центре груди серую, ртутную, оформившуюся невозможность. Как будто там медленно расцветала пепельная роза с горьким дурманящим ароматом.

Она не помнила, чем был занят этот ее день. Вполне возможно, она часами опустошенно слонялась по комнатам, перекладывая незнакомые, отдалившиеся и совершенно чужие ей вещи. А еще она теперь старательно избегала смотреть на небо.

Вечером в супермаркете, в третий раз застыв возле холодильника с йогуртами, Дина окончательно признала, что несостоявшаяся, несчастная, недорисованная любовь, истязающая ее своей невозможностью, на самом-то деле не что иное, как убедительное и жестокое доказательство смерти. Теперь она была уверена, что каждая из проигранных ею любовей – всего лишь знак смерти, тайный и печальный ее предвестник. Который напоминал, что наперекор написанному в книгах люди боятся любви, люди бегут от нее, люди заслоняются выдуманными и тщательно изготовленными щитами. Здесь, в своей единственной жизни, многим проще и понятнее иметь дело с пошловатым и утихомиренным. С разумным и бытовым. С просчитанным и уместным. Потому что любовь как ничто другое обостряет и обрисовывает неизбежность смерти.

С третьей попытки, через силу сосредоточившись, Дина все же сумела выбрать пластиковую упаковку безвкусной, тепличной клубники и баллон низкокалорийных сливок. В просветлевшей пасмурности предвечернего города из глубины неба Дине вдогонку бежали святые в пурпурных накидках, в лазурных покрывалах, в сиянии и серебре, точь-в-точь как на фресках Сикстинской капеллы. Могучие, сумевшие вынести свою незаслуженную, нестерпимую боль. Все преодолевшие. Строгие и милостивые святые страшного суда. Они что-то кричали Дине вослед, что-то пели ей одной из темнеющего зимнего неба окраины. Но она не слышала их песен, не чувствовала могучего, окрыленного бега у себя за спиной. Дина смотрела под ноги, на заледенелый, усыпанный снегом асфальт. Теперь она стала лишь тенью, чьим-то мимолетным, завершившимся прошлым. Брела сквозь сумерки, среди анемичных многоэтажек и горбатых пятиэтажек, совершенно неотличимых от небытия. А еще ей казалось, что сегодня она смогла бы, она бы решилась распахнуть балконную дверь у него на кухне, шагнуть на площадку, нависающую над городом, не ограниченную ни парапетом, ни бордюром, ни перилами. Сегодня она бы сумела встать посреди маленького и страшного трамплина, запрокинув голову, зажмурив глаза. Чтобы слушать шум, гомон и гудки города. Чтобы чувствовать свое одиночество и край пропасти каждой клеточкой тела. До головокружения, до дрожи, до бесконечности…

День медика

Было девятнадцатое июня, «День медика», почитаемый бабушкой праздник, соперничать с которым смогли бы разве что Новый год и Яблочный Спас. Проснувшись по-дачному, около полудня, они неторопливо набросили изумрудную клеенку на круглый, подгнивший от дождей стол под яблоней. Ко времени праздничного завтрака в особняке соседей уже вовсю выстукивали молотками строители. Этот безмолвный усердный труд еще сильнее обострял ощущения воскресного дня. Под неутомимое строительство было приятно выносить и неторопливо расставлять на клеенке пузатую сахарницу с отколотой ручкой, керамическую вазочку с конфетами, соломенную корзинку с овсяным печеньем, вафельный торт, тарелку неизвестного происхождения с расплывчатой синей надписью «Общепит», посреди которой величественно располагался холодный слиток сливочного масла.

Давным-давно, в детстве, летние полудни казались густыми, как яблочное повидло, минуты тянулись так вязко и неповоротливо, что иногда их хотелось расшевелить и как следует подогнать. В распаренном, напоенном солнцем воздухе мерцали капустницы, мелькали пчелы. И старый, цвета яблоневой листвы деревенский дом был окутан гулом сотен прозрачных крылышек-пропеллеров, стрекотом, жужжанием, жаром. Где-то за рекой, на пригорке соснового леса, поспевала земляника. Вокруг террасы часто мелькала шоколадница цвета старинных икон, и бабушка объясняла, что это их снова прилетела проведать дедова душа.

Сейчас дачные дни разряжены и невесомы, как тоненький капрон колготок или паутинка крошечного, но шустрого паучка, который как раз перебегает стол, лавируя между тарелками. В голубовато-ментоловом небе – рассыпчатые творожные следы самолетов. Они завтракают за потемневшим от дождей и времени столом, а над ними, в листве высокой антоновки, которую бабушка грозится обрубить за то, что суки скрывают дом от солнца, сверкает очередной авиалайнер, идущий на посадку. Возможно, он везет загорелых, расслабленных людей с юга. Или улыбчивых, подобревших людей с запада. Или внимательных, бодрых предпринимателей с севера. Каждому листку яблони передается будоражащий гул. Дребезжит крыша соседского строящегося особняка, трясется уголок клеенки, приплясывает вазочка с конфетами, покачиваются ромашки палисадника, ветки смородины и сетка забора. Не так давно неподалеку возродили старый аэропорт, теперь дом постоянно окутан деловым серебряным гулом, рокотом пропеллеров, ревом двигателей. И бабочка-шоколадница, дедова душа, теперь проведывает их все реже.

Нина и Антон – еще студенты и не женаты. Обнявшись, сидят на выгоревшем матрасике садовой качалки. Небо прозрачное и ясное, дождя не будет ни к вечеру, ни ночью, ни завтра. За спиной в саду рассыпано щебетание, чириканье и посвистывание сотен пичуг. Будто бы усердно разыскивая что-то, ветер роется в листве вишен и старой ивы, кривого живучего дерева, к черному стволу которого прибит заброшенный скворечник.

Стоило бабушке нарезать сыр, тут же из-за угла террасы возникает парочка соседских котов. Впереди по дорожке невесомо пробирается Друг, похожий на маленькую рысь. Добродушный и ласковый, он целыми днями бродит вокруг их старого дома, умывается под яблоней, греется на солнышке или наблюдает за бабушкой с крыши. Несколько раз, во время дождя, Друг отчаянно царапал входную дверь, с надеждой заглядывал в низкое оконце и протяжно причитал. Скорее всего, просясь внутрь, он рассказывал о том, как пережил в деревне свою первую зиму. Дни были короткими и сумрачными, причитал Друг, ветер гулял по заснеженным клумбам под бетонно-серым небом. Заколоченные дачки съежились среди сугробов. Крючковатые черные яблони превратились в ворчливых замерзших старух. Изредка сосед, диковатый и хмурый пчеловод, которого некоторые считают колдуном, плескал котам в кастрюльку остывший суп. Морозные дни, метель и пургу соседские коты пережидали в сарае или, превратившись в хитроватых сфинксов, часами неподвижно сидели на крыльце. Из окна кухни их чуткие носы дразнил запах сырников с ванилью, курочки, поджаренной в кукурузном масле, тушеной телятины. Голодные коты обреченно стонали на голубом ветру, приносящем из лесу запах инея и хвои. От морозов и снегопадов их шерсть с каждым днем становилась все пушистее, что придавало полуголодной банде залихватский вид. Они тощали, становясь осторожными, юркими и пугливыми. При любой возможности старались проскользнуть в дом, пробраться на кухню, стянуть у хозяина что-нибудь со стола. Разъяренный пчеловод бегал за вором с вилами, хватал за шкирку, выносил на улицу и швырял в скрипучий полуночный снег.

Обычно Друг все это рассказывал, постанывая и причитая возле запертой двери их старого дома. Осыпаемый капельками дождя, он пугливо прижимал уши от раскатов грома. Несколько раз Нина тайком запускала его в тесную терраску-прихожую. Кот благодарно терся об ноги, бормотал что-то жалобное и нежное и умиротворенно затихал под стулом. Обнаружив его, бабушка всегда ворчала: «Не люблю я этого кота, морда его мне не нравится. Непорядочный он». И тут же сурово теснила негодующего Друга ногой к двери. Выпроводив незваного гостя на улицу, она придирчиво осматривала терраску-прихожую и пересчитывала рыбу, которая размораживалась на столе, под полотенцем. Безразличие и подозрительность бабушки очень расстраивали Друга, но он никогда не терял надежды. Часто он целыми днями прыгал по грядкам, сидел рядышком на скамейке, ласково тыча голову в усталые руки. Но бабушка оставалась неприступной. Самое большое, что она могла для него сделать, – ворча и покрякивая, вынести вчерашнюю пшенную кашу и выложить на фанерку, подальше от дома, чтобы кот снова не проскользнул внутрь и чего-нибудь не стащил.

За Другом, на запахи сервелата, сыра и икры, почти не касаясь земли, скользит вороватый и пугливый Дымок. Однажды бабушка застукала его на кухонном столе при попытке украсть кусок индейки. Возмутившись, она хлопнула в ладоши, плеснула в убегающего вора колодезной водой из кружки и обозвала шпаной.

Сейчас коты затаились возле стола, как две тени. Друг бродит вокруг, встает на задние лапы, с надеждой заглядывает Нине в глаза своими добрыми и хитрющими глазищами. Потом выпускает коготки и легонько вонзает их ей в колено, а сам искоса поглядывает в тарелку.

Дымок с напускным безразличием умывается в стороне, при этом старается ни на минуту не выпускать бабушку из поля зрения. Друг запрыгивает на качалку, залезает Нине на колени, утыкается влажным и теплым носом ей в щеку. Вскоре бабушке это надоедает: соседские коты и любые другие коты быстро выводят ее из себя. Бабушка хлопает в ладоши, шикает и, торжествуя, поглядывает вслед двум серым попрошайкам, которые убегают, поджав хвосты, не получив ни крошки с праздничного стола.

Прогнав котов и восстановив в своем маленьком мире порядок, бабушка по-купечески прихлебывает и неторопливо протягивает чай через кусочек сахара. Нина и Антон перемигиваются, хрустят вафельным тортом и вырывают друг у друга журнал, отчего расшатанная качалка начинает скрипеть. Это снова выводит бабушку из себя, она командует прекратить. В глазах у нее уже зажглись задорные искорки, предвещающие какую-то историю. Наконец, отодвинув чашку, уютно нахохлившись, бабушка опирается на локоть и напевно начинает. Выцветший навес качалки тут и там бомбардируют недозрелые яблоки и рано пожелтелые листики старой антоновки. Одно яблоко со стуком падает на самую середину стола, заставляя всех вздрогнуть.

Бабушкины истории Нина слышала сотню раз, с детства. Она знает наизусть, что в 1943 году бабушка окончила медицинское училище и тут же была распределена в госпиталь, операционной сестрой. Госпиталь располагался на окраине молдавского городка, в здании школы. В классах истории, математики и географии, где совсем недавно по доске скрипел мел, а на переменах между партами бегали первоклашки, теперь стояли рядами койки, на койках стонали раненые. В соседнем классе могли развернуть операционную. Или стерилизовали инструменты. Раненых привозили с фронта в маленьких пыхтящих автобусах, оборудованных под санитарные машины. В коридорах школы, озаренных солнцем сквозь окна с белыми бумажными крестами, пахло хлоркой, карболкой, ментолом. А за окнами весной цвели в садах черемуха, вишни, черешни. И ветер осыпал подоконники белыми лепестками. Там и тут на лестницах, в кабинетах и классах школы-госпиталя сверкали халатики медсестер. Девушки бегали по этажам с капельницами, градусниками, шприцами, и что-то всегда позвякивало, бренчало у них в руках. Медикаментов, даже самых простых и необходимых, не хватало. Ближе к концу войны прижился такой негласный метод лечения: ампутировав ногу, рану оставляли загнивать, чтобы черви под бинтами помогли культе зарубцеваться.

От рассказов о военном госпитале слишком впечатлительной Нине всегда становится не по себе. Ей представляются стоны, запахи крови и гноя, выкрики, землистые лица раненых, духота, суета, звук рвущегося бинта, нарастающий перестук инструментов в операционной. А еще спинка койки с поникшей на ней гимнастеркой. И костыль, прислоненный к стене. Бабушка же, вспоминая госпиталь, как будто начинает мерцать, а ее маленькие мутноватые глаза становятся ясными, ярко-голубыми, в цвет неба.

– Нам, медсестрам и санитарочкам, тогда и было-то лет по девятнадцать… И все как на подбор: деревенские, румяные, кровь с молоком. Не то что вы сейчас, – задиристо, с вызовом уточняет она. – Мы все – невысокие, пышногрудые, с длинными толстыми косами. Косметики тогда не было, а у нас и так все свое: и румянец, и черные брови, и ресницы… Над нами истребители летали, из-за этого назло жить хотелось. Целый день бегали, ставили капельницы, кололи, перевязывали, промывали раны. И ничего, не уставали.

Раненые с вывороченными ключицами, с разодранными ногами, с рассеченными лицами, с осколками снарядов в боках лежали на койках. В горячке, в сепсисе, в бреду, контуженные, они продолжали слышать пулеметные очереди, свист пуль, взрывы гранат. Им было трудно пошевелиться, они постанывали, что-то бормотали и завороженно прислушивались к отзвукам войны у себя в головах. Некоторые, слабея, уходили туда: в дым, в свист, в гвалт разрывающихся снарядов, в окопы, в свой последний бой. Утром санитары выносили их из палаты на носилках, укрыв с головы до ног простыней. Но иногда кто-нибудь, уже почти уходя в серый бесконечный бой, вдруг чувствовал на своем плече прикосновение чьей-то руки. Издалека, где подоконник усыпан лепестками вишни, он слышал теплый женский голос. Марля, смоченная холодным, ложилась на его пылающий лоб. Он открывал глаза и видел плывущий по палате к дверному проему белый халатик. Провожал его взглядом, мысленно устремлялся за ним по коридору, стараясь дотянуться рукой до завязочки на спине. Постепенно звуки пулеметной очереди и свист пуль в его голове смолкали. Преследуя белый халатик, он окончательно вырывался оттуда, с войны. Первые дни лежал бледный, ослабевший, почти не моргая смотрел в потолок. От боли, от слабости требовал внимания, заботы и нежности, напоминая не военного, а капризного разболевшегося ребенка. Почувствовав себя лучше, ощутив достаточно сил, чтобы пошевелиться и осмотреться, он принимался стрелять глазами в пробегающих мимо медсестер, окликал их, спрашивал имя, при перевязке ловил маленькие горячие ручки в свои сухие шершавые ладони.

Поэтому золотистые огоньки сверкают в бабушкиных глазах: помимо боли, запаха хлорки, белизны простыней и бинтов, госпиталь был окутан солнцем, нежностью, предчувствием любви. Часто в саду, в сумерках, виднелись два силуэта. Один пониже, прижавшийся к стволу старой черемухи. Другой повыше, опирающийся на костыль. Несмотря на войну, в травах госпитального сада стрекотали цикады, в листве сиреней и вишен сновал ветер, и птицы пели, призывая друг друга.

Постепенно раненые шли на поправку, незаметно наставал день выписки, и они, с вещмешками на плечах, уезжали, кто на фронт, кто в запас. На перестеленные койки тут же на носилках приносили других. От покинувших госпиталь потом приходили письма. А от иных не было ни весточки, ни строчки. И некоторые медсестры становились молчаливыми, грустно разносили капельницы, бегали по коридорам, сновали по лестницам, опуская заплаканные глаза.

Госпиталь окутывали запахи хлорки, камфары и карболки, а ветер приносил с улицы аромат сирени. Из операционной доносились хлесткие команды: «Скальпель… пинцет… зажим», а вдалеке кто-то тихо напевал, спеша по коридору. Что-то неуловимое происходило среди беготни, перевязок, уколов, ампутаций рук и ног. Потом приходили долгожданные треугольники писем. И санитарочки убегали в сад, чтобы читать их наедине.

Армия уже теснила врага, все ждали победы, поэтому часто по вечерам на первом этаже госпиталя устраивали танцы. На смешливые звуки аккордеона из палат, прихрамывая, опираясь друг другу на плечи, чуть насмешливо ковыляли мужчины. С перевязанными головами, с опустевшими рукавами гимнастерок, бледные, но статные, с боевой выправкой, с чем-то непередаваемым, несокрушимым в глазах, они приходили, присаживались на стулья, подпевали, приглашали на танец. Прибегали сестрички, военные врачи и пациенты из соседнего госпиталя легкораненых. И жители городка, черноглазые горячие «молдаваны» и смуглые цыганочки с черными кудрями, тоже иногда заглядывали сюда на протяжные звуки вальсов. В небольшом полутемном вестибюле школы-госпиталя кто-то пел, кто-то растягивал аккордеон. И глаза встречались, и люди сходились на танец, на месяц, на всю оставшуюся жизнь.

На кухне госпиталя работал повар, невысокий рыжий парень, весь в веснушках. Среди плит, в столовой, на лестницах, в коридорах мелькала его огненная шевелюра. Целыми днями он крутился возле огромных кастрюль с мамалыгой, перемешивал половником всем надоевший жидкий картофельный суп, резал крошечные пайки хлеба, раскладывал в алюминиевые миски кашу с тушенкой, помогал разносить еду по палатам, драил пол.

– Веселый был парень, непоседливый. Кузьма, кажется, его звали, – уточняет бабушка. – Бывало, поговоришь с ним, посмеешься, душу отведешь. А он подмигнет и тихонько спросит: «Девчат, у нас со вчера гречка осталась… будете?»

Прикармливал рыжий девушек гречкой, тайком выдавал из кармана халата лишний паек хлеба, украдкой приносил откуда-то безвкусный чай в алюминиевых кружках и слитки серого сахара. Голодные, бледные санитарочки смущались, медсестры переглядывались, сверкали глазами, угощения принимали, хихикали и скорее убегали наверх, в палаты. Возвращали девушки рыжему пустые кружки и миски, но ни ласкового взгляда, ни нежного, подающего надежду слова накормившему не дарили. А когда пытался рыжий пригласить какую-нибудь из них вечером прогуляться, санитарочки говорили, что уборка, сестрички отказывались под предлогом перевязки, замены капельниц и уколов. И потом несколько дней избегали его, опасались ухаживаний, боялись, что подруги засмеют, что врачи потом долго будут подшучивать. Но вскоре, забывшись, снова пили его жидкий кисель, принимали добавку гречки с тушенкой, а за спиной хихикали: «Гляди, рыжий свиданья добивается, хочет любовь крутить». И дразнили повара между собой «рябым Кузькой».

– Понимаете, беда-то какая, – качая головой, причитает бабушка, – вроде бы посмеяться, поговорить с ним все были не против, но когда до ухаживания доходило, никто не соглашался с ним погулять. Получалось, не любили его девчонки, – со вздохом заключает она, – подшучивали, подсмеивались, а он очень переживал… Конечно, никакой выправки в сравнении с военными у него не было. Худой, невидный, всегда в этом мятом и замызганном поварском халате. Да еще весь в веснушках. Ну кто с таким пойдет?

Смешил рыжий девушек, санитарочки и медсестры улыбались, хихикали, а сами украдкой поглядывали ему через плечо. Там, за окном столовой, опираясь на костыли, ковыляли по аллее двое раненых. Или кто-нибудь с перебинтованной головой и висящей на повязке рукой дремал на скамейке, и звездочки на погонах гимнастерки поблескивали на солнце. Рыжий горевал, но старался не подавать виду: шутил, насвистывал, крутился на кухне. А влюблен он был давно, в Свету, невысокую санитарку с каштановой косой. Чего он только не делал, стараясь привлечь ее внимание. Света подарки гордо отстраняла, от угощений отказывалась, а если рыжий к ней подходил и заговаривал, отворачивалась и убегала на этажи, в палаты.

– Короче говоря, не было у рыжего Кузьмы никаких шансов, – это Нина, почувствовав грустные нотки в бабушкином рассказе, как спортивный комментатор поясняет сложившуюся ситуацию. Бабушку ее слова не раздражают, а наоборот, даже приводят в восторг. Она их тут же подхватывает и старается ввернуть в рассказ:

– Да-да, совершенно верно, – со вздохом, но и с улыбкой соглашается она, – не было у Кузьмы-повара никаких шансов.

Сирень уже осыпалась. На черемухах, вишнях и черешнях завязались зеленые, терпкие ягодки. По госпиталю разнесся слух, что на днях приедут артисты, поднимать песнями боевой дух раненых и персонала. Узнав об этом, рыжий повар подошел утром к Светкиным подругам, двум молоденьким медсестрам. Поздоровался, как всегда с ними побалагурил и невзначай бросил: «Чувствуете? Это мы котлеты жарим. Кстати, девчат, хотите угощу?» Тут бабушка сурово напоминает, что прозвучал этот вопрос в 44-м году, в военном госпитале, где люди месяцами через силу глотали жидкий картофельный суп и прогорклую мамалыгу. И добавила, что Нине с Антоном, скрипящим качалкой и жующим под мирной яблоней свой вафельный торт, дай бог, этого никогда не понять. А рыжий, зная вкус и запах до тошноты надоевшей мамалыги, искоса хитровато поглядывал на молоденьких медсестер. Девушки стояли перед поваром, не подавая виду, что от одного слова «котлеты» земля начинает пошатываться и уплывает у них из-под ног. Они прикинулись, что не верят и несколько раз смешливо переспросили: «Правда, что ли, котлеты? Чего врешь, рыжий?»

Тогда повар, причмокнув, принялся неторопливо и вкусно рассуждать: «Девчат, вы даже не представляете, как давно я не делал котлет. Местные тут на днях свинью зарезали. По особой просьбе начальства. Большая группа военных скоро на фронт отправляется, решили их как следует на дорожку угостить. Мясо свежее. Крутили мы его часа два, потому что ножи мясорубки заржавели и затупились. Потом я лук резал, злой, до сих пор щиплет глаза. Сухари в молоке размачивал, кошка чуть в миску не забралась. Вот, до сих пор руки фаршем пахнут. Теперь пожарю их в сале». Так рассказывал повар, а подружки в подпоясанных под грудью халатиках бледнели от голода и еле-еле держались на ногах. Потомив их еще немного, рыжий добродушно предложил: «Угощу я вас котлетами, так и быть. Но и вы мне помогите. Подговорите, чтобы Светка встретилась со мной вечером, в саду. Там, где старая черемуха с обломанным стволом. Упросите ее. А уж я вас не обижу, так и быть, угощу».

Девушки слушали, смешливо поглядывая на повара. Щуря глазки, они многозначительно подталкивали друг дружку локотками, неумело сдерживали смешки. Рыжий был намерен во что бы то ни стало добиться своего. Он так загорелся, что наобещал сообщницам за устройство свидания целую кастрюлю котлет.

Несмотря на голод, подруги сдались не сразу. Некоторое время они отшучивались, что насильно мил не будешь, что любовь не купишь. Тогда терпение рыжего лопнуло, он махнул рукой и, насупившись, направился оттирать плиту. Медсестры, пошептавшись, поскорей его догнали, дернули за выпачканный в масле рукав. «Погоди, – наперебой шептали они, – мы что-нибудь придумаем, не падай духом! Мы с ней поговорим, проведем воспитательную работу. Увидишь, как миленькая прибежит твоя Светка в назначенный час. Рыжий-бесстыжий, замечтавшись, котлеты не сожги».

Ближе к вечеру, после условленного стука камешком в дальнее окно, выходящее на пустырь, двум заговорщицам-подружкам была передана завернутая в полотенце кастрюля с котлетами. Рыжий тихонько приоткрыл одну из створок, высунулся из окна и спустил передачу. Подруги, встав на цыпочки, бережно подхватили драгоценный сверток и побежали к себе, сверкая белыми халатиками под окнами госпиталя. Одна из них прижимала сверток к груди, чувствуя его тепло. На бегу с испугу им казалось, что запах лука и шкварок, от которых с голоду кружилась голова, растекается по саду, заползает в форточки первых этажей госпиталя, несется через забор, к госпиталю легкораненых. И веется дальше, по проселочной дороге, мимо полей. Они бежали, воровато пригнувшись, дрожали от страха. И приглушенно прыскали сдавленным и беспечным смехом, каким умеют смеяться только девятнадцатилетние девчонки.

В назначенный час в прохладных сумерках рыжий ждал в саду, облокотившись о темный ствол старой черемухи. Он старательно насвистывал, делая вид, что спокоен, а сам нервно ломал веточку в руке. Веточка гнулась, но ломаться не хотела, от ее сочной коры шел горький аромат. Было тихо, со стороны госпиталя струился мутный свет. Вдалеке слышался лай, тарахтение грузовика по бездорожью, редкие голоса. Веточка так и не сломалась, рыжий отбросил ее. Сквозь листву и темные стволы сада он вдруг уловил движение. Что-то, сверкая, приближалось. Совсем рядом тихо хрустнул наст. Света вынырнула из темноты, запыхавшаяся, в белом халате, препоясанном под высокой грудью. Сегодня на ней не было косынки, которую обычно носили медсестры, коса темнела на плече. От запахов хлорки и ментола она казалась еще строже и неприступней. Над ее верхней губой чернела большая родинка, от которой рыжий никак не мог отвести глаз. Света тихо поздоровалась и застыла в тени, рассматривая повара из-под бровей. Нет да нет она прислушивалась и всматривалась куда-то в сторону госпиталя, видимо дожидаясь приезда обещанных артистов.

Рыжий оробел, всю его удаль будто сдул порыв вечернего ветра, пахнущего дождем и рекой. Они долго стояли поодаль, переговаривались вполголоса, потом неловко молчали. Что там было дальше, никому не известно. Минут через десять, когда рыжий, осмелев, легонько обнял девушку за талию и уже потянулся прикоснуться колючей губой к ее щеке, прибежала шумная операционная сестра. Махая руками, она просипела: «Светка, скорей пойдем, тебя врачи обыскались, грозят выговором. Там экстренная операция, а ты тут любовь крутишь». Отпрянул рыжий, растерянно поглядел на операционную сестру, строгую бабу в тесном халате с закатанными рукавами. Трепыхнулась ветка черемухи. Светин белый халатик, мелькая в мутноватом свете, понесся к госпиталю. Остался повар один в темном саду, напоенном ароматами цветов, трав, птичьими голосами и далекими песнями, которые струились в сумерках, несмотря на войну.

В этот самый час подружки-медсестры как раз заканчивали ужин, настоящий пир, какого не было у них с начала войны. Вымазав пустую кастрюлю хлебом, они хором вздохнули, помолчали и начали собираться на танцы. Никакой экстренной операции в тот вечер не намечалось. Никто Свету в госпитале не искал. Поначалу она ни в какую не соглашалась встретиться с рыжим наедине: возмутилась, раскраснелась и уперла кулачки в бока. «Вы что, сдурели, девки? – кричала она. – Сами впутались в эту историю, сами с ним и встречайтесь! А котлет его мне не надо». И топнула каблучком выходных босоножек по деревянному полу. Но подруги не отступились, уж очень им хотелось получить угощение. Около часа из-за двери бывшей учительской, где они квартировались, слышался то шепот, то обиженные всхлипы, а потом и возмущенное: «Сами с ним гуляйте, никуда не пойду!»

Наконец Свету с трудом уговорили пойти на свидание, при условии, что минут через пять ее под каким-нибудь предлогом отзовут. «Не волнуйся, не успеет рыжий руки распустить и губу раскатать, мы тебя спасем», – смеялись подружки. Так и решили оставить хитрого повара без любви и без котлет. А чтобы не вызывать у него подозрений, подговорили операционную сестру, суровую женщину, спорить с которой не решились бы даже некоторые врачи и военные. И убежала Светка вслед за ней, без оглядки. А позже, на долгожданном вечере, танцевала, прижимая голову к груди высокого, чуть прихрамывающего майора.

На следующий день девчата-медсестры как ни в чем не бывало спустились в столовую вернуть пустую кастрюлю, от которой больше не исходило головокружительного запаха, а только кисловато-холодный, алюминиевый, госпитальный.

Раньше у входа в столовую кто угодно замечал снующий повсюду огонек рыжей шевелюры. А в тот день, как ни высматривали подружки, ни у огромных чанов с завтрашней мамалыгой, ни в полутемном зале столовой, ни у раковин, ни возле шкафов не было видно конопатого Кузьки. И кафель драил совсем молоденький, незнакомый паренек. Подошли к нему девушки, стали осторожно расспрашивать: где рыжий, не заболел ли. У них вдруг возникло нехорошее предчувствие, что-то леденящее сжалось у каждой в груди. Потому что рыжий – добрый, веселый парень, за него обеим стало как-то тревожно. Они виновато и растерянно переглянулись и поняли, что думают об одном и том же: может быть, он полночи ждал в одной рубашке в саду, надеясь, что Светка после операции снова прибежит под старую черемуху. И теперь простудился, лежит с ангиной.

Новенький паренек от неожиданных вопросов смутился, но работы не прервал. Прилежно надраивая пол, он угрюмо мычал:

– Ваш рыжий – вор. Он украл котлеты, предназначенные солдатам перед отправкой на фронт. Говорят, украл, чтобы каких-то своих баб угостить. – Паренек умолк, украдкой оглядывая подруг. – За провинность решено было вместе с солдатами, которых он лишил обеда, отправить его на фронт, в штрафбат. Они уже уехали.

В этой части истории бабушка всегда плачет, утирая слезы платочком, уголком фартука или полотенцем. Она громко всхлипывает и вздыхает, создавая особый, горестный аккомпанемент, потом уж досказывает эпилог.

Подружки-медсестры все же надеялись, что безусый новичок чего-нибудь перепутал. Украдкой они расспрашивали о рыжем раненых и санитарок. Через пару дней один врач рассказал, что Кузьку-повара действительно поймали на пропаже котлет и отправили за провинность на фронт.

– Что с ним было дальше, жив ли он остался, неизвестно, – сквозь слезы шепчет бабушка. – Как же жалко мне его! – причитает она с выражением, какому позавидовала бы любая драматическая актриса. – Из-за нас, дур, пропал парень. Мы потом хотели этой Светке хорошую трепку устроить. А что, собственно, устраивать? Сами хороши… Но мы же просто подшутить над ним хотели. Мы и представить не могли, как все обернется. А потом уж молили Бога, чтобы берег его там, на фронте, – виновато добавляет бабушка, промокая платочком маленькие, блестящие глаза.

Некоторое время сидели молча. Пили остывший чай и, раздумывая о судьбе рыжего повара, дремали в прохладе под яблонями, окутанные со всех сторон сочными звуками летнего полудня. Бабушка сосредоточенно принялась заводить наручные часы, прищурившись, неожиданно сообщила, что до автобуса осталось всего полчаса. Она засуетилась, зачем-то схватила кухонное полотенце, масленку и вазочку с печеньем и понеслась в дом.

– Со стола я сама уберу. Быстренько, по-военному, собирайтесь, – командовала она, еще не высвободившаяся из заново пережитой истории, заслушавшись которой Нина и Антон совсем забыли, что им сегодня уезжать.

Несколько минут спустя Нина, Антон и бабушка поспешно выходят из калитки. Все объято парным молоком летней жары и погружено в ленивую, расплавленную дремоту. Бабушка гордо шествует, ухватив внучку под руку. В честь праздника она принарядилась в черную шелковую блузку в мелкий горошек и в вязаную белую панамку, придающую ей кроткий, покладистый вид. Несмотря на спешку, она не забыла брызнуть на шею свою неизменную «Красную Москву», оправдываясь тем, что наверняка встретит кого-нибудь из соседей и надо быть красивой. Сжав руки в кулачки, бабушка гордо марширует, подгоняя, чтобы Нина с Антоном не опоздали. А сама уже запыхалась. Но, несмотря на жару и духоту, заявляет, что проводит до остановки, желая убедиться, что они успели и сели в автобус. На самом деле бабушка очень надеется повидаться со знакомыми пенсионерками, дедами и тетушками с окрестных дач. Ей обязательно надо именно сегодня громко напомнить всем, что начиная с военного госпиталя она сорок четыре года отдала медицине. Поздравления с Днем медика бабушка собирается принимать растроганно и великодушно, как драматическая актриса – свои заслуженные букеты. Ведь жители окрестных домов, люди с дальних улочек и дачники не раз прибегали к ней поздно вечером, рано утром, а бывало, и посреди ночи. Взволнованные, они барабанили кулаками в дверь, стучали в окна террасы, громко спрашивали, есть ли кто дома. Не услышав ответа, бродили во дворе под яблонями, обхватив себя руками. Курили, ерошили волосы, на полпути к калитке снова возвращались, барабанили в дверь. И вот наконец на жалобный зов вспыхивал свет, сонная бабушка в ночной рубашке отворяла форточку, внимала сбивчивому рассказу. Решительно накинув байковый бордовый халат, прихватив коричневый драповый ридикюль с лекарствами и тонометром, бабушка отправлялась на помощь. В эти минуты ее походка становилась решительной и царственной, а сама она гордой осанкой и суровым ликом напоминала пожилую примадонну, вызываемую публикой на сцену, на бис. Бредя в темноте за встревоженным человеком, бабушка постепенно входила в роль врача. Торжественно направляясь на вызов, который мог оказаться последним, учитывая ее пожилой возраст, она шествовала, бесстрашно глядя вперед. Лицо ее становилось бледным и вдумчивым, нос заострялся, брови хмурились. Она сосредоточенно молчала или задавала короткие вопросы. Почти ничего не замечая вокруг, она могла в такие минуты снести любые мелкие предметы вроде леек, лопат и проволочных ограждений клумб, попавшихся ей на пути.

Окончательно превратившись в такие моменты из любопытной и разговорчивой старушенции в сурового и бесстрашного медика, бабушка бодро входила в помещение, пропахшее ментолом и валокордином. Постанывающий, бледный человек в ужасе несся вместе с диваном куда-то в пропасть, окруженный взъерошенными родственниками, которые беспомощно суетились, ничего не могли сделать, а только раздражали своими вздохами и причитаниями. С появлением бабушки в душной, полутемной комнатке стонущий на диване человек обретал точку опоры, приоткрывал глаза, чувствовал теплую сильную руку у себя на лбу. Когда бабушка, скомандовав присутствующим не шуметь, ловила обессиленное запястье и затихала, впившись в него кривоватыми морщинистыми пальцами, у больного появлялась уверенность, что его подхватят и вытянут из пропасти, в которую он несется. С этого момента его страх начинал убывать, а вместе со страхом отступала и боль.

За свою помощь бабушка никогда не брала деньги, но от конфет, варенья или банки маринованных огурцов отказывалась неуверенно. Каждый раз получалось, что ей хотелось отстранить и не брать вознаграждение, но его насильно вручали, вкладывали в руку, засовывали в карман. В этот момент в бабушке что-то ломалось, и она подарок принимала. Так происходило из-за того, что после войны ей на всю жизнь, как осложнение от тяжелой болезни, достались боязнь голода, страх, что когда-нибудь придется снова перебиваться прогорклой мамалыгой и жидким картофельным супом. Выстрадав голод, до самой старости она боялась столкнуться с ним снова и всячески старалась защититься. Постепенно в подполе разрасталась коллекция ее медицинских трофеев. Были тут банки самодельного лечо из перца и кабачков, малинового варенья, облепихового сиропа и маринованных опят, полученные за лечение сердечных приступов, гипертонических кризов, солнечных ударов и ангин.

Для бабушки не существовало исключений. К кому бы ее ни звали, она решительно набрасывала байковый бордовый халат, хватала ридикюль с медикаментами и неслась сражаться с болезнью. Даже если ее просили срочно зайти в дом у реки, из заколоченных окон которого по вечерам вырываются буйные выкрики и пьяная брань, а по ночам – уханье сов. Бабушка бесстрашно входила и туда, во владения косматого старика, своего бывшего одноклассника, дезертира, ныне главаря всех местных воров. Этот хмурый, небритый дед часто бродил как призрак с бутылкой в руке по улочкам дачного поселка. В мятом застиранном пиджаке и увядшей фуражке, он ошивался мимо новеньких заборов, оглядывая окружающих со зловещим превосходством, напоминая о своем существовании и припугивая отдыхающих под тентами и копошащихся на грядках москвичей. Входя в его полутемную, грязную комнату, бабушка бесстрашно ворчала, что в помещении затхлый и прокуренный воздух. «Как же тебе не стыдно, – пела она, оттягивая обессилевшему, еле живому старику веко и заглядывая в глаз. – Что же у тебя грязь такая, бутылки валяются, разве можно так жить?» Она пихала ему под мышку градусник, продолжая стыдящую песнь. Потом заставляла пить воду и блевать в старый алюминиевый таз, сопровождая процедуры неизменными всхлипываниями, покачиваниями головой и упреками. Зловещий дедушка-вор, уголовник, алкоголик и грубиян, делал все, что она велит, а сам бессвязно хамил оправдания хриплым прокуренным голосом. Не обращая внимания, бабушка укутывала его в рваное ватное одеяло, совала в зубы таблетку и бубнила, чтобы завтра он пил только сладкий чай. «А послезавтра – целый день – куриный бульон с сухарями, ты слышишь меня или нет?» Обессилевший главарь воров лежал в кульке одеяла на голом матрасе, кивал и помалкивал, покорно выслушивая причитания и упреки.

Покойной Зине, его любовнице, которая несколько раз сидела за воровство, бабушка не раз делала уколы от давления. За это полная чернобровая воровка Зина часто приглашала прийти к ней в сад, потрясти яблони и собрать все, что понравится. Однажды в такой же жаркий день, в конце июня, к бабушке прибежали взъерошенная невысокая женщина и два небритых типа с наколками на руках. Они сбивчиво чего-то объясняли, дымили папиросами и раскатисто кашляли. Оказалось, Зинину внучку, худенькую бледную девочку одиннадцати лет, ударило в реке током от насоса. Посиневшую девочку вытащили из воды, положили возле картофельного поля, а сами ринулись к бывшей медсестре. Поняв, о чем речь, бабушка забыла на плите варенье и понеслась на выручку прямо в домашних тапках, шаркая, прихрамывая и причитая на ходу. Вокруг девочки собралась толпа, кроткие деревенские старушки на всякий случай начали тихонько всхлипывать и выть, кусая уголки платков. Бабушка, как дирижер, кивнула им в знак приветствия, заставила всех расступиться и замолчать. Опустившись на коленки возле девочки, она склонилась над ней, долго что-то там колдовала, причитая свое неизменное: «Царица Мать Небесная, Пресвятая Богородица». Старушки начали снова вздыхать и качать головами. Бабушка шикнула на них, массажируя девочке сердце. Причитала. Охала. Хмурила брови. А потом девочка вдруг, пошевелившись, приоткрыла тусклые словно затянутые целлофаном глаза.

На улице пусто. Ни детей на велосипедах, ни мамаш, гуляющих по дорожке с колясками, ни прохожих. Бабушка шествует по тротуару и, вытянув шею, разочарованно обозревает безлюдные участки. Не сдаваясь, на ходу она продолжает высматривать, нет ли кого вдалеке и поблизости, чтобы напомнить им про День медика и собрать заслуженные поздравления, как цветы.

Нина идет рядом, продолжая раздумывать о рыжем поваре. За свою жизнь она прослушала эту историю раз тридцать: сначала в подробностях для детей, потом, с более проступающими штришками, – для взрослых. С самого детства Нина не сомневалась, что бабушка была одной из двух легкомысленных и смешливых Светкиных подруг, которые обвели повара вокруг пальца, в итоге оставив без девушки и без котлет. Чтобы это понять, достаточно было хоть раз увидеть, как хитровато поблескивают глаза бабушки, когда она рассказывает про двух подружек, которые, встав на цыпочки, ловили под окном столовой заветную кастрюльку с котлетами. Сейчас, спеша на автобус мимо дачных участков, Нина представляет, как рыжий трясся по кочкам проселочной дороги в грузовике, увозящем его на фронт. Он сидел на лавке, ворот гимнастерки непривычно натирал ему шею, а сапоги, выданные на полразмера меньше, сдавливали пальцы. Пахло кирзой, потом, табаком. Он понуро смотрел назад, через поле, на отдаляющийся госпитальный сад. Дорожная пыль, вздымаемая из-под колес, постепенно заволакивала уголок бурой кирпичной стены госпиталя. Кто-то из солдат, сидящих рядом с ним на лавке грузовика, выпустив сизый папиросный дым в небо, затянул: «Что ж ты, Вася, приуныл, голову повесил?»

Незнакомые дачницы с детьми проходят мимо, шлепая вьетнамками. У них курортный вид, а в руках – циновки, надувные круги и зонтики от солнца. Травы только-только зацвели, в воздухе растворен теплый, душистый мед. Небо высокое, голубое, с редкими белесыми наледями перистых облаков. Над дальним еловым лесом, таинственным и сказочным, в котором летают черные дятлы и серые совы, а в оврагах лежат вывороченные вековые сосны, скользит беспечный крошечный самолет. И так не хочется уезжать отсюда в Москву. Нина и Антон упрашивают бабушку проводить их только до поворота. Но она не соглашается и упрямо следует дальше.

На повороте дороги – заброшенный сад, заросший высокой полынью, пижмой и осокой. Это резиденция Сереги, самого неудачливого из местных воров. Бабушка, как экскурсовод, нашептывает краткую справку. Не так давно Серега снова загремел в тюрьму. Теперь его жена Галина, интересная, в смысле красивая, женщина за сорок, ведет здесь разгульную жизнь в компании собутыльников. Вор Серега на этот раз попал в тюрьму по собственной глупости. Зимой, раскурочив фанерную дверь отмычкой, он вынес из соседнего дома телевизор, обогреватель и несколько мельхиоровых ложек. Совершив кражу удачно и легко, желая поскорее получить деньги, он попытался награбленное продать кому-то из дачников, за десятку или хотя бы за бутылку. И вскоре был пойман с поличным. Бабушка говорит, что Серега с детства был невезучим. Она помнит его еще болезненным русым мальчиком с наглыми карими глазенками. Как-то раз она прибегала в этот дом спасать его от солнечного удара. В другой раз упрашивала соседей, у которых была машина, чтобы они отвезли семилетнего будущего вора в больницу с аппендицитом. На этот раз Сереге придется отсидеть в тюрьме года три.

– И бывают же такие невезучие люди, – сокрушается бабушка.

Дом всем своим видом показывает, что крайне опечален очередным заключением хозяина – грязно-голубой, трухлявый, унылый, он ушел в землю до низеньких темных окон. Заднее крыльцо покосилось, как вывихнутая челюсть, на вытоптанной лысой земле перед ним валяется алюминиевая кастрюля и голова куклы.

– Быстрей шевелитесь, а то опоздаем, уедет автобус без вас, – проворчала бабушка.

Тогда Нина с Антоном, послушно ускорив шаг, почти побежали вдоль серых кривых кольев, торчащих из кустов малины скорее напоминанием, что когда-то здесь был забор. Над заросшим высокой полынью садом вора мерцала бабочка-капустница. Трава стрекотала и пиликала оркестром кузнечиков. Вдруг впереди, где заканчивался заросший заброшенный сад, как будто слегка покачнулся угловой кол забора, шевельнулись заросли малины, крапивы, осоки, и что-то светлое выкатилось на дорогу. Еще через пару шагов стало ясно, что это рыжий котенок. Осторожно отряхнув задние лапки от песка, он не спеша направился по пыльной обочине. Он брел, повесив голову, поглядывая лишь на асфальт перед собой, погруженный в свои безрадостные кошачьи мысли. Он понуро и невозмутимо приближался к Нине, Антону и бабушке: маленький, прозрачный, с впалыми боками. Его грязный желто-рыжий хвост волочится по асфальту, подтверждая смирение и покорность судьбе. На солнце блеклый, свалявшийся пух котенка казался теплым, весь он, несмотря на пыльный вид, излучал какое-то милое, медовое сияние.

Заметив его, бабушка пробормотала:

– Ой, глядите-ка… рыжий, – и, завороженная, остановилась.

Нина с Антоном, подчинившись, тоже на всякий случай застыли рядом. Рассматривая котенка, бабушка упустила из виду, что, перегородив дорогу, они могли помешать машинам, велосипедистам и прохожим, а ведь обычно она следила за такими вещами и боялась чем-нибудь помешать окружающим. Забыла она и о том, что Нина и Антон опаздывают на автобус. И, кажется, на несколько мгновений выпустила из памяти, что сегодня – ее любимый День медика. Котенок, приблизившись, тоже остановился, уселся на обочине, заглянул каждому в глаза своими внимательными желтыми глазенками. На всякий случай он тихонько и жалобно мяукнул что-то вроде приветствия. И затих. И сидел перед ними, мятый, пыльный, провожал изумленными глазенками пролетающих мимо мух, нюхал ветер, шевелил ушами в ответ на далекие гудки. Растроганная бабушка подошла к нему, согнулась, уперев руки в коленки. И нараспев спросила:

– Милый, чей же ты такой, грязный и худой?

Она протянула морщинистую, широкую руку с кривоватыми пальцами и погладила облезлую маленькую голову так, как обычно гладят детей. Ребенок бы постарался увернуться от ласки незнакомого человека, а рыжий, напротив, вытянулся всем тельцем, посильнее прижался головой к теплой ладони, нежно и мечтательно зажмурился. Потом он кротко и доверчиво посмотрел на бабушку. И тогда ей вдруг показалось, что остренькая, худая мордашка котенка усыпана веснушками. Пытливо заглянув в его желтые глазенки, бабушка еще раз тихонько спросила:

– Чей же ты такой?

Не получив ответа, она легонько зачерпнула котенка под живот, оторвала от асфальта, прижала к груди и решительно заявила:

– Кузькой тебя назову! Будешь нашим Кузьмой!

Нина и Антон стояли в сторонке, изумленно наблюдая за происходящим. Они отлично знали, что бабушка кошек недолюбливает и всегда отгоняет от дома, чтобы они не лазали по столам и не таскали с кухни еду. Встреться бабушке на пути сотня холеных, породистых и красивых котят, доставленных прямо с выставки, она бы не обратила на них никакого внимания и равнодушно прошла мимо. Но рыжий с первого взгляда поразил ее своим грязным неухоженным видом, мятой и облезлой шерсткой, худенькой заостренной мордочкой. И, конечно же, этими своими «веснушками». Чтобы растопить бабушкино волевое сердце, закаленное работой в военном госпитале, детдоме и больницах, видимо, нужно было быть именно таким: кротким, невесомым, с царапиной на носу и на ухе, с поникшим пыльным хвостом. А еще – с огромными печальными глазищами, которые устало и уже чуть разочарованно оглядывают окружающее. Миллионы котов спокойно проследовали бы мимо, никак не аукнувшись в бесстрастном сердце бабушки, и, скорей всего, остались бы незамеченными. А этот рыжий, выбравшись из зарослей крапивы именно сегодня, в День медика, после рассказа о военном госпитале и пропаже котлет, разжалобил и завоевал бабушкино сердце с первого взгляда. А еще он как влитой поместился в бабушкиной руке, словно был создан для того, чтобы она разгуливала, прижимая его к груди.

– Будешь жить со мной. Вымою тебя. Расчешу. Ты, наверное, сегодня еще ничего не ел? – ласково и в то же время властно бормотала она, совершенно забыв про Нину и Антона. По ее лицу чувствовалось, что решение принято окончательно и бесповоротно. Котенок не возражал, не сопротивлялся, а отдался произволу судьбы. Он сразу безошибочно почувствовал, что, когда эта волевая, упрямая старушенция что-нибудь задумала, спорить с ней бесполезно, потому что она все равно сумеет убедить любого в своей правоте. Легче подчиниться, чем сопротивляться или возражать. Котенок все это понял без слов, согласился и покорно обмяк в сильной и теплой руке. Не делал никаких попыток вырваться и убежать. Он просто висел, как ручка невидимого мехового ридикюля или небольшого военного чемодана. Молчал, тихонько посапывал и смирно ожидал, что произойдет дальше. Надо сказать, его молчаливое согласие и послушание пришлись бабушке по душе. На ходу она придирчиво, но и с жалостью осматривала своего котенка и шептала:

– Подожди, сейчас ребят проводим и пойдем домой обедать.

Котенок слушал и кротко разглядывал бабушку большущими желтыми глазами. Безупречной кошачьей интуицией во время этого молчаливого знакомства он разузнал о ней многое: что на бабушку можно положиться, что она любит кормить и выхаживать, что она будет заботиться, нудить, воспитывать, но в случае беды взвалит всех на плечи и потащит на себе. Решительный вид бабушки свидетельствовал о том, что с каждым шагом этой прогулки с прижатым к груди рыжим трофеем она все больше укрепляется в намерении ни за что не выпускать его из рук, донести домой и оставить жить в своем старом доме. Искоса наблюдая за тем, как она поглаживает котенка и тихонько шепчет: «Кузенька! Рыжий-бесстыжий!» – Нина и Антон осторожно переглядывались и многозначительно подмигивали друг другу.

Возле остановки бабушка поплыла от одной группки людей к другой. Здоровалась, показывала котенка, напоминала, что сегодня День медика. Ее целовали в обе щеки, обнимали, хлопали по плечу, от чего бабушка оживлялась и молодела лет на пятнадцать.

Чуть в стороне от дачников, ожидающих автобус, на обочине стояли два косматых мужика в потрепанных пиджаках, долговязый юноша в косухе, который все время приглаживал и собирал в хвост длинные русые волосы. И яркая разбитная бабенка в чем-то цветастом с оборками. Она все время хохотала, откидывая голову с белыми кудрями химической завивки. На ее красиво старящемся, чуть загорелом лице была кривоватая презрительная усмешка. Два косматых мужика рядом с ней казались присмиревшими, как щенки. Они курили, поглядывали на дорогу и почтительно слушали, что она говорит. Бабушка указала на нее глазами и прошипела:

– А вот и Галина, жена Сереги-вора, с сыном и дружками.

Подошел автобус. Подпихиваемые нетерпеливыми дачниками, Нина и Антон кое-как забрались внутрь. И уже выглядывали в заднее запыленное окошко, а бабушка стояла возле остановки, прижимала котенка к груди, что-то шептала ему и, уменьшаясь, махала вослед.

Потом она медленно побрела по жаре назад, к дому, поглядывая по сторонам, подмечая все вокруг, как частный детектив или разведчик-любитель. В своей белой панамке, надвинутой на лоб. Чуть заметно шевеля губами, она планировала, как, вернувшись, срочно нагреет воды и первым делом отмоет котенка от пыли.

– Кузенька! Глупышка! Слышишь? Сейчас придем домой, вымою тебя. А ты потерпи, надо вымыться. Схожу к соседке, одолжу козьего молочка, чтобы ты поправился, а то ребрышки вон торчат во все стороны.

Увлекшись котенком и наблюдениями за происходящим вокруг, бабушка не заметила, как кто-то нагнал ее и тихо поздоровался. Глуховатая, она вздрогнула. Встревоженной совой огляделась по сторонам. И обнаружила по правую руку ту самую разбитную Галину, жену неудачливого вора Сереги. На ее приветствие бабушка улыбнулась и мягко произнесла:

– Добрый день, Галочка! Что, проводила своих? – Это было сказано так ласково и участливо, как будто рядом шествует не разбитная бабенка в ярких клипсах и пестрых оборках, а пугливая шестилетняя сирота. И Галина, окутанная теплом и участием, как-то сразу оттаяла, утратила свою презрительную усмешку, тряхнула волосами и задорно спросила:

– Я вот только одного никак не могу понять: куда это вы моего Кузьку несете?

Бабушка остановилась, растерянно и виновато посмотрела на высокую, статную Галину из-под белой вязаной панамки. Посмотрела на котенка, который покорно ждал, что будет дальше, чувствуя тепло прихватившей его руки.

– Кузька, кот мой. Подруга подарила. Сказала, беспородный, зато рыжий, к деньгам, значит, – смешливо пояснила Галина.

Поначалу бабушка совсем растерялась, от волнения у нее, как обычно, начали трястись руки. Но потом она поправила наехавшую на глаза панамку, хорошенько откашлялась и хитровато, как сказочница, произнесла:

– Галь! А, Галь! Ты знаешь, сегодня ведь годовой праздник, День медика! А я сорок лет отдала медицине. В госпитале военном работала. Потом, после войны, тут, за речкой, в детдоме. А потом еще в самых разных больницах… Галь! Сколько раз я вас всех здесь откачивала, – декламировала бабушка нараспев, как былину. – Галь! Когда бы кто за мной ни послал, я хоть раз отказалась? И Серегу твоего сколько раз выхаживала! И Зинку! Галь! В честь Дня медика подари мне этого котеночка, так он мне сразу понравился. Рыжий. С веснушками… Я его тоже Кузькой назвала. А? – Бабушка умоляла, улыбаясь обезоруживающей улыбкой, поблескивая двумя золотыми зубами, и с надеждой смотрела на Галину. В белой панамке, в шелковой блузке в крошечный белый горошек, упрямо прижимающая котенка к груди, низенькая, кругленькая, своенравная, бабушка напоминала маленькую девочку, и никто на целом свете не смог бы отказать ей.

Галина, жена Сереги-вора, некоторое время стояла, укоризненно всхлипывая:

– Жалко, рыжий ведь, к деньгам, значит…

Потом разбитная бабенка по-цыгански тряхнула головой, широко махнула рукой, подбоченилась и крикнула: «Ладно». Она тут же выхватила котенка из руки изумленной бабушки и торжественно произнесла:

– Раз так, поздравляю тебя с Днем медика! Будь здорова! Живи долго! Вот тебе мой подарок! Кузька его зовут. Мне его все равно кормить нечем. Хлеб даю, он не ест. Макароны тоже не стал. А больше у меня ничего нет. А с деньгами мне все равно не везет.

Она вручила покорного, совершенно не сопротивляющегося котенка ликующей бабушке. Подарок на всякий случай растопырил лапы, боясь, что в итоге этих приключений с подарками его уронят. Бабушка поцеловала Галину в смуглую щечку, рядом с алой клипсой-малинкой. Для порядка всхлипнула еще пару раз, напомнив, что через три дня будет 22 июня, а ей в начале войны и было-то всего шестнадцать лет. Потом бабушка снова прижала свой подарок к груди. И торопливо понесла его домой.

По пути она рассказывала ему, что дом очень старый, там много мышей, их надо всех переловить, и желательно, чтобы он этим занялся как можно скорее. Она заявила, что он будет спать у нее в ногах, грея больные суставы. Она пообещала, что первым делом подберет ему миску для каши и блюдечко – для воды.

– Главное, по столам не ходи и не воруй, – начинала поучать бабушка, вступая в права хозяйки. А котенок слушал и довольно мурчал, прижатый к праздничной блузке в маленький белый горошек.

А потом она проснулась

Говорят, когда-то давно, до самолета, соседку ласково звали Танечка. Или Танюша. До самолета Танечка легко порхала по лестнице в зеленом платье с оборками. И жила она, будто танцуя: вешала белье на веревки во дворе, мыла кафель лестничной клетки, бегала рано утром за железную дорогу, в техникум. Стройная, статная, окутанная свежим сиреневым ветром, высматривала кого-то вдали и торопливо постукивала по дорожке каблучками новеньких туфель. В глазах у нее плескались плотвички-смешинки, золотистые мальки-насмешницы. Она напевала грудным голосом, начесывала каштановые волосы и носила высокий шиньон, а еще мечтала встретить летчика и уехать с ним далеко-далеко, к морю. За это ей дали ласковое прозвище «артистка». И с любопытством наблюдали из окон, с кем это Танечка вернулась домой так поздно.

Всем было интересно, что будет с ней дальше. Все чего-то ждали, гадали, как сложится ее жизнь. Это была тайная розово-белоснежная лотерея городка, где она жила. Соседям и тетушкам из окрестных домов было небезразлично, что Танечка в итоге получит за свою красоту, правильно ли распорядится собой. Старушки на лавочках гадали, как у «артистки» выйдет: обычно или все же по-особенному, неожиданно и удивительно. Опустив вязанье на колени, старушки поправляли под подбородками платочки и вслух между собой раздумывали: потеряет Танечка голову, распустит все по ветру или вовремя спохватится, будет благоразумной. Некоторые, вроде одной злобной яги с клюкой, поджимали губы, вспоминая свою молодость и ветерок, который однажды превратился в вихрь, все унес, все разрушил. Им вроде бы хотелось для Танечки счастья, но было горько за свою сложившуюся по-обычному жизнь. Поэтому такие старухи были уверены, что и у «артистки» выйдет как всегда, как у всех. Но они тоже продолжали внимательно следить за ней. Любовались легкой походкой, кружевными кофточками, пышными юбками, новенькими туфлями на каблучке-рюмке. И зачем-то немножечко верили: а вдруг Танечка встретит летчика, высокого, вихрастого, с выправкой? И он увезет ее далеко-далеко, к морю. Всяко бывает, аэропорт ведь совсем близко.

Была у Танюши школьная подруга, похожая на нее как родная сестра, если бы девушки зажмурились и не двигались. Но в движении была эта Галина черноглазая, хохотливая, еще та штучка, с ветерком. Уже смолоду Галина вызывала у всех тревогу и опасения. Потому что слишком решительно пререкалась она по вечерам с матерью, слишком громко смеялась с парнями в сумерках, почему-то однажды горько плакала, возвращаясь с электрички. Никто особенно за Галиной не приглядывал, не интересовался, куда она идет, потому что насчет нее уже тогда все было ясно. Серый ветер подъездов и сквозняк подворотен нашептали, что еще школьницей носила Галина в портфеле плоскую бутылку коньяка, для дерзости, как в не наших фильмах. А еще будто бы всегда была у нее в сумочке пачка папирос, чтобы угощать парней и тут же с ними знакомиться.

Иногда соседки, ожидая автобуса, устав помалкивать и раздумывать о своем, принимались девушек сравнивать. Таня живет на втором этаже, с матерью, Клавдией Николаевной, заведующей промтоварным магазином. А отец у них погиб на войне. Мать одевает Танюшу с иголочки: туфли-лодочки, плащ, пальто-букле. Галина живет на пятом этаже, с матерью и бабкой. Про отца Галины ничего не известно. Зато известно, что мать и бабка Галины работают в пекарне, на Жилпоселке. Часто под вечер к ним заявляются забулдыги, играет музыка, слышны пьяные выкрики, грубый смех, пляски и ничего хорошего. Глаза у Танюши похожи на ягоды черной смороды, еще неспелые, твердые, но уже сладкие. А глазки Галины напоминают перезрелые, надтреснувшие от жары вишни. Танечка всегда пританцовывает и мечтательно улыбается по пути в булочную. Бежит, едва касаясь земли. А Галина глядит с вызовом, говорит низким, грубоватым голосом и через слово отшучивается. Она врывается во двор как вихрь в старом материном платье, ее правая нога чуть косолапит, но мужики почему-то от этого замирают и забывают, чего хотели сказать. Сравнив подружек подобным образом, завидев вдалеке автобус, соседки на остановке пожимали плечами, удивляясь, что может быть общего у таких разных девушек, почему они неразлейвода.

В тот день Танечка с Галиной спешили по аллее на танцы, в санаторий летчиков. Их новенькие туфли одинаково цокали по асфальту, а смешки-монетки раскатывались по округе и сверкали на крыльях синего дворового ветра. Парни в тельняшках задерживались возле окон, поглядывая то на одну, то на другую так пристально, будто разыскивали десять отличий. Мужики в майках, засмотревшись им вослед с балконов, замечали, что девушки идут в ногу, в легких платьях с оборками, с маленькими сумочками под мышками. И тогда мужики закуривали новую папиросу, чтобы втянуть горький дым и ненадолго забыть ту боль, что не дает им уснуть и бродит внутри.

Мало кто обратил внимание в тот вечер, что Галина очень спешила, шептала Танечке: «Побежали скорей!» Галина летела чуточку впереди, как вихрь, как ураган. В санатории у нее был летчик – стройный, голубоглазый, «с выправкой». С летчиком Галина уже месяц гуляла, от него возвращалась домой за полночь, а потом до утра пререкалась с матерью. В тот вечер она спешила на танцы, захлебываясь ветром, недоумевая, почему он три дня не звонил. Серый сквозняк подъездов потом насвистывал, будто на аллее санатория, возле корпуса с бильярдом, шахматами и танцплощадкой, летчик говорил Галине: «Ну пойми меня правильно!»

Он стоял чуть в стороне. Курил, рассматривая черные ели. Она покачивалась, словно ожидая приглашения на танец, отвернув лицо к воротам, в темном кругу потухшего фонаря. Каштановая волнистая прядь выбилась из пучка, липла к щеке. Она сжимала сумочку, слушала и не понимала, о чем он говорит. Слова разлетались, как серые моли, как бесцветная шелуха тыквенных семечек. Галине казалось, что это неправда, что он просто разыгрывает. Она была уверена: он не такой. Хотелось закричать, ударить его в грудь, но она сдержалась.

Не дослушав, Галина повернулась и решительно направилась к воротам санатория, уверенная, что он бросится следом. Она знала: он побежит вдогонку и сейчас, вот сейчас положит руки ей на плечи и резко развернет к себе лицом. Она шла по дорожке к воротам, гордо и яростно хрустя каблучками по гравию. Она слышала, отчетливо слышала его шаги за спиной. Она не оборачивалась, ждала окрика, шла по шоссе мимо бетонного забора санатория, среди голубых елей и высоких сосен в черных папахах. На повороте дороги, откуда уже видны окраинные дома и тусклые зеленые омуты фонарей, Галина незаметно обернулась и обнаружила позади пустое шоссе. В этот момент в ней что-то хрустнуло, заставив сжаться, съежиться и обнять себя за плечи от неожиданной волны холода. Ее походка стала растерянной, сбивчивой поступью одинокой женщины в темноте. Потом она прибавила шаг, перешла на бег, превратилась в ураган. Волосы растрепались, голубь разодрал ей горло коготками, вырвался и закружил над шоссе, предвещая беду. Так потом говорили, хоть никто этого и не видел. Вокруг были пятиэтажные кирпичные дома, черные-пречерные подъезды, дверями которых играл синий ночной ветер, срывающий и уносящий на своих крыльях ее всхлипы и запах крови с искусанных губ. Она сидела на спинке скамейки, сдвинув мысы стоптанных туфель. Она плакала, а потом с горькой насмешкой шептала: «Не улетела, дура, на самолете. А залетела!» И ветер разносил в подворотни ее смешки, всхлипы, бульканье плоской бутылочки, запах коньяка.

Но после того вечера Галина не изменилась. Так же вихрем врывалась во двор. Так же сипло смеялась возле подъезда. Все чаще ее видели с Колькой Песней, еще тем типом, карманником, которого не раз вызывали в милицию и отчитывали за тунеядство. Уже тогда на правой руке у него была наколка-якорь. А на левой – наколка в виде розы, под которой написано расплывчатое голубоватое имя «Люба».

Однажды Галина сидела на лавочке, пропуская мимо ушей болтовню и смешки Кольки с приятелем. Немного взгрустнув, она отвернулась от прокуренных парней, окончательно выпала из разговора. Засмотрелась туда, где по полю в темной траве перекатывались волны сквозняков. И неожиданно увидела их. Танечка под руку с летчиком медленно шли по тропинке. Галина проглотила слово, ее смешок осекся, как резко разорванный бинт. Она застыла и в ужасе наблюдала, как они надвигаются в медленном задумчивом танце все ближе и ближе к подъезду. Пропуская мимо ушей смешки и басистую грубую болтовню Кольки, Галина онемела. Она оглохла, не в силах уместить в себе все, что узнала и о чем догадалась. Потом она рывком придвинулась к Кольке, неловко обняла за плечи, прижалась к нему, стараясь спрятаться, надеясь, что Танечка ее не заметит, а летчик – не узнает. К счастью, они прошли под балконами, тихо переговариваясь, смеясь, так и не разглядев никого в сумерках. Когда они входили в подъезд, Галина отодвинулась от Кольки, прижала коленки к груди, ее глаза превратились в холодные черные омуты. Затаив дыхание, она наблюдала, как летчик пропускает Танюшу вперед и сам исчезает следом в сыром фиалковом сумраке подъезда.

Хулиганы в то утро вывернули во всем доме лампочки. Танечка с летчиком поднимались в потемках по лестнице, отбрасывая черные тени на стены, изрисованные углем. Она шла чуть впереди, он неслышно шагал следом. Из-за этого Танечке казалось, что лестничные пролеты ярко, празднично освещены, чисто выметены, как в парадном дома героев войны, где каждому хотелось бы жить. Летчик поймал ее руку, прижал к груди, притянул Танечку к себе, будто приглашая на вальс. Они остановились в сером сыром сумраке, коснулись губами, потом целовались возле фиалкового окна между первым и вторым этажами. Он прижимал ее к стене и медленно терпеливо обыскивал, узнавая изгибы ее тела, его теплые впадины. Танечка застыла, боясь пошевелиться, не зная, сколько еще нужно позволить, как далеко можно пустить, когда лучше и правильнее вырваться. Она была уверена в одном: ветер подъезда в этот момент нес на своих крыльях ароматы полевых цветов, жасмина и кувшинок.

Чуть позже в увешанной красными и зелеными коврами комнате сидели смущенная Танюша, Клавдия Николаевна в кружевной кофточке и летчик, вихрастый, стройный, в синей форме. Сначала разговаривали тихо и чинно: о погоде, о санатории, о городке и аэрофлоте – при свете зеленого абажура, за столом, накрытым красной плюшевой скатертью, на которой так хорошо смотрелась его синяя форменная фуражка. Клавдия Николаевна недоверчиво слушала, присматривалась к летчику, сомневалась, поджимала губы. Потом для проверки она вынесла три хрустальные рюмочки и пузатую бутыль наливки. Летчик откупоривал бутыль неумело, но по-мужски, наливал в рюмки весело, но без задора, предложил выпить за знакомство и «за вас, мама». Он осушил рюмку залпом, но без жажды и жадности. По второй выпить отказался, даже заслонил рюмку рукой. А потом, подумав, простодушно добавил: «А вот поужинать бы не помешало!» Клавдия Николаевна обрадовалась, всплеснула руками. Они переместились на кухню, ели за столом, на клетчатой бледненькой клеенке. Гречневую кашу, котлетки, соленые помидорчики. Летчик уписывал за троих, нахваливал, по-простому вымазывал тарелку корочкой черного хлеба. Танечка клевала котлетку смущенно, вспыхивая. Клавдия Николаевна сидела, разрумянившись. Подперев мучную щеку кулаком, она была готова прослезиться, промокнуть слезы фартуком, затянуть тихим голосом песню. Совершенно неожиданно, как-то даже некстати летчик признался, что полюбил Танечку с первого взгляда. Он громко и резко заявил, что теперь намерен на ней жениться, незамедлительно, в ближайшем же будущем. Но не здесь, а дома, где родители. Клавдия Николаевна вздрогнула, очнулась, оторопела. Клавдия Николаевна встревожилась, возразила, что спешить некуда. «Вся эта спешка, знаете, хороша при ловле блох. А тут надо все делать путем». Тоном заведующей промтоварным магазином она добавила, что сначала надо хорошенько познакомиться, друг дружку как следует рассмотреть. Но, поймав Танюшин суровый взгляд, осеклась и примолкла. Потом, кое-как отдышавшись, Клавдия Николаевна все же сочла нужным возразить, что надо делать все как добрые люди, по-умному, чередом. И конечно же, свадьбу сыграем здесь, а его родителей как-нибудь разместим, не обидим. До полуночи в окне кухни царил лиловый абажур с бахромой и оборками. Сизый ночной ветер, врываясь в форточку, уносил в сумерки обрывки спора. Галина натужно смеялась на скамейке под окнами, а потом ни с того ни с сего грубо шипела Кольке: «Примолкни?!» – и прислушивалась, пытаясь угадать, о чем они там шепчутся на своей светлой, теплой кухоньке с деревянными, не такими, как у всех, а чешскими шкафами.

Через несколько дней летчик зашел к Танюше, в пятиэтажный дом на окраине городка. На втором этаже снова царил лиловый абажур, на кухоньке громко пело радио, сидящим под окнами ничего не удалось уловить. Летчик и Танечка вышли из подъезда в тот самый момент, когда проснулся ночной синий ветер и по неведомому тайному знаку в городке зажглись фонари.

Танюша шла молча, чуть наклонив голову. Каблучки ее новеньких туфель тикали по асфальту, отсчитывая истекающие минутки на родной улице. На ее плече качалась маленькая сумочка на тонкой золотой цепочке, в руке была синяя нейлоновая авоська, не тяжелая, от которой по округе расползался мясной дух пирогов. Летчик тащил большущий синий чемодан. Старался идти легко и быстро, но чемодан словно не желал уезжать, упирался, тянул их назад, домой, а неудобная черная ручка вгрызалась в ладонь. Летчик морщился от тяжести, горбился от натуги. Когда в чемодане что-то бряцало, Танечка ласково просила: «Поосторожней!»

Сумерки, как всегда, незаметно и задумчиво наплывали со стороны аэропорта. Небо над лесом стало фиолетовым. Летчик и Танечка, останавливаясь, переговариваясь и смеясь, медленно продвигались вдоль низеньких деревянных общежитий, мимо заборов, под окнами трехэтажных домов – к шоссе. Все, кто стоял возле подъездов, сидел на скамейках, играл в домино, растягивал аккордеоны, как по команде затихли, застыли и провожали пару очарованными, грустными, всякими другими, как палитра перемешанных красок-выражений, взглядами. Танечка и летчик долго стояли на обочине, ловили попутку, их было видно в просвете между двумя черными двухэтажными бараками. Наконец остановился «уазик», летчик заглянул, громко поинтересовался: «До аэропорта подбросите?» Машина сорвалась и понесла их сквозь набегающие сумерки, оставляя позади дворики, утопающие в кустах сирени, трехэтажные дома с зелеными железными крышами, кварталы деревянных общежитий и белые послевоенные коммуналки, освещенные редкими, скупыми фонарями.

Танечка прислонила висок к стеклу, сжалась, стараясь не выдать восторга, нетерпения и страха. Улыбка дрожала в уголках ее губ. Она накручивала на палец тоненькую газовую косынку. Ей казалось, что городок ярко, празднично освещен. Вдоль шоссе была богатая иллюминация: гирлянды разноцветных лампочек и фонари, щедро искрящие голубым и изумрудным. Потом ехали вдоль нескончаемого заводского забора, освещенного фиолетовыми огоньками. Неожиданно вырвались на простор, понеслись мимо железной дороги, по которой им навстречу летел вспыхивающий золотым скорый поезд, гудя на прощание. По обе стороны шоссе растянулись черным капроном майские поля, кое-где им вослед мерцали окошки избушек дальней деревни. Дорога превратилась в широкую трассу, прожекторы-фонари разливали над машинами торжественную позолоту. На пригорке в сумерках искрил фейерверк огней. Оттуда доносилась музыка, дребезжание, нарастающие выкрики. Когда наконец подъехали, на Танюшу обрушился безбрежный гул аэропорта, крики, скрип тележек, шелест букетов, рев моторов, дрожь земли под колесами идущих на взлет самолетов.

Туда-сюда бегали дамочки в плащах и коротких пальто. С собаками. С детьми. С чемоданами. Бродили старики в костюмах и фетровых шляпах. Сновали стройные летчики. Спешили на рейс улыбчивые стюардессы. Встречающие со свертками и зонтами искали кого-то поверх шиньонов, шляп и платочков. Всхлипывали и бубнили наставления провожающие. Тетушки в газовых косынках, парни с полусонными детьми на плечах. Носились люди с тюками и мешками. Парами и поодиночке, чинно направлялись куда-то граждане с портфелями. Кто-то кричал. Заставляя всех расступиться, неслась дамочка в мягком длинном пальто, щедро распуская повсюду шлейф духов. Тоненькие девочки с ветерком в блестящих чулочках бродили в толпе, делая вид, что высматривают кого-то в очереди на регистрацию. После очередного взлета и посадки на табло сдвигались рейсы. Голос, то утопая в шуме, то возникая снова, читал объявление. А потом дребезжали стены, чемоданы, газетный киоск, автоматы газированной воды. И содрогалось все вокруг в момент загадочного отрыва от земли, когда колеса самолета, только что несущиеся по бетону взлетной полосы, оказывались в воздухе и двигатель ревел, помогая уносить все выше в небо пассажиров с их котомками, чемоданами и мешками.

Танечка растерялась в шуме и гуле аэропорта. Ухватив летчика за рукав форменной куртки, она послушно пробиралась за ним, сталкиваясь с тетушками в пальто, цепляясь за чьи-то локти, стараясь не сбить с ног девочек в розовых платьицах, старичка с таксой, юрких голеньких цыганят. Все смешалось в одно громкое дребезжание, вокруг мерцала мешанина лиц, мелькали платки, оборки и спины, затянутые в шерстяные пиджаки. Там и тут гудели такси, ревели двигатели, кричали и хихикали, сверкали глазами, откупоривали шампанское, брали на руки детей, бежали с котомками. Танечка, спотыкаясь, спешила, с трудом поспевая за летчиком. Сначала они пробирались сквозь нескончаемые очереди на регистрацию. Все мимо и мимо, так и не влившись ни в одну из них. Потом они протискивались через огромный зал, забитый спящими на полу, на скамейках, на тюках цыганами, таджиками, грузинами, военными, неизвестными в фуражках и шляпах.

Вдруг среди неразберихи, шума, мельтешения, дребезжания, мерцания и выкриков Танечка обожглась, поймала устремленный из толпы взгляд двух надтреснувших и слегка забродивших вишен, двух голодных омутов. Сверлящий, оглушенный, немой, черный-пречерный взгляд Галины, ожидающий чего-то. От неожиданности Танечка вздрогнула, стала всматриваться, но мимо сновали цыганки в цветастых юбках, с крошечными цыганятами, привязанными серыми шалями к груди, бегали граждане в плащах, семенили узбечки, сновали черноглазые парни-таксисты и разные внимательные личности, толкающиеся в аэропорту неизвестно зачем. Танечка утешала себя, что ей показалось, привиделось, но сердце уже споткнулось. Оно всхлипнуло, растерялось, упало, из него вспыхнула и вырвалась наружу слепая птица тревоги, мокрая и безумная птица, рождение которой всегда предвещает беду. Танечка шла, обмахиваясь газовой косынкой, с прядью, выбившейся из шиньона. Она некрасиво морщилась, вертела головой, стараясь снова найти этот черный-пречерный взгляд. Танечка успокаивала себя, что просто померещилось, это какая-то ошибка, но все вокруг же немного изменилось, как будто завалилось набок.

Они спешили по просторному полупустому залу с пустующими рядами откидных кресел. Свет был тусклый, половина лампочек в большой квадратной люстре под низким потолком перегорели, вместо них зияли черные ожоги. Лица здесь казались голубовато-серыми, истомленными ожиданием или болью. Два мужика ужинали, разложив на полу на газете селедку и хлеб. Было душно, пахло горькими папиросами, едким потом, мокрой половой тряпкой. Танечка обмахивалась косынкой. Ее сердце колотилось, словно пытаясь сбежать от погони. Танечка бормотала самой себе: «Все хорошо, все будет хорошо!»

Как только она немного успокоилась и поверила, что все будет хорошо, они нырнули в ярко освещенный коридор. Долго петляли среди дверей, уходящих вправо и влево лестниц, убегающих куда-то вбок отсеков. Потом, неожиданно и яростно, в лицо Танюше ворвался холодный ночной ветер. Она захлебнулась. И оказалась в сумерках. На фоне черного капрона поля и редких дрожащих огоньков, на фоне синего густого неба и тусклых, проступающих звезд чернел самолет, иллюминаторы рассыпали повсюду щедрые золотые монетки, новенькие двухкопеечные медяки.

Летчик с чемоданом решительно шагал впереди. Танечка, выпустив его рукав, бежала следом, с нейлоновой авоськой в одной руке и плащом, перекинутым через другую. На нее набросился ветер пропеллеров, настоящий ураган, грозя оторвать от земли и закружить над огоньками аэропорта. Синие и фиолетовые тени сновали туда-сюда по взлетному полю. Танюша бежала за летчиком, растрепавшиеся волосы заслоняли глаза. На шве – стыке двух бетонных плит она подвернула в темноте ногу. Прихрамывала, почти не чувствуя боли, не пытаясь удержать подол платья, вздымаемый ураганом. Она пропиталась синевой ночи, стала ее частью, тенью на черно-синем взлетном поле, мерцающем яркими огоньками по кромкам взлетных полос. Она дрожала от холода, от тоски и радости. Летчик ждал ее у трапа, стройный, навытяжку, придерживая фуражку, одобрительно улыбаясь. Летчик ждал ее, чтобы взять под локоть и обходительно пропустить вперед, на крутой трап с серебристым поручнем. Танечка гордо и торжественно поднималась, покачивая бедрами, с каждым шагом начиная все отчетливее осознавать, что сейчас полетит к морю, далеко-далеко, взрезая облака, как сливочное масло, ножом крыла. Ей не терпелось увидеть небо над городом, черно-синее, звенящее, беспечное, с розово-фиолетовой каемкой далекого тающего заката. Она поднималась по трапу, становясь все красивее, ее кожа белела в сумраке, а тело – дрожало. Аэропорт мерцал на прощание розовыми, изумрудными, золотыми искрами. Танечка робко шагнула в ослепительный медовый свет салона, в теплый, усыпляющий гул. Бочком, мимо дамочек, старичков и мужчин, распихивающих коробки и чемоданы на полки над креслами, она пробиралась за летчиком. Дамочки вынимали что-то из сумочек, кричали друг другу через салон, протягивали яблоки. Летчик указал ей рукой на дальнее кресло, в хвосте, у иллюминатора. Строго поцеловал, приказал устраиваться, сказал, что скоро подойдет. Он вскинул руку, посмотрел на часы и бочком направился к кабине пилота, услужливо обходя суетящихся с детьми и узлами мамаш и старушек.

Пахло жареной курицей, терпкими духами, хозяйственным мылом, вином. Было тепло, немного душно, все дребезжало. Танечка сложила плащ на коленях, засунула нейлоновую авоську под сиденье. Она выглянула в иллюминатор, в темную синь, нагоняющую восторг и волнение. Потом расправила юбку, сжала сумочку, нахохлилась и утонула в мягком медовом сиянии. Незаметно голоса, шум, дребезжание начали смолкать. Лица расплывались, тепло окутало войлоком. Темно-синяя даль обещала новые улицы и лица. Где-то уже угадывался шум моря, веселые гудки машин, визг детей, убегающих от волн. Аэропорт мерцал за стеклом иллюминатора. Танечка задремала. И больше уже не была такой никогда.

Она проснулась в кромешной тьме. Окоченев от холода. Испугалась, огляделась вокруг, но ничего не увидела в сумраке. Зачем-то хотела посмотреть, который час, но часиков на руке не оказалось. На ощупь она стала искать сумочку, плащик, косынку, но ничего не нашла. Она сжалась, затихла, потом заплакала, обнимая себя за плечи, стараясь не шуметь, давя в груди вой.

Немного привыкнув к темноте, она обнаружила рядом с собой два рваных сиденья без спинок, нащупала распоротый дерматин и торчащие во все стороны куски поролона. Всхлипывая и дрожа, она некоторое время сидела, прислушиваясь к темноте, в которой билась слепая и безумная птица тревоги, ломая крылья, раня маленькое упрямое тело. Забыв свое имя, размазывая тушь по щекам, она двинулась на ощупь, больно натыкаясь на что-то. Ее плечи, бедра, коленки совсем скоро болели от ссадин. Чулок зацепился, каблук угодил в какую-то выемку. Вывихнутая нога болела, волосы растрепались. Она не удержалась, упала на что-то мягкое, все вокруг нее качнулось, где-то снаружи заскрипело. Она кое-как поднялась, нащупала стенку, кралась вдоль нее к светлому пятну, что бледнело в сумраке. Она напоролась ладонью на гвоздь, сползла на корточки, сжалась и завыла. Вокруг было темно, холодно, пахло ржавчиной. Валялись коробки, тюки, рваная одежда, кассетная магнитола. Пахло сыростью, мочой, ночью, размокшими окурками. Она зажмурилась и снова стала двигаться слепо, на ощупь. Добравшись до выхода, спрыгнула на землю – хорошо, что оказалось невысоко, не более метра.

Она очутилась на бескрайнем поле с далекой каемкой леса, мостом, мутными огоньками шоссе вдали. И двинулась по кочкам, бездумно, как зверь, в перекошенном платье, всхлипывая, вздрагивая, озираясь по сторонам. Она спотыкалась, сломала каблук, снова подвернула ногу. Когда она упала и нечаянно оглянулась назад, оказалось, что посреди черного капрона поля, опираясь на сломанное крыло, лежал старый, заброшенный, полуразрушенный самолет. Который давным-давно никуда не летел. Аэропорт исчез с его огоньками, криками, гулом, взлетными полосами. Летчик тоже пропал. Она лежала на земле, пропитываясь черной-пречерной сыростью. Целая стая голубей, вырываясь на волю, раздирала ей горло своими коготками. Вдруг оттуда, где когда-то была кабина пилота, а теперь зияла дыра с осколками разбитого стекла, послышался глухой кашель, приглушенное бормотание. Онемев от ужаса, не чувствуя больше ни боли, ни горечи, ни холода, она превратилась в сердце и понеслась без оглядки по кочкам бескрайнего поля, к мутным огонькам шоссе.

Потом ветер подворотен и сквозняк лестничных пролетов день за днем окончательно и бесповоротно превратили Танечку в медлительную соседку с глазами цвета смородины из закисшего компота. Совсем скоро она стала задумчивой и молчаливой служащей с синтетическими кудрями красно-вишневых волос. Теперь от нее всегда пахнет замороженной розовой кровью, капающей с вырезки, которую ее муж тайком приносит с мясокомбината. А ее зеленая водолазка пропитана горькими папиросами, которые ее муж целыми днями курит на балконе. Заранее готовая всхлипнуть, соседка часто нащупывает в рукаве шерстяной кофты носовой платок, вынимает его и тут же бережно прячет обратно, на всякий случай. Ее тихие слова дребезжат в тишине подъезда, постепенно превращаясь в пепел и моль. Она часто рассказывает о том, как однажды проснулась в разрушенном самолете посреди бескрайнего поля. Поначалу все плакала, не могла понять, как же это могло произойти. Но потом все же смирилась, махнула рукой и со временем приучилась поджимать губы, справляться и как-нибудь жить дальше.

Анин нуар

* * *

Летом в череде радионовостей почти каждую неделю прорывалась тревожная – о новой жертве. Изнемогая в пробке, Аня делала звук громче, чтобы разузнать подробности. Эти убийства сразу ее насторожили, не позволили отгородиться привычным щитом безразличия, не утонули в водовороте других столичных неприятностей. Она знала, что жертв уже пять. Их находили в разных местах, раскиданных по карте города без какой-либо связи: на скамейке Чистопрудного бульвара, за столиком кафе на Ордынке, в вестибюле офиса малоизвестной компании, возле подъезда невзрачной девятиэтажки в Строгино. Все задушенные были высокие, в своем обильном и безудержном женском цветении. Все без исключения – с идеальным черным каре, будто они стриглись и красились у одного парикмахера.

В то лето перед сном Аня грезила вечерним городом, по которому снуют торопливые прохожие. Она натягивала одеяло до уха, закрывала глаза и думала о том, как прямо сейчас девушка с черным каре, быть может, возвращается домой с работы или из кино, куда она ходила с институтской подругой. Аня зябла, прижимала коленки к груди под тонким одеялом, а где-то в городе девушка с черным каре спешила по улице с редкими тусклыми фонарями. Она запахивала кардиган, но все равно мерзла на хлестком полуночном ветру. Улочка была пустынна, в переулках слышался шелест колес тормозящей машины. Девушка с черным каре на всякий случай покрепче сжимала в кулаке ремешок сумочки. Чуть втягивала голову в плечи, стараясь не вникать в шорохи, скрипы и выкрики вечернего города. Чтобы немного взбодриться, она вспоминала, что завтра – последняя пятница перед отпуском. Что у нее в сумочке – два пирожных с малиной из французской кондитерской. Потом она вдруг улавливала шаги за спиной. Осторожные, твердые шаги распугивали все мысли. Девушка с черным каре на всякий случай сдерживала дыхание, настороженно прислушивалась. Кто-то как будто шел за ней, тихонько похрустывая подошвами по тротуару. Позади оставалось кафе с мерцающей витриной, украшенной ракушками. Позади оставался театр, увешенный гирляндами лампочек, с рядком сиреневых прожекторов над афишами будущих и недавних спектаклей. Впереди на улочке расстилалась во всю ширь сгущающаяся полночь, прячущая в темных складках редкие фонари и насупленные особняки контор, похожие на кубики из пенопласта. Девушка с черным каре на всякий случай сворачивала в переулок. Она чуть сжималась и прислушивалась, затаив дыхание. Но кто-то все же шел за ней – медленно, твердо. Через пару минут, не выдержав, девушка с черным каре сворачивала в первый попавшийся, совершенно незнакомый переулок. Ветер вырывался из-за угла, наотмашь хлестал в лицо скользким ледяным плавником. От волнения девушка обмирала и превращалась в чуткий трепещущий слух. Ночь вдруг становилась по-осеннему холодной, прохватывала насквозь ноябрьским дыханием. Кто-то шел за ней в сизых сумерках, неукротимо, настойчиво, подбираясь все ближе. Девушка с черным каре дрожала, изо всей силы сдерживаясь, чтобы не оглянуться, чтобы не сорваться на унизительный, панический бег. В этом месте Аня обычно начинала засыпать, теряя нить полуночного преследования, с особым облегчением нежась и утопая под тонким, пахнущим незабудками одеялом. Но через несколько дней по радио снова сообщали, что утром в Кривоколенном переулке найден труп неизвестной девушки с черным каре. Жертву задушили минувшей ночью. Отпечатки пальцев снова совпали. А все остальное относительно этих убийств было окутано тревожащей неизвестностью, не прояснявшейся от случая к случаю.

* * *

В одно пасмурное сентябрьское воскресенье Аня нетерпеливо выбежала из подъезда, плюхнулась в серебристую машинку-жук и покатила по проспекту. Показалась она себе в тот день как никогда однообразной и заученной. Захотелось ей от себя в тот день чего-то ошеломляющего. Нового. Через двадцать три минуты была она возле метро «Парк культуры». Нетерпеливой пулей вырвалась из машины. Но неожиданно каблук ее сапога застрял в сливной решетке. Дергала Аня ногой сначала тактично, воспитанно, а потом дергала со всей силы, рыча и скалясь – угодил сапог в капкан навечно. В этот обеденный час, словно вобрав в себя всю мировую медлительность, по тротуару мимо нее ковыляла старушка: низенькая, сухенькая, с авоськой. Остановилась неподалеку и за Аниными попытками освободиться чересчур уж назойливо наблюдала. И стояла. И дышала со свистом. И посмеивалась, будто смотрит кино.

Показалось Ане, что старушенция очень похожа на покойную бабушку. Это неожиданное сходство ошпарило ее почти до слез. Снова припомнилось, что последний год жизни бабушка тяжело болела. Ухаживали за ней две соседки: соседка снизу, безработная инженер Лена. И сгорбленная кошатница из соседнего подъезда, вечно что-то кропотливо вязавшая крючком. По телефону бабушка сбивчивым голоском бормотала, что мечтает дожить до лета – посмотреть, как цветут одуванчики, еще хоть раз испачкать щеку в их желтой пудре и дождаться августа, когда Анечка вернется из-за океана. Умерла бабушка в больнице – в июньскую жару. Аня весь тот год жила и училась в Америке. И на бабушкины похороны не приехала.

Отогнав воспоминания, в сотый раз оправдавшись перед собой, Аня продолжила изо всех сил дергать ногой. Была она в тот день как никогда мутная и бескостная: недавно обнаружила в машине мужа брошку неизвестного происхождения, дешевенькую на вид, в форме пиона. С новой силой царапали ее изнутри слишком частые его опоздания, странные двухдневные командировки то в Воронеж, то в Вологду. Из-за них завелся у Ани в самом центре груди болезнетворный пузырек воздуха, заполненный жгучей, ядовитой ревностью. Который ширился день ото дня, угрожая заполнить собой все внутри, стать новой Аней, отравленной, выжженной, бесцветной, и из маленькой неприятности перерасти в окончательную драму с разводом. С мужем она старалась быть как прежде – легкомысленной и болтливой. Сама же с отчаяньем, не чувствуя земли под ногами, подмечала его срочные воскресные заседания, эти таинственные вечерние смс, которые будто бы приходят из банка, полосатый галстук неизвестного происхождения и вечные опоздания по вечерам – то на час, то на два. Бывали дни, когда ей удавалось убедить себя, что это всего лишь накопившаяся усталость, возрастные перестройки души. Тогда почти неделю Аня снова узнавала себя, была как раньше – легкой и всесильной. Но потом муж отправлялся в очередную командировку. Пузырек в сердце Ани заполнялся ревнивым унизительным ядом. Она снова угасала, становилась мутной, безликой. Отравленной. И терялась в толпе таких же растерянных, бесцветных, изъедаемых ревностью женщин столицы.

Так и случилось в тот день. Муж в субботу уехал в Тверь. Каблук сапога угодил в смывную решетку. Незнакомая старушенция, пыхтя и посмеиваясь, наблюдала безуспешные попытки высвободиться. Вот и не удержалась Аня, искривила лицо в гримасе, выдающей истинный возраст и скрытые морщины. Некультурно крикнула старухе прямо в лицо: «Чего уставилась? Иди куда шла!» Так грубо гаркнула она на всю улицу, вложив отчаянье и ревность последнего года, что проходивший мимо водопроводчик оступился, закашлялся и подумал, что Аня – продавщица из овощного ларька. Что нет у нее образования на экономическом факультете МГУ, нет годичной стажировки в Бостонском университете. И что живет Аня в съемной каморке на окраине Бирюлева, а не в четырехкомнатном пространстве на берегу Москвы-реки, которое будет так мучительно и горько делить в случае развода.

Покачала старушка головой на Анину грубость, потом снисходительно проскрипела: «Не ходила б ты, милая, никуда. Не твой это день. Не твой месяц. И год – не твой. Переждать тебе нужно в тесном кругу, в мягком тепле. Сама ты причину прекрасно знаешь. Да к тому же ветеранам войны грубишь. Огрызаешься на старших. Невоспитанная ты. Возомнила о себе невесть чего. Худо большое за это тебе грозит. Садись-ка в автомобильчик свой седенький, ни о чем сегодня не думай, никуда не ходи, вот тогда худо от тебя отступится. И обойдет беда твой дом стороной».

Вспыхнула Аня, будто ей со всей силы наступили на мозоль, и в старухину сторону больше не смотрела. Решительно расстегнула молнию, сняла сапог, кое-как выдернула каблук из сливной решетки, ворвалась в салон красоты, очень надеясь забыться ароматами шампуней и новой прической.

Но почему-то вспомнилось, как в начале весны бабушка всегда наведывалась в парикмахерскую возле булочной и трикотажного магазинчика – подправить коротенькие кудряшки, подкрасить брови. Завернутую в белую простыню бабушку в парикмахерской долго и старательно украшали. Иногда маленькая Аня, потеряв терпение, вырывалась на улицу. Гонялась во дворе за голубями, пускала щепочки в ручей, колотила пластмассовой лопаткой самый медлительный сугроб, облезлым зверем растянувшийся на размякшей клумбе возле подъездов. Наконец разрумяненная, помолодевшая бабушка появлялась на высоком бетонном крыльце. Незнакомо, задиристо оглядывалась она по сторонам, будто собираясь затянуть песню. Невесомо семенила по ступенькам, подбегала к Ане, поправляла на ней шапочку, ловила ее кулачок в большую и горячую ладонь. А потом уж, опомнившись, очнувшись, торопливо покрывала свои новенькие, пахнущие фиалкой кудряшки желтым платочком с коричневым кантиком, который был у нее подобран под коричневый плащ и под сохранившийся со времен послевоенной молодости выходной ридикюль.

Вспомнилось Ане, как они с бабушкой были неразлучны. Но потом всплыли, будто вырвавшись из илистого дна, их первые неловкие ссоры, набиравшие силу упреки, некоторые обидные слова, трещинами прозвучавшие между ними. Бабушке никогда не нравились Анины подруги. Утверждала бабушка, что ни один из Аниных ухажеров ей не пара. Умоляла не спешить, обязательно дождаться своей настоящей судьбы. Но больше всего на свете не любила бабушка одного сокурсника, неказистого и смешного парня с вьющимися каштановыми волосами, будущего мужа Ани. Сузив глаза в две змеиные щелочки, часто предостерегающе шипела, что он себе на уме. И умоляла: «Гуляй с ним, общайся, Анечка, но в жизнь свою ни за что не впускай».

* * *

В парикмахерской десять минут Аня ждет, когда же болтливый парикмахер Егор закончит укладку бледной девушке с водопадом льняных волос. Чтобы отвлечься от давних бабушкиных предостережений, неприятным эхом дребезжавших в голове, отчаянно листает растрепанные журналы. Без интереса скользя по фотографиям и заголовкам еженедельника, неожиданно натыкается на обширный материал знаменитой журналистки Клавдии Рейн. Как всегда, дерзко, безжалостно иссекая заблуждения, Клавдия разворачивала неопровержимые факты, швыряла цифры, приводила доказательства своей версии произошедшей в столице череды убийств девушек с черным каре. Попутно неутомимая феминистка Рейн делала экскурсы в историю преступлений, размахивала фотографиями знаменитых серийных убийц. И консультировалась с независимыми экспертами, каждый из которых пытался угадать, что будет дальше. Аня обожала статьи и особенно ранние заметки неутомимой Клавдии и могла бы процитировать почти наизусть нашумевшее некогда ее эссе «Мыслящая»:

«Такой уж я вышла в этот мир, – признавалась Клавдия Рейн в своем знаменитом эссе, – мой мозг безостановочно размышляет об отвлеченных, мало меня лично касающихся вещах. О дизельном топливе, о кондиционировании воздуха, о СПИДе, о заменителях сахара, об отторжении имплантатов, о синтетических тканях, об озоне, о вымирающих гепардах. Мозг кропотливо пересчитывает перед сном и во сне черных, белых и серых клонированных овец, гены которых абсолютно идентичны. С оптимизмом переваривает извлеченные из научных журналов сведенья о подробных моделях ДНК, которые составляют некоторым жителям земного шара за баснословные деньги.

Из-за этого я постоянно мерзну: мозг пожирает все калории, для поддержания температуры тела ничего не остается. Летом я укутана в куртку, пиджак или ветровку. Даже в жару, когда полуголые люди ползают по городу, сонно обмахиваясь газетками и веерами, я упакована в сто одежек и под ними покрыта гусиной кожей. А зимой, стоит мне чуть прогуляться, я уже дрожу от холода. Все потому, что мозг пашет за троих днем и упорно соображает в полусне, пожирая запасы тепла. Так он годами пожирал каждый кристаллик моей глюкозы, отбирал белки и углеводы. Поглощал их и перерабатывал в энергию, необходимую для своей бесперебойной работы. Поэтому мое тело подтянутое, сухопарое, упругое. Выгляжу я от силы на девятнадцать, чем отпугиваю одних мужчин и очень даже привлекаю других. Но сейчас не об этом.

Однажды я крепко задумалась над проблемой защиты компьютера. Я размышляла, какую антивирусную программу лучше установить на новый ноутбук, и неслась на работу с огромной сумкой на плече, iPhone трещал на всю катушку «Future sounds of London». Интернетовские вирусы как-то раз сожрали мозг моего компьютера, в том числе несколько важных материалов, весь фотоархив и десяток памятных электронных писем. И вот интересно, думала я, существуют ли такие же вредные вирусные мысли, которые пожирают и разрушают нашу нервную ткань. Их наверняка вызывают частые смены ракурсов, вспышки контрастных цветов на телеэкране, а еще – мигающие огоньки на рекламных щитах ночного города. Их наверняка вызывают электронные звуки, которые прямо сейчас изливаются из наушников в мое ухо, отчего голова идет кругом и кажется, что мир сотрясает непрекращающаяся череда подземных толчков. В какой-то момент рецепторы глаза и уха окончательно пресыщаются и начинают испытывать скуку от природных частот. Им нужен бешеный искусственный ритм и яростные вспышки цветов. Но в будничной жизни все происходит блекло, плавно и медленно. И тогда от этого торможения начинается распад ненасытных клеток мозга, привыкших и уже запрограммированных на бешеные и безудержные скачки и вспышки.

Я думала и бежала, думала и бежала, по рассеянности вышла не в тот выход. А вокруг метро, как всегда, носились люди. Одни из них бездумно спешили куда-то, в них была крепко заложена жизненная программа, свернуть с которой означает катастрофу и мгновенную смерть. Другие бежали жалобно, раздумывая втихаря о своей жизни, подозревая, что с ними что-то не так, что все сменило направление, приняло совсем иной курс, чем планировалось и представлялось когда-то. Такие мыслишки были типичными интернетовскими вирусами, которые разъедали людям ткани и органы, способствовали мутациям клеток брюшной полости и возникновению злокачественных опухолей.

Все это заставило меня очнуться, осыпало с ног до головы ледяной крошкой, окатило кипятком. Ведь больше всего на свете меня всегда увлекало думать о людях. Это мое наваждение. Люди, а в них недостатка нет, если ты работаешь в центре огромного города, в котором только легальных жителей насчитывается около 19 миллионов. Люди, мелькая вокруг, постоянно попадают в поле зрения, некоторые из них задевают что-то во мне, прорываются внутрь, и мозг начинает думать о них с усилием комбайна, косящего полки иссушенной солнцем ржи или ячменя. Любимой игрой моего мозга с самого детства было угадывать: что за тайны скрывает плотная человеческая оболочка, что на самом деле упрятано за спокойствием, невозмутимостью и самодовольством. Безо всякой цели мозг везде и всюду раздумывает о тайнах прохожих, водителей автобусов и маршруток, пассажиров метро, об усталых и веселых кассиршах, продавщицах обуви и одежды, одиноко голосующих девушках, о группках молодежи за столиками летних баров, о парнях, неторопливо жующих сандвичи, о парочках, сидящих в глубине освещенных кафе. Все они одинаково важны для меня, все они задевают, сбивают с толку, сводят с пути. И я размышляю, пытаясь угадать, где они живут, что читают, за что получают деньги, с кем спят, о чем грезят. И в чем видят хоть какой-нибудь смысл своего существования.

Из-за того, что я постоянно увлечена мыслями о чем попало, от меня частенько ускользают те, кто находится рядом. И даже тот, кто в данный момент, истекая потом, постанывает на мне, не всегда занимает мое внимание. Вот я лежу на широкой двуспальной кровати в большой квартире с высокими потолками возле Покровки. Лето подступает. Еще пока не так жарко, но небо ясное, его краешек виден, если я чуть запрокину голову. Окно приоткрыто, через щелку дует напоенный выхлопами, бензиновый, пропитанный жареным луком и шампунем, головокружительный городской ветер моей десятой любви. Мое тело двигается навстречу другому телу. Другое тело нагрето так, что от него идет пар, который, клубясь, поднимается к высокому потолку с люстрой в виде переплетающихся медных стержней. Мое тело податливое и пластичное, оно извивается и постанывает. В это самое время мозг с остервенением борющегося за выживание существа думает о консервировании крови для переливания, о приютах для стареющих собак, о благоустройстве по всей стране престарелых домов. А человек двигается быстро-быстро, содрогается и кричит. Его вьющиеся полудлинные волосы мокры от пота, пот струйками течет по его небритому лицу, белки его глаз розовеют от проступивших мельчайших капилляров, жилка на его шее пульсирует. Блестящая капля висит у него на кончике носа. Он дрожит. Он кричит и стонет. Утыкается мне в плечо. А я думаю о том, что у большинства людей мозг работает в интенсивном режиме лишь до поры до времени. И рамки этой поры-времени просчитаны системой образования. С детства окружающие делают все для пробуждения мысли ребенка, понукают его проснуться и соображать. Для этого снимают мультфильмы, иллюстрируют книжки и пишут учебники. А потом, годам к двадцати двум, мозг начинают активно усыплять, притормаживать, сужать его активные зоны. Потому что мыслящие люди, по большому счету, никому не нужны. А нужны исполнительные и работоспособные человечки-функции. У которых мозг умело переключен на автоматический режим. И поэтому у многих к тридцатилетнему возрасту некоторые зоны больших полушарий полностью теряют способность напрягаться, а интенсивно действуют только маленькие островки, отвечающие за повседневные дела. Я тоже ожидала, что со временем мой мозг успокоится, утихнет и основная его часть расплавится в густой протеиновый коктейль, не способный сообразить, сколько будет семью семь. Но этого, к большому моему сожалению и к великому моему счастью, пока не произошло. Надеюсь и одновременно боюсь, что этого не произойдет уже никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах. А он утыкается мне в плечо. И я глажу его по шершавой небритой щеке. Глажу его по мокрым кудрям, пахнущим сандалом и потом. И я шепчу ему в ухо покорно и нежно: «Ты любился как Бог! Ты лучше всех во вселенной! А теперь отдыхай, отдыхай, мой милый».

* * *

После статей и заметок Клавдии Рейн Аня всегда заново обретала себя. И сейчас, в салоне красоты, она будто вынырнула маленьким оранжевым поплавком из темной мутной глубины, где таилась последние месяцы. С любопытством и жаждой продолжения выглянула она в мутноватое окно, заметив на противоположной стороне улочки вспушенных голубей вокруг огромной лужи, осыпанной желтыми березовыми листочками. Вдруг эта осень показалась ей прозрачной, совсем понятной, будто нагрянула через отворившуюся форточку на кухню, где повсюду парит мука и на деревянной доске разложены колобки теста, заготовленные бабушкой на будущие плюшки. Аня тут же поуютнее укуталась в ангорский кардиган. Оживленная, нетерпеливая, вновь жаждущая новых дней и событий, она предложила долговязому парикмахеру Егору делать с собой все, что ему заблагорассудится. Совершать что угодно, лишь бы она стала ошеломляющей, непредсказуемой и новой. Выпалив эти требования в опадающее от удивления лицо, Аня кокетливо зажмурилась и прикинулась, что не слышит недоуменного бормотания и десятка беспомощных вопросов, барахтающихся в упрямой тишине салона.

Повеселевшая от своей затеи, она покачивалась в шатком скрипучем кресле. И наслаждалась тем, как сбивчиво и неуверенно парикмахер Егор укутывает ей плечи в целлофановый фартук. Однако он быстро собрался и принялся ерошить ей волосы. Намеренно долго, деловито и безжалостно перебирал их, будто определяя ценность диковинного меха. Потом застыл на мгновение, видимо окончательно подбирая подходящую стрижку и оттенок, таким образом решая многое и в дальнейшей судьбе Ани.

Она с удовольствием зажмурилась еще сильнее, взволнованно втянула ноздрями ароматы гелей, шампуней и пенок для укладки. Много чего она перепробовала, стремясь изменить внешность и подтолкнуть жизнь в новую, яркую сторону. Но волосы всегда отрастали, гели и пенки заканчивались, оттенок смывался, блеск мерк и все скатывалось к устоявшемуся, к обыденному. К тому, что давно заучено наизусть и даже слегка раздражает. Но хотелось, всегда хотелось ошеломляющего. И невозможного.

Вздрогнув, распознала Аня набиравшее силу отрывистое клацанье ножниц. Всегда при этих звуках хотелось ей сорваться с места и поскорее из парикмахерской сбежать. Наверное, так происходит потому, что втайне боишься перемен и опасаешься, поддавшись азарту преображения, растерять все то, что имеешь. Но уже алчно, настойчиво лязгали над ее головой неумолимые ножницы, отрезая пути к отступлению. Началось преображение внешности и судьбы. Почувствовала она щекочущие прикосновения к шее, к вискам острой расчески. Поморщилась, встревожилась – что он там делает с ее головой. Но все же глаза не раскрыла.

По щекам с шиканьем рассыпались капельки пульверизатора. Весь мир заполнило, все звуки вытеснило торопливое клацанье ненасытных ножниц, пожирающих Аню прежнюю, безжалостно кромсающих ее недавнее прошлое. Накатила дремота, всепрощающая, топкая. Повсюду воцарился, резко ударил в нос, защипал в глазах запах перекиси и кислоты, голубого и едкого. Аня и тут не раскрыла глаз, зная, что сейчас парикмахер Егор в непривычном для него молчании замешивает краску широкой пластмассовой кистью. Медленно добавляет сиреневый гель перекиси в чашку из черной резины. Неторопливо выдавливает из тюбика густые капли краски. И вот уже широкая кисть с жесткой царапающей щетиной старательно вмазывает краску неизвестного оттенка ей в пряди.

От рождения до сегодняшнего дня были у Ани мягкие белокурые, чуть вьющиеся волосы. Иногда она укладывала их в пучок, наплетала колоски, оправляла ободком – на античный манер. Отдельные непослушные прядки, как тонкие светящиеся лучики, тут и там самовольно выбивались из прически, обрамляя удивленное, сияющее личико. Но все постепенно наскучивает, все меркнет, со временем становясь незаметным и будничным.

И вот Аня уже с нетерпением ждет пятнадцать минут, гадая, кем она станет с легкой руки парикмахера Егора: пылкой блондинкой, своенравной шатенкой, неистовой рыжей? Пятнадцать минут под гудящей лампой, ускоряющей окрашивание, тянутся бесконечно, будто кто-то добавляет во вселенские часы новые и новые частички времени. Перекись покусывает и жалит голову. Но и это обязательно надо стерпеть, надо как-нибудь переждать, осилить. Иногда на мгновение Аня уносится от всех своих тревог и волнений, с любопытством вслушиваясь в доносящиеся с улицы далекие сирены и неторопливое шарканье подошв. Она распознает гудки, выкрики, собачий лай. И, конечно же, улавливает разлитый повсюду, будоражащий поток городского шума. Слившись с ним, она теряет свои страхи и подозрения последних дней. Словно выронив из горсти, в которой она их так старательно куда-то несла. Она ненасытно дышит кисловатой, голубой и едкой краской, ароматами лаков, шампуней и еще теплой, только начинающей опадать осенью. И вновь кажется себе легкой, изящной, почти беззаботной.

Больше всего в парикмахерской Аня любит запрокидывать голову в маленькую раковину с выемкой для затылка. Парикмахер Егор пробует воду, тихо и кротко спрашивая, сделать потеплее или оставить так. И начинает неторопливо смывать щиплющую жижу теплой волной. Аня любит, когда заботливые руки перебирают под струями воды ее волосы. Когда плавные руки расчесывают умелыми пальцами перепутавшиеся пряди. Вот он втирает в кожу бархатистый бальзам с миндальным ароматом. Аня почти засыпает, пока его теплые руки медленно, с уместной нежностью массируют послушные, смягченные бальзамом волосы. Он бережно оборачивает мягкое вафельное полотенце белой чалмой вокруг ее головы. Которое напоминает сырой кокон бабочки, и новая бабочка совсем скоро освободится, вырвется на улицу, возвращенная к жизни, отчетливо прорисованная на фоне ясного сентябрьского неба, пыльных бежевых особняков и серых насупленных зданий.

Пока парикмахер Егор сушит волосы шумным басистым феном, попутно делая укладку круглой щеткой с очень колкой щетиной, Аня разглядывает сквозь мутное окно мелькающие туда-сюда ботинки, кеды и туфельки. Она намерена заглянуть в зеркало, когда все будет готово. Она уже ощущает струящиеся от волос ароматы миндального бальзама, геля для укладки, которые дарят ей приятное ощущение порядка. Фен гудит, трубит, насвистывает, будто исполняя гимн новой прическе и лучшей судьбе. Наконец парикмахер Егор освобождает ее от фартука, ссыпав на пол жалкие обрезки волос. Он замирает, с восхищением любуясь на свое творение. Согнувшись, пару раз клацает ножницами на затылке. Отступает на полшага назад. И гордо, с неуловимым вызовом сообщает: «Вот! Ваша новая голова готова».

Аня медлит пару секунд, будто перед долгожданным прыжком в неизвестность. Выдохнув наконец, решительно заглядывает в зеркало. Захлебывается увиденным. Запинается. И замирает. Не может вымолвить ни слова, ни звука – голос куда-то подевался, весь, без остатка. Через пару десятков секунд, кое-как овладев собой, она все же пытается улыбнуться, вымученно и фальшиво, как тряпичная кукла. Парикмахер Егор стоит в стороне, уперев руку в бок, и настойчиво ждет причитающейся ему бури восторгов, водопада похвал. От его фигуры исходит ощущение правоты и превосходства, такое самодовольное торжество, что Аня изо всех сил пытается подыграть, улыбается еще раз. Ее уступчивые серые глаза с этой новой прической вспыхивают и проявляются непривычно, пронзительно. Становятся сине-фиолетовыми. Лицо кажется почти белым, будто его осыпали мукой. Она тут же слегка щурится, чтобы скрыть, что от волнения зрачки стали маленькими и настороженными, как у испуганной синицы. Заправив волосы за ушко, потом с наигранной беспечностью разметав их, Аня щебечет обычные в этом случае восторги. Неуклюже, натыкаясь на пустые кресла, она поскорее бросается к вешалке. Кое-как накидывает плащик. С той же стыдливой, натянутой улыбкой оставляет на блюдечке кассы лишнюю сторублевку. И вырывается на улицу – в панике, в отчаянье, как если бы волосы были в огне.

* * *

Мчалась Аня по набережной, превысив дозволенную скорость почти вдвое. Ощущала внутри целый мешок, целый ворох дребезжащих на ветру, трепещущих серебристо-серых осиновых листков. Роились, вспыхивали и меркли в этом ворохе разнообразные резкие действия, защитные поступки, порывистые решения. Она включила музыку. Потом в раздражении выключила. Катила в отчаянной тишине. С каждым фонарным столбом, мелькавшим мимо, оставляла позади, теряла навсегда множество неясных торопливых выкриков, всхлипов и сожалений. Приехала домой без сил, бескровная, мутная. Истощив весь запас воодушевления от заметки обожаемой Клавдии Рейн. Снова утонула в темной одури своей незамечательной жизни. Снова задохнулась обычными подозрениями и предчувствиями, к которым теперь добавился еще и незнакомый, суеверный страх.

Будто в ответ на ее тревоги и слабость, дома никого не оказалось. В комнатах хозяйничала топкая тишина, хотя, по расчетам Ани, муж должен был уже час как приехать из аэропорта, вернуться из этой своей командировки. Она очень надеялась нагрянуть через час после его возвращения, немного потомив, заставив заметить свое отсутствие. Она рассчитывала поразить его. Оказаться новой и неожиданной. Ошеломляющей и незнакомой. Но все ее задумки и хитрости, как всегда, рассыпались в пыль. По пустой квартире гулял осенний ветер. Со двора доносились приглушенные выкрики, детский визг, лай, далекий шум эстакады. Аня постаралась не смотреть в огромное зеркало стенного шкафа прихожей. И нетерпеливо, с досадой прошла в комнату.

Потом она сидела на полу в гостиной, откинув голову на краешек дивана. Прямо в замшевых сапогах, в распахнутом плаще. Пустеющая бутылка вина стояла на полу, рядом. Высокий увесистый бокал, похожий на кубок из средневековых замков, стоял под рукой. Вино было темно-бордовым, переливчатым, терпким. Оно казалось густым, играло сдержанным осенним золотом, неожиданно мерцало рубином сквозь грани бокала-кубка. Отдышавшись, одумавшись, Аня постаралась убедить себя в том, что трагедии нет. Она отыскала точку опоры, важную определенность в том, что постарается как-нибудь пережить ближайшую неделю. Будет осторожной и осмотрительной. Не станет выходить вечером одна на улицу. Будет передвигаться по городу на машине. Как-нибудь переживет неделю с этой прической. А в следующее воскресенье наведается к своему постоянному мастеру Петру. Он изменит цвет на какой-нибудь мягкий, более уместный. После второго бокала Аня развеселилась: надо пережить всего неделю. Это, в конце концов, настоящее приключение. А во всех ее страхах и сомнениях виновата чертова старушенция, так похожая на покойную бабушку. Это ее недобрые предсказания и обиженные угрозы заставляют сердце щемить.

* * *

Голос мужа в трубке, как всегда в таких случаях, был бодрым чуть больше, чем надо бы. Как если бы он говорил с подчиненной из агентства. Тактичный, включенный, очень обходительный. Из-за ливня вылет задерживают во второй раз. Теперь, скорее всего, дома он будет часам к семи, не раньше. Лениво спросил: «Чего поделываешь?» Не особенно вникая в Анин сбивчивый ответ, добродушно предложил ей сгонять в кондитерскую. Купить ржаного хлеба с цукатами и еще клубничного джема – на завтрак. Аня ласково пообещала, что сейчас же соберется и поедет. После его звонка тишина в квартире стала тянущей и саднящей, будто присоска. А злосчастный пузырек в груди начал алчно пульсировать, выделяя жгучий, унизительный яд ревности и обиды.

Кондитерская лавка, в которую ей надо было ехать за хлебом, располагалась в переулке возле Тверского бульвара. Бутылка вина незаметно опустела. Ничего не поделаешь, придется ехать туда на метро. Аня сидела на полу, не хотела ничего бояться, отказывалась что-либо чувствовать и слушала тишину. В какой-то момент она совсем исчезла, стала частью пустой квартиры, украдкой наблюдая, как бывает, когда в комнатах никого нет. Только утепленная тишина дома окутывала ее и не давала ответов. Только прирученные, домашние воспоминания, истинный смысл и цену которым не знаешь, пока не станет больно, назойливо шептали свое. Незаметно пролетел час. Аня накинула короткий синий пиджак, отороченный мехом на вороте. Выловила из разноцветного завала сумок маленький бордовый клатч. Включила свет в прихожей. Встала напротив стенного шкафа. Выдохнула, заглянула в зеркало и начала думать – безжалостно, остро и сокрушительно, как учила в своих эссе и заметках легендарная журналистка Клавдия Рейн.

Перед Аней, переминаясь с ноги на ногу, стояла девушка с черным каре. Прическа была изумительной и безупречной: черные волосы зачесаны на косой пробор, два аккуратных крыла ласточки окаймляют строптивый подбородок. Угольный, топкий цвет поблескивал, будто асфальт после сентябрьского ливня. Лицо девушки в зеркале казалось фарфоровым. Откуда-то прорезались острые, дерзкие скулы. Глаза пронзительно распахнулись, светились фиолетовым, жгли ледяным. Аня увидела себя в зеркале незнакомой, неожиданной, ошеломляющей. Но зловещие предостережения старухи снова задребезжали у нее в голове. Ведь, судя по описаниям в радионовостях, именно такое идеальное черное каре было у всех задушенных девушек. Она вспомнила, что на прошлой неделе в пустом вагоне Калужско-Рижской линии нашли еще одну. Бездыханную жертву в коротком синем плаще. Задушенную шелковой косынкой с памятными видами Парижа. И снова – безупречное каре без челки. Чуть косой пробор. Крылья ласточки, окаймляющие подбородок. Блеск черного нейлона. Шарм полуночного кабаре. Мокрый после вечернего ливня асфальт, по которому рассыпались отблески фонарей и фар. И отзвуки тревожных шагов, преследующих в тишине полуночного города.

Аня снова увидела в зеркале перед собой тревожное предзнаменование, жестокую усмешку судьбы. В этот момент от мужа пришла новая скупая смс: вылет в третий раз задержали, теперь он приедет домой не раньше восьми. Пять минут спустя Аня порывисто выбежала из подъезда. По пути к метро она с удовольствием предвкушала, как совсем скоро муж вернется после этих своих похождений, но застанет в комнатах молчание и напоенную сентябрьскими сумерками тишину.

* * *

Пока Аня была в метро, на город обрушился ливень. Улицы пропитались темной речной сыростью, топким прибрежным илом. Впереди проулок терялся в сизом прохладном сумраке с трепещущими мотыльками мутных огоньков. Будто в ответ на Анины опасения, будто учуяв ее суеверный страх, город впервые явил свою беспокойную ночную изнанку, пронизанную хлестким подмокшим ветром. Тут и там мелькали таящиеся силуэты, выбравшиеся из подворотен ближе к ночи. Дождавшись темноты, тени жадно и нетерпеливо крались по своим делам. Навстречу неслась шумная стайка пьяных девушек с кроваво-красными смешливыми ртами. В проулках встревоженные прохожие двигались порывисто, будто на каждом шагу готовились подскочить, вырвать что-нибудь из робких растерянных рук. И убежать. И потонуть в темноте затаившегося города, с надменной насмешкой ждущего своих ночных спектаклей, заслуженных и заработанных за день, развлекающих его полусон драк, криков, визга и стонов. Аня издали заметила двух бледных мужчин, спешивших куда-то в заношенных куртках, в потрепанных джинсах, как будто они отчаянно убегали от настигающей безнадежности, все еще рассчитывая исподтишка урвать, хитростью заполучить свое. Их цепкие, ненасытные взгляды плюхались липко, как слизни. Аня опасливо прятала глаза, обходя черные маслянистые омуты луж, мерцающие холодными желтушными отсветами лампочек и фонарей.

Раз-другой она все же отважилась, пугливо попыталась разыскать свое отражение в витрине кафе, в мутном стекле кондитерской. Все еще норовя пересилить это гнетущее, мраморное, со всей силы громоздившееся в самом центре груди. Но, несмотря на старания, Аня так и не нашла своего отражения в витрине кондитерской, в темных стеклах опустевших контор и магазинов. Вместо Ани мимо дребезжащих огоньков и плывущих по улочке машин струилась девушка с черным каре. У нее были острые скулы, сине-фиолетовые глаза и плавные, завораживающие движения, которыми она слишком сильно выбивалась из тревожной, мельтешащей темноты города. Черные крылья ласточки окаймляли самоуверенный подбородок с едва различимой родинкой-мушкой. Иногда незнакомая, ошеломляющая девушка с черным каре настороженно смотрела на Аню из латексных омутов луж. Над ее головой мерцал венец мишуры и трепещущих вечерних прожекторов, внушающий тревогу, превращающий сердце в ласточку, которая мечется над полем в предчувствии грозы. Избегая этого вопросительного, то жалобного, то дерзкого взгляда, не желая его до конца понимать, оттягивая момент прояснения, Аня старалась больше не заглядывать в лужи, не искала свое отражение в витринах, побыстрее пролистывала усыпанные капельками недавнего дождя стекла машин. Она заглядывала внутрь вечерних кофеен, завороженная воркующими там парочками, мелькнувшим объятием за столиком у окна, длинноногими девушками, смеющимися с надеждой и беспечностью в мягком сиреневом свете. Превращенная в зрителя чужого уютного вечера, Аня пропитывалась горечью яблочной косточки, медленным ядом ревности и одиночества. И брела дальше, с каждым шагом все сильнее осознавая себя отверженной и обреченной. Город вокруг утопал в темнеющей сини, проглотившей колонны, карнизы и вывески, выпятив в дрожащем нетерпеливом свете незнакомые тихие двери, одиночные витрины, сгорбленные силуэты, порывисто мелькающие тут и там.

* * *

Несмотря на горечь, неожиданной волной накатили на Аню некоторые давние ее прогулки. Не раз, не два шла она точно так же – одна по темной, трепещущей позолоченными крыльями стрекоз улице, чуть пружиня на каблуках новеньких босоножек, повиливая бедрами, окутанная ароматами цветочными, пряными, морскими. С легким сердцем, невесомо, радостно не раз и не два летела Аня в сгущающуюся синь теплого осеннего вечера. Ныряла туда, где темнота проулков, оплаканная дождем, таилась, томила, тянула. Обещала многое и смутно звала. Высматривала Аня в те дни в редких освещенных окнах запрятанные там сокровища: сказочные абажуры, увесистые мраморные статуэтки, горшки с алоэ. Была она в то время обворожительной – без горчинки, без единой трещинки, без капельки яда. Излучала мягкий медовый свет. Ожидала заслуженного обожания, жаждала тайной жгучей влюбленности, объяснений, мягкой тянущей боли, расставаний, возвращений, уступок и топких июльских объятий.

Раньше искала Аня каждый день и каждый час тайное подтверждение себе, своей красоте, своей жизни. И нетерпеливо летела навстречу любви, окутанная пыльцой и шелком, постукивая камешками бус, цокая набойками новеньких замшевых туфель по пыльному асфальту ночного города, хлещущего в лицо то запахом луга цветущих трав, то свалявшейся шерсти бездомных псов, то заброшенным колодцем, то распахнутой клеткой, то корицей, то кислым молодым вином. Раньше часто летела Аня, окутанная мечтами, сквозь мягкую упоительную темноту, снисходительно и ласково, будто в кино, разглядывая мерцающие улицы с их тревожными выкриками, торопливыми силуэтами, гипсовыми предсмертными масками лиц, вырывающимися из машин женщинами, сжатыми спинами в мутном свете фонарей, которые совершенно ее не касались, никак не трогали, составляя фон невесомой, парящей, полной надежд и ожиданий прогулке. Раньше, а на самом-то деле совсем недавно, жила Аня мимолетными знаками, мутными намеками, сбивчивыми словами. Все ждала чего-то особенного, придающего ее жизни тайный зигзаг, стягивающий существование в неуловимый аккорд, в неожиданный порядок, который слишком легко разрушить и изломать, но так приятно украдкой обнаружить. Хранить, длить и нести сквозь дни.

Теперь она устало и кротко пробиралась по темному городу, живущему своими тайными ненасытными скачками. Мимо проулков, сдерживающих в оголодавшей глотке булькающий крик освобождения, трепет и дрожь долгожданного броска. Старалась не поддаваться страхам, то и дело заправляла за ушко непривычное, непослушное каре, норовящее на каждом шагу расправить крылья, хлестать на ветру черными перьями растрепавшихся прядей. Сама того не желая, недоверчиво прислушивалась к шуму, гудкам и смешкам, раскатывающимся за спиной. И как будто уже ждала нерешительных, но настойчивых шагов. Аня знала наверняка, что своими черными подозрениями и ядом, которым она окончательно пропиталась за последнее время, и еще новой, неожиданной прической обязательно привлечет, будто ослабевшая и тревожная ласточка с надломанным крылом, своего страшного человека. Он тоже бродит сейчас по ночному городу, торопливо и сгорбленно спешит мимо витрин, высматривая в темноте, выискивая нетерпеливым нюхом очередную девушку с черным каре. Свою шестую жертву.

* * *

Аня запахивает кофточку, но все равно мерзнет на хлестком полуночном ветру. Улочка совсем пустынна, где-то вдали, в переулках, слышится шелест колес тормозящей машины. Аня на всякий случай покрепче сжимает клатч под мышкой. Чуть втягивает голову в плечи, стараясь не вникать в шорохи, скрипы и выкрики вечернего города. Все ее мысли скатываются, сползают, возвращаются к мужу. Она помнит его хрупким, до дрожи костлявым пареньком, который самовольно, с таким удовольствием однажды стал ее тенью. Она помнит его студентом с непослушными каштановыми вихрами. Мальчиком-пажом, который всегда был рядом со своей феей. Она старается отогнать воспоминания, от которых сердце превращается в обезумевшую черную птицу, бьющуюся со всей силы в маленькое чердачное оконце западни. Сегодня он приедет домой из командировки с большим опозданием. И сегодня обязательно нужно будет поговорить. Да-да, ей все-таки придется выйти из тени, точнее, выскочить растерянным поплавком из темной мутной глубины, в которой она тонет последние месяцы. Набраться смелости, отчаянья и поговорить – окончательно и бесповоротно.

С каждым шагом Аня приближается к бульвару, пропитываясь горечью предстоящего разговора. Горечью всего, что она узнает через пару часов, глотая слезы, кривя рот и выкрикивая свои затаенные обиды. Наконец, окончательно решившись на разговор, дав себе обещание, что иначе нельзя, приняв и утвердив эту маленькую главку своей судьбы, Аня вдруг улавливает тихие шаги за спиной. Твердые, настойчивые шаги, будто вырвавшиеся из тишины и шума сумерек, шаркают по асфальту следом за ней, мигом распугав все мысли. Она на всякий случай сдерживает дыхание, прислушивается, старается отогнать опасения. Но кто-то и впрямь идет за ней по пустынной улочке, пожевывая подошвами песчинки тротуара. Аня замирает, сжимается, чуть поворачивает голову вправо, но так и не решается оглянуться. Она вспоминает истории самых громких серийных убийц, приведенные в статье Клавдии Рейн. Она вспоминает прогнозы независимых экспертов, обещавших появление отдельных жертв всю эту осень, до самой зимы. Она представляет бледное опавшее и апатичное лицо преследователя. Алчный целлофановый взгляд, прикованный к черному каре, так старательно уложенному, окаймленному на затылке хвостиком ласточки. Позади остается кафе с мерцающей витриной, украшенной беспечными бусами из ракушек. Позади остается театр, увешанный гирляндами лампочек, с рядком сиреневых прожекторов над афишами будущих и недавних спектаклей. Аня ловит уголком глаза премьеру «Медеи». Ей становится не по себе от того, что все пьесы всегда повторяются, проходят по кругу, затягивая новых актеров в свои чуть изменяющиеся декорации. Впереди на улочке – сгущающаяся полночь, редкие немощные фонари, грузно насупленные особняки контор. А еще – подворотни, затаившие неожиданные выкрики и стоны. И переулки, скрывающие множество тревожных теней, алчно спешащих куда-то сквозь ночь.

Аня вспоминает, что летом, засыпая, часто представляла эту вечернюю улицу, девушку с черным каре, которая спешит сквозь темноту. В ее тревожном полусне девушка с черным каре, уловив шаги за спиной, всегда терялась от страха, начинала отчаянно сворачивать в незнакомые переулки, пыталась оторваться, убежать, ускользнуть от настырного ночного преследователя. Аня вспоминает, как бабушка часто говорила: «Никогда не вихляй, не петляй и не юли, Анечка. Всегда поступай напрямик, будь честной, действуй открыто. Только так ты сможешь остаться собой, не потеряешься в толпе и не поддашься лжи». Летом бабушка всегда привозила на дачу овсяное печенье в высоких картонных пачках, самое вкусное в Аниной жизни, особенно когда они ели его вместе, макая в чай. Возле темного низкого окна, за которым шумел и сплетался в косы ледяными потоками нескончаемый июльский ливень, изредка подмигивающий молнией, порыкивающий далеким громом. Отзвуками этого ливня из детства Аня клянется, что обязательно окажется сегодня дома, что она вырвется из темного тревожного города, вернется домой и проведет свой решающий разговор с мужем, пусть даже после этого последует расставание и неизвестность. Она вспоминает одно довольно-таки жестокое эссе Клавдии Рейн, в котором знаменитая журналистка обвиняла большинство знакомых ей женщин, сослуживиц и подруг в том, что однажды они разрешили себе стать жертвами. Подчинились и уступили грубым мужьям, высокомерным начальникам, капризным детям, соседям, попутчикам, всем подряд. Смирились и постепенно превратились в жертву саму по себе, в жертву, заранее готовую идти на любые уступки. И страдать. И быть униженной. И бояться. Потому что в этом заключается путь жертвы, ее низменная и двуличная суть. Желая поспорить с давним утверждением Клавдии Рейн, желая доказать знаменитой журналистке, что она не уступила и не смирилась, Аня останавливается посреди улицы. Очертя голову, отчаянно и бесстрашно, она разворачивается и делает шаг навстречу своему преследователю, готовая оказаться лицом к лицу с алчной тенью ночного города и, если потребуется, схватить его за запястья и заглянуть в глаза.

* * *

В этот самый вечер в незнакомом и неродном на вид городе обшитые зеркалами и ониксовой плиткой небоскребы зловеще заслоняли горизонт во время заката. В высокомерном, напыщенном, но, следует признать, довольно-таки чистом Сити, на 14-м этаже башни, тыкающей гущу облаков шпилем-кинжалом, в просторной комнате, на широченной кровати неодетая шатенка Клавдия Рейн очнулась рядом с неизвестным мужчиной. От незнакомца неприлично разило перегаром и потом. Клавдия приоткрыла щелочку левого глаза и, притворяясь спящей, наблюдала, как он жадно и некрасиво курит. У него были короткие толстые пальцы. «Такими пальцы становятся от частого контакта с купюрами», – алчно подумала Клавдия. Это придало ей оптимизма. Как и многие живые и здоровые люди, она уважала деньги. Надо сказать, денежные купюры иногда отвечали ей взаимностью, что позволило легендарной Клавдии со временем переехать из тесной двухкомнатной каморки в самый центр Москвы.

В комнате было темно и душно. Кондиционер не работал. Разглядеть лицо незнакомца было невозможно – склоненное то ли в раздумье, то ли в горести, оно тонуло в той части комнаты, где залегала кромешная тень. Брюшко у него было, но терпимое. Больше ничего о нем сказать было нельзя: низ живота и ноги скрывала простыня. Клавдии показалось подозрительной необильная растительность на его груди. Но она не упала духом и загадала, чтобы он все же оказался высоким брюнетом с татуировкой на левой лопатке, мускулистой задницей и обрезанием.

Множество мрачноватых вопросов попутно возникли в ее голове. Но главным и насущным был следующий: у них уже что-то случилось с неизвестным мужчиной или все только намечается? Она прислушалась к своему полусонному телу. Тело заговорщически молчало, ничем не выдавая себя. Немного мутило от выпитого. И это дало Клавдии повод склониться к ответу, что кое-что у нее с незнакомцем уже случилось, но пусть это будет не в счет, если он окажется неприятным коротышкой. А если он окажется ничего, то очень даже многое еще может быть впереди.

Через щелочку приоткрытого глаза она заметила на тумбочке возле кровати, куда как раз падал луч рекламного прожектора, наполовину пустой и наполовину полный стакан. Там был шоколадный ликер, черная густая жидкость, похожая на нефть, а в ней, как в болоте, торчала половинка лимона, напоминая луну или лодку. Клавдия уже приготовилась выдать свое пробуждение, пошевелиться, протянуть руку к заветному стакану, к так необходимой сейчас же сладости и радости жизни. Именно в этот момент на карнизе незанавешенного окна она заметила эпилептицу. Там, снаружи, обдуваемая ветром неродного шумного города, черная как чугун оградок кладбища, древняя как ворота старинного парка, притаилась эпилептица, внимательно всматриваясь внутрь комнаты пластмассовым глазом. Возможно, виной был виски, выпитый без меры на фуршете после открытия кинофестиваля. И еще новые босоножки – слишком поздно выяснилось, что они маломерки, безжалостно разъевшие пятки Клавдии в первый же час после выхода в общество, где морщиться и ковылять неприлично. К этому надо бы приплюсовать тринадцать чашек крепкого кофе, поглощенных за минувшие сутки, два интервью, премьеру фильма, незнакомого мужчину в постели. Предшествовавшее тому тягостное расставание со вторым мужем и мутные отказные смс нового любовника, на которого уже возникли обширные, ничем не подкрепленные жизненные планы. Так или иначе, увесистая эпилептица размером с откормленного индюка снова явилась Клавдии. Из-за страха этой древней как мир птицы мозг легендарной журналистки в последнее время работал темно и бойко. Из-за этой зловещей как ночь птицы Клавдия поддалась на уговоры и позволила втянуть себя в сомнительный проект городского нуара, затеянный крупной радиокомпанией ради повышения рейтинга в летнее время. С каким-то черным, незнакомым ей самой азартом Клавдия создавала новые и новые главы сериала убийств. Жертвой своих страшных историй она умышленно изобразила девушку с черным каре, так похожую на приторную девицу, которая некогда увела у нее первого мужа. Все то лето Клавдия самозабвенно придумывала для проекта жестокие убийства девушек с черным каре, попутно справляясь с неполадками своей личной жизни, вкладывая в сценарий все свои обиды, страхи и боль. Сегодня эпилептица явилась всего на пару секунд. Угрожающе мелькнула и исчезла, не в силах бороться за внимание. Ведь Клавдия впервые за очень долгое время испытывала огромное, безграничное любопытство. Она была как никогда увлечена и заинтригована своей жизнью. Она впервые за многие годы чувствовала себя героиней фильма. Тем временем незнакомец со всей силы вдавил в пепельницу окурок. На мгновение задумчиво замер, прежде чем обернуться. А за окном простиралось небо незнакомого и неродного города, зеркальные и ониксовые небоскребы, легкомысленные и бесформенные облачка.

* * *

Аня разворачивается и со всей силы сталкивается с тоненькой девушкой, призрачной, невесомой, похожей на нимфу в скрипучей кожаной куртке. Аня сталкивается с девушкой, так похожей на нее прежнюю, на Аню – студентку пятого курса, на Аню-отличницу, какой она была перед поездкой в Бостон, болезнью бабушки, замужеством. Распущенные, распушенные волосы Аниного двойника из прошлого полощутся на ветру. В руке у девушки – серебристая птичья клетка. Новая. Пустая. Под канарейку. Растерявшись, Аня сбивчиво улыбается, отводит глаза, кутается в пиджак. Пару мгновений они никак не могут разойтись на узком тротуаре. Так и топчутся лицом друг к другу: прошлое и настоящее, то, что было когда-то, и то, чем все обернулось. За худеньким плечом девушки – крошечный полутемный дворик, в его глубине угадывается крыльцо маленького итальянского ресторанчика. Подвешенные на цепях горшки с бархатцами освещены дрожащим голубым светом. За какие-то пару секунд, пока Аня и ломкая девушка с клеткой виновато и жалобно улыбаются друг другу на темной улице, тяжелая дверь ресторанчика распахивается. В следующее мгновение Аня узнает мужа. Это узнавание – неожиданное и безжалостное, как ожог. Добродушный, умиротворенный, разморенный, он неторопливо выходит в прохладный вечер. В расстегнутом пиджаке. В мятой клетчатой рубашке без галстука. Вдохнув на ступеньках, счастливо потянувшись, он оборачивается и поспешно придерживает дверь.

Превратившись в бронзовый памятник отчаянью, Аня замирает посреди улицы, надежно укрытая темнотой. Где-то впереди, в сумраке, как балерина в медленном танце, грациозно переставляет ножки в серебристых лодочках ломкая девушка с птичьей клеткой в руке. Так похожая на Аню-студентку, хрупкую, мечтательную, окрыленную своим вымышленным, восхитительным будущим. Аня уже забыла о ее существовании. Она забыла, что прямо сейчас по городу бродит страшный человек в поисках новой жертвы. Аня вся сжалась. Чуть сощурила глаза. Положила руку на грудь, чтобы немного унять сердце, которое оглушительно бьется, дергается и щемит, слегка задевая резкими трепыханиями ребра. Аня смотрит во все глаза. Она сжала кулак, чтобы стать хоть немного сильнее. Она намерена узнать правду, она готова увидеть таинственную спутницу мужа. Ту, которая прямо сейчас разобьет Анину жизнь. Вдребезги. Нещадно. Безвозвратно. Аня еще сильнее сжала кулак, до боли впившись ногтями в ладонь. Она готова увидеть на крыльце невесомую и смешливую студентку в сиянии беспечных медных кудрей. Она готова увидеть неторопливую блондинку в строгом английском костюме процветающей деловой леди. Она готова увидеть даже саму Клавдию Рейн, мудрую и несокрушимую, величественно выплывающую из ресторанчика в отороченном перьями вечернем платье. Аня сжалась, налилась темной решительной тяжестью. Она готова к тому, что через несколько мгновений соперница нежно и горячо обнимет ее мужа в маленьком полутемном дворике с засохшим деревом в кадке, позабытым с лета, когда там была крытая терраса летнего кафе.

Из-за двери ресторанчика неповоротливо ковыляет старушенция в шляпке пыльно-свекольного цвета. От ее темно-бордового вафельного костюмчика за версту несет нафталином и столетним шифоньером. Неловкая запыхавшаяся старушенция останавливается, ухватившись за перила крыльца. Она делает несколько глубоких порывистых вдохов, чуть покачивается, виновато и жалобно улыбается, кое-как придерживая синтетическую сумейку в скрюченных костлявых пальцах. Когда старушенция чуть поворачивает голову, промокая платочком выступившие на ветру слезы, Аня узнает Лидию Дмитриевну, родственницу мужа. Она у него одна, и даже не родная – дряхлая склеротичная мать уехавшего в Америку отчима. Стаей встревоженных птиц в голове Ани тут же проносятся несколько недавних его оговорок, вроде бы, что эта высокомерная старуха серьезно больна. Аня всегда возмущалась, когда муж называл заносчивую каргу «бабушкой». Аня всегда вскипала, ее целый вечер трясло от ярости. Она пыталась напомнить мужу подробности его детства. Но он всегда добродушно отшучивался, просил ее не сердиться, в знак примирения приглашал выпить пива в новом баре, который недавно открылся на крыше их дома. Не так давно он сбивчиво предложил заехать к Лидии Дмитриевне в гости, хотя бы ненадолго, попить чаю. Покойный муж Лидии Дмитриевны был военным журналистом. Она давно звала их в гости, чтобы посидеть вместе, неторопливо поговорить, вспомнить прошлое, посмотреть фотографии. Она обещала испечь свой коронный пирог с вареньем из черной смородины. На предложения заехать в гости к так называемой бабушке Аня снисходительно морщилась, ссылаясь на срочную работу. Она не слишком любила старух, их разговоры, их воспоминания и жалобы.

Теперь, пытаясь опомниться, Аня долго стояла посреди темной улочки: растрепанная, растерянная, с клатчем в руке. Она смотрела вослед удаляющейся парочке: мужу и медлительной пожилой даме. Они очень медленно шли под руку в сторону метро. Шатко, неуверенно, сбивчиво плыли в мутном свете фонарей, в отсветах встречных фар. Тихонько отрывисто переговаривались. Чинно кивали друг другу, степенно покачивали головами. Через каждые пять шагов им приходилось останавливаться, чтобы старушка перевела дыхание и промокнула выступающие на ветру слезы. Аня так и не решилась их окликнуть. Она не стала их догонять, предпочла оставить их маленький тайный вечер без огласки. Она вспомнила свою любимую строчку эссе Клавдии Рейн: «Из-за того, что я постоянно увлечена мыслями о чем попало, от меня частенько ускользают те, кто находится рядом». Кажется, злосчастный пузырек, что таился в самом центре ее груди, неожиданно лопнул. Вся горечь, весь унизительный яд недавней ревности и обид теперь тек по щекам, перемешавшись с тушью. Когда они совсем скрылись из виду, затерявшись в темноте улочки, Аня кое-как вытерла щеки, заправила за ушко непослушные ласточкины крылья каре, запахнула пиджак и побежала по улочке за ломкой и изящной девушкой с пустой клеткой. Вдогонку за своим прошлым. На поиски той Ани, которой она еще совсем недавно была. Она впервые за долгое время почти летела по ночному городу с освободившимся сердцем. Которое еще не просветлело, еще не полегчало, еще не согрелось, напоминая заплаканное небо после затяжного осеннего ливня. Она уже точно знала, что сегодня, завтра и потом, в будущем, ничего дурного не случится. Ее личный маленький нуар рассеялся. И жертв больше не будет.

Врачебные тайны

На утренней пятиминутке, как всегда, оживленно. Все, кто не успел притащить стул, теперь жались у стен ординаторской, кое-как умещались в дверном проеме, на одной ноге, втиснув окутанное белым халатом тело между сонными телами других. Озирались, кивали, заученно улыбались сослуживцам. Принюхивались к запахам мела, накрахмаленных манжет и эфира – не витает ли здесь знакомый веселый дух, чтобы потом посплетничать о коллегах, которые ни свет ни заря, а уже. На всякий случай подмечали, у кого руки подрагивают или уже начинают трястись. А профессор-эндокринолог умышленно запрятал свои холеные руки в карманы халата и нетерпеливо перебирает там что-то пальцами, уж не пропавший ли на днях ключ от сестринской.

Сестринская – храм белизны, хлорки и йода, там хранится тетрадь расхода медикаментов в потрепанной картонной обложке. Там хранится книга стерилизации хирургических инструментов, с маленькими коричневыми корочками, которые – указатели стерильности и, если одну из них потерять, «санэпиднадзор» может учинить расследование и расправу. Но на деле эта тетрадь скоро закончится, сгинет в неизвестном направлении, ее место займет точно такая же, новая, и никто никогда не дознается о каких-либо нечаянных нарушениях. В сейфе, выкрашенном бежевой краской, ключ от которого всегда хранится у старшей сестры, запрятана бутыль из толстого стекла цвета морской волны. В бутыли таится врачебная тайна, прозрачная, игривая, с фрактальной радугой на поверхности. В уголке сейфа даже специальная мензурка припасена – быстро, по-хозяйски развести, разлить по чайным кружкам и пригубить за неразглашение сведений о неожиданном и необъяснимом улучшении или в память о том, кого на днях выписали на вечный срок.

Отражения врачебной тайны, груз ответственности за ее десятилитровую тяжесть угадывались в печальных глазах заведующего отделением, в его сиплом покашливании, в неуловимом ступоре всей его фигуры. Медленно и даже, пожалуй, заторможенно пробирается он на место ведущего пятиминутки. Сдавленно, почти траурно молчит, ожидая начала, ровно в девять.

Было без трех минут. Из фиолетового коридора, где клубился промозглый холодноватый полумрак, в ординаторскую сбегались, чтобы не вызвать опозданием гнева. Кротко просили подвинуться, шикали на неосторожно пихнувших бывалые врачихи, испробовавшие врачебной тайны и даже слегка придавленные ее грузом. Врачихи эти, почти все, с ординаторских лет урывками познавали экзотику суровых больничных романов. Строгая, горькая больничная любовь намечалась в пропитанных эфиром и марганцем коридорах, пугливо жалась по углам прокуренных лестничных клеток с трагически затаившимся на стене телефоном. И наскоро разрешалась в сестринской, в ординаторской, в кабинете профессора, в кладовой, а то и вовсе с риском для жизни вершилась среди раскаленных автоклавов стерилизационной.

Цену времени здесь знали, считать его умели как нигде. Догадывались, что минут на десять можно ускользнуть во время обхода и уединиться в перевязочной. В дежурство, когда стрелка колыхнулась за полночь, можно ненадолго затащить обожаемого в пустующую столовую. Если нет напарницы, в сестринской уместнее запереться под утро, часика на два. А ближе к вечеру, когда почти все разбежались по домам, минут на пятнадцать-двадцать укроет ординаторская.

Скоротечная любовь этих ныне остепенившихся дамочек с бежевой помадой и прилично взбитой волной волос была немного мрачной и пространно-физиологичной, с мгновенными переключениями от поцелуев к иглам, капельницам и клизмам. Решительно и молниеносно возвращались врачихи из любви, как бывало заскакивают, оправляя на ходу юбки, в отбывающий скорый поезд. Быстро вытесняли остатки чувства и стыд от косых взглядов, от приглушенного шепотка. С годами обретали гранитное спокойствие, мраморную невозмутимость. Впрочем, одновременно с этим все женское в них отступало, будто происходил окончательный обряд посвящения в профессию. С этих пор они становились просто врачами. Лишь изредка, во время коллективного празднования успешной многочасовой операции какую-нибудь из них игриво пихали локтем вбок, многозначительно приподнимали бровь, жмурясь от удовольствия – все же приятно иногда поддеть прошлым доктора медицинских наук, врача высшей категории.

Но никто не разглашал совместных тайн, жили настороженной суровой семьей и знали друг о друге практически все. Лечили друг другу гипертонию, гепатиты, герпесы, разные негласные хвори. С профессиональной точностью прикидывали, кто сколько протянет. Впрочем, можно было отыскать в отделении и нескольких темных лошадок, прошлое и будущее которых расплывчато. Таких всегда интересно было наблюдать и выведывать, что они там такое хранят, ни под каким предлогом не выбалтывая, всеми силами старательно недоговаривая о себе.

Ординаторская шуршала и гудела перед началом пятиминутки. Многие гадали, как может Вадим Самойлович, куратор палаты номер 12/а, систематически опаздывать и безнаказанно пропускать собрания, как он может уходить раньше всех и почти в лицо подшучивать над заведующим. Кто ему дал право являться на работу в курортных сандалиях на деревянной подошве, завязывать волосы в хвост и, прислонившись к окну, бессовестно любоваться на свой синий «Фольксваген» 56-го года, припаркованный во дворе больницы. И, что самое удивительное, в доверчивом, даже слегка простодушном взгляде его пепельных глаз не содержалось ни намека на врачебную тайну. Будто он объявившийся здесь из чистого любопытства актер или чудаковатый миллионериностранец.

В тот день пятиминутка должна была вот-вот начаться, а Вадима Самойловича, как всегда, не было ни на стульях вокруг президиума, ни на корточках в проходе, ни у окна, ни в дверях. Впрочем, дверной проем наглухо перегородил ординатор в мятом голубом халате и вызывающе несвежем колпаке.

Настойчиво застучала перьевая ручка профессора по столу. Шепоток затих, отголоски смолкли, пятиминутка началась как обычно, с разбора сложных и спорных случаев, врачебных ошибок и недосмотров. Первые же замечания операционной сестры помогли стряхнуть остатки сна и домашней безмятежности. Всем в тысячный раз напомнили: на койках, в ворохе взмокших мятых одеял, охают вовсе не экспонаты музея, не антикварная рухлядь и не забытый миром хлам. Это живые человеческие организмы, иначе говоря, люди. Которые, между прочим, нуждаются в помощи, в сострадании. А не только в капельницах и лекарствах. Впрочем, это было обычное, фоновое вступление перед разбором случившегося на неделе.

Ведь их так много, этих неисправных и поломанных людей, что трудно удержать всех в порядке, обязательно кого-нибудь да упустишь из виду. На днях упустили пациента из пятой палаты. Довезли до операционной, оставили там в коридоре и напрочь забыли о его существовании. Два часа этот дед внимательно наблюдал за алюминиевыми дверями операционной, два часа он ждал, что двери вот-вот распахнутся и быстрые санитары повезут его под большую лампу, на стол, резать. От этого дед трепетал, но санитары все не появлялись, не появлялись и еще не появлялись почти два часа. Он такой старый, этот дед, что и вспоминать ему перед операцией, которая могла оказаться последней, было некого. Все его родные и друзья к этому времени потерялись и померли. Не о ком было думать, ну, кроме соседа по лестничной площадке, на попечение которого осталась его старушка-лиса, собачка неопределенной породы. Еще дед гордился тем, как долго обманывал хворь, ни на что не жаловался, не сдавался врачам, все ходил, разгоняя боль по переулкам Садового кольца. Не сдавался, терпел, и правильно делал. Возле операционной секунды продирались сквозь него ранящими железными перьями, прохладной растопыренной чешуей. Дед ждал, успев изучить до царапин створки заветных дверей, стены синего коридора и угол площадки с лифтами, откуда не доносилось ни звука, ни шороха. Дед ждал, от этого становился похож на маленькую мокрую птичку. Чувствовал внутри насос, который настырно откачивает воздух из его внутренностей. Врачи не спешили, от этого в затылке у деда тикали карманные часики: тик-тик, тик-тик. Дед напряженно ждал, но его хворь никого не ждала, саднящая, ноющая, она упорно завоевывала слабеющее стариковское тело, секунда за секундой разливалась и крепла внутри. Пока старик прислушивался к малейшему шелесту сквозняка, хворь торопливо разрасталась. Ни о чем подобном притихшие слушатели в ординаторской не догадывались. Некоторые вздохнули, когда заведующий сообщил, что старик после операции перенес обширный инфаркт. Операционная сестра оправдывалась, кто-то из ординаторов принялся ее успокаивать: до восьмидесяти дожил и хорошо, надо всеми силами молодых спасать. Присутствующие безучастно слушали замечания профессора. Кое-кто для порядка покачал головой. Потом перешли к следующему случаю.

Главврач возмущался в своей обычной монотонной манере: неспешно, степенно, с усталостью и ломотой в пояснице. Удовлетворительно провели операцию девочке тринадцати лет, из восьмой палаты. Вывели из наркоза, положили под капельницу, сутки наблюдали положительную динамику. Потом пришлось в экстренном порядке выпроваживать пациентку в коридор, ведь для празднования юбилея профессора-реаниматолога требуется достойное место, не какая-нибудь тесная ординаторская или комната персонала. Пациентка вполне стабильно чувствовала себя в рекреации, смотрела телевизор, перебирала трубочки капельницы и поправляла съезжающую на живот повязку. Серьезных осложнений на этот раз удалось избежать. Но давайте договоримся, чтобы такое было у нас с вами в последний раз. Лица присутствующих на пятиминутке были спокойны, внимательные глаза выискивали подвох, тайный замаскированный симптом в насупленной фигуре главврача, в застывших фигурах коллег. Кто виновато крутит пуговицу, кто нетерпеливо пощелкивает ручкой, кто внимательно изучает порезы линолеума, кто мечтательно вглядывается в окно.

Когда подошла очередь палаты 12/а, все немного встряхнулись, разогнав привычный полусон и одурь, помогающие ускорить время пятиминутки и побыстрей вытеснить это тягостное событие из подступающего дня. Заведующий, как всегда, тихо, словно вызубренный наизусть урок, вызвал Вадима Самойловича, куратора палаты, но услышал в ответ тишину и шелест накрахмаленных халатов. Все сначала оглядывались, озирались, потом коллективно застыли, ожидая выговора или хоть какой-нибудь едкой реплики в адрес этого странного человека. Но ничего подобного, как всегда, не последовало. Заведующий чуть склонился над столом, сосредоточенно рассматривая узор трещин, потом тихо подытожил:

– Ну что ж. Когда явится, передайте, чтобы заглянул ко мне. Теперь – на обход.

Разочарованию не было предела, все обиженно задвигали стульями. Все наперебой зашептали, загудели и по одному, по двое выскользнули из ординаторской.

В фиолетовой полутьме коридора дородные доктора пожимали плечами: как можно, чтобы врач делал что ему вздумается? На пятиминутки не является, с праздников ускользает, деньги на подарки не сдает, график у него расплывчатый, халат у него короткий, о палате 12/а, которую он курирует, ходят противоречивые слухи. Что за таинственная палата, говорят, там недавно появился пациент с редкой, возможно, опасной болезнью. Что за болезнь, в чем ее симптомы и осложнения, как она передается, – никто толком не знает. А куратор палаты на пятиминутки не ходит – взять бы хоть раз, да и накатать на него хорошую коллективную докладную начальнику больницы.

Истории болезни пациентов из палаты 12/а обычно хранились в ассистентской, в правом ящике стола, принадлежащем Вадиму Самойловичу. В отделении ни для кого не было секретом, что можно украдкой изучить содержимое любого ящика, это было безобидным развлечением как младшего, так и старшего медицинского персонала. Медленно выдвинуть интригующий ящик, почувствовать бег алчных секунд, в каждую из которых кто угодно мог неожиданно заглянуть в ассистентскую и поймать с поличным. От этого секунды крепли и как пиявки напивались будоражащей опасностью. И стоило того, ведь всегда интересно приоткрыть завесу, узнать о коллеге чуть больше, чем он говорит и позволяет понять. Заведующий, например, хранит в ящике несколько журналов «Playboy», свою особую записную книжку и пару визиток каких-то одноразовых дам. Кардиолог скрывает шуршащую, неряшливую стопку видеокассет, наивно камуфлируя под видеозаписи сложных операций отечественное и зарубежное порно. Среди подобного хлама иногда появляется коробка сигар, непочатая бутылка коньяка, книга притч Будды с закладкой на третьей странице. Случайно перепутав ящики, вскрыв чужое хранилище врачебных тайн, можно было обнаружить ничего не рассказывающие мелкие бумажки, одноразовые иглы, тонометры, начатые шоколадки, ссохшийся лимон, вставную челюсть, часы без ремешка, рваную цепочку, очки с треснувшим стеклом. У невропатолога в самом нижнем ящике бокового стола пылился перочинный нож, сборник стихов какого-то Грановского, несколько мельхиоровых ложечек, фотоаппарат «ФЭД» и поникший лифчик на крошечную грудь девятиклассницы.

В то утро, перед обходом, независимо друг от друга пять рук, принадлежащих трем врачам, ординатору и медсестре, как бы нечаянно дергали алюминиевую ручку ящика Вадима Самойловича. И обнаружили там лишь потрепанную историю болезни, которую кое-кто успел наискось прочитать, но все равно ничего толком не понял.

История болезни № 215

1

Зима прошла в ожидании. Нельзя сказать, чтобы оно было безнадежным. Иногда в толпе людей, судорожно движущихся по платформе метро, я ощущал сладостное присутствие Благодати, ничем не оправданный свет, тепло и наркотический бриз надежды. Благодать всегда и всюду отрывала меня от земли, делала легким, превращала в пушинку. Я прямо-таки летал по туннелям метро, по городу, задрапированному белым.

Благодать в эту зиму всегда нисходила неожиданно. Я пытался схитрить, разведать, откуда она берется. Осторожно, медленно оглянуться, почуяв ее приближение за спиной. С дотошностью ученого я старался исследовать приметы скорого нисхождения Благодати, тайные причины ее утраты. Я охотился за ней, выслеживал, шел по следу, экипированный множеством уловок. А еще подмечал в толпе, в вагонах метро, в аквариуме телевизора людей, которых Благодать иногда балует своими визитами.

Все мои хитрости и уловки были обречены – она никогда не объявляется, когда ее ждут, и не остается, когда ее просят. Иногда на ночной улице, осыпаемой кокосовой стружкой снега, в опустошенную душу, в бездумную голову без предупреждения берет и нисходит.

Потом был тот вечер. Ленты теней двигались по стенам. Столб слепого фонаря, что напротив моего окна, тенью темнел у изголовья. Ветви сплетались сетью химер и птиц с человечьими головами. Во сне я, кажется, проглотил черное перышко из подушки. Долго надрывно кашлял, шлепал босыми ногами по паркету – смочить горло ледяной водой с металлическим привкусом, что шипела из-под крана и осыпала руки бисером колючих морозных капель.

Утром в груди теснилось что-то удушливое, я двигался по кухне неказисто, мельком заметив в зеркале косматого человека с сутулой спиной. Изогнувшись ломаной линией, переплетя ноги в косицу, косо сидел на стуле, изо всех сил стараясь не упасть. Рука была бессильна поднести чашку к губам, чай казался пресным, приходилось глотать через силу. Кислый, саднящий комок отекал в груди, перетягивал тело ремнями боли. Я не допил. Я возненавидел свои неповоротливые пальцы-лунатики. Блокнот породил лишь дрожь. 6 марта, мелкой щетиной букв обросший, расписанный по минутам день.

При внимательном изучении блокнота все, что ширилось и тянуло в груди, вдруг безжалостно кольнуло и тупым колом уперлось в сердце. Пульс выстукивал со странным вывертом и остановками. Мелкие булавки втыкались изнутри, словно во мне океан, кишащий пираньями. Темное и весомое вновь принялось расти, крепнуть, наливаться свинцом в самом центре груди. Стало невыносимо. Я узнал, что чувствуют былинки альпийских лугов, когда на их хрупкие жилки ложатся камни. Листик 6 марта отделился от блокнота. Рука сама собой превратила его в комок, швырнула в форточку. Даже сковывающий холод ментолового неба оказался плохой анестезией, не унимал беспокойства.

У антикварной врачихи сползли на кончик носа золоченые очки с толстенными стеклами. Она угрожающе притихла и нахмурилась, вглядываясь в мой рентгеновский снимок. Кардиограмма продемонстрировала пляску шпилей, нестройный частокол пульса. На ее звонок неохотно явился лысоватый доктор без лица, принимавший в соседнем кабинете. Диагноз не огласили. Прописали покой и ежедневные прогулки в сосновом лесу. Кое-как разобрав размашистую клинопись в медицинской карте, я узнал, что у меня обнаружили готический собор редкой архитектуры. Это он разрастается в груди, колет сердце и царапает трахею, мешая свободно дышать.

На консультации профессор (по крайней мере в нашем городе нет лучшего специалиста по внутрилегочным соборам) сказал, что извлечь достопримечательность будет проблематично, ведь под угрозой целостность исторического наследия. Как-никак, у меня в груди – редкий памятник средневековой архитектуры, охраняемый государством. Профессор ласково заглянул мне в глаза, легонько похлопал по плечу. И предложил мне бодриться. И посоветовал не сетовать, уповать и ждать Благодати.

2

В холодильнике накрапывал дождь. При любой попытке договориться холодильник болотисто рыгал в лицо, предлагая круиз в свои трясины. Измельченная морковь и петрушка из морозилки изливались на пол, украшая майку оранжево-зелеными красками лета – в такой только и кататься на роликах по пыльным, головокружительно уходящим из-под ног улицам.

Наблюдая весну в морозилке, он удивлялся, как это ему удалось довольно долго, года три, с молодостью играть, удерживая ее различными ухищрениями и уловками. Как песню, исполняемую уже не на гитаре, а на синтезаторе, в утроенном темпе. Не для темных переулков с сигаретой на троих, липким неловким объятьем и болгарским магнитофоном одноклассника, а для полумрака тихих баров, куда лениво вплывают из ментолового холодка Ауди и, раскиснув от коктейля, с чинным безразличием осматриваются по сторонам.

Холодильник хмыкнул и исторг встречу на пересечении Никольской и Ветошного с зареванной Ланой. К ней можно было заскочить без предупреждения, когда вздумается. Талыми обмылками льда из морозилки выплыли ее просторная квартира, широкий диван, большая черная кофеварка. Обнимая Ланины мускулистые руки, целуя ее жилистые икры с колючей щетиной, он послушно внимал жалобам на безденежье. Кофе из черной кружки под монологи о ее нищете: без завтрака целый день крутилась у станка в заношенных пуантах. Про себя посмеивался над заявлениями: «Балет – моя работа, я больше ничего не умею и ничему не хочу учиться». После этого он обычно всматривался в небо за окном, которое серо ползло куда-то. И ожидал. И она действительно начинала клянчить на концертный костюм, на кеды, на новые джинсы, на кофе… чтобы снова спустить все до копейки на кокаин. Когда долгожданная просьба о деньгах нарушала тишину, он про себя усмехался: «Пойди-ка, попляши».

Холодильник закашлялся и выплюнул его обычные предложения поработать секретаршей, поучиться на курсах машинописи, которые неизменно вызывали истерику. Лана убегала в ванную, запиралась, плакала, швыряла на пол пустые тюбики крема. Потом гордо выходила и наливала себе кофе, перестав обращать на него внимание: пройдет год – он останется прежним, худым стареющим парнем, а ее ждут театры всего мира.

Холодильник, всхлипнув, зашлепал по линолеуму капелью с кислятиной Ланиного выпускного, который совпал с первым ее танцем на шесте в дешевом стриптиз-клубе, на заводской окраине. Через неделю он занес ее телефон в черный список и стал нерешительно встречаться с Лизой, тихой неподвижной школьницей. Робко поддерживал бледную руку застывшей девушки, катился на роликах рядом и позволял ей краснеть каждый раз, когда они нечаянно сталкивались бедрами.

Холодильник еще немного поплакал, булькнул тонущей яхтой, уносящей на дно спящие тела своих владельцев, и заглох, восстановив во всей квартире сыроватую сентябрьскую тишину. Из морозилки выплыл и потек меланхолией тот вечер с Лизой в небольшом подвале с живой музыкой и обкуренными детьми.

Он стоял, обозревая свою квартиру-студию: кухню, ванную, туалет, спальню с плетением разноцветных тусклых лампочек вдоль стен. Холодильник хмыкнул, напомнив, как в тот день у голубого биде плескалась его бывшая невеста. А вечно готовый к новым подвигам, устойчивый к прыжкам двуспальный диван терпеливо ожидал их, как ринг – своих борцов.

Он посещал бассейн, массажиста и не закрывал окна на ночь – спали в холоде, как египетские фараоны, мечтая сохранить навечно персиковый пушок и мягкую сладость щек. Он ел лишь натуральные продукты, пил соки, умеренно напичканные пищевыми добавками. И замораживал воспоминания, запихивал подальше в морозилку, не давая им старить нежную кожу лица и пигментировать ее холеный эпидермис. Но сейчас он растерянно наблюдал, как его верный холодильник отдает концы, уходит в рай электроприборов, где они живут, инвалиды, урча обесточенными душами, мечтая о прошлом и жалуясь на него друг другу.

Из морозилки выплыл кусок телячьей вырезки – тот черный год с Лизой, ее выкидыш во время любовной игры в голубой ванне, ее поспешное бегство в Европу: учиться, работать? У нее была странная потребность верить в свое совершеннейшее бессилие. Словно она – бумажная статуэтка, которую вот-вот с хрустом сомнешь. Казалось, еще немного, и она все же упадет, превратившись в ворох розового шелка. Но попробуй сомни. Или жди, когда она упадет. Вскоре он разгадал ее безудержное желание казаться уязвимой и безобидной. Как маленькие желтые цветочки куриной слепоты – от лютиков не отличишь. Так и осталось неясным – было это изнуряющей формой борьбы, актом пацифизма, направленным против себя самой, или лишь фигурой охотничьего танца – я опасности не представляю, будь рядом. Согреться от тепла твоей груди прежде, чем укусить. Слишком уж явную радость доставляло ей сознание собственного превосходства, неожиданный бросок из засады, а потом моментальная капитуляция в мягкий пух: «Как ты мог подумать, это все твои фантазии, мазохист».

Он сел на краешек дивана. Голову, будто большой грузный плафон, уронил на руки. А холодильник тек слезами раскаяния за то, что конечно же случилось не по его вине.

Осталось увидеть ночное небо, полное изумрудов, каратов по семь каждый. Он увидел и понял, что делать. Отрастил длинные волосы, чтобы вместо подростка или мальчика для интеллектуального досуга принимали хотя бы за Иисуса Христа. Так вошел в роль, что щеки впали, а скулы торчали, словно каркасы палаток под тентом – нестерпимо. Отрастил острый треугольный ноготь на мизинце. Закатывая голубые глаза, томно поглядывал на школьниц, что сидят с пивом на полу, в темноте, перед сценой. Прослыл поэтом в частной клинике, где работал гомеопатом. Даже с начальником говорил, будто декламируя стихи Одена.

Сейчас он раскрыл форточку в ночь, небрежно отрывал куски от батона из австрийской пекарни, жевал сладковатый, еще горячий хлеб и запивал вином прямо из бутылки. А небо в форточке было черным, в изумрудах, каратов на семь каждый, словно кто-то собрал крошки хлеба и швырнул их за окно. Он лежал на диване, прямо в кедах, и гадал, какое чудо мощней – хлеб из пустоты или изумруды, настоящие, из горсти крошек. О чем еще оставалось думать тридцатилетнему парню с задницей, нестерпимо болящей и ноющей при любом движении – при попытке устроиться поудобнее в кресле или когда, забывшись, со всей силы плюхнулся на кожаный диванчик офиса. Так может болеть только одинокая душа или задница, исколотая сотней игл, которые, как дротики дартс, с каждым днем все яростней всаживает безжалостная медсестра. Каждый день – по три укола в разные точки двух плоских белесых мишеней. Ни бывшая невеста, ни сослуживцы из клиники, ни друзья-музыканты – клавишник, басист и ударник – не знали и не догадывались, что у него давний запущенный туберкулез.

Пролив последние струйки слез, его холодильник умер.

3

Поначалу происходило приблизительно как у всех. Больше не осилил боли, не вытерпел жара больничной простыни, поленился звать медсестру, устал дышать через силу. Сник, сломался, выпал из белого света по собственной воле, вырвался из своего исхудавшего, исколотого капельницей и уколами тела, так и не поняв до конца, что явилось причиной: занесенный во время переливания крови гепатит, обострившийся туберкулез или все-таки воспаление легких.

Отключился от всего. Оборвал нити. Рванулся ввысь. Легко так, хорошо сделалось ему в первый момент. Но насовсем отовсюду не сгинул. Осмелев, очухавшись, огляделся по сторонам и обнаружил себя в многолюдной роящейся толпе, среди множества незнакомых, суровых людей с неулыбчивыми и озадаченными лицами. Кто такие и что они тут суетятся, с лету не уяснил. На всякий случай расспрашивать не стал, прикинулся, будто знает.

Долго бродил в толпе, прислушиваясь к разговорам, к перебранкам лоточников на бескрайнем этом рынке не то рыболовного снаряжения, не то охотничьего инвентаря. Чтобы не показаться со стороны чужаком, милиционером или подозрительным наблюдателем, изредка подходил к лоткам, слюнявил палец, вертел перед глазами крючок, пробовал на зуб поводки, взвешивал на ладони грузила. Интересовался насчет цены. Выспрашивал про наживку, про катушки. Дослушать до конца забывал, тускнел и отходил в сторону.

День линял, разменивался, над рынком растекались прохладные сумерки, вызывая из темноты тусклые мигающие фонари. Посетителей и продавцов не убавилось. Где-то неподалеку жарили шашлыки – повсюду растекался жирный дым, пропитанный перцем и кинзой.

Денег ни у кого в руках не мелькало – ни бумажки, ни копеечки, ни иностранной какой-нибудь знакомой монеты. Зато иным сумрачным мужикам заворачивали и передавали за так мотки лески и блесны. За какие заслуги, за какие, может быть, достоинства, трудно сказать. Тоскливо ему сделалось: и здесь, значит, царит неравенство, подозрительные какие-то обычаи, туман и муть.

Отошел в сторону обмельчания толпы, привалился боком к фонарному столбу, уткнул тоскующий взгляд в непроглядное низкое небо. Вспомнилось зачем-то, что остались у него в компьютере несколько писем, на которые все никак не собрался ответить. Приблизительно неделю назад в старом, редко проверяемом почтовом ящике, будто выроненное из прошлого, возникло письмо от Ланы. Кажется, это у нее был шрам на переносице, в форме маленькой ласточки – въехала зимой на санках в куст боярышника, так всю жизнь и жила сквозь шипы.

Обнаружив ее письмо, до того обжегся, что некоторое время не дышал, ничего не думал и фактически не жил вовсе. Это уж потом, позже, сделалось ему совестно от непозволительного своего безразличия. Совсем не горел желанием знать, стала ли Лана в конце концов балериной или до сих пор танцует по окраинным ночным клубам. Или родила дочку от курортного романа, как грозилась когда-то в дни их свиданий. Может быть, и хорошо, что не случилось в письме ни намека, ни строчки о ней, о ее нынешней жизни, все какие-то сбивчивые вопросы: где он теперь, с кем он и чем живет.

Совсем не помнил, как она выглядела, когда расстались. Представить боялся, как она выглядит теперь, через столько-то лет. Кажется, ее любимыми цветами были бархатцы. Бордовые, желтые и оранжевые. Она любила обезглавить несколько жестких цветков с какой-нибудь городской клумбы, собрать целую горсть, смять со всей силы в кулаке, чтобы снова почувствовать горьковатый, строгий запах остывающей августовской любви. Он и сейчас отчетливо припоминал тот далекий аптечный аромат.

Поначалу почудилось, а потом стало известно наверняка: где-то там, среди света и шума, чужая нелюбимая женщина все еще ждет от него ответа на свое непрошеное письмо. В котором и было-то несколько мутных, слабо мерцающих слов, умышленно рассыпанных, чтобы за них можно было ухватиться. Писала, что в последнее время часто вспоминает, как они прятались от ливня в развалинах оперного театра. Оба промокли до нитки, а потом почти одновременно слегли с ангиной. Он о том ливне забыл с легкостью, будто выбросив в мусорный пакет одноразовые стаканчики после пикника. Но теперь где-то там по-прежнему есть небо и море. И взрослая незнакомая женщина, у которой от его Ланы осталось только имя, нетерпеливо и ревностно ждет ответа на свое непрошеное письмо. День отлетает, другой день срывается в пропасть, неделя скатывается в неизвестность, а ответа все нет. Но зачем она так яростно ждет, по утрам раздувая ноздри от негодования, а по вечерам снисходительно выкуривая сигарету на лестничной клетке? Зачем она так жестоко, так настойчиво ждет, что настырное это ожидание прорывается даже сюда, на бескрайний ночной рынок, окруженный мутными мигающими фонарями, на котором толпятся притихшие люди и пахнет пережаренным мясом?

Стало ему неуютно от памяти. Превратился он в кромешное недовольство собой. Распознал наконец свою душу – саднящую, болезненную незавершенность. Вспомнилась ему главная врачебная заповедь: «Вылечи себя сам», которая всегда отчего-то нагоняла умиление, глубоко трогала почти до слез. Переделал он поскорее эту заповедь в «воскреси себя сам». Да и воскресил себя при помощи имевшихся в наличии подручных средств: осиротевшего перышка из крыла голубя, оброненного на тротуар поплавка, вышедшего из срока годности крема для загара, катышка слизи из глаза кота, ломтя бородинского хлеба и открытки с рекламой молодежной одежды «Clo».

Пересилил разлад окружающего, поднатужился, сгустился. Был намерен срочно выкарабкаться, поскорей раздышаться и послать далекой разлюбленной женщине в ответном письме несколько бесцветных, обреченных, но зато таких ожидаемых слов. Налег посильнее, приложился поосновательней. И вернулся обратно на свет – ополовиненным, тусклым, растерявшим в потемках почти весь разум и память.

Через час после обхода по отделению не спеша прошел Вадим Самойлович с тоненькой папкой под мышкой. Он еще не успел накинуть халат, был в клетчатой рубашке с короткими рукавами, в просторных льняных брюках на плетеном пояске, что придавало ему вызывающе-беззаботный и даже курортный вид. В фиолетовом сумраке коридора он казался сомнительным и случайным. Из-за двери сестринской его беспечное появление, как всегда, наблюдала старшая сестра. Больничный сумрак придавал ее настороженным глазам остекленевший блеск. Обернувшись на этот пронзительный взгляд, Вадим Самойлович шутливо козырнул, просиял добродушной улыбкой, за которой еще пойди разберись чего кроется. Он без стука распахнул дверь в кабинет заведующего, с порога смешливо поздоровался и исчез в душной комнате, облицованной деревом. Старшая сестра намеренно проходила несколько раз мимо кабинета, но так и не смогла ничего уловить, даже прислонившись ухом к пышной кожаной двери с золоченой табличкой «Заведующий отделением». Ни словечка, ни лоскутика фразы, ни вспышки ссоры не досталось ей, чтобы унять любопытство. Полчаса дверь кабинета была строго-настрого заперта, в том числе и для ординатора с его срочным вопросом относительно двух неоперабельных старушек из десятой палаты. Потом клацнул замок, скрипнули петли, дверь распахнулась. Заведующий маршировал куда-то в зыбком фиолетовом сумраке, ероша волосы, словно выискивая в них решение какой-то клубящейся предгрозовой думы. На ходу он подозвал старшую сестру и, разминая сигарету в пальцах, велел ей немедленно перевести больного из палаты номер 12/а на дообследование.

– Это который вчера среди ночи у нас неожиданно ожил?

– Да, вези его сейчас же в третий корпус, в отдельный бокс – на дообследование.

Не успела старшая сестра толком расспросить, не успела хитро разузнать хоть что-нибудь, заведующий уже ускользнул к дальней лестнице, ненасытно и нервно курить. Из приоткрытой двери его кабинета струился тусклый свет и тут же бесследно растворялся, поглощаемый сумраком отделения. Не укрылась эта легкомысленно оставленная лазейка от зорких глаз ординатора, который уважительно позволил заведующему потеряться в дали и тогда уж вороватой тенью скользнул в его кабинет.

За столом заведующего, изогнувшись на краешке кресла, Вадим Самойлович изучал рентгеновский снимок через старый, давно списанный проектор. Солнце, отстраненное занавеской, пробивалось в небольшую комнатку, облицованную темным деревом, озаряло неуместной радостью июньского утра коричневый диванчик, изукрашенный седыми дырами от сигарет, оброненных заведующим в изможденном полусне после многочасовых операций. Ветхая мебель, казалось, страдала от тесноты и с огромным трудом сдерживалась, чтобы не чихнуть от пыльной тяжести нагроможденных в кабинете бумаг. На небольшом журнальном столике, на блеклом комоде, на письменном столе, возле окна в беспорядке валялись листы статей, отчеты, выписки, медицинские журналы, увесистые перекошенные справочники. Черный низенький сервант ежился от тусклых рюмок и бесхозных чашек с недопитым чаем или ржавым последом некогда горчившего в них кофе.

Тихо скользнув по кабинету, ординатор, как всегда, отшатнулся от зловещей Венеры. На советском холодильнике «ЗИЛ» поблескивала лаком подаренная заведующему на шестидесятилетие деревянная кобра с грозно развернутым капюшоном, чешуйчатая кожа которого была одновременно женскими бедрами. Холодная шея являлась обольстительной талией этой затаившейся перед броском женщины-змеи. Парализующий взор внимательных глаз, приоткрытая пасть, раздвоенное жало и два хищно выгнутых ядовитых зуба воплощали Медицину во всей ее угрожающей и завораживающей красоте. Ординатор замер. Ему, как всегда, почудилось, что змеища норовит подмигнуть и угрожающе сверкает оранжевыми стекляшками глаз. Опомнившись, ординатор подкрался, застыл за плечом Вадима Самойловича и приступил вместе с ним к изучению снимка.

В лучах старенького проектора сквозь темно-фиолетовую дымку неясно просматривался фрагмент грудной клетки. Кривобокие позвонки уложены друг на друга как доисторические кубики. Белесые ребра изогнулись веером беговых дорожек. Сухенькие синюшные ключицы хрупко, жалобно просвечивают. Ординатору, как всегда, показался иллюзорным весь этот механизм, наскоро собранный из довольно ненадежных деталей, среди которых якобы теплится намек, подобие или только мимолетное присутствие души. Но в данный момент отнюдь не это заставляло Вадима Самойловича вглядываться в темно-фиолетовую дымку. На уровне грудины выявлялось отчетливое, плотное затемнение. Удивительно симметричное, изящно очерченное, оно напоминало вырезанный из бумаги силуэт готического собора. Вот контур романской колокольни с завитками орнамента. Острые игольчатые шпили башенок образуют причудливый профиль, похожий на запись кардиограммы или на острые всплески стальной воды, если с высоты утеса сбросить в море валун не меньше инвалидной коляски или маленького автомобиля. Сбросить, а потом, попятившись от самого края, наблюдать, как взметнется к небесам множество встревоженных рук воды, взывая о помощи, жалуясь на неожиданную и незаслуженную боль… Приковывала взгляд пугающая симметрия затемнения, строгие линии которого исключали случайность или поспешность, так излюбленные болезнью. Нижний край медленно тускнел по направлению к брюшной полости, отличался строгостью боковых границ, ровными линиями без единого штриха, что придавало им еще большее сходство с отвесными стенами собора. Ребра прикрывали силуэт бледными складчатыми портьерами, будто бы охраняя от любопытных глаз и от грубых пинков спешащего в толпе грубияна. Еще раз проследив контуры остреньких башен, различимые на шпилях флигели-флажки, черную лепнину на верхних ярусах колокольни, Вадим Самойлович опустил голову и погрузился в тягостное раздумье.

Ординатор тут же тихонько попятился и, незамеченный, выскользнул из кабинета. Его сердце билось так отчаянно, словно он только что пробежал по карнизу перехода, соединявшего пятый корпус с третьим. Он попытался успокоиться: ничего особенного не случилось, всего лишь затемнение неясной этиологии на флюорографии грудной клетки, видимо, того самого пациента из палаты 12/а. И тут в фиолетовый сумрак коридора из самой дальней палаты, поскрипывая, выехала кровать. Через несколько секунд железная скрипучая кровать рывками поравнялась с ординатором. У изголовья рулила старшая сестра, прославленная еще и тем, что умеет выудить у родственников деньги даже в тот последний момент, когда душа пациента или ее смертный органический аналог уже отделился от тела и почти предстал перед Всевышним. Ординатор поморщился от затхлости белья и столетнего верблюжьего одеяла, а еще он отметил слипшиеся бесцветные волосы на подушке и стальной медальон лица.

– В реанимацию? – все-таки не сдержавшись, поинтересовался он у тюленьей спины.

– Из 12/а переводим в третий корпус, дообследовать будут, – отчеканила спина, защищенная от невзгод вековым панцирем сала.

И тогда ординатор сообразил, что парень с мертвенно-бледным лицом, чья голова чуть подрагивает на подушке от размашистых движений кровати, является источником рентгеновского снимка с готическим собором в грудной клетке. По всей видимости, у него многолетний запущенный туберкулез. На днях этот парень умер, но потом неожиданно для всех вернулся к жизни. Наверняка, подумал ординатор, именно поэтому его везут на подробное обследование – хотят выяснить, как удалось вернуться назад, как он умудрился очухаться с таким обширным собором в груди. Теперь в третьем корпусе этому парню будут делать разные анализы, пробы и тесты. Может быть, на этот раз удастся выявить механизм возвращения к жизни, чтобы в дальнейшем применять его на практике. Поначалу, конечно, размышлял ординатор, эти методы будут доступны не всем, а только в особых случаях, избранным людям, которым организации или родственники готовы оплатить безосновательное, ничем не оправданное воскрешение. Не сомневаясь, что прав, ликуя от причастности к тайнам отделения, ординатор заспешил на осмотр двух старушек, во внутренностях которых, увы, вовсю хозяйничали неоперабельные жуки-короеды.

Ныряльщик

Вчера он снова бродил по улочкам осеннего города. Рассматривал вывески, заглядывал в сиреневые окна кафе. Весь вечер петлял, без цели сворачивал в переулки и потом все же заблудился. На незнакомом перекрестке его внимание привлекли разноцветные маски и ласты в мерцающей голубым неоном витрине. Зашел внутрь, зачем-то пощупал прорезиненную ткань гидрокостюма, примерил несколько масок разных расцветок, увесистых и совсем невесомых, дорогих и не очень. Кажется, здесь было подводное снаряжение на любой вкус, на любой кошелек, только решись, только возжелай отправиться на глубину.

Худощавый школьник умолял очкарика-отца подарить ему гидрокостюм, жилет и баллоны для дайвинга, если получится с первой попытки поступить в университет. Очкарик-отец приглушенно бубнил, чуть озираясь по сторонам, чтобы никто не услышал: о том, что замкнутые кислородные баллоны – как нельзя лучшее место для размножения целого войска бактерий. «Но откуда им взяться?» – «Я же тебя знаю, Женя. Ты обязательно одолжишь понырять кому-нибудь из подружек или дашь друзьям, а у них как минимум ангины, фарингиты. Вот ты подумай, а если у кого-нибудь из твоих друзей скрытый туберкулез?» Возражение было оставлено без ответа, удрученный парень уходил из магазина, бормоча себе под нос, что все равно будет брать снаряжение напрокат, а болезни неизбежны, потому что они – от судьбы…

Последние пару дней он испытывал незнакомое, необычное волнение. Как будто по всему телу гуляли неуловимые мелкие волны. Теплые, тревожащие, бередящие. Он чувствовал их рано утром, еще лежа в постели. Чувствовал их под душем и за ранним завтраком с женщиной, с которой довольно давно жил вместе в двухкомнатной квартирке спального района и к которым (и к женщине, и к квартирке) настолько привык, что почти перестал замечать. Пытаясь обмануть это свое незнакомое, неясное волнение, он уже третий вечер бесцельно скитался по улочкам, забредая в незнакомые дворы и нехоженые переулки города.

Перед вечеринкой, посвященной пятилетию конторы, он обнаружил на своем рабочем столе вполне заслуженный конверт с премией. И неожиданно – ветвистый белый коралл. Шершавый. Увесистый. Словно окаменевший фрукт. У коралла был отломан один рожок, наверное, пловец-собиратель нечаянно отломил его и потерял где-нибудь на глубине.

По дороге домой после шумной вечеринки его внимание привлекла витрина рыболовного магазина, в которой лежали огромные засушенные головы рыб с разинутыми зубастыми ртами. Он прижался лбом к холодному стеклу, заглянул внутрь. На черном холсте вокруг рыбьих голов пестрели разноцветные ракушки. Тут и там красовались ветвистые, похожие на недавний подарок кораллы. Воображение, разгулявшись, помогло уловить запах моря, свежий ветерок, пропитанный выброшенными на берег обрывками водорослей. Воображение двинулось дальше – вот небольшая бухта, невысокие, поросшие соснами горы на фоне пронзительного до рези в глазах неба. Он вспомнил море, вновь увидел его как колышущееся рябью волн зеркало, отражающее редкие облака, похожие на невесомую пенку капучино на краю чашки. Он увидел пушистые акации, раскинувшие могучие ветви у набережной. И неторопливых людей, гуляющих вдоль пирса в панамах и шортах.

Беспорядочно прижавшись один к другому, у берега выстроились пестрые лежаки. Немолодая американка топлес с увядающей грудью натирает морщинистые руки защитным кремом и алчно поглядывает на проходящих мимо мужчин. Пятеро загорелых парней в мокрых бермудах, заменяющих им плавки, играют в пляжный волейбол, громко выкрикивая, надрывно смеясь, сплевывая в разогретый песок. Голый малыш, перебирая пухлыми ножками, приближается к кромке пены, тянет ручку, задумав ухватить море за самый краешек. Пузатый коротышка в темных очках, восседающий на полосатом полотенце коротконогим бронзовым Буддой, заклеивает обрывком газеты обгоревший нос. Тоненький грациозный мальчик с огромной коробкой на плече бредет босиком по раскаленному, почти дымящемуся песку. Тут и там он будит неожиданными своими выкриками задремавших на солнце, предлагая мороженое, соки, минеральную воду и пепси. Кое-где на полосе мокрого после отлива песка разбросаны бесформенные серые пятна дремлющих на жаре собак.

Разноцветные брезентовые тенты набережной и выгоревшие зонтики от солнца прикрывают разморенных полуденным жаром торговцев. Продавцы ювелирных лавок с томным видом зазывают прохожих посмотреть браслеты, на которые сегодня – хорошие скидки. Прикрывшись газетой, спит торговец кожаными амулетами. Два татуировщика пьют холодное пиво перед стендом с кельтскими и индийскими орнаментами.

Чуть в стороне от пляжа обращенный в небо лес тонких пик – гавань яхт. Железные бока катеров, округлые бедра лодок, паруса, паруса, паруса, спасательные круги. И все это пританцовывает, подрагивает на волнах. «Виктория», «Гавана», «Стелла» – названия яхт таят имена бывших и будущих возлюбленных, мелькают, приплясывают, подают тайные надежды, шепчут, бередят, зовут в плаванье. На пристани возле небольшого катера выставлен громоздкий устрашающий манекен рыцаря глубин в выгоревшем водолазном костюме: закованный в резиновый комбинезон, со шлемом-скафандром на голове, в неподъемных на вид сапогах из толстой резины. Интересно, как он пробирается в темноте глубины, сдавленный со всех сторон толщами воды. Освещает небольшой кружок дна фонариком. Бредет там совсем один, среди мелькающих в холоде и полумраке тревожных теней моря.

Парень-зазывала тут же подошел и принялся объяснять, что это – водолаз в старинном снаряжении, а ныряльщик одет моднее, его снаряжение намного легче. И какое же удовольствие – нырнуть неглубоко, всего на каких-нибудь восемь-десять метров. И погулять там. И присмотреть себе на дне морском какую-нибудь безделушку или дорогой подарок – на память. Парень расписывал соблазнительные прелести десятиметровой глубины: разноцветные искрящие камни, облепленные диковинными растениями и раковинами, россыпи самоцветов, отполированных морем, сияющие в косых лучах мутного света. Он упомянул встречающихся на рифах пятнистых скатов, притаившихся в расщелинах ленивых мурен. Он рассказывал без остановки о крошечных крабах, умеющих менять расцветку, о переливах золотого и серебряного песка, о морских коньках, о пещерах, где живут любвеобильные осьминоги, стремящиеся увлечь очарованного красотой ныряльщика в свои объятия. Он намекнул, что собственными глазами не раз видел русалок, да-да, здесь, совсем рядом, возле того островка. «Йоргос не даст соврать».

Из яхты тут же выглядывает сонный Йоргос, увлекает внутрь приглашающим жестом руки в увесистых серебряных перстнях. Неторопливо показывает развешанные под потолком кислородные баллоны, ласты разных расцветок, какието специальные кинжалы и маленькие кривые ножи охотников за раковинами. С внушительной обстоятельностью фокусника Йоргос вкладывает ему в ладонь маленький невесомый предмет. Тихо поясняет, что любой ныряльщик может захватить с глубины моря на память об этом дне вот такого морского ежа. На его ладони – бледно-сиреневый шарик с едва различимым орнаментом белесых крапинок, словно неведомый народный умелец умышленно смастерил его, чтобы заманивать мечтателей на яхту, чтобы завлекать взволнованных неясными предчувствиями на глубину.

И вот уже солоноватый ветерок хлещет по щекам, треплет волосы, будто норовя окончательно отрешить от всего, что было. За спиной – бухта и город. Яхту с криками преследует вихрь чаек, от ее носа рождаются волны – разбуженное, растревоженное море.

Мимо с воплями проносятся на скутерах. В самом центре бухты, вцепившись в парус цвета французского флага, по переливчатой зеленоватой глади скользит человек на виндсерфе. Залихватски подскакивая на волнах, несется моторная лодка с глыбой мокрых сетей и тремя щербатыми рыбаками.

Поверхность воды сверкает рассыпанными по ней кружками и полосками бликов. Картинка кажется невыразимой и завершенной: мелкие волны, распахнутое во всю ширь небо, раскаленное до предела солнце, горячий ветер в ушах, скалы, поросшие пушистыми метелками кустиков, крошечные островки, мимо которых скользит яхта. И неугомонный шлейф летящих за ней чаек.

Поверхность воды слегка рябит, отражает небо, кривым зеркалом – солнце и бока яхты. Он неумело натягивает подобранный по размеру гидрокостюм, чуть сырой, холодный, траурно-черный с красными рукавами. Усевшись на низенькую скамеечку у борта, неторопливо меряет ласты, одну, вторую, третью. Потом наконец подбирает себе подходящую пару и кое-как запихивает ноги в холодную сырую резину. Насупленный инструктор в закатанной до локтей и расстегнутой на груди клетчатой рубашке специальным насосом подкачивает темно-синие баллоны с отсыревшей, кое-где облупившейся краской.

Кроме него к погружению готовится смешливая и непоседливая компания немцев: девушка и два парня – они бывало натягивают гидрокостюмы, набрасывают жилеты-компенсаторы и баллоны с кислородом. Выкрикивают что-то, толкаются, громко смеются. Немка заигрывает с инструктором, ласково щурясь на его мускулистые волосатые руки. Ее спутники помалкивают в стороне. Один из них пристегивает к ноге на уровне икры нож-кинжал. Другой вытаскивает из рюкзака синюю маску, надевает ее, поправляет на лице, затягивает ремешок. У немки яркий голубой костюм, она до последнего не натягивает капюшон, отлично зная, что каштановые волосы как пламя треплются на пропитанном морем и скалами ветру.

Наконец их снаряжение завершено. Немка шутливо обнимается с инструктором, яхта замедляет ход и останавливается возле небольшого островка, спугнув пасущихся в кустарнике диких коз. Распахивают дверцу на корме. Ныряльщики делают последние приготовления: поправляют ремешки баллонов, застегивают молнии на жилетах. Вставив в рот загубник, тяжело прыгнул в воду первый, потом второй, в бирюзовых ластах. Потом, игриво помахав инструктору, прыгнула немка. Осматриваясь, грузными поплавками некоторое время бултыхались на волнах. Провожаемые вихрем пузырей, один за другим скрылись под водой, оставив на поверхности бурлящую пену. Через минуту море снова стало нетронутым, казалось приятно прохладным. Виднелись рыбы, неторопливо скользящие вдоль бока яхты. Потом они все сорвались, устремились куда-то к носу, сражались за редкие крошки, которые бросали им с верхней палубы.

Уже полдень, солнце взобралось на середину неба. Настал и его черед затягивать пояс, утяжеленный четырьмя квадратными литыми грузилами. Такими увесистыми, что сразу захотелось присесть и сидеть на скамейке у борта – несколько часов, несколько лет. Он нагнулся и кое-как потянул ремешки на ластах. Из-за грузил шатало в разные стороны. Тело стало незнакомым – неповоротливым и неуправляемым. На него тоже надели жилет-компенсатор со множеством всяких ремешков и трубок. Вложили ему в руку квадратный пульт с двумя розовыми кнопками. Рассеянно слушал объяснения бородатого инструктора:

– Когда решишь опуститься глубже, жми большую кнопку. Если захочешь всплыть – нажимай маленькую. Потренируйся.

Он машинально тренировался. За пятьдесят долларов его опустят на глубину, остальное их не касается. Будь он один, делал бы все без спешки, без этого унизительного волнения и почти детской паники. Сейчас же, при инструкторе и Йоргосе, он храбрился напоказ и хитрил, слегка оттягивая время. Долго и придирчиво выбирал маску из нескольких, висевших на большом ржавом крючке. Потом дергал прорезиненный ремешок жилета, совершенно забыв, которая из кнопок погружает, а которая – надувает жилет, помогая всплывать.

На его плечи рюкзаком водрузили тяжеленные баллоны, распутали шланг загубника. Дверь на корме снова распахнули. Яхта притормозила, он послушно сел на ступеньку, погрузив ноги с ластами в прохладную воду. Инструктор бывало усмехнулся и ободряюще похлопал его по плечу. Чьи-то руки вытолкнули его в море. Он почувствовал пронизывающий холод. Грузы, баллоны и жилет сделали тело совсем неповоротливым и неумолимо тянули вниз. Он надел на глаза маску, небо покрылось туманом, крапинками и каплями. Вставил загубник, нажал большую пластмассовую кнопку и начал неповоротливо и медленно погружаться в темную толщу воды, пересиливая желание моря выплюнуть из себя очередного непрошеного гостя.

Темно. Сырость после дождя. Пахнет подгнившей листвой, сыростью, корицей. Вечерние улицы кажутся совсем незнакомыми, держатся надменно и отстраненно. Дома в темноте скупые, скрытные. Он заглядывает в светящиеся окна контор, угадывает сквозь жалюзи застывших за компьютерами девиц. В магазинчике цветов парень в сером спортивном костюме ждет, когда насмешливая флористка закончит его букет из оранжевых гербер. Кабинеты стоматологии в подвальных этажах домов уже опустели. Он озирается на вывески и рекламы, поющие свои тихие вечерние песни:

«Давай играть! Я здесь, в городе, где-то совсем рядом. Ныряй глубже в город, беги по улицам. Собирай из камешков и осколков мою улыбку, собирай из отсветов фонарей блики в моих зрачках, из реплик прохожих составляй ласковые мои слова».

Косые слезы дождя на стеклах припаркованных у тротуара машин. Замечтался, рассеялся, брызги из-под колес окатили брюки. Даже на очках капли. В каждой отражается темная улица, мусорные баки, светлые пятна занавешенных окон, мерцающие витрины запертых магазинов, сгустки фонарного света. Из темноты проулка доносится стук каблучков. Взгляд, который бросила на него девица, ловившая такси, так напоминает взгляд человека, которого он искал, мучительно искал, нырнув в сырость и дождь вечернего города. Почуяв аромат знакомых духов, бросился на его зов вниз по улице. Все те же отдаляющиеся остренькие шажки-шпильки по каменной мостовой, эхом дребезжащие в проулке. И отголоски смеха. И сырая, сизая тишина затаившихся домов.

Боль в ушах и муть, словно кто-то изо всех сил сдавливает ему голову. Сноп пузырей – это всего лишь выдох, шумной стаей они летят к поверхности, подпрыгивая перед глазами. Тело невесомое, сплошь покрытое гусиной кожей, вибрирует мелкой дрожью под гидрокостюмом. Трудно идти по дну, здесь легче всего ползти на четвереньках, покачиваясь, хватаясь за мелкие зубастые скалы дна.

Хочется выплюнуть загубник и рвануться вверх, так непривычно дышать ртом. Кажется, что в любой миг что-нибудь может лопнуть, сломаться. Кажется, вот-вот что-нибудь произойдет, роковое и непоправимое. Наглотаешься воды, запутаешься в шланге и трубках. Когда он опускался в темную глубину, казалось, нечего терять, будь что будет, ко всему готов. Теперь маска нестерпимо давит на брови и скулы, приходится кое-как сливать воду, чтобы не щипало глаза. Море давит на уши невыносимо, до головокружения. Море окружает со всех сторон, чуть мерцая, простираясь во всех направлениях. Здесь, на глубине, к морю невозможно привыкнуть. Здесь, у самого дна, с морем невозможно примириться. И хочется, чтобы оно поскорее закончилось со своей давящей и мерцающей красотой.

Вдруг беспечная стайка прозрачных мальков окружила его, на почтительном расстоянии изучая новоявленное морское чудо. Он попытался погладить одного из них, протянул руку, коснулся золотистой вуальки хвоста, тогда стайка, должно быть, издавая неслышные рыбьи выкрики, в один миг упорхнула прочь. Зато он слегка осмелел, отвлекся от боли. Преодолев головокружение и муть, наконец огляделся. Дно устилали россыпи камешков, отполированные, сияющие самоцветами. Приблизился к поросшей водорослями подводной скале, погладил колышущийся зеленый мех, оторвал терракотовую раковину, проплыл над пологой скалой, вглядываясь в узор золотистых искрящих песчинок и мелких ракушек. Через силу дыша, не обращая внимания на резь в глазах, на тяжесть в голове, на сверлящую боль в ушах, он застыл в окружении самых настоящих аквариумных рыбок. Одни были в ярко-оранжевую, другие – в синюю и серебристую полоску. Он больше не пытался их гладить. Просто замер и наблюдал, как плещутся вуали их плавников, как мерцает, уходя вдаль, переливчатая, колышущаяся, переменчивая глубина. Такая таинственная и манящая. Затаившая столько жизни. И столько смерти. Потом он почувствовал нежное прикосновение. Кто-то погладил его по спине, совсем легонько, заставив вздрогнуть, забыть обо всем на свете и резко обернуться, несмотря на ремешки и трубки.

Он оглянулся. Побежал на этот заразительный смех по темному переулку. Свернул в соседний, незнакомый, зачем-то решил заглянуть в магазинчик обуви. Поскользнулся на ступеньках, с трудом удержался на ногах, ударился плечом в стеклянную дверь. Задел столик с летними шлепанцами. Покрутил в руке сабо из тончайшей терракотовой кожи, как если бы это была редкая увесистая раковина. Потом поспешно вышел, провожаемый недовольными взглядами двух продавщиц. Снова почувствовал, как кто-то гладит его по спине, обернулся и с содроганием обнаружил огромного осьминога, щупальца которого струились по его руке, щекотали под мышкой. Морское чудище медленно выбиралось из пещеры, из своего логова в пологой подводной скале. Он попытался отстранить розово-фиолетовые щупальца, но этим лишь раздразнил гиганта, желавшего познакомиться, настоятельно увлекавшего нечаянного гостя в свои объятия.

Он перестал сопротивляться и ждал гибели, с грустью подумав, что не зря выбрал траурно-черный гидрокостюм с красными рукавами. Обняв его множеством рук, морское чудище застыло и долго разглядывало его двумя огромными черными глазами. Он тоже опасливо изучал животное. Ему показалось, что черные глаза таят в себе столько нерастраченной нежности и невыразимой печали. Неожиданно освободившейся рукой попытался легонько погладить один из пальцев-щупальцев. Потом смелее погладил чудище по голове, почувствовав, как все восемь рук нежно струятся по его телу, гладят по животу.

Его руки тоже, не отставая, скользили по резиновой ледяной коже, заползали в какие-то складки, в какие-то холодные скользкие щели. Дрожащее гигантское существо увлекало его в глубь своего логова, в темную пещеру подводной скалы. Он совсем перестал волноваться, не беспокоился, что пострадают баллоны, не боялся, что ненароком запутается шланг, повредятся трубки жилета. В темноте пещеры не были видно ни пузырей, ни контуров животного, только еще сильнее ощущалось скольжение щупальцев по телу и холодная пупырчатая кожа под онемевшими от соленой воды пальцами.

«Я так долго искала тебя и вот наконец нашла».

Он не стал отвечать, это означало бы погибнуть. Ни в коем случае нельзя выпустить хотя бы слово – чтобы оно металось под потолком маленькой темной комнатки, куда эта женщина каждый день за сто долларов приводит разных случайных мужчин. Дома его ждет ужин и молчание двух привыкших друг к другу людей. Приносить что-нибудь новенькое каждый день, как птица в свое гнездышко, быть милым, сдерживаться, целовать в лоб перед сном.

Недавно он где-то читал, что слова распугивают встречи. Почти все встречи его жизни уже случились к этому часу, он больше не ждал, он со всем смирился, он больше не жалел ни о чем, кроме одной встречи, которая нечаянно сорвалась в глубине прошлого, утонув в соленой воде его тревожных предрассветных снов. Незнакомая женщина, которой он овладевал снова и снова, в перерывах рассказывала, что ее дед был заклинателем дождей, это ответственная и уважаемая должность в Африке, оттуда родом ее отец. Чтобы вызывать дождь, надо родиться избранным и потом очень долго учиться.

Он хотел спросить, если есть способы вызвать дождь, можно ли без слов, одним желанием и жаждой вызывать людей, вытаскивать их из глубин прошлого, извлекать их из своих тревожных предрассветных снов, чтобы снова нечаянно встретить в вечернем городе. Чтобы нечаянно столкнуться на улице. Вместо этого он спросил, как вызывают дождь. Она закурила, медленно выпустила дым в потолок, откинулась на подушках. Потом тихо сказала, что надо снять все помехи, не мешать, звать дождь, исполнять ритуальный танец и напевать про себя заклинания. В его сознании отпечаталось: не мешать, устранить все помехи, петь. Выпутавшись из ее объятий, выбравшись из липких простыней, спрыгнув со старой кровати, выветрив на дворовом сквозняке запах ее навязчивого крема с календулой, он быстро направился вниз по узкой улочке. Зажмурился, стараясь все забыть, снять все помехи и выпить одним глотком этот вечерний город, распознав во вкусе сырой темноты место, где произойдет встреча, куда надо срочно бежать, чтобы обязательно успеть.

Он отчаянно барахтался, молотил руками и ногами, а сам безотрывно смотрел вверх, где вдалеке, сквозь мерцающие толщи воды неясно угадывалось небо. Из последних сил, беспорядочно молотя руками, уже не в состоянии сдерживать выдох, он выпускал стаи пузырей, которые бешено роились и неистово летели вверх. Преодолевая тяжесть грузил пояса и неумолимых железных баллонов, он медленно и неповоротливо всплывал, прикидывая, сколько еще осталось до поверхности, где его ждет спасительный, всепрощающий вдох.

«Смотри, он дышит, он дышит! Слава богу!»

Мутные лица проступают сквозь слезы, выплывают из забытья. Скуластое лицо одного, черные кудри другого, заплаканные глаза его женщины, стены его комнаты, бодрый голос друга Женьки: «Тому, кто умрет на виселице, никогда не стать утопленником. Да ты ж наш ныряльщик!»

Чуть позже он узнал, что перебрал на вечеринке, посвященной пятилетию конторы. За полночь болтался по улицам, совсем один, промок под дождем до нитки. Поскользнувшись, оступившись, упал в пруд. Ему показалось, что в этом чуть подсвеченном фонарями черном зеркале отражается кто-то, тот самый, кого он так искал весь этот вечер, всю прошлую неделю, несколько последних лет.

Вечером, проспавшись, он сумел проглотить два глотка омерзительно сладкого чая и кое-как сам добрался до ванной. Разглядывая свое незнакомое, осунувшееся лицо в мутноватом зеркале шкафчика с шампунями и кремами, заметил маленькую фиолетовую медузу, присохшую к шее. Кое-как отодрал, суеверно бросил за спину, оставив позади все неприятности своего первого неумелого погружения.

В дальнейшем он все же предпринимал новые, более удачные попытки – не отчаивался, не паниковал, не выплевывал загубник. Опускаясь на десятиметровую глубину, отчаянно ныряя в вечерний город, он старательно устранял помехи, пел любимые песни из прошлого и все время думал об одной-единственной встрече. Когда-то давно сорвавшейся. А потом и вовсе утонувшей в толще тревожных предрассветных снов. Он изо всех сил заклинал эту встречу, стараясь вызвать, вытянуть человека из глубин давно отжитого, отболевшего, распавшегося времени. Он надеялся, что эта встреча все же случится. Когда-нибудь. На поверхности. Там, где безбрежное небо отражается в вихрастом зеркале моря. Где раскаленное солнце выжигает крохотные островки, поросшие кудрявым кустарником. Где чайки вихрем, с криками летят за яхтой.

Махаон-парусник

Потерявшая имя

За неделю до разрыва с Никитой она задумалась так глубоко, что нечаянно прошла сквозь витрину в торговом комплексе на Манежной площади. Это было новое тревожное ощущение – пройти сквозь стекло. В каждой клеточке тела осталась тягостная боль-предчувствие. Тогда она сдалась и признала: расставание неизбежно.

За два дня до разрыва с Никитой она полночи сидела на подоконнике, вслушиваясь в свист вьюги, прижимаясь щекой к ледяному стеклу. Вспоминала свою любовь с первого дня, с первого слова, как будто такой отчаянной дотошностью можно было что-то исправить. Именно в эту ночь она потеряла имя. Незаметно, нечаянно забыла его – окончательно, необратимо.

Почти неделю после разрыва с Никитой она кое-как держалась, существовала кисейной барышней на кофе и халве, порхала по Малой Дмитровке сквозь снегопад. Но к полуночи восьмого дня все-таки сорвалась, задумалась глубоко и основательно, вследствие чего оголодала до чертиков и уже за полночь навернула два бутерброда с холодцом и горчицей. На темной кухне, под присмотром мерцающих в ночи фонарей и редких светящихся окон, присматривавших за ней как лисьи и волчьи глаза, ела она бутерброд и давилась слезами, всхлипывая и рыдая от предсказуемости всего случившегося.

В первый день весны она торопливо зашнуровала ботинки и поскорей отправилась на улицу. Ожидала, что кислинка наступившего марта вложит ей в душу немного тепла. Угрюмо ковыляла по щиколотку в весеннем месиве. Пропиталась тоской сугробов в черных кружевах и размякших окурках. Никакого обновления не случилось. Осталось только удивляться, как же обозлили ее эта долгая зимняя размолвка, потеря имени, гибель любви и неизбежное расставание. Ум стал жестоким, пропитался язвительным ядом и превратил ее за эту зиму в незнакомое чудовище, которое теперь месило стоптанными ботинками грязь ранней весны. От отчаянья и чтобы хоть как-нибудь утешиться, она занялась инвентаризацией окружающих отталкивающих существ, подсчетом монстров. Стоило только решиться, будто бы на ее зов, чудовища выползали из укрытий и предъявили себя во всем своем грандиозном безобразии. Чудовище № 1 позвонило в дверь квартиры. Безымянная выглянула в глазок, спросила кто. В ответ ей предложили присоединяться к празднованию «годовщины смерти Иисуса Христа». Чудовища № 2 и № 3 запустили петарду в мусоропровод. Всю следующую неделю в подъезде пахло паленым и жареным, будто здесь располагался экстренный филиал ада. Чудовище № 4 исполняло роль многословного депутата на Первом канале центрального телевидения. Чудовище № 5 писало по скайпу чудовищу № 6: «Я тоскую, дружище. Я вспоминаю, какими мы были раньше. Мы летели. Мы были цветами. Теперь мы сломались, обросли иглами, уродующим панцирем, защитным вооружением вроде косых улыбочек, многозначительных усмешек и сарказма. Мне больно быть монстром. Я тоскую по нам прежним». К концу марта ее список чудовищ перевалил за сто.

В начале лета сестра, неожиданно забыв обиды, пригласила за город, погостить в покосившемся, слепленном из заплат доме прабабушки. Наверное, следовало сразу же отказаться. Или пространно пообещать, что заедет на выходных, ближе к августу. Но предстоящим летом потерявшая имя надеялась забыть или как-нибудь обмануть все случившееся. Она мечтала истощить или как-нибудь нечаянно утратить неподъемный панцирь цинизма и насмешек, нажитый за зиму. Она мечтала превратиться из монстра обратно, в себя прежнюю. Она так хотела вспомнить свое имя и услышать, как кто-нибудь шепчет его: нежно, растроганно. Именно поэтому она сразу же согласилась.

Через несколько дней после переезда на дачу потерявшей имя впервые в жизни отказал мужчина. Это было так неожиданно и драматично, что она даже не смогла расплакаться. Она окаменела, чувствуя вот это – невыносимое, ртутное в самом центре груди. Как будто там внутри медленно расцветала пепельная роза – доказательство того, что смерть существует. Ведь потерявшая имя была уверена: всякий отказ, любая нескладная любовь – не что иное, как доказательство смерти, тайные зловещие знаки неминуемого исхода.

На этот раз смерть выдохнула ей прямо в лицо в полуночном саду. В тот вечер они с сестрой засиделись на террасе, старательно проговаривая все беды последнего года, словно надеясь таким образом выпроводить их вон из своей жизни. От сестры она нечаянно узнала, что освободилось место в коворкинге, на Цветном бульваре. Украдкой выбежав с телефоном в темный шумящий сад, потерявшая имя позвонила Никите, просто так, как будто лишь хотела поинтересоваться, не смогут ли они с осени работать там по очереди. На самом деле ей хотелось услышать его голос. Она надеялась на примирение, она ждала раскаянья. И на всякий случай была как никогда прозрачной, уступчивой, совсем домашней. А он неожиданно прохрипел из трубки неблагозвучное: «Хватит». И резко, грубо прорычал, что не надо больше звонить, что больше ничего никогда не будет между ними, ничего и никогда. Потому что они совсем не про друг друга. На следующее утро потерявшая имя проснулась на террасе, на жестком диванчике, в скрипучем холоде июньского восхода, в злодейской нехорошей пустоте. Последующие несколько дней ртуть этого разговора отравляла ее изнутри. Такое с ней приключилось впервые. И безымянная горевала, горевала бескрайне, так толком и не разобравшись, приснился ей этот разговор или произошел на самом деле. Вполне возможно, Никита той ночью видел тот же самый сон. И во сне он умышленно отказал ей, окончательно расставив все точки, уничтожив любые обходные пути. С тех пор его номер всегда был недоступен. Это и было окончанием их любви.

Кое-как справившись со своей мимолетной смертью и неминуемым расставанием, потерявшая имя решила посвятить лето возвращению доброты. Она не знала, что надо делать, чтобы осуществить превращение из отравленного чудовища обратно. Она не представляла, как именно сбудется возврат утраченного. Зато она заранее придумала опознавательный знак: если доброта к ней все же вернется, если душа и ум снова наполнятся легким золотистым сиянием, этим летом она увидит махаона. В поле, распираемом от полуденного жара, когда каждая травинка просвечивает насквозь под пышущим солнцем июля, она увидит махаона, рассекающего крыльями разгоряченное небо. Он явится ей как парусник – мерцающий, играющий с ветром. Он будет искриться на фоне моря трав желтым и черным. Он будет мелькать на фоне облаков алым и синим. Он будет сама жизнь, все мечты, все заповедное и невозможное.

В то лето, неторопливо гуляя с сестрой и трехлетней племянницей Настенькой мимо чужих огородиков, теплиц и беседок, потерявшая имя смотрела во все глаза, ждала появления своего махаона и из-за этого горевала чуть меньше. В то лето она как никогда научилась видеть и замечать живое и мертвое, тайное и явное, а подчас и вовсе не существующее: восемь белых коз, шествующих по тропинке понурым маршем, ястреба, скользящего над шоссе, умершую три года назад соседку-коровницу, белую колоколенку на том берегу ручья, трех стариков из разных фильмов Кустурицы, собачий ошейник, оброненный посреди тропинки, далекие звуки аккордеона – на турбазе, за сосновым лесом. Но заветного махаона нигде не было.

В то лето потерявшая имя смотрела во все глаза, ждала появления своей бабочки, надеялась на возвращение утраченной доброты и привыкала ничему не удивляться. Однажды вечером ее печали превратились в стаю воронов, которая несколько дней преследовала потерявшую имя то тут, то там, рассыпаясь по полям обрывками пепла, разлетаясь в вечернем небе черными кружевами. В четвертый раз она заметила стаю на футбольном поле, в поселке, куда ездила на велосипеде за хлебом и грушами для Настеньки.

По дороге назад, неторопливо крутя педали, чуть сжимаясь, когда мимо проносились шаткие грузовики, потерявшая имя размышляла о дрессировщиках черных птиц. Она давно знала: бывают такие особенные, кто умеет обращать свои страхи и гнев в черную тушь. Они не позволяют злости изменить себя, а умело превращают ее в стежки вышивки, в узелки невесомого кружева. Ей бы тоже хотелось когда-нибудь стать дрессировщицей своих черных птиц: сжать грача разлуки в руках, со всей силы подбросить его в розовое закатное небо. Ей бы хотелось научиться превращать грусть и обиду в нерушимый порядок стежков. Но махаона и в тот день не было: ни над полем, ни возле заброшенных коровников, ни вдоль обочины разноликих дач и лоскутного одеяла огородиков.

В тот день человечек в льняной кепке, сокрушенно топтавшийся возле заглохшего мотороллера, сипло попросил донести посылку. Туда, в поселок, по указанному адресу. Судя по всему, это не дачи, а где-то в старой деревне, возле Барского сада. Квадратная коробка оказалась совсем невесомой. Поддразнивая, внутри как будто мерцал перламутровый шифон, одушевленный, ждущий освобождения. Так показалось потерявшей имя, когда она нерешительно взяла посылку в руки. И все же согласилась помочь почтальону. Из любопытства. А еще ей не терпелось проверить интуицию. По дороге она строила самые разные догадки относительно содержимого. Так хотелось узнать, кто же окажется получателем – имени на квитанции не было. К тому же доставка посылки была маленьким происшествием однообразных дачных дней, которое можно будет рассказать сестре – вечером, в полумраке террасы, за круглым столом, между гаданием на картах, вином и сыром.

По дороге она твердо решила под любым предлогом напроситься в гости, удовлетворить разыгравшееся любопытство, узнать, что таится в посылке на самом деле. Она долго искала указанный адрес – на дачах, на улочках старой деревни, где дома пронумерованы как придется. Был жаркий полдень, духота наводила на мысли о вечерней грозе. Почти никого не было на улочках, на лавочках, возле теплиц. Газонокосилки молчали. В тишине стрекотали кузнечики и дребезжал душный парной воздух. Потерявшая имя около часа бродила мимо нескончаемых заборов, калиток и ворот. Распаренная, она хотела пить, чувствовала головокружение. И умирала от любопытства. А потом неожиданно оказалась в этом странном доме.

Лиля

Возле шатра сухофруктов притормозила машина. Та самая. Черная, со змеиным блеском, неизвестной Лиле марки (она и в современных не очень-то разбиралась). В сумраке салона коричное пламя – шевелюра мужчины за рулем. Лиля несколько раз видела его и раньше возле рынка. Остренькие усики, худощавое гибкое тело, брюки в мелкую английскую клеточку. У него как будто был привкус мускатного ореха, которым малолетний курильщик надеялся забить горчинку папирос, духоту полудня. Лиля, как всегда, завороженно следила за передвижением в толпе жилета цвета клейкого тополиного листочка. И нечаянно порвала пакет.

Курага и урюк раскатились по асфальту, украсили лужицу возле ступенек рынка – оранжевые медальоны под ноги в сандалиях и босоножках. Лиля растерялась, но все равно украдкой высматривала поверх голов коричные вихры незнакомца. Подошел плюшевый пони с мятым синим бантом в начесанной гриве. Неспешно обнюхивал, мягкими губами степенно подбирал курагу. Лиля присела на корточки, собрала горсть кураги и принялась угощать пони. Большой шершавый язык деликатно слизывал угощение с ее ладони. Потом неожиданно в полуметре от прижатой к асфальту Лилиной коленки возникли эти клоунские штиблеты и отутюженные брюки в черную и темно-зеленую клеточку. Кто-то остановился, кто-то рассматривал Лилю, сгорбленную на корточках, в синих лепестках платья.

Она медленно подняла голову, отметив тонкий ремешок брюк, ониксовые пуговки жилета, бледно-зеленую шелковую косынку, заправленную под ворот рубашки. Быстро ухватив штрихи костюма, гадала, какого цвета глаза мужчины. Наверняка зеленые – ряска и бархат. На всякий случай, авансом, она улыбнулась – доброжелательно, отстраненно. Но под кустистыми бровями оказался объектив. Черный глаз бесстрастно уставился на Лилю. Белесый паучий палец придавил кнопку, исцарапанную временем, суетой антикварного салона, прикосновениями множества рук, норовивших хоть мельком почувствовать слитную тяжесть немецкого фотоаппарата, которому не меньше века. Лиля, медальоны кураги, пони, в испуге сорвавшийся с места: все было поймано. Украдено. И стремительно упрятано в скрипучую проржавелую коробочку, как в ветхий чемоданчик перед отъездом на пароходе, в приморский город, счастья искать. Лиля сдержала негодование – ей-то казалось, что, прежде чем делать снимок, следует просить разрешения. Она сокрушенно провожала глазами плетущегося прочь пони, а незнакомец защелкнул крышку на объективе и подал ей руку.

Он подобрал с асфальта сумку-корзинку, встряхнул и протянул Лиле со словами: «Прозрачным барышням вроде вас нежелательно сидеть на дороге, под ногами всякого сброда». И кивнул головой на серо-синюю толпу взмыленных людей, что протискивалась внутрь крытого рынка, обмахиваясь кепками и газетами. На лицах от жары подтаял воск. Нетерпеливые толкались, налетали друг на друга, с возмущением покрикивали, чтобы Лиля убиралась с дороги.

Незнакомец с усиками обходительно взял ее под локоть и увел в тень сквера, под пыльную листву кленов и молодых яблонь. В руке недоверчивой Лили оказалась визитка на сером картоне. Наверняка постоянный посетитель антикварных салонов. Охотится на старинные фотоаппараты, выслеживает визитки прошлого века, жилеты и шейные платки, потом разыгрывает перед неловкими барышнями маленькие пьесы под открытым небом. Она покосилась на рубашку и штиблеты незнакомца – скорее всего, из лавки старьевщика или из костюмерной маленького театра.

По словам Бориса (визитка утверждала, что его именно так зовут), недалеко, в переулках, находится его мастерская. Лиля почему-то представила огромную комнату с цементными стенами, на которых кое-где уцелели обрывки выцветших серо-голубых обоев. Внутри дребезжит холодноватый сумрак. И царит беспорядок фотографий – мельтешат ломкие локоны фотопленок, хрустящие, пожелтелые от времени корочки черно-белых портретов, промозглые сепии пейзажей, игры тел и теней, расплывчатые, размытые, усыпанные тоненькой сеточкой трещин. Борис галантно проводит ее в сизую мастерскую, где не существует времени. Пропустит Лилю вперед, сам задержится на пороге. Она, забывшись, начнет рассматривать монохромное изображение улыбчивой брюнетки в шляпе со страусовым пером. Немного освоившись, схватит стопку мутных черно-белых снимков, на которых река и бегущие по полю дети. Просматривая, будет сбрасывать их, как отыгранные карты на журнальный столик. Вспыхнувшие и моментально погасшие окна в чужую жизнь. Потом вдруг различит за спиной лязг щеколды. И через несколько секунд познакомится с очевидностью: ее заперли, фотографии были приманкой, теперь Лиля – пленница мастерской. На следующий день, покачиваясь на корточках у стены, она поймет, что возврата не будет. Возврата туда, в ее прежнюю жизнь. У нее и раньше случались вспышки прозрений будущего. Можно сказать, смешливые страхи-предчувствия и на этот раз оправдались. Борис не был похитителем девушек. Но он действительно оказался не тем, кем хотел бы выглядеть со стороны.

– …у меня долгожданный дебют в журнале Photo Time. Четыре разворота с портретами московских попрошаек и небольшая сопроводительная статья. Ради этого я сегодня выбрался в город с дачи. Забрал в редакции журнал, купил шампанское и сыр. Теперь возвращаюсь…

Упрашивать не пришлось, Лиля согласилась отпраздновать вместе с ним долгожданную публикацию и посмотреть его работы. Ей было любопытно. Ее окутывал аромат мускатного ореха, забивающий горчинку и пустоту полудня. У нее никого не было в сердце в то лето, от этого все давалось легко, будто хорошо усвоенный танец или прилежно заученный стих. И вот уже в волосы Лили врывается ветер, рвет их в разные стороны, а проносящиеся мимо грузовики лязгают и гремят, грозясь завалиться набок. Когда она зажмурилась, показалось, что огромная фабрика поет своими ржавыми станками – так оглушительно шумело шоссе.

Лиля предполагала, что, просмотрев сначала бодрящие, потом бесконечные журналы и альбомы с его фотографиями, на некоторое время провалившись в неизвестность и вседозволенность, к вечеру она все же сумеет вырваться с его дачи. Она заранее решила никогда никому не рассказывать, где и с кем провела этот день. Лиля жаждала приключения, маленькой мимолетной безнаказанности, которую со временем можно будет с легкостью простить себе, а чуть позже – забыть. Притаившись на переднем сиденье, ощущая локтем холодноватую кожу дверной обивки, она вглядывалась в даль дороги и придерживала волосы, но вихрь ворошил их и набрасывал на лицо темно-русой вуалью. Она терялась при каждом очередном вопросе с неизменным «душа моя». Она вспыхивала и отводила глаза при резких, почти непристойных движениях Бориса, словно тело его существовало вне одежды и жило скрытой ритуально-раскрепощенной жизнью. Они быстро миновали окраины заводских подворотен и просторы пыльных девятиэтажек, раскиданных кое-как на призрачных полуживых пустырях. Минут пятнадцать протискивались в пробке по эстакаде. И уже неслись мимо бешеной пляски сосен и зазубренных еловых пик, оставляя позади уходящие куда-то в неведомую даль ветви шоссе.

Беспокойство булькало в горле и начинало слегка душить, но Лиля отвлекалась наблюдением за его профилем на фоне вельветовых полей. Беспокойство нарастало, будто кто-то вытягивал из нее дух – искристым лимонадом через коктейльную трубочку. По сторонам дороги гудели изумрудную песнь луга с шершавой бахромой леса вдали. Машина неслась по истрепанной тесьме загородного шоссе. Боковые окна были открыты. Ушки шейного платка Бориса превратились в языки бледно-зеленого пламени. Он курил сигарету в роговом мундштуке и смаковал собственный неторопливый рассказ о весенней охоте. Потом резко остановил машину. Легко и складно выпрыгнул, обежал автомобиль, распахнул дверцу с Лилиной стороны. Придерживая под локоток, помог ей выбраться. Тряхнул коричной гривой и указал сигаретой вдаль:

– В тех лесах водится прекрасный зверь, чистый, благородный.

Она прослушала или ветер унес – какой именно зверь. Волк. Вепрь. Или единорог. Когда он был рядом, все казалось возможным. Его рука направляла взгляд вдаль. Оставалось гадать, куда именно предполагалось смотреть: узловатые пальцы с округлыми холеными ногтями скользили по горизонту, пепел сигареты отсылал туда, где некогда было имение его прадеда. Пойди разберись, что служит указкой – легкий кивок головы на черную каемку леса или мизинец, обращенный в сторону холма с кособокими сараями ближайшей деревни.

Лиля смущалась смешинок в его глазах. Рядом с ним она становилась угловатой и скованной. Перебирая пальцами ремешок сумки-корзинки, она замерла, тем не менее угадав еще одну, грейпфрутовую нотку его одеколона. Следила за беспорядочными движениями его руки: прадед ездил охотиться в дальний лес за оврагом, навещал приятелей в поселке у церкви. Жизнь прадеда превратилась в небольшой сеанс гипноза: «посмотрим на тот пригорок, теперь медленно движемся глазами влево…» В зарослях растрепанных ветел скрывается речушка, где прадед с племянником стреляли уток, разлучали пары лебедей… В какой-то миг Лиля попыталась охватить золотисто-зеленый простор, но поле ускользало, безжалостно уменьшая смотрящую. Борис все-таки успел сфотографировать ее на «Поляроид». Порывисто разрезал холм взмахами руки – сушил квадратную карточку, а на ней – туманную синь, из которой медленно проступала уменьшенная в сотню раз, тоненькая, совсем карманная Лиля.

Они вернулись в машину и отправились дальше. Лиля закрыла глаза, задумалась, задремала. Ее вдруг не стало вовсе, как души камня, как разума песка. Потом кто-то дышал ей в щеку и громко звал по имени. Машина стояла у тесовых ворот. Борис легонько тряс ее за плечо. Случайно удалось ухватить, каким бывает его лицо, когда он остается один. Оно как будто становилось истощенным, совсем усталым. Так разнилось с тонкими нитями солнечных лучей, что пробивались сквозь шумящую листву парка. Громоздкие ворота дачи щелкнули, медленно и легко отворились. За ними оказалась аллея, усыпанная мерцающими солнечными пятнами. Где-то сбоку, в глубине владений, блестел купол оранжереи. Машина плавно двигалась по дорожке, жуя гравий. Кружевной плоский зонтик от солнца плыл над кустами. Или мерещился. В фонтане застыли три белых медвежонка, усыпанные капельками воды. Дом, оплетенный диким виноградом, казался темным плодом земли и небес. Несколько лоскутиков-клумб дремали бутонами табака, терпеливо и покорно пережидавшими день в виде белых сосулек. Лиля распахнула дверцу, выскользнула из машины и понеслась по розовому гравию дорожки. В прикрытых глазах смешались лучи и темная зелень листвы. На террасе-крыльце пустовало кресло-качалка с гармошкой раскрытой книги, неторопливо листаемой сквозняком.

Она огляделась, с удовольствием скользнула взглядом по солнечно-зеленой листве молодых вишен, по стриженым кустам шиповника. Покой и ухоженная красота пробуждали и будоражили. Лиля распрямила спину, услышав легкий хруст в позвоночнике. Поглубже вдохнула. Вдруг захотелось чудить, красоваться, быть невесомой и безнаказанной. В этот самый момент к ногам метнулась узкая тень. В ответ в самом центре груди сжалось незнакомое беспокойство. Тихим эхом пронеслось в голове: «Не хочу, чтобы этот день изменил меня. Будет несколько приятных, неожиданных часов. Не более…» Не дослушала свой внутренний голос. Почему-то потребовалось противиться, изгонять его – оставь, замолкни.

Борис быстро приближался к дому, подтянутый и очень стройный. Словно прочитав ее мысли, чуть насмешливо бросил на ходу:

– Будь осторожна, этому месту присущ особый магнетизм, тут все ведут себя как-то иначе.

Слегка коснулся ее спины, скорее почтительно, чем фамильярно.

– Проходите, – переходя то на «ты», то на «вы», пропустил в дверь веранды-крыльца, которая оказалась не запертой. Она вдруг вспомнила недавние опасения или все же старательно скрываемые от самой себя желания стать его пленницей. И с нетерпеливым любопытством шагнула внутрь.

В сумраке прихожей угадывалась вешалка с дождевиком, трость в углу, створка стенного шкафа. Темная прихожая вела в комнату, сумрачную из-за задернутых гобеленовых гардин, кос дикого винограда и ветвей раскидистой яблони, затеняющей окна. Лиля тут же уселась с ногами на пологий диван. Три кресла и кушетка тоже были удивительно низкие, с пологими спинками, как шезлонги, приглашающие не сесть, а скорее прилечь, поглаживая ступнями оленью шкуру, расстеленную вместо ковра. Доверчиво прикрыв веки, она начала медленно и покорно уплывать в стылом полумраке гостиной. Но все же на всякий случай стараясь следить за его быстрыми, резкими движениями. Почти гневно разбросал в стороны гардины, вытолкнул наружу створки окна, плеснув в лицо сквозняк, шум темной листвы и мягкий голубоватый свет.

Он был везде – у окна и уже у Лили за спиной. Он кружился возле электрического самовара. Над низким чайным столиком на все лады звенели колокольчики: чашки, ложечки, блюдца. Медленно и точно уронил иглу на пластинку граммофона. Заныла мелодия. Заскулил женский голосок, яростно картавя. Вскоре уже вовсю шипел и булькал самовар. Ароматы бадьяна и корицы поплыли по комнате вместе с уютным сиреневым паром.

Он сел в низкое кресло напротив Лили, закинул ногу на ногу, бережно взял двумя пальцами чашечку и принялся рассказывать о переводчице. Да-да, этой Таисе надо удержаться на работе до сегодняшнего дня. На диване, напротив него, Лиля чувствовала себя как никогда скованно, она обожглась чаем, она растерялась. Так ведут себя уже немного влюбленные девушки. Но Лиля старательно убеждала себя, что совсем не была влюблена. Ей было любопытно. Ей хотелось безнаказанности, мимолетности, о которых можно будет со временем забыть. Рядом с ним воздух как будто был немного разряженным, она задыхалась, стараясь скрыть беспокойство. Она не совсем слушала, не вдавалась в подробности, но на всякий случай улыбалась шалостям переводчицы, которая всегда опаздывает, является на совещания в немыслимых нарядах и перевирает слова. Из-за этого Борис вынужден жить в постоянной готовности к маленьким катастрофам. Видимо, так ему даже нравится, он только делает вид, что недоволен. Недавно Таиса объявилась на пресс-конференции по случаю открытия выставки в пеньюаре, отороченном лисьим мехом. Журналисты приняли ее за известного на всю Европу и Америку фотографа, а Борис, виновник события, со скромной ухмылкой наблюдал этот маскарад со стороны.

Они пили уже по второй чашке, время не остановилось – настенные часы красного дерева с бронзовым маятником показывали без пяти три.

– Знаете, я давно приметил и несколько месяцев выслеживал вас возле шатра сладостей.

Лиля вскинула брови. Чайный столик незаметно опустел и был насухо вытерт. Борис вовсю шуршал в темной прихожей. Вытянувшись во весь рост, привстав на цыпочки, разыскивал что-то в стенном шкафу.

– Я волновался, куда вы подевались. Вы три дня не появлялись на рынке, не покупали фиников и инжира, я забеспокоился, – как бы между прочим, не оборачиваясь, бросил он.

Потом принес в комнату пыльную серую коробку. Поймав вопросительный взгляд, пояснил:

– Шляпная, неужели никогда не видела в фильмах? В них хранили эти хрупкие украшения, чтобы не помять, чтобы не испачкать ленты, рюши, вуали. Ведь некоторые шляпки, они как бабочки – совсем призрачные, безейные дополнения к женщине. Без которых, увы, все так прозаично. А иногда – почти банально. А ведь банальность недопустима: на фотографиях, во всем, что происходит. Не надо банальности, ну ее. Тебе, кстати, пойдет одна моя шляпка. Если не возражаешь, мы сейчас примерим. Я ее тебе потом подарю, если понравится.

Через пару минут из тусклого овального зеркала прихожей на Лилю недоверчиво и восторженно смотрела незнакомая девушка в сиреневой шляпке. Прозрачная, тоненькая, томная, она была похожа на призрак этого загородного дома, в котором царил сквозняк, пропитанный сухим шиповником, и перекатывался топкий голубиный сумрак. Борис замер у нее за спиной, восхищенно затих. Потом, будто опомнившись, принялся фотографировать незнакомку в шляпке своим старинным фотоаппаратом, умышленно наводя фокус на стеклянный купол оранжереи за окном, чтобы изображение девушки получилось ускользающим, безликим, совсем размытым. С этого момента возвращения в прежнюю жизнь действительно не было. Лиля не уехала в тот вечер с его дачи. Она не уехала назавтра. Не уехала через неделю. Она поддалась, изнежилась, очень скоро потеряла волю и осталась насовсем и со временем окончательно стала девушкой-призраком. Одной из трех странных девушек этого странного дома…

Таиса

Когда очередная сказка заканчивалась моралью: «Судьба ходит за нами по пятам», Таисе хотелось забраться с головой под одеяло и, шурша фантиками, уплетать шоколадные конфеты с многоточиями орешков, с изюмом, с мармеладной и марципановой начинкой. Неудивительно, что судьба вскоре отняла у нее именно эту, главную радость – в больнице усатый эндокринолог строго запретил ей сладкое. А потом приглашенный на консультацию профессор, взывая к здравому смыслу, зловеще подтвердил: «Если, конечно, вы не наметили скоропостижно сгореть».

Через несколько дней после приговора Таиса приняла решение. И вот уже покупала пирожные в маленькой полутемной кондитерской. Выбрала разные, чтобы попробовать все, что у них там есть. Расплатилась. Кругленький добродушный продавец бережно укладывал покупку в картонные коробочки. Пирожные были не воздушные, а плотненькие, слоеные, с миндалем и джемом. Их было десять – стремительная, сладкая смерть. В одной коробочке осталось место, продавец с улыбкой положил туда еще одно, в подарок. Оно было похоже на небольшой сундучок, его аж распирало от крема, джема, глазури, толченого арахиса. Таиса в нетерпении представила, как вернувшись домой, сейчас же сварит кофе и вон то, квадратное, с шоколадной крошкой, попробует. А потом еще одно. И еще, чтобы умереть сразу. Она уже предчувствовала их вкус… И проснулась в безбрежном, совершенно детском разочаровании. Так ее смерть вновь отложилась, отсрочилась на некоторое время.

Теперь оставалось только бежать, хлюпая по весенним лужам в забрызганных грязью ботинках. Спешить на урок французского, потом зубрить глаголы на всех пустых скамейках бульварного кольца. Прикрывшись от ливня пакетом, спешить в библиотеку за необходимым сию же минуту рассказом Бунина, каким угодно рассказом, утешительно-грустным, где в финале – разлука и скорбь. От профессора она узнала, что запросто могла бы умереть в больнице. Все шло к тому. Но не случилось. Сейчас, этой самой минуты могло не быть вовсе. Таисе просто повезло. Такая вот случайность, почти чудо. За которое придется расплачиваться всю жизнь строжайшим отказом от конфет и пирожных.

Но все же у нее остались маленькие, дозволенные сладости каждого дня. Например, вот сладость: мгновение назад спеша, остановиться без причины, увидеть слепую старуху-нищенку в серой пуховой шали. Пунктирно шаря палкой по ступеням, старуха шаркает навстречу стене, бормоча: «Подайте, бога ради». В первый миг сердце сожмется, словно его выжимают в чай. И тут же пасмурный плаксивый мир озарится шкодливой догадкой: «Может быть, бабка репетирует свою коронную сцену из спектакля?» Жестоко, но, с другой стороны, ведь объяснение может оказаться каким угодно, успокаивала себя Таиса. Оказаться каким угодно. Настоящее объяснение всему вокруг.

Еще одна ее любимая сладость – по пути домой тщательно разделать предстоящий вечер на аккуратные порции: ужин, час французского, каток, Флобер в коричневом суконном переплете. Но нет, обмануть все планы, изменить им легкомысленно и беспечно, выскочив на случайной станции метро. И, напевая под нос французские песни, целый вечер бродить по городу, подслушивая разговоры случайных прохожих и придумывая о них дождливые черно-белые фильмы.

Еще одна сладость – чуть сгорбленной от мороза фигуркой притягивать к себе снег. Может быть, снег в такие дни шел именно потому, что она тянула его к себе бескрайней, нерастраченной, еще обезличенной своей нежностью. Ей иногда нравилось по пути на французский спешить мимо темных университетских корпусов, едва замечая освещенные окна. И вдруг остановившись, смахнуть с бампера машины воротник снега, который на пару секунд превращался в ладони в белую хризантему.

Еще одна сладость – перед экзаменом по французскому читать Чехова. «Степь» и «Палату № 6». В коридоре возле экзаменационного кабинета тоскливо и тягостно. Каждый входящий туда на мгновение теряет дыхание, бочком крадется к столу с билетами, чуть побледнев, выбирает свой. В напряжении предэкзаменационного коридора самое лучшее – изучать афишу театров на предстоящую неделю. А потом, когда все позади, как же сладко избавляться от шпаргалок, выбрасывать в урну у театральной кассы целую пачку отработанных, ненужных бумажек, увитых мелкими кудряшками латинских букв.

Однажды вечером, в начале сентября, на всю квартиру трезвонил телефон. Таиса нежилась на ковре в гостиной, раскидав руки в стороны. На лице у нее лежал раскрытый посередине сборник рассказов Чехова. Старый, с пожелтевшими страницами, пахнущий библиотекой и ссохшимися пяденицами ее подоконников. Все вокруг на мгновение стало мертвенно-розовым и немного сизым, как в середине заката. Таиса почувствовала незнакомую сладость. Но телефон звонил безжалостно. Новая сладость была безвозвратно упущена. Алюминиевый мужской голос, каким обычно вещает навигатор, заявил, что она выиграла конкурс на вакансию переводчицы. Конкурс проводился летом в Москве и Санкт-Петербурге, в нем участвовало около пятидесяти человек. На следующий день состоялось собеседование, слишком напоминавшее любительский спектакль. Они с неким Борисом и его секретаршей были единственными посетителями просторного кафе на Ордынке. При первом беглом взгляде Борис показался затаившимся, непрозрачным, многослойным. Хотелось разгадать или хотя бы подробно, во всех узелках и зазубринах, расшифровать его. Такая разгадка означала бы наступление мастерства. Со второго взгляда Таиса сочла его наряд довольно вычурным, почти карикатурным, а неторопливую манеру разговора и намеренно старомодную мимику – почти вульгарной. Пожалуй, было в нем нечто отталкивающее. Запашок несвежего, горчинка зарождающейся плесени. Уже через пять минут, во время неторопливой беседы с Борисом и его пожилой секретаршей, похожей на затянутую в твид тумбочку, Таиса зарделась и умолкла, перепутав артикли и переврав спряжения всех произнесенных вслух глаголов. Большего количества ошибок и выдумать было нельзя. Еще ни разу ее французский не был так безнадежен, как во время краткого, почти молниеносного собеседования. Секретарша-тумбочка насупленно ковыряла салат. Таиса обдумывала, как уместнее будет извиниться на прощание. Но ее румянец, ее назревающее отчаяние, кажется, забавляли непрозрачного и неуютного человека. Он улыбался и казался почти счастливым.

Секретарша поплелась в мастерскую, а Борису и Таисе было по пути, в сторону реки. Они почти бежали от ветра и переговаривались урывками, будто опасаясь, что их могут услышать. Неожиданно выяснилось, что восьмилетняя племянница Бориса погибла в автокатастрофе. 8 октября. В тот же день, в тот же час, когда Таиса поскользнулась на лестнице в библиотеке. Оступилась. Упала. Ушиблась затылком о ступеньку. Оказалась в больнице. Из-за сотрясения мозга забыла имена всех своих знакомых, потеряла телефон в коридоре. Но теперь неожиданное совпадение дня гибели девочки и падения в библиотеке, переменившего Таисину жизнь, удивили ее. Она затаилась. Она была ужалена в самое сердце.

Отработав первую неделю, Таиса поняла: надо придумать срочную поездку в Петербург, Воронеж или Таллин. И больше никогда не появляться в мастерской – так беспомощен оказался ее французский. Но в пятницу, после самой долгой в ее жизни недели, полной нелепостей, путаницы и стыда, у Таисы появилась догадка. «Постой-ка», – задумчиво бормотала она, замерев с кружкой остывающего чая у окна. Два года назад, после падения с лестницы, она вдруг полюбила кошек. Прониклась бескрайней слабостью к шифоновым платьям, заколкам с искусственными цветами, сережкам с ягодками. После больницы сменила алую помаду на розовый блеск для губ. Перекрасила волосы в каштановый. Стала ненасытно и бессовестно спать по утрам. Срочно, поспешно заменила обои в спальне – на перламутровые, с блеском, как у новогоднего шара. Не могла решить, что уместнее: в субботу отправиться на прогулку в парк или все же пойти в театр на «Чайку». Купить тот серый костюм или все же платье из серо-розового шифона. И вот сейчас, собрав все вместе, от неожиданной догадки Таиса замерла у окна. «Постой-ка», – бормотала она самой себе. Почему Борису вдруг понадобилась переводчица? Ради старых друзей из Лиона, ради какой-то старухи журналистки и двух призрачных галеристов… После падения с лестницы у нее такие красочные сны. Ей снится море, незнакомые приморские парки в цвету, пегие лошадки, миндальные пирожные, кружащие по комнате попугаи… Профессор признался, что она могла бы умереть под капельницей. Ей просто повезло – неведомая, нелепая случайность… Неужели с того самого дня ее смерти в пустоте остывающего тела нашла приют душа маленькой девочки, погибшей в автокатастрофе в тот же день и час? Поначалу у окна, наблюдая за осенним парком, над которым кубарем катался ветер и сгущались сумерки, Таиса растерялась. Допив остывший чай, поразмышляв еще немного, она все же решила понаблюдать, послушать и убедиться, что не ошиблась. Ради расследования и прояснения она сочла необходимым поработать у Бориса еще немного. А за окном была уже ночь, и ей захотелось беспечно закружиться на ветру над верхушками кленов. Легко и непринужденно, в шифоновом платье с пышной юбкой, в назревающем холоде осени.

В октябре они с Борисом целыми днями разъезжали по городу. Каждый вечер принимали гостей в особнячке на Малой Бронной. Или устраивали вечеринки в его мастерской – с разговорами, музыкой, вином и просмотром фотографий. Поговорить с Борисом с глазу на глаз ей за все это время так и не удалось. В помещении, на улице, в машине присутствовало с десяток непоседливых и неуловимых стрекоз, каждую из которых нужно было поймать самодельным сачком. Задача не из легких. Примерно так давался Таисе перевод, особенно когда на французском без умолку болтали парижские студенты, худощавый бельгийский искусствовед и лысоватый антиквар из Туниса.

Борис всегда был обходительным и отстраненным. Его забавляло смущение и отчаянье Таисы, путавшейся во французских глаголах. В неловкие моменты она перехватывала умиленный взгляд, чувствовала добродушную иронию над всем, что рассказывает, во что одевается, как движется. Иногда ее приводил в замешательство и на несколько минут превращал в фарфоровую статуэтку брошенный вскользь небрежный вопрос о новом пальто цвета крем-брюле. О пальто, которое она купила на днях, повесила в гардероб до начала весны и о котором уж точно не мог знать ни один человек в мире.

Однажды Борис неожиданно и довольно резко упрекнул ее в отсутствии интереса к его работам. Стремясь исправиться, Таиса при первой же возможности отправилась на его выставку. Со старательным вниманием вглядывалась в расплывчатые монохромные портреты. Обошла четыре просторных белых зала минут за двадцать. Но около последнего портрета она остановилась. И простояла, кажется, целую вечность. Пока охранник, подгонявший запоздалых посетителей к выходу, сиплым «закрываемся» не заставил ее очнуться. Это был портрет той самой племянницы. Девочки с распущенными русыми волосами. С лампочкой в руке, как будто она держит хрупкий экзотический фрукт. Таиса так и не поняла, был это прижизненный портрет девочки или ее post mortem. Таису холодила и тревожила неприятная двойственность и топкая сизая неопределенность портрета. Таису холодила и тревожила собственная двойственность и неопределенность после 8 октября, больницы, докторов. Она так разволновалась, что на следующий день заболела ангиной. А через пару дней Борис, скорее из вежливости, предложил погостить в его загородном доме. Бросил вскользь по телефону. Почему бы тебе не… И Таиса, тоже скорее из вежливости, согласилась.

Она прожила у него на даче всю зиму. А потом – всю весну, так ни разу и не надев новое пальто цвета крем-брюле. В начале лета в просторном, окутанном сизым сумраком доме появилась воздушная, совсем невесомая Лиля, сквозь которую всегда шел снег. Когда Лиля стояла у окна столовой, Таиса замечала ее крошечные мерцающие снежинки на фоне черного неба. А больше в этой Лиле не было ничего. Бесцветная пустота и чуть шелестящий колкий снегопад.

Еще в его загородном доме призрачно обитала «Эта». По-кошачьи неторопливая и задумчивая, однажды потерявшая имя. Теперь от нее осталось только отсутствие и сиреневое молчание, будто нарисованное мелком на асфальте, за несколько минут до ливня. Со временем Таиса догадалась, что «Эта» уходит. Для успешной работы он нуждался в трех девушках-призраках, в трех музах-тенях своего загородного дома. Таиса долго старалась преодолеть ревность и горечь, разливающиеся внутри от подобных прозрений. Она была уверена и ждала, что со дня на день здесь появится еще одна, новенькая, ломкая и странная, которой нечего терять и нечем себя увлечь за воротами его дачи. Ожидая со дня на день появления незнакомки, Таиса неторопливо жила в просторной мансарде второго этажа, по соседству с зимним садом. В комнатке с огромным окном было холодно, даже если вечером как следует истопить угловой камин, выложенный гжельскими изразцами.

Пребывание на даче совсем изнежило Таису. Теперь она вся была – только неспешность и сладость. Целыми днями читала французские романы из библиотеки Бориса, без особого усердия училась плести кружева по растрепанной книжке 1901 года такой ломкой пожелтелой бумагой, что листать страницы нужно было как можно медленнее.

Дважды в день обитатели загородного дома встречались внизу за чаем. Медленно и таинственно возникали, будто бы проступая из сумрака, на первом этаже. Размещались за большим овальным столом, устланным белоснежной скатертью с шахматными фигурами чашек, молочника и сахарницы из черного, белого и розового фарфора. Перенимая друг у друга легкую жеманность, склонялись над чашками, передавали по кругу масло и сыр. Борис, Лиля, Таиса, иногда – «Эта», потерявшая имя. Собравшись все вместе, они слаженно и проникновенно молчали, слушали граммофон, закипающий самовар или шум ливня. Иногда они часами беззвучно играли в переводного и подкидного. Лиля надевала шляпу. «Эта» вспыхивала или даже чуть всхлипывала. Таиса раздражалась, все еще слегка ревновала, стараясь не меняться в лице. Каждая девушка относилась к другой как к смутной и несущественной грезе, вполне допустимому капризу. Каждая девушка по-своему смирилась, растворившись в прохладе молчаливого дома его муз.

Поздним вечером на клумбах белыми звездами расцветал табак. Вдоль дорожек парка загорались фонари, всю ночь они медленно затухали, утрачивая собранный за день заряд солнечных батарей. Сад и дом тонули в сумраке, все становилось необъяснимым, неожиданным и слегка тревожным. Иногда ночные звуки будто состязались, пугая тех, кто ревниво и трепетно ждет. Поскрипывала лестница, черный ветер завывал в каминной трубе, мерцающий звездами сквозняк свистел в щелочки оконных рам. Тут и там не то раздавался сбивчивый стук в дверь, не то это ветви яблони, покачиваясь, колотили в чердачное оконце. Утром комнатка снова наполнялась холодным светом. Нежась в постели перед завтраком, бледная, утомленная Таиса с рассыпанными по подушке волосами все чаще и чаще с каверзным недобрым интересом гадала, кто же окажется следующей гостьей. И что произойдет с «Этой», потерявшей имя, когда новая девушка появится в доме.

Махаон-парусник

Потерявшая имя наблюдает сад и покачивается в кресле-качалке, шурша гравием. Позади, в доме, сквозь треск и песок что-то тоненько грассирует граммофонная певичка. В столовой Борис, Таиса и Лиля разбирают последнюю съемку. На овальном столе – сотня фотографий, отпечатанных на больших матовых листах. Там серая муть луж, напудренные тела и чернильные контуры деревьев. Потерявшая имя покачивается в звенящем полуденном саду, угадывая спиной каждое их движение. Лиля пожимает плечами, потом наклоняет голову и замирает над фотографией, которую она вытащила наугад, двумя пальчиками. Таиса, раздумывая, какой вариант удачнее, крутит на указательном пальце перстенек с топазом. И вот колокольчик – Борис размешивает сахар, подливает в чай молоко.

Перед ней не фотография, нет, а клумба с белыми сосульками табака. Старинные липы, каждой из которых сто с лишним лет, главные фигуры этого сада. Их раскидистые кроны разбойничьи ерошит июльский ветер. Между морщинистыми слоновьими стволами танцующие тоненькие вишни, несколько ворчливых старух антоновок, увитая плющом беседка, которую почему-то никто не любит. Оранжерею в этом году совсем забросили, там сейчас беспорядок, склад садовых инструментов и гнезда ласточек. Вдали, у ворот, как будто мерцает капустница. Иногда в сад со стороны речушки нечаянно вторгается рассеянная от жары стрекоза с синими крыльями. Потерявшая имя запрокидывает голову, там бело-голубые взбитые облака. И высота, высота, от которой становишься беспечной. Но не доброй, нет. И не такой, как раньше. Она чувствует позвоночником нахмуренные бобровые брови Бориса, который упер кулаки в клетчатый жилет и в задумчивости склонился над серией снимков. Чувствует лопаткой: вот Лиля пятится к окну, зажигает сигарету и на несколько мгновений становится обособленной, совсем непрозрачной. Чувствует спиной: Таиса, по-детски возмутившись, гоняет влетевшую в столовую осу вафельным полотенцем. Она чувствует нежность к этому странному и не совсем доброму дому, увитому диким виноградом, ставни которого по ночам так тревожно скрипят и постукивают на ветру. В комнатах первого этажа повсюду раскиданы, запрятаны в тумбочки и секретеры тысячи черно-белых фотографий, в комнатах второго – обманутые ожидания, сцены ветрености, ревности и воплотившихся грез. Над клоунскими париками травы, люпинами и редкими ромашками лужайки под липами вьются пчелы. Потерявшая имя знает наизусть этот сад, дом и характеры его обитателей. Два года, которые пролетели здесь будто неделя, она смотрела во все глаза, каждый день пыталась уяснить, зачем ей это неожиданное добровольное заточение. Она часто гадала: приключение это или все же особенное испытание. Она старалась видеть, понимать и быть хоть немного добрее в своих разгадках. С каждым днем, утрачивая прежний цинизм и защитный панцирь насмешек, она становилась все прозрачнее, как будто слегка истончалась. Но махаон все равно ни разу не появился: ни над дорожкой из розового гравия, ни над клумбой табака, ни возле оранжереи, ни на лугу у реки, куда они иногда все вместе ездили купаться. Сегодня потерявшая имя наконец признала: со дня на день здесь появится незнакомка. Новая, молодая, странная девушка. Совсем беспечная, не подозревающая о своих скорых, неожиданных и необратимых превращениях. Боясь даже предположить, что тогда случится с ней самой, потерявшая имя откидывается в кресле-качалке, чувствует спиной, как в столовой они пьют чай с молоком и молчат над кружевной скатертью, кое-где закапанной вареньем и заваленной черно-белым листопадом фотографий.

И все же вспоминается солнечным и одновременно туманным тот день, когда она впервые рассмеялась в этой просторной столовой и залила кофе свое любимое сиреневое платье. Поскорее промокнула салфеткой. Но было уже поздно, кофейный остров проступил, растекся и накрепко впитался в ткань. Через круглый стол, такой легкий, что, казалось, того и гляди сорвется и взлетит, она уловила внимательный взгляд Бориса. Колкие черные глаза – из-под жестких кустистых бровей. Тишина и прохлада дома царственно поглощали дыхание двух замедленных девушек. В тот день потерявшая имя была уверена: эти хрупкие грации – его племянницы или сестры. Совсем юные девушки-мотыльки. На которых с легкостью можно было не обращать внимания, которых можно было с легким сердцем не брать в расчет. Тем более если кое-кто с первого слова, с первого взгляда, еще у калитки, закружил и оторвал тебя от земли: голосом, движениями, жилетом, к которому не хватало только часов с цепочкой. И тишина ширилась в сумраке столовой, в маленьких уютных комнатах прохладного дома. Лишь звон фарфоровой молочницы. Лишь едва уловимый треск опустившейся на блюдце, почти невесомой чашки. Белая гвардия – кофейник, сахарница, солонка. На опустевшем блюде оладий – тоненький голубой ободок. А потом откуда-то издалека послышалось предложение воздушной, прозрачной Риммы воспользоваться чем-нибудь из ее гардероба.

Любимое сиреневое платье с островом так никогда и не отстиранного кофе наверняка и сейчас таится на втором этаже. Потерявшая имя могла бы отыскать его с завязанными глазами. По скрипучей визгливой лестнице, потом два раза свернуть в узком коридоре, на стенах которого – старинный гербарий в рамках. Вторая дверь от окна, бывшая комнатка Риммы. Напротив двери – трюмо и комод. В темноте комода, справа, где на створке тусклое топкое зеркало, – позвякивающий рядок медных вешалок. Потерявшая имя уверена: платье до сих пор ждет ее, окутанное лавандовой отдушкой от моли. Ей всегда казалось, что превращение в себя прежнюю возможно – из любого чудовища, из любой истории, из любой беды. Когда в доме появилась Лиля, прозрачная Римма неожиданно и бесследно пропала. Римма исчезла вечером, сразу после ужина, будто бы растворилась в сиреневом сумраке, пахнущем шиповником и бадьяном. Как будто этот странный и не совсем добрый дом проглотил за ненадобностью растратившую все силы Римму. И уничтожил все ее следы. Она больше никогда не появлялась: ни в столовой, ни в библиотеке, ни в гостиной, ни в парке. О ней с тех пор никто никогда не вспоминал. Потерявшая имя давно поняла, что ей тоже придется смириться – со всем, что уготовано девушке-призраку, его ослабевшей и исчерпанной музе. Потерявшая имя знала: это произойдет уже совсем скоро, со дня на день. Новая беспечная душа попадет в свою добровольную и такую желанную западню. И тогда этот странный, не совсем добрый дом без следа проглотит лишнюю, исчерпанную, ее самую. С этим невозможно было смириться. К этому невозможно было подготовиться. И потерявшая имя с затаенным ужасом ждала, что же будет дальше.

Через неделю, сбитый с толку, сломленный этим грубым, бессовестным побегом, Борис слег с аритмией. Лежал один в комнате, утопая в мягкой разгоряченной подушке. Ничего не делал, часами смотрел на черную листву яблони сквозь пыльный тюль огромного окна. Поначалу очень вежливо и даже жалобно просил не беспокоить, умолял не входить. Потом даже капризно, совсем незнакомо требовал тишины, будто расхворавшийся старик, раздражался от любых звуков. И особенно срывался от любого шепота, даже не сомневаясь, что они там в столовой обсуждают случившееся. Был день, когда совсем уж задумались о больнице. Но до больницы все-таки не дошло, постепенно от сердца отлегло, почти отпустило. Но Борис все равно исхудал, потемнел и редко теперь выходил из комнаты.

Она сорвалась рано утром, намеренно оставив повсюду следы разрушения, настоятельные доказательства поспешного, безоглядного бегства. Ей было тяжело, она как будто силой вырывала из земли все свои корни, безжалостно обрубив наиболее цепкие из них. Было невыносимо, было больно, ведь ее место определенно и накрепко было именно здесь, на этой даче. Она бы и осталась здесь покорно, фатально, до самого последнего дня. Но она не вытерпела, была не в силах день за днем дожидаться развязки, которая так тревожила и пугала ее. Она много думала, все-таки решилась и убегала панически, поспешно, перевернув в гостиной светильник. С тех пор повсюду обнаруживались голубые фарфоровые черепки плафона, ранящие осколки ее вольности. Она захватила с собой, а иными словами, украла пустую шляпную коробку, отлично зная, что шляпа всегда висит на вешалке, что Лиля так любит иногда надеть ее и стоять у окна, разглядывая сквозь балкон деревья и цветы. Она стащила из библиотеки несколько старинных брошюр по вязанию кружев, никогда не собираясь их листать, тем более никогда не собираясь вязать по ним кружева. Она оставила в своей комнате оскорбительный беспорядок. Упавший на бок стул, мятые салфетки на тумбочке, пустые жестянки из-под печений, брошенные в комоде платья, мятый клубок осиротевшего белья, мусор из сумочки, высыпанный прямо на подоконник, разбросанные по полу чеки и патроны истраченных помад. Ее побег нарушил тишину и сиреневый сумрак дома. О ней не молчали, о ее бегстве говорили почти каждый день – за послеобеденным чаем, отвернувшись друг от друга, заглядывая в дверные проемы, пряча глаза. Ко всему прочему, она как будто взломала ворота, что-то там повредила в проводке. Но совсем другое создало трещину в их устоявшемся размеренном мире. Ее самовольное вторжение в неуловимую суть этого места, вот что было оскорбительным. Ее способность решиться и осуществить задуманное – поспешно, безжалостно, с умышленной сценографией улик. Ей удалось нарушить устоявшиеся в этих стенах законы тайного равновесия, годами слагавшейся гармонии. Убегая, она все же сумела качнуть этот устойчивый мир. С тех пор Борис почти каждый вечер запирался в своей комнате с бутылкой сливовицы. И слушал тихую музыку, которая струилась в распахнутое окно, в ночной встревоженный сад.

Вернувшись в тесную, пропахшую безжизненным пластиком и совсем чужую квартирку, Таиса бросила сумку в угол, ногой задвинула пустую шляпную коробку под шкаф, упала на диван и решила никогда не жалеть о том, что сбежала. Таиса была уверена: иногда ты обязан решиться. Как бы это ни было тяжело, как бы ты ни привык к своей жизни, иногда совершенно необходимо сорваться и спасти своим исчезновением, выручить своим намеренным бегством кого-то от большой грядущей беды. Таиса не сомневалась: в этом доброта, в этом заключается акция спасения, которые надо предпринимать хоть иногда, щедро или шаловливо, просто так, чтобы жить дальше. В тот вечер в пустой и бездушной квартире Таиса решила никогда не оборачиваться, не вспоминать и не жалеть те дни, когда она была томной, призрачной, всесильной музой. Она знала, что ей будет очень тяжело по-настоящему вернуться назад.

Прошло несколько месяцев после побега, а она все еще пугливо таилась, на всякий случай сбрасывала телефонные звонки. Хорошо, что совсем не осталось подруг из прежней жизни и не надо было никому ничего объяснять, подыскивая слова и упрощая случившееся для большего понимания.

Еще пару месяцев спустя Таиса решила, что справилась. Она снова подолгу бродила по черному после дождя асфальту вечернего города, хотя очень часто и чувствовала себя бледной, земной и безгранично усталой. Стараясь справиться с возвращением, со своим одиночеством, со своей неприкаянностью, она снова, как раньше, стала искать маленькие допустимые сладости каждого дня. Покупала серо-розовые платья, читала Чехова, ходила в театр. Она снова занялась французским, на последние деньги накупила учебников, записалась на курсы и уже через месяц почти слилась, свыклась со своим самовольным и преступным возвращением.

Потом было восьмое сентября, жаркий и одновременно прохладный день бабьего лета. Полупустой полуденный поезд несся в центр, вез от силы десятерых полусонных, рассеянных пассажиров. Таиса перечитывала задание к следующему уроку и от этого, как всегда, чувствовала себя цельной и почти счастливой. Потом она немного устала, оторвалась от учебника французского, подняла голову и увидела. Над схемой метрополитена, наискосок от черной резины сомкнутых дверей с надписью «не прислоняться», над темнотой мелькающего туннеля. Над схемой, над дверью, на стене вагона, прямо перед Таисой, распахнув желтые и бирюзовые крылья, сидел махаон. Притаившись, бабочка будто бы ехала из одного конца города в другой, совсем обычным своим маршрутом. Махаон, в поезде, который несся в центр шумного, многолюдного города. Махаон-парусник, светящийся желтым, искрящий синим, красными фарами фальшивых глазков и черным бархатом каймы крыльев. Поначалу Таиса не могла в это поверить. Она остекленела от удивления. Потом она отмерла и на всякий случай все же сделала две фотографии айфоном. Первая фотография-доказательство: Papilio мachaon, древняя бабочка из семейства парусников, распахнув крылья, притаился над черной дверью несущегося в центр московского поезда. Вторая фотография: Papilio мachaon, махаон-парусник, тайный знак обретения утраченной доброты, доказательство того, что превращение назад возможно – из любого панциря, из любой истории, из любой беды.

Потепление

Окончила Маруся платный институт, расположенный на окраине, в пятиэтажном здании бывшего ПТУ. В ее дипломе с отличием вкрадчивый почерк на всю оставшуюся жизнь объявил: «эколог». С такой записью в дипломе, по убеждению Маруси, можно жить гордо расправив плечи. В особенности если ты защитила курсовую по такой всеобъемлющей и важной теме, как «Причины глобального потепления», – об этом она настоятельно щебетала подружке Асе после выпускного.

К сожалению, при столкновении с действительностью оказалось, что обладательница подобного диплома, несмотря на статус лучшей студентки курса и похвальную грамоту ректора, обречена работать менеджером в затерянном на окраине офисе по продаже электроприборов. Но, чтобы Марусю не мотало из стороны в сторону, чтобы уберечь ее от безденежья и бессмысленной беготни, мама пристроила дочку в учреждение, связанное с недвижимостью. И теперь работала Маруся под руководством своей крестной, Татьяны Васильевны. Раньше мамина лучшая подруга, тетя Таня, казалась ей цельной и очень красивой женщиной. Существовала легенда, что у крестной когда-то был любимый человек, летчик. Потом он разбился. Потом, согласно официальной версии, было множество ухажеров, но замуж она так и не вышла. Начав работать под ее крылом, Маруся узнала, что на самом деле эта женщина властная, волевая и суровая. С первых же дней Татьяна Васильевна начала превращать свою крестницу, бледную беспечную студентку, в образцовую служащую. Маме очень хотелось, чтобы Маруся была подготовлена к жизни и поскорее встала на ноги. И Татьяна Васильевна обещала помочь в этом как можно скорее.

Превращение Маруси в служащую ежедневно совершалось в большой комнате-кубе, лишенной запаха и настроения. Эту часть здания отремонтировали как раз перед ее появлением в офисе. Белые стены, отделка из пластика, искусственные цветы, фанерные шкафы с синими файлами, чтобы ничего не отвлекало внимания. С Марусей в комнатке сидели еще три женщины. Одна из них – молчаливая тень за тридцать. Две другие – старые девы под пятьдесят. Вся эта обстановка должна была, как инкубатор, поскорее настроить неоперившуюся девицу на взрослый лад. Но Маруся противилась превращению. Она надевала наушники и не особенно вникала в рабочие и жизненные разговоры. В коротких перерывах, вместо чая и болтовни, Маруся лазала по Интернету, продолжая наблюдать, как обстоят дела с климатом планеты, что нового придумали ученые, к какому выводу пришли, что советуют для предотвращения глобального потепления. Поэтому в офисе считалось, что Маруся витает в облаках. И Татьяна Васильевна повторяла по нескольку раз в день: «Опускайся на землю». Это звучало как плакат, которым хотели озаглавить долгие и счастливые годы Марусиной жизни. До самой старости.

В ее обязанности входило написание ежемесячных отчетов о работе отдела. Она составляла справки, заявления, письма сотрудникам, рассылала и получала электронную почту. Очень скоро все сошлись во мнении, что написание отчетов и статей удается Марусе лучше, чем остальным. Ей поручали сочинение новогодних поздравлений, открыток на дни рождения, стихов по поводу Восьмого марта. Но, несмотря ни на что, после работы Маруся «витала в облаках», бродила по книжным, покупала сборники трудов по экологии. Ей нравилось раздумывать о движении потоков теплого воздуха над океанами, о повышении среднегодовой температуры и таянье льдов. До поздней ночи она выискивала в Интернете новости и свежие факты, касающиеся изменений климата. Иногда, за ужином, до хрипоты спорила с мамой, доказывая, что рано или поздно обязательно свяжет свою судьбу с климатом планеты и найдет приложение диплому. Похлебывая чай, ломая овсяное печенье, Маруся щебетала, что сердце ей подсказывает: надо быть в курсе последних новостей, научных статей и веяний в этой области. Частенько, переходя на крик, она пыталась доказать и подруге Асе, что хочет мыслить в масштабе планеты, а не размениваться на справки, отчеты и поздравительные открытки. Как вариант, шипела Маруся, можно было бы освещать темы экологии по радио, беседовать с различными людьми по этому вопросу и формировать общественное мнение. Мама говорила, что Марусю тянет в болото, на низкий уровень зарплат. Мама возражала: пусть климатом планеты занимаются ученые, где-нибудь там, в Европе. И указывала рукой за окно, в сторону пустыря, где в темноте таилась бывшая заводская одноколейка, помойки и гаражи. Ася неуверенно бормотала, что недвижимость перспективнее. Статьи и телепередачи лучше посвящать путешествиям, фитнесу, косметике и экзотическим блюдам. Этот климат изучают-изучают и ничего толком не могут объяснить. Незаметно, за написанием отчетов и поздравлений, за кухонными спорами с мамой и телефонными дискуссиями с Асей, прошел год Марусиной жизни после института.

Потом она оказалась в прихожей с бежевыми обоями, похожими на крем-брюле. Притаилась возле приоткрытой двери в комнату, прижалась щекой к стене и наблюдала высокого худощавого брюнета, который листал журнал, развалившись в кресле. Он излучал спокойствие и ледяное равнодушие. Казался высокомерным и даже слегка заносчивым. Лениво потягивал глинтвейн, не вникал в разговоры и изредка поглядывал на часы. Наблюдая за ним, Маруся ничего не подумала, но в ее голове как-то само прогремело: «Он!» Она взбодрилась и услышала из-за плеча шепот Аси, на вечеринке у которой все это происходило:

– Ты что, мать! Остановись, остынь! – декламировала подруга. – Это мой бывший сокурсник. Айсберг.

– Ну и фамилия!

– Никакая это не фамилия, а призвание. Я тебе про него рассказывала. Все девчонки, – Ася указала глазами на трех девчонок, затихших за ноутбуком на диване, – разбились об него и пошли ко дну. Ты что, хочешь последовать их примеру? Это холод и лед, Маруся. Высокомерный тип, маменькин сынок. С таки-и-им самомнением… Плюнь. И живи спокойно.

Притаившись за косяком двери, Маруся некоторое время наблюдала этот опасный холод и лед. Раньше она видела айсберги только в журналах и учебниках. Там писали, что если айсберги начнут таять, то общий уровень Мирового океана сильно повысится, многие города, поля и деревни окажутся под водой. Обычно, читая об этом, Маруся была готова встать на защиту огромных глыб льда, создать условия, чтобы они спокойно и чинно плавали, неся на своих широченных спинах тюленей, котиков и белых медведей.

– В общем, мое дело предупредить, там как знаешь, – бормотала Ася, выпуская сизый дым в форточку кухни.

Они выпили по рюмочке коньяка. Закусили шоколадкой. Маруся сказала: «Все, пойду. Настал час!» И ринулась в бой.

По пути из кухни в комнату ей хотелось: не разбиться, не утонуть, как Титаник, а все же растопить сердце этого Айсберга, огромной глыбы льда, большая часть которой скрыта под водой. Маруся многое знала про потепление, она держала в голове различные теории и гипотезы относительно изменений климата планеты, но как растопить сердце отдельно взятого Айсберга – на этот вопрос ответа у нее не было. Она испытывала точно такое же ощущение, как когда идешь сдавать зачет по невыученному предмету. В панике вспомнила, как сокурсник однажды шепнул ей в спину: «Грузани препода!» Это означало: неси околесицу, болтай бодро и горячо, не умолкая ни на секунду. Вспомнив старый как мир студенческий девиз, преисполнившись от него некоторой уверенности, Маруся отважно ворвалась в комнату. И принялась болтать без умолку.

Был конец осени, а снег еще не выпал. Обычно первый робкий снег припудривает московские тротуары и газоны в конце октября. В середине ноября на плечи столицы набрасывает белую шаль первый снегопад. И тогда к концу ноября город свыкается с мыслью, что наступила зима. Его жители облачаются в бесформенные пуховики, достают из кладовок шубы, придающие сходство с неповоротливыми ондатрами и пузатыми нутриями. Но в ту осень все было иначе. Под деревьями чернела мягкая, теплая земля. Кое-где начинала пробиваться травка. В солнечные дни за окном воробьи устраивали торги по поводу невест. Они чирикали с утра пораньше, их нарастающий гул звенел над городом. Тем временем на тротуарах голуби, по-весеннему нахохлившись, полоскали оперение в лужах. На липах и кустах боярышника набухли почки. Город пропитался запахом неба, гнили и молодой коры. Всех мутило от обманчивого предчувствия весны. По вечерам из сумерек вырывались кошачьи концерты, визг толпящихся у подъездов школьниц, музыка из припаркованных под окнами машин и басистый смех парней в потрепанных джинсах, что болтались на их развинченных костлявых телах.

Потепление, европейская зима стали популярными темами разговоров и теленовостей. Этим было грех не воспользоваться, если учесть, что изменения климата являлись предметом Марусиного искреннего интереса. Защитив диплом по теме «Причины глобального потепления», продолжая весь год читать статьи и научные обзоры, она кое-что понимала. И была намерена использовать это загадочное потепление в своих интересах. Смело направившись к креслу, в котором скучал черноглазый брюнет, Маруся принялась рассказывать всем присутствующим в комнате и никому конкретно о том, что ее по-настоящему волнует и гнетет: планета претерпевает сильнейшие изменения, связанные с небрежным отношением людей к своей среде обитания.

Лучшая студентка курса, лауреат премии «Надежда экологии», участница симпозиума «Актуальные проблемы биосферы», она так долго молчала, так соскучилась по зачетам и возможности высказаться, что теперь отчаянно пользовалась случаем и не могла остановиться. Благодаря Марусиной громкой речи Айсберг оторвался от журнала, посмотрел в ее сторону и стал неохотно прислушиваться. Лениво оглядев ее, он все же отложил журнал на подоконник, закинул ногу на ногу и еще сильнее откинулся в кресле. По его виду можно было подумать, что за окном над крышами машин вовсю кружит метель, а столбик термометра стремительно приближается к отметке минус тридцать. Он сидел, чуть сжавшись, спрятав руки в рукавах толстого свитера. Ни чириканье воробьиных свадеб, ни зеленая травка на тротуарах его не касались. И тем не менее через три с половиной минуты, как позже сообщила Ася, они оказались рядом. Айсберг, слегка растерянный и обескураженный, не нашел ничего лучшего, как уступить Марусе кресло, сам устроился на полу у ее ног и внимал тому, о чем она говорит.

«Понимаешь, – тараторила Маруся, похлебывая жадными глотками остывший глинтвейн, – люди не задумываются о будущем. Они захламляют планету – свой дом родной – ядовитыми отходами, продуктами промышленной переработки, полиэтиленовыми пакетами, пластиком и парафином». Прервавшись на мгновение, залпом осушив стакан, Маруся закусила крошечной тарталеткой с икрой и продолжила: «Люди выпускают в воздух из заводских труб угарный газ и азот, которые окутывают Землю, будто капроновый чулок, непроницаемым облаком. И самое удивительное, – бормотала она, быстро поглотив содержимое рюмочки и закусив тремя оливками, – что это никого не волнует, кроме горстки ученых, рассыпанных по западным лабораториям, и доцентов, прозябающих у нас на кафедрах». Выпитое и съеденное немного взбодрило, согрело, придало сил не сбавлять темп. Она чувствовала: эффект зачета достигнут, слушатель парализован и на короткое время сведен с ума потоком разнообразных научных фактов и цифр.

Время близилось к полуночи, гости выходили перекурить на балкон, разбредались по домам. Три разбившиеся об Айсберг и впоследствии утонувшие девчонки облачились в коротенькие пальто и понуро удалились, посмеиваясь над Марусей, многозначительно поглядывая друг на друга и закатывая глаза. Тем не менее Митя, каким-то образом умудрившийся заметить в паузу, что его именно так зовут, мутно предложил проводить Марусю до метро. Он так и спросил, обращаясь не то к ней, не то к самому себе: «Проводить, что ли, тебя до метро? Или не провожать?» Помогая ей надеть куртку, наблюдая, как она поправляет ободок на вьющихся золотистых волосах, он узнал, что в Европе давно уловили масштаб назревающей экологической катастрофы. Там предпринимают шаги не только для того, чтобы искоренить последствия былых загрязнений окружающей среды, но стараются предотвращать новые преступления против природы. Все это Маруся объясняла растерянному Мите уже в лифте. Благодаря горячей речи он заметил ее губы, которые оказались в неожиданной и отчего-то тревожащей близости от его полураскрытых от удивления, чуть обветренных губ.

И вот они уже спешат по улице, в сторону метро. Мимо серых девятиэтажек и тусклых мигающих фонарей. Несмотря на позднюю осень и сумерки, воздух по-весеннему пахнет дождем и мятой. Маруся рассуждает о мерах по защите природы, предпринимаемых в разных странах. Митя идет рядом, кивает, немного зябнет, кутается в шарф. Ничего подобного он никогда не слышал от девушки. «Очень жаль! – говорит Маруся. – Очень жаль, что все так складывается. А вот жители европейских городов стараются ездить на велосипедах, чтобы не загрязнять воздух выхлопами машин. Постепенно у них происходит переход на дизельное топливо. Используются специальные сумки вместо целлофановых пакетов. А еще они сортируют мусор в несколько разных контейнеров, в зависимости от материалов и способов их утилизации».

Уже в поезде, который вез их из Алтуфьево в сторону центра, Митя-Айсберг, прервав неловкое молчание, неожиданно и решительно возразил, что культура культурой, экология экологией, но, если вдуматься, ужасно напрягает: разделять мусор, складывать его в несколько разных контейнеров. «Как ты думаешь, кто из этих людей на такое способен?» – И он указал глазами на усталых рассеянных пассажиров полуночного вагона. Поезд остановился в темном туннеле. Оживившись, они рассматривали полусонных парней, мужчин в кожаных куртках, девушек в лайковых сапогах, гадая, кто из них донесет хотя бы пустую пачку сигарет или окурок до урны, а не выбросит где попало: на траву, на тропинку бульвара, прямо на асфальт под ногами. Они смеялись, толкали друг друга локтями, высказывая предположения о том или ином попутчике. Митя забыл выйти на своей станции. Незаметно они оказались возле Марусиного подъезда. Стояли во дворе и, несмотря на затянувшуюся речь о вреде пластика и полиэтилена, Мите все же удалось первый раз прикоснуться к ее горячим, мягким губам. У него оказались большущие и сильные губы, от которых невозможно оторваться. С каждой секундой они втягивали Марусю все сильнее, выпивая ее волю и наполняя тело пульсирующим теплом. Она вспомнила, как в детстве, в мороз, совершенно неожиданно и бездумно, коснулась губами опоры качелей. И обожглась. Но этот долгий, бессовестный поцелуй не помешал Марусе, с трудом оторвавшись, договорить, что больше всего ее удивляет отсутствие людей, готовых взять на себя заботу об экологии планеты, о контроле над климатом, от которого зависит жизнь наших детей и внуков. «Все мы занимаемся какой-то второстепенной ерундой. Наша деятельность, по сути, являющаяся сферой услуг, направлена на осуществление мелких профессиональных целей и на личное обогащение. Если бы я могла, – вздыхала Маруся, обнимая Митю за шею, – то с удовольствием связала бы жизнь с борьбой против экологической катастрофы. Но что я могу поделать? У нас низкое экологическое сознание. Потом мы будем расхлебывать последствия этих лет».

Они стояли у подъезда, во дворике. Медленно и задумчиво из фиолетового неба хлопьями падал первый декабрьский снег. Снежинки порошили Митины черные волосы, ложились на его серо-синюю куртку. Хлопья снега не успевали долететь до земли и таяли на лету. Когда Маруся запустила руку в его вихры, то узнала, что они густые, жесткие, непослушные, усыпанные крошечными капельками, в которые превращались растаявшие снежинки, эти осколки неба, микроскопические кружевные салфетки, идеально ровные и упорядоченные миражи.

По вечерам он иногда звонил и тускло бросал: «Чего, освободилась? Не хочешь проветриться? Я буду минут через сорок на “Новокузнецкой”. И Маруся начинала метаться среди шкафов с синими папками, стараясь не задеть сослуживиц, сосредоточенно выстукивающих перед мониторами. Каждый раз, пытаясь казаться спокойной и деловой, она выдумывала хитрый предлог, чтобы отпроситься пораньше. Хватала сумочку под мышку, юркала мимо кабинета Татьяны Васильевны и, ликуя, что снова свободна, вырывалась в фиалковые сумерки в распахнутом пальто, на бегу наматывая на шею изумрудный платок.

Он ждал в метро, привалившись к колонне, уткнувшись в журнал: скучающий и усталый. В этот момент он больше всего напоминал Марусе не айсберг, а Айзенберга, старенького доцента кафедры информатики, целью которого было завалить как можно больше студентов на зачете и навязать всем подряд отработки за пропущенные лекции.

Она подходила. Незамеченная, чуточку притопывала ногой, улыбалась и очертя голову принималась болтать. Все, что знает. Чтобы не разбиться как Титаник и не утонуть, как те три девчонки. Чтобы не срезаться, как на отработке по информатике. Чтобы не молчать, как скучающие молодые парочки в кафе или блеклые взрослые пары – повсюду вокруг. Приноравливаясь к его быстрой походке, Маруся почти бежала по Ордынке. Задыхаясь выхлопами гудящих в пробке машин, без умолку тараторила про парниковый эффект. Во-первых, потому, что считала это важной и не пустой темой для разговора. Во-вторых, потому, что это была одна из немногих тем, в которых Маруся разбиралась. Она не могла с таким же успехом обсудить бутики Москвы или модные тенденции сезона. Она не знала ничего о жизни знаменитостей, которую все подряд норовят подсмотреть в щелочку штор или в замочную скважину. Не разбиралась она ни в экзотических кухнях, ни в экстремальных видах спорта. Можно даже сказать, что Маруся вообще не знала ничего об этом мире, об этом городе. Зато она хорошо разбиралась во всем, что связано с парниковым эффектом. «Причиной его, – щебетала она, – многие ученые считают усиление солнечной активности. Это не совсем так. Некоторые специалисты придерживаются мнения, что парниковый эффект вызван усиленным выбросом в атмосферу угарных газов».

Митя молчал, слушал, кивал. Однажды Маруся и сама удивилась: почему он так покорно внимает, никогда не прерывая. На этот счет она строила разнообразные догадки. Маловероятные: ему интересны рассуждения, касающиеся климата планеты и легкомысленного обращения человечества с природой. Более вероятные: Мите совершенно все равно, о чем бы она ни говорила, он пропустит ее слова мимо ушей, ничего не услышит, попросту продолжая думать о своем. Со временем прояснилось, что обе версии недалеки от истины. Оказалось, Митя – подающий надежды журналист, работающий в разнообразных ежемесячных изданиях и уже написавший множество больших статей в популярные еженедельники.

Бывали дни, когда Митя, понемногу оттаивая, неожиданно выныривал из ледяной воды своих раздумий, брал Марусю под руку и аккуратно вел, чтобы она, разговорившись, не налетела на встречного, не прошла по луже. Иногда, почувствовав, что ей холодно, он предлагал зайти куда-нибудь погреться, выпить чаю или глинтвейна. Но вскоре эти короткие случайные потепления вновь сменялись неожиданным и обидным похолоданием. Тогда со стороны могло показаться, что Митя – совсем безразличный и даже заносчивый айсберг в толстом свитере и полосатом шарфе. На самом деле он не просто молчал, а наблюдал, подслушивал и кропотливо заносил в свою маленькую записную книжечку все, что привлекало его внимание в метро, в кинотеатрах, на улицах, на вечеринках. Притаившись, он впитывал происходящее вокруг, как шпион или тайный наблюдатель. А потом записывал высказывания знакомых, реплики прохожих, странные ситуации в магазинах, уличные сценки, содержимое рекламных растяжек, надписи на мигающих рекламных щитах. Иногда он поспешно и деловито, прямо на ходу, записывал в свою черную книжечку Марусины высказывания. Тогда ее прямо-таки распирало от гордости. Она расправляла плечи, не умолкая, бежала рядом на высоченных каблуках. Ее волосы подпрыгивали, переливаясь золотом, ее ресницы дрожали, глаза светились, но Митя ничего этого не замечал, смотрел куда-то вдаль, как будто ловил, чтобы тут же аккуратно записать какую-то неожиданную мысль.

Чуть позже Маруся догадалась, что его резкие и обидные похолодания происходили, когда наступало время сдавать в редакцию статьи. Митя становился едким, сыпал злыми шутками, кутался в толстый свитер, прятался за шарфом, мерз и поглядывал на всех свысока. Иногда он был настолько рассеян, витал где-то далеко, что его приходилось окрикивать по нескольку раз. И Маруся не обижалась. Он молчал и обдумывал, она – болтала в метро и в машине. Ей было необходимо высказать убеждение, что изменение климата – следствие многих взаимосвязанных друг с другом причин. Все складывается в общий котел, и планета потихоньку теплеет. Среднегодовая температура повышается. В Арктике и Антарктиде тают ледники, воды становится все больше. Если так пойдет, в скором будущем Венеция может утонуть. Над ее площадями и дворцами будут плавать дельфины и скумбрии. Митя не возражал, он относился к таким прогнозам с интересом. Приободренная, Маруся продолжала трещать без запинки. Все, что знает.

Иногда Митя понимающе кивал, при этом умудряясь: отвечать на звонок мобильного, притормаживать на светофоре, заглядывать в карту, заносить что-то в свою черную книжечку. А она, чувствуя прилив сил и вдохновения, затягивала любимую песню: «В нашей стране все отвлечены решением вопросов, связанных с выживанием. На первый взгляд кажется, что важнее одеться, приобрести жилье, заработать на машины и дачи, застроить города. Никого не касается, в каком состоянии находится окружающая среда, чем мы дышим. Вот мне и думается, – бормотала Маруся, – что можно принести большую пользу, если в каком-нибудь журнале, газете или радиопередаче рассказывать об окружающей среде, о необходимости бережного отношения к ней. Ведь нельзя забывать, что наша страна вносит огромный вклад в загрязнение окружающей среды, а это сказывается на состоянии всей планеты. На глазах меняется климат. Назревает глобальное потепление. Мы уже наблюдаем первые его ростки».

Был конец января, но основательный, глубокий снег еще не выпал. Стояло неопределенное время года, зависшее между осенью и зимой. На газонах, на бульварах, мимо которых они продвигались в толчее машин, чернело хлюпающее, размякшее месиво. А в воздухе было сыро и головокружительно, как весной.

Митя редко возражал, он был идеальным слушателем, которому так и тянуло рассказывать. Маруся с готовностью делилась с ним мыслями о прочитанной статье на тему загрязнения воды. Митя задумчиво смотрел на нее, а потом принимался строчить что-то в свою черную книжечку. Иногда Марусе удавалось прошептать что-нибудь очень важное ему на ухо даже в кинотеатре. Даже в постели, только-только выпутавшись из его объятий, она начинала рассуждать. И, чтобы немного сдержать безбрежный поток ее ощущений, надежд и устремлений, он угощал Марусю крупными синими виноградинами изо рта в рот. Или желтыми сочными грушами, которые нельзя было есть, при этом ухитряясь говорить, ведь с них тек сок, и сок надо было улавливать ладонью, чтобы не закапать плед. Но особенно он любил кормить ее грейпфрутами, нарезанными кольцами, похожими на велосипедные колеса с сочной розовой мякотью. Их поглощение никак не вязалось даже с произнесением отрывистых звуков. А уж связное слово, краткую оценку событий или оригинальное, но емкое мнение по вопросу исчезновения редких животных высказать за грейпфрутом не удавалось. Поэтому на тарелочке рядом с диваном всегда ждал своего часа спасающий от Марусиной лекции натюрморт, в состав которого входила парочка грейпфрутов, нескольких груш и грозди винограда «Кардинал». Это позволяло Мите немного полежать в тишине, посмотреть в потолок и, перебирая Марусин извивающийся локон, спокойно обдумать тему своей предстоящей заметки.

Ася третий раз удивленно бормотала в трубку: «Ты хоть осознаешь, что установила мировой рекорд – он встречается с тобой дольше, чем с кем бы то ни было на этой планете. Три девчонки из нашей группы разбились об него. И утонули. Раз тебе сопутствует успех, ты, конечно, продолжай в том же духе. Но погоди радоваться. Посмотрим, чем это обернется».

И Маруся продолжала в том же духе.

У него в комнате был диван-книжка с обивкой в бежевую клеточку. На этом диване Маруся однажды громко и решительно заявила, что автомобильные выхлопы – большая проблема, особенно для Москвы. Ни в одной столице мира нет такого огромного количества автомобилей. Все они портят воздух и создают над городом парниковый эффект. Чтобы видеть Митины глаза, она оставила его лежать в одиночестве, а сама уселась в неуютное и скрипучее кожаное кресло. Закутавшись в его кофту с капюшоном, свернувшись в клубочек, она внушала, что экологическое равновесие очень важно. Изменение одного из параметров экосистемы ведет к необратимым последствиям во всех составляющих. Митя курил, обдумывал ее слова, выпуская струйку дыма в потолок. У него было стройное, немного бледное тело, как у всех, кто многие часы проводит за умственным трудом. Похоже, в тот вечер Марусина болтовня увлекла его. Чтобы дослушать, он сбивчиво предложил ей остаться на ночь. Но говорили они мало, в основном молчали.

Январь подходил к концу, а зимой и не пахло. Проснулась муха и без зазрения совести кружила по комнате. Снег несколько раз вился над крышами, оседал на землю и тут же таял, не продержавшись суток. Казалось, Зима поддразнивает жителей столицы и проверяет их на верность. Пожилые люди, вроде Митиной соседки-старушки и двух Марусиных сослуживиц, уже настроились на морозы и болезненно переживали их промедление. Они томились, хныкали, жаловались на усталость и головную боль. Но большинство Марусиных друзей и бывших Митиных сокурсников чувствовали себя счастливыми в новом времени года: разгуливали по улицам в кедах, с растрепанными волосами, в расстегнутых куртках, обнимались и что-то бодро бормотали в мобильные. Собаки по-весеннему бегали друг за другом, весело тявкая в сиреневой дымке утра. Стали поговаривать, что столица останется в этом году вообще без снега. Тема изменений климата стала одной из главных, ее использовали как отвлекающий фантик в выпусках новостей, в радиопередачах, в разговорах. Это была нейтральная тема, по которой каждый спешил высказаться. Тем более что варежки, толстые шерстяные шарфы и свитера с начесом на глазах превращались в музейные экспонаты. Особенно на потепление жаловались продавцы лыж и коньков – спортивные магазины терпели убытки. Маруся с Митей не раз слушали репортажи с растерянными продавцами сноубордов, которые метались по пустым салонам среди своих ярких и бесполезных досок. Никто не знал наверняка, суждено ли хоть одному сноуборду прокатиться по заснеженному московскому склону этой зимой.

К концу января город за одну ночь затянуло снежной шалью, подули колючие ветра, и все тут же пожалели, что ждали зиму и печалились по поводу ее отсутствия. Совершенно разучилась выживать в условиях московской зимы и Маруся. Через пару морозных дней она вспомнила, что переход с осенней одежды на зимнюю – настоящее испытание. Пойди нарядись в бесформенный пуховик, придающий сходство с медведицей, гусыней или бобрихой. Но самая большая проверка на выносливость и уверенность в себе – это, конечно же, зимние шапки. Какой бы ни была шапка, она старательно мнет прическу, без труда уничтожает укладку, придает волосам блеклый вид. В зимней московской экипировке жизнь приобретает сходство с борьбой. Куда угодно доехать, пробраться сквозь снежные заносы становится маленьким испытанием на силу духа и чувства юмора. Настоящая зима – не лучшее время для того, кто задумал растопить сердце Айсберга, даже слегка поддавшееся и начавшее таять. Так утешала себя Маруся, заметив, что с наступлением холодов свидания с Митей стали происходить значительно реже.

Он редко звонил и никогда не оправдывался. Каждый раз, когда долгожданная встреча откладывалась, Маруся находила в себе множество недостатков. Она осознавала, что ей не хватает безупречности. Она считала главной причиной всех своих неудач работу не по специальности. Татьяна Васильевна и мама продолжали упорные попытки превратить ее в образцовую служащую. Казалось, из-за ежедневной рутины, которая отнимает силы и вышибает дух, у нее не хватает так необходимого вдохновения, чтобы нравиться Айсбергу, чтобы занимать все его мысли и растопить его сердце окончательно и бесповоротно.

Как-то в очередной раз Митя пригласил Марусю в гости, а потом неожиданно перезвонил и сказал: «Извини, сегодня не получается». И вяло сослался на какое-то важное собеседование. Тогда, приглядевшись к отражению в зеркале, Маруся выяснила, что не похожа на возлюбленную, которой названивают пять раз в день, чтобы спросить: «Где ты?» А больше напоминает бестолковую девушку, рассеянную от любви, у которой все валится из рук. А он не влюблен. Не ждет звонка. И, похоже, цель его жизни, как и у большинства, сводится к тому, чтобы нравиться всем, кто встретится ему на пути. Этим чувством были захвачены все относительно молодые жители Москвы. Мартовский ветер в середине декабря, влажный, сырой, пахнувший корой и талым снегом, сделал свое дело. При беглом взгляде по сторонам становилась очевидной огромная армия тех, кто хочет нравиться всем подряд, и явный недостаток желающих любить, быть преданными, ждать звонка. По городу бродили толпы окрыленных, неустанно украшающих себя людей. Одни хотели нравиться всем подряд без каких-либо тайных целей. Это были подростки, школьники и студенты. Они жили на родительские деньги, толпились у подъездов, курили, обнимались и были завидно беззаботными. Другие хотели нравиться всем подряд с целью завести продолжительные отношения, детей и квартиру по ипотеке. Другие хотели нравиться с тайной целью продвинуться по службе. Они использовали обаяние, направляя его в нужное русло и на нужных людей. А некоторым просто хотелось влюблять в себя направо и налево, без разбора: усталых бесцветных парней в метро, подтянутых охранников в салонах связи, официанток, молоденьких кассирш, менеджеров банка и прохожих всех возрастов. «Сейчас вообще не модно страдать и выворачиваться наизнанку от чувств, – убеждала себя Маруся. – Сейчас время изнеженных людей, которые не ищут тепла, а стараются поддерживать внутренний холод. Видимо, это своеобразный ответ человечества на мартовский ветер в середине зимы, неосознанное стремление сохранить баланс температур неизменным. Значит, – делала она вывод, – это тоже пагубное следствие глобального потепления, его плачевные всходы».

После загадочного совещания Митя не звонил две недели и не отвечал на звонки. Из-за этого Маруся мерзла: рано утром, по дороге на работу, на совещании, в кабинете Татьяны Васильевны, даже дома, закутанная в ангорскую серую кофту с капюшоном. Однажды вечером в книжном магазине в голове у Маруси лавиной прогремело: «А он и не позвонит». Она всхлипнула, разгрызла леденец, проглотила крошечные ментоловые осколки, смахнула с глаз челку и направилась в отдел фотоальбомов, покупать какой-нибудь утешительный подарок к окончанию любви.

Каждый раз, когда Маруся расставалась с человеком, который не понял и не расслышал ее, она покупала фотоальбомы, посвященные вымирающим животным. Устроившись дома на подоконнике, закутанная в огромный растянутый кардиган, она часами разглядывала фотографии отдаленных уголков земли и существ, находящихся на грани исчезновения. На маленькой книжной полке возле компьютера у нее уже была собрана небольшая коллекция альбомов о жизни амурских тигров, гренландских китов, красных волков, уссурийских пятнистых оленей и реликтовых чаек. На этот раз Маруся со вздохом сказала кассирше, протянув деньги: «Книжку о снежных барсах». Медленно листая ее в метро, Маруся пришла к выводу: когда большая грациозная кошка, приспособленная для жизни в снегах, медленно исчезает, уходит в прошлое, становится чучелом, музейным экспонатом, что уж тут особенно убиваться по какой-то несостоявшейся, умирающей любви. На этот раз Маруся вернулась домой печальная, но смирившаяся. Она перестала названивать Мите. И больше не бросалась к телефону при каждом новом звонке или смс.

Через неделю в гости зашла Ася. Скинув шарф и пуховик, разбросав по сторонам мятые сапоги, она ворвалась в комнату, закурила и принялась строчить пулеметом:

– Ты меня, конечно, извини. Я потрясена и пришла тебя огорчать, – выпалила. Выжидающе умолкла. И наблюдала за Марусей, которая тут же по-турецки уселась на диван и принялась гадать:

– У тебя с ним роман.

– Дура. Это ты у нас липнешь к айсбергам. А я предпочитаю ананасы в шампанском, под пальмой, на морском берегу.

– Он получил в наследство соседскую квартиру, продал ее и уехал на три года в Антарктиду с теми тремя разбившимися об него девчонками.

– Холодно. Одна из тех девчонок, между прочим, уже замуж вышла.

– Он открыл фабрику мороженого. И женился на Снегурке.

– Принеси-ка чаю, горло начинает болеть… Сахар положила? Вот умница. Только сядь, а то упадешь, разобьешься, придется тебя собирать по кусочку и склеивать. Так вот. Не я ли предупреждала, что он маменькин сынок и айсберг? И недавно он неожиданно устроился на работу.

– На секретный завод по производству снеговиков.

– Нет. А с лимоном в этом доме как? Очень жаль, что ты не кладешь лучшей подруге лимон в чай. Митенька устроился на радио. Он мне похвастался. Позвонил вчера к нам в газету, наткнулся на меня. «О, – говорит, – Крутикова, не узнал, богатая будешь!» Важный такой. Давно заметила, что стоит только знакомым мужчинам получить повышение или новую работу, у них сразу пробуждается истинная скрытая сущность. Говорят развязно и медленно. Басок проклевывается. У них даже усы гуще становятся. И волосы на груди – курчавее. Ну да речь сейчас не об этом.

– Тогда я, кажется, знаю: у него роман с блондинкой за сорок, самой главной теткой с этого радио.

– У него скоро будет своя программа на радио. Раз в неделю, по средам. С шести вечера до половины восьмого, обязательно послушай. У него будет хорошая программа об окружающей среде. Тебе понравится. Он расскажет об автомобильных выхлопах, парниковом эффекте, о том, как загрязнены московские реки, парки и пруды. И у него хватило наглости рассказать мне об этом. И еще о том, что он будет приглашать в студию разных людей: политиков, писателей и ученых, чтобы привлечь внимание к экологии. Когда он мне все это доложил, я нечаянно села на свой iPhone, но, к счастью, не раздавила экран. Я слушала с открытым ртом, а сама думала: блин, никакой он не айсберг. Он – настоящий жулик. Это же твои идеи, Маруся, ты же мне этими своими выхлопами все уши прожужжала.

Они молча пили чай, наблюдая, как вьется за окном снег, опускаясь на чьи-то ресницы, носы и дубленки. Как будто высоко в небе ощипывают целое воинство ледяных ангелов, а у них отрастают новые и новые перья. Ася, прихлебывая, ждала от подруги какого-нибудь возмущенного возгласа, негодования, удивления. Но, не дождавшись, затрещала сама:

– Однажды я поняла, что не надо рассказывать всяким случайным прохожим о своих сокровенных мечтах. Даже человеку, которому ты хочешь понравиться, не надо раскрывать свои цели. Потому что в наше время у людей начисто нет идей, многие совершенно не способны мыслить самостоятельно. Очень многие не в состоянии даже понять, чего они хотят от жизни. Ведь для этого надо задуматься, быть искренним с самим собой. А многим моим знакомым лень копаться в себе, вскрывать свои тайные комнаты, вспоминать детство и отрочество, вспоминать заветную мечту. Намного проще, ожидая в очереди к парикмахеру, полистать журнал, подчерпнуть оттуда пару затертых истин, пару общепринятых целей. А еще проще присвоить чужую мечту. Украсть, и тогда чья-то мечта уж точно не сбудется. Или сбудется в искривленном виде. Одним словом, не надо было рассказывать Айсбергу о том, чем тебе хочется заниматься, что ты считаешь достойной целью жизни. С этим у большинства людей дела обстоят совсем туго. И я удивляюсь, как тебе удается быть такой спокойной, сейчас, когда ты обо всем узнала.

Весна и лето были невзрачные – ни жары, ни ливней под небом, закатанным в бетон неизвестной бригадой рабочих. Марусе нравилось, что в городе постоянно моросил дождь, а сквозняк из форточки пронизывал и холодил. Это совпадало с ее настроением. Осень началась рано, в конце августа. Завтракая, Маруся наблюдала, как рвущийся в разные стороны ураган вычесывает из кленов клочья отживших листьев, выворачивает зонтики и гоняет по переулкам бумажные пакеты.

Начиная с октября каждый день Маруся теперь переходит узкую улочку желтых пластмассовых особняков. Каждое утро Маруся спешит, на ходу пытаясь произвести маленькое независимое расследование по интересующему ее вопросу. Она идет, сосредоточенно раскладывая в уме факты, углубляясь в прошлое. И, кажется, начинает нащупывать нить, потянув за которую, можно все распутать. Еще чуть-чуть, и найдется разгадка, почему Митя пропал, почему он так ни разу не позвонил. Но, увы, некогда больше раздумывать, некогда искать нити. Слева тянется невысокий забор. Пора сворачивать в ворота и кивать охраннику, который, как всегда, оставит ее приход без внимания из-за выпуска утренних новостей в маленьком дребезжащем телевизоре.

По темному коридору под низкими сводами спешит Маруся в дальнюю комнатку на втором этаже. Гулко отдаются ее шажки в тишине. На ходу она сосредоточена и глубоко занята: следит за осанкой, как учили ее накануне мама и бабушка, два часа наперебой стыдя, что в последнее время стала Маруся сутулиться. От занятий, от круглосуточного чтения в этой дурацкой своей аспирантуре совершенно утратила выправку красавицы. И имеет удручающий и усталый вид.

Весь вечер сидели мама и бабушка на кухне. Тишина становилась гнетущей, как грозовая туча, которая неумолимо наползает на поле. В ней была растворена неопределенность, которую надо было срочно рассеять с помощью слов. Поэтому, оторвавшись от газет и телевизора, вздыхали две женщины, престарелая и седеющая. Попивали чай, ломали головы: что такое приключилось с девушкой? Вдруг уволилась с хорошей работы. Поступила в никому не нужную аспирантуру. Вроде бы все при ней: фигура, глаза, волосы, приятный голос, уступчивый характер. Аккуратная она, прилежная, много читает, но почему-то не может никто всего этого разглядеть. Не ослепли же разом парни в городе? Не близорукость же повальная развилась у неженатых мужчин столицы? В чем дело? Что не так? Горевали мама и бабушка, качали головами и наконец пришли к выводу: а никто на такую сгорбленную клячу и не обратит внимания. Вызвали Марусю на кухню, указали на табурет, скомандовали: «Садись, выслушай». Наперебой внушали, что не сложится никогда личная жизнь, если будет Маруся сутулиться и ходить как вареная, без огонька.

Теперь с утра пораньше в полутьме коридора Маруся тренируется: ступает по линолеуму с носочка, идет, как ей представляется, с огоньком, будто прямо сейчас станцует для самой себя. Чуть наклонив голову, внимательно вслушивается в звуки утреннего здания, движется почти неслышно. Лопатки ее послушно сведены, плечи, памятуя вчерашние наставления, расправлены. Спину Маруся держит безукоризненно, мышцы старается не напрягать, а расслабить. Под белоснежной блузкой с полукруглым воротничком от такой правильной выправки отлично вырисовывается новенький кружевной бюстгальтер. Затянутые в коричневую юбку до колена, плавно из стороны в сторону покачиваются бедра Маруси. Посреди спины маятником в такт неспешной походке тикает медовая коса, завивающийся хвостик достает аж до копчика. А икры у Маруси блестят лайкрой колгот, крепкие, натянутые. От усиленного внимания к осанке болит и легонько дрожит все тело Маруси. Но никто, ни одна живая душа этого не видит.

Рано еще, нет никого в институте. Заперты кабинеты, в полутьме коридора колышется убаюкивающая тишина. Только с третьего этажа из пустой ассистентской доносятся приглушенные звуки радио: «Московское время девять часов пятнадцать минут. Сегодня в столице пасмурно, к вечеру возможен кратковременный дождь». Ловит Маруся звуки голоса радиоведущего, в полутьме становится ее личико невеселым и рассеянным. Не слышит Маруся, какая погода будет вечером. Не узнает о том, что скоро ветер сменит направление, принесет в город затяжные дожди, утренние туманы и заморозки. Забывает следить за осанкой, будто кто-то вытащил стержень, на который она нанизана: опадают плечи, сутулится спина, прерывается танец, теряется огонек. Остается от нее лишь мятое в утренней давке пальто, перекошенная юбка, прядка, выбившаяся из косы, прыщик, сверкающий на подбородке. И молчание.

Замирает Маруся в полутьме у стены коридорчика, увешанного портретами ученых-естествоиспытателей в пыльных деревянных рамах. Устремляется потухший целлофановый взгляд в окошко, в конце коридора. Наблюдает озаренный солнцем двор, асфальтированную дорожку к крыльцу. Кошка старательно вылизывает белое жабо в сочном солнечном кругу, вразрез с обещанной по радио пасмурностью. Кусты сирени перебирает утренний ветер. Две трясогузки качаются на проводах. По соседней улочке шуршат машины. Одним словом, созерцает Маруся вечную, неизменную картинку институтского двора. Замешкавшись, вылавливает она из сумочки белый платок, осторожно пресекает путь слезинке в уголке глаза, чтобы не размазалась тушь. Сурово и гордо смотрят перед собой естествоиспытатели с портретов. А пушистые ресницы Маруси, моргая, отбрасывают на стену коридорчика тень с завитком. Но никто, ни одна живая душа об этом не догадывается.

Теперь целый день сидит она в прохладной комнате с лепниной и великанской пятерней ржавчины под потолком. Прищурившись, старательно правит в компьютере с громоздким седым монитором первую главу диссертации. Кутаясь в чужую зеленую шаль, вырезает буквы для учебной схемы по основам экологии и аккуратно приклеивает их канцелярским клеем к шершавому картону. Схема расскажет студентам-второкурсникам о глобальном потеплении, причины которого расплывчаты, потому что несколько разных усиливают друг друга, поэтому климат планеты меняется. Притомившись, нащупывает Маруся на столе шершавый кружок овсяного печенья, задумчиво отламывает и отправляет в рот крошки. Изредка взгляд ее летит в приоткрытую форточку мимо институтского двора, над цветником, над кустами акации и шиповника. Не останавливаясь, несется дальше над лавочками, облепленными костлявыми студентами и тоненькими беспечными студентками, с блестками на губах, в глазах и в волосах.

Около трех в комнату врывается старушка-доцент. Седая и непоседливая, она не замечает Марусю и, обращаясь к шали с бахромой, громко вскрикивает: «Бросай все, пошли обедать!» Следом вбегает заведующий кафедрой, кругленький старичок, мечется по комнате, роется в бумагах, нарушает порядок на столе и на полках, ищет пожелтевшую книжечку с обтрепанными на уголках страницами. И, нетерпеливо выхватив ее из Марусиных рук, уносится на семинар третьекурсников.

Студент, долговязый парень с заплетающимися руками-ногами, замирает в дверях, ничего не говорит, пялится сквозь Марусю в оконце, видит на фоне серого неба золотую вьющуюся прядь, выбившуюся из косы. И исчезает, так и не проронив ни слова.

В щелочку двери проскальзывает к Марусе завуч, змея подколодная, бывшая любовница завкафедрой, ныне отцветающая, сварливая женщина. Глядя куда-то в сторону, она заявляет, что в субботу лекция, надо явиться к восьми, собрать диапроектор и до полудня показывать студентам учебные слайды. Смотрит в упор на девушку, видит прыщик на подбородке. И, довольная молчаливым согласием, победоносно уползает вон.

Ветер приносит с бульвара в приоткрытую форточку кленовую вертушку, которая крутится на фоне грязно-бежевых стен и, выпав из сквозняка, медленно опускается все ниже, лопастью пропеллера ложится на стол, подле Марусиной руки. Отряхнув с юбки обрезки бумаги и крошки печенья, не заметив себя в низеньком проржавшем зеркале, Маруся выходит и запирает за собой дверь на ключ. Стараясь сохранять осанку, как велела ей мама, она спешит в буфет, раздумывает на ходу над диссертацией, от этого забывает все на свете и чувствует себя почти счастливой.

Буфет располагается во дворе, в одноэтажном флигеле с дверью на тугой, недоброжелательной пружине. В полумраке квадратной залы, опустив глаза в тарелки, профессорско-преподавательский состав института сосредоточенно уплетает супы, бряцая ложками, изредка обрывисто переговариваясь.

Выбрав себе на кухне самообслуживания гречку с говядиной, капустный салат и чай, Маруся спешит со своим подносом на свободное место, стараясь никого не задеть, не испачкать и не выронить положенный ей по распоряжению ректора обед.

За обедами аспирантка Маруся обычно узнает, что волнует профессоров, доцентов и старейших сотрудников института. Большинство из них – люди за пятьдесят. За громоздкими очками тускнеют настороженные взгляды преподавателей с опытом. Их губы даже во время еды сжаты, а уголки ртов скорбно оттянуты вниз. Зачерпывая алюминиевыми ложками щи, знатоки естественных и общественных наук полушепотом пересказывают друг другу новости, услышанные накануне в вечерней программе. Чуть понизив голос, высказывают ожидания повышения зарплаты. В зависимости от настроения внутри института, перешептываются на тему возможного переезда на окраину, в здание бывшего Дома культуры работников путей сообщения. Спорят, возмущаются, с убеждением высказываются. Но все чаще в последнее время со стороны соседних столиков любопытное ушко Маруси ухватывает тихий стук ложек по дну неглубоких тарелок, покашливание, шуршание салфеток, шарканье ног, скрип стульев. Или робкий разговор о погоде. Маруся заметила, что такие разговоры очень удобны. Каждый может высказаться смело и решительно, не боясь кого-нибудь обидеть или оскорбить своим мнением, не особенно вникая в слова остальных. И ведь правда, что-то неладное происходит в столице. Лето – не лето, зима – не зима.

Поздним вечером, когда двор института освещает один-единственный голубоватый фонарь, а по козырьку парадного постукивает дождь, выскальзывает Маруся из комнатки, гремит ключами в коридоре, погруженном во мрак. Невесомо и легко, похудевшая за день, но довольная собой, покидает она здание, доброжелательно кивнув на прощание старичку-вахтеру, клюющему носом в фанерной будке. Бежит по пустынному институтскому дворику с расплетающейся косой, подставляя личико ветру, забывая по дороге точные знания и естественные науки.

В такие вечера быстрой убежденной походкой направляется Маруся не к ближайшей станции метро, а к той, что находится подальше, в самом центре. Похожа она на невидимую человеческому глазу птицу, что вырвалась подышать воздухом и неожиданно попала в оживленный город. Перепугана, взволнована и восхищена Маруся всем, что видит вокруг. От этого всевозможные ожидания, предчувствия и страхи разрастаются, роятся в ее груди. Онемела, щеки пылают, а кончики пальцев – холоднее льда. Коса расплелась, медовые волосы волнами вспрыгивают на плечах, кольцами вьются на спине в такт походке. И никто почему-то всего этого не замечает. Все смотрят сквозь Марусю, все смотрят сквозь друг друга. Разглядывают стенд в глубине парфюмерного магазина. Щурятся, узнав в витрине закусочной знакомого. Удивляются новой вывеске на месте бывшего магазинчика обуви. Парни в аккуратных клетчатых куртках, в твидовых пальто без интереса рассматривают брюнетку на рекламном щите. Наблюдают через лобовое стекло беседу двух мужчин в полумраке черного «Ниссана». Глядят вдаль, вышагивая в такт музыке, заткнувшей им уши, дабы перекрыть доступ звуков города внутрь переутомленной за день головы. Бредут на шпильках обезжиренные и загорелые девушки. Без восторга посматривают по сторонам, улыбаясь половинками припухлых ртов. А Маруся растерянно движется по тротуару, стараясь, чтобы несущиеся навстречу не налетели на нее. Раздумывает над первой главой диссертации. И задается вопросом: не зайти ли сегодня в книжный?

Как-то в феврале они неожиданно столкнулись возле стеллажа с монографиями и учебниками по экологии. Митя узнал со спины изумрудный платок и медовый завивающийся хвостик косы.

– О, приветик! Чего здесь делаешь? – не глядя на Марусю, как всегда ничему не удивляясь, невозмутимо поинтересовался он.

– Книжку ищу. Вот эту. – Стараясь быть спокойной и равнодушной, она указала пальчиками на учебник, который он держал под мышкой.

– Последняя. Я специально за ней приехал. Тебе зачем?

– В аспирантуре учусь, – вежливо и сухо бросила Маруся.

– Небось пишешь диссертацию про потепление. И со временем станешь профессором потепления, – тут же подхватил и поддразнил он.

Последовала тишина, которая длилась неизвестно сколько, ведь Аси не было поблизости и некому было засечь время, за которое Маруся немного обиделась, хотела уйти, но была поймана за локоть.

Чуть позже они были замечены камерой слежения возле кассы, где покупали учебник, один на двоих. В очереди Митя что-то рассказывал, но его слова заглушал шум книжного, напоминающий гудение огромного улья. Маруся стояла рядом, недоверчиво поглядывала на него, хмурилась, а потом едва сдерживала смех.

Магазинный турникет настороженно заверещал. Они остановились в дверях, долго по очереди рылись в пакете, показывали охраннику книгу и чек. На улице Митя приготовился, что Маруся, как всегда, ухватится за рукав и начнет болтать без умолку. Но она медленно шла рядом, прятала руки в карманах, любовалась снежинками и ничего не говорила. Почему-то именно сейчас ей захотелось последовать совету мамы и бабушки: она выпрямила спину, расправила плечи, шла легкой танцующей походкой. Стараясь ни о чем не думать, молчала и наблюдала, что произойдет дальше.

Митя с нетерпением ждал ее обычного монолога. О чем угодно, пусть даже о выхлопах или о загрязнении рек. Но молчание не нарушалось. От его порывистых вздохов в небо вырывался клубящийся пар. Чтобы как-то защититься от неловкости и тишины, он хотел сделать вид, что записывает что-то в свою черную книжечку. Но записной книжки в карманах не оказалось. Он рылся в рюкзаке уже третий раз и медленно шел рядом, пытаясь угадать, куда она смотрит, о чем она думает и почему молчит. Совершенно неожиданно в этот момент он впервые по-настоящему увидел ее лицо, обрамленное мехом капюшона и изумрудным платком: затаившее надежду, готовое расплакаться, ждущее объяснений, с мерцанием множества золотистых огоньков в глазах.

Потом они бежали вниз по улице, среди толпы, окутанной вихрями снежинок. На тротуарах вилась поземка, затягивая белой пудрой рассыпанные тут и там ледяные дорожки. Капюшон упал, снежинки сверкали в Марусиных волосах – она это чувствовала по тому, как Митя на нее поглядывал. Навстречу брели девушки, пружиня на каблуках, разрумяненные от морозца, с разноцветными бумажными пакетами из магазинов. Парочки плыли навстречу, обнявшись. Стайки молодежи хохотали. Но Митя не обращал на них внимания, не видел ничего вокруг, молчал, а потом почти прошептал:

– Аська тебе наверняка доложила. Я подрабатывал на радио. Потом взялся за передачу про экологию. Между прочим, из-за тебя. Ты мне все уши прожужжала этим своим климатом планеты. Ну, я и предложил знакомому отца, важному человеку с этого радио, сделать передачу про твое дурацкое потепление. Потому что ты говорила, что нет людей, которые бы позаботились о природе. Вот я и решил за это взяться. А теперь не знаю, как быть. Я ничего не понимаю в потеплении. А там уже сроки. И люди. Я наобещал. И теперь не представляю, что делать.

Он бежал рядом, сжимал Марусину руку и, чтобы согреть, прятал в кармане своего синего пуховика. Маруся ничего не ответила, потому что прямо перед ними разворачивалась широкая ледяная дорожка. Митя, придерживая ее за талию, бесстрашно бежал навстречу черной ленте льда, они уже скользили, взявшись за руки, мимо сверкающих витрин, мимо машин, на стекла которых брызгали блики фонарей. Они катились мимо помпезных московских домов, памятника, длинноногих девиц, глянцевых пакетов с покупками, на которых искрили снежинки.

– Ты меня втянула в это потепление, подставила, а потом пропала, – обиженно пробормотал Айсберг.

Они бежали вниз по улице, смеясь, запыхавшись, в обнимку. Вдали медленно ковыляла в переулок снегоуборочная машина. Будто бы ей вослед Митя пробормотал:

– Аська говорит, что я своровал твою идею. Дура. Ничего не понимает. Я хотел что-нибудь сделать. Для планеты. И для тебя. Еще, между прочим, я собирался на днях позвонить. Боялся, что ты обиделась и не станешь со мной разговаривать. В последнее время я очень скучал. И кое-что важное понял. А передача и это дурацкое потепление тут ни при чем… И все же, – сбивчиво добавил он, – что бы ни говорили эти твои ученые, его причины не всегда понятны. А порой – совершенно непостижимы.

Content

Улья Нова
Аккордеоновые крылья (сборник)

Кто твой ангел?

Трубки Сталина

Темнота

Аккордеоновые крылья

Тихая Сапа

Сказка о слабости

1

2

3

4

Однажды в Черном городе

1

2

3

4

5

6

7

8

Бордовые георгины

Динина любовь

День медика

А потом она проснулась

Анин нуар

Врачебные тайны

История болезни № 215

1

2

3

Ныряльщик

Махаон-парусник

Потерявшая имя

Лиля

Таиса

Махаон-парусник

Потепление