О. Б. Кафанова

Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум

Посвящается дорогому Учителю, выдающемуся историку литературы и перевода Юрию Давидовичу Левину

Введение

Н. М. Карамзин занимался переводами на протяжении двадцати лет, с ранней юности до начала работы над «Историей государства Российского». Его переводы представляют собой целый культурный космос, характеризующийся широчайшими хронологическими рамками, простирающимися от античности до современного Карамзину времени, а также разнообразием представленных национальных литератур, включающих античную древность, Европу, Восток и Америку. Прижизненные издания его переводов составляют 9 томов, которые вошли в «Собрание переводов» (1835). Однако в него включена едва ли третья часть всего переведенного Карамзиным: материалы «Пантеона иностранной словесности» (3 тома), «Разные повести» (2 тома), новые нравоучительные сказки Ж. Ф. Мармонтеля (2 тома) и повести С. Ф. Жанлис (два тома). Многие переводы, созданные Карамзиным в ранний период, а также многочисленные журнальные публикации в «Собрание переводов» не вошли.

Карамзин интенсивно переводил в «ученический» период (до своего европейского путешествия); переводы составили значительную часть его публикаций в «Московском журнале» (1791–1792) и «Вестнике Европы» (1802–1803); им полностью посвящен «Пантеон иностранной словесности» (1798). Карамзин-переводчик впервые познакомил русских читателей со многими произведениями иностранных авторов, древних и восточных. Он намеренно отказался от европоцентризма, стремясь рассказать о самых интересных явлениях всемирной культуры и литературы.

Интересы Карамзина поражают своим глобализмом: он обращается к литературам и культурам Европы, Азии (Ближнего и Дальнего Востока), Африки и Америки. Понятие «глобальный текст», производное от концепта «глобализация», появилось недавно. Оно предполагает рассмотрение современной цивилизации как универсального гипертекста, в котором объединены страны и континенты посредством интеграции экономик, современных средств сообщения и коммуникаций. И цивилизованный человек в таком мире не чувствует себя чужим. Н. М. Карамзин задолго до возникновения этого понятия, по существу, уже стремился воспринимать мир в его единстве, чему во многом способствовало его путешествие по Европе, личное знакомство и общение с выдающимися представителями европейской культуры и, не в последнюю очередь, его интенсивная переводческая деятельность.

Топографическое расширение изображаемых стран происходит у Карамзина постоянно, от издания к изданию. И если художественные произведения для перевода могли представить только отдельные страны Азии (Индия, Персия), то культурологические описания разных народов Карамзин черпал в многообразных описаниях путешествий. В последний период – во время издания «Вестника Европы» – в поле зрения Карамзина-переводчика попадают события, происходящие в разных частях мира – Африке, Китае, Японии, на островах Гаити, Цейлон и многих других местах. В центре его внимания уже не отдельные страны, но целые континенты.

Для создания масштабной картины мира Карамзин использовал в переводном наследии разные дискурсы, взаимодействующие друг с другом: античный, английский, американский, итальянский, швейцарский, восточный и другие дискурсы. Если понимать под дискурсом не только произведение той или иной национальной культуры, но и язык переводного источника, то самыми важными и сквозными в переводном наследии Карамзина являются французский и немецкий дискуры[1]. Подобное предпочтение обусловлено тем, что Карамзин лучше всего владел французским и немецким языками, которым обучался с детства. Английский он знал хуже, особенно до своего путешествия в Европу, в чем сам признавался. Это объясняет, почему выдающихся английских авторов он переводил, как правило, через языки-посредники, – немецкий и французский. Так, трагедию У. Шекспира «Юлий Цезарь» он перевел в 1787 г. не с оригинала, а с лучшего на то время немецкого перевода-посредника. Вместе с тем пребывание в Англии дало ему необходимую практику, которая позволила позднее непосредственно черпать публицистические материалы для «Вестника Европы» в английской периодике.

В процессе исследования переводческой деятельности Карамзина мне удалось установить более 300 наименований[2]. Своими переводами, как и оригинальными сочинениями, он, по выражению Белинского, «распространял в русском обществе познания, образованность, вкус и охоту к чтению»[3].

Именно Карамзин способствовал распространению в России известности Демосфена, Плутарха, Цицерона, Саллюстия, Лукана, Оссиана, Калидасы, Саади, Шекспира, Томсона, Стерна, Лессинга, Шиллера, Морица, Бартелеми, Бюффона, Бонне, Сталь, Жанлис, Мармонтеля, Мерсье, Флориана, Франклина и многих других писателей, философов и эстетиков.

Переводной характер любого произведения, опубликованного Карамзиным, был им четко идентифицирован. В этом состояло принципиальное отличие его деятельности от практики, принятой в XVIII в. Используемые Карамзиным обозначения можно представить в виде достаточно продуманной системы.

Самые выдающиеся авторы и произведения указывались полностью (иногда и на языке оригинала) и, как правило, сопровождались предисловиями, пояснениями или примечаниями, в которых давалась краткая характеристика и раскрывалась их значимость. Развернутыми Предисловиями сопровождались, например, переводы «Юлия Цезаря» У. Шекспира, «Эмилиии Галотти» Г. Э. Лессинга. Более скромными пояснениями и комментариями Карамзин снабдил публикации переводных произведений Ж. де Сталь, Ж. К. Флориана, С. Ф. де Жанлис и других известных прозаиков конца XVIII в.

Большой пласт переводов касался публикаций из (и для) периодических изданий. Среди них были материалы исторического, философского, психологического характера. В этом случае Карамзин, как правило, указывал не только автора, произведение, но и источник, из которого было выбрано то или иное произведение для перевода. Это позволяет нам установить с большой степенью достоверности широкий круг европейских журналов и газет, из которых Карамзин черпал материалы. Среди них особой его любовью пользовались два «Меркурия» – немецкий («Der Neue Teutsche Merkur», 1773–1810), выпускаемый К. М. Виландом, и французский – «Mercure de France» (1724–1820), а также издававшийся в Женеве журнал «Bibliothèque britannique» (1796–1815).

Следует особо подчеркнуть, что Карамзин обращался к журналам разных стран и направлений, среди которых были немецкие: «Minerva» (1792–1868), «Freimühige» (1803–1840), «Zeitung für die elegante Welt», «Politisches Journal»; английские: «British Mercury», «Critical Review», «The Philosophical magazine», «Morning Chronicle», «Argus», «Times». Но больше всего Карамзин использовал французские (или франкоязычные) периодические издания: «Décade», «Spectateur du Nord», «Magasin encyclopédique», «Bibliothèque britannique», «Nouvelle Bibliothèque des romans», «Journal des dames et des modes». Новостью было и его обращение к газетам, в первую очередь – правительственному органу «Moniteur universel» (1786– 1866), первой французской ежедневной газете «Journal de Paris» (1777–1811), а также «Gazette de France» (1797–1848).

Наконец, менее значимые в художественном плане переводы (в том числе многочисленные статьи и заметки занимательного и информативного характера), которые, по-видимому, и в иностранных изданиях публиковались анонимно, сопровождалась указанием языка, с которого они переведены. При этом Карамзин использовал разные формы более полного или сокращенного обозначения: «Перевод с немецкого», «С немецкого», «С немец.», «С нем.», «Переведено из одного немецкого журнала», «Из нем. журнала», «Из нем жур.»; «Перевод с французского», «С французского», «С француз.», «С франц.», «Из французского журнала», «Из фр. журн.», «Из фр. жур.», «Из англ. журнала», «Из американского журнала».

Таким образом, Карамзин демонстрирует не только высокую для своего времени филологическую культуру, но и открывает новый этап в истории перевода в России. В качестве критика многих интересных, с его точки зрения, иностранных сочинений, он постоянно порицал тех переводчиков, которые не указывали языка оригинала или, еще хуже, вообще умалчивали о его переводном характере. Оригинал для Карамзина – некая суверенная данность, в отличие от принятой в классицизме возможности «бытия произведения, не проецированного ни на какую индивидуальность»[4]. Известно, что в классической эстетике переводчик ставился в один ряд с автором[5], что было совершенно недопустимым для Карамзина. Он постоянно подвергал критике переводчиков, которые неверно называли источники[6]. Считаясь с условиями эпохи, он вполне допускал не прямой перевод. В России XVIII в. основное распространение получили французский и немецкий языки, которые служили своеобразными посредниками при знакомстве читателей с английской, американской, итальянской и другими иностранными литературами[7]. Однако, если речь шла о переводе через посредничество, для Карамзина очень существенно было качество промежуточного источника. Когда для него самого решался вопрос о посредничестве, он предпочитал немецкие переводы, не без основания считая их более точными, чем французские. От всех переводчиков он требовал хорошего знания родного и иностранного языков, а также понимания предмета переводимого. Недопустимым он считал искажение смысла. К очень важным компетенциям хорошего переводчика Карамзин относил языковое чутье, способность свободно пользоваться богатствами родного языка, чтобы, не впадая в буквализм, сохранить верность оригиналу. Это требование было весьма сложным для реализации в России конца XVIII в. виду недостаточной разработанности стилистических форм литературной речи. И только такому большому мастеру, как Карамзин, тонко чувствующему специфику разных языков, это в большой мере удавалось.

Вместе с тем феномен Карамзина в том и заключается, что каждый вид деятельности, которым он занимался, был самоценным и уникальным. Он был лучшим журналистом и критиком своего времени, он основал первый в России литературно-политический журнал («Вестник Европы») и заложил основы российской журналистики XIX века, он стоял у истоков новейшей русской литературы и являлся реформатором русского языка. И во всех этих начинаниях переводы играли очень важную роль.

В деятельности Карамзина занятия переводами имели двоякий смысл. С одной стороны, он ввел в русскую литературу сотни новых имен инонациональных авторов и их произведений, тем самым обогащая отечественную культуру. С другой стороны, в этом процессе, как замечал Ю. Д. Левин, неизбежно «“обогащается” и сам переводимый писатель»: «Инонациональные интерпретации нередко помогают глубже понять и оценить его творчество, открыть в этом творчестве такие черты и особенности, которые остались бы скрытыми, если рассматривать одно лишь внутринациональное его усвоение»[8]. Карамзин впервые дал в России представление о многих выдающихся авторах прошлого и современности, заложив основы их дальнейшей русской интерпретации. Даже трагедия «Юлий Цезарь», во многом еще ученический перевод, сделала Карамзина «первым истинным пропагандистом Шекспира в России»[9]. Нужно заметить и третий аспект, следствие интенсивных занятий переводами – это развитие самого переводчика. Карамзин, в отличие, например, от В.А. Жуковского, сразу совмещал «ученичество» с авторством, потому что публиковал свои ранние переводческие опыты отдельно и в журнале, представлял их на суд читателей. А это обеспечивало стремительное «взросление» переводчика, который очень рано начал задумываться об обратной связи с читателем, учиться приспосабливать свои переводы к конкретной читательской аудитории.

В виду масштабности заявленной темы она не может быть исчерпана одной монографией. В предлагаемой книге исследуется переводческая деятельность Карамзина с 1783 по 1798 годы. В специальном исследовании нуждается «Вестник Европы» как журнал нового типа, представляющий собой новаторский способ использования переводных материалов в форме диалога мнений, точек зрения и авторских позиций в контексте разных культур. Этой теме должна быть посвящена отдельная монография.

Часть I. Годы учения

Глава 1. Первые переводы «для сердца» и «разума»

Переводческая деятельность была первым опытом творчества юного литератора, которому было шестнадцать лет, когда он перевел идиллию С. Геснера «Das hölzerne Bein» («Деревянная нога») в 1783 г. Отсутствие четких и единых философско-эстетических представлений у юного Карамзина предопределило противоречивый, на первый взгляд, выбор переводимых авторов. Но это противоречие было следствием сложного развития начинающего литератора, которое, как известно, определялось воздействием двух мировоззренческих систем.

С одной стороны, на Карамзина влияла масонская идеология, неоднородная по сути. Друзьями-масонами, по-видимому, было подсказано обращение в 1786 г. к поэме Галлера (Haller, 1708–1777) «О происхождении зла» («Űber den Ursprung des Űbels», 1734), в которой доказывалась злая природа человека. Мистико-религиозный характер носили также сочинения Христофора Христиана Штурма (Sturm, 1740–1786) и Иоганна Фридриха Тиде (Tiede, 1732–1795), в переводе которых Карамзин принимал участие[10]. Письма к знаменитому в то время швейцарскому философу и богослову Иоганну Каспару Лафатеру (Lavater, 1741–1801) подтверждают настойчивое желание юноши Карамзина понять себя, понять человека с позиций религии[11].

В дальнейшем, отказавшись от мистицизма, Карамзин навсегда сохранил интерес к проблемам морали и внутреннего мира человека.

Юного Карамзина привлекала и просветительская философия, утверждавшая мысль о зависимости человека от общественных условий и отрицавшая врожденность идей. Однако, судя по всему, начинающий литератор плохо понимал идейную разницу между просветительскими и масонскими взглядами[12]. Вместе с тем его первые переводы были мотивированы желанием понять человека, мир, себя самого.

Начало переводческой деятельности Карамзина можно назвать ученическим по разным параметрам. Через переводы он прежде всего учился выражать свои мысли. Разные авторы, к которым он обращался – философы А. Галлер и Ш. Бонне, беллетристка С. Ф. Жанлис, великие драматурги У. Шекспир и Г. Э. Лессинг, – заставляли начинающего литератора задумываться о разных проблемах литературы и эстетики, определяя свой путь в искусстве. С другой стороны, переводы были своеобразной лабораторией выработки стиля. Передача сложных мыслей и чувств требовала выработки «слога»: подбирая соответствующую лексику и фразеологию, Карамзин совершенствовал синтаксис, иногда впервые вводил в русский язык новые слова и обороты, которые впоследствии возмущали А. Шишкова и «шишковистов».

Важным этапом Карамзина-переводчика было его участие в журнале Н. И. Новикова «Детское чтение для сердца и разума» в 1787– 1788 гг. За два года постоянной работы юный переводчик претерпел существенную эволюцию в овладении русским языком. Вместе с тем он стал более осознанно относиться к философским и эстетическим проблемам. Можно назвать этот период своего рода школой воспитания «ума и сердца» для самого Карамзина.

Переводы для «сердца»: «Деревенские вечера», прозаический цикл С. Ф. де Жанлис

Прежде всего необходимо остановиться на переводе прозаического цикла С. Ф. Жанлис «Les Veillées du château» («Вечера в замке»), который был связан с выработкой сентименталистской стилистики и знакомством с некоторыми элементами жанра «нравоучительной сказки», ставшей предтечей сентиментальной повести[13]. Термин conte применялся во Франции XVII–XVIII вв. в основном для произведений, приближающихся по своей жанровой структуре к волшебно-авантюрному роману[14]. Однако уже у Кребийона-сына подзаголовок «conte moral» служил для обозначения нового жанра. «Софа, нравоучительная сказка» (1742), – это не повествование о приключениях, а разоблачительная история нравов парижского света, лишь слегка прикрытая восточной декорацией[15].

Вслед за Кребийоном «нравоучительными сказками» назвал циклы своих прозаических историй Ж. Ф. Мармонтель: «Contes moraux» (1761–1765) и «Nouveaux contes moraux» (1790–1794). Французский энциклопедист, драматург и романист, Мармонтель (Marmontel, 1723–1799), прославился созданием нового прозаического жанра, удачно названного В. Клемперером «слезной повестью» («nouvelle larmoyante»)[16]. Для Карамзина, который перевел два тома «повестей» Мармонтеля, опыт знакомства с этими произведениями был очень важным для выработки принципов собственной прозы. Но на первом, «ученическом» этапе, он обратился к Жанлис, ее циклу, рассчитанному исключительно на детскую аудиторию. При этом выбор материала для детского журнала Новикова был подсказан самим издателем.

Стефани-Фелисите Дюкре де Сент-Обен, графиня де Жанлис (Stéphanie-Félicité Ducrest de Saint-Aubin, comtesse de Genlis), известная главным образом как графиня де Жанлис (Genlis,1748–1830) в определенной мере была последовательницей Мармонтеля. Необычайно плодовитая писательница (собрание ее сочинений составляет 84 тома), она пробовала свои силы почти во всех литературных жанрах. До 1789 г. ее творчество было подчинено педагогическим целям. В роли воспитательницы детей в семье герцога Шартрского, впоследствии известного под именем гражданин Эгалите, она разработала довольно удачную педагогическую систему. Она учила, забавляя с помощью волшебного фонаря и домашнего театра, обращала большое внимание на гимнастику и не давала своим воспитанникам ни минуты свободы. В числе ее воспитанников был будущий король Франции Луи-Филипп I и его младшая сестра Аделаида.

Именно в этот период она начала писать педагогические и детские книжки: «Образовательно-воспитательный театр» («Théâtre d’éducation», 1779–1780), «Адель и Теодор, или письма о воспитании» («Adèle et Théodore ou lettres sur l’éducation», 1782); «Вечера в замке, или правила морали в отношении детей» («Les veillées du château ou cours de morale à l’usage des enfants», 1784). После революции, казни своего мужа и герцога Шартрского во время якобинского террора, она сделалась противницей идей французских просветителей, приведших к кровопролитию. Именно в это время она написала десятки романов и повестей, которыми прославилась в Европе и России. Карамзин активно черпал в ее творчестве беллетристику для своего «Вестника Европы», но вначале он прошел через довольно длительную практику переводов ее ранних дидактических сочинений.

В новиковском журнале он поместил пятнадцать историй под общим названием «Деревенские вечера» вместо оригинального «Вечера в замке», тем самым немного опростив и сделав интимнее всю рамку повествования. Двенадцать историй были взяты им из цикла Жанлис. Они представляют собой своеобразные уроки нравственности, преподанные маркизой Клемир ее детям, с которыми она живет в своем загородном доме. Композиция строится как чередование дидактических историй и рассказов о конкретной «практике», то есть применении полученных моральных «истин» в поступках воспитанников. Устами матери-рассказчицы Жанлис формулирует ряд этических заповедей, важнейшая из которых – подавление всех страстей, кроме «страсти к добродетели», единственно бескорыстной. Вместе с тем она проповедует приоритет рассудка над эмоциями.

Однако главный лейтмотив произведений не противоречил просветительским идеалам и состоял в проповеди действенного сочувствия ко всем несчастным, обездоленным и неимущим. Именно при знакомстве с этим циклом Карамзин впервые встретился с понятием, ставшим центральным как в его собственной философско-эстетической концепции, так и в сентиментализме в целом. Идея чувствительности, понимаемой пока только как способность к благотворительности и шире – к состраданию, – является в нем центральной. Немного позже категория чувствительности стала пониматься Карамзиным как сложный комплекс не только этических, но и психофизических проявлений, но Жанлис обозначила первый этап осмысления и овладения инструментарием передачи чувствительности в ее еще довольно ограниченном значении. При этом пафос всего цикла перекликался с важнейшими идеями Новикова и его кружка: среди качеств, необходимых истинно благородному человеку, особое значение отводилось «способности к состраданию и благотворению»[17].

Приведем в пример одну из историй цикла Жанлис, которая в переводе получила название «Исправленная леность», чтобы понять, чтó представляет собой эта довольно масштабная работа Карамзина. Принципиально было сохранение во всех основных историях французских имен собственных и реалий, причем в комментариях пояснялось, что они обозначают. Вместе с тем Карамзин перенес действие в русскую деревню и русифицировал основных действующих персонажей, сделав их имена «говорящими». Создавалась дистанция между историями, вычитанными из французской книжки, и реакцией на них русских детей. Главная рассказчица, госпожа Добролюбова, соответственно, учила отличать пороки от добродетелей, проповедовала добро.

Итак, пороком лености страдала Эглантина, дочь довольно богатого французского помещика. Ее мать, Доралиса, женщина похвальных добродетелей и характера (очень скромная, она «не могла любить пышности и суетного великолепия»[18]), не смогла побороть в своей единственной дочери склонности к лени, которая стала причиной многих неприятностей. Развитие девочки прослеживается с шестилетнего возраста до юности. Уже в детстве «все делала она с медлительностию, нехотением и небрежением» (X, 4). Вслед за Жанлис, Карамзин изображает хаос, который устраивала не приученная к порядку девочка: «… везде в доме разбросаны были Эглантинины платки, перчатки ножницы и игрушки» (X, 5).

Довольно последовательно был изображен режим дня ленивицы:

«Всякой день надобно было ее бранью принуждать вставать с постели, а после того снова читали ей проповедь о пороке сонливости <…>. Потом следовали упреки за медленность завтрака; а наконец прогулка, где опять начиналась брань, потому что Эглантина не хотела ходить, а все садилась и жаловалась то на холод, то на жар. Часы учения не лучше проходили: без слез и сопротивления Эглантина ни за что не принималась. Время отдохновения было так же неприятно; везде надобно было собирать игрушки в разных местах <…>» (X, 6).

Жанлис действовала как талантливый педагог: она перемежала длинную историю элементами эвристической беседы. Дети прерывали мать, задавая ей вопросы о том, является ли лень серьезным пороком, который нужно исправлять наказаниями. Г-жа Добролюбова охотно отвечала и разъясняла:

«Что такое леность? Некоторое расслабление, отвращение нас от всего, что только хотя мало может утомить наш дух, или тело наше. В таком расположении не хочется ни бегать, ни прыгать, ни танцовать, ни играть в волан; потому что такие забавы утомляют. Для того же самого противно и учение; потому что не хочется взять на себя труда прилежания». Вывод мудрой наставницы звучал, как приговор: тот, кто не хочет взять на себя труда думать, размышлять «будет жить так, как живут все растения» (X, 4–5).

Г-жа Добролюбова поясняла, какие наказания использовала бы она для исправления Эглантины: «Естьли бы в прогулке не захотела она бегать, а старалась все садиться, так бы я заставила ее прогуливаться часом долее; естьли бы она лениво училась, так бы я заставила ее учиться вдвое долее» (X, 7). Доралиса, мать Эглантины, не имела опыта в воспитании, поэтому она, желая ее устыдить, ограничилась ведением записей бесполезных расходов на испорченные игрушки, платья, музыкальные инструменты и т.д. Причем с каждым годом эти разорительные траты удваивались.

Когда Эглантине исполнилось десять лет, она заявила о своем отвращении к клавесину и желании учиться игре на лютне. Через год она забросила и этот инструмент, взялась за цитру, потом обратилась к арфе, но ни на одном инструменте играть не научилась. «Сверх того было у Эглантины много других учителей. Она училась рисованию, географии, по-английски и по-италиянски. У нее был танцмейстер и певец, музыкант, который на скрыпке должен был аккомпанировать, и учитель письма <…>. Ленивая Эглантина ничему не научилась, а издержкам конца не было» (X, 15). Девочка была не только неряшливой, но и «великим врагом чистоты», надо было часто менять все кресла, стулья и столы, «платье же на ней бывало вымарано красным карандашом, углем и чернилами» (X, 15).

На тринадцатом году жизни Эглантина была малопривлекательной особой, «она ни в чем не имела вкуса», «приятности в ней совсем не было» (X, 16). Напрасно ее мать, Доралиса, купила ей «хорошую библиотеку», надеясь, что она «полюбит чтение». Но все оказалось напрасным, и в шестнадцать лет она пребывала «в великом невежестве, которое было тем непростительнее, что для воспитания ее ничего не щадили»: «В обхождении была она столько неприятна и странна, и так часто говорила вздор, что была всем в тягость» (X, 15–16). В семнадцать лет, когда образование девушек во Франции обычно завершалось, ее мать отпустила всех учителей и показала дочери свои записи о напрасно сделанных ради нее расходах. Это оказалась огромная сумма в сто тридцать тысяч ливров. И в этот момент начались испытания, которые в конце концов исправили все пороки героини. Умирает ее богатый отец, запутавшийся в долгах. Заболевает оспой сама Эглантина, а мать, рискуя собой, помогает ее спасти. Доралиса вынуждена была продать не только все свое состояние, но и драгоценности, чтобы отдать долги мужа.

С момента выздоровления девушки, утратившей из-за болезни свежесть и красоту, начинается ее настоящее развитие. Она понимает, как была глупа, начинает учиться тому, что игнорировала ранее. Вместе с матерью она поселяется в Швейцарии, ведет скромную жизнь, любуется естественными природными красотами, которые противопоставляются «холодным садам английским» (X, 40). Жан-лис описывает многие достопримечательности, которые Карамзин бережно сохраняет в переводе вместе с комментариями. Таким образом, вместе с воспитательным аспектом в историях французской беллетристки содержался и познавательный дискурс. Девушка развивается эстетически, она, прислушиваясь к замечаниям матери, приучается видеть красоту гор и Женевского озера при разном освещении. Вместе с эстетическим развитием происходит и нравственное перерождение: «В сей счастливой стране, не испорченной еще роскошию, видна вся простота чистых нравов; женщины там любезны, разумны и добродетельны» (X, 45). Прожив полтора года в маленьком городке Морж, мать с дочерью отправляются в путешествие по стране. Они посещают Берн, Цюрих, знакомятся с Соломоном Геснером, поэтом и мастером идиллий, одну из которых Карамзин перевел. Он, с точки зрения Жанлис (которую, несомненно, разделял и Карамзин), потому достоин уважения, «что изящность его пера исходит от чувствительности его души и непорочности нрава» (X, 51– 52). Женщины провели с ним восемь дней и видели его «среди семейства и среди упражнений, видели в нем счастливого мудреца, истинного философа и искусного живописца природы» (X, 52–53).

Таким образом, Эглантина в короткое время получила несколько важных уроков в школе воспитания жизни, и последним, заключительным, стал для нее личный пример поведения знаменитого поэта. Она превратилась в очаровательную девушку: «она не имела уже той красоты, которая всякому в глаза бросается, но обладала такими прелестями, которые сильнее всякой красоты влекут к себе сердца» (X, 46–47). Эта мысль Жанлис, что красота сама по себе ничего не значит, а необходимо развитие, богатый внутренний мир, чтобы сделать человека привлекательным, проходит через все ее сочинения. В случае с Эглантиной награда не заставила себя долго ждать. Богатый знатный молодой человек, который раньше оставался равнодушным к ее сияющей красоте, полюбил ее и сделал своей женой. Таким образом, эта типичная для всего цикла история содержала многие важные элементы «истории воспитания», включая процесс познания красоты и нравственности окружающего мира, размышление об истинных и ложных ценностях, настоящей и фальшивой красоте.

Итог подводят дети госпожи Добролюбовой: «Какая хорошая история! – сказала Катерина. – Даю слово, матушка, что впредь не стану терять ни платков, ни перчаток, и не буду в саду кидать хлеба. Я даю вам слово быть бережливою и прилежною, чтобы на осьмнадцатом году не быть глупою девчонкою, чтобы уже не огорчать вас» (X, 59).

Таким образом, цикл содержал в себе литературные истории и обсуждение вытекающей из них морали. При этом «связкой» между историями становились элементы педагогической системы главной рассказчицы, которая последовательно развивала своих детей. Завершив разговор о пагубности лени, она начала готовить их к встрече с новым персонажем, господином Чудиным, обладателем замечательной коллекции медалей. С этой целью предварительно она завела разговор о нумизматике.

Таким образом, Карамзин, переведя полностью три тома «Вечеров в замке», репрезентировал новый в отечественной словесности тип литературы для юношества[19]. Новиков осознавал потребность в книгах, рассчитанных на подростков и удовлетворяющих одновременно педагогической и художественно-развлекательной целям. Юный Карамзин неплохо справился с поставленной перед ним задачей. Дополняя одно примечание Жанлис, он замечал: «Мы показываем здесь французские книги для того, что читатели наши, вероятно, более упражняются в чтении на французском языке, нежели на российском. Чтение хороших французских книг, каковое мы здесь показываем, для детей похвально; однако ж желательно было бы, чтобы они читали поболее и российских книг, писанных чистым и правильным слогом» (IX, С. 95–96). Важен еще и способ размещения этих материалов в журнале: они не дробились, а располагались сплошным массивом и фактически полностью заняли несколько томов новиковского издания.

Уже в этих ранних переводах наметилось отношение Карамзина к опыту иностранной словесности как средству, помогающему развитию национальной литературы. Он не просто перевел двенадцать французских историй, посвященных перевоспитанию избалованного подростка и пропаганде филантропических идей, но и приспособил их к восприятию русского юношества. Карамзин полностью русифицировал композиционную рамку цикла, перенеся действие из Парижа в Москву и из имения Шамперси в село Уединенное. Он изменил имена и фамилии персонажей, наделив смысловой значимостью. В русском переводе кроме госпожи Добролюбовой фигурируют госпожа Правосудова, «пожилой студент» Своемыслов (в оригинале l’abbé Frémont – аббат Фремон), господа Любов, Сохин, Чванов, Чудин, Худонравов и др.

Описание жизни семейства Добролюбовых в деревне приведено в соответствие с национальными российскими условиями. Карамзин-переводчик ввел много понятий, связанных с русским культурным и социальным бытом: «горница» (logement, chambre), «девка» (femme de chambre), «кафтан» (habit), «мужик» и др.

Он намеренно заменял предметы одежды: так, «корсеты» (corsets) превратились в «сарафаны»; «юбки» (jupons) – в «сборники» (как назывались кокошники со сборками); «круглые чепцы» (bonnets ronds) были заменены свойственными для русской культурной традиции «платками». При этом созданию национального колорита служили и вводимые переводчиком фольклорные и просторечные выражения: «не видать ни синего волоса» (ne voyer goutte – не видеть ни зги), «прытко» (rapidement), «давишний» (d’hier), «подзамешаться» (s’émouvoir).

Важно отметить, однако, что эти существенные изменения, связанные с русификацией, касались только «рамки» повествования, а каждая отдельная история внутри нее сохраняла свою иностранную специфику со свойственным ей репертуаром имен, географических, исторических, названий, реалий культурного и повседневного быта. Что касается обрамления, то в нем многие отступления от оригинала объясняются желанием Карамзина приблизить переводимое к нормам российского общежития. Например, скупая, почти протокольного характера фраза оригинала, передающая благодарность французской крестьянки за оказанную помощь, разрастается до сцены раболепства по отношению к господам-благодетелям, столь типичной в условиях крепостной страны:

«Cette pauvre paysanne montra une joie et une reconnaissance qui pénétrèrent m-me Clémir et ses enfants». (Эта бедная крестьянка проявила признательность, которая тронула г-жу Клемир и ее детей)[20].

Перевод Карамзина

«Бедная крестьянка, приведенная в изумление таким неожидаемым благодеянием, долго не могла сказать ни слова; наконец, залившись слезами, бросилась целовать руки у добродушных своих гостей и благодарила с таким жаром, что они сами не могли от слез удержаться» (XIII, 132–133).

Прибегая к методу «склонения на российские нравы», Карамзин в ранних переводах их Жанлис продолжал традиции, сложившиеся в русской переводческой практике XVIII в. Имя автора цикла – Жан-лис – не упоминалось, что вполне вписывалось в эстетику классицизма. Стилистический уровень перевода неизменно повышался от истории к истории. Вначале в нем встречалось много калек с французского и буквализмов, например: «она <…> делала им разные вопросы» (IX, 48), ср.: «elle leur fit beaucoup de questions» (I, 48). Карамзин часто использовал лексические архаизмы: «любочестие» (vanité), «сей» и «оный», повсеместно употребляемые даже в разговорной речи персонажей. Он прибегал также к славянизмам высокого стиля: «соделать», «сокрыть», «зреть», «сопутствовать» (в значении «сопровождать»), «возводить» (о глазах).

За два года работы над циклом Жанлис Карамзин приобрел опыт передачи единого лексического и стилистического комплекса, вырабатывая способы изображения эмоционального состояния «чувствительного» человека. Чувствительность для Жанлис, как и для Карамзина на этом этапе, воспринималась в основном в этическом аспекте и не противопоставлялась классическому рационализму. Эта категория рассматривалась как свойство, совпадающее с общепринятыми нормами морали, как своего рода залог добродетели. Карамзин в годы своего литературного ученичества, отыскивая способы воспроизведения лексических и фразеологических особенностей произведений Жанлис, постепенно разрабатывал сентименталистскую стилистику. Очень показательно в этих переводах обилие эмоционально-оценочных прилагательных:

«нежные ласки» – «les tendres caresses»;

«нежные попечения» – «les tendres soins»;

«неизъяснимое удовольствие» – «la satisfaction inexplicable»;

«трепещущие руки» – «les mains tremblantes»;

«горестные мысли» – «les réflexions accablantes»;

«непреодолимый ужас» – «une certaine terreur insurmontable»;

«печальная повесть» – «ce triste récit»

«мучительное воспоминание» – «des souvenirs importuns».

Именно в переводах «Детского чтения» Карамзин выработал некоторые новые лексемы, усвоенные позднее русским литературным языком. Например, слово «добросовестность» впервые было употреблено в переводах из Жанлис[21]. Воспроизводя описания «слез и вздохов», Карамзин создавал «психологическую терминологию»[22], подготавливая тем самым элементы собственной поэтики, о чем свидетельствуют почти кальки, вполне удачные:

Жанлис

«Je n’ai pu répondre à ce discours que par des larmes» (III, 60).

Карамзин

«Одними слезами могла я ответствовать на сии слова» (XIII, 105).

Жанлис

«À ce touchant spectacle, Delphine, hors d’elle-même, <…> ne peut exprimer que par des pleurs les doux sentiments de la tendresse qui remplissent son âme» (I, 47–48).

Карамзин

«При сем трогательном зрелище Дельфина, ответствовала одними только слезами которые исполняли ее душу» (IX, 58).

Жанлис

«… ensuite m-me Varonne <…> donna un libre cours à ses pleurs» (I, 97).

Карамзин

«После сего <…> г-жа Варон <…> дала свободное течение слезам своим» (IX, 117–118).

Жанлис

«… le repentir le plus amer rouvrait toutes les blessures de mon cœur» (I, 272).

Карамзин

«Горькое раскаяние растворило все раны сердца моего» (X, 124).

Стремясь в целом к точной передаче стиля французских историй, Карамзин, однако, как бы стирал нюансы, выражая целый ряд оттенков одним термином. Это происходило как из-за субъективных (неопытности юного переводчика), так и объективных (неразрабо-танности норм русского литературного языка) причин. Так, прилагательное «чувствительный» служило эквивалентом к разным по нюансам французским словам: «sensible», «touchant» («трогательный»), «attendri» («растроганный»). В свою очередь, слова «приятный», «приятность» служили для передачи отличающихся по оттенкам значений прилагательных и существительных: «agrément» («приятность»), «agréable» («приятный»), amusant» («забавный»), «charmant» («прелестный»), «grâce» («грация»), а также употреблялись в других случаях. Сравните:

Карамзин

«Пришедши в лета, не лишилась она искренности и тех приятностей, которые имела в детстве своем» (XIII, 101).

Жанлис

«… aussi Paméla, à dix-sept ans justifia-t-elle toutes les espérances que son enfance avoit fait concevoir» (III, 56). («Таким образом, Памела в семнадцать лет оправдала все надежды, которые подавала в детстве»).

Подобная практика объяснялась, по-видимому, не только трудностью подбора синонимов при недостатке развитости русского литературного языка, но и целенаправленной установкой на «приятность» и лаконизм.

Переведя последовательно одиннадцать историй, Карамзина продолжил цикл, дополнив его «сказкой», которую маркиза Клемир сочинила для своих повзрослевших детей. В выборе проявилась избирательность переводчика: из четвертого тома «Les Veillées du château» он взял только одну повесть «Daphnis et Pandrose». Примечательно, что непереведенной при этом осталась повесть «Deux réputations» («Две репутации»), резко выпадающая из домашней, интимной тональности «Вечеров» и представляющая памфлет против энциклопедистов.

Пожалуй, самой интересной оказалась тринадцатое по счету произведение – «История герцогини Ч***». Оно было взято из трехтомного романа Жанлис «Адель и Теодор, или Письма о воспитании» («Adèle et Théodore, ou Lettres sur l’éducation», 1782). Это эпистолярное сочинение, в котором элементы педагогического трактата соединены с сатирой на парижское светское общество, имело исключительный успех у читателей[23]. «Histoire de la duchesse C***» – фрагмент, переведенный Карамзиным, – исповедь много пережившей женщины, написанная в назидание потомству.

Героиня, оставшаяся безымянной, происходила из знатной итальянской семьи. Она начинает свое повествование с воспоминаний о первой влюбленности, которая стала возможной благодаря содействию ее подруги: «Подруга моя вышла замуж за маркиза Венузи, в которого она около года была влюблена; я знала ее тайну, и сия поверенность весьма разгорячила мое воображение и некоторым образом развратила мое сердце» (XIV, 147). Затем, на протяжении всего рассказа, она неоднократно будет говорить о пагубном влиянии на нее четы Венузи. На самом деле ничего предосудительного девушка не сделала, она только познакомилась с влюбленным в нее юношей, графом Бельмир, скрывавшимся от преследований своего дяди, герцога Ч***. Жанлис проповедует любимую ею мораль: залогом добродетельного поведения воспитанной девушки является безоговорочное послушание родителям. Ничего особенно необычного в этой требовательности не было. Фактически вплоть до середины 1830-х годов и в Европе, и в России свидания юных девушек с молодыми людьми происходили только с разрешения родителей и, как правило, в их присутствии. А родители разрешали дочерям беседовать и встречаться только с потенциальными женихами.

Однако в повести Жанлис молодая девушка невольно нарушила это правило, за что себя очень корила: «Я не смела рассуждать о всем случившемся; страшилась исследывать сердце мое, боялась спроситься у моей совести. Я не могла понять, каким образом без ведома матери моей и среди ночи была я в состоянии слушать молодого человека, совсем мне незнакомого, который осмелился говорить мне о своей страсти. <…> Опасность моего положения приводила меня в трепет» (XIV, 150–151). Встретившись с графом, кстати, совсем юным молодым человеком (ему было только восемнадцать лет) на маскараде спустя три месяца, она слезами выдала свою склонность. Бельмир надеялся просить ее руки через полгода.

Тем временем отец решает выдать дочь за посватавшегося герцога Ч***, не спросив предварительно ее согласия. Как послушная девочка, она повиновалась родительской воле, но с первого взгляда будущий муж ей очень не понравился: «Увидев его в первый раз, почувствовала я от него непреодолимое отвращение…» (XIV, 155). Он был хорош собой, «но в глазах его видна была некоторая коварность и свирепость, которая при первом взгляде занимала внимание более, нежели правильность черт лица его и хороший стан. Взор его был весьма проницателен и дик; и когда хотел он сделать его приятным, то видно было в нем притворство» (XIV, 154).

Итак, героиня была выдана замуж за человека, внушавшего ей ужас, но в повести не было еще намека на интимные страдания, которые появятся в женской литературе значительно позже, по-видимому, в творчестве Жорж Санд. Однако юная герцогиня была очень несчастна: «…вошедши в тот дом, где мне надлежало вечно жить – разлучась с моею матерью, с друзьями моими, со всеми знакомыми – почувствовала я в сердце своем такую ужасную горесть, которую описать не в силах» (XIV, 156). Вскоре она узнала, что граф Бельмир потерял своего отца и поручен до своего совершеннолетия под опекунство ее мужа, его родственника.

Молодая женщина для облегчения своих страданий решилась раскрыть свою душу в письмах к подруге; не называя имени, признавалась она, что не может «победить несчастной своей страсти» и говорила об отвращении к мужу: «Я писала к ней, что всякой день открываю в нем новые пороки, и в характере его вижу такую жестокость, которая весьма оправдывает мое от него отвращение» (XIV, 160). Забегая вперед, можно заметить, что впоследствии рассказчица винила себя в новой опрометчивости: «Таким образом новою безрассудностию усугубляла я несчастие свое» (XIV, 160). Герцог Ч***, будучи очень ревнивым, вскрывал все ее письма, считал ее неверной и начал вынашивать месть. Герцогиня Ч*** родила дочь, сама кормила ее грудью в духе идеалов Жан Жака Руссо, и радости материнства заставили ее немного забыть свое горе. Но как только она отняла ребенка от груди, ее муж осуществил давно продуманный им план мщения. Он увез молодую жену с ребенком в деревню, расположенную в двенадцати милях от Неаполя. В старинном замке, въезд в который осуществлялся через подъемный мост, в подвале находилась неизвестная никому темница, в которую не проникал ни один луч света. Там злодей и намеревался заточить свою жену, имитируя для всех окружающих ее смерть. Он все тщательно продумал: дал жене опиум, создал ее восковую копию, которую и положил в гроб.

Герцог Ч*** требовал от своей жены имени ее любовника, но та не могла назвать юного графа Бельмира, боясь за его жизнь. И тогда зверский план был приведен в действие: он отказался от светской жизни, поселился в средневековом замке, чтобы постоянно быть тюремщиком своей жертвы, жизнь которой он сохранял ради продления ее мучений. А она не в силах была описать своего потрясения: «Как изобразить мне почувствованный мною ужас, когда, открыв глаза, увидела я себя в подземной темнице, окруженную густым мраком и лежащую на соломе!… Я закричала – во глубине пещеры; эхо повторило жалостный вопль мой, привело в трепет и увеличило ужас мой» (XIV, 183).

Сам по себе этот материал мог бы послужить сюжетом для романа ужасов в духе Анны Радклиф. Позднее, в оригинальной повести «Остров Борнгольм», Карамзин использует мотив «женщины в подземелье» в традициях готического жанра[24], но Жанлис стремилась извлечь из него нравоучение. Страшная судьба молодой женщины, заживо погребенной в течение девяти лет, призвана была продемонстрировать спасительную веру в мудрое провидение, помогающую выжить в невыносимых условиях.

Морализацией проникнуто все повествование: рассказчица при каждом удобном случае говорит о пагубных последствиях духовной разобщенности родителей и детей, явившейся причиной ее несчастий. Переживания заключенной в нечеловеческих условиях выписаны с рационалистической обстоятельностью. Почти не касаясь физической стороны страданий молодой женщины, которая не получала ничего, кроме воды и хлеба, Жанлис изобразила ее быструю и психологически малообоснованную эволюцию от бунта против Провидения, желания «прервать нить жизни своей» до примирения, приятия своего положения, в котором она видела и свою вину. «Неописанное утешение» нашла она в молитве: «Большую часть дня или ночи, прохаживалась я по пространной своей темнице; сочиняла стихи, которые громко твердила; знав музыку и имея хороший голос, сочиняла я гимны и с величайшим удовольствием пела их и слушала эхо, мне ответствовавшее. Сон мой был покоен; приятные сновидения представляли мне отца моего, мать мою и дочь; я видела их всегда счастливых и довольных» (XIV, 202–203).

Спасение приходит внезапно: умирающий герцог Ч*** отдает ключи от темницы своему племяннику графу Бельмиру, имя которого страдалице удалось скрыть. Освобождение от страшного заточения несчастная женщина получает из рук своих родителей. После выхода на свободу она обычные явления жизни начинает воспринимать и ценить как чудо: «Прохаживаясь в поле или в саду, на всяком шаге я останавливалась, чтобы во всей подробности рассматривать представлявшиеся зрению моему предметы. Я не могла насытиться рассматриванием цветов, плодов, дерев, зелени, облаков, восходящего и заходящего солнца, зари – все сие было для меня восхитительным и величественным зрелищем» (XV, 21).

В финале повести Жанлис граф Бельмир, считая своим долгом, загладить свою вину, предлагает бывшей узнице руку и сердце. Однако героиня после девятилетних нечеловеческих мук в подземелье навсегда излечивается от страсти, обретает утешение в вере и устраивает брак дочери с графом Бельмиром, своим прежним возлюбленным, из-за которого она и была заточена ревнивым мужем в подземелье.

Карамзин в этой вставной новелле увидел потенциальные возможности другой нравственно-эстетической интерпретации. Выпустив вступление, в котором героиня Жанлис заявляет о дидактических целях, он сочинил собственное предисловие, особенности которого наиболее заметны по контрасту с почти буквальным переводом 1782 г. Сравните:

Предисловие Жанлис в переводе 1782 г.:

«Каким образом опишу я вам злосчастные мои приключения, коих напоминание единое еще и до сих пор приводит меня в ужас! О, дочь моя и возлюбленные внучата! Прочтите оные со вниманием! И да возможет послужить вам плачевное сие повествование примером и наставлением поступать в жизни своей со всякою осторожностию. Что одно токмо принудило меня сделать сие справедливое начертание»[25].

Предисловие Карамзина:

«О, вы, которые любите замечать движения сердца человеческого и в рассматривании чувств его находите важнейшее и полезнейшее для себя упражнение! В жизни моей найдете вы для себя нечто примечания достойное – нечто такое, что может распространять ваши познания о сердце человеческом! По крайней мере естественная связь чувств и мыслей будет вам приятна. Вы не увидите совершенной картины, во всех частях оттененной кистию Рафаэлевою; вам представляется одно легкое начертание, но справедливое, во всех частях соразмерное – не карикатура. Снеситесь со своими опытами, наблюдениями, и вы конечно скажете: так!» (XIV, 145–146. Курсив мой. – О. К.).

Очевидно, что в этом вступлении Карамзин впервые наметил черты эстетики сентиментальной повести. Он выделил психологическую направленность: изучение человеческого сердца; поставил в центр внимания «идеальную» жизнь чувства; наконец, указал на момент незавершенности повествования в целом – вместо детального описания предложил, наоборот, не претендующий на исчерпывающую полноту набросок.

Изменение финала в переводе придало всей истории поэтическую тональность; Карамзин предложил иную развязку. Он психологически очень убедительно показав излечение героини после всего пережитого от всякой страсти: «изгнав уже давно из сердца ту страстную любовь, которая некогда была во мне столь сильна, не могла я даже и представить себе, как могут люди ей предаваться» (XV, 23). Однако хотя герцогиня и отказывается повторно выйти замуж, граф любит ее по-прежнему и поселяется рядом с нею в провинциальном уединении: «Будучи утешен дружбою, которую я ему оказывала, навсегда остался жить в Риме» (XV, 23). Таким образом, Карамзину удалось избежать рационалистической трактовки любовного сюжета и вместе с тем наметить главную идею многих своих будущих произведений – поэтизацию любви как смысла жизни, основы гармоничного существования человека.

В целом первые переводы из Жанлис были важным этапом в становлении Карамзина – переводчика и писателя. Некоторые пункты умеренно-просветительской программы Жанлис – понятие нравственного совершенствования личности, достигаемого в результате овладения своими страстями, внесословное истолкование добродетели, обращение к филантропии – совпадали с идеологией масонства, действенную сторону которого воспринял и молодой Карамзин. Совершенствуясь в передаче относительно внешних явлений лексики и фразеологии, он постепенно переключал свое внимание на внутренние проблемы сюжетообразования и характерологии. Истории из «Вечеров в замке» Жанлис лишь очень условно можно назвать «повестями», поскольку создавались они в рамках единого литературно-педагогического комплекса. Тем не менее, в последних частях переводного цикла ясно обозначилось желание Карамзина-переводчика усилить эмоционально-психологическую мотивировку поведения героев, подчас в ущерб дидактизму. «Деревенские вечера» не завершились «Историей герцогини Ч***». Карамзин добавил еще два рассказа, происхождение которых не вполне ясно: «Пустынник» и «Благодеяние». Э. Г. Кросс выдвинул гипотезу о принадлежности «Пустынника» самому Карамзину[26]. И хотя произведение может служить наиболее наглядным примером формирования жанра и стиля сентиментальной повести, эта атрибуция остается спорной.

Сам Карамзин, безусловно, рассматривал эти переводы как свое ученичество: он никогда не пытался издать их отдельно, переиздать (как, впрочем, и остальные свои переводческие опыты в «Детском чтении»). С циклом Жанлис хорошо коррелировало произведение Х. Ф. Вейсе (Weisse, 1726–1804) «Аркадский памятник. Сельская драма с песнями в одном действии» (1789). В нем также утверждалось важное для сентименталистов и просветителей понятие чувствительности, понимаемое как «склонность к таким чувствованиям, в которых есть нечто нравственное»[27]. Наряду с этими специальными произведениями для юношеской аудитории Карамзин поместил в «Детском чтении для сердца и разума» сокращенный перевод-пересказ поэмы «Времена года», который имел решающее значение для распространения славы Томсона в России и одновременно воспринимался в значительной мере как оригинальное сочинение, где впервые отчетливо прозвучал культ природы[28].

Именно Карамзин выступил деятельным пропагандистом Томсона в России. В результате его сокращений более отчетливо выступили основные особенности поэмы: «непосредственное изображение явлений природы, ее изменений, созерцание природы человеком, который открывает в ней присутствие Творца и прославляет его»[29].

Перевод для «разума»: философское сочинение Ш. Бонне

Переводы из «Созерцания природы» («Contemplation de la nature», 1764) швейцарского естествоиспытателя и философа Шарля Бонне (Bonnet, 1720–1793) едва ли соответствовали аудитории «Детского чтения» и отражали скорее этап философского развития самого переводчика. Позднее, описывая в «Письмах русского путешественника» свой визит к ученому, Карамзин назвал его главное сочинение «магазином любопытнейших знаний для человека»[30]. На этом переводческом труде Карамзина 1789 г. следует остановиться подробнее, потому что он репрезентирует первичное восприятие философии Бонне в России и раскрывает ранний этап философского развития юного переводчика.

Перевод не был снабжен предисловием или какими-нибудь комментариями Карамзина. Можно предположить, что поначалу он намеревался точно следовать тексту оригинала, о чем свидетельствует оформление первого фрагмента в XVIII-ой части журнала. В нем полно, без изъятий была воспроизведена первая часть книги «О Боге и вселенной вообще» («De dieu et de l’Univers en général») c соблюдением нумерации и названий всех входящих в нее глав: Введение. – Гл. 1. Первая причина. – Гл. 2. Творение. – Гл. 3. Единство и доброта вселенной в ее главных частях. – Гл. 4. Рассмотрение вселенной. – Гл. 5. Множество миров. – Гл. 6. Всеобщее разделение существ. – Гл. 7. Всеобщая связь или гармония вселенной[31].

Второй фрагмент, помещенный в XIX-ой части «Детского чтения», обнаруживает уже явно личные пристрастия Карамзина. Он целиком выпустил вторую, третью и шестую части книги – «Об относительном совершенстве земных существ» («De la perfection relative des êtres terrestres», тринадцать глав); «Общее рассмотрение постепенной прогрессии существ» («Vue générale de la progression graduelle des êtres», тридцать глав); «О растительной экономике» («De 1’économie végétale», десять глав). При этом четвертая часть – «Продолжение постепенной прогрессии существ» («Suite de la progression graduelle des êtres») – и пятая – «О различных соотношениях земных существ» («De divers rapports des êtres terrestres») – были переведены выборочно.

Из тринадцати глав четвертой части Карамзин оставил пять: «Человек, рассматриваемый как существо телесное. – Человек, одаренный разумом, упражняющийся в науках и художествах. – Человек в общежитии. – Человек в общении с Богом через религию. – Постепенности человечества». А из семнадцати глав пятой части он сохранил только девять: «Предварительное рассуждение. – Соединение душ с телами организованными. – Представления и ощущения. – Страсти. – Темперамент. – Память и воображение. – Сновидение. – Рассуждение. – Зрение». Причем Карамзин, надо полагать, намеренно отказался от нумерации глав, чтобы избирательный характер переводимого не был столь очевидным.

Из «Писем русского путешественника» известно, что начинающий писатель намеревался позже перевести сочинение Бонне полностью и при личной встрече с ученым в Швейцарии в декабре1789 г. просил разрешения автора на этот труд. Ясно также, что при этом Карамзин утаил факт уже осуществленного им выборочного перевода. Свой план впоследствии Карамзин так и не осуществил. Можно допустить, что в 1789 г. он отобрал все заинтересовавшие его в его концепции Бонне вопросы, так что больше не возвращался к исчерпанному предмету. Поскольку никаких принципиальных отступлений от оригинала в карамзинском переводе обнаружить не удалось, именно анализ критериев отбора позволяет выявить, то, что в «Созерцании природы» оказалось наиболее существенным для будущего писателя и историка.

Главная мысль Бонне, изложенная в его книге, состояла в интерпретации «лестницы существ». Между самыми простейшими и совершеннейшими проявлениями природы существуют, с его точки зрения, переходы – так, что все тела составляют всеобщую непрерывную цепь. Основание лестницы образуют неделимые сущности – монады, а ее вершину венчает высшее совершенство – Бог. Вся органическая и неорганическая природа представляет собой единую нить без скачков и перерывов. Всеобщее единство и согласованность в природе обеспечивается гармонией, предустановленной первопричиной. Как и Лейбниц, Бонне видел в «лестнице существ» последовательный ряд независимых, неизменных, созданных творцом форм, лишь примыкающих друг к другу, но не связанных единством происхождения23[32]. Эта преформистская концепция постоянства видов соответствовала метафизической картине мира. Но одновременно были в идеях швейцарского философа зачатки представлений об изменчивости живой природы.

В переводе Карамзина изъятия из теории Бонне оказались столь значительными, что, с известной долей условности, можно говорить об изложении новой концепции. Тщательно воспроизводя содержание первой части книги – защиту идеи Лейбница о теодицее, Карамзин затронул основной вопрос философии. Вселенная изображалась Бонне как результат действия «первопричины», имеющей идеальное, божественное происхождение. Карамзин настаивал на термине «причина», о чем свидетельствует его единственное примечание в тексте перевода. Первую фразу: «Je m’élève à la raison éternelle» он перевел: «Возношуся к Вечной Причине», пояснив, что «”raison éternelle“ на языке Боннетовом не значит вечный разум, как то перевел немецкий переводчик, г. профессор Тициус. В конце первой главы говорит Боннет il est hors de l’Univers une Raison éternelle de son existence. Здесь Raison не может значить разум, а великий философ не употребляет одного слова в столь разных значениях» (XVIII, 3)[33].

Вопреки утверждениям материалистов, цюрихский философ настаивал на мысли о конечности всего сущего, единстве, доброте, целесообразности и взаимосвязанности всех частей «творения». Карамзин не допустил ни малейшего отступления от оригинала, излагая близкую ему самому идеалистическую концепцию просветительского оптимизма:

«Итак, мир имеет все совершенство, какое только мог он получить от Причины, в которой одно из первых свойств есть Премудрость. Итак, нет совершенного зла во Вселенной, ибо она не заключает в себе ничего такого, что бы не могло быть действием или причиною какого ни есть добра, которое бы не существовало без того, что мы злом называем. Естьли бы все было одно от другого отделено, не было б гармонии» (XVIII, 7).

Карамзин безусловно разделял идеалистическое решение общих вопросов происхождения мира и человека[34]. Но для выяснения его мировоззренческой позиции оказывается существенным не только то, что он включил в перевод, но и то, что он изъял из него. Изложив теорию предустановленной гармонии, Бонне перешел в последующих частях к ее подтверждению своими естественнонаучными и теологическими исследованиями. С его точки зрения, такие явления, как полипы, дождевые черви, летающие рыбы, развитие бабочки из гусеницы и эмбриональное развитие живых существ, подтверждают, что всякая жизнь от Бога предназначена к будущему усовершенствованию и счастью. Этот ход доказательств воспроизведен в русском переводе в достаточной мере фрагментарно.

Теория «лестницы существ» в карамзинском варианте распалась, поскольку исключено было рассмотрение развития всевозможных видов органической и неорганической природы, предшествовавших появлению человека. Вся теологическая часть оказалась тоже изъятой, так как мистицизм был чужд Карамзину на всех этапах его сознательного творческого развития. Таким образом, человек, рассматриваемый на различных уровнях – онтологическом, физическом, духовном, даже отчасти социальном, – сделался чуть ли не единственной фигурой «лестницы существ» в интерпретации Карамзина. Человек предстал изолированным не только от предшествующих, но и от последующих звеньев в цепи системы (у Бонне специальная глава посвящена «небесной иерархии», включающей ангелов, архангелов и других небесных существ). Изучение человека вне выстроенной Бонне строгой системы иерархии очищало концепцию личности от влияния механического детерминизма (к которому вело учение о преформации) и в конечном итоге разрушало метафизическую завершенность представлений о месте человека в мироздании.

Для Карамзина человек – венец природы: «…наверху лестницы нашего шара поставлен человек, совершеннейшее дело в земном творении» (XIX,165). Следуя далее за размышлениями Бонне, он подошел к одному из важнейших вопросов философии XVIII в., который одинаково привлекал внимание как материалистов, так и идеалистов – Канта, Мендельсона, Лафатера, Мальбранша и русских масонов. Этот вопрос касался соотношения материальной и духовной сфер природы человека и формулировался как проблема сосуществования и взаимовлияния души и тела.

Еще в 1787 г., в поисках ответа на неразрешимую для себя загадку, Карамзин обратился к цюрихскому пастору И. К. Лафатеру, разработавшему учение о физиогномике. «Каким образом душа наша соединена с телом, тогда как они из совершенно различных стихий? – спрашивал он. – Не служило ли связующим между ними звеном еще третье отдельное вещество, ни душа, ни тело, а совершенно особенная сущность? Или же душа и тело соединяются посредством постепенного перехода одного вещества в другое <…> Каким способом душа действует на тело, посредственно или непосредственно?»[35]

Масоны, в среде которых происходило развитие будущего писателя[36], давали двоякое толкование проблемы. Согласно одной точке зрения, человек состоит из двух субстанций, души и тела, причем душа является «самодействующей», т.е. не нуждается в теле и полностью освобождается от него в смерти[37]. По другому мнению, существуют три субстанции – тело, душа и дух, при этом душа соучаствует в обеих других и соединяет их[38].

По-видимому, обе эти точки зрения не удовлетворяли Карамзина, который предпочел обратиться за ответом к «южному магу», установившему соотношение между чертами лица и свойствами характера, души. Именно Лафатер, являясь другом Бонне, перевел в 1769 г. на немецкий язык его «Палингенезию» («Palingénésie philosophique, ou idées sur l’état passé et sur l’état futur des êtres vivants»). Уже в этом сочинении, как чуть позже в «Созерцании природы», Бонне стремился найти обоснование идеям Лейбница в изучении живой природы, опираясь на сенсуализм Локка. Придерживаясь идеи трехсубстанционального состава человека, он рассматривал душу как своего рода накопитель впечатлений, которые улавливаются органами чувств. Сама по себе, душа не может быть дееспособной. Только идеи, образуемые на основе чувственных впечатлений, делают существа способными выйти за пределы телесного мира и жить в духовной сфере.

Карамзину, несомненно, была известна эта теория, о чем он прямо сообщил Лафатеру. «Я прилежно читаю сочинения Боннета», – писал он 10 июня1788 (475). Но и она его не устраивала. «Хотя великий философ нашего времени открыл мне много новых взглядов,– признавался он, – я все-таки не вполне доволен всеми его гипотезами. Les germes, emboitement des germes, les sièges de l’âme, la machine organique, les fibres sensibles[39] – все это очень философично, глубокомысленно, хорошо согласуемо и могло быть и на самом деле <…>, но чтоб было это так на самом деле – я этому не верю, пока верю, что мудрость Господня далеко превосходит всех наших философов и, следовательно, может найти другие, более удобные способы к созданию и сохранению своих творений, чем те, которые ей приписываются нашими Лейбницами и Боннетами» (475–476). Судя по всему, физиологическое обоснование теории происхождения идей не объясняло Карамзину сущности явления.

Вопрос о способе соединения души с телом вырастал для него в центральную проблему познания и самопознания. «Нужно знать себя и со стороны души, и со стороны тела, нужно вникнуть в различные отношения их между собою, чтобы осмелиться сказать: я себя знаю», – писал Карамзин 20 июня 1787 (468). Видя в Лафатере «знатока в науке о человеке», сформулировавшего мысль о неповторимости человеческой индивидуальности, он надеялся услышать от него исчерпывающее объяснение. Лафатер, однако, отказавшись от какого бы то ни было доказательства, сделал в своем ответе от 16 июня 1787 г. акцент на особом предназначении человека: «Я существую – размышляю о своем бытии – и сравниваю его с другими видами бытия – и не знаю ни одного подобного человеческому, почему я называю его царственным, духовным, высоким, предназначенным на продолжение и совершенствование, – и радуюсь этому и больше не мудрствую» (470).

По сути цюрихский священник допускал самостоятельность души, ее независимость от опыта. Такой ответ, очевидно, разочаровал юного Карамзина, который в следующем письме от 25 июня1787 г. отстаивал эмпирическую точку зрения: «Итак, теперь еще невозможно в точности понять связь души с телом, это грустное открытие для того, кто так желал себя познать <…> Я родился с жаждой знания; я вижу, и тотчас хочу знать, что произвело сотрясение в моих глазных нервах: из этого заключаю, что знание для души моей необходимо, почти так же необходимо, как для тела пища, которой я искал с той минуты, как появился на свет. Как только пища моя переварена, я ищу новой пищи; как только душа моя основательно узнает какой-нибудь предмет, то я ищу опять нового предмета для познания» (472–473).

Карамзин явно прибегал к выражениям Бонне, черпая аргументацию в его сенсуалистской теории[40]. Проблема, решаемая Лафатером в онтологическом плане, имела для Карамзина и важный гносеологический аспект. Источником чистого эмпиризма мог быть и трактат И. Канта «Грезы духовидца» («Träume eines Geistersehers», 1766)[41]. Но «метафизика» Канта всегда представлялась Карамзину слишком сложной, о чем сохранились его свидетельства[42]. Бонне же обладал даром художественной популяризации своего философского учения. Передавая мнение о нем Виланда, автор «Писем русского путешественника», безусловно, выражал собственную точку зрения: «Никто из Систематиков <…> не умеет так обольщать своих читателей, как Боннет; а особливо таких читателей, которые имеют живое воображение» (76).

Ясность и простота, художественная образность изложения сенсуалистской теории способствовали, по-видимому, обращению Карамзина к Бонне в 1789 г., уже в качестве переводчика. Очень добросовестно излагая механизм формирования чувств и идей, он добивался терминологической точности. Многие вводимые им обозначения сопровождались оригинальным названием понятия в скобках: «представление» (perception), «ощущение» (sensation), «чувствование» (sentiment), «изменение» (modification), «настроение» (détermination), «естественное побуждение» (instinct), «склонность» (affection), «одинаковость» (identité) (XIX,184,188,189,194).

Позднее, в письме к Бонне после личного знакомства с ним, Карамзин заметит в «Письмах русского путешественника»: «трудно <…> выражать ясно на русском языке то, что на французском весьма понятно для всякого, кто хотя немного знает сей язык» <…>. Надобно будет составлять и выдумывать новые слова, подобно как составляли и выдумывали их немцы, начав писать на собственном языке своем» (171).

Но стремление к скрупулезной терминологической адекватности отнюдь не означало для Карамзина прямолинейного приятия материалистического объяснения процесса познания. Впоследствии он не раз будет обыгрывать физиологические принципы теории Бонне в ироническом контексте[43]. Более привлекателен для него был другой аспект гносеологической теории Бонне – мысль о сложности и в определенной мере неподвластности научному познанию души человека, утверждение идеи индивидуального различия.

«Обойди все народы земные; рассмотри жителей одного государства, одной провинции, одного города, одного местечка – что я говорю! – Посмотри на членов одного семейства, и тебе покажется, что каждый человек составляет особливый род», – писал Карамзин вслед за Бонне (XIX, 175–176). Размышляя о различиях в темпераменте, швейцарский натуралист заключал, что «разные люди не могут чувствовать точно одного при действии одних предметов» (XIX,189). Вывод его был связан с провозглашением сознательной направленности поведения человека: «Познавай же свой темперамент! Естьли он порочен, можешь исправить его, однакож не стараясь разрушить оного» (XIX,190). Карамзину была близка эта активная просветительская позиция[44].

В целом анализ перевода, отражающего восприятие Карамзиным «Созерцания природы», позволяет уточнить его собственный взгляд на человека, во многом «синтезирующий» концепцию просветительского антропологизма и идею неповторимости, самоценности внутреннего мира личности. Размышляя над философским соотношением свободы воли и необходимости, он отвергал механистический детерминизм, утверждая возможность нравственного совершенствования.

Глава 2. «Британский гений»: «Юлий Цезарь» Шекспира в переводе с немецкого посредника

В начале литературной деятельности, проходя своеобразную литературную учебу, Карамзин не мог пройти мимо Шекспира. Именно в Англии, где классицизм всегда был далек от ортодоксальности, начали распространиться первые преромантические веяния. В своем программном стихотворении «Поэзия» (1787) Карамзин утверждал, что «Британия есть мать поэтов величайших». Наряду с Оссианом, Томсоном, Юнгом и Мильтоном особое место он отвел Шекспиру:

«Шекспир, Натуры друг! Кто лучше твоего

Познал сердца людей? Чья кисть с таким искусством

Живописала их? Во глубине души

Нашел ты ключ ко всем великим тайнам рока

И светом своего бессмертного ума,

Как солнцем, озарил пути ночные в жизни!

«Все башни, коих верх скрывается от глаз

В тумане облаков; огромные чертоги

И всякий гордый храм исчезнут, как мечта, –

В течение веков и места их не сыщем», –

Но ты, великий муж, пребудешь незабвен!»[45]

Работа над переводом трагедии Шекспира «Юлий Цезарь» оказалась важным этапом в творческой эволюции начинающего литератора. Обращение к этой пьесе весьма показательно для общественной позиции Карамзина накануне французской революции. Вместе с тем Шекспир в конце XVIII в. стал знаменем борьбы с классицизмом. На долю двадцатилетнего Карамзина выпала трудная миссия впервые дать полный русский перевод трагедии великого английского драматурга, поскольку предшествующие переделки не давали о нем сколько-нибудь определенного представления.

Перевод Карамзина был выполнен прозой. В предисловии он так сформулировал свои переводческие принципы: «Что касается до перевода моего, то я наиболее старался перевести верно, стараясь притом избежать и противных нашему языку выражений. Впрочем, пусть рассуждают о сем могущие рассуждать о сем справедливо. Мыслей автора моего нигде не переменял я, почитая сие для переводчика непозволенным.

Если чтение перевода доставит российским любителям литературы достаточное понятие о Шекеспире; если оно принесет им удовольствие, то переводчик будет награжден за труд его»[46].

Уже из этих переводческих принципов становится ясным, что юный Карамзин стремился к точности передачи смысла, что само по себе было ново по сравнению с принятым среди переводчиков классиков обычаем свободно обращаться с текстом оригинала. С другой стороны, он косвенно отвергал буквализм, приводящий к искажению родного языка, но, тем не менее, очень распространенный в практике переводчиков XVIII в. Начинающий литератор хотел сделать чтение перевода занимательным, сочетать «полезное» с «приятным», что было свойственно всем просветителям. Перевод предназначался для читателя, способного оценить эстетическое значение трагедии.

В действительности юному переводчику не удалось в полной мере осуществить намеченные цели. Этот ранний перевод был далеким от совершенства, отражая его первые шаги в искусстве перевода и эстетическом развитии одновременно.

Долгое время спорным оставался вопрос об источнике перевода. Н. И. Мордовченко полагал, что Карамзин обращался не к оригиналу, а к французскому прозаическому переводу-посреднику Пьера Летурнера[47]. Аналогичной же точки зрения придерживался и В. И. Кулешов[48]. Основанием для такого предположения послужила включенная в предисловие Карамзина краткая характеристика Брута, взятая, якобы, из комментариев к французскому изданию трагедии[49]. Другие исследователи, сопоставившие русский перевод с французским, а затем с оригиналом, пришли однако к другому выводу: в карамзинском переводе присутствует «английское» деление на акты и сцены и одновременно отсутствуют многочисленные ремарки, введенные французским переводчиком[50].

Действительно, в переводе Летурнера, опубликованном в 1776 г., каждый из четырех первых актов пьесы подразделяется на семь, а пятый – на девять сцен, в то время как у Карамзина четыре акта состоят из трех явлений, а последний – из пяти. Подобное деление было принято в основных английских изданиях Шекспира первой половины XVIII века – А. Попа, Л. Тиболда, У. Уорбертона. Только С. Джонсон и Д. Стивенс ввели в своих изданиях (1773, 1778, 1786) иное деление, сохранившееся в основном до наших дней.

К этому времени Франция и Германия имели уже довольно развитую традицию восприятия Шекспира, начатую Вольтером. Его позиция была достаточно противоречивой: с одной стороны, он восхищался Шекспиром как гением, после того как увидел его пьесы в Лондоне в 1730 г. Вместе с тем он обратился с письмом в Академию (публично зачитано 25 августа 1776 г.), в котором говорил о «варварстве» Шекспира. Крупнейший теоретик позднего классицизма Лагарп в «Литературной корреспонденции» (письмо 43-е от 1776 г.) также называл Шекспира «варварским автором варварского века», писавшим «чудовищные пьесы», а восторженный тон предисловия Ле Турнера считал смешным[51].

Первым французским переводчиком Шекспира был Пьер Антуан де Ла Плас (La Place, 1707–1793), опубликовавший восемь томов английского театра (Le Théâtre anglois, 1746–1749). Второй французский переводчик, Пьер Прим Фелисьен Летурнер (Le Tourneur, 1737–1788) по сути, впервые познакомил французов с Шекспиром, полный театр которого в 20 томах он выпустил в 1776–1783 гг. Он даже заслужил упреки в том, что слишком увлекшись Шекспиром, стал несправедливым по отношению к французскому театру.

Почти одновременно в Цюрихе появилось немецкое издание 22-х пьес Шекспира в восьми томах в переводах Каспара Вильгельма фон Борке (Borcke, 1704–1747) и Кристофа Мартина Виланда (Wieland,1733–1813). Потом, в 1775–1777 гг., Иоганн Иоахим Эшенбург (Eschenburg, 1743–1820), профессор брауншвейгского университета, продолжил труд Виланда. Он исправил переводы своих предшественников и добавил перевод еще пятнадцати пьес.

Таким образом, переводы Летурнера и Эшенбурга появились почти одновременно. Любопытно также, что французский переводчик учел опыт немецкой рецепции; он процитировал «Отрывок» из предисловия Эшенбурга в седьмом томе своих переводов. Хотя он и перепутал фамилию немецкого переводчика (Eschenberg вместо Eschenburg, поскольку Berg означает «гору» по-немецки), но он воспроизвел его метод и принципы перевода:

«Для разъяснения некоторых пассажей, которые зачастую не вполне понятны даже для англичан, и которые должны быть, следовательно, вдвойне непонятными для немцев, я посчитал нужным ввести примечания. С этой целью я посмотрел лучших издателей и комментаторов Шекспира, выбрал самые важные замечания и добавил к ним несколько своих собственных.

В конце каждого из томов я поместил в качестве дополнения критическую историю каждой пьесы, характеристику источников, которыми мог пользоваться драматург, а также сведения о подражаниях или похожих произведениях. <…>

Я не ограничился соблюдением точности перевода; я сделал все возможное, чтобы сохранить колорит этого творческого гения»[52].

Таким образом, Эшенбург продемонстрировал для своего времени необычайно бережное отношение к текстам Шекспира, приблизившись к принципам научного издания. Юный Карамзин оказался перед сложным выбором. Переводы Летурнера были новаторскими для своего времени, но контекст классической драматургии, в котором создавался французский перевод, очень сильно повлиял на его стиль. Строгое соблюдение правил трех единств, сведение к минимуму действия на сцене, повсеместно используемый александрийский стих противоречили поэтике шекспировского театра, которому свойственны перемена места и действия, смешение высокого и низкого, трагического и комического. Шекспир Летурнера стал, таким образом, почти классическим, «усвоив» очень медленное развитие монологов и полное отсутствие жанровой диффузии[53].

Карамзин, по-видимому, был знаком с изданием Летурнера, но для своего перевода обратился к другому посреднику. Сравнение русского перевода с вариантами Летурнера и Эшенбурга доказывает, что основным источником Карамзина был немецкий переводпосредник, лучший на то время, до появления новых немецких переводов Августа Шлегеля.

В специальном предисловии Эшенбург напомнил об огромных трудностях, связанных с переводом всего Шекспира. Он не считал свой труд безупречным, а лишь выражал надежду, что благодаря большой подготовительной работе Виланда ему удалось «на несколько ступеней» приблизиться к «возможному совершенству». Он обращал внимание не только на точность, но на передачу, по возможности, «своеобразного отпечатка» («das eigenthümliche Gepräge») «великого оригинала»[54]. Вслед за Виландом, Эшенбург переводил прозой. По его признанию, он справлялся со многими изданиями Шекспира и к переводу приступил после серьезного и длительного изучения наследия английского драматурга[55]. Гердер и Гëте оценили добросовестность и честность ученого; Лессинг с полным доверием относился к его знаниям. Сам Виланд приветствовал появление нового, «улучшенного и усовершенствованного» перевода Шекспира[56].

Таким образом, Карамзин обратился к лучшему на то время из возможных переводов-посредников, избрав язык, которым уже хорошо в ту пору владел. Деление на акты и сцены, также как и все примечания в карамзинском тексте восходят к тексту Эшенбурга. Некоторые примечания в русском переводе совершенно идентичны немецким комментариям даже по своей лексико-грамматической форме, например:

Текст Эшенбурга

«Eine gewöhnliche Uebung des zu Kriegsdiensten bestimmten Römischen Adels. Horaz sagt daher von einem durch die Liebe entnervten Jünglinge: Cur timet flavum Tibrum tangere? – Sueton’s Zeugnis war Cäsar ein sehr geschickter Schwimmer. Warburton»[57].

Перевод Карамзина

«Обыкновенное упражнение римских Патрикиан, определенных к военной службе. Почему Гораций говорит об одном юноше, пораженном любовию: Cur timet flavum Tibrum tangere? – По Светонову свидетельству, Цезарь был весьма искусен в плавании»[58].

Карамзин, однако, воспроизвел только часть комментариев, опуская имена многих комментаторов (Грея, Тиболда, Виланда). При этом в передаче сравнений, метафор и эпитетов он точно следовал за немецким переводчиком:

Shakespeare

«Flavius : These growing feathers pluck’d from Caesar’s wing

Will make him fly an ordinary pitch,

Who else woud soar above the view of men

And keep us all in servile fearfulness» (I, 1, 76–79)[59].

Eschenburg

«Wenn wir diese wachsenden Federn aus Cäsars Schwingen rupfen, so wird er nur in der gewöhnlichen Höhe fliegen, da er sonst sich mit einem Adlersfluge aus unserm Blick verlieren, und uns alle in knechtischer Aengstlichkeit erhalten würde»[60].

Карамзин

«Естьли мы сии растущие перья вырвем из крылий Цезаревых, то полетит он на высоте обыкновенной; в противном же случае орлиным парением своим сокрылся бы он от взора нашего, и всех бы нас привел в страх рабский»[61].

Выражение орлиное парение соответствует выражениюAdlersfluge и не имеет эквивалента в оригинале. Soar above the view of men означает парить вне поля зрения человека.

Второй пример:

Shakespeare

«Cassius: Why, man, he doth bestride the narrow-word

Like a Colossus, and we petty men

Walk under his huge legs and peep about

To find ourselves dishonourable graves» (I, 2, 134–137).

Eschenburg

«Oh! Freund, er steht über die enge Welt wie ein Koloss ausgepreitet, und wir kleinen Zwerge kriechen zwischen seinen riesenmäßigen Beinen, und gucken verstohlner Weise umher, um uns ein ruhmloses Grab auszufinden» (336).

Карамзин

«О друг мой! Он яко колосс осеняет тесные пределы мира, а мы яко карлы ползаем между исполинскими его подножиями, и вокруг озираемся, дабы обресть для себя срамное место смерти» (19).

В этом случае сравнение людей, которые окружают Цезаря, с карликами вновь взято из перевода Эшенбурга (Zwerge) и отсутствует в оригинальном тексте: petty men означает несколько уничижительное людишки. Кроме того обращение в немецком и русском текстах приобрело патетический характер, превратившись в восклицание.

Напротив, оригинальная метафора he doth bestride the narrow-word (он сел верхом на тесный мир) одинаково ослаблена в немецком и русском переводах. При этом Карамзин точно воспроизводит сравнение Цезаря с колоссом: er steht über die enge Welt wie ein Koloss (он, как колос, возвышается над тесным миром); Он яко колосс осеняет тесные пределы мира.

Еще один пример:

«Brutus: … if not the face of men,

The sufferance of our souls, The time’s abuse, –

If these be motives weak, break off betimes,

And every man hence to his idle bed» (II, 1, 114–117).

Eschenburg

«… Bewegt uns nicht die Ehre beym Volk, das tiefe Gefühl der sterbenden Freyheit und die Verderbniss unsrer Zeiten; sind diese Gründe zu schwach; so brecht bey Zeiten ab, und jeder gehe wieder in sein müssiges Bette» (357).

Перевод Карамзина

«…Естьли не возбуждает нас народная честь, глубокое чувство издыхающей вольности, и пагубное положение времян наших; есть-ли сии причины слабы, то разойдемся еще вовремя, и каждый ступай обратно на ложе свое» (41).

В этом последнем примере выражение народная честь, метафора издыхающая вольность являются точным переводом с немецкого (die Ehre beym Volk, die sterbende Freyheit) и не имеют соответствия в шекспировском тексте. Сравните: the face of men – вид, лицо людей; The sufferance of our souls – терпение наших душ.

Однако точность Карамзина порой оборачивалась буквализмом, хотя он и заявлял в Предисловии о своем стремлении избегать «противных нашему языку выражений». Испытывая недостаток в лексике, передающей психологические понятия, юный переводчик прибегал к калькам с немецкого (например, проницать в… – калька с немецкого – dringen in …, т.е. проникнуть, заглянуть во внутренний мир), которые довольно странно звучали в устах красноречивых героев, владеющих ораторским искусством. Так, Брут в его тексте говорил: «Теперь дружески прошу не проницать в меня далее» (20). Ему вторила Порция: «Я стараюсь сильнее проницать в тебя» (46).

Карамзин зачастую сохранял и порядок слов, свойственный немецкому синтаксису, что особенно ясно проявлялось в необычной для русского языка постановке сказуемого на последнее место в придаточных предложениях:

Перевод Карамзина

«Антоний: Я <…> причинил бы зло Бруту и Кассию, которые, как известно вам, добрые люди суть» (82).

Это неудачная синтаксическая калька с немецкого: «so würd’ ich dem Brutus und Kassius Uebels zufügen, die, wie ihr alle wisst, ehrenwerthe Männer sind» (395).

В редких случаях у Карамзина встречается и искажение смысла, вызванное, по-видимому, неправильным или не вполне адекватным пониманием немецкого текста. Так, фразу из реплики Брута «Wir wollen Opfrer seyn, keine Schlächter» (359), которая точно воспроизводила оригинал («Let us be sacrificers, but not butcher», II, 1, 165) Карамзин перевел неверно: «Мы <…> хотим быть жертвою, а не жертвоприносителями» (43). На самом деле смысл был другой: «Мы <…> хотим быть жертвоприносителями, а не мясниками». Ошибка произошла потому, что Карамзин неправильно истолковал существительное «Opferer» (или редуцированное «Opfrer») как «жертву», в то время как оно означает «приносящий жертву». Точно такое же значение у Шекспира имеет «sacrificer», производное от глагола «sacrifice».

Вместе с тем «ученичество» Карамзина проявилось и в смешении стилей. Несмотря на то, что впоследствии он постоянно осуждал пристрастие к книжности и канцеляризмам (особенно в драматических переводах), сам он не мог избежать подобных недостатков в своем раннем опыте. Его перевод изобилует канцелярскими оборотами:

«Кассий: И будем клясться в непременном произведении в действо нашего предприятия» (40);

«Метелл: Он необходимо должен быть с нами» (42);

«Брут: … он мне друг, и имеет причину быть таковым» (45);

«Брут: Нетерпение в рассуждении моей отлучки…» (107).

В то же время молодой переводчик, не освободившись полностью от влияния классической иерархии трех «штилей», оформлял речи основных персонажей в торжественно-приподнятом тоне, тогда как для передачи живых диалогов горожан использовал разговорный, «средний» стиль. Он, по-видимому, специально вводил церковнославянизмы и архаизмы: «око», «глава», «ирой», «феатр», «мусикия», «чело», «дщерь», «постыждение», «рамена», «глас», «праводушие», «сретение», «елень», «владыка», «отвращать», «сокрыть», «зреть», «проницать», «облобызать», «соделать», «потщиться», «токмо», «сие», «толико», «колико», «паки», «есмь», «дабы», «оное», «тако» и т.д. В результате главные действующие лица, особенно в патетические моменты, говорят одинаковым выспренним языком в духе русских классицистических трагедий:

«Порция: Я жена, сие правда; но жена, которую удостоили боги быть дщерию Катоновою» (48).

«Лигерий: Повели токмо, и я невозможное исполнить потщуся…» (50).

Иногда смешение буквализмов, канцеляризмов и высоких славянизмов приводит к появлению корявых, неуклюжих фраз, вроде следующей:

«Октавий: … естьли словесный раздор приводит уже нас в пот, то доказательство оного будет иметь еще краснейшие капли последствием» (126).

Вместе с тем, несмотря на приверженность Карамзина к букве немецкого перевода, он все-таки допустил несколько сознательных «вольностей» в соответствии со своими художественными вкусами. Так, он внес поправки к характеристикам некоторых героев. Характер Брута он считал «изящнейшим». В предисловии к переводу относящийся к Бруту эпитет «edel» (благородный) он перевел как «изящный» (7).

В суждении Брута о Каске («Каким меланхоликом сделался этот человек», 126) определение темперамента Карамзин привнес от себя. В оригинале говорится о непонятливом (тупом, грубом) человеке: «What a blaunt fellow is this grown to be!» (I, 1, 300), что близко передано в немецком тексте: «Wie schwerfällig der Mensch geworden ist», то есть: «Каким неуклюжим (неповоротливым) стал человек» (343).

Наконец, не оставил он без внимания и описание характера Кассия. Слова, которыми Цезарь объяснял Антонию свое недоверие к худощавым людям, и Кассию в особенности, во французском и немецком изданиях подтверждались ссылкой на Плутарха. Карамзин, кратко изложив суть традиционного примечания («Нечто подобное сказал Цезарь и у Плутарха»), сделал собственное добавление: «Следующее описание свойства Кассиева есть изящнейшее и живейшее описание темперамента холерического» (21). Этот единственный оригинальный комментарий важен для выяснения эстетических вкусов начинающего литератора. Карамзин задумывался над проблемой соотношения характера и темперамента, и героев трагедии он пытался определить для себя как психологические типы[62]. Реплику Цезаря, вызвавшую его особые похвалы, он и перевести постарался как можно лучше: «Меня должны окружать люди тучные, люди круглощекие и такие, которые ночью спят. Кассий сух; он много думает; такие люди опасны» (21)[63].

В целом карамзинский перевод, несмотря на недостатки, явился важным фактом русской литературной жизни конца XVIII века. По-видимому, не следует переоценивать его художественный уровень, как это делалось в некоторых публикациях в связи с празднованием 250-летия со дня рождения Н. М. Карамзина. С другой стороны, представленный анализ убедительно доказывает роль посредничества в нем немецкого источника. Непонятны некоторые голословные утверждения о переводе этой трагедии Шекспира с языка оригинала. Несмотря на то, что результаты представленного исследования были опубликованы уже более 30 лет назад и получили одобрение научной общественности[64], к сожалению, ошибки повторяются[65].

Тем не менее, обращение юного Карамзина к немецкому тексту-источнику не только не умаляет его заслуг, но, наоборот, свидетельствует о его эрудиции, способности выбрать наилучший вариант для ознакомления русского читателя с «Юлием Цезарем». Это был первый русский перевод пьесы Шекспира, близкий к оригиналу, передающий его острую политическую направленность и до известной степени эстетическую ценность. В том же 1787 г. на достоинства этого перевода указал «Драматический словарь»: «Сие трагедия почитается лучшею в оригинале из сочинений сего писателя и на российском языке по точности перевода и редкости известной нам английской литературы должна быть уважаема»[66].

Предисловие к переводу имело самостоятельное значение: содержавшиеся в нем суждения о Шекспире были новым словом в истории русской литературы и критики. Не случайно почти полвека спустя Белинский исключительно высоко оценил предисловие к «Юлию Цезарю», не подозревая, что его составителем был Карамзин[67].

Некоторые исследователи полагали, что источником карамзинского предисловия послужила вступительная статья к французскому изданию Летурнера[68]; другие считали, что Карамзин обобщил мнение о Шекспире современных ему эстетиков Германии, и с первую очередь Гердера и Ленца[69].

В действительности, как мне удалось установить, Карамзин вновь обратился к немецким источникам. Он воспользовался выборками из статьи Виланда «Der Geist Shakespeares», впервые опубликованной в «Der Teutsche Merkur» (1773). Отсюда он взял наиболее важные положения, и прежде всего описание достоинств Шекспира-психолога. Сравните:

Фрагмент статьи Виланда

«Welcher Schriftsteller hat jemals so tief in die menschliche Natur gesehen? Wer ihre geheimsten Triebräder, ihre verdecktesten Bewegungen, alle ihre Gesetze, Abweichungen und Ausnahmen – wer das Unterscheidende jeder Leidenschaft, jedes Temperaments, jeder Lebensart, jeder Classe, jedes Geschlechts besser bekannt als Er?

Из предисловия Карамзина

«… Немногие из писателей столь глубоко проникли в человеческое естество, как Шекеспир; немногие столь хорошо знали все тайнейшие человека пружины, сокровеннейшие его побуждения, отличительность каждой страсти, каждого темперамента и каждого рода жизни, как удивительный сей живописец».

Карамзин несколько сокращает немецкий текст, изменяет форму изложения (вместо риторических вопросов употребляет утвердительные предложения), но в целом следует Виланду, причем не только его идеям, но и отдельным фразеологическим оборотам, образным выражениям. Например, он сокращает факультативные детали характеристики (alle ihre Gesetze, Abweichungen und Ausnahmen, т. е. «все законы, отклонения и исключения» человеческой природы). Именно поэтому акцентированными у Карамзина оказались психологические особенности человека. Вместе с тем он ввел отсутствующее у Виланда определение Шекспира как «удивительного живописца». Сравните фрагмент статьи Виланда:

«Wer besitzt einen grösseren Reichtum an Bildern, die von der Natur, unmittelbar abgedruckt sind? Wer hat in einem so hohen Grade diese Anschauungskraft, welcher, zu eben der Zeit da sie den ganzen Kreis der Menschheit umspannt die feinsten Züge, und die leichtesten Schattierungen der Individual-Formen nicht entwischen? Wer hat jemals jede Art und Classe von Menschen, jedes Alter, jede Leidenschaft, jeden einzelnen Charakter, die ihm eigenthümliche Sprache so meisterlich reden lassen? Für welchen Gedanken findet er nicht ein Bild, für welche Empfindungen nicht einen Ausdruck? Für welche Bewegung der Seele nicht die geschickteste Wendung oder den richtigsten Schwung?»[70]

Из предисловия Карамзина

«Все великолепные картины его непосредственно Натуре подражают; все оттенки картин сих в изумление приводят внимательного рассматривателя. Каждая степень людей, каждый возраст, каждый характер говорит у него собственным своим языком. Для каждой мысли находит он образ, для каждого ощущения выражение, для каждого движения души наилучший оборот»[71].

В вышеприведенном отрывке самые удачные выражения Виланда используются Карамзиным, который опять устраняет некоторое многословие немецкого критика, вызванное влиянием на его стиль ораторских приемов. Вместо трех анафорических конструкций, начинающихся с вопросительного местоимения «wer?», т. е. «кто?», в русском тексте утвердительная констатация достоинств Шекспирахудожника, в котором Карамзин более всего ценит психолога.

К немецкой статье восходит и защита Шекспира от «колких укоризн некоторых худых критиков» и «знаменитого софиста Волтера», в особенности[72]. Фрагмент, посвященный характерам, взят из примечаний Эшенбурга. Возможно, предисловие последнего повлияло и на то, как Карамзин изложил принципы и цели перевода. Эшенбург предназначал свое издание для «проницательного читателя» (Leser von Einsicht), способного сравнить его перевод с переводом Виланда, и оба – с оригиналом (Vorbericht. S. 5). Карамзин, заявив о своих переводческих принципах, добавил: «Впрочем, пусть рассуждают о сем могущие рассуждать о сем справедливо»[73].

Однако, несмотря на компилятивный характер, в предисловии Карамзин не ограничился просто переводом (или пересказом) статьи Виланда, но связал наиболее важные его положения собственными суждениями и пояснениями. Он начал свое предисловие с кратких сведений об английском драматурге и распространении его славы на родине. Перечисляя главные достоинства «британского гения» и излагая, по Виланду же, критику Шекспира со стороны Вольтера, Карамзин делился своими собственными соображениями. Причиной «неправильности» английского драматурга он считал его «пылкое воображение, не могшее покориться никаким предписаниям». Следующее затем яркое сравнение Шекспира с орлом («Дух его парил яко орел, и не мог парения своего измерить тою мерою, которою измеряют полет свой воробьи»), 5 отсутствует у Виланда и принадлежит, по-видимому, Карамзину.

В целом начинающий литератор отверг традиционное для классицизма отношение к Шекспиру как художнику-варвару и для поддержания своей позиции прибегнул к авторитету передовых немецких критиков, впервые сделав достоянием русского читателя суждения Виланда и Эшенбурга. Этим прежде всего и определяется значение выпущенного юным переводчиком «Юлия Цезаря» в истории русского шекспиризма и русской критики.

Известно, что переводу Карамзина предшествовало его довольно основательное изучение творчества английского драматурга. Перевод появился в 1787 г., предисловие датировано 15 октября 1786 г. Вместе с тем знакомство Карамзина с Шекспиром началось еще ранее, в 1785 г., что выясняется из переписки с А. А. Петровым. В ряде писем другу (5 мая, 20 мая, наконец, 11 июня) Петров поначалу не без иронии упоминает увлечение Карамзина Шекспиром, затем уже с уважением говорит о важности проблем шекспировского творчества в кругу многих вопросов, его волновавших[74].

Именно в это время Карамзин приобрел «твердое» знание о Шекспире, которое позволило ему свободно апеллировать к произведениям и образам английского драматурга в подтверждение собственных мыслей и чувств. В оригинальных литературных и критических произведениях он будет упоминать многие пьесы драматурга, среди которых: «Буря», «Сон в летнюю ночь», «Отелло», «Виндзорские проказницы», «Венецианский купец», «Король Лир», «Гамлет».

В связи с обращением к Шекспиру Карамзин впервые коснулся проблемы характера, которая стала одной из центральных в эстетике сентиментализма. Впоследствии он постоянно затрагивал ее как критик и пытался решить как художник. Не только в ранний период своего творческого развития, но и в пору зрелости, Карамзин считал Шекспира великим знатоком человеческого сердца, сумевшим запечатлеть всю неповторимую сложность характеров. Английский драматург был для него эталоном, к сравнению с которым он прибегал при оценке различных, в том числе и современных ему произведений[75].

Помимо характерологического аспекта Карамзин постоянно развивал и другую связанную с ним линию, намеченную в предисловии к «Юлию Цезарю». Впервые в русской литературно-теоретической мысли в нем был поставлен вопрос о несостоятельности догм классицизма. Шекспир навсегда остался для Карамзина антагонистом холодной рассудочности и вдохновителем новых принципов прекрасного в искусстве[76].

В 1801 г., пытаясь дать историческую оценку творчества английского драматурга в «Письмах русского путешественника», Карамзин затронул проблему подвижности идеала и вкуса, от которого зависим самый значительный художник, в том числе и Шекспир:

«Всякой Автор ознаменован печатию своего века. Шекспир хотел нравиться современникам, знал их вкус и угождал ему; что казалось тогда остроумием, то ныне скучно и противно: следствие успехов разума и вкуса, на которые и самой великой Гений не может взять мер своих. Но всякой истинный талант, плятя дань веку, творит и для вечности; современныя красоты исчезают, а общия, основанныя на сердце человеческом и на природе вещей, сохраняют силу свою, как в Гомере, так и в Шекспире» (368).

Заключение Карамзина звучит удивительно современно, несмотря на метафорический и даже поэтический язык:

«Величие, истина характеров, занимательность приключений, откровение человеческого сердца и великия мысли, рассеянныя в драмах Британского Гения, будут всегда их магиею для людей с чувством. Я не знаю другого Поэта, который имел бы такое всеобъемлющее, плодотворное, неистощимое воображение; и вы найдете все роды Поэзии в Шекспировых сочинениях. Он есть любимый сын богини Фантазии, которая отдала ему волшебный жезл свой; а он, гуляя в диких садах воображения, на каждом шагу творит чудеса!» (368–369).

Шекспир был для Карамзина апостолом «обыкновенного», а, следовательно, и «истинного» (369). Ю. Д. Левин справдливо считал, что «понятие “натуры” у Карамзина близко к нашему понятию “действительности”, и, прославляя Шекспира за “подражание натуре”, русский писатель тем самым утверждал, что основным достоинством драматурга является воссоздание жизни во всем ее “многоразличии”»[77].

Именно на такой подход к изображению сложной действительности опирался Пушкин при создании своей «шекспировской» трагедии «Борис Годунов».

Глава 3. Первый театральный перевод: «Эмилия Галотти» Лессинга

Перевод «Эмилии Галотти» (1788) необычное явление для Карамзина, потому что он был сделан специально для театральной постановки трагедии[78]. Можно предположить, что более ранний перевод пьесы, выпущенный петербургским типографом Б. Ф. Брейткопфом в 1784 г., по мнению Карамзина, не удовлетворял этой цели[79].

Таким образом, перевод «Эмилии Галотти» Лессинга заставил Карамзина задуматься о своеобразии драматического перевода, имеющего свои особенности по сравнению с переводами произведений для чтения.

Из краткого обращения «К читателю», предпосланного Карамзиным его переводу, выясняется, что существовал первый вариант, впоследствии им отвергнутый: «Переводив сию трагедию для представления на театре, спешил я перевести ее поскорее, и оттого не мог перевести исправно. После заметил я, что было переведено дурно и решился перевод мой исправить и напечатать, чтобы некоторым образом загладить поступок свой перед людьми, которые, зная истинные красоты драмы, любят Лессинговы творения и сожалели, что переводчик Эмилии Галотти не чувствовал многих красот сея трагедии, и потому и не показал их в своем переводе»[80].

По-видимому, трагедия Лессинга, впервые представленная в 1786 г. в Петровском театре в Москве, основывалась на переводе Карамзина[81]. В настоящее время уточнена дата ее постановки – 22 ноября 1786 г.[82]. Скорее всего первый вариант перевода Карамзина был готов уже в конце 1786 г., а исправленная его редакция появилась в самом начале 1788 г (предисловие датировано 13 января)[83].

В отличие от большинства предыдущих русских переводов комедий и драм Лессинга[84], карамзинский перевод был на редкость полным: в нем сохранено точное деление на акты и явления, переданы все авторские ремарки и имена действующих лиц. В русском переводе 1784 г. персонажи страдали одинаковым косноязычием и пристрастием к казенно-канцелярским оборотам. Текст изобиловал архаизмами и высокими славянизмами («учиниться», «учреждать себя», «отсулить», «отверзты», «сей», «оный», «поелику», «толико», «ин», «инде»), германизмами («она взяла прибежище к чтению» – ср.: «Sie hat zu den Büchern Zuflucht genommen») и наивными неологизмами («придворный скакальщик» – «Hofmännchen»).

Карамзин не только исправил ошибки и неточности, допущенные его предшественником, но сумел избежать буквализмов и смешения стилей, свойственного его переводу «Юлия Цезаря»:

Лессинг

«Marinelli: Sie schienen gestern so weit entfernt, dem Prinzen jemals wieder vor die Augen zu kommen» (291)[85].

Перевод 1784 г

«Вчера казалось, что вы так удалены, чтоб когда-нибудь государю на глаза казаться» (107).

Перевод Карамзина

«Казалось, что вчера были вы очень далеки от свидания с принцем» (96).

Карамзину удалось при всей верности оригиналу сделать речь действующих лиц живой и естественной. Из его собственного отзыва о постановке пьесы в театре видно, что более всего писатель ценил в Лессинге способность проникать во внутренний мир человека и создавать правдивые характеры, не только положительные (Одоардо, Аппиани), но и смешанные, противоречиво сочетающие в себе плохие и хорошие черты (принц, Орсина, Клавдия).

«Живое чувство истины», которое, по мнению Карамзина, дала немецкому драматургу «натура», проявилось и в речи действующих лиц, ситуационно и характерологически обусловленной. «Диалог же всегда так натурален, – отмечал он в рецензии, – что и актер и зритель может забыть – один, что он на театре, другой – что он в театре[86].

В этом замечании косвенно указывался новый критерий оценки актерского мастерства, обусловленный сменой исполнительского стиля: декламационную статичность, принятую в театре классицизма, вытеснила экспрессивность. Все драматургические компоненты в целом способствовали эмоционально-психологическому воздействию на зрителей, т.е. главной, по его мнению, цели театрального представления. Карамзин подкреплял свой анализ текстом собственного перевода, в котором ему удалось передать психологизм автора.

Карамзинский перевод выдержан в едином стиле, ориентированном на разговорное начало. В нем преодолена затрудненность форм русской литературной речи XVIII в. и присутствует определенная экспрессивная дифференциация речевых характеристик. Необычность стиля перевода Карамзина была замечена современниками. По утверждению П. Н. Арапова, «Эмилия Галотти» была «первая <…> драма в хорошей разговорной прозе; она подвигла многих к переводам сценическим»[87].

«Правильность» языка Карамзина вместе с тем ничуть не повредила передаче гражданского пафоса трагедии. Р. Ю. Данилевский, признавая художественные достоинства карамзинского перевода считает, что «несколько архаическое словоупотребление первого переводчика точнее передавало гражданскую патетику оригинала[88]. Однако, несмотря на смягчение отдельных грубых и бранных выражений («der Narr», «der Tor» – «безумный», «глупец»; «der Halunke» – «плут»), общая тональность перевода убедительно воссоздавала свободолюбивый смысл подлинника. Герои Лессинга и у Карамзина в полный голос утверждают свои человеческие права. Орсина «вопиет» об отмщении за свое поруганное чувство:

Лессинг

«Ha! (wie in der Entzückung) welch eine himmlische Phantasie! Wenn wir einmal alle, – wir, das ganze Heer der Verlassenen, – wir alle in Bacchantinnen, in Furien verwandelt, wenn wir alle ihn unter uns hätten, ihn unter uns zerrissen, zerfleischten, sein Eingeweide durchwühlten, – um das Herz zu finden, das der Verräter einer jeden versprach und keiner gab! Ha! Das sollte ein Tanz werden! Das sollte» (302).

Перевод Карамзина

«О! (в восторге). Какая небесная мечта! Когда бы мы все… все оставленные… превратясь в жриц Вакховых, превратясь в фурий, на него бросились, его растерзали, исторгнули его внутренность… чтобы найти то сердце, которое изменник обещал каждой из нас, но ни которой не отдал! О! Какая была бы радость! Какое торжество!» (115)

Трудно дать лучший вариант перевода этого страстного выкрика исступленной женщины[89]. Очень важно понять причины обращения Карамзина к этой пьесе Лессинга. Очевидно, еще совсем молодой литератор, он смог почувствовать своеобразие поэтики немецкого драматурга, до сих пор вызывющей разнообразные споры и интерпретации. Лессинг – безусловный просветитель, разделящий эстетику рационализма; однако он в то же время и разрушитель рационального изображения человека[90].

Вся пьеса занимает особое место в драматургии этого, по мнению немецких литературоведов, умелого полемиста, размышляющего в своей теории драмы о двух главных понятиях – «страхе» и «сострадании». Лессинг сумел поставить в ней сложные вопросы и не дать окончательных ответов[91]. Не случайно Ф. Кох отметил иррациональность финальной сцены трагедии «Эмилия Галотти»[92]. Именно эта сцена стала центральной в карамзинском переводе. Эмилия в сцене свидания с отцом предстает смятенной, не понимающей себя. Она признается отцу в том, что не уверена в себе, полная соблазнов дворцовая жизнь и обольстительный принц могут ее увлечь к падению, поколебать ее нравственные принципы. Эта боязнь себя самой заставляет ее просить отца об избавлении от этого смятения в чувствах. И Одоардо, увидев Эмилию и услышав ее признания, поступает импульсивно, закалывая собственную дочь. Но эти иррацтональные порывы героев оборачиваются вполне осмысленным политичским протестом. Эмилия, по утверждению Г. Н. Бояджиева, «решается на смерть, потому что предпочитает честь бесчестию». Одоардо, не в меньшей степени, чем его дочь, является героем трагедии, носителем ее морального пафоса[93]. Вот этот синтез рационализма и иррационализма в поэтике пьесы Лессинга и был, по-видимому, чрезвычайно привлекательным для Карамзина, который сумел средствами родного языка передать постепенное перерастание семейной проблематики в общественную. Гневным обвинением деспотизму звучат последние слова Одоардо:

Лессинг

«Ich gehe und liefere mich selbst in das Gefängnis. Ich gehe und erwarte Sie als Richter. – Und dann dort erwarte ich Sie vor dem Richter unserer aller!» (318).

Перевод Карамзина

«Я сам пойду в темницу. Пойду и буду ожидать там вас как судию… А потом… потом… буду ожидать вас перед всеобщим судиею нашим» (141).

На основании карамзинского отзыва о постановке «Эмилии Галотти», в котором главное внимание уделялось эстетическим и психологическим проблемам, многие исследователи утверждали, что он в своем переводе приглушил социальную направленность трагедии[94]. Однако он не только не «смягчил» идейный пафос трагедии Лессинга, но, напротив, усилил его по сравнению с предшествующим переводом. Заметнее всего это ощущается в монологе Одоардо, возмущенного беззаконными поступками принца, который, влюбившись в Эмилию, велел поместить девушку в своем дворце, предварительно устранив ее жениха:

Лессинг

«Wie? – Nimmermehr! – Mir vorschreiben, wo sie hin soll? – Mir sie vorenthalten? Wer will das? Wer darf das? – Der hier alles darf? Was er will? Gut, gut, so soll er sehen, wie viel auch ich darf, ob ich es schon nicht dürfte! Kurzsichtiger Wüterich! Mit dir will ich es wohl ausnehmen…» (308).

Перевод 1784 г

«Как? – нет, никогда! Мне предписывать, где ей жить? Отымать ее у меня? Кто это хочет – кто это осмеливается? тот, кто все здесь смеет делать, что хочет. Добро, добро! Так увидите же и то, что я смею, хотя б я и не смог сметь! Неосторожный преступник! с тобою мы переведаемся…» (141).

Перевод Карамзина

«Как!… мне предписывать, куда ей ехать… У меня отнимать ее? Кому? Кто смеет так думать?… Тот, кто здесь все то делать смеет, что захочет? хорошо! Пусть же увидит, что и я делать смею, хотя я и не государь! Слепой тиран! Я переведаюсь с тобою…» (124).

Анонимный переводчик оказался осторожнее Карамзина, ни разу не употребив слова «тиран», в то время как Карамзин специально ввел отсутствующее у Лессинга слово «государь», недвусмысленно подчеркивая, что обвинение направлено против самого монарха.

Карамзин, таким образом, ясно и эмоционально убедительно передал тираноборческий пафос трагедии и реализовал весь драматургический потенциал оригинала, используя при переводе лексику, синтаксис и пунктуацию, способствовавшие общей психологизации стиля. Вместе с тем пьеса была приближена к условиям постановки на российской сцене. Принц, например, обращался у Карамзина не только к Маринелли, своему ближайшему слуге, но и к живописцу Конти на «ты», что соответствовало русским обычаям общения монарха с подчиненными, тогда как у Лессинга в обоих случаях вежливая форма.

Ни разу не переиздававшийся перевод оказался поразительно живучим. Спектакль, поставленный в 1786 г. в московском, т.е. более демократическом по сравнению со столичным, театре, сохранялся в репертуаре до 1802 г. и приобрел «большое общественное и художественно значение»[95]. В 1831 г., когда на основе карамзинского же перевода[96] (и это спустя почти полвека!) «Эмилия Галотти» была возобновлена на петербургской сцене, цензура потребовала ее сокращения.

Развернутую характеристику трагедии Карамзин дал в рецензии на театральную постановку пьесы. Знаменательно, что она помещена в первой книжке «Московского журнала», как бы знаменуя ориентацию всего журнала на глубокий психологизм и новые преромантические тенденции в искусстве:

«Не много найдется драм, которые составляли бы такое гармоническое целое, как сия трагедия, – в которых бы все приключения так хорошо связаны и все характеры так искусно изображены были, как в “Эмилии Галотти”. Главное действие возмутительно, но не менее того естественно. <…> Что принадлежит до характеров, то не знаю, в каком наиболее удивляться искусству авторову. Гордый, благородный Одоардо; чувствительная, пылкая Эмилия; сладострастный, слабый, но притом добродушный принц, могущий согласиться на великое злодеяние, когда то способствует удовлетворению его страсти, но всегда достойный нашего сожаления; Маринелли, злодей по воспитанию и привычке; Орсина, от ревности с ума сошедшая, но умная в самом своем сумасшествии; Клавдия, слабая женщина, но нежная мать; граф Аппиани, которого зритель любит еще прежде, нежели он на сцену выходит, и который обнаруживает в себе столько чувствительности и любви в разговоре с Эмилиею и столько благородства в ссоре с Маринелли; советник Камилло Рота, который, сказав только несколько слов, заставляет нас почитать в себе мужа редкой добродетели; ученый живописец с своею пластическою натурою и с Рафаэлем без рук; честный разбойник и убийца и, наконец, всякий слуга, который выходит на сцену, – все, все показывает, что автор наблюдал человечество не два дни, и наблюдал так, как не многие наблюдать удобны; что натура дала ему живое чувство истины, которое и автора и человека делает великим»[97].

Своим переводом и рецензией на постановку трагедии Карамзин привлек внимание И. Х. Буссе, издателя петербургского «Journal von Russland». Не найдя в его труде прямых следов влияния немецких эстетиков, он удивился его оригинальности. «Как глубоко иностранец должен был постичь своеобразнейший дух немецкого языка и искусства драмы, чтобы так суметь оценить “Эмилию Галотти”!», – с восхищением писал он[98].

Позднее, рецензируя в «Московском журнале» спектакли московского театра, в репертуаре которого было много переводных пьес, Карамзин постоянно обращал внимание на качество драматического перевода. Критерии его оценки вытекали из специфики театрального воздействия, непосредственного и эмоционального.

Часть II. «Московский журнал»: переводы в роли отсутствующих сотрудников

В «Московском журнале» оригинальные и переводные сочинения были подчинены утверждению сентиментализма, искусства «чувства». Принципы отбора переводных произведений обусловливались желанием дать художественные образцы этого направления и одновременно теоретически обосновать его основные философско-эстетические и этические положения. Журнал строился Карамзиным по образцу лучших европейских периодических изданий. В «Предуведомлении» к первой части он писал: «Множество иностранных журналов лежит у меня перед глазами; ни одного из них не возьму я за точный образец, но всеми буду пользоваться»[99]. Тем не менее, известно, что наибольшей любовью молодого автора отмечены два «Меркурия» – немецкий («Der Neue Teutsche Merkur», 1773–1810), выпускаемый К. М. Виландом, и французский – «Mercure de France» (1724–1820).

Несмотря на обилие публикаций, демонстрирующих широту и «всемирность» интересов издателя, в журнале преобладали переводы с немецкого и французского языков. Во многом роль посредника между итальянским или восточным дискурсами выполнял «Der Neue Teutsche Merkur», откуда были взяты материалы о судебном процессе над Калиостро или фрагмент индийской драмы Калидасы «Сакунтала». Материалы из журнала Виланда «отвечали», в основном, за «наполнение» рубрик критического и эстетического содержания в издании Карамзина.

Влияние французского «Mercure» особенно явно проявилось в структуре «Московского журнала», где наряду с разделами, посвященными русской и иностранной словесности, а также критике («О книгах», «О иностранных книгах»), присутствовали постоянные рубрики «Московский театр» и «Парижские спектакли». Разделы переводной беллетристики и парижского театра заполнялись преимущественно французскими материалами.

Позиция Карамзина-переводчика и издателя в «Московском журнале» была вполне ясной: он в основном принимал и одобрял то, что переводил, выражая свое согласие в специальных предисловиях и примечаниях, развивая и закрепляя многие идеи в собственных сочинениях[100]. Французский дискурс присутствующий как в переводных, так и в оригинальных сочинениях Карамзина, коррелировал с английским и немецким дискурсами. Происходило как бы своеобразное распределение функций – французские авторы и критики в основном давали образцы художественной прозы и театральной рецензии, а немецкие отвечали за философско-эстетическую обоснованность направления журнала. При этом было бы неправильным полностью отрицать вклад «французов» в философскую составляющую «Московского журнала», но в общей массе материалов доля их была значительно меньшей. Например, можно отдельно говорить о значении философского эссе Бернардена де Сент-Пьера «Суратская кофейня» («Le Café de Surate», 1791) или фрагмента из книги Ж. Ж. Бартелеми о путешествии Анахарсиса: «Платон, или О происхождении мира» («Discours de Platon sur la formation du monde»). Но в целом философский аспект во французском дискурсе уступает место художественно-беллетристическому, если можно так выразиться, и театральному.

Принципы отбора переводных произведений в «Московском журнале» обусловливались желанием дать художественные образцы этого направления и одновременно теоретически обосновать его основные философско-эстетические и этические положения.

Глава 1. «Слезная повесть», или «нравоучительная сказка»: Мармонтель, Флориан, Коцебу и другие авторы

Иностранная словесность почти безраздельно была представлена «Новыми нравоучительными сказками» Ж. Ф. Мармонтеля. Французский энциклопедист, ученик Вольтера, драматург и романист, Мармонтель (Marmontel, 1723–1799), прославился созданием нового прозаического жанра, который впоследствии развивали многие европейские беллетристы, в том числе и Жанлис. Отказавшись (за редким исключением) от элементов фантастики и внешнего ориентализма, Мармонтель обратился к современной, по преимуществу французской, действительности. В отличие от своих предшественников, например, Кребийона-сына, с его обличительным и сатирическим пафосом, Мармонтель сосредоточил внимание на позитивной, «идеальной» стороне жизни. Глубоко усвоив просветительскую веру в добрую природу человека и могущество воспитания, он стремился воплотить в художественной форме свой нравственный идеал. Эстетические взгляды писателя, далекие от строгой нормативности теории классицизма, отражали новые литературные веяния эпохи[101].

Новаторство французского беллетриста проявилось в разработанном им новом жанре: вместо многотомного романа был создан тип емкого прозаического произведения с несложным сюжетом, сжатой композицией и непременным моральным конфликтом. «Нравоучительная сказка», возникшая вне иерархии жанров системы классицизма и генетически связанная со «слезной» комедией, ориентировалась на обыденную жизнь человека. Неотъемлемым художественным признаком conte moral была своего рода документальность повествования, которая достигалась точной локализацией места действия, специальными оговорками и пояснениями автора. Творчество Мармонтеля отличалось некоторой тенденциозностью. Главной целью писателя в последних призведениях, написанных уже после революции 1789–1794 гг., было «сделать добродетель привлекательной»[102].

В. Клемперер говорил о содержащихся в них «примерах морали», в которых «по-детски контрастно изображаются порок и добродетель» и утверждается «вера в скорое торжество божественного правосудия»[103].

Тем не менее, несмотря на некоторый рационализм своего метода (чувства рассматривались им в их подчиненности разуму) Мармонтель своей установкой на невымышленность описываемого вызывал эмпатию читателей, пробуждая их чувствительность. Он первым ввел также приемы динамизации повествования: начал опускать вводные слова и пояснения при передаче диалогической речи. Преимущества такого нововведения он обосновал в предисловии к первому циклу «Cones moraux», которое было переведено на русский язык П. Фонвизиным в 1864 г.: «В сей книге при описании разговора двух особ слова “сказал он”, “отвечала она”, “прервал он” и тому подобные, уничтожаются для сделания повествования живее и стремительнее»[104].

Мармонтель создал два прозаических сборника: «Нравоучительные сказки» («Contes moraux», 1761–1765) и «Новые нравоучительные сказки» («Nouveaux contes moraux», 1790–1794). Во время своего пребывания во Франции Карамзину, по-видимому, не удалось познакомиться с уже состарившимся писателем. Однако в «Письмах русского путешественника» он выразил свое мнение о его творчестве и описал его внешность: «Я видел Автора прекрасных сказок, который, в самом, кажется, легком, в самом обыкновенном роде сочинений, умеет быть единственным, неподражаемым: Мармонтеля. <…> Физиогномия» Мармонтелева очень привлекательна; тон его доказывает, что он жил в лучшем Парижском обществе. Вообразите же, что один Немецкий Романист, которого имени не помню, в журнале своего путешествия описывает его почти мужиком, то есть самым грубым человеком! Как врали могут быть нахальны! – Мармонтелю более шестидесяти лет; он женился на молодой красавице, и живет с ней счастливо в сельском уединении, изредка заглядывая в Париж» (255).

В этой характеристике облик писателя несколько мистифицирован и приближен к добродетельным героям его «новых сказок», которые находят взаимную любовь и способны наслаждаться счастьем вдали от света. Мармонтелю было в 1790 г. уже 67 лет.

Карамзин, по-видимому, хорошо знал оба сборника Мармонтеля[105]. Не случайно В. В. Сиповский отметил сюжетное сходство его оригинальной повести «Юлия» и таких «сказок», как «К счастью» («Heureusement»), «Счастливый развод» («L’Heureux divorce»), «Хороший муж» («Le Bon Mari»), созданных французским писателем еще в 1760-е гг.[106].

Идейную и тематическую близость этих произведений заметила и Ф. З. Канунова[107]. Однако как переводчик Карамзин, конечно, обратился к новому, не известному в России циклу, с началом которого в журнальном варианте «Mercure de France» он познакомился во время заграничного путешествия в Париже. Мармонтель создавал цикл «Новых нравоучительных повестей/сказок» в конце жизни, выпавшие на драматические годы французской революции, поэтому они значительно отличались от предыдущих своей тональностью. Сам автор так обозначил эти различия в «Мемуарах» («Mémoires»): «… новые Сказки менее жизнерадостны, чем те, которые я написал в прекраснейшие дни моей жизни и веселые часы процветания, но немного более философичны и по тону более соответствуют благопристойности моего возраста и обстоятельствам времени»[108].

Теперь писатель демонстрировал уже более солидную и глубокую (по сравнению с ранним периодом), основанную на жизненном опыте мораль. Вместе с тем гораздо более естественным стал и его стиль. Но, несмотря на несколько меланхолический тон поздних произведений Мармонтеля, жанровые их компоненты в общем остались без изменения. И, несомненно, работа над ними Карамзина-переводчика, начавшаяся еще в 1790–1791 гг., в пору становления его собственной поэтики, обогатила его, помогая выработать новые принципы повествования.

Две повести – «Вечера» («La Veillée») и «Ларчик» («La Cassette») Карамзин перевел для «Московского журнала». В примечании к первой из них он писал: «Сии пиесы, сочинения славного французского писателя, переводятся из Mercure de France. Г. Мармонтель и де Лагарп с 1790 года обрабатывают ученую часть сего журнала, и первый от времени до времени сообщает публике сии новые прекрасные произведения пера своего»[109]. Публикация их в нескольких номерах имела успех. «Некоторые из моих знакомых (и притом такие, ко вкусу которых я должен иметь доверенность) желали продолжения оных, писал он в примечании к третьей части «Вечеров». – В угодность их – а может и в угодность многих из благосклонных моих читателей – сообщаю здесь две сказочки[110]. Среди лиц, заинтересованных в появлении прозаических историй Мармонтеля был и А. А. Петров, который в одном из писем к другу в 1792 г. спрашивал: «Также не найдется ль у тебя какого-нибудь добродушного помощника для перевода последней Мармонтелевой сказочки, когда сам ты по сию пору перевести ее не можешь?»[111]

После прекращения издания «Московского журнала» Карамзин вновь обратился к Мармонтелю, выпустив в 1794–1798 гг. две части «Новых Мармонтелевых повестей». Этот перевод свидетельствует о его исключительном внимании к французскому беллетристу. Во-первых, Карамзин занимался им и в кризисный для себя 1794 г., возможно, черпая в его произведениях неистощимую веру в нравственное совершенствование человека. Во-вторых, ни один западноевропейский автор не привлекал Карамзина-переводчика (вне его журналистских задач) в течение столь длительного времени и в таком большом объеме[112].

Наконец, сам Карамзин дважды переиздал эти свои переводы из Мармонтеля в 1815 и 1822 гг.[113], – тем самым как бы признавая их высокий уровень, то есть самоценность, и одновременно косвенно констатируя их значимость для собственного развития. При этом он сознательно отказался от полного и последовательного воспроизведения всех входящих в оригинальный цикл повестей, выбрав для перевода восемь историй (из пятнадцати) и придав им продуманную композицию (их анализу будет посвящена отдельная глава)

Согласно классификации немецкого исследователя М. Фройнда (Freund), условно можно выделить четыре типа нравоучительных сказок Мармонтеля. Первый и наиболее многочисленный – так называемые «Beispielerzählungen» – рассказы, в которых выражено определенное поучение, дан пример поведения. В центре другого типа повестей – «Charactererzählungen» – изображение характеров. Среди прочих можно выделить истории «из древних времен» («aus dem Altertum») и «пастушеские» («Hirtenerzählungen»)[114].

Хотя эта классификация учитывает только своеобразие сюжета, считаем возможным воспользоваться ею для выявления избирательности Карамзина, который сразу же отказался от античных («Le Trépied d’Hélène») и пастушеских («Palémon») мотивов. Но и отобранные им сюжеты из современной жизни он «перетасовал» таким образом, что получилось повествование о перипетиях любовно-семейных отношений, актуальных не только для французского или европейского общества, но и имеющих общечеловеческое, универсальное значение.

Однако, вернемся к повестям, опубликованным в «Московском журнале»: «Вечерам» («La Veillée») и «Ларчику» («La Cassette»).

Первая из них (получившая в дальнейшем название «Приятный вечер»), представляла собой микроцикл из девяти моралистических историй, имевших неизменно счастливую развязку. Близкие знакомые, собравшиеся вместе, рассказывали поочередно о «самом счастливом случае» из своей жизни. Среди рассказчиков были матери и отцы, сыновья и дочери. Но, независимо от возраста и пола, каждый демонстрировал свою добродетель и чувствительность. Пафос состоял в утверждении добродетельных поступков как нормы поведения. Все герои-рассказчики получали «удовольствие» от благодеяний, которые заключались не только в филантропической помощи неимущим, но и в чутком отношении к родным и знакомым.

Произведение строилось по принципу нарастания эмоционального и психологического напряжения от истории к истории. Своеобразная кульминация располагалась в конце, так как именно в последних частях повести автор выходил к вечным темам жизни, любви, дружбы и выводил соответствующие им персонажные типы. Например, седьмая история миниатюрного цикла «Приятный вечер» представляла рассказ Соланж, женщины интуитивного склада, о раскрытой ею тайной любви племянницы и молодого адвоката. Мать девушки, придерживающаяся максималистской ригористической морали, осуждала ветреного, как ей казалось, юношу, заставив тем самым дочь скрывать свои чувства. И лишь проницательная Соланж помогла счастью влюбленных, вызволив Каллисту из монастыря. Вольно или невольно, Мармонтель, а в еще большей мере Карамзин (который внес некоторые изменения при переводе) утверждали преимущество непроизвольно-интуитивного начала над рационально-логическим в познании психологии человека.

Любопытно, что перевод шестой истории принадлежал не Карамзину, в примечании он заметил: «Сим переводом обязан я одной Даме»[115]. Интересно, что сюжет ее был исключительно нравоучительным, а в роли повествователя выступал священник. Речь шла об одном богатом дворянине, который имел двух племянников и ошибался в своей оценке их нравственной сущности, не отличая притворного поведения от искренности. Он лишил лучшего из двух племянников наследства за то, что тот женился тайно без его благословения. Священник решил вмешаться и исправить эту несправедливость. Он посетил молодого человека, полюбовался его прелестной женой, детьми и убедился, что вся семья живет в любви, хотя и в скромности, доходящей почти до нищеты. Добродетельный и честный д’Ормон проповедовал нравственные истины: «Я знаю, что богатство есть обожаемый истукан света; но между людьми простыми есть еще сердца благородные и чувствительные» (IV, 144).

Пожалуй, можно понять, почему Карамзин не взялся за перевод этой повести. История была лишена всякого динамизма и психологизма и состояла в бесконечных рассуждениях о добродетели и пороке. Заканчивалась она торжеством справедливости. Получив после смерти дядюшки все его имение в наследство, супруги отправились на могилу своего благодетеля и, «наклоняли детей своих к почтенному вместилищу его праха и заставляли их с нежностию лобызать холодный камень» (IV, 165–166). Для Карамзина было уже пройденным этапом подобное прямолинейное отождествление чувствительности с добродетелью. Вместе с тем стилистика этого перевода отличалась некоторой тяжеловесностью, у Мармонтеля все персонажи называются только по фамилиям: г-н Гланси, Л’Ормон, г-н д’Оранбе, которые переводчица сохранила без всякого изменения.

Карамзин-переводчик при довольно бережном отношении к оригиналу заменял редкие французские имена собственные более известными в русском дворянском обиходе. По-видимому, с целью облегчения восприятия Элуа превратился у него в Пьера, Венсан – в Жерара, а Сесиль – в Лизетту и т.д. Однако в целом он не допускал никаких отклонений в передаче конфликта, развития сюжета, основной психологической линии. Некоторые незначительные отступления объяснялись желанием сделать повести понятнее русскому читателю. Он отказался от русификации и в то же время сумел избежать буквализма, свойственного всем предыдущим русским переводам «Нравоучительных сказок» Мармонтеля. Очень трудно, например, понять смысл следующей фразы из переводной повести 1777 г.: «Этого мало было, чтоб иметь краску цветов, но и тело ея имело оных нежность и тех приятных и вешних листочков, которые еще никак не увяли»[116].

В карамзинском переводе отчетливое воплощение получили главные художественные признаки conte moral: моральная проблематика, ориентация на достоверное и обыденное повествование, тип чувствительного рассказчика и, наконец, образы чувствительных героев. Это был образец для возникающей на русской почве сентиментальной повести. Карамзину удалось преодолеть книжную затрудненность и искусственность форм русского литературного языка[117], в чем ему в большой мере помог опыт передачи стилистики повестей Жанлис. Однако как раз выработанные им в процессе предыдущих переводов сентименталистская лексика и фразеология «накладывались» на стиль Мармонтеля и несколько его трансформировали. В отличие от строгой и лаконичной манеры французской беллетристки, Мармонтелю было свойственно пристрастие к «украшениям»: изысканным метафорическим и перифрастическим оборотам, синонимичным эпитетам, сложным синтаксическим периодам и т.д. Карамзин несколько «подгонял» стиль Мармонтеля к своему представлению о чувствительном способе повествования. Разбивая синтаксические периоды, устраняя некоторые сложные метафоры, и добавочные эпитеты, Карамзин добивался большей простоты и определенности в выражении чувств:

Мармонтель

«… je mêlais mes larmes aux siеnnes» (IV, 250)[118].

(… я смешивал мои слезы с ее слезами).

Карамзин

«Я вместе с нею плакал…» (I, 286).

Мармонтель

«Ce jeune homme a <…> quelque passion dans l’âme» (IV, 334).

(В душе этого юноши <…> какая-то страсть).

Карамзин

«Этот молодой человек, верно, влюблен» (V, 113).

Мармонтель

«Tu as pris dans le monde, lui dis-je, une inclination» (IV, 329).

(У тебя есть в свете, – сказала я ей, – какая-то привязанность).

Карамзин

«Ты любишь, сказала я, любишь…» (I, 105).

Карамзин расцветил свой перевод лексикой, ставшей «ключевой» для сентименталистов. Он нередко прибавлял отсутствующие в оригинале эмоциональные эпитеты и существительные, которые способствовали созданию сентименталистского психологизма. Наиболее употребительные среди них: «сердечный», «любезный», «горестный», «нежный», «нежность», «несчастный», «робкий», «кроткий», «чувствительный», «чувствительность»:

Мармонтель

«… ses beaux yeux <…> brillaient d’une humide langueur» (IV, 249).

(… ее прекрасные глаза блистали влажной томностью).

Карамзин

«… в прекрасных глазах ее <…> видна была нежная томность» (I, 284).

Мармонтель

«L’expression qu’il mit à ces mots <…>» (IV, 333).

(Выражение, с которым он произнес эти слова <…>).

Карамзин

«Нежность, с какою произнес он слова <…>» (I, 112).

В следующем примере с помощью добавочных эпитетов «искренний», «чувствительное» (сердце), а также трансформации глагола «inspirer» (внушать, наставлять), лишенного стилистической окраски, в «трогать», Карамзин внес чувствительные интонации в слова сдержанной и суховатой женщины, изменяя тем самым весь ее облик:

Мармонтель

«Quand-même la cause de votre malheur me serait étrangère, lui dit ma sœur, je m’y intéresserais par tous les sentiments qu’un vertueux amour inspire» (IV, 336–337). (Даже если бы причина вашего несчастья меня совсем не касалась, – сказала ему моя сестра, – то я бы приняла в нем участие хотя бы из чувств, которые внушает добродетельная любовь).

Карамзин

«Естьли бы причина вашей горести была мне и совсем посторонняя, сказала ему сестра моя, то и тогда бы взяла я в ней искреннее участие, потому что добродетельная любовь трогает всякое чувствительное сердце…» (V, 117).

Неприятие всего мистического, противоречащего жизненной правде, наложило отпечаток на все публикации «Московского журнала». Небольшие сокращения и комментарии Карамзина при переводе «Валерии», так называемой «италиянской повести» Ж. П. К. Флориана (Florian, 1755–1794), существенно изменили ее нравственное звучание[119].

У Флориана перипетии любви Валерии и Октавия поданы как доказательство существования сверхъестественного в жизни человека, а повествование ведется от лица самой героини, умершей и вновь воскресшей. Карамзин устранил все рассуждения о вере в чудеса и привидения, опустил аргументацию автора в защиту правдивости описываемого (более трех страниц). Он скептически отнесся к точно переведенной им вставной истории «несчастного Лионского супруга», «который в исступлении ревности убил жену свою и потом всякую ночь, в одиннадцать часов, видел ее приходящую к его постеле в зеленых туфлях». Однако в отличие от автора, который признавал эту историю «в самом деле весьма достоверной», Карамзин счел необходимым добавить: «Нет нужды сказывать читателям, что Флориан шутит»[120].

Общефилософская позиция Карамзина, отвергающая мистицизм[121], предопределила применительно к повести ее важнейший признак – жизненно-реальную основу. В переводе Карамзина сюжетная линия подчинена изображению всепобеждающей силы любви, а факт воскрешения девушки не исключал его объяснения естественными причинами. Лексика, фразеология и синтаксис в переводе Карамзина подчинялись психологическим задачам. Так же, как и в собственных произведениях 1790-х гг., Карамзин делал акцент на интонационно-выразительных средствах, используя приемы анафоры, инверсии, повтора. Можно сравнить перевод Карамзина с другим современным ему буквальным переводом:

Перевод Безака

«Как ни надеялись и не принуждали себя удалить напоминание сие, но оно беспрестанно мне представлялось, и я всегда старалася не мыслить об Октавии»[122].

Перевод Карамзина

«Тщетно хотела, тщетно старалась истребить в душе моей это приятное воспоминание! Оно всегда возобновлялось, и я беспрестанно думала о том, как бы не думать о неверном» (VII, 300–301).

Перевод Безака

«… уста мои, столь сильно и нежно жатые испустили вздох»[123].

Перевод Карамзина

«… нежные огненные поцелуи извлекли тихий вздох из груди моей» (VII, 308).

Перевод Безака

«Тут мысли мои остановились: но я понимала, что говорят, разумела, что нахожусь у Октавия, видела, что он так нежно жал мне руку; и любовь моя никогда меня не покидавшая, ежеминутно приводила мне на память прошедшее»[124].

Перевод Карамзина

«Более ничего не воображала, однако ж разумела, что говорили; знала, что я в доме у Октавия, и что он, он жмет мне руку – он смотрит на меня умильно! Чувство любви было главным и всегдашним моим чувством; мало-помалу возбуждало оно и другие воспоминания в душе моей» (VII, 309–310).

Из беглого сопоставления двух переводов очевидно не только, насколько язык Карамзина более легок, изящен и современен в нашем понимании этого слова; еще важнее другое свойство: ритмические периоды и анафоры придают переводу суггестивность, вовлекающую читателя в эмоциональное сопереживание. Вместе с тем Карамзин, как и в своей оригинальной прозе, использовал в переводе приемы, способствующие большей динамичности повествования.

Перевод Безака

«Мать моя едва за мною не последовала; отец был в отчаянии; Геральди же оплакивал богатство мое: но ничто уже не могло облегчить несчастия сего»[125].

Перевод Карамзина

«Родители мои были в отчаянии – Эральди плакал о моем богатстве» (VII, 306–307).

Карамзин значительно сократил текст, пропустив перечисление и использовав тире как средство замещения и противопоставления двух состояний – истинного горя и корысти. Он обращал внимание и на характерологическую функцию речи героев. Точно воспроизведя рассуждение Валерии об особенностях происходящей войны, более уместное в устах умудренного политика, он сделал знаменательную ремарку: «Мне кажется, что это не есть язык женщины» (VII, 299). Тем самым он как бы напоминал читателям, что не является автором произведения и не волен переделать его по собственному вкусу. Тем не менее, повествование приблизилось в целом к сентименталистскому, а его автор предстал в большей мере «любезным философом и чувствительным человеком» (так Флориан был охарактеризован в переводной рецензии)[126].

Все беллетристические переводы «Московского журнала» были не только подобраны, но и интерпретированы в духе сентименталистской поэтики. Произведения Мармонтеля дополнялись в «Московском журнале» другими французскими образцами малой прозаической формы, которые прекрасно сочетались с двумя отрывками из романов Л. Стерна под названием «Мария», небольшими рассказами А. Коцебу и другими произведениями. Вместе с собственными сочинениями Карамзина – повестью «Бедная Лиза» (опубликованной впервые в «Московском журнале») – это была та новая проза, в которой расшатывались основы рационализма, представлялся новый жанр, давались образцы сентименталистского психологического повествования.

Эстетическая ценность каждого конкретного произведения определялась для Карамзина степенью его соответствия эталону «чувствительности». В «Московском журнале» он представил в своем переводе портреты трех авторов, – с его точки зрения, «чувствительных» в полной мере. Это очерки о Клопштоке, Геснере и Виланде, о которых речь пойдет в специальной главе. Однако Карамзин словно задался целью продемонстрировать, что «чувствительность» как комплекс простоты, естественности и эмоциональности в изображении природы и внутреннего мира человека свойственны авторам разных культур и эпох. Творения древнеиндийского поэта и драматурга Калидасы, кельтского барда Оссиана и английского романиста XVIII в. Стерна обладали в его глазах в равной мере наивысшими достоинствами. Если «нравоучительные» истории Мармонтеля, Флориана и других беллетристов, специально рассчитанные на журнальное чтение, Карамзин переводил в полном объеме, то художественно совершенные образцы были представлены небольшими фрагментами. Карамзин представил отдельные отрывки из «Сакунталы», две оссиановских поэмы и две главы, посвященные описанию Марии из двух романов Стерна. Публикацию этих переводов он снабдил обстоятельными предисловиями и примечаниями, в которых раскрывал их эстетическую значимость.

Близко к «нравоучительным сказкам» (или повестям) примыкали всевозможные рассказы о конкретных людях и событиях: фрагмент из материалов судебного процесса над известным итальянским авантюристом: «Жизнь и дела Иосифа Бальзамо, так называемого графа Калиостро»; статья немецкого историка И. В. Архенгольца (Archenholz, 1743–1812) «Кораблекрушение в Южном море, в 1790 году. Отрывок из четвертой книги Британских летописей»; рассказ «Последний час Иакова II, переведенный из «Deutsche Monatsschrift» и другие. В них документальная основа получала художественную интерпретацию.

Например, Август Коцебу (Kotzebue, 1761–1819), предисловие которого точно воспроизвел Карамзин, отмечал, что предлагаемая им история Марии Сальмон была напечатана в газетах. Однако он считал, что «краткость, которую должен соблюдать в повествовании сочинитель ведомостей и холодный слог его не могут удовольствовать чувствительного сердца» (IV, 13). Именно подробности, касающиеся душевных переживаний героини, а не сухие факты, констатирующие предъявленное ей несправедливое обвинение и последующее оправдание, представляли интерес для автора, переводчика и нового, «чувствительного» читателя.

Эмоциональное воздействие многих переводных историй усиливалось благодаря установке на достоверность. «Английский анекдот», переведенный из «Mercure de France», посвящен, к примеру, описанию молодой прекрасной женщины, окруженной ореолом тайны: она слывет сумасшедшей; одинокая, живет около Бристоля, вызывая всеобщее сочувствие. По утверждению автора, история эта «совершенно справедлива, и без всяких вымыслов, без всяких украшений тронет тех, которые родились с нежным и сожалительным сердцем – для них она и написана» (VII, 155). Можно добавить, что для подобных читателей, способных к сочувствию, она и переводилась.

В «Историческом анекдоте» («Anecdote historique, tirée d’une ancienne chronique d’Allemagne») Л. С. Мерсье (Mercier, 1740–1814), источником которого была, якобы, древняя немецкая хроника, рассказ о зверском убийстве жениха накануне свадьбы вызывал большее сопереживание благодаря указаниям на истинность события. Карамзин использовал прием, усвоенный и применяемый им в оригинальном творчестве. Вместе с тем для него важна была прежде всего психологическая достоверность: он выпустил начало и конец истории, где содержались сведения о родословной погибшего героя, а также проигнорировал упоминание о душах убийц, якобы «блуждающих долгими ночами вокруг места преступления», наводя страх на заблудившихся путников (VIII, 70–76).

Интерес представляет работа над переводом «Письма из Рима» (от 6 ноября 1786 г.) К. Ф. Морица (Moritz, 1756–1793), взятого из его «Путешествия немца по Италии в 1786–1788 годах». Карамзин своими сокращениями и стилистическими изменениями добился впечатления правдивой и «чувствительной» были. В оригинале трагическая развязка любви знатного юноши и мещанки имеет подчиненное значение и рассматривается как обвинение самому папе (письмо так и называется «Der Pabst»). Карамзин опустил около трех страниц и перевел только то, что непосредственно относилось к «происшествию», которое могло бы послужить «прекрасным содержанием для трагедии» (VIII, 154).

Он изъял также замечание автора о том, что тот не хочет ручаться за подлинность отдельных деталей: («eine Stadtsgeschichte, <…> für deren Authencität in den einzelnen Stücken ich aber nicht bürgen will»[127]). Его внимание целиком сосредоточилось на истории глубокой любви, помехой которой явилось социальное неравенство. Чувствительность героев подчеркивалась стилистическими средствами. Карамзин ввел дополнительные эмоционально-оценочные эпитеты, относящиеся к душевным качествам: «чувствительный», «нежный», а также добавил упоминание о слезах как внешнем признаке способности чувствовать. Сравните:

Текст Морица

«Mit einem Fernrohre blickt der junge Mann <…> nach der Wohnung seiner Geliebten, während dass sie ihre zärtlichen Blicke nach jenem hochaufgethürmten Gebäude richtet, in welchem ihr Geliebter, um ihrentwillen seiner Freiheit beraubt, in seinem Kerker nach derjenigen seufzet, die sich als die Ursache seines Unglücks unaufhörlich anklägt»[128].

Перевод Карамзина

«Молодой человек <…> смотрит в телескоп на жилище своей любезной, которая обращая нежные взоры на оное грозное здание, в котором чувствительный юноша за любовь к ней томится и страдает, беспрестанно обвиняет самое себя как причину его несчастия, и проливает горькие слезы» (VIII,155).

У Морица просто констатация факта, у Карамзина – зрительно воспринимаемая картина страданий и горя двух разлученных возлюбленных.

В беллетристических переводах «Московского журнала» происходит постоянное смешение: описания жизненных фактов приобретают художественное воплощение, а художественные произведения ориентируются на достоверность и правдоподобие. В целом переводная беллетристика дополняла и оттеняла оригинальные произведения Карамзина, способствуя утверждению сентименталистских принципов и малой жанровой формы. Вместе с тем это была добротная занимательная проза, составляющая большой массив в журнальных материалах и представляющая интерес для читателей, число которых увеличивалось от месяца к месяцу.

Глава 2. Две «Марии» Стерна: сентиментальная история чувствительной героини

Карамзин явился одним из первых ревностных пропагандистов творчества и личности Л. Стерна в России[129]. Вместе с тем обращение к наследию английского сентименталиста было серьезным моментом в эстетическом самоопределении русского писателя и новой ступенью в его переводческом мастерстве.

Первые образцы психологической прозы, вошедшие в русскую культуру XVIII в., были переводными. Однако произведения Руссо, Гëте, Ричардсона и других западноевропейских авторов, открывших в литературе неповторимый внутренний мир человека и сложность его чувств, неузнаваемо деформировались на русском языке. Карамзин, направляя свои усилия на подъем общеязыковой культуры, создавал основу для передачи новых понятий, выражающих эмоциональную сферу жизни. Ко времени издания «Московского журнала» он уже прошел хорошую переводческую и стилистическую школу, систематически занимаясь переводами, а также усовершенствовав свои знания иностранных языков во время европейского путешествия. Своеобразной вершиной переводческого искусства Карамзина в начале 1790-х гг. стали переводы из сочинений Л. Стерна и Оссиана, – двух авторов, отличающихся своеобычной поэтикой, передача особенностей которой и являлась пробным камнем для переводчика. Второй трудностью для Карамзина был английский язык. Однако обращаясь не к целостному произведению, а к фрагментам или малой форме «песни», он смог с честью справиться с поставленной задачей.

В переводах из Стерна – автора, отличающегося тонким мастерством психолога, он до известной степени смог реализовать свои требования смысловой точности и одновременно «гладкости», «чистоты» и «приятности», и дал, таким образом, еще до появления собственных повестей, пример психологического повествования. Карамзина привлекла история Марии, французской девушки, которая проходит через оба романа английского писателя – «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» («The Life and Opinions of Tristram Shandy Gemtleman», 1759–1767) и «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» («A Sentimental Journey Through France and Italy», 1768).

Во второй книжке «Московского журнала» в апреле он поместил свой перевод под названием «Мария. Перевод с английского». Карамзин снабдил его указанием на произведение и краткой характеристикой автора. В примечании говорилось, что это «отрывок из Тристрама Шанди, сочинения англичанина Стерна, оригинального, неподражаемого, чувствительного, доброго, остроумного, любезного Стерна». Карамзин подчеркнул и достоверность эпизода, рассказав, что во время своего путешествия во Франции автор «подлинно видел сию несчастную Марию, жертву чувствительности и любви. Затем он пообещал в следующем номере журнала сообщить и то, что Стерн говорит об этой героине «в другом своем сочинении, Sentimental Journey» (II, 51).

Действительно, уже в следующей майской книжке «Московского журнала появился второй отрывок под названием «Мария», взятый из «Сентиментального путешествия». И вторая публикация сопровождалась важным добавлением: «Отрывок из Стернова путешествия. Перевод с английского» (II, 179).

Несмотря на то, что Карамзину были известны французские и немецкие переводы романов Стерна, на этот раз он обратился непосредственно к языку оригинала. Таким образом, он поместил рядом два отрывка из разных романов английского писателя. В первом из них, взятом из двадцать четвертой главы девятой книги «Тристрама Шенди» девушка изображалась как «жертва любви», поскольку из-за нее потеряла рассудок. Во втором фрагменте из «Сентиментального путешествия» давалась предыстория трагедии и описывалась счастливая пора в существовании героини, воспринимающей жизнь как радость, сулящую ей любовь и счастье.

Важно для восприятия истории Марии в изложении Карамзина то, что она была изъята из общего контекста. Л. Стерн сопровождал «первую» историю комментариями, в которых фактически демонстрировал приемы своей поэтики. Он пояснял читателю, что предстоящая часть составляет «самый лакомый кусочек» («the choicest morsel»), который он может ему предложить. Чувствуя, якобы, недостаточность своих сил, он обратился с «воззванием к музе», «любезному духу сладчайшего юмора». Заключительная фраза главы: «Какая прекрасная гостиница в Мулене», следующая непосредственно за сценой прощания Шенди с несчастной девушкой, подвергала сомнению трогательность всего эпизода[130]. Таким образом, юмор и ирония были для Стерна способом снятия излишней сентиментальности.

Карамзин, способный к юмору и иронии, что он доказал во многих своих оригинальных сочинениях и комментариях к переводным произведениям, в этом случае постарался устранить ироническую интонацию и придать истории Марии сентиментально-меланхолическую тональность. Особенно это очевидно при переводе по сути комической сцены оправдания Шенди-рассказчика перед читателем за неуместные шутки:

Стерн

«Maria look’d wistfully for some time at me, and then at her goat – and then at me – and then at her goat again, and so on, alternately –

Well, Maria, said J softly – What resemblance do you find?

J do entreat the candid reader to believe me, that it was from the humblest conviction of what a Beast man is, – that J ask’d the question; and that J would not have let fallen an unseasonable pleasantry in the venerable presence of Misery, to be entitled to all the wit that ever Rabelais scatter’d – and yet J own my heart smote me, and that J so smarted at the very idea of it, that J swore J would set up for Wisdom, and utter grave sentences the rest of my days – and never – never attempt again to commit mirth with man, woman, or child, the longest day J had to live.

As for writing nonsense to them – J believe, there was a reserve – but that J leave to the world.

Adieu, Maria! – adieu, poor hapless damsel! – <…> she took her pipe and told me such a tale of woe with it, that J rose up, and with broken and irregular steps walk’d softly to my chaise.

What an excellent inn at Moulins»[131].

Карамзин произвел некоторые лексические замены: в его переводе дано сравнение человека с «бессловесным животным» взамен грубого его уподобления «скотине»; довольно абстрактное выражение «шутить с ближним своим» заменяет нарочито конкретизированное перечисление Стерна: «с мужчиной, женщиной или ребенком». Карамзин сознательно опустил упоминание о великом французском сатирике Рабле, прославившемся своим грубоватым смехом, как и замечание автора о намерении и впредь писать «вздор» («nonsense»):

Карамзин

«Мария томно посмотрела на меня, потом на свою козу, потом опять на меня и опять на свою козу.

Какое же сходство находишь ты, Мария, между нами? Сказал я тихим голосом.

Здесь прошу добродушного читателя поверить мне, что вопрос сей сделал я от смиренного уверения в сходстве человека с бессловесным животным, и что я не хотел бы употребить непристойной шутки в почтенном присутствии бедности, естьли бы через нее мог прослыть и первым остряком в свете. Однако ж собственное мое сердце билось, и одна мысль о сем была для меня так мучительна, что я клялся посвятить себя мудрости, до самой смерти не говорить ничего, кроме важного, и никогда, никогда уже не шутить с ближним своим, как бы еще не долог был день моей жизни.

Прости, Мария, прости, несчастная Мария!

<…> она <…> взяла свою свирель, и рассказала мне на ней такую печальную повесть, что я вскочил, и неровными и беспорядочными шагами тихо пошел к своей коляске» (II, 55–56).

Все эти не очень существенные отступления придали отрывку иное звучание: рассказчик «раблезианского» типа превратился в «чувствительного» автора, а повествование приобрело единую меланхолическую тональность. Вместе с тем устранение всего одной фразы в конце несколько менял финал, потому что акцентировал внимание не на путешественнике, который устраивался в прекрасной гостинице, а на Марии, играющей на свирели. Тем самым как бы «перекидывался мостик» ко второму фрагменту, в котором она через музыкальные ассоциации как бы рассказывала историю своей несчастной любви.

Второй текст представлял более точное воспроизведение нескольких глав из «Сентиментального путешествия»: «Мария. Мулен – Бурбонне» («Maria. Moulins – The Bourbonnois»). Два фрагмента, переведенные Карамзиным, превратились в одну сентиментальную повесть. Сам он, по-видимому, был доволен результатом, потому что позднее, в 1816 г. включил «Марию» в сборник «Разные повести».

Отступления от оригинала, допущенные Карамзиным, не имели ничего общего с произволом, например, французского переводчика Стерна, Жозефа Пьера Френэ (Frenais, ? – 1788). В предисловии к переводу «Тристрама Шенди», выпущенному им в 1776 г. (и затем многократно переиздававшемуся), Френэ, в духе классицистических переводческих принципов заявил: «Шутки г-на Стерна я не всегда находил хорошими. Я их оставил там, где нашел, и заменил другими. Я считаю, что можно позволить себе подобную вольность в переводе произведения чисто развлекательного»[132]. Считая произведения Стерна «развлекательными», он и при переводе «Сентиментального путешествия» следовал свободной манере в обращении с оригиналом (1769). Например, он переименовал Марию в Жюльетту, Элизу в Лизетту; действие из Мулена перенес в Амбуаз; Бурбонне превратил в Турен, Лион – в Анже, соответственно изменив названия глав: «Juliette». «Les adieux». «La Tourraine». А с целью прославления добродетели он даже вставил придуманный им эпизод приезда некой госпожи, славной своими благодеяниями[133].

В отличие от него, Карамзин своими отступлениями намеренно выдвинул один аспект поэтики Стерна – его чувствительность, для воплощения которой он нашел действенные средства. В истории русской переводческой культуры эти карамзинские переводы долгое время считались образцовыми. Алексей Колмаков, предпринявший в 1793 г. весьма неудачную попытку перевести все «Сентиментальное путешествие» с английского, воспользовался переведенными Карамзиным главами, оставив их в неприкосновенности. В результате фрагмент «Мария». – «Бурбонне» выделялся как чужеродный элемент на фоне косноязычного повествования[134].

Яков Галинковский, опубликовавший в 1802 г. в «Иппокрене» перевод отдельных сцен из произведений английского романиста под названием «Красоты Стерна», представил новый перевод истории Марии. В примечании он выразил стремление показать «истинные красоты оригинала» и предлагал «знатокам» сравнить его труд с подлинником и дать «надлежащий суд»[135]. На самом деле переводчик оказался беспомощным в передаче психологических особенностей романа, а его вербальная точность постоянно переходила в буквализм, затруднявший понимание смысла. Вместе с тем он прибегнул к частичной русификации. Имя героини он варьировал на русский лад: Марья, Марьюшка, Маша, а монету в 24 су («four-and twenty sous piece»), предлагаемую в качестве чаевых, он заменил «четвертью на водку»[136]. В сравнении с переводом Галинковского особенно очевиден высокий стилистический уровень карамзинского перевода, сохраняющего в целом верность оригиналу. Сравните:

Стерн

«Maria, though not tall, was nevertheless of the first order fine forms – affiction had touch’d her looks with something that scarce earthly – still she was feminine …»[137].

Перевод Карамзина

«Мария была хотя и не высокого росту, однако ж очень стройна. Горесть напечатлела на лице ее нечто небесное. Она все еще была нежна» (II, 187).

Перевод Галинковского

«Марья хотя и не велика ростом, однако ж была из первых фигур, – печаль оттушевала ее взоры чем-то едва ли земным, но она все была женщина …»[138].

Наконец, новый перевод П. Домогацкого: «Чувственное (sic!) путешествие Стерна во Францию» (1803) был еще слабее предыдущих, так как за основу его был взят не английский подлинник, а «приукрашенная» версия французского перевода Ж. Френэ. Переводчик не только не понимал различия между чувствительностью и чувственностью, но допускал к тому же грубейшие ошибки из-за плохого знания французского языка. Этот перевод изобиловал странными географическими названиями: «Лоар» вместо «Луары» (la Loire), «Анжира» вместо «Анже» (Anger). Встречались и настоящие курьезы: Собор Св. Петра в Риме (l’église de Saint-Pierre) Домогацкий по аналогии с известным ему памятником назвал «Петропавловской церковью», а relais de Veuves (то есть «почтовую станцию близ Вëва») превратил во «вдовью яму»[139].

Таким образом, Карамзин, в отличие от большинства русских переводчиков – своих современников, сумел воплотить психологизм английского сентименталиста, хотя и несколько односторонне им воспринятый. В подобной интерпретации проявилась его сознательная установка. Он не мог совершенно не чувствовать стернианского юмора, но в начале 1790-х гг., утверждая культ чувства, предпочитал не замечать Стерна как юмориста. Такое восприятие английского романиста было распространено и в других европейских странах XVIII в. Даже в Германии, несмотря на талантливый и точный перевод И. И. Боде (Bode, 1730–1793) романы Стерна понимались в первую очередь как книги чувства[140]. Находясь в Веймаре, Карамзин узнал об этом немецком переводчике, который «славится» переводами из Стерна, о чем он сообщил в «Письмах русского путешественника» (77–78).

В подборе других фрагментов из произведений английского писателя для «Московского журнала» проявилась общая эстетическая направленность издателя и его высокая требовательность к качеству перевода. Помещенный в третьей части рассказ «Бедный с собакою. Отрывок из Стернова сочинения» имел сентиментально-филантропическое содержание. В «Прибавлении» от неизвестной переводчицы говорилось, что «Бедный с собакой своей, Мария и Ле-Февр останутся вечным монументом его (т.е. Стерна. – О. К.) чувствительности, и будут услаждением сердец, подобных его сердцу» (III, 282).

Карамзин, по его словам, «ничего не мог поправить в сем переводе». Он счел нужным выразить благодарность «за то удовольствие, которое он чувствовал при чтении сего прекрасного отрывка». «Естьли бы и Ле-Февр из Тристрама Шанди удостоился такой же переводчицы!» – добавил он в заключение (III, 282).

Пожелание Карамзина было выполнено, и в пятой книжке «Московского журнала» появилась «История Ле-Февра. (Из Тристрама Шанди. Перевод с английского). Этот рассказ о бедном офицере, умершем в нищете и оставившем круглым сиротой маленького сына, – одно из самых печальных мест в романе, – нашел его горячий отклик. В послесловии к переводу Карамзин посвятил английскому романисту своеобразный панегирик: «Стерн несравненный! В каком ученом университете научился ты столь нежно чувствовать? Какая риторика открыла тебе тайну двумя словами потрясать тончайшие фибры сердец наших? Какой музыкант так искусно звуками струн повелевает, как ты повелеваешь нашими чувствами?» Воссоздаваемый Карамзиным образ Стерна, сочетающего способность воспринимать тончайшие эмоции с даром их словесного выражения и умением психологического, суггестивного воздействия на читателей, вписывался в представление о чувствительном авторе, которое утвердилось в переводных и оригинальных публикациях этого периода.

«Сколько раз, – продолжал Карамзин, – читал я Ле-Февра и сколько раз лились слезы мои на листы сей истории! Может быть, многие из читателей Московского журнала читали ее прежде на каком-нибудь из иностранных языков; но можно ли в который-нибудь раз читать Ле-Февра без нового, сердечного удовольствия?» (V, 233)

«Перевод не мой, – писал далее Карамзин, – я только сличал его с английским оригиналом. Может быть, некоторые красоты подлинника в нем пропадают; но читатель может поправить его в своем чувстве» (V, 233–234). Судя по одному из писаем к И. И. Дмитриеву, последний и был переводчиком отрывка. Карамзин благодарил друга за «Похвалу Элизе» и сообщал, что «в Лефевре <…> иное переменил, для того что г. француз не все понимал и умничал»[141]. Прежде всего речь шла о переводе «Похвалы Элизе Драпер, сочиненной аббатом Реналем» (VI, 10–17), которая, по мнению Карамзина, могла «служить к украшению» его журнала. Карамзин высоко оценил эту «пиесу», «потому что в ней давался портрет женщины, вдохновившей «самые трогательные страницы» в сочинениях Стерна. Подруга, жена чувствительного автора изображалась под стать ему самому: Элиза сочетала в себе естественность, ум, искренность и чувствительность[142].

С другой стороны, Карамзин имел в виду, по-видимому, посредничество все того же французского перевода Френэ (известно, что Дмитриев не владел английским языком). Закономерно возникает вопрос о том, почему же тогда в публикации сохранилась отсылка на английский источник. Внесенная Карамзиным правка, очевидно, давала ему право ее оставить, потому что он сам исправил все отступления, сверяясь с оригиналом. А допускать публикацию из сочинений Стерна с ориентацией на французский перевод-посредник, тем более невысокого качества, он не мог: это было бы шагом назад по сравнению с предыдущими переводами «Московского журнала».

Редакторская правка Карамзина оказалась чрезвычайно интересной. Прежде всего он тщательно выправил все расхождения с оригиналом и устранил фактические ошибки французского переводчика. Например, Френэ превратил сына Лефевра, «мальчика лет одиннадцати-двенадцати» («a boy <…> of about eleven or twelve years of age») в «юношу приблизительно девятнадцати лет» («un garcon âgé d’environ dix-neuf ans») и тем самым значительно ослабил драматизм всего эпизода[143].

Далее, некоторые трудно передаваемые реалии он сопроводил пояснениями. Так, в примечание он вынес слово «deatch-watch», имеющее метафорическое значение, связанное с понятием смерти[144], и весьма удачно переведенное им как «сверчок» (который по русским приметам приносит несчастье). В особом комментарии он уточнил психологический смысл сцены, в которой умирающий Лефевр последним взглядом препоручает своего сына попечениям Тоби Шенди, и выразил восхищение мастерством Стерна-психолога. Речь шла о следующей фразе: «… он с нежным умилением взглянул на моего дядю Тоби – взглянул на сына – и сия связь, несмотря на всю свою тонкость, никогда не прервалася»[145]. Карамзин выразительно прокомментировал эту сцену: «То есть связь, которую сей Ле-Февров взор положил между стариком Тоби и маленьким Ле-Февром. Естьли бы ты еще жив был, любезный Стерн, то я побывал бы в Англии затем только, чтобы поцеловать тебя за сие место» (V, 226).

Примечательно внимание Карамзина не только к стилистике перевода в целом, но и к передаче конкретных особенностей. Например, для него важно было сохранить троекратный повтор обращения в одном предложении «мой дядя Тоби» («my uncle Toby»). Поскольку во французском переводе повторялось только слово «дядя», а не имя, Карамзин счел необходимым пояснить, что «сии повторения имени принадлежат к характеру Стернова слога» (V, 204).

Несмотря на то, что из этого отрывка также исчезло упоминание проповедей Йорика, наполненных парадоксами[146], Карамзин своими правками старался сохранить черты индивидуального стиля любимого им автора.

О Стерне говорилось и в «Письмах русского путешественника», появившихся на страницах «Московского журнала». В письме из Швейцарии (июль 1789 г.) Карамзин вспомнил английского писателя в связи с характером его проповедей, поскольку всю свою жизнь тот был священником. Риторичности Лафатера, швейцарского богослова и философа, который бедное содержание мог облечь в патетическую форму, он противопоставил несложную, но глубоко эмоциональную манеру проповеди Стерна: «Лаврентий Стерн говорил с народом, говорил просто, и трогал сердце – мое и ваше» (123). Проезжая по местам, описанным английским сентименталистом, Карамзин на многое смотрел его глазами. Так, в Лионе (март 1790) он тщетно разыскивал могилу двух «нежных любовников», Амандуса и Аманды, история которых рассказана в «Тристраме Шенди» (208). При посещении Дома Инвалидов в мае 1790 г., он вспомнил изречение капрала Трима из «Тристрама Шенди»: «Робкой человек может быть добрым: но всякой дурной человек непременно должен быть трусом» (272). В Кале Карамзин тотчас отправился на поиски дома и комнаты, в которой когда-то жил Стерн и запечатлел в «Письмах» диалог с Офицером в духе поэтики «Сентиментального путешествия» (323–324). Приведем его начало:

«“Что вам надобно, государь мой?” спросил у меня молодой Офицер в синем мундире. “Комната, в которой жил Лаврентий Стерн, отвечал я. – “И где в первый раз ел он Французский суп?” – сказал Офицер. – Соус с цыплятами, отвечал я. – “Где хвалил он кровь Бурбонов?” – Где жар человеколюбия покрыл лицо его нежным румянцем. – “Где самый тяжелый из металлов казался ему легче пуха”.– Где приходил к нему отец Лорензо с кротостию святого мужа. – И где он не дал ему ни копейки?”– Но где хотел он заплатить двадцать фунтов стерлингов тому Адвокату, который бы взялся и мог оправдать Й о р и к а в глазах Й о р и к о в ы х. “Государь мой! Эта комната во втором этаже, прямо над вами. Тут живет старая Англичанка с своею дочерью”. –

Я взглянул на окно и увидел горшок с розами. Подле него стояла молодая женщина и держала в руках книгу – верно Sentimental Journey!» (323–324)

Диалог на этом не завершился, но достаточно приведенного отрывка, чтобы отметить несколько моментов. Карамзин опубликовал (а, по-видимому, и написал) эту часть значительно позже, в первом томе «Аглаи» 1794 г.[147]. Его восхищение Стерном не ослабело спустя несколько лет после путешествия. Вместе с тем разговор с французским офицером, в котором собеседники демонстрируют знание мельчайших деталей повествования Стерна, свидетельствует о славе английского автора, которая проникла в разные страны. Большое произведение литературы, апеллирующее к чувствам, эмоциям, способно объединить людей разных национальностей, и это лишний раз служило доказательством действенности сентиментализма как искусства гуманистического.

Таким образом, в качестве издателя, критика, редактора и переводчика Карамзин представил Стерна в духе времени как писателя чувства[148]. И подобная интерпретация была закономерной в то время, когда в русской литературе происходило открытие внутреннего мира человека. Одновременно на переводах из Стерна отрабатывалось умение Карамзина передавать психологические нюансы и в целом совершенствовалось его переводческое мастерство. Стилистическая «приятность», которой он требовал от всех переводчиков и добивался сам, была необходимой ступенью для перехода к более сложной задаче – воспроизведению индивидуального стиля автора.

Уже в оригинальных повестях 1790-х гг. Карамзин по-своему интерпретировал одно из главных открытий Стерна – созданный им образ чувствительного автора-повествователя, который не только вносил в произведение лирическое единство, но, в отличие от статичного и неизменного Оссиана как повествователя, фиксировал многочисленные мелкие впечатления и мимолетные эмоции, возникающие в его сердце и воображении. Обращение к жанру путешествия, по-видимому, еще более усилило в глазах современников сходство рассказчика у Карамзина и Стерна. После «Писем русского путешественника» Карамзина начали называть в России «чувствительным, нежным, любезным и привлекательным нашим Стерном»[149].

В пору своей зрелости Карамзин более диалектично осмысляет творчество английского сентименталиста, явившегося одновременно одним из первых разрушителей сентиментализма[150].

В поисках своего метода изображения человека он использовал разработанные Стерном приемы юмора и иронии, которые с наибольшей полнотой и очевидностью проявились в его итоговом произведении – романе «Рыцарь нашего времени»[151].

Глава 3. Преромантизм. «Картон» и «Сельмские песни» Оссиана: экспериментальный перевод Карамзина

Переводы из Оссиана, отражающие увлечение Карамзина преромантическими веяниями, явились своеобразной вершиной его переводческого искусства. В обстоятельном Предуведомлении к «Картону», первой из двух переведенных им поэм, Карамзин отметил черты, общие для оссианической поэзии и одновременно сентиментализма – культ чувства, меланхолию, психологизм особого свойства. Вместе с тем он отметил и своеобразие поэтики произведений Оссиана – их фольклорную основу (II, 115–120).

Эта мысль о связи песен Оссиана с фольклором сохранилась у Карамзина на протяжении всей его литературной деятельности, начиная с раннего стихотворения «Поэзия»[152] до «Пантеона российских авторов», в котором «Слово о Полку Игореве» называлось сочинением, достойным Оссиана»[153].

В «Предуведомлении» Карамзин дал необходимую для русских читателей информацию об изданных Макферсоном поэмах и их переводах на иностранные языки, и одновременно высоко оценил эти, по его выражению, «драгоценные остатки древней поэзии» (II, 116). Первым из русских переводчиков Оссиана в XVIII в., он обратился непосредственно к английскому тексту, минуя французское посредничество. Как известно, Е. И. Костров годом позже перевел все поэмы, но уже с перевода Летурнера[154].

Разделяя идею Гердера о способности всех народов к поэтическому творчеству, не уступающему древнегреческому искусству[155], Карамзин с большим вниманием отнесся к оригиналу. «Я старался, – писал он, – сколько можно, удержать в переводе оригинальность Оссианова языка» (II, 113). Впервые он так определенно высказался о своем стремлении сохранить своеобразие стиля подлинника. Понятие об индивидуальном стиле, к которому подошел Карамзин, могло возникнуть только в связи с новыми эстетическими взглядами, отвергающими в искусстве каноны классицизма[156]. Эстетика сентиментализма с ее обращенностью к внутреннему миру, – и главное – с идеей подвижности, относительности идеала – неизменно приводила к осознанию своеобычности стиля отдельного автора. Вместе с тем представление о разных типах культур обусловливало внимание к местному, оссиановскому колориту.

Карамзинские переводы «Картона» и «Сельмских песен», сам выбор которых был не случаен (поскольку эти поэмы при небольшом объеме вобрали в себя в концентрированном виде основные особенности и главные мотивы оссиановской поэзии), не уступали лучшим европейским переводам Оссиана того времени, в том числе немецким[157].

Точно следуя английскому тексту Макферсона, Карамзин передал не только свойственные оригиналу меланхолическую тональность, напевность и психологизм, но и сохранил особенности образной системы. В отличие от Летурнера, который несколько «улучшил» Оссиана согласно принятым во Франции литературным нормам, Карамзин в основном воспроизвел ритм английского текста (образуемый краткими, отрывистыми предложениями), живописность описаний и многочисленные эпитеты и сравнения из мира природы:

Карамзин сохранял всю конкретную предметность поэтической системы шотландского барда, в отличие от французских и немецких переводчиков[158]:

Именно в этом переводе впервые встречаются те образные выражения, которые в силу своей необычности запомнились Карамзину и вводились им впоследствии в тексты собственных произведений:

«чаша радости» (II, 124) – «the jey of the shell» (72);

«сын ярых волн» (II, 138–139) – «son of the wave» (81);

«сын океана» (II, 139) – «son of the sea» (81);

«тесный дом», то есть гроб (II, 140) – «the narrow house» (188)[159].

Карамзин вслед за Макферсоном пытался ритмизовать переводную прозу. Заметна у него и некоторая склонность к стилистической возвышенности. В тексте встречаются не свойственные его собственной художественной стилистике 1790-х гг. архаические славянизмы: «власы», «глас», «чертог», «око», «вран», «зреть», «ветр», «злато», «сопутники», «чело», «подъемлет», «вопросить», «восстать», «оный», «толико», «сей».

Таким образом, если в эстетическом аспекте обращение Карамзина к поэмам Оссиана отвечало общеевропейскому (и русскому в том числе) интересу, то в историко-переводческом аспекте он принципиально отошел от классицистических принципов. Симптоматично, что, по-видимому, только В. С. Подшивалов, сентименталист и последователь Карамзина, обращался к английскому тексту как источнику необычной метафорической образности, нарушающей привычные нормы.

Интересна реакция «архаистов», недоброжелательно воспринявших эти карамзинские опыты. Ф. О. Туманский, откликаясь на выход перевода Е. Кострова («Оссиан, сын Фингалов, бард третьего века…», 1792), поместил в своем журнале для сравнения примеры из переводов Карамзина и Захарова[160]. Он считал, что прямого сопоставления переводов, без обращения к оригиналу, достаточно для доказательства преимущества труда Кострова.

Именно переводы Карамзина из Оссиана дали повод А. С. Шишкову для критики в «Рассуждении о старом и новом слоге российского языке» (1803). Ему было непонятно уважение к своеобычному, нарушавшему устоявшиеся нормы, стилистическому строю.

«Ежели бы Оссиан, – рассуждал он, – описывая царя, сказал: он подымает красное око свое (ср.: «he lifts his red eye», 70); я бы перестал его читать. Ежели бы он, говоря о долине или поле, возгласил: там мох шептался с ветром и лисица выглядывала из окон (the moss whistled to the wind. The fox looked from the windows», 74); я бы захохотал во все горло. Ежели бы он, изображая красавицу, написал: она пришла на берег, и в слезах обращала красное око свое («Moina came to the shore; and rolled the red eye if her tears…», 73), я бы подумал: какая же это красавица, когда у ней один глаз, и тот красный, следовательно, больной»[161].

Как видно из сопоставления с английским оригиналом, Карамзин был точным в передаче метафорической образности Макферсона. При сравнении итальянского (Чезаротти) и двух русских (Карамзина и Кострова) переводов из Оссиана Шишков, по его собственному заявлению, менее всего заботился о том, «чей перевод вернее и с какого языка сделан». Для него было гораздо важнее, чтобы «чужой язык <…> не отвлекал <…> от ясности и чистоты мыслей на своем языке»[162].

Пора наибольшего увлечения Карамзина Оссианом приходится на 1789–1792 гг. Ранняя повесть «Прогулка», «Письма русского путешественника» и другие произведения этого периода полны оссианическими мотивами и демонстрируют некоторые приемы «оссианической живописи»[163].

Любопытно, что издавая только в 1801 г. заключительную часть «Писем», когда он уже во многом охладел к поэзии шотландского барда, Карамзин счел необходимым отразить свое восторженное отношение к ней в молодости. Он писал, как, возвращаясь морем на родину, читал и переводил «Картона». Ночной морской пейзаж в его изображении был пронизан оссианической образностью: «Нынешняя ночь была самая бурная. Капитан не спал, боясь опасных скал Норвегии. Я вместе с ним сидел у руля, дрожал от холодного ветра, но любовался седыми облаками, сквозь которыя проглядывала луна, прекрасно разливая свет свой на миллионы волн. Какой праздник для моего воображения, наполненного Оссианом!» (386).

Однако, прибегая к оссианическим образам, Карамзин всякий раз оговаривал происхождение заимствованной реминисценции. Так, в «Наталье, боярской дочери», назвав героя «сыном опасности и мрака», он добавил, что пользуется «языком оссианским»[164]. В «Письмах русского путешественника», при описании ночного горного пейзажа, он апеллировал к Оссиану»: «При слабом свете фонарей видели мы везде страшную дичь. Ветер шумел, река шумела – и все вместе составляло нечто весьма оссианское» (191). Употребляя в «Рыцаре нашего времени» в ироническом смысле выражение «тесный домик» для обозначения гроба он пояснил, что так «говорит Оссиан»[165]. Очевидно, чрезвычайное своеобразие поэтического мира Оссиана-Макферсона побуждало Карамзина дистанцироваться, подчеркивать свою к нему непричастность, хотя он и признавал право на его существование.

Позднее, в 1798 г. в «Пантеоне иностранной словесности» Карамзин напечатал статью «Оссиан», в которой выражалось уже довольно сдержанное отношение к поэзии древнего барда[166]. В. И. Маслов приписал все критические высказывания самому Карамзину, не учитывая переводного характера издания[167]. Анализу этого материала будет посвящена специальная глава.

Глава 4. Мнимый Шиллер: «Юлиана» Губера (ошибочная атрибуция Карамзина)

В «Московском журнале» есть несколько драматических переводов, один из которых получил ошибочную атрибуцию. Переведенную им в 1792 г. пьесу «Юлиана» (вернее, ее первое действие), Карамзин в подзаголовке назвал «Шиллеровой драмой». На самом деле автором был Л. Ф. Губер (Huber, 1764–1804). Внешним поводом для недоразумения явилась публикация произведения в журнале «Thalia», в котором печатался и сам Шиллер, причем часто анонимно. Анализ «Юлианы» как раз и проясняет, чтό Карамзин приписывал Шиллеру в 1790-е гг.

Р. Ю. Данилевский, известный исследователь русской рецепции Шиллера, утверждает, что Н. М. Карамзин «никогда не был поклонником» последнего, так как «далеко не все в нем мог <…> понять и принять»[168]. С этим мнением авторитетного российского германиста нельзя не согласиться. Показателен тот факт, что юный Карамзин, совершающий путешествие по Европе в 1789–90 гг., не стремился увидеться с Шиллером, хотя он посетил И. Канта в Кëнигсберге, К. В. Рамлера и К. Ф. Морица в Берлине, а также заходил к И. Я. Энгелю, сочинителю «Светского философа», но не застал его дома. В Лейпциге путешественник познакомился с профессором К. Д. Беком и философом-эстетиком Э. Платнером, а также съездил за город с визитом к К. Ф. Вейсе.

Наконец, прибыв в Веймар, путешественник немедленно отправляет наемного слугу к Виланду «спросить, дома ли он?». Далее он приводит красноречивый диалог: «Нет, он во дворце. – Дома ли Гердер? Нет, он во дворце. – Дома ли Гëте? – Нет, он во дворце» (71). Это тройное отрицание призвано было подчеркнуть недоступность трех знаменитостей, приближенных ко двору. Тем не менее, настойчивость и любознательность позволила молодому россиянину нанести визиты И. Г. Гердеру и Х. М. Виланду, несмотря на более чем сдержанный прием автора «Агатона». Только с Гëте его постигла неудача. Он увидел его силуэт в окне, по его собственному признанию, «остановился и рассматривал его с минуту: важное греческое лицо!» Далее Карамзин сообщает: «Ныне заходил к нему, но мне сказали, что он рано уехал в Ену» (77)[169].

Как известно, именно в Иене жил в это время Ф. Шиллер, получивший должность экстраординарного профессора истории. Но Карамзину не приходит мысль заехать в этот город, чтобы с ним увидеться. Более того, он как бы и вовсе забывает о существовании Шиллера в связи с упоминанием Иены. Это кажется странным, потому что в информационную часть «Писем русского путешественника» всегда входило сообщение обо всех выдающихся литераторах и философах, проживающих в том или ином городе.

В «Московском журнале», который Карамзин издает в 1791–92 гг. сразу же по возвращении в Россию, он помещает три биографии немецкоязычных авторов, переведенных им самим из книги «характеристик» Л. Мейстера. Он выбрал очерки о С. Геснере, Ф. Г. Клопштоке и Х. М. Виланде. Таким образом, эти авторы получали как бы двойное изображение – изнутри немецкой культуры и со слов русского путешественника, «Письма» которого публиковались в этом же издании. Что касается Ф. Шиллера, то сколько-нибудь связной информации о его личности и творчестве Карамзин нигде не дает. И, тем не менее, именно Карамзин открыл русскому читателю Шиллера, образ которого как бы рассыпался по страницам его оригинальных и переводных произведений.

В «Письмах русского путешественника» автор оставил свои впечатления от двух шиллеровских пьес – одной, увиденной на сцене, другой – прочитанной в библиотеке. 5 июля 1789 г. в Берлине он посмотрел «Дон Карлоса» и запечатлел свое восхищение характером короля Филиппа II, о котором «история говорит столько худого и доброго». «Благородный и пылкий в страстях своих Дон Карлос, – замечает далее путешественник, – трогает зрителя до глубины сердца». Вывод, сделанный далее, очень важен в системе эстетических ценностей Карамзина: «Сия трагедия есть одна из лучших немецких драматических пиес, и вообще прекрасна. Автор пишет в Шекспировом духе. Есть только слишком фигурные выражения (так как и у самого Шекспира, которые хотя и показывают остроумие автора, однако ж в Драме не у места») (45).

Из отзыва о прочитанном «Заговоре Фиеско в Генуе» выясняется, что русский путешественник лукавил, утверждая, что он в восторге от увиденного им на сцене «Дон Карлоса». Уже три недели спустя он заявил, что «Фиеско» «тронул» его гораздо больше предыдущей пьесы, несмотря на то, что критика отдает ей «преимущество». Трагедия Шиллера была прочитана им «с великим удовольствием от первой страницы до последней». Особенно заинтересовал его монолог Фиеско: «Какая сила в чувствах! Какая живопись в языке!» (84). Х. Б. Хардер объяснил непоследовательность Карамзина тем, что он в своем отзыве об увиденном спектакле использовал фрагменты немецкой рецензии из «Всеобщей литературной газеты» («Die Allgemeine Literaturzeitung») от 11 июня 1788 г.[170].

Но, несмотря на некоторое противоречие в приведенных оценках, соотнесение Шиллера с Шекспиром подтверждено еще одним размышлением в письме от 2 июля 1789 г. Мастерство немецких актеров Карамзин связывает с развитием национальной психологической драмы:

«Я думаю, что у Немцов не было бы таких Авторов, естьли бы не было у них Лессинга, Гете, Шиллера и других Драматических Авторов, которые с такою живостию представляют в Драмах своих человека, каков он есть, отвергая все излишние украшения, или Французския румяны, которые человеку с естественным вкусом не могут быть приятны. Читая Шекспира, читая лучшие Немецкие Драмы, я живо воображаю себе, как надобно играть Актеру, и как что произнести; но при чтении Французских трагедий редко могу представить себе, как можно в них играть Актеру хорошо, или так, чтобы меня тронуть» (40).

В этом замечании выражено и главное требование Карамзина к драме, и его понимание шекспировского театра. Знаменательно, что, представляя Шиллера-драматурга русскому читателю, он включил его в школу Шекспира, который был для него самой высокой точкой отсчета при оценке художественного уровня произведения и вместе с тем автором, эстетически созвучным современности. Не менее важно, что восприятие самого Шекспира происходило у Карамзина в немецком контексте.

Именно немецкая рецепция, как уже говорилось ранее, самая основательная в эпоху Карамзина, определила его понимание Шекспира, а, в свою очередь, лучшие немецкие авторы включались им в число продолжателей великого английского драматурга.

Вопреки мнению своего друга А. А. Петрова, который противопоставлял «неправильному» Шекспиру более правильного Лессинга, Карамзин видел между ними больше сходства, чем различий. Объединяющим моментом при этом для него стал способ изображения человека. Образ Шекспира как великого знатока человеческого сердца запечатлен и в упомянутом предисловии к «Юлию Цезарю».

Подобным же даром наделялся, в представлении Карамзина, и Шиллер периода «бури и натиска». Это сближение было небезосновательным, тем более, что немецкий драматург был увлечен произведениями Шекспира в переводе Виланда. Именно знакомство с шекспировским театром, а еще ранее с «Эмилией Галотти» Лессинга» и привело его к мысли о собственном драматическом призвании. Но у Шиллера было свое понимание открытий Шекспира: это – прежде всего мастерство формы и высокая художественная объективность[171].

То, что Карамзин более всего ценил в Шиллере, явно репрезентирует его ошибка. Публикуя позже свое произведение отдельным изданием, Губер в предисловии («Vorrede») объяснил, что стремился обойтись одной интригой, которая протекала бы почти «исключительно в сердцах и мыслях» его персонажей[172]. Пьеса интересна своим нетрадиционным сюжетом и конфликтом, в основе которого лежит любовный треугольник «восточного» типа. Граф Эльбау, двадцати девяти лет, к началу действия уже, по крайней мере, в течение семи лет связан нежными узами с Юлианой Хольмер, двадцативосьмилетней женщиной. От этой связи есть дочь Луиза, которой исполнилось шесть лет. Все эти подробности, данные в списке действующих лиц, Карамзин при переводе опускает. Он вообще сознательно ограничивается переводом только первого действия, и то в сокращенном варианте.

В переведенном фрагменте, помещенном в августовкой книжке седьмой части «Московского журнала» (1792), тем не менее, заявлена экспозиция, определен конфликт и дается, по сути, его психологическое разрешение. Тоскующая от равнодушия графа новобрачная София (брак длится один месяц, а женщине двадцать два года) рисует портрет своего мужа, во взгляде которого она стремится запечатлеть любовь. Своей матери она объясняет:

«Я хотела написать его таким, каков он должен быть со временем, когда сердца наши встретятся. Ему, верно, стыдно будет, что в красках изображалось некогда более жару, нежели в его глазах; тогда я буду торжествовать и славиться тем, что узнала его прежде, нежели он хотел открыть себя».

И когда ее мать, г-жа Штрален, выражает сомнение в том, захочет ли граф Эльбау когда-либо «открыться», ее дочь приоткрывает сложную гамму чувств, среди которых есть печаль и грусть от настоящего и надежда на будущее. Через многочисленные ремарки автора читателю становятся очевидными все оттенки переживаний молодой женщины:

«Графиня (с горестью). Это слишком жестоко! (С улыбкою.) Нет, он не может быть так скрытен (печально) или так несправедлив против меня! А до того времени (с жаром обращаясь к портрету) будь ты моим супругом, моим братом, моим любовником!» (VII, 124–125).

Губер предлагал как раз тот тип драмы, который обусловливал естественный психологизм актерской игры. При этом пафос пьесы состоял в реабилитации «падшей женщины» Юлианы, которая не появляется в первом действии, но обсуждается всеми действующими лицами. Г-жа Штрален называет ее «недостойной тварью», но София оправдывает свою соперницу:

«Я сама полюбила бы его – полюбила бы и тогда, когда все запрещало мне любить его. <…> Я думаю, что она достойна его. <…> Естьли же она достойна быть моею соперницею – тем лучше! Увидим, кто кого победит! Руку его получила я от согласия наших фамилий; сердце его должно приобрести мне самой» (VII, 127–128).

И уже в этом первом действии Софии Эльбау удается привести графа в смущение, замешательство, а затем и в восторг. Карамзин очень точно воссоздает психологические ремарки оригинала и очень важный диалог Софии с мужем, в котором все построено на подтексте:

Huber:

«Graf Ich habe längst darauf Verzieht gethan, die Launen, den Muthwillen der Damen zu verstehen. Das sind Heiligthümer, die wir anbeten müssen, ohne sie zu begreifen

Gräfin (Fährt sich mit der Hand über die Augen, um eine Träne zu verbergen). Still. Herz!

Graf (Ergriffen, umfasst sie, mit dem ganzen Ton der Liebe). Sophie!

Gräfin (Fast zugleich) Ludwig! Das erste Wort der Liebe – das wollt ich von Dir! (Der Graf scheint erschrocken, eine Pause, während deren sie ihn beobachtet). Wollen wir wieder zur Gesellschaft. Man wartet auf uns – Graf (Heftig) Kommen Sie – O nein, bleib! Verlängere die süsse Folter, auf welche du mein Herz – Du machst mich sündigen! (Er stürzt fort, an der Frau v. Stralen vorbei. Die eben herein tritt)»[173].

Карамзин очень чуток к передаче всех нюансов, в его переводе речь молодых людей прерывиста, обрывается на полуслове, а холодное «Вы» заменяется сердечным «Ты»:

«Граф <…> В самом деле, кто может разуметь женское сердце? Оно есть святилище, которое мы обожать должны, не проницая в его сокровенности.

(София рукой закрывает слезы, катящиеся из глаз ее) Слабость!

Граф (в восторге обнимая ее) София!

Графиня. Вот оно! – вот первое слово любви, которого я от тебя требовала! (Граф в ужасе; молчание, во время которого София пристально на него смотрит.) – Нас дожидаются, пойдемте» (VII, 154).

Финал фрагмента первого действия в переводе Карамзина вполне предвосхищает разрешение коллизии:

«Граф (с жаром). Пойдемте. – Ах! Останься, останься и продли сладостное мучение моего сердца! Ты вводишь меня в преступление! (Он поспешно уходит, встречаясь с госпожею Штрален.) <…>

Гжа Штрален (смотрит на графиню, которая стоит в задумчивости.) Это плоды вашего разговора?

Графиня (пришедши в себя, и с живейшею радостию схватив руку матери своей.) Он меня любит, матушка, любит!» (VII, 154– 155).

В психологическом плане конфликт уже разрешен. Вероятнее всего, именно поэтому Карамзин счел излишним переводить не только два последующих акта, но и вторую часть первого действия: в них изображалась Юлиана – заботливая и нежная мать, благородная возлюбленная графа, способная на жертвенную любовь. Эта женщина ради счастья четы Эльбау покидает город. Но, несмотря на то, что Карамзин оставил имя этой проблемной героини в названии пьесы, его больше привлекал образ чистой и нежной Софии, мужественно борющейся за любовь своего мужа. Язык перевода, стилистически выдержанный и вполне передающий оттенки диалогов оригинала, свидетельствует о мастерстве Карамзина в изображении «тонкости» чувств.

В целом этот переводной фрагмент воспринимался как своеобразная психологическая драма, чему способствовало и новое жанровое определение («драма»), в то время как у Губера это «комедия» (Lustspiel). Губер более последовательно, чем Шиллер, продолжал развивать сентименталистское направление мещанской драмы. А из шиллеровской драматургии ближе всего Карамзину должна была быть пьеса «Коварство и любовь». Луиза Миллер – самый замечательный женский образ молодого Шиллера. Это тип «естественного человека», выросшего на лоне природы, живущего интуицией, сердцем[174].

Попытку воплотить бунтующий женский характер Карамзин предпринял в собственной одноактной драме «София» (1791), помещенной во второй части «Московского журнала». Бросается в глаза совпадение имен главных героинь в оригинальной и переводной пьесах. Произведение строится на любовном конфликте. Молодая двадцатипятилетняя женщина изменяет своему старому мужу с Ле Тьеном, «французом, родившимся в России». Некоторые сцены передают тот психологический драматизм, который ценил Карамзин. Например, к ним относится решительное объяснение Софии с мужем:

«София. Десять лет мы жили вместе; семь лет ты был для меня все; последние три года… (Смотря ему в глаза). Ожидаешь ли того, что я скажу тебе? – Нам надобно расстаться.

Добров. Расстаться? Нам расстаться?

София. Непременно.

Добров. (В изумлении). София! Нам расстаться! Для чего?

София (поднимая глаза вверх). Боже мой! Какая минута! Какая минута! (С решительностию). Я тебя недостойна. Ты видишь во мне преступницу, которая, предавшись непозволительной страсти, в минуту слабости забыла, что у нее есть супруг. Знай, что я люблю Ле Тьеня….» (II, 257–258).

Но в целом, по мере приближения трагической развязки, речь героини становится все более истеричной, отрывистой, бессвязной. Подобный язык свойствен героям штюрмеров, например, Амалии и Карлу Моору в последнем акте «Разбойников». Пьеса завершается горячечным монологом Софии, бродящей «в сумасшествии» по лесу после убийства Ле Тьеня и перед собственным самоубийством.

Связь с характерологией и театром Шиллера обнаруживается также и в «Бедной Лизе». В этой повести, как и в мещанской драме Шиллера «Коварство и любовь» причиной трагической развязки становится сословное неравенство. Карамзин выдвигает на первый план образ глубоко чувствующей девушки-крестьянки, как это стремился сделать и Шиллер со своей героиней, первоначально озаглавив драму по ее имени «Луиза Миллер». Имена Луиза – Лиза удивительно близки по фонетическому строю, отражая в своем звучании нежность, мягкость, женственность характеров их обладательниц.

Если рассмотреть контекст «Московского журнала», в котором была опубликована псевдошиллеровская драма, то очевидна интереснейшая типология любовных коллизий и разнообразие женских персонажей, представленных в оригинальных и переводных произведениях издания.

В повестях Мармонтеля, Флориана, Коцебу, Энгельшаля, Мерсье, как и в оригинальных произведениях Карамзина, дана широкая панорама женских типов – от безукоризненно добродетельных до слегка заблуждающихся и, наконец, – до оступившихся, «падших», по наивности или из-за непредсказуемости любовного чувства, невозможности победить страсть усилием воли. И какую бы «грешную» с общепринятой точки зрения героиню Карамзин ни показывал читателю, его позиция всегда отличалась высокой степенью толерантности, терпимости. Только, пожалуй, в драматургии Шиллера и можно было в то время обнаружить аналогичный по широте и разнообразию спектр женских характеров.

Уже в ранних шиллеровских пьесах не было ни одного повторяющегося образа: сильная и страстная Амалия, трогательная и привыкшая к постоянному подчинению Луиза, нежно любящая Карлоса, но верная супружескому долгу Елизавета. Даже «демоническая женщина» леди Мильфорд была изображена немецким драматургом как жертва деспотизма герцога, не лишенная нравственного чувства. В поздней драматургии Шиллер все более увлекался изображением сложных женских личностей, будь то властолюбивая и мстительная правительница Елизавета, ее трагическая жертва, обаятельная и прямодушная Мария Стюарт или героическая и человечная Иоанна д’Арк.

Попытка встать на защиту женщины, взглянуть на ситуацию с позиции женского мирочувствования сближала Карамзина с Шиллером и далеко опережала тенденции русской литературы. Не случайно Апп. Григорьев уже в 1861 г. после преодоления своего рода «бума» жорж-сандизма в отечественной культуре отметил факт существования жорж-сандовского сюжета в драме Карамзина «София» еще до появления Жорж Санд[175].

Шестидесятилетний старик Добров умоляет свою неверную жену остаться с ним, обещая забыть ее «преступление» как «женскую слабость»; клянется любить ее «более, нежели прежде» (II, 267). При расставании, на котором настаивает София, он дает ей двадцать тысяч рублей, английскую карету и желает «всякого добра» (II, 270).

Апп. Григорьев сравнил благородство карамзинского героя с величием Жака из одноименного романа Жорж Санд (1834), который ради счастья изменившей ему жены покончил с собой, чтобы дать ей в условиях нерасторжимости брака возможность соединиться с возлюбленным[176]. Этот герой породил «школу мужей» в среде российских западников. Хотя Добров Карамзина и не накладывает на себя руки, он умирает от горя, не переставая любить и жалеть Софию. И подобное благородное отношение мужа к жене-«прелюбодейке» было несомненной новостью в русской литературе XVIII в.

Возвращаясь к Шиллеру, можно сказать, что известны весьма критические высказывания Карамзина, уже отошедшего от литературной и журналистской деятельности, о его поздней драматургии. «Мессинская невеста» не понравилась ему из-за «грекомании», использования хоров. Тем не менее, в письме к Вильгельму Вольцогену, приславшему ему эту новинку, он не преминул поблагодарить его за доставленное удовольствие и сделать «реверанс» Шиллеру: «Творения этого гениального человека должны весьма интересовать каждого, кто понимает прекрасное»[177]. Интересно также, что в рукописном отделе Пушкинского Дома хранится перевод «Мессинской невесты» на русский язык, выполненный, по-видимому, будущей императрицей, супругой Александра I и выправленный Карамзиным. Еще ранее, 29 января 1800 г. Андрей Тургенев отметил негативную карамзинскую оценку «Разбойников» Шиллера: «Карамзин говорит, что этот сюжет отвратителен, <…> хотя он и сам прельщался этой пьеской, когда еще не истощил до последней капли всех удовольствий в жизни»[178].

Известен также сдержанный отзыв Карамзина об «Орлеанской деве» в переводе В. А. Жуковского. В письме П. А. Вяземскому в мае 1822 г. он назвал произведение «романом в разговорах, а не драмой»[179]. Этот приговор соотносится с карамзинской теорией драмы, сложившейся в 1790-е гг., и, по-видимому, оставшейся неизменной. Он тяготел к жанру «серьезной комедии», ориентированной на современность и «среднего» человека в атмосфере его частной жизни. Одним из важнейших требований Карамзина к драме было насыщение ее действием – как внутренним, так и внешним, – которое и является условием ее сценичности. В связи с этим становится понятным, почему далеко не все пьесы Шиллера его удовлетворяли.

Можно утверждать вместе с тем, что Карамзин высоко ценил и хорошо знал шиллеровскую поэзию, по-видимому, благодаря влиянию В. Вольцогена, с которым он познакомился и подружился в Париже летом 1790 г. Ода «An die Freude» («К радости») оказалась удивительно созвучной Карамзину. Хардер увидел следы этого жизнеутверждающего гимна в двух карамзинских стихотворениях – «Веселый час» и «Песня мира», а Р. Ю. Данилевский считает, что его мотивы и образы «рассыпаны» по многим произведениям Карамзина[180]. К шиллеровской оде восходят оды «К милости» и «Освобождение Европы», а также и стихотворение «На разлуку с П**» (1791).

В этой связи следует особо остановиться на опубликованных в апрельской книжке шестой части «Московского журнала» (1792) «Разных отрывках. (Из записок молодого Россиянина)». Резюмируя в отдельных тезисах свои философско-эстетические постулаты, Карамзин самый последний их них сделал кульминацией благодаря его развернутости, образной яркости, эмоциональной силе и убедительности изложения. В нем «молодой россиянин» обращался с призывом к людям всей планеты обнять, любить друг друга и помнить, что они «братья»:

«Естьли бы я был старшим братом всех братьев сочеловеков моих, и естьли бы они послушались старшего брата своего, то я созвал бы их всех в одно место, на какой-нибудь большой равнине, которая найдется, может быть, в новейшем свете, – стал бы сам на каком-нибудь высоком холме, откуда бы мог обнять взором своим все миллионы, биллионы, триллионы моих разнородных и разноцветных родственников – стал бы и сказал им – таким голосом, который бы глубоко отозвался в сердцах их – сказал им: братья! <…> Обнимите друг друга с пламенною чистейшею любовию, которую небесный Отец наш творческим перстом своим вложил в чувствительную грудь сынов своих; обнимите, и нежнейшим лобзанием заключите священный союз всемирного дружества! – когда бы обнялись они, когда бы клики дружелюбия загремели в неизмеримых пространствах воздуха; когда бы житель Отагити прижался к сердцу обитателя Галлии, и дикий Американец, забыв все прошедшее, назвал бы гишпанца милым своим родственником; когда бы все народы земные погрузились в сладостное, глубокое чувство любви: тогда бы упал я на колена, воздел к небу руки свои, и воскликнул: Господи! Ныне отпущаеши сына твоего с миром! Сия минута вожделеннее столетий <…>!» (VI, 72–73). Все эти эмоциональные призывы карамзинского произведения несут более или менее явный отзвук шиллеровского гимна.

Наконец, единственный перевод из Шиллера в полном смысле этого слова Карамзин сделал в 1802 г. для своего журнала «Вестник Европы». Он обратился к новелле «Игра судьбы» («Spiel des Schicksals), которая представляет собой историческое повествование и требует отдельного рассмотрения.

Глава 5. Чувствительный и мудрый Восток: «Шакунтала» Калидасы. «Суратская кофейня» Бернардена де Сен-Пьера

Особое место во всех изданиях Карамзина занимает восточный дискурс, призванный доказать его мысль о том, что культуры Индии, Персии, Турции, Китая не менее значимы, чем европейская культура. В «Московском журнале» 1792 г. (май-июнь). Карамзин обратился к поэтичной «Шакунтале» Калидасы, создав первый на русском языке художественный перевод древнеиндийской классики. Переводные фрагменты репрезентировали «чувствительность» восточного автора, его способность психологически и эмоционально передавать чувства человека, находящегося в единении с природой. В том же году в сдвоенном октябрьском и ноябрьском номере он поместил «Кофейный дом», перевод философской повести Бернардена де Сен-Пьера Le café de Surate. Это была уже просветительская рефлексия Востока и его мудрости.

Необходимо перечислить причины обращения молодого переводчика к восточным материалам и Калидасе конкретно. Тема Индии – древней и современной – получает большую популярность в российских периодических изданиях второй половины XVIII в., среди которых: «Санкт-Петербургские ведомости», «Московские ведомости», «Прибавление к “Московским новостям”», «Новые ежемесячные чтения», «Чтение для вкуса, разума и чувствований»[181]. Несомненно, для Карамзина было очень важно, что материалы об Индии публиковались в «Детском чтении для сердца и разума», издававшемся в 1785–1789 гг. Н. И. Новиковым. В этом журнале он сам активно сотрудничал и прошел свое ученичество как переводчик. В нем, в частности появились статьи «Трогательный пример набожности одного молодого индейца», «Путешествие Васко да-Гама в ОстИндию», «Описание Ост-Индии», «Малабарские празднества»[182].

Широкое распространение получил и слой псевдоиндийской литературы, имевшей переводной характер. Это экзотические «индийские повести», принадлежащие жанру так называемой «восточной повести» и имевшие, как правило, авантюрно-любовную тематику. Их описание дал В. В. Сиповский[183]. Эти произведения, переведенные с западноевропейских языков, не имели никакого отношения к подлинной Индии или индийской литературе, но свидетельствовали о стремительно расширявшейся моде на Восток и, в частности, Индию. Очень значимым для Карамзина был и тот факт, что первым переводом оригинального древнеиндийского памятника на русский язык явился перевод одного из разделов санскритского эпоса «Махабхараты» – священной «Бхагавадгиты», сделанный его ближайшим другом А. А. Петровым и изданный в типографии Н. Новикова в 1788 г.

Таким образом, два ближайших и дорогих Карамзину человека – Новиков и Петров – стояли у истоков его обращения к Востоку и Индии. Но был и еще один, не менее важный источник. Путешествие по Европе, личные встречи с философами, знакомство с западноевропейской литературой, несомненно, обогатили Карамзина и новыми представлениями о Востоке и идеей связи Востока и Запада. Во время встречи с Гердером в июле 1789 г. он признался, что читал его «Urkunde des menschlichen Geschlechts»: «многого не понимал; но что понимал, то находил прекрасным» (71).

В этом труде, полное название которого «Älteste Urkunde des menschlichen Geschlechts» (1774–1778), Гердер сопоставлял Ветхий завет с космогоническими преданиями народов древнего Востока. Именно Гердер и другие немецкие философы способствовали развитию интереса не только к местному фольклору, но и к самым разным культурам (в том числе восточным), как бы далеко они ни отстояли от их собственной во времени и пространстве. Эти идеи знаменовали конец монополии античной литературы как единственного образца для подражания, свойственной эпохе классицизма. Все немецкие журналы, которые Карамзин хорошо знал, – среди которых и «Der neue Teutsche Merkur», «Deutsche Monatsschrift», «Minerva», – в последнее десятилетие XVIII в. были наполнены сведениями о восточных странах и описаниями путешествий по ним.

Что касается обращения Карамзина к драме «Шакунтала», то он прочитал ее на немецком языке и, по-видимому, познакомился с ней в Германии. Она была первым индийским литературным произведением, переведенным на европейский (английский) язык, привлекла всеобщее внимание и восхищение читающей публики, в том числе И. В. Гёте и В. Гумбольдта. Немецкие читатели узнали это произведение в переводе Георга Форстера (Forster, 1754–1794), просветителя, публициста, писателя, путешественника, учёного-естествоиспытателя, участника второго кругосветного плавания Дж. Кука[184]. Гëте откликнулся на чтение четверостишием, которое поместил в журнале «Deutsche Monatsschrift» в июле 1791 г.

Этот журнал был хорошо известен Карамзину, поскольку несколько статей из него (как мне удалось установить), он взял для своего «Московского журнала»[185]. Кроме того Карамзин завершил свою «Саконталу» (усвоив эту более благозвучную транскрипцию имени от немецких литераторов), стихами Гëте посвященными этой пьесе. Он прочитал ее в переводе Форстера (на что была сделана ссылка). Текст Форстера, несомненно, и явился промежуточным переводом-посредником для Карамзина, при этом для своего предисловия («От издателя») он взял многие идеи из материалов немецкого писателя, предваряющих его перевод.

Гëте посвятил «Саконтале» одно из своих «Изречений» («Sinngedicht»):

«Will ich die Blumen des frühen, die Früchte des späteren Jahres,

Will ich was reitzt und entzückt, will ich was sättigt und nährt,

Will ich den Himmel, die Erde mit Einem Namen begreifen;

Nenn ich Sacontala dich, und so ist alles gesagt»[186].

Карамзин дал свой прозаический перевод стихотворения Гëте, в котором допустил неточность, особенно явную в сравнении с подстрочником:

7 Сцены из Саконталы. Курсив мой. – О. К.

8 Ср. с переводом юного Ф. Тютчева (1826): «Что юный год дает цветам – /Их девственный румянец»; Что зрелый год дает плодам – / Их царственный багрянец; Что нежит взор и веселит, / Как перл, в морях цветущий; Что греет душу и живит, / Как нéктар, всемогущий: Весь цвет сокровищниц мечты, / Весь полный цвет творенья, И, словом, небо красоты / В лучах воображенья, – Все, все Поэзия слила / В тебе одной – Саконтала́». (Тютчев Ф. И. Полн. собр. стихотворений. М.: Директ-Медиа, 2015. С. 100).

Неточность Карамзина выявляет доминанту его восприятия, не только чувственного, но и сердечного, душевного.

Еще более творчески Карамзин подошел к своему предисловию к драме. Он многое взял из вступительных статей Форстера, но выразил главные идеи лаконично, образно и ярко. В посвящении придворному советнику в Гëттингене, своему тестю Х. Г. Гейне (Heyne), Форстер пространно замечал, что он вечерами «забавлялся этими цветами Индии»; пытался сравнивать их с произведениями греков и римлян как «сочинениями их детства» чтобы «убедиться, насколько творческая энергия человека в своих выражениях повсюду остается одинаковой, и как она изменяется в местных условиях»[187].

Намного более многословным и сложным по форме было предисловие Форстера (Vorrede des Uebersezers). Главная его мысль, выраженная на семи страницах, была, несомненно, близка Карамзину: «Каждая страна имеет свои особенности, которые воздействуют на умственные силы и организацию народа. Если мы сравним эти очень различные индивидуальности и отделим в них общее от локального, мы сможем вывести правильное понятие обо всем человечестве»[188].

При сопоставлении краткого предисловия («От издателя») к русскому переводу «Саконталы» с этими тяжеловесными высказываниями, мы можем почувствовать и вполне оценить талант, ясность ума молодого Карамзина, яркую образность и выразительность его формулировок:

«Творческий дух обитает не в одной Европе; он есть гражданин вселенной. Человек везде человек; везде имеет он чувствительное сердце и в зеркале воображения своего вмещает небеса и землю. Везде натура есть его наставница и главный источник его удовольствий.

Я чувствовал сие весьма живо, читая “Саконталу”, драму, сочиненную на индейском языке, за 1900 лет перед сим, азиатским поэтом Калидасом и недавно переведенную на английский Виллиамом Джонсом, бенгальским судьею (который и прежде того известен был в ученом свете по своим переводам с восточных языков), а на немецкий – профессором Георгом Форстером (который путешествовал с Куком в отдаленнейших пределах нашего мира). Почти на каждой странице сей драмы находил я высочайшие красоты поэзии, тончайшие чувства, кроткую, отменную, неизъяснимую нежность, подобную тихому майскому вечеру – чистейшую, неподражаемую натуру и величайшее искусство. Сверх того, ее можно назвать прекрасною картиною древней Индии, так, как Гомеровы поэмы суть картины древней Греции, – картины, в которых можно видеть характеры, обычаи и нравы ее жителей. Калидас для меня столь же велик, как и Гомер. Оба они получили кисть свою из рук натуры и оба изображали – натуру» (VI, 125).

В этом вступительном слове можно отметить не только эстетическую декларацию, чрезвычайно передовую для своего времени, но и характеристику оригинала с позиций сентименталистской критики. Чрезвычайно важным представляется и скрупулезная атрибуция источников перевода, что тоже было новаторством Карамзина.

Отбор сцен для перевода Карамзин сделал самостоятельно. Он отбросил литературный пролог санскритской пьесы, которым, как считается, воспользовался Гëте в своем «Фаусте» («Пролог в театре», «Пролог на небе»), буффонные перебранки с шутом Матхавьей во II акте, сцены на городской улице и во дворце, диалоги с богами и нимфами в V–VII актах. Он пренебрег также последовательностью сюжета и перевел лишь I и IV действия. В первой сцене происходит встреча Саконталы, юной девушки, выросшей в уединении, и царя, который не открывает своего положения и предстает как обычный юноша. Здесь много деталей и оттенков проявления взаимного чувства влюбленности, его развития и нарастания. Далее Карамзин пропускает свадьбу между влюбленными, проведенную по специальному «обряду гандхарвов» (т.е. брак по взаимной любви, но без согласия родителей, который признавался в Индии законной, хотя и предварительной формой брака).

Второй фрагмент посвящен самому драматическому моменту. Саконтала, ожидающая ребенка, должна ехать к мужу, но душа ее полна тревожными предчувствиями. Канна, ее приемный отец, также страдает от грустных мыслей и скорбных переживаний в связи с неизбежной разлукой. Он облекает свою грусть в образные выражения: «Саконтала нынче должна быть отправлена, я хочу сего – но какая скорбь уязвляет душу мою? Слезная река, которую рассудок удерживает и вспять обращает, отнимает у меня язык и помрачает взор мой» (VI, 309).

Карамзин обрывает фрагмент на этих неясных предчувствиях горя и страданий, но сами страдания не изображает. Можно говорить об открытом финале сцен. В целом Карамзин опускает фрагменты рациональные, если можно так выразиться, репрезентирующие определенные и однозначные ситуации: новую встречу Саконталы и Душманты в его дворце, отчаяние молодой женщины, которую отвергает не узнавший ее муж, ее смерть и воссоединение любящих в ином мире. Для своего перевода он отбирает сцены, которые отличаются повышенной эмоциональностью, текучими психологическими состояниями, обрастающими обилием ассоциаций. Встреча, обмен взглядами, первые слова влюбленных, оттенки сомнения и радости, а затем все нарастающее предощущение несчастья. П. А. Гринцер, проделавший серьезную работу по сравнению русского варианта «Саконталы» с санскритским текстом, английским, а затем немецким переводом, удачно назвал эти сцены «лирической квинтэссенцией драмы»[189].

При сопоставлении «Саконталы» и «Бедной Лизы» исследователь обнаружил «любовный комплекс» мотивов, который, по мнению В. Н. Топорова, свойствен художественной прозе самого Карамзина[190]. Несомненно, именно отбор наиболее лиричных, суггестивно выразительных сцен позволил Карамзину говорить о чувствительности древнеиндийского автора. Некоторые поэтические приемы в «Саконтале» и «Бедной Лизе», безусловно, совпадают. К ним относится соотнесение внутреннего мира героини с состоянием природы, флоры и фауны. Сравните слова Приямвады, подруги героини, описывающей реакцию окружающего мира на ее грусть:

«Не ты одна печалишься. Смотри, как сетует роща в минуту разлуки! Антелопа (sic!) перестала есть на лугу зеленом, павлин уже не прыгает по мураве цветущей; лесные растения преклоняют к земле бледные свои листочки; исчезла сила, исчезла красота их!» (VI, 313).

Необходимо также учесть наблюдения П. А. Гринцера, касающиеся добавочных (по сравнению) с немецким оригиналом эмоциональных эпитетов. Так, эпитет «нежный» встречается в переводном тексте «Саконталы» 13 раз, «прекрасный» – более 10 раз, а «милый» побивает при этом все «рекорды», так как употребляется 23 раза. Действительно, Карамзин часто заменяет этими излюбленными словами близкие по смыслу синонимы, делая это как сознательно (в силу неразработанности лексического состава русского языка) так и бессознательно. Точно так же он поступал и при переводе «нравоучительных сказок» Жанлис, Мармонтеля и других авторов.

Таким образом «Саконтала» в переводе Карамзина подвергается «сентиментализации» (если можно употребить этот термин), что выражается в активном использовании сентименталистской лексики, стилистики, синтаксиса. Но это только один аспект. Второй связан с особым стилистическим кодом произведения, который включает его в круг исключительных переводов Карамзина наряду с «Сельмскими песнями» и «Картоном» Оссиана и отрывками из Стерна. Их Карамзин переводил с английского оригинала (что является большой редкостью в его переводческой практике), стараясь донести своеобразие индивидуального авторского стиля.

В случае с «Калидасой» аналогом индивидуального стиля становится флористический код, который необходим для характеристики внутреннего мира Саконталы, ее переживаний и предчувствий. Она живет в лесу, на лоне природы, сама олицетворяя окружающую ее флору. Все ее помыслы, заботы связаны с ухаживанием за растениями, наблюдением за ними. Пока в жизнь Саконталы не вошла любовь, ее нежность принадлежала цветам, деревьям и подругам. Метафоры из мира флоры сопровожают жизнь девушек. Например, Аназуя обращает внимание Саконталы на «свежую маллику», которая «избрала себе в женихи амранное дерево» (VI, 137).

Саконтала сама олицетворяет природу в ее прекраснейших проявлениях. Подруги девушки и Душманта постоянно сравнивают ее с растениями и цветами, иногда диковинными, подчеркивая ее исключительность, нежность, красоту. Так, Анузуя говорит Саконтале: «В твоем сообществе кажутся мне дерева отца нашего вдвое прекраснее. Тебе, подруга моя, нежная подобно маллике, тебе прилично наполнять водою сии ископанные рвы вокруг маленьких кусточков» (VI, 133).

При этом Карамзин точно следует за Форстером:

«О meine Sakontala! in deiner Gesellschaft scheinen mir erst die Bäume unseres Vaters Kanna schön und entzückend. Dir ziemt es, du Zarte, wie die frisch aufgeblühte Mallika so zart, die Kanäle mit Wasser zu füllen, die man rund um die niedlichen Stauben gegraben hat» (11).

Саконтала прямодушно объясняет, почему она так заботится о цветах и деревьях: «Не только из повиновения к воле нашего родителя я это делаю; сердце мое действительно чувствует нежную склонность к юным растениям. (Поливает их)» (VI, 133–134). Она признает свое родство с миром флоры: «Сие растение есть сестра моя: как же мне не поливать его?» (VI, 139)[191]. Поэтичная Саконтала ведет себя так, словно понимает язык растений и цветов, своих родственников:

«Амранное дерево, милые подруги, манит нас своими листочками, тихо колеблемыми ветерком приятным. Верно, хочет оно сказать нам на ухо какую-нибудь тайну» (VI, 137).

Карамзин очень внимательно и точно переводит названия многочисленных цветов и растений, потому что Саконтала и ее подруги понимают и читают их смыслы. Семантика цветов, растений, деревьев важна для характеристики героини, ее внутреннего мира; она сопровождает и развитие любовного сюжета, предсказывая предстоящую взаимную влюбленность героев и их соединение. Неожиданно расцветший цветок предваряет скорую свадьбу:

«Саконтала.<…> О Приямвада! Я могу сказать тебе радостное известие.

Приямвада. Какое, любезная подруга?

Саконтала. Сей мадгавинный куст совсем не в своё время покрыт прекрасными цветами от корня до верху.

Все подруги (бросаясь к кусту). В самом деле, милая Саконтала?

Саконтала. Смотрите сами.

Приямвада (поспешно). По сему знаку, Саконтала, я предвещаю тебе достойного супруга, который скоро будет обладателем руки твоей» (VI, 138–139).

Карамзин скрупулезно объясняет названия тропических цветов и деревьев, используя комментарии немецкого переводчика. Однако в отличие от Форстера, который все примечания помещает в конце произведения в рубрике «Пояснения» («Erläuterungen»), он их располагает постранично, что более соответствует требованиям журнальной публикации. При этом Карамзин не стремится дать какое-то точное научное толкование, но хочет сориентировать читателя в совершенно непонятном и диковинном для него тропическом лесу:

«Саминное дерево» – «дерево, зажигаемое при жертвоприношении»; «лотос» – «водяная лилия» (VI, 135);

«амранное дерево» – «прекрасное цветущее дерево» (VI, 136);

«мадгавинный куст» – «растение с длинным стеблем, приносящее красные цветы» (VI, 138);

«вратати» – «растение» (VI, 153);

«малика» – «благовонный цветок» (VI, 300);

«вата» – «сенистое дерево» (VI, 317).

Надо отметить, что Карамзин дает их облегченное толкование по сравнению с немецким источником; это хорошо видно на примере последней реалии «вата»: «Wata ist der indische Feigenbaum mit wurzeltreibenden Zweigen, Ficus indica, Linn.» (350). То есть: «Вата есть индийская смоковница (инжирное дерево) с корненесущими ветвями». Форстер дополняет это научное толкование латинским названием растения и ссылкой на Линнея. Однако в случае с «малликой» Карамзин дает более поэтическую трактовку («благовонный цветок») вместо сухой констатации факта у Форстера: «Eine Blume, die nicht näher bezeichnet wird»: «Цветок, который не может иметь более детальную характеристику» (314).

При этом объяснение получают и некоторые представители индийской фауны. Так «антелопа», обязанная своей орфографией немецкому эквиваленту «Antelope», имеет следующее пояснение: «прекрасный черный зверь с белыми пятнами, вышиною с малую лошадь» (VI, май, с. 127). А совсем неизвестный для русского читателя «кокил» оказывается «черной птицей, весьма хорошо поющей» (VI, 312). Перевод выборочных сцен обусловил ограниченность комментариев: Карамзин почти не касается индийской мифологии, сосредоточившись на истории любви и стремясь показать, что способность любить живет в любой нации и любом времени.

Поскольку исключительность образа Саконталы подчеркивается его непосредственной связью с растительным миром, передача флористического кода становится для Карамзина первостепенной задачей, с которой он успешно справляется. При этом больше всего поэтических эпитетов, образных сравнений, употребляет влюбленный в Саконталу Душманта:

«Не пылают ли уста ее подобно нежным цветным листочкам? Руки ее подобны гибким стеблям; она красуется во всем блеске своей юности» (VI, 137);

«Саконтала, кажется, устала, поливая любимые свои растения. Цветы составляют красу стеблей; а руки ее, от слабости вниз опущенные, украшаются нежными пальцами; грудь ее трепещет от тяжелого дыхания, и распущенные волосы ее, с которых теперь спала лента, занимают одну из прекрасных рук» (VI, 151).

Воспроизводя метафорику из мира растений, Карамзин идет точно вслед за Форстером:

«Душманта (про себя). <…> прелести ее видны и тогда, когда из коры сплетенная одежда лежит на плечах ее и скрывает часть белой груди, подобно как желтые листья блестящий цветок покрывают. Водяная лилия прекрасна и тогда, когда темный мох лежит на листочках ее, и месяц в росоточивых лучах своих сияет еще светлее от того, что на нем есть черные пятна. Прелести черноглазой Саконталы сияют на кору и украшают ее: вместо того, чтобы прохладить жар мой, она умножает его. Многие грубые стебли подпирают водяную лилию; но много и прекрасных цветов, на них висящих» (VI, 135–136).

Ср. у Форстера: «Duschmanta (für sich). <…> Wohlgesprochen, Priyamwada! Nein, ihre Reize lassen sich nicht verbergen; wenn gleich das Kleid von geflochtenen Fasern auf ihren Schultern liegt, und einen Theil ihres Busens verbirgt, wie ein Schleyer von gelben Blättern eine strahlende Blume umfaltet. Die Wasserlilie ist schön, wenn auch dunkles Moos auf ihrem Haupte liegt, und der Mond mit seinen thautriesenden Strahlen nur desto hell glänzender weil er schwarze Flecken hat. Erhält doch sogar die Rinde hier eine Zierde von dem Abglanz der Züge dieses Mädchens mit dem Gazellenauge, mehrt sie nicht meine Glut, anstatt sie abzukühlen? Viel sind die groben Stengel, welche die Wasserlilie stuzen; aber auch zahlreich und erlesen die Blüthen, die daran hängen» (13–14).

Интересное отступление от немецкого источника можно отметить в выборе эпитета для характеристики глаз красавицы: свойственное восточной традиции уподобление глаз девушки глазам газели Карамзин заменяет более обычным эпитетом «черноглазая». Один раз в переводе «Саконталы» Карамзин позволяет себе собственное, хотя и косвенное, вторжение в текст. Приямвада не вполне тактично ведет себя, поняв взаимную склонность молодых людей и откровенно на это намекая, что вызывает стыдливую реакцию Саконталы:

«П р и я м в а д а (с улыбкою смотря прежде на Саконталу, а потом на Царя). Кажется, что почтенный странник хочет еще спросить о чем-нибудь. Саконтала изъявляет движением руки свое неудовольствие».

К этой психологической ремарке Карамзин делает «от себя» примечание: «Прекрасная черта! Чувствуй, кто может чувствовать» (VI, 148). В этом случае есть явная перекличка с авторскими ремарками в его оригинальной прозе и, в частности, повести «Бедная Лиза».

Наконец, третий аспект этого перевода Карамзина связан с жанровыми особенностями. Драматургические фрагменты имеют свою специфику по сравнению с прозой: в них нет лирического авторского «я», невозможны вторжения и пояснения повествователя. Поэтому можно говорить о психологизме особого свойства, который создается не только прямой речью персонажей, их самохарактеристикой, но ремарками и характеристиками от лица других. При этом Карамзин ради динамизма устраняет часть факультативных ремарок, обозначающих действие, следующее после реплики: Так, после слов Душманты: «Влагаю в колчан стрелу мою», – Карамзин убирает фактически повторяющую эти слова ремарку: «er steckt ihn in den Köcher» (8). После слов царя: «Я сокроюсь за сим деревом, чтобы рассматривать их прелести, не мешая откровенным разговорам их» (VI, 135), он устраняет ремарку: «Tritt ins Gebüsch» (13). Наоборот, многочисленные ремарки, обрисовывающее психологическое состояние, бережно им сохраняются.

Для характеристики Душманты репрезентативны ремарки «про себя», «не договаривает, про себя»: он постоянно обдумывает, анализирует свое состояние, при этом скрывая положение царя. Испытываемые им чувства характеризуются пояснением «страстно». В отличие от него, Саконтала более эмоциональна, действует бессознательно, под влиянием чувственного восприятия. По отношению к ее обычным занятиям, ухаживанию за растениями, для нее типичны такие ремарки, как: «стоит и любуется», «подходя к растению», «поливает». Когда речь идет о переживании смутного для нее чувства появляются пояснения: «волнуясь», «с сердцем», «молчит, потупившись в смущении». Но когда Саконтала пытается разобраться в себе, она мысленно задает себе вопрос: «(в сторону). При виде сего юноши чувствую внутри себя такое движение, которое едва ли не противно святости места, посвященного богослужению» (VI, 143–144).

В целом пьеса в изложении Карамзина получилась суггестивной, открытой для многочисленных интерпретаций. Можно отметить ее типологическую близость к другой современной Карамзину драме, которую он приписал Шиллеру при ее публикации в своем журнале. В карамзинском переводе «Юлианы» Губера осталось одно действие, одна психологическая интрига, которая на подтекстовом уровне уже содержала свое разрешение[192].

«Сцены из Саконталы» завершаются предощущением страданий прекрасной героини, участь которой оплакивает вся природа: «Антелопа перестала есть на лугу зеленом, павлин уже не прыгает по мураве цветущей; лесные растения преклоняют к земле бледные свои листочки; исчезла сила, исчезла красота их» (VI, 313).

Сама Саконтала увядает, подруги сравнивают ее с «нежной малликой», облитой «кипящею водою» (VI, 300). Бурное цветение всей флоры, соотносящееся с зарождением любви, завершается печалью природы.

Таким образом, «Сцены из Саконталы» представляют собой вполне завершенное произведение сентименталистского толка. Своим отбором особо лирических и драматических фрагментов, воспроизведением психологических ремарок, передачей флористической характеристики главной героини Карамзин впервые представил в России фрагмент древнеиндийской классической пьесы, приблизив ее к требованиям сентиментализма. Это произведение вполне вписывалось в контекст всех материалов «Московского журнала», органа нового утверждающегося направления. Вместе с тем Карамзин дал образец восточной чувствительности, несколько отличающейся от чувствительности Стерна, Оссиана, современных французских и немецких прозаиков. Уравнивая Калидасу с Гомером, Карамзин впервые в России выступил с идеей равноправия культур.

Думается, что намеренно, в предпоследней книжки того же 1792 года Карамзин поместил на страницах своего «Московского журнала» повесть Ж. А. Бернардена де Сен-Пьера «Le café de Surate» («Кофейный дом»). При этом в публикации было указано: «Из нового азиатского путешествия. (Пер. с нем.)»[193]. По всей видимости, имя автора не было указано в немецком тексте-посреднике, и Карамзин его просто не знал (оно появилось лишь в издании «Разных повестей» 1816 года). В подзаголовке задавалась своеобразная установка на документальность, являющуюся компонентом сентименталистской поэтики. Она реализовалась в переводе через очень точное воспроизведение исторических, национальных, географических реалий, стремление воссоздать «местный колорит». Такая переводческая манера порывала с приметами так называемой «риторической» эпохи, когда основным «персонажем» литературного процесса были нормативные категории жанра и стиля.

Миниатюрное произведение французского сентименталиста, провозгласившего себя учеником Жан-Жака Руссо и прославившегося историей «Поль и Виржиния» (Paul et Virginie», 1787), по жанру примыкало к философской повести, в основе которой лежит поиск истины. Представителям ученой схоластики, религиозной нетерпимости и неверия здесь противопоставляется мудрый китаец, «ученик Конфуция», который уподобил бога природе, одинаково необходимой и доступной каждому человеку.

Помещенное в контекст других переводов нравственно-философской и эстетической проблематики[194], это произведение по-своему способствовало обсуждению вопросов о сущности природы человека, взаимосвязи души и тела, цели человеческого существования. Основой важнейших для Карамзина положительных свойств человека – терпимости, отсутствия фанатизма – являлся скепсис[195]. Истина ускользает от отдельного человека; догматичность и фанатичность ей противопоказаны. Терпимость по отношению к противоположным убеждениям становилась, таким образом, гносеологической основой доброты. Бог один: это Солнце, которое равно светит всем, хотя некоторые люди видят только один луч этого Солнца:

«Солнце сияет не для одной горы, не для одного острова, не для одного моря, и даже не для одной земли; нет, оно находится в средине вселенной, оттуда освещает и землю и пять других планет, которые также вокруг его обращаются, и которые отчасти гораздо больше нашей планеты» (VIII, 151).

Отождествление истины и бога-природы, сосуществующих во вселенной независимо от их субъективного восприятия, гуманистический призыв к взаимной терпимости и снисходительности делали повесть Бернардена де Сен-Пьера органической частью концепции журнала и его редактора. В карамзинском переводе, очень точном, несмотря на то, что он сделан с немецкого посредника, значительно усилен общечеловеческий нравственный пафос. У Карамзина обращение мудреца далеко выходит за рамки проповеди веротерпимости, приобретая обобщающий смысл: «Да умолкнут ваши раздоры, о смертные! Терпите друг друга и докажите своею кротостию, что вы умеете подражать всевышней благости» (VIII, 153).

Своеобразие перевода Карамзина особенно проясняется в сравнении с переводом Л. Н. Толстого, сделанным в 1887 г., почти на сто лет позже. Толстой продемонстрировал «риторический» подход к «чужому», что соответствовало переходу к «внестилевому» выражению авторской позиции, характеризующей творческую манеру позднего писателя[196]. Обращаясь к повести Бернардена де Сен-Пьера, он стремился выразить некую абсолютную философскую истину. В сравнении с вариантом Толстого особенно выявляются особенности карамзинского перевода, в котором сохранены конкретные реалии Индии, даже без объяснения их смысла. Достаточно показателен уже первый абзац. Карамзин, не поясняя, в какой части света находится Сурат, словно наслаждаясь инонациональным колоритом, погружает в него и читателя. Без всяких комментариев остаются «персидский сейдр» и «ислаганский понтиф» (хотя pontif переводится как «верховный жрец»). В переводе Толстого, напротив, исчезает всякая конкретика.

19 Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22. т. Т. 12. М.: «Правла», 1964. С. 130.

Таким образом, Карамзин дал пример просветительской рефлексии Индии как страны мудрецов, одновременно, сохранив все приметы местного колорита.

В дальнейшем структура материалов, связанных с Востоком, станет в репрезентации Карамзина уже намеренно трехкомпонентной. В «Пантеоне иностранной словесности» он всесторонне представит Персию. Вначале он поместит образец персидской поэзии (отрывки из «Бустана» Саади), затем философскую повесть Л. М. Бланкар-Сет-Фонтана «Дервиш в глубокомыслии» и, наконец, завершит персидский микроцикл описанием конкретного путешествия в эту восточную страну: «Новейшее известие о Персии, из путешествия г-на Бошана, Вавилонского генерал-викария». Художественное и философское осмысление подкреплялось реальными достоверными сведениями, которые создавали завершенный образ далекой восточной культуры, приближая ее к русскому читателю[197].

В «Московском журнале» Карамзин дал завершенный образ «чувствительной» и мудрой Индии, использовав для этой цели художественные переводы древнеиндийской классической пьесы и просветительской философской повести. В целом восточный дискурс, появившийся впервые в культурном универсуме карамзинских переводов в «Московском журнале», был призван доказать, что чувствительность и просветительские идеалы далеко выходят за пределы европейского континента, хотя и имеют свою национальную специфику.

Глава 6. Философия и эстетика сентиментализма: Бутервек, Гарве, Мориц, Эберхард, Энгель

Для теоретического обоснования основ сентиментализма Карамзин в большой мере пользовался сочинениями немецких авторов (Энгеля, Бутервека, Морица и др.). В их статьях настойчиво утверждалась мысль об исторической изменчивости вкуса, относительности эстетического идеала и основополагающей роли чувства в восприятии прекрасного. Сам образ «чувствительного» автора, то есть автора, не подчиняющегося классицистическому канону, был репрезентирован переводными портретами Виланда, Геснера и Клопштока, которые были взяты из немецкой книги Л. Мейстера. Таким образом, переводы сочинений немецких эстетиков и философов напрямую способствовали выражению новых эстетических взглядов, связанных с утверждением сентиментализма. Отвлеченное теоретизирование было чуждо Карамзину периода «Московского журнала»[198], он отдавал предпочтение сторонникам так называемой популярной философии, занимающейся вопросами нравственности.

Небольшое сочинение Гарве «О досуге» «полюбилось» переводчику «простотою, ясностию и стройным течением мыслей» (VI, 167). Бреславльский профессор Христиан Гарве (Garve, 1742–1798) в основу своей теории нравственности положил изначальное стремление отдельного индивида к счастью. Гуманность позиции философа, видевшего в человеке конечную цель бытия, по-видимому, и привлекла Карамзина (как впоследствии и В. А. Жуковского).

Полнота и точность перевода могут свидетельствовать о совпадении взглядов автора и переводчика. Под «досугом» понималось такое состояние человека, в котором ему можно свободно заниматься тем, что для него приятнее», иными словами, проявлять «внутреннюю свободу духа». При этом досуг не имеет ничего общего с праздностью: «Сия последняя есть бездействие, а досуг есть внешняя возможность произвольной, самоизбранной, и следственно благороднейшей деятельности» (VI, 168). Досуг необходим не только для личности, но и для общественного служения. Гарве приводит убедительные тому аргументы: «Спокойная деятельность есть уже сама по себе прекрасное свойство. Деятельность по собственному избранию есть второе великое преимущество. Когда же беспрестанно обращена будет к общеполезной цели, тогда может она высоко вознести человека и быть для света весьма полезною» (VI, 170–171).

Общение с природой и занятия наукой, по Гарве, – наилучшие способы раскрытия личности. Природе он посвятил настоящий панегирик, ибо она «представляет глазам человека внешние образы и видимые перемены вещей»; «богата <…> духовною пищею <…> для того, кто или умеет наблюдать ее сокровенную деятельность, или посредством чувствований, ею возбуждаемых, возносится до высочайших умозрений!» (VI, 167–176). Природа – вечная, безмолвная свидетельница истории и бесконечной смены поколений. Эта тема нашла отражение и в творчестве Карамзина, который даже привел в примечании сходное по мыслям место из своего оригинального произведения 1789 г.

«Переводя сие место, – писал Карамзин, – я вспомнил, что в Прогулке моей, напечатанной года за четыре перед сим в Детском чтении, сказано нечто подобное, и сказано по собственному моему чувству. Из любопытства заглянул я в сей том Чтения и нашел следующее: «Великолепное светило! Сколько веков освещаешь ты мир наш! Сколько тысячелетий питаешь его животворными своими излияниями!… Быв свидетелем тысячи перемен на земле нашей, ты ни в чем не переменилось. В сей день, в сей час, за пять или за шесть тысяч лет перед сим, какой-нибудь мудрец, которого память загладилась уже в летописях наших, преклонив колена, со благоговением восклицал к тебе: Солнце величественное! Ты сокрываешься от нас, свершив дневной путь свой, но завтра паки явишься на горизонте возвещать славу творца нашего»[199].

Отдельные, близкие Карамзину идеи, встречаются и в переводах из «Светского философа» Энгеля. Иоганн Якоб Энгель (Engel, 1741–1802), профессор философии и изящных наук, впоследствии директор берлинского театра, был другом Гарве и принадлежал по своим воззрениям также к деятелям Просвещения. Наиболее известной была составленная Энгелем книга «Der Philosoph für die Welt» (1775–1777), в написании которой приняли участие И. А. Эберхард, М. Мендельсон, Д. Фридлендер и Х. Гарве. Это было собрание своего рода философских эссе, представленных в форме небольших рассказов, диалогов, аллегорий и рассуждений.

В «Московском журнале» Карамзин поместил четыре фрагмента из сборника Энгеля: «Бель к Шафтсбури. – Шафтсбури к Белю», «Гилас и Филоноус», «Галилеево сновидение» и «Богини». Наиболее интересна с точки зрения обсуждаемых проблем мнимая переписка Бейля и Шефтсбери, сочиненная на самом деле философом-идеалистом Иоганном Августом Эберхардом (Eberhard, 1739–1809)[200]. Бейль тщетно бьется над основными вопросами гносеологии, живо волновавшими самого Карамзина: «Отчего происходит зло в мире? Какая есть невидимая и непонятная связь между телом и душою? Какие суть всеобщие законы телесного мира, и какое отношение имеют они с происшествиями?» (III, 150–155).

Известно страстное желание юного Карамзина проникнуть в тайну соотнесенности духовного и телесного начал в человеке, узнать, какова субстанциональная организация «души». В письмах к Лафатеру почти в тех же выражениях, что впоследствии употреблял в переводах, он спрашивал: «Каким образом душа наша соединена с телом, тогда как они из совершенно различных стихий? <…> Каким способом душа действует на тело, посредственно или непосредственно?»[201]

«Южный маг» не смог дать прямого ответа и ограничился замечаниями о конечной мудрости бытия. Подобно Лафатеру, Шефтсбери в ответном послании разрешает сомнения Бейля с позиций философского оптимизма: «Я <…> верю, что все в царстве его (бога. – О. К.) должно быть благо, и почитаю все злое за один призрак, который исчезнет тогда, когда обозрим весь план его правления» (III, 156). Следующий отрывок из «Светского философа» – «Гилас и Филоноус», посвященный доказательству нематериального происхождения души (в оригинале – «ein Gespräch über die Immaterialität der Seele»), служил логическим дополнением к предыдущему (VII, 321–328).

К представителям «практической философии», решавшей в совокупности вопросы морали, эстетики и психологии, принадлежал и Карл Филип Мориц, творчество которого широко освещалось на страницах журнала Карамзина. Характеризуя Морица в «Письмах русского путешественника» как «Автора, Философа, Педагога, Психолога», он восторженно отозвался о его романе «Антон Райзер» («Anton Reiser», 1785–1790). Эту «весьма любопытную психологическую книгу», в которой Мориц описал «собственныя свои приключения, мысли, чувства и развитие душевных своих способностей», Карамзин наряду с «Исповедью» Руссо и «Историей моей молодости» Штиллинга предпочитал «всем систематическим Психологиям в мире» (45–46).

Мориц сыграл видную роль в разработке теоретико-познавательных проблем сенсуализма и экспериментальной психологии[202]. Издаваемый им журнал «Magazin zur Erfahrungsseelenkunde» (1783– 1798), две статьи[203] из которого (по-видимому, в переводе А. А. Петрова[204]) Карамзин напечатал в своем журнале, удостоился его самой лестной оценки. Он сообщил, что в «Психологическом магазине» «помещаются описания разных случаев в человеческой жизни, достойных примечания или удивительных, и все, что относится к интересному знанию человека, и что может нам более объяснить самих себя, нашу душу, наше сердце» (I, 194). Карамзин объявил также о выходе в свет двух книг Морица. Одна из них – «Reisen eines Deutschen in Italien» (отрывок из которой он перевел для «Московского журнала»), – написана, по его мнению, «прекраснейшим слогом» (VII, 104).

Рецензия на другое сочинение – «Учение о богах, или Мифологические сказания древних» (Götterlehre, oder Mythologische Dichtungen der Alten, 1791), – является свидетельством тонкого чутья Карамзина, увидевшего в авторе «философический дух», ищущий «во всем новых путей» (II, 326). Друг Гëте и участник движения «Sturm und Drang», Мориц сделал крупный вклад в науку об эстетике, способствовав ее освобождению от вольфовского рационализма[205]. «Учение о богах», в котором он рассматривал мифологические вымыслы как «язык фантазии», в отличие от аллегорического их истолкования классицистами, долгое время сохраняло значение учебника[206].

Карамзин очень точно перевел его первую главу «Взгляд на мифологические сочинения» («Gesichtspunkte für die mythologischen Dichtungen»), в которой излагалась методология автора. Мориц, преодолевая гносеологический и этический рационализм немецкого Просвещения, видел в искусстве не только средство абстрактной морализирующей дидактики. «Прекрасная поэма, – утверждал он, – изображает в большом или малом пространстве своем отношения вещей, жизнь и судьбу человеков, <…> но всë сие подчинено пиитическим красотам и не есть главная цель поэзии: ибо оттого она и лучше всего учит, что учение не есть мета еë, и что оно, будучи подчинено изящному, делается прелестно и привлекательно» (VI, 282). Тем самым Мориц подчеркивал специфику средств, которыми искусство осуществляет этическое действие.

Еще более последовательно своеобразие эстетического предмета выявлялось в переводной с немецкого статье «Аполлон. Изъяснение древней аллегории» (1792). Ее автор, философ-эмпирик Фридрих Бутервек (Bouterwek, 1766–1828), проводил мысль об основополагающей роли чувства в восприятии прекрасного. «Выражение чувства (или ощущения) посредством изящных мыслей есть цель поэзии»,– утверждал он (VIII, 120). Бутервек высказал очень близкие самому Карамзину взгляды. Вслед за Кантом, он относил эстетическое удовольствие к чувству: «Поэт самозванец лжет на природу и сердце человеческое, сочиняет без духа и жизни, говорит все не в своем месте и нимало нас не трогает. Но сочинение творческого духа, и важное и шуточное, есть образ нежно-организованной души, и возбуждает в читателе новые приятные чувства <…>» (VIII, 122–123).

Право на существование имеет, по его мнению, только искусство эмоциональное, главным предметом которого является «человеческая натура». «Наилучший пейзаж, – считал он, будет мертв, естьли нет на нем живых существ. Прекраснейшее так называемое пиитическое описание не тронет читателя, естьли оно не имеет никакого отношения к человеческому сердцу» (VIII, 125). Эти высказывания настолько полно согласовывались с точкой зрения Карамзина, что он сделал соответствующее примечание. «Человечество и натура, – подтверждал он, – суть два великие предмета поэзии. Тот – единственно тот может быть Поэтом, кто взором своим проницает в человечество и в Натуру глубже, нежели другие; кто находит в оных красоты, укрывающиеся от взоров людей обыкновенных» (VIII, 125).

Признавая большое значение науки для поэзии, немецкий философ, тем не менее, настойчиво проводил различие между восприятием в искусстве и познанием в науке: «Философия и науки действуют только на разум, – замечал он, – чувственные искусства на одно сердце, а поэзия на всю душу». «Кого науки делают поэтом, тот – пиши лучше диссертации!», – не без иронии замечал он. И далее он разъяснял: «Ясные, внимательные взоры на природу делают нас умнее, нежели все академические курсы. Предметы, которые существуют для зрения и слуха, должны быть видимы и слышимы – худо, естьли они доходят до нашего воображения скучным путем печатных букв и разума!» (VIII, 128). Думается, что Карамзин соглашался со всеми положениями переведенной статьи. Годом ранее в рецензии на «Кадма и Гармонию» Хераскова (1791) он в сходных выражениях сформулировал проблему сердцеведения как эстетическую. «Философ не-поэт пишет моральные диссертации, иногда весьма сухие; поэт сопровождает мораль свою пленительными образами, живит ее в лицах, и производит более действия» (I, 80).

В целом несколько эклектичный подбор философско-эстетических материалов, отражающих позиции разных школ («рационалист» Эберхард и «эмпирик» Бутервек) выражал разные стороны концепции самого издателя журнала – сенсуалиста и идеалиста одновременно.

Не меньшую ценность, чем отдельные философско-критические статьи, для утверждения новых эстетических представлений имели переводные рецензии на иностранные книги. Отбор приобретал при этом решающее значение и мотивировался как содержанием обсуждаемого произведения, так и уровнем его анализа. Карамзин отыскивал в европейской (основном немецкой) критике то, что было применимо и злободневно в условиях российской литературной действительности. Переводные и оригинальные критические выступления как бы расчищали дорогу новому направлению. Сам жанр монографической рецензии был непосредственно связан с сентименталистским методом. В центр внимания ставилось отдельное произведение; критика носила конкретный, личный характер, и критерий классицистов – степень приближения к незыблемому идеалу – переставал быть пригодным»[207].

Материал для рубрики «О иностранных книгах» Карамзин в основном находил в наиболее авторитетных критико-библиографических и литературно-критических изданиях Франции, Германии и Англии: «Allgemeine deutsche Bibliothek», «Allgemeine Litteratur-Zeitung», «Mercure de France», «Critical Review», «British Mercury».

Из «Allgemeine deutsche Bibliothek» (1765–1792), ведущей литературной газеты немецкого Просвещения (в числе сотрудников которой был и И. Г. Гердер)[208], взяты наиболее важные рецензии «Московского журнала». Прежде всего, это отклик на сочинение Г. Е. Гроддека «О сравнении древней, в особенности греческой литературы с литературой немецкой и новейшей» («Ueber die Vergleichung der alten, besonders griechischen mit der deutschen und neuern Litteratur»), иногда ошибочно приписываемой самому Карамзину[209]. Доктор философии Гроддек написал исследование на предложенную в Мангейме тему: «Достигли ли немцы римлян и греков или превзошли их в некоторых родах красноречия и поэзии?» («Haben die Deutschen in einigen Gattungen der Beredsamkeit und Dichkunst die Griechen erreicht oder übertroffen?»).

Нарушая каноны эстетики классицизма, утверждающей понятие неизменного идеала, он старался доказать, что сравнение древней литературы с новейшею невозможно в принципе, так как слишком различны их цели, задачи, предметы и «внешние» обстоятельства. Поэзия древних теснейшим временем связана со своим временем: «У греков происходит и образуется она во время детства и юности нации. Гомер беспримерен и неподражаем для того, что он писал или пел в сих обстоятельствах» (I, 251). Таким образом, Гроддек выступал против всеобщего подражания древнегреческому искусству. Труд этот вначале обсуждался в «Allgemeine Litteratur-Zeitung»[210]. Анонимный рецензент подверг сомнению его основной тезис и настаивал на возможности сравнения если не «талантов», то хотя бы «продуктов», исходя из их соответствия некоему идеальному образцу.

Напротив, автор статьи о сочинении Гроддека в «Allgemeine deutsche Bibliothek», избегая всякой критики в его адрес с позиций классического рационализма, ограничился подробным изложением основных идей философа. Не случайно именно эта вторая рецензия и была очень точно воспроизведена Карамзиным. Четко высказанная в ней мысль о решающем влиянии обстоятельств на формирование поэзии, поэта и шире – человека вообще, – вполне согласовывалась с позицией Карамзина. «Не во многом можно подражать Древним; но весьма многому можно у них, или лучше сказать, посредством их выучиться. Кто без творческого духа хочет быть Поэтом, или скоро обработать дарования свои по хорошим образцам, тот может кратчайшим путем достигнуть до того через прилежное чтение новейших Поэтов, Италиянцев, Французов и Англичан. Но точно потому, что расстояние между сими и нами столь мало, а между Греками и нами столь велико, сии последнии гораздо удобнее к образованию великого вкуса и духа» (I, 255–256).

Признание высокой значимости античной культуры для формирования творческой личности в искусстве не противоречило мыслям об относительности красоты и совершенства, изменчивости «вкуса», отсутствии неизменного «мерила» («Maβstab»), пронизывающим всю статью. Они соответствовали гердерианской идеи равноценности различных культур и способствовали выводу о подвижности критериев оценки.

Продолжение этих раздумий содержалось в следующем переводе из «Allgemeine deutsche Bibliothek» – отзыве о книге «Жизнь и похождения бедного человека из Токкенбурга» («Lebensgeschichte und natürliche Abenteuer eines armen Mannes von Tockenburg»), принадлежавшей перу швейцарского писателя и историка Иоганна Генриха Фюсли (Füssli, 1745–1832). Его роман относился к типу «народной» литературы, в которой закладывались традиции реализма. Выпуская многословные пояснения критика, Карамзина тщательно передал описание достоинств произведения. Для него, по-видимому, так же, как и для немецкого рецензента, были «привлекательны <…> сцены из неукрашенной натуры и хозяйственной жизни, изображенные с прелестною простотою, <…> и равно занимательные для разума и сердца». Еще более интересными представлялись «взоры во внутренность сердца человеческого, которых бы не постыдился никакой Монтань, никакой серценаблюдатель по профессии», несмотня на то, что героем является «простой поселянин» (II, 85). В немецкой рецензии отмечалось, что «признания главного героя писаны совсем не таким тоном, как признания славного женевца», т.е. Ж. Ж. Руссо. Не делая выводов о том, какая повествовательная манера, с его точки зрения, предпочтительнее, он приводил в качестве примера большой фрагмент из произведения, точно воспроизведенный в русском переводе (II, 91–95).

Еще одну рецензию Карамзин перевел, по его собственному признанию, с «некоторыми переменами», из другого немецкого критико-библиографического органа – «Allgemeine Litteratur-Zeitung» (Jena, 1785–1848). Направление этого издания определялось учением и нравственными требованиями И. Канта[211]. Его внимание привлек обстоятельный анализ сочинения французского археолога и лингвиста, члена французской Академии надписей и изящной словесности, основоположника жанра «археологического романа», Жана Жака Бартелеми (Barthélemy, 1716–1796).

О «Путешествии молодого Анахарсииа по Греции в середине четвертого века до нашей эры» («Voyage du jeune Anacharsis en Grèce dans le milieu du quatrième siècle avant l’ère vulgaire»), русский путешественник узнал в Германии от лейпцигского профессора Бека. Это знаменитое произведение, отразившее слияние научных, эстетических и общественных интересов накануне французской революции, взвало критику «одного из первых знатоков греческой литературы и древностей», Х. Г. Гейне (Heyne), которая была опубликована в «Göttingischem Magazin der Wissenschaft und Litteratur». Статья, переведенная Карамзиным, представляла собою подробный пересказ содержания книги, редким достоинством которой было признано умение автора «соединять строгую историческую истину с приятностию предложения» (III, 17). «Анахарсис» явился романом нового типа, сочетавшего традиции философского и бытового повествования[212].

Исключительно актуальными были выдвинутые в произведении (а также затронутые в рецензии) проблемы веротерпимости и формы общественного устройства. Для Карамзина, стремящегося в этот период постичь своеобразие античной культуры, были крайне интересны запечатленные французским писателем «достопамятности древней Греции, ее политическое и воинское состояние, разные народы и города, литература, нравы, добродетели и пороки». Свое представление об этой стране как общественном и эстетическом идеале он выразил позднее в своеобразной поэме в прозе «Афинская жизнь», опубликованном в 1795 г.[213]. Отразившийся в статье двойной принцип подхода к историческому материалу, – принцип, соединяющий просветительские и преромантические тенденции, был свойствен в это время и самому Карамзину[214].

В этом своеобразном критико-библиографическом отделе журнала, сформированном благодаря переводным материалам, немаловажное значение приобрела переведенная из «Mercure de France» рецензия Себастьяна Роха Никола де Шамфора (Chamfort, 1741–1794). Описание «Путешествия г. Вальяна во внутренность Африки <…>» («Voyage de Mr le Vaillant dans l’intérieur de l’Afrique par le cap de Bonne Espéeance») было интересным по выраженным в ней взглядам на природу человека (I, 101–135).

Любопытно двойственное описание одного и того же явления, представленного вначале в «Московском журнале», а затем в «Письмах русского путешественника». Франсуа Вайан (Vaillant, 1753– 1824) прославился своим путешествием, во время которого он проник вглубь Африки дальше, чем кто-либо ранее до него. Во время своего пребывания в Париже в июне 1790 года, Карамзин, с его слов, нанес визит к Вайяну, которого не застал дома и ограничился беседой с его женой. В это время все читали и обсуждали «описание его романического странствия, в котором Автор изображает себя маленьким Тезеем, сражается с чудовищами и стреляет слонов как зайцев» (298). Любезничая с женой путешественника, Карамзин ведет себя как галантный светский человек и выражает свое удивление тому, что ее муж мог надолго покинуть «милое семейство» и ее саму. Он не дает характеристики ни путешествия, ни книги о нем, ограничиваясь ироничным упоминанием о романтичной влюбленности Вайана в некую туземку, за которой «он гоняется» как «Аполлон за Дафною». Единственная серьезная деталь, которую он сообщает читателям, касается общего взгяда Вайяна на человека: «Желая быть вторым Руссо, он ужасным образом бранит Просвещение, хвалит диких» (298). Этот отзыв был опубликован уже значительно позже[215].

Переведенная Каразиным рецензия Шамфора, известного литератора, помещенная в «Московском журнале», отличалась серьезностью. В 1790–1791 гг. он был секретарём якобинского клуба, дружил с Мирабо, писал для него тексты публичных выступлений. Мастер жанра афоризмов, Шамфор, в отличие от Ларошфуко и Лабрюйера полагал, что человек изменяется под влиянием общественного строя, при котором живет.

Шамфор оценил книгу Вайана достаточно высоко: «<…> везде виден вкус, везде видно искусство»; автор «умеет писать, оживлять, разнообразить свои картины, и занимает то разум, то чувство, то воображение» (I, 102–103). Оказывается, он сам сравнил себя с Тезеем, когда ему посчастливилось убить тигра «ужасной величины» (I, 104–105).

Вслед за Вайяном Шамфор, изображает аборигеров с руссоистских позиций. Описание людей, находящихся на первобытной ступени развития, полемически направлено против тех философов, которые представляли натуру человеческую «злою и не могущею никогда перемениться». Заслугой автора рецензент считал изображение готтентотов «не так как скотов гнусных и отвратительных, но как людей простых, грубых, добрых и чувствительных» (I, 109).

Это человеколюбие, по-видимому, было одинаково «приятно» просветителю Шамфору и сентименталисту Карамзину. «Простым и невинным», близким к природе аборигенам противопоставлены были в сочинении цивилизованные белые пришельцы, «ужасные тиранства» которых вызывали «праведное омерзение к их жестокостям». Хотя «сильное отвращение от белых, и вообще от гражданского просвещения» показалось французскому рецензенту (как, по-видимому, и Карамзину) «немного странным», он посчитал его следствием «сильной ненависти к порокам, делающим человека злополучным в общественном порядке» (I, 111–112).

«Везде, – утверждал сочинитель, – где Дикие отделены от Белых и живут врозь, нравы их кротки; но переменяются и портятся по мере их приближения к оным. Редко бывает, чтобы Готтентоты, живущие с Белыми, не делались чудовищами» (I, 112).

Так, в связи с обсуждение книжной новинки, ставились принципиальные философско-этические вопросы эпохи: прямо говорилось о зависимости характера от обстоятельств и исконно «доброй» природе человека. Акцент при этом делался на узловых моментах методологической основы, общей для просветителей и сентименталистов.

Вместе с тем необходимо остановиться на переводных статьях, репрезентирующих образ «чувствительного» автора, то есть автора, не подчиняющегося классицистическому канону.

Глава 7. Портреты «чувствительных авторов» (Виланд, Геснер, Клопшток и другие)

Переводные «портреты» Виланда, Геснера и Клопштока были взяты из немецкой книги Л. Мейстера (Meister, 1741–1811) «Характеристика немецких писателей» («Charakteristik deutscher Dichter»). Интересно, что в отдельности каждый из выбранных персонажей не вполне удовлетворял требованиям «идеального» образа. Однако всем им были присущи отдельные черты, свойственные чувствительному человеку и автору. И в совокупности все три характеристики содержали необходимый «набор» черт.

Первая из опубликованных (в апрельской книжке шестой части журнала за 1792 год) статей называлась «Жизнь Клопштока». В ней рассказывалась история формирования творческой личности одного из самых выдающихся немецких поэтов XVIII в. Фридрихе Готлибе Клопштоке (Klopstock, 1724–1803). Карамзин относился с большим уважением к этому европейскому авторитету. «Письма русского путешественника» пестрят упоминаниями его имени и произведений.

Интересен обмен репликами между Карамзиным и Гердером при их личной встрече в Веймаре 20 июля 1780 г. На вопрос о том, кого из немецких поэтов он предпочитает, Карамзин ответил, «запинаясь», что Клопштока он почитает «самым выспренним из Певцов Германских» (72). Характерно при этом замечание «запинаясь», то есть, он не сказал, что любит, восхищается этим автором, но не без сомнений отметил его «выспренность». Показателен и ответ немецкого философа: «И справедливо, сказал Гердер: только его читают менее, нежели других, и я знаю многих, которые на десятой песни остановились с тем, чтоб уже никогда не приниматься за эту славную поэму» (72–73). Похвала Гердера, имевшего в виду «Мессиаду», выглядит достаточно двусмысленной, тем более, что он сразу же начинает хвалить Виланда и особенно Гëте. Карамзин отказывается при этом от всяких комментариев, как бы соглашаясь с ним. В нескольких случаях имя Клопштока сопровождается величественным эпитетом «бессмертный» (106, 118). Для снижения этого нечеловеческого величия (обычно поэтов причисляют к сонму бессмертных после смерти) Карамзин приводит разные истории из жизни Клопштока.

В переводном очерке подчеркиваются человеческие качества немецкого поэта, при этом особое место отводится любви. Первая возлюбленная – Фанни, которой поэт отдал все свое сердце, открытое, новое сердце», – вдохновила его на создание од и элегий, способных «восхищать всякую чувствительную душу» (VI, 84–85). Однако «нечувствительная» девушка не ответила взаимностью. И только спустя несколько лет страданий он обрел счастье, личное и семейное, связав себя узами супружества, к которому он очень стремился, с Метой.

Рассказывается в статье и о его поиске своего пути в искусстве. Клопшток сразу стремился писать эпические произведения в духе Гомера и Вергилия, но неразвитость немецкого языка препятствовала этому. Поэтому ему пришлось параллельно работать над усовершенствованием языка, чтобы добиться гармонии звучания гекзаметров: «Поэт удивительным образом усовершенствовал язык. Иногда отрывистые, чувствительные тоны выражают действительный ход страсти; длинные периоды его исполнены тончайших оттенок; иногда встречаются составные слова, которые до того времени никому на мысль не приходили, и которых соединение толь естественно; прилагательные имена превращаются в существительные, и существительные в прилагательные <…>» (VI, 96).

И все-таки главная мысль в рассказе о «Жизни» этого поэта состояла в том, что его поэзия находила широкий отклик в читателях: «Клопштокова слава, гремевшая в Швейцарии более, нежели где-нибудь <…> во многих возбудила там желание видеть его» (VI, 89). А в «Письмах путешественника», опубликованных также в «Московском журнале», приводился яркий пример «всенародной» любви к Клопштоку. Иоганнес Тоблер (1732–1808) – архидиакон и каноник в Цюрихе, рассказал Карамзину о том, что тот в молодости был естественным и простым в общении: «Божественный певец Мессиады разливал радость вокруг себя». Однажды, из отдаленного кантона пришли две пастушки, чтобы его увидеть, и рассказали ему, что с одинаковым восхищением читают «Клариссу» Ричардсона и «Мессиаду». «Друзья мои, – восклицает Карамзин, – что в эту райскую минуту чувствовало сердце Песнопевца!» (118).

В подтверждение того, что Клопшток не всегда является величественным и велеречивым, Карамзин цитирует удачные, необычные для его поэтики выражения поэта. Во вставном письме своего приятеля Годфрида Беккера из Лозаны, обозначаемого инициалом «Б», тот при встрече в Цюрихе с понравившейся девушкой, которая забыла о знакомстве с ним, уточняет через реминисценцию свое психологическое состояние: «Я весь затрепетал – затрепетал вслух, как говорит Клопшток» (177).

Другие психологические черты чувствительного автора подмечены в Геснере. Этот писатель был Карамзину, пожалуй, ближе всех из трех выбранных им из «Charakteristik deutscher Dichter» авторов. Именно с перевода его идиллии и началась переводческая деятельность совсем еще юного Карамзина. Статья, посвященная этому швейцарскому поэту и опубликованная в июньской книжке, называлась «Соломон Геснер», т. е полное имя в заголовке говорит о своего рода интимном отношении к нему переводчика. Вместе с тем в центре – не «жизнь», а характеристика личности и творчества. В статье подчеркивалась связь поэзии Геснера с природой Швейцарии и ее жителей: «Простота швейцарских нравов и великолепный вид Натуры вокруг Цириха, трогали чувствительную Геснерову душу, возбуждали его к песнопению, и муза его открыла себе новый, цветами украшенный путь в полях вдохновения» (VI, 287).

Именно в подражании природе он черпал особенности своей поэтической манеры: «… великий дух Геснеров одушевил цветущие луга, и всю Аркадию населил любезнейшими существами. Какая тонкость, какая живость, в малейших оттенках картин его! Природа улыбается под живительною кистию, подобно как в лучах утренней дали» (VI, 287).

Аналогичная характеристика Геснера дается и в «Письмах русского путешественника». В отличие от Клопшока, он называется не «бессмертным», а «нежным» (106), «нежным певцом» Швейцарии (101). В Цюрихе, любуясь озером, Карамзин одновременно вспоминает обоих поэтов, по сходству и контрасту: «нежный Геснер» рвал на его берегах «цветы для украшения пастухов и пастушек своих», а «душа бессмертного Клопштока наполнялась великими идеями о священной любви к отечеству» (106). В другой ситуации он вновь в одном ряду называет двух поэтов, объединенных нравственной идеей своего творчества. Цюрихские «хозяйки» любят читать вместе «Геснера, Клопштока, Томсона и других Писателей и Поэтов, которые не приводят целомудрие в краску» (120).

О достоинствах поэзии Геснера Карамзин беседует с Рамлером, немецким переводчиком римских поэтов. Считая идиллии Геснера недостаточно совершенными, он начал их перекладывать в гекзаметры, то есть приближать к высокой поэзии Клопштока. Однако Карамзин приводит мнение некоторых критиков, которые недовольны этим трудом: «Легкость и простота Геснерова языка, говорят они, пропадает в экзаметрах» (44). По-видимому, Карамзин разделял это мнение: «К тому же в Идиллиях Швейцарского Теокрита есть какая-то гармония, которая не уступает гармонии стихов» (44).

Последняя статья, посвященная третьему, наиболее проблемному с точки зрения отношения к нему Карамзина, автору, отличалась особенной сдержанностью и строгостью. Она называлась соответственно «Виланд», то есть несколько отстраненно: без имени (как в случае с Геснером) и без претензий на жизнеописание (как в очерке о Клопштоке). Карамзин, несомненно, ценил Виланда как переводчика Шекспира, издателя одного из лучших немецких журналов – «Der Neue Teutsche Merkur», из которого он активно черпал материал для своих изданий. Однако Виланд очень недоброжелательно и высокомерно принял молодого путешественника в Веймаре, о чем тот правдиво написал. Из диалога, приведенного в «Письмах русского путешественника», Виланд предстает холодным, недоверчивым, даже подозрительным, не желающим быть откровенным с незнакомым человеком. Главное желание Карамзина во время их встречи – не только поговорить с «Поэтом» «о пленительных красотах поэзии», но и «узнать» Виланда «как отца среди семейства, и как друга среди друзей» (74).

При втором свидании искренность и энтузиазм молодого путешественника несколько «растопили» лед холода; Виланд был гораздо более любезным и открытым, говорил уже с откровенностью и «жаром». В «Письмах» он получил развернутую характеристику прежде всего как выдающийся деятель немецкой культуры. Карамзин подмечает подъем его творческого развития: «Кажется, что он в последних своих творениях ближе и ближе к совершенству подходит» (77).

Далее в «Письмах» следовала краткая характеристика всего творчества Виланда, являющаяся своего рода обобщением мнений о нем «арбитров» европейской культуры: «Тридцать пять лет известен Виланд в Германии как Автор. Самыя первыя его сочинения, на прим. нравоучительныя повести, Симпатии и проч., обратили на него внимание Публики. Хотя строгая критика, которая уже тогда начиналась в Германии, и находила в них много недостатков; однако ж отдавала Автору справедливость в том, что он имеет изобретательную силу, богатое воображение и живое чувство. <…> Давно уже Германия признала его одним из первых своих Певцев; он покоится на лаврах своих, но не засыпает. Естьли Французы оставили наконец свое старое худое мнение о Немецкой литературе (которое некогда она в самом деле заслуживала, т. е. тогда, когда Немцы прилежали только к сухой учености) – естьли знающие и справедливейшие из них соглашаются, что Немцы не только во многом сравнялись с ними, но во многом и превзошли их: то конечно произвели это отчасти Виландовы сочинения, хотя и не хорошо на Французский язык переведенныя» (77).

Возникает вопрос, были ли у Карамзина основания причислять и Виланда к «чувствительным» авторам? Тем не менее, он посчитал необходимым рассказать о нем читателям «Московского журнала» в этом избранном им ракурсе. Описание Виланда в «Письмах» предшествовало очерку из книги Мейстера. Карамзин как бы шел от реального человека, с которым познакомился, к книжному образу, который не во всем совпадал с реальностью. Начиналась переводная статья с самой высокой оценки творческого гения писателя: «Виланд есть один из величайших Поэтов нашего века, и творческая сила духа его производит чудеса» (VIII, 211). При переводе очерка Мейстера Карамзин уже не позволял выражать никаких сомнений не только по поводу таланта немецкого писателя, но и его чувствительности: «Он есть творец во всем смысле сего слова. Немногие, весьма немногие писатели имеют такое смелое и богатое воображение и выражают свои чувства так прекрасно, с таким искусством, с такою тонкостию; но мы не найдем другого, который бы имел такую чувствительную душу и притом такие обширные знания и такую философическую проницательность» (VIII, 212).

В молодости Виланд был способен на глубокую страсть. В зрелые годы он женился по любви и стал прекрасным семьянином. Его трогательное отношение к супруге, описанное в статье, являлось лишним аргументом в пользу его чувствительности: «Ее существование неразрывно связано с моим, так что я не могу разлучиться с нею на восемь дней, не чувствуюя сердечной тоски, которою мучатся Швейцары в удалении от своего отечества. Она и дети наши, здоровые душою и телом, составляют счастие моей жизни. Немногие люди могут столько любить семейственные удовольствия; немногие наслаждаются сими удовольствиями в такой высокой степени, как я» (VIII, 228).

Эти и дальнейшие признания самого Виланда явно противоречили восприятию Карамзина, изложенному им в «Письмах русского путешественника». Однако подобное совмещение взгляда со стороны и субъективного мнения о себе изнутри, по-видимому, входило в задачи Карамзина-журналиста, способствуя созданию многомерного портрета. «Я бываю иногда слишком чувствителен и вспыльчив; впрочем, меня можно назвать самым простодушным и тихим человеком», – говорил о себе Виланд (VIII, 228). Вряд ли эта самооценка совпадала с впечатлением русского путешественника, тем более, что термин «чувствительный» приобрел в этом контексте несколько новый оттенок.

Очерк о Виланде помещен в декабрьской книжке «Московского журнала», а в предыдущем номере сообщалось о выходе в свет нового сочинения Виланда, «Geheime Geschichte des Philosophen Perigrinus Proteus». Карамзин сделал сокращенный перевод рецензии из «Allgemeine Deutsche Bibliothek». В ней между прочим говорилось: «сие новое произведение Виландовой Музы не уступает ни которому из прежних в рассуждении искусства и живости описаний; но отличается от них некоторою приятною многоречивостию, которая напоминает читателю старого Нестора» (VIII, 160–161).

Таким образом, благодаря подбору разных биографических и критических материалов сформированный на страницах «Московского журнала» портрет Виланда, одного из наиболее знаменитых современных европейских писателей, получил, пожалуй, самое многомерное толкование.

Однако очерками из книги немецкого автора отнюдь не исчерпывалось представление о «чувствительных» авторах, портреты которых Карамзин дал также в своих «Письмах», помещенных в «Московском журнале». Если понимать под «чувствительностью» способность к эмпатии, отзывчивость, открытость, неравнодушие к окружающему миру и всем людям, его населяющим, то к ним можно отнести многих авторов, которых Карамзин знал и любил с молодости, а во время путешествия по Европе имел возможность узнать лично. Это Лафатер в Цюрихе, который очень сердечно принял молодого путешественника как своего давнего московского приятеля. Простой в общении, цюрихский философ понравился Карамзину своим равнодушием к отзывам о себе в печати: «и, таким образом, ни хвала ни хула до него не доходит». «Считаю, – заключал он, – это знаком редкой душевной твердости; и человек, который, поступая согласно с своею совестию, не смотрит на то, что думают об нем другие люди, есть для меня великой человек» (116).

Еще более внимательным, заботливым показался Карамзину Ш. Бонне, философское сочинение которого он перевел в молодости. В Женеве («Женева, 26 января») вначале путешественник слышит о благодеяних философа от крестьян, которые отзываются о нем с почтением и любовью: «Какой добрый человек! Все поселяне любят его сердечно, а бедные называют отцом и благодетелем». Карамзин запечатлел диалог, подчеркивая достоверность этой лестной характеристики Бонне:

– Он помогает им? – «Конечно; никто еще не уходил от него с печальным лицем.» – И так он много раздает денег? – «Очень много, и сверх того говорит так ласково, так умно, так хорошо, что у всякого слезы на глазах навертываются, и всякому хочется схватить и поцеловать руку его.» (173). Вывод русского путешественника – «И так женевский мудрец не только по сочинениям, но и по делам своим есть друг человечества!» – очень скоро находит свое подтверждение при личной встрече. Бонне без лишних слов повел его в дом: «приметив на кафтане моем следы дождевых капель, – посадил в кабинете своем перед камином, и велел мне греть ноги, боясь, чтобы я не простудился» (173). Это естественное человеколюбие располагает к себе: его сочинения «заставляют читателей любить Автора», а «милое обхождение его только увеличивает эту любовь» (173).

Этот ряд авторов, которых можно назвать «чувствительными», конечно, был бы не полным без великого женевца; его русский путешественник уже не мог увидеть, но ассоциативно он постоянно присутствовал в его мыслях и чувствах, – Ж. Ж. Руссо (Rousseau, 1712–1778). Интересно, что размышления об этом художнике возникают в полемическом дискурсе. В апрельской книжке шестой части «Московского журнала» (1792) помещено описание Веве, – местечка вблизи Женевы, известного в связи с местопребыванием в нем Юлии и Сен-Пре, героев романа «Юлия, или Новая Элоиза». Карамзин гуляет по живописным местам с книгой в руках и дает фрагмент из письма Сен-Пре в своем переводе. По его мнению, «на французском языке никто не описывал любви такими яркими, живыми красками, какими она в Элоизе описана» (150). Тот, кто может глубоко и правдиво описать чувство любви, должен сам пройти через все радости и страдания страсти, которые способен испытать только человек с нежным сердцем и ранимой душой.

Однако эта характеристика безусловной «чувствительности» автора «Юлии, или Новой Элоизы», дополняется размышлением об «Исповеди» и характеристики нравственного лица ее создателя. В этом же номере журнала фактически сразу после репрезентации Руссо в «Письмах путешественника» речь о писателе заходит в четвертом фрагменте «Разных отрывков. (Из записок одного молодого россиянина)». В нем возникает спор: один из собеседников признается, что очень любил роман Руссо, «влюблен был в Элоизу»; но Confessions (т. е. «Исповедь») «прохладили жар» его, и он «перестал почитать Руссо». Другой участник диалога – его позицию и выражает сам Карамзин, – утверждает противоположное: «А я <…>, прочитав Confessions, полюбил Руссо более, чем когда-нибудь» (VI, 67). Полемика возникла из-за откровенного описания некоторых неблаговидных поступков и помыслов, о которых честно решился рассказать автор «Исповеди». «Кто многоразличными опытами уверился, что человек всегда человек; что мы имеем только понятие о совершенстве, и остаемся всегда несовершенными, – в глазах того наитрогательнейшая любезность в человеке есть мужественная, благородная искренность, с котрой говорит он: я слаб! (то есть я человек!) Но кто имеет надутые понятия о добродетели, о мудрости человеческой, тот обыкновенно презирает сего искреннего мужа» (VI, 67–68).

Таким образом, переводные материалы о «чувствительных» авторах дополняются оригинальными комментариями, размышлениями, личными впечатлениями Карамзина. На страницах «Московского журнала» возникают разные портреты европейских поэтов, писателей, философов, которых сближает способность глубоко чувствовать, откликаться на чувства других, отражать эту рефлексию в литературе и, тем самым, способствовать правдивому изображению человека.

Глава 8. Театральные рецензии: о парижских спектаклях «из первых рук» (отзывы Карамзина и переводы)

Важное место в переводческом дискурсе «Московского журнала» заняли театральные рецензии, которые явились как бы продолжением его раздумий о драматических переводах и его собственном драматическом опыте. Карамзин ввел своего рода рубрику «Парижские спектакли», в которой помещал переводные рецензии. Взятые в совокупности с оригинальными рецензиями Карамзина о спектаклях («Московский театр») они образуют театральный раздел, который содержит теорию драмы Карамзина, включает описание конкретных спектаклей, позволяющее восстановить репертуар театров, а также позволяет увидеть основные черты жанра театральной рецензии, сформированной в процессе журналистской деятельности Карамзина. Взгляды Карамзина на театр были обобщением живой практики сцены. Начинающий литератор имел возможность познакомиться с лучшими театрами Парижа во время своего пребывания во Франции весной и летом 1790 г.

В «Письмах русского путешественника» много места отведено размышлениям о французской трагедии и комедии, их сравнению с немецкой драматургией, описанию ведущих парижских театров, сведениям об известных актерах[216]. Карамзин поместил в разделах «Московский театр» и «Парижские спектакли» девять оригинальных и семь переводных статей, непосредственным источником которых послужил театральный отдел старейшего французского журнала умеренно-просветительского направления «Mercure de France» (рубрика «Spectacles»)[217]. Эстетическая платформа этого литературно-критического издания, выходившего в 1790–1792 гг. под редакцией Ж. Ф. Лагарпа, Ж. Ф. Мармонтеля, С. Р. Н. Шамфора, уже существенно отходила от ортодоксального классицизма.

В оригинальных и переводных статьях в одинаковой мере оформлялась структура театральной рецензии, ее двухчастное построение. Вначале давался анализ драматургического материала. При этом общая характеристика идейно-эстетической позиции автора обсуждаемой пьесы сопровождалась, как правило, подробным пересказом ее содержания или изложением главной коллизии, отмечались достоинства или недостатки произведения. Вторая часть, по объему значительно меньшая, была посвящена сценическому воплощению, актерской игре и актерским индивидуальностям.

Переводные и оригинальные рецензии были схожи не только по форме, но и по способу трактовки многих драматургических проблем. Автором большинства переводных статей был Никола Этьен Фрамери (Framery, 1745–1810)[218], французский композитор и литератор, способствующий развитию лирического театра и положивший в основу своей критики эмоциональный принцип оценки. Карамзин помещал информацию о постановках «Большой оперы» («Le Grand Opéra»), «Национального театра» («Le Théâtre National»), как в то время называлась «Comédie Française», «Итальянского театра» («Le Théâtre Italien») и менее значительных – театра «Пале Рояль» («Palais Royal») и «Театра графа Прованского («Théâtre du Monsieur»).

Переводные статьи имели подзаголовки, указывающие на даты постановок рассматриваемых пьес: «Парижские спектакли, от июня до половины августа прошедшего года» (I, 207–223), «Парижские спектакли. От августа до конца 1790 года» (II, 65–77; 315–319), «Парижские спектакли, или О новых драматических пиесах, представленных на парижских театрах в нынешнем году» (III, 326–333; IV, 342–354), «Парижские спектакли. (В конце 1791 года)» (V, 397–401), «Парижские спектакли в 1792 году» (VI, 208–212).

При этом Карамзин проявлял большую свободу в отборе рецензий и часто контаминировал отдельные их куски, делая большие купюры и выделяя наиболее в них важное, с собственной точки зрения. Он нигде не акцентировал специально тезиса о нравственном значении театра, потому что воспитательная сила изящных искусств осуществлялась, по его мнению, через влияние «на душу», т.е. эмоции. «Слезы зрителей» – высшая похвала драматическому автору. Поэтому классическая трагедия, измельченная эпигонами XVIII века, его совсем не привлекала. Этим объясняется полное равнодушие Карамзина к русской национальной традиции, представленной в основном классическими высоким и низким жанрами. Без внимания он оставил весь трагедийный репертуар Московского театра за 1789– 1792 гг.: пьесы Сумарокова, Княжнина, Николева, а также Вольтера. Исключение составила его рецензия на русское подражание «Сиду» Корнеля – пьесы, отличающейся глубоким психологизмом.

Просмотр всех номеров «Mercure de France» за три года (с 1789 по 1792 гг.) подтверждает эту избирательность Карамзина: он последовательно исключал анализ трагедии классицизма во всех ее разновидностях – классической, просветительской и революционной. Так он проигнорировал рецензии на постановку «Гофолии» («Athalie») Расина, «Брута» («Brutus») Вольтера, «Макбета» («Macbeth») Дюсиса, «Евгении» («Eugénie») и «Жана Каласа» («Jean Calas») M. Ж. Шенье, «Виржинии» («Virginie») Лагарпа.

Эта позиция Карамзина недвусмысленно выражена и в «Письмах русского путешественника». «Я и теперь не переменил мнения своего о Французской Мельпомене, – заявлял Карамзин (Париж, Апреля 29, 1790). – Она благородна, величественна, прекрасна; но никогда не тронет, не потрясет сердца моего, как Муза Шекспирова и некоторых (правда, не многих) Немцов» (233). Эта глава, правда, не вошла в материалы «Московского журнала», а была опубликова чуть позже в альманахе «Аглая». Мы могли бы добавить, что среди немецких авторов он ценил Лессинга, частично Шиллера, потому что главным критерием высокой оценки драмы для него было воздействие на душу, способность трогать.

«Французские Поэты имеют тонкой, нежный вкус, и в искусстве писать могут служить образцами, – объяснял он в «Письмах» – Только в рассуждении изобретения, жара и глубокого чувства Натуры – простите мне священные тени Корнелей, Расинов и Вольтеров! – должны они уступить преимущество Англичанам и немцам» (233–234). Карамзина раздражала риторика французской трагедии, ее холодность; присущие ей «красота слога» и «блестящие стихи» предназначали ее «более для чтения, нежели для театра» (234).

Совсем по-другому Карамзин относился к «Французской Талии», намного превосходящей, по его мнению, «Талию Британскую и Талию Германскую» (237). Наиболее часто в оригинальных и переводных театральных рецензиях обсуждалась «серьезная комедия», или комедия характеров. Этот жанр с его обращенностью к частной жизни, обычному человеку и его нравственному совершенствованию вполне закономерно привлекал внимание писателя-сентименталиста. Ориентация Карамзина на современность проявилась в том, что выбранные им для перевода рецензии касались в основном тенденций развития бытового французского театра эпохи революции. Иногда в поле зрения переводчика попадали произведения острой общественно-политической проблематики[219]. Например, в апрельской книжке за 1791 год он сообщил об антиклерикальной пьесе Жозефа Фьеве (Fiévée, 1767–1839) «Монастырские жестокости» («Les Rigeurs du cloître», 1790) (II, 70–71). Очень подробно пересказал Карамзин и содержание остросоциальной драмы Монвеля «Заключенные в монастыре жертвы» («Les Victimes cloîtrées», 1791), в которой семейный конфликт переключался в «публичный» план благодаря тому, что освобождение героям в конечном итоге приносила революция (IV, 342–352)[220].

Однако Карамзин не допускал подмены эстетических целей политической злободневностью. Он оставил без внимания анализ многочисленных пьес-однодневок, писавшихся по горячим следам революционных событий и не обладавших никакими художественными достоинствами[221]. Вместе с тем он достаточно высоко ценил достижения французской серьезной комедии как наименее консервативного жанра. Он поместил отклики на две пьесы Ф. Ф. Н. Фабра д’Эглантина (Fabre d’Eglantine, 1755–1794), в творчестве которого своеобразно скрестились традиции сатирической комедии и так называемой «мещанской» драмы. Подробные рецензии были посвящены направленным против аристократического снобизма комедиям «Самонадеянный, или Мнимый счастливец» («Présomptueux, ou l’Heureux imaginaire», 1789) и «Аристократ, или Выздоровевший от дворянского чванства» («Le Convalescent de qualité», 1791).

Важными для выяснения основных вопросов драматургической теории Карамзина являются переводные рецензии на драму Жозефа Патрá (Patrat, 1732–1801) «Вопрос чести» («Le point d’honneur», 1791) и Ж. Ф. Колленя д’Арлевиля (Collin d’Harleville, 1755–1806) «Старый холостяк» («Le Vieux Célibataire», 1792). Из оригинальных отзывов Карамзина с жанром серьезной комедии были связаны статьи о комедии Колленя д’Арлевиля «Оптимист, или Человек всем довольный» («L’Optimiste, ou L’Homme content de tout», 1788) и пьесе немецкого актера и драматурга И. К. Брандеса «Граф Ольсбах» («Der Graf von Olsbach»).

Переводные статьи Карамзина коррелировали не только между собой, но и с его оригинальными рецензиями, посвященными авторам, зачастую уже известным по рубрике «Парижские спектакли». Все театральные рецензии в совокупности дают представление о некой универсальной теории драмы, которую Карамзин пытался сформулировать, игнорируя привычные жанровые каноны и определения. Исходное положение, выдвигаемое в переводных и оригинальных статьях – «драма должна быть верным представлением общежития» (I, 234–235). Этот принцип жизненного правдоподобия предполагал в понимании Карамзина прежде всего психологическую достоверность. В центре карамзинской теории драмы – не возвышенный, идеализированный герой, типичный для классицизма, а «человек, каков он есть», без «излишних украшений или французских румян» (II, 22). Эта цитата из «Писем русского путешественника» возникла при размышлении Карамзина об увиденной им на сцене в Берлине (в июле 1790 г.) пьесе А. Коцебу «Ненависть к человеку» и раскаяние» («Menschenhaß und Reue»). Увиденное позволяет ему сравнить современный немецкий театр с французским и поговорить о новой манере актерской игры, приближенной к естественности.

Психологическая достоверность должна, с точки зрения Карамзина, дополняться бытовой и социальной конкретностью. В оригинальной рецензии на пьесу Колленя д’Арлевиля «Оптимист, или Человек всем довольный» Карамзин критиковал переводчика за то, что он, перенеся действие на русскую почву, был непоследовательным во всех заменах. Он требовал, чтобы в драме «люди не только поступали, но и назывались так же, как они в общежитии называются» (I, 235). «Г. Милоум, – писал он, – идет в отставку для того, что он беден. Этому у нас трудно поверить… Зланет, лишась денег своих, хочет жить во всем умереннее и дает людям своим отпускные. Тут также видно что-то не русское. Естьли бы у нас обеднял дворянин, то он или продал бы своих слуг, или отпустил бы их с паспортами, т.е. на время, а не навсегда» (I, 233–234).

В переводной рецензии Фрамери, посвященной комедии Фабра д’Эглантина «Высокомерный», характер главного героя назывался «не совсем естественным» (I, 220). Напротив, большую похвалу французского критика драматург заслужил за изображение естественных характеров слуг в пьесе «Старый холостяк» (VI, 208–212).

Карамзин выступал против условных, «говорящих» имен, принятых в русской просветительской комедии, в том числе и в «Недоросле» Д. Фонвизина. Этот прием казался ему слишком дидактичным и прямолинейным. «Называются ли у нас мужчины Зланетами, Буремыслами, Милоумами, а женщины Изведами, Премилами и проч.? Одно такое имя напомнит зрителю, что он в театре, и что все видимое есть небылица, а надобно, чтобы он забывался» (I, 235). Таким образом, эмоциональное воздействие пьесы он считал самым главным ее достоинством.

Принципы бытового и психологического правдоподобия драмы требовали непременного использования разговорного языка. Книжную речь, свойственную персонажам русского театра XVIII в., Карамзин считал неприемлемой для сцены. Переводные рецензии на парижские спектакли вновь помогали в аргументации по этому вопросу. В переводной статье о комедии Жозефа Патрá «Вопрос чести» несоблюдение характерологической функции языка трактуется как большой драматургический недостаток. Вслед за французским критиком, Карамзин порицает автора за то, что тот «заставляет женщину говорить против дуэлей, и притом не языком чувства, ей свойственным, но вводя ее в метафизические отвлеченности, противные ее полу и положению» (II, 319).

Любопытно, что Карамзин, как и в отношении литературных произведений, дифференцированно относился к обсуждаемой пьесе и ее переводу. Так, перевод комедии И. К. Брандеса «Граф Ольсбах» «достоин похвалы», но само произведение он считал крайне слабым: «Печальный Ольсбах мало трогает зрителя; для того, что он <…> не сказывает нам ничего такого, что бы почерпнуто было из глубины сердца человеческого. Что принадлежит до полковника <…>. Здесь новое только то, что Брандесов полковник раза три принимается плакать; – чего бы нельзя было ожидать от такого твердого, мужественного характера» (I, 356–357). Главная причина недовольства Карамзина состояла в психологической недостоверности изображенных характеров.

Исходя из убеждения, что «драма должна быть верным представлением общежития» (I, 234–235), он неукоснительно требовал, чтобы стилистика драматических переводов подчинялась разговорному началу. «Перевод достоин похвалы, – замечал он в отзыве на русскую интерпретацию комедии И. К. Брандеса «Граф Ольсбах». – Только жаль, что г. переводчик употребляет слова “сие” и “оное”, что на театре бывает всегда противно слуху. Употребляем ли мы сии слова в разговорах? Естьли нет, то и в комедии, которая есть представление общежития, употреблять их не должно. Чем слог театральной пиесы натуральнее и простее, тем лучше» (I, 357). Аналогичные требования естественности речевых характеристик выдвигались в переводном отзыве о пьесе «Жан-Жак на острове Святого Петра». Несмотря на то, что слог ее признавался «чистым» и «приятным», он, с точки зрения рецензента, не соответствовал драматическому жанру. Автор без изменения перенес на сцену литературную речь сочинений Руссо. «Но в сем-то, может быть, и состоит порок. Жан-Жак писал философические книги, роман и проч., но слог сих сочинений не есть театральный. <…> То, что в Руссовом романе прекрасно и воспламеняет душу, делается в пиесе очень холодно» (V, 400).

Ратуя за создание театра, цель которого – производить в зрителе или радость или горесть», Карамзин размышлял о стиле актерской игры. Необходимым условием сближения театра с жизнью являлась, по убеждению, Карамзина, смена декламационного стиля актерской игры эмоционально-экспрессивным стилем. Наибольшей его похвалы удостоились актеры, играющие естественно (или, по выражению Карамзина, «натурально») и с чувством, способные растрогать до слез зрителя.

В переводах для театра, еще более настойчиво, чем в прозаических переводах, Карамзин осуждал немотивированное пристрастие к книжным и канцелярским оборотам. Он выступал за соблюдение экспрессивной индивидуализации речи действующих лиц. Видя основное значение комедии Колленя д’Арлевиля «Оптимист» в правдивом изображении характера главного героя, Карамзин отметил в переводе несоответствие его реплик психологической убедительности образа: «“Естьли бы я захотел к слову прицепиться, я бы больно его этим убил”. Прицепкою людей не убивают, а это еще говорит оптимист, который вообще так красноречив!» (I, 232).

Наконец, важнейшим требованием Карамзина к драме было насыщение ее динамическим действием. Его не устраивало протекание действия в строго упорядоченных границах монологического самовыражения, свойственного классической трагедии. Драматурга-классициста интересовал анализ борьбы человеческих страстей, которые выражались в коллизиях, исключавших внешнюю динамику действия. Карамзин находил в этом главный порок и полагал, что подобное произведение пригодно в основном для чтения.

Обсуждение французских пьес перетекало из отделов, посвященных театру, в «Письма русского путешественника, которые одновременно публиковались в «Московском журнале». В последней его части успело появиться описание трагедии М. Ж. Шенье (Chénier, 1764–1811) «Карл IX» («Charles IX»), которую Карамзин видел в Париже (VIII, 86). Трагедия «Карл IX» показалась ему очень скучной: «На сцене только разговаривают, а не действуют, по обыкновению Французских Трагиков; речи предлинныя и наполнены обветшалыми сентенциями; один актер говорит без умолку, а другие зевают от праздности и скуки. <…> Главное действие трагедии повествуется, и для того мало трогает зрителя» (205). Карамзин полунасмешливо пересказывает финал пьесы: «Добродетельный Колиньи умирает за сценою. На театре остается один нещастный Карл, который в сильной горячке то бросается на землю, то – встает. Он видит (не в самом деле, а только в воображении) умерщвленного Колиньи, так как Синав видит умерщвленного Трувора; лишается сил, но между тем читает пышную речь стихов в двести. C’est terrible! (это ужасно!) говорили дамы, подле меня сидевшия» (205). То же самое по сути сказал и сам Карамзин.

Эти впечатления от спектакля, увиденного на сцене, дополняли и разъясняли многие мысли, выраженные в переводных и оригинальных театральных рецензиях Карамзина. В его трактовке действие становится непременным свойством драмы, условием ее сценичности. «Драма, – говорилось в рецензии на «Оптимиста», – не терпит никаких долгих рассуждений; она состоит в действии, как то самое сие имя показывает. Естьли автор хочет рассуждать, пиши он диссертацию, или какой-нибудь разговор, или что ему угодно, только не драму для театра» (I, 230–231). Карамзин явно иронизировал, сравнивая неудачную пьесу с «диссертацией». В целом в подобном заявлении сказывалось неприятие риторичности, привитой сцене классицизмом.

Точно так же и в переводной рецензии отмечалось, что «Тень графа Мирабо», «в которой сей славный оратор беседует с мужами древности <…> не весьма полюбилась зрителям», потому что «в ней нет никакого драматического действия» (IV, 354). Аналогичным образом по поводу представленной в «Итальянском театре» драмы «Ж. Ж. Руссо в свои последние мгновения» («J. J. Rousseau à ces derniers moments») было замечено, что ее «справедливее можно назвать интересною картиною, нежели драматическим сочинением» (III, 328).

Свой идеал Карамзин видел в творчестве Шекспира или «Эмилии Галотти» Лессинга. Но если французский театр не предлагал образцов для подражания, то он давал богатую пищу для выработки теории драмы и ее сценического воплощения. Таким образом, Карамзин доказывал свой тезис, отталкиваясь от противного.

В драматическом действии происходит раскрытие характера, в свою очередь, логика драматического характера определяет развитие действия, таким образом, эти категории неразрывно связаны между собой. В «Эмилии Галотти», поставленной на сцене Московского театра, Карамзина восхищает психологическая мотивировка всех действий Одоардо, соответствие его действий «пламенному» характеру и «мятущейся» душе (I, 63–71). Размышляя о проблеме характера со времени работы над переводом «Юлии Цезаря», Карамзин в основу типологии драматических характеров положил представление о темпераментах. Он считал, например, психологически неоправданным поступок Буремысла, героя комедии «Оптимист», который «вдруг вздумал отдать свое имение человеку почти совсем ему незнакомому, и еще такому, который отнимает у него невесту». «Зритель, – обосновывал свою мысль Карамзин, – ни по какой черте характера его – характера мизантропического и мрачного – не мог ожидать от него такого поступка» (I, 228).

Драматический характер должен иметь, по мысли Карамзина, определенность, какую-то «сильную черту», за которой угадывался бы психологический тип. Вместе с тем карамзинское понимание характера было довольно противоречивым. С одной стороны, оно страдало некоторой метафизичностью. Не изменения характера в процессе действия требовал Карамзина, а лишь логики раскрытия его основных, изначально заложенных черт. С другой стороны, он настаивал на сложности, внутренней конфликтности характера, приветствуя появление «смешанного» типа (например, образ принца в «Эмилии Галотти»).

По-видимому, можно говорить об определенном усвоении Карамзиным опыта театральной критики Фрамери, свободной от нормативных критериев оценки. Сама мысль о постоянном специальном театральном отделе возникла у него, судя по всему, по аналогии с рубрикой в старейшем французском периодическом издании. Карамзин выбирал, однако, то, что было созвучно его собственным представлениям и намерениям. Обсуждение законов драматического искусства, независимо от того, в оригинальных или переводных рецензиях оно осуществлялось, содействовало становлению преромантического театра. Само сближение парижских и московских спектаклей имело «символический смысл, выражавший твердую убежденность Карамзина в необходимости рассматривать русский театр в русле европейской культурной жизни как ее неотъемлемую и важную черту»[222].

В целом в теории Карамзин начал разрабатывать принципы драматургии, основанной на близости к реальной жизни и эмоционально-психологической достоверности представляемых на сцене человеческих характеров. Теория драмы не нашла своего прямого практического воплощения в творчестве писателя. Созданная Карамзиным в 1791 г. пьеса «София» не отвечала выдвинутым им требованиям. Она отличалась свободным построением, не имела деления на акты и жанровой определенности. Карамзин ограничился введением 11 сцен и огромного количества ремарок, подробно объясняющих психологическое состояние персонажей. Иногда эти ремарки превышали по объему саму реплику, и драматическая сцена превращалась в прозаическое повествование с элементами диалога.

Опыт создания психологической драмы не удался: пьеса страдала гиперболизмом образов и ситуаций. Автор вывел бурно чувствующий женский характер «штюрмерского» типа: героиня вначале покидает порядочного мужа с говорящей фамилией Добров, а затем, раскаявшись, убивает любовника и себя. В стремительном нагромождении ужасных событий не ощущалось эмоционально-психологической достоверности. Однако сформулированные им принципы драмы Карамзину удалось косвенно воплотить в нескольких своих драматических переводах. При этом переводы «Юлианы» Губера и «Сакунтала» Калидасы в этом смысле давали Карамзину больше свободы, чем «Юлий Цезарь» Шекспира и «Эмилия Галотти» Лессинга. Он сокращал, контаминировал фрагменты пьес, акцентируя важные для себя психологические ситуации и мотивы, выстраивая несколько иные сюжетные коллизии.

В целом, сознательно «смешивая» в «Московском журнале» оригинальные произведения с переводными, тщательно подобранными и соответствующими им, Карамзин сформировал структуру журнала нового типа. В нем просматривались такие отделы, как «Словесность» («Стихотворения» и «Проза»), «Философия и эстетика», «Критика», «Театр», «Библиография», «Смесь». В каждом из них значительной была доля переводов, которые и восполняли роль отсутствующих сотрудников. Уже в «Московском журнале» Карамзин заложил принципы российской журналистики, которая нашла развитие в лучших периодических изданиях 1810–1820-х гг., а спустя несколько десятков лет получила свое законченное выражение в «толстых» журналах – «Отечественные записки» и «Современник».

В целом позиция Карамзина – переводчика и издателя в «Московском журнале» была достаточно ясной: он в основном принимал и одобрял то, что переводил, выражая свое согласие в специальных предисловиях и примечаниях, развивая и закрепляя многие идеи в собственных сочинениях. Французский дискурс присутствующий как в переводных, так и в оригинальных сочинениях Карамзина, пересекался с английским и немецким дискурсами, каждый из которых имел свою доминантную функцию.

Английские переводы из Стерна и Оссиана представляли образцы художественной прозы, отличающейся такой высокой степенью оригинальности, что именно в обращении к ней формировался принцип передачи индивидуального стиля, резко отличающегося от присущей самому Карамзину манеры.

Французские авторы (и в особенности Мармонтель) давали примеры психологической прозы, генетически и стилистически связанной с формированием оригинальной сентиментальной повести Карамзина. Обилие переводных статей о спектаклях в Парижских театрах, взятых из «Mercure de France», образовывали в структуре журнала Карамзина особую рубрику и вместе с тем способствовали становлению жанра театральной рецензии.

Немецкий дискурс в «Московском журнале» создавал в основном корпус философско-эстетических материалов. В целом принципы отбора переводных произведений для «Московского журнала» обусловливались желанием представить художественные образцы искусства «чувства» и одновременно дать теоретическое обоснование его основных философско-эстетических и этических положений.

Последовательную борьбу за утверждение сентиментализма Карамзин сочетал с подготовкой читателя. Как переводчик, литератор и журналист, он добивался того, чтобы все публикуемые материалы влияли на умственное, нравственное и эстетическое развитие читателей, используя для этих целей прямые обращения, предисловия, всякого рода примечания и комментарии. Целью Карамзина было воспитание «чувствительного» читателя, способного понять, оценить и прочувствовать новые идеи и образы.

Ко времени выхода «Московского журнала» оформляются и переводческие принципы Карамзина. По-видимому, преувеличением было бы говорить о сформированной в его творчестве теории перевода. Но не вызывает сомнения, что познакомившись в процессе занятий переводами с разными школами – прежде всего французской и немецкой – он вполне определил свою позицию. Уже в ранний период, выбирая в качестве посредника для перевода «Юлия Цезаря» не версию Ле Турнера, а немецкие переводы Виланда и Эшенбурга он отверг теорию «склонения на наши нравы», пусть и в реформированном варианте, а выбрал принцип точности, верности оригиналу. На протяжении систематически осуществляемой деятельности Карамзина-переводчика сложились его переводческие принципы, которые в целом позволяют говорить если не о теории, то о сформированной системе.

Глава 9. Позиция Карамзина в переводческом дискурсе эпохи

Прежде чем говорить о переводческой теории Карамзина, следует обзорно рассмотреть развитие переводческих принципов в Европе к началу XVIII в. Пожалуй, одним из первых основные принципы перевода сформулировал английский поэт и переводчик Джон Драйден (Dryden, 1631–1700). В предисловии к книге «Послание» Овидия он сформулировал три типа перевода:

Метафизирование или «метафраз» – передача авторского текста на другой язык слово в слово. Позднее его будут называть буквальным переводом. Парафразирование или «парафраз» – широкий перевод по смыслу, или вольная передача оригинала. Имитация – способ, при котором переводчик волен отступать от текста оригинала по своему усмотрению; своеобразная вариация на тему исходного произведения[223].

Самым правильным для переводчика Драйден считал средний путь между метафразом и парафразом, своего рода «золотую середину». Для достижения успеха переводчик должен обладать многими достоинствами. Драйден сформулировал десять правил: он должен быть поэтом; владеть языком оригинала и своим собственным языком; понимать индивидуальные особенности автора оригинала; сообразовывать свой талант с талантом автора оригинала; сохранять смысл оригинала; сохранять привлекательность оригинала без ущерба его смыслу; сохранять качество стиха в переводе; заставить автора говорить так, как говорит современный англичанин; не следовать слишком близко букве оригинала, чтобы не утратить его дух; не стараться улучшить оригинал[224]. С точки зрения В. Н. Комиссарова, эти требования «неоспоримы и самоочевидны, но недостаточно конкретны» и «не сводятся в сколько-нибудь последовательную научную концепцию»[225]. Конечно, вряд ли можно было ожидать формирование научной теории перевода в эпоху классицизма. Драйден называл переводчика художником-портретистом, то есть он должен уметь писать портрет, который обязан иметь сходство с оригиналом. Однако, сам он мог создавать современные тексты при переводе классики. При переводе «Энеиды» Вергилия Драйден использовал скорее имитацию, чем парафраз; по его словам, он пытался перевести так, чтобы «Вергилий говорил на таком английском, как если бы он родился в Англии в современную эпоху»[226].

Вместе с тем много доводов в эпоху классицизма было и в пользу буквального перевода. Джон Локк (Locke, 1632–1704), английский философ и педагог, рассматривал его как средство изучения иностранных языков. Он советовал дебютанту в изучении латыни вместо того, чтобы учить сложные правила грамматики, приниматься лучше за легкие и приятные книги, вроде «Басен» Эзопа и попытаться их перевести[227].

В конце XVIII века появилась первая книга, предназначенная специально для рассмотрения переводческой проблематики, принадлежащая шотландскому адвокату, писателю и переводчику, Александру Фрейзеру Тайтлеру (Tytler, 1747–1813). В своем трактате «Эссе о принципах перевода» («Essay on the principles of translation», 1791) он попытался несколько конкретизировать общие принципы перевода:

– Переводчик должен полностью передать смысл и идеи оригинала;

– Стиль и манера письма в переводе должна совпадать со стилем оригинала;

– Переводчик должен быть таким же естественным и легким для восприятия, как и автор оригинала[228].

А. Тайтлер считал, что «хороший перевод производит на читателей равнозначный коммуникативный эффект, с помощью которого можно преодолевать различия между языками и культурами»[229]. Он использовал обычное для XVIII века сравнение переводчика с художником-портретистом, но несколько модифицировал этот образ. Переводчик не может пользоваться красками тех же оттенков, которые использованы в оригинале; он должен использовать другие краски, но обязан придавать картине выразительность, свойственную подлиннику. Необходимо постичь душу автора, его миросозерцание, понять, что хорошо и что плохо для его времени. А потом нужно попытаться заставить эту душу говорить словами на другом языке. Тайтлер полемизировал с Драйденом по поводу концепции парафразирования. Он утверждал, что этот прием вреден, поскольку в результате появляется очень много вольных переводов. Вместе с тем он соглашался со своим предшественником в том, что переводчик обязан комментировать неясные места оригинала, даже если ему придется прибегать к опущениям и добавлениям.

Таким образом, теория перевода от Драйдена до Тайтлера (в течение 100 лет) имела дело с проблемой воссоздания основной идеи, или души, или природы литературного произведения.

Поэт Александр Поуп (Pope,1688–1744), один из крупнейших представителей британского классицизма, разделял эти взгляды. Он требовал от переводчика тщательного прочтения и анализа оригинала, способности прочувствовать стиль автора, манеру его изложения. Одновременно он считал необходимым сохранять живой огонь поэтического языка. В XVIII веке в Англии выяснилось, что все переводчики старались воссоздать дух оригинала, а с другой стороны хотели осовременить произведения. Из пересечения этих двух антиномических тенденций возникали переработки существующих переводов с целью приближения стиля к строю современного английского языка. В этом контексте и происходила «реставрация» произведений Шекспира.

В связи с ростом переводческой деятельности в европейской литературе XVIII века начинают высказываться серьезные опасения относительно качества передачи иноязычных произведений и опасности засорения переводящего языка чуждыми ему словами и оборотами. В Англии на нее обратил внимание создатель первого толкового словаря английского языка, литературный критик и поэт, Семюэл Джонсон (Johnson, 1709–1784). Он назвал бесконтрольную переводческую деятельность сущим бедствием для языка и указал, что каждая переводная книга оставила в английском языке свои, отнюдь не всегда благотворные, следы. Касаясь вопроса о создании специальной Академии ревнителей языка, Джонсон предложил, чтобы предметом ее забот прежде всего стали не грамматики и словари, а борьба с безграмотными переводчиками, проявляющими безнаказанный произвол над родным языком. Если их не остановить, заключал английский филолог, то последний рискует превратиться в тарабарское наречие. Джонсон написал труд, посвященный Александру Поупу, «Жизнь Александра Поупа». В нем он поднял проблему добавлений к тексту в процессе перевода: «Если путем добавлений достигается изящество стиля и при этом ничего не вычеркивается, то эти добавления желательны. Предназначение любого писателя, включая переводчика, быть читаемым»[230].

Таким образом, очень важным элементом теории перевода XVIII века явилось предоставление читателю права говорить с писателем на одном языке, на основе общей с ним культуры. Это право читателя неразрывно связано с понятием оригинального текста.

Во Франции в классическую эпоху дискуссия о вольном и буквальном переводе часто поднималась в связи с Горацием. Большинство критиков считало, что латинский автор предпочитал вольный перевод; однако фрнцузский критик и церковный деятель Пьер Даниэль Юэ (Huet, 1630–1721) полагал, что Гораций придерживался буквального принципа[231]. В 1661 г. он выпустил в свет латинский трактат «О наилучшем переводе», который считают высшим достижением французской переводческой мысли классической эпохи. Согласно Юэ, наилучшим следует признать метод, при котором переводчик, во-первых, передает мысли автора, а во-вторых, самым тщательнейшим образом придерживается его слов. Особый интерес трактату Юэ придает наличие в нем раздела, посвященного научному переводу, в котором автор усматривал одну из важнейших задач цивилизации. Однако Юэ был скорее исключением из правила.

Главенствующей тенденцией во Франции было стремление к подчинению переводов одному принципу – изяществу и благородству стиля, что влекло неизбежный отказ от чрезмерной близости к оригиналу. Переводчик удостаивался высокой оценки прежде всего тогда, когда его манера соответствовала современному вкусу: так, аббат де Мароль, много переводивший с греческого и латыни, считался плохим переводчиком, поскольку «нашел секрет остаться варваром в эпоху элегантности», тогда как аббат Перрен, превративший в своей версии «Энеиды» главного персонажа во «французского кавалера», оценивался более благосклонно[232]. Одним из наиболее популярных переводчиков этого периода был Никола Перро д’ Абланкур (d’Ablancourt, 1606–1664), французский переводчик с латыни, древнегреческого и испанского, член Французской Академии. Его неточные, но красиво изложенные переводы были остроумно названы «les belles infidèles» («неверные красавицы»).

Понятие «французская манера перевода» стало синонимом неуважительного отношения к подлиннику[233]. Проблемы перевода в это время рассматривались в контексте спора о древних и новых, т. е. дискуссии о сравнительном достоинстве античных и современных авторов. Его зачинщиком выступил знаменитый сказочник Шарль Перро (Perrault, 1628–1703), который выпустил поэму «Век Людовика Великого» («Le Siècle de Louis le Grand»,1687). В ней он доказывал, что французы, которым посчастливелось жить при «короле-солнце», не только ни в чем не уступают древним грекам и римлянам, но даже во многом их превосходят. С одной стороны был поставлен под сомнение незыблемый канон классицизма – признание античности абсолютным идеалом; с другой стороны, этот идеал перемещался в сторону современности, а именно – во Францию XVII века, что определяло переводческие принципы, согласно которым можно было «исправлять» переводимых иностранных авторов.

Нападки Перро на античность возмутили теоретика классицизма Никола Буало, Жана Расина и других крупных деятелей эпохи. Начавшийся спор продолжался не одно десятилетие. Уже на рубеже веков, в ходе спора «о древних и новых» обозначилась важная проблема, которая нашла выражение в дискуссиях вокруг Анны Дасье, переводчицы гомеровских поэм. Мадам Дасье (Dacier), урожд. Лефевр (Lefèvre, 1645–1720), с 1681 г. выпускала прозаические переложения из древнегреческой и римской поэзии и драматургии: стихи Сафо и Анакреона, пьесы Аристофана, Теренция и Плавта и, наконец, переводила гомеровский эпос – «Илиаду» (1699) и «Одиссею» (1708). Эти переводы, в которых Дасье удалось воспроизвести «живую античность» и где она выступила против принципа «украшающих» (или исправительных) переводов, впервые сделали поэзию Гомера доступной значительной части французского образованного общества.

Именно вокруг адаптации гомеровских переводов Дасье возникла её известная полемика с Антуаном Ударом де Ламоттом (Houdar de la Motte; 1672–1731). Ламотт подготовил и в 1714 году опубликовал стихотворное переложение «Илиады» в переводе Дасье, значительно сократив и изменив его (12 песен из 24 были выпущены, остальные сильно переработаны). В предварявших перевод «Рассуждениях о Гомере» Ламотт писал, что современная литература по сравнению с античной ушла далеко вперёд, а потому следует приблизить античные шедевры к духу современности, упрощая и делая более понятными их стиль и форму. Дасье ответила в памфлете «О причинах порчи вкуса» («Des causes de la corruption du goût»), который появился в том же году и был весьма резок по форме[234].

Эта полемика во многом определила направление усилий переводчиков более соответствовать оригиналу. В течение XVIII века назревал серьезный переворот в представлении о целях и методах перевода. Французские переводчики, близкие движению Просвещения, считали, что их главная задача – помочь читателям познакомиться с произведениями других народов и других языков, расширить их познания. Поначалу Жан Лерон Д’Аламбер (D’Alembert, 1717– 1783), французский философ и учёный-энциклопедист, с 1751 г. работавший вместе с Дидро над созданием знаменитой «Энциклопедии наук, искусств и ремёсел», был за исправительные переводы. Он считал, что переводчику смешно быть простым копиистом, переводить текст с начала до конца без всякой интерпретации. Следовало бы, по его мнению, рассматривать себя самого в качестве соперника оригинального автора и постараться по возможности его превзойти»[235]. Но вместе с тем он утвержал просветительскую миссию переводчиков, которые «помогут узнать характеры писателей, века и народы; они выявят нюансы, отличающие всеобщий универсальный вкус от вкуса национального»[236].

Своеобразный итог переводческим дискуссиям подвел Жан Франсуа Мармонтель, известный в России как драматург и романист, а также автор «нравоучительных сказок». В статье «Перевод» («Traduction»), написанной для «Дополнения к Энциклопедии» (1777), он констатировал, что в обществе сохраняются два противоположных взгляда на перевод: «светские люди» требуют, чтобы «переводчик стирал следы оригинала, исправлял и приукрашивал его», чтобы он заставлял автора говорить на языке перевода как если бы это был его родной язык; «ученые люди» «хотят отыскать в переводе не только характер писателя, но самый дух языка оригинала, атмосферу, климат, и вкус его края», они хотят видеть в произведении памятник его времени и страны[237].

Среди переводов с других языков, кроме греческого и латинского, во Франции XVIII века первое место занимали переводы с английского, прежде всего – романов С. Ричардсона (переводчики А. Ф. Прево, П. Летурнер) и пьес Шекспира.

Первым значительным переводчиком Шекспира во Франции был Пьер-Антуан де Ла Плас (1707–1793), выпустивший в 1746–1749 гг. восемь томов «Английского театра», затем Жан-Франсуа Дюси (Ducis, 1733–1816), и, наконец, Пьер Летурнер издавший 20 томов под названием «Шекспир, переведенный с английского». На протяжении всего XVIII века во Франции главенствовал принцип подражания «вечной, неизменной прекрасной природе». И только на рубеже XVIII и XIX веков с развитием преромантизма акценты переместились: в переводе на первый план выдвинулись два момента: умение передать «местный колорит» и индивидуальность автора. Жермена де Сталь в книге «О Германии» обратила внимание соотечественников не только на то, что они почти не знают интересную и богатую немецкую литературу, но и на то, что немцы, по ее мнению, гораздо больше преуспели в искусстве перевода. Высоко оценивая «Илиаду» и «Одиссею» в переводе Г. Фосса, она утверждала, что переводчик превратил эти поэмы в произведения, «стиль которых – греческий, а слова – немецкие»[238].

Во второй половине XVIII века начинается бурное развитие переводов в Германии. Готхольд Эфраим Лессинг упрекал переводчиков в том, что они часто плохо понимают переводимый текст и их переводы представляют собой некие ученические упражнения, за которые, однако, как он иронически замечал, у них хватает ума получать деньги. Проблемы передачи иноязычного текста привлекали внимание не только сами по себе, но и рассматривались авторами XVIII столетия в гораздо более широком контексте языковой и литературной культуры.

Обращаясь к переводу с ранней юности, размышляя о переводе «Юлия Цезаря» Шекспира и «Эмили Галотти» Лессинга в 1787 и 1788 гг. Карамзин безусловно познакомился с развитием перевода в Европе и прежде всего – Франции и Германии. Во Франции повсеместно в XVIII в. был распространен «украшающий» перевод художественной литературы, который для Карамзина был уже неприемлем. Он, по-видимому, с интересом следил за поисками новых переводческих принципов в Германии.

Именно немцы первыми начали протестовать против «неточного французского перевода», или «ungetreue französische Übersetzung», как его называл Лессинг. Резкая критика последнего была обусловлена тем, что на протяжении многих лет немецкий читатель в большинстве случаев знакомился с произведениями европейской литературы по французским переводам-посредникам. К середине XVIII века стало очевидным, что французские переводчики допускают по отношению к оригиналу большие вольности, которые вызывали недовольство особенно в тех случаях, когда речь шла о произведениях великих авторов. Поэтому развитие переводческих принципов в Германии происходило в стремлении освободиться от французского влияния.

Вопросов перевода касался в своей работе «Основы критической поэзии» профессор Цюрихского университета Йозеф Якоб Брейтингер (Breitinger, 1701–1776), швейцарский писатель, автор эстетической теории, по которой задачей художника является сочетание элементов фантастики и реальности. По его мнению, от переводчика требуется воспроизведение тех понятий и мыслей, которые он видит перед собой сплетенными в замечательный красочный узор. Необходимо соблюдать присущие оригиналу «порядок, отношение и связь», чтобы перевод действовал на душу читателя с такой же силой, как и подлинник. Согласно Брейтингеру, перевод является портретом, заслуживающим тем больше похвалы, чем больше сходства с оригиналом он обнаруживает. Поэтому переводчик никогда не имеет права допускать вольности по отношению к исходному тексту, идет ли речь о мыслях автора или о свойственной произведению форме[239].

Фридрих Готлиб Клопшток, разделяя требование соблюдать верность подлиннику, по-своему понимал этот принцип. Для него верность «духу оригинала» гораздо важнее верности «букве», поскольку точность смыслу, содержанию ограничивается объективным фактором – степенью близости самих языков. Клопшток имел в виду прежде всего поэтический перевод и приспосабливал именно к нему свои требования. А в этом случае точность смыслу могла привести к противоречию с «духом» подлинника. Фактически Клопшток подразумевал то, что в современном переводоведении называется «конгениальностью». Переводчик, в обязанности которого входила передача художественной красоты оригинала, должен был, как и автор, обладать поэтическим талантом. Клопшток остроумно замечал, что даже в любви одной только верности недостаточно – необходима еще и обходительность[240]. Очень интересно, что конечную цель перевода создатель «Мессиады» видел в обогащении и обновлении языка, на который он выполняется. Эту задачу безусловно ставил перед собой и Карамзин-переводчик.

Уделял внимание проблемам перевода и видный немецкий просветитель, философ и писатель Иоганн Готфрид Гердер, который был для Карамзина не просто автором, важным и интересным для изучения и перевода, но и близким знакомым, с которым он встречался и беседовал во время своего европейского путешествия. Гердер развивал по сути основные мысли о переводе Клопштока. Он также полагал, что хороший переводчик должен сам обладать творческим гением; он верил, что через удачные переводы происходит развитие родного языка, т.о. он становится катализатором прогресса. Именно Гердер одним из первых начал противопоставлять французскую и немецкую традиции перевода. Исходя из критерия верности оригинальному тексту, он обосновал объективное преимущество немецких переводчиков. Мотивировал он эту мысль следующим образом. Французы, уже к концу XVII в. имевшие единое государство и сформированный литературный язык, стали законодателями вкуса и моды в Европе. Однако это преимущество имело отрицательные последствия для перевода художественной литературы, поскольку французские философы и литераторы обосновывали свое право исправлять и украшать произведения других национальных литератур. Этот парадокс очень ярко проявился в дискуссии о Шекспире, в которой позиция Вольтера была показательной.

С другой стороны, рассуждал Гердер, «бедные немцы», не имеющие в XVIII в. «ни публики, ни отечества, ни тирании хорошего вкуса», хотят видеть оригинал таким, какой он есть[241]. Ценные мысли Гердер высказал о взаимозависимости целей перевода и характера переводимого автора, конкретных способов и методов передачи иноязычного текста, которые могут изменяться. Он необычайно восторженно относился к народной поэзии, Гомеру, Библии, Оссиану и, наконец, Шекспиру.

Сам Гердер вошел в историю перевода как создатель книги «Голоса народов в песнях» («Stimmen der Völker in Liedern» 1778–1779), в которой были собраны и обработаны образцы фольклора самых различных народов мира[242].

Немецкая литература и перевод художественной литературы в Германии получили стремительное развитие на протяжении второй половины XVIII века. Это можно убедительно продемонстрировать на примере рецепции античных авторов и Гомера. В первой половине столетия крупнейший знаток античности И. Винкельман советовал людям, не знающим греческого языка, знакомиться с творчеством Гомера по английской версии Попа из-за отсутствия адекватных немецких переводов. Однако Иоганн Генрих Фосс (Foß,1751–1826) выпустил в конце века перевод «Одиссеи» (1781) и «Илиады» (1793), который был признан одним из самых лучших переводов Гомера на новые языки.

Не случайно Карамзин во время своей встречи в Веймаре 20 июля 1789 г. с Гердером отметил: «…Ни Французы, ни Англичане не имеют таких хороших переводов с Греческого, какими обогатили ныне Немцы свою Литтературу. Гомер у них Гомер: та же неискусственная благородная простота в языке, которая была душею древних времен, когда Царевны ходили по воду, а Цари знали счет своим баранам» (73). Эти замечания молодого русского путешественника свидетельствуют о том, что он не понаслышке знал о проблемах перевода и его состоянии в Германии.

Среди великих немецких современников Карамзина вопросам перевода отдал дань И. В. Гёте: «Каждая литература должна пройти 3 фазы/стадии перевода, но поскольку эти фазы повторяются, этот процесс может проходить одновременно внутри одной культуры, языка»:

Первая фаза, по мысли Гёте знакомит с зарубежными странами на нашем (родном) языке, сообщает культурные сведения. В качестве примера он приводил перевод Лютера и цитировал немецкую Библию

Вторая фаза связана с ознакомлением читателей с зарубежными странами путем замен и воспроизведения. Переводчик не только знакомится с оригинальным текстом, страной, но воспроизводит смысл иноязычного произведения и передает его своими словами.

Наконец, третья или высшая фаза предполагает полную идентичность между исходным и переводным текстом путем создания нового стиля, который бы соединил уникальность оригинала и новой формальной структуры переводного языка. В качестве образца Гёте назывл перевод Гомера на немецкий язык, выполненный Фоссом[243].

Вместе с тем и у приверженцев «нового слога» «точность», т. е. воспроизведение формально‐стилистических особенностей переводимого произведения, часто вступала в противоречие с «ясностью», т. е. художественной стороной, как ее понимали в ту эпоху.

Что касается России XVIII века, то среди языков, с которых делались переводы, преобладал по‐прежнему французский, наиболее распространенный в русском образованном обществе того времени. Он выступал также наряду с немецким и в роли языка‐посредника при знакомстве русского читателя с другими литературами. Благодаря писателям-сентименталистам и прежде всего Карамзину к концу века усилился интерес и к литературе Англии. Слабое знание английского языка в России приводило к преобладанию переводов из вторых (обычно французских или немецких) рук, однако к концу столетия начали появляться первые версии, основанные непосредственно на оригиналах (у Карамзина это «Песни» Оссиана и отрывки «Мария» из Л. Стерна).

В образованных кругах русского общества все шире распространяется мнение о том, что переводы являются средством просвещения родной страны и приобщения ее к европейской культуре. Однако осознание принципиального различия между переводной и оригинальной литературой утвердилось далеко не сразу. Очень часто в переводных произведениях отсутствовало имя автора, поскольку представление о том, что важно не оно, а содержание произведения, держалось довольно долго. Одновременно считалось вполне допустимым создавать своеобразный синтез переводного материала с собственным творчеством. Это сделал, например, И. А. Крылов, включивший в свою «Почту духов» эпизоды из романов маркиза Ж.‐Б. д’Аржанса, без ссылок на него. Именно Карамзин своей переводческой деятельностью положил принципиальное разграничение между оригинальным и переводным творчеством. Разумеется, он не изучал досконально и систематически труды и трактаты по переводу. Однако его неустанная переводческая деятельность, личное знакомство и общение с выдающимися деятелями европейского Просвещения, постоянное саморазвитие неизбежно погружали его в дискуссии о переводе. Приходится удивляться, как много еще совсем молодой Карамзин знал, понимал и угадывал. Можно с уверенностью сказать, что Карамзин выбирал наиболее прогрессивные для своего времени подходы и позиции в переводческом искусстве.

К началу 1790-х гг. в целом оформилась переводческая программа Карамзина, построенная на сентименталистской эстетике, которая нашла законченное выражение в «Московском журнале», органе утверждающегося сентиментализма. В специальном критическом отделе (рубрики «О русских книгах», «О иностранных книгах», «Московский театр») содержатся сведения, позволяющие уточнить его требования к переводу, критерии оценки. Вместе с тем нельзя игнорировать многочисленные предисловия как к отдельно изданным переводам, так и пояснения, «предуведомления», комментарии к преводным произведениям, помещенным в «Московском журнале». В непринужденной и легкой форме он наметил ряд проблем, принципиально отличающихся своей трактовкой от способа их решения в эстетике классицизма.

Карамзин сформулировал переводческие принципы, которые представляли собой новый этап в истории перевода. Известно, что в классицистическом переводе переводчик ставился в один ряд с автором. Так, первый русский теоретик перевода Василий Тредиаковский, в духе французких теорий «исправительного» перевода утверждал в 1730 г., что «переводчик от творца только что именем рознится. <…> ежели творец замысловат был, то переводчику замысловатее надлежит быть»[244].

В восприятии Карамзина переводчик никогда не приравнивался к автору, более того, были интересные случаи, когда оригинал признавался им слабым, а перевод – достойным похвалы[245], поскольку требования, предъявляемые к оригинальному и переводному произведению, были различными. За годы, прошедшие со времени работы над «Юлием Цезарем», когда он сам не указал, что переводил пьесу Шекспира с немецкого посредника, к началу издания «Московского журнала» значительно повысилась филологическая и переводческая культура Карамзина. Не последнюю роль в его развитии имело, безусловно, европейское путешествие.

Рецензируя переводы наиболее интересных, с его точки зрения, иностранных произведений, он постоянно порицал тех переводчиков, которые не указывали языка оригинала, или, еще хуже, вообще умалчивали о переводном характере сочинения. «Надлежало примолвить, с какого языка переведено сие сочинение, – писал он в примечании к одной из рецензий. – Можно, кажется, без ошибки сказать, что оно переведено с французского – но на что заставлять читателей угадывать?»

Уничтожающей иронией пронизано было следующее далее обращение к «писцам, или писателям, или переводчикам – или как кому угодно будет назвать их», поступающим «еще непростительнейшим образом»: «Даря публику разными пиесами, не сказывают они, что сии пиесы переведены с иностранных языков. Добродушный читатель принимает их за русские сочинения и часто дивится, как автор, умеющий так хорошо мыслить, так худо и неправильно изъясняется. Самая гражданская честность обязывает нас не присваивать себе ничего чужого: ни делами, ни словами, ни молчанием»[246].

Карамзин постоянно уличал тех переводчиков, которые неверно называли источники. Характеризуя русский перевод «Утопии» Т. Мора, он рассуждал так: «Многие галлицизмы в слоге доказывают, что книга сия переведена не с английского, а с французского языка <…>. Видно, что он (переводчик. – О. К.) во французском языке не очень силен, да и в русском тоже»[247]. Насмешка звучала и в словах, обращенных к переводчику «Клариссы Гарлоу» Ричардсона: «Сия первая часть переведена с французского – я уверился в сем по первым строкам, – но г. переводчик не хотел нам сказать того, желая заставить нас, бедных читателей, думать, что он переводит с английского оригинала»[248].

Важность этого замечания приобретает особый смысл, если учесть, как редки в это время в России прямые переводы с английского языка. Карамзин лучше, чем кто-либо знал, что нужно было обладать недюжинным талантом, чтобы решиться на перевод выдающегося художественного произведения английской литературы с оригинала. Кроме того французское посредничество в этом случае безусловно умаляло конечный результат, т.е. русский текст романа Ричардсона, поскольку точность французских переводов вызывала большие сомнения.

Считаясь с условиями эпохи, Карамзин допускал не прямой перевод. В России XVIII века французский и немецкий языки, как правило, служили посредниками при знакомстве читателей с английской, американской, итальянской, испанской и другими иностранными литературами[249]. Однако, если речь шла о переводе через посредничество, для Карамзина очень существенно было качество этого промежуточного источника. Так, в рецензии на русский перевод «Неистового Роланда» Ариосто он выразил большое сожаление, что «сия первая книга русского Роланда» переведена не с нового, а с устаревшего французского перевода[250]. Когда для самого Карамзина решался вопрос о выборе посредника, он предпочитал немецкие переводы, не без основания считая их более точными, чем французские[251].

В статье, посвященной анализу перевода «Всеобщей и частной истории» Бюффона, Карамзин коснулся условий, способствующих удаче русских переводчиков (академиков И. Лепехина и С. Румовского). Они были «мужами учеными, знающими самую вещь, и в обоих языках равно сведущими»[252]. Фактически в анализе любого перевода присутствовали эти три требования Карамзина: хорошее знание иностранного языка, с которого осуществляется перевод, не менее хорошее владение родным языком, и, наконец, понимание предмета переводимого. Это было новым и актуальным в России XVIII века, когда на переводческом поприще подвизались люди случайные и далекие от литературы.

Самым распространенным «грехом» при переводе для Карамзина было искажение смысла. Так, в переводе «Опыта нынешнего <…> состояния Швейцарии» он заметил «странные ошибки», допущенные переводчиком из-за плохого знания французского языка. Слово le paysage, означающее «пейзаж», превращалось в «земледелие», а названию деревни Жанту – в английского дворянина по имени Жантуда. Карамзин указал также, что «произношение многих собственных имен означено несправедливо»[253]. За грубые смысловые ошибки он критиковал и переводчика «Клариссы»: «Такому человеку, который берется переводить книги с французского языка, можно ли не знать, что envie значит не только зависть, но и хотение или желание. Glisser jusqu’à la fin de ses jours sans être observé есть не ошибаться во всю свою жизнь, а провести жизнь свою в тишине, не обращая на себя внимания людей». «Такие ошибки, – гневно заключал Карамзин, – совсем непростительны; и кто так переводит, портит и безобразит книги и недостоин никакой пощады со стороны критики»[254].

Если учесть, что в специальных разделах, посвященных Парижскому и Московскому театрам, Карамзин касался драматических переводов, то можно с уверенностью утверждать, что для него имел значение жанровый аспект переводного текста. Перевод художественной литературы, произведений крупных авторов расценивался им как самый сложный, требующий фактически передачи индивидуального стиля подлинника. Сам он попробовал решить эту задачу при переводе фрагментов из романов Л. Стерна и песен Оссиана. Принципиально было ограничение небольшими по объему текстами, воспроизведение которых близко к оригиналу было значительно легче, чем эпическое произведение полностью.

Особые требования предъявлял Карамзин к драматическим переводам, в которых требовалась естественность разговорного языка, недопустимой была книжная затрудненность речи (о чем шла речь в предыдущей главе). В этом случае он предварял требование, которое впоследствие в эстетике романтиков получило название соблюдение «местного колорита». Если действие происходит в определенной стране (России, Франции или Германии), то все компоненты пьесы – имена персонажей, топосы, детали костюма и быта должны соответствовать той или иной национальной специфике.

Переводы философских, исторических, критических и публицистических статей, ценность которых заключалась в основном в содержании, оригинальности концепции, новизне материалов, требовали прежде всего точной передачи смысла. В этом случае возможны некоторые сокращения, к которым сам Карамзин прибегал в публикациях «Московского журнала».

Наконец, переводы научных текстов предполагали, по его справеливому убеждению, знание самого специального предмета. Не случайно за перевод «Всеобщей и частной истории» Бюффона, сложного естественнонаучного труда, взялись ученые, академики И. Лепехин и С. Румовский, понимающие терминологию знаменитого французского естествоиспытателя. И немаловажно, что они работали вдвоем, по-видимому, обсуждая и корректируя свою работу. Карамзин вплотную подошел к размышлению о выработке русской научной терминологии как одной из переводческих проблем. Позднее, в период издания «Вестника Европы», журнала литературно-политического, он сам будет вырабатывать политическую терминологию. Эти поиски и результаты были настолько необычными и плодотворными, что вызвали как восхищение, так и осуждение современников.

Таким образом, жанровая специфика выбранного для перевода произведения диктовала для Карамзина выбор того или иного переводческого принципа.

Необходимым качеством переводчика во всех случаях Карамзин считал языковой чутье, способность свободно пользоваться богатствами родного языка, чтобы, не впадая в буквализм, сохранить верность оригиналу. Выступая за повышение культуры языка перевода, он выдвигал требования, которые в условиях неразвитости русского литературного языка уместно было предъявлять ко всякому произведению, а не только переводному. Достоинствами художественных переводов, помимо смысловой точности, он неизменно признавал «чистоту», «гладкость» и «приятность». Первые два термина означали в употреблении Карамзина-критика стилистическое единообразие и выражались, в первую очередь, в искоренении галлицизмов, славянизмов и канцеляризмов. Так, при анализе уже упоминавшегося перевода «Ариосто» Карамзин писал: «Слог нашего переводчика можно назвать изрядным; он не надут славянщизною и довольно чист». Вместе с тем выражения «вследствие чего», «дабы», по его мнению, звучат «по-приказному» и «очень противны в устах такой женщины, которая по описанию Ариостову была прекраснее Венеры»[255].

Категория «приятности», имевшая для него глубокий эстетический и этический смысл и прямо соотносившаяся с понятием «чувствительности», объединяла в его поэтике явления синтаксического, лексического и ритмического порядка[256].

Проблемы стиля не рассматривались Карамзиным изолированно, в отрыве от более общих эстетических целей. Критикуя какое-либо выражение, он всегда имел в виду его соответствие определенной ситуации или характеру конкретного героя. Он стремился к экспрессивной правде речевых характеристик, реализуя в теории и критике перевода свой опыт переводчика психологической драмы («Эмилии Галотти») или светской повести (нравоучительные сказки Мармонтеля).

Вместе с тем требования к стилю зависили от жанра: можно вычленить драматический перевод, ориентированный на устную речь; перевод, рассчитанный на чтение (философская статья, рецензия), в котором Карамзин допускал «книжные» выражения; наконец, перевод художественных текстов, при передаче которых он приближался к задаче воспроизведения индивидуальных особенностей автора. И все эти начинания были новым словом в отечественной культуре, способствуя, в свою очередь, развитию всех видов деятельности, которыми занимался Карамзин.

Часть III. Переводы в кризисные годы (1793–1798)

Глубокий духовный кризис Карамзина, вызванный событиями французской революции, проявился в усилении субъективистских тенденций в его творчестве в период после закрытия «Московского журнала»[257].

В это время возникает ощутимое противоречие между теоретическими декларациями писателя, представляющими проникнутую гуманистическими идеалами систему («Что нужно автору?», «Нечто о науках и искусствах?», 1794) и его мироощущением художника, далеким от гармонии. Достаточно вспомнить произведения Карамзина 1793–1798 гг.: «Остров Борнгольм», «Сиерра-Морена», «Мелодор к Филалету», «Филалет к Мелодору».

Переводы в это время стали своего рода прибежищем Карамзина, особенно в период наиболее острого разочарования в культурно-исторических событиях 1793 г., которые погружали его в тяжелую депрессию и мешали творческой деятельности. В этот самый критический год Карамзин не мог заниматься даже переводческой деятельностью. Переломным моментом стал период 1794–1795 гг., когда он подготавливал отдел «Смесь» для «Московских ведомостей» (1795), начал работу над циклом «Новых Мармонтелевых повестей», перевел одну новеллу Ж. де Сталь. Переводы привлекали Карамзина в широком жанровом спектре – от анекдота, занимательной истории, до новеллы, повести, до целого цикла повестей.

Глава 1. Переводы для развлечения или просвещения? «Смесь» в «Московских Ведомостях» (1795)

В выборе переводов для «Московских ведомостей» Карамзин руководствовался в основном теми же принципами, что и в «Московском журнале». Однако специфика рубрики «Смесь» в газете предопределяла особый лаконизм и занимательность публикуемого. В этой связи здесь особое распространение приобретает литературный жанр фрагмента или отрывка. Острый анекдот, тонкое замечание, неожиданное определение, глубокое психологическое наблюдение привлекают внимание Карамзина – переводчика и журналиста. Он собирал всевозможные анекдоты, поговорки, остроумные изречения из известных книг и европейской периодики. Одновременно он и сам культивировал манеру изящного, остроумного и афористического изложения мыслей («О времени», № 89; «О богатстве языка», 90)[258]. Таким образом, как и в предыдущих своих изданиях, Карамзин чередовал оригинальные сочинения с переводными публикациями, которые постоянно сопровождал указанием источника.

Если попробовать классифицировать все публикации Карамзина в «Московских ведомостях» по жанровым признакам, то можно выделить афоризм, анекдот, репрезентативную историю, портрет. Основными темами при этом, как и прежде, являются дружба, любовь, меланхолия как состояние души человека. Несмотря на общую пессимистическую настроенность, в его переводах утверждалась верность незыблемым идеалам[259].

По-прежнему, он прославлял культ дружбы. Этой важной нравственной ценности посвящено несколько историй, одна из которых заканчивается своего рода гимном этому чувству: «… кто дерзнет назвать тебя неблагоразумием? Низкие души! Будьте вечно идолами для самих себя; не жертвуйте ничем для дружбы и не знайте никогда, что есть дружба!»[260]

Интерес представляет статья под названием «Чувство» с отсылкой к Ж. Ж. Руссо. Ее источник – не конкретное сочинение великого философа, а статья из сборника «Les pensées de J. J. Rousseau, citoyen de Genève» (T. I, Paris, chez Pankoucke, 1773), т. е. «Мысли Ж. Ж. Руссо, гражданина Женевы»). Это компилятивный сборник разрозненных размышлений и высказываний; в целостном виде статьи «Sentiment» в наследии Руссо нет. Тем не менее, Карамзин счел возможным поместить ее перевод. И уже ее начало в русской версии звучит несколько иначе. Ср.:

Sentiment

«Tout devient sentiment dans un cœur sensible. L’Univers entier ne lui offre que des sujets d’attendrissement et de gratitude». («Все делается чувством в чувствительном сердце. Вся вселенная предлагает ему только темы для умиления и благодарности»)[261].

Чувство

«Все делается чувством в сердце нежного человека, все в мире трогает его душу; все приводит ее в умиление»[262].

Далее Карамзин почти точно воспроизводит французский текст: «О чувство, чувство, сладкая жизнь души! Какое железное сердце не трогалось тобою? Какой несчастный не проливал слез твоих?»[263]

Имея самое высокое представление о любви и видя в ней проявление глубокой духовной общности между мужчиной и женщиной, Карамзин даже вступил в полемику с Ларошфуко, афоризм которого точно перевел: «Постоянство в любви есть <…> всегдашнее непостоянство; то есть сердце наше попеременно любит в одном человеке разные свойства: ныне то, завтра другое и так далее». Карамзину мысль эта показалась «не совсем справедливою». Он посчитал необходимым заметить в примечании: «Одно свойство в человеке, согласное с расположением души нашей, может быть для нас любезно до бесконечности, так что мы, не уничтожившись морально, не можем разлюбить его»[264].

В неопубликованном сочинении Карамзина на французском языке «Quelques idées sur l’amour» («Мысли о любви»), где он, по собственному его выражению, «хотел единственно сказать <…> что любовь сильнее всего, святее всего, несказаннее всего», он явно полемизировал с Бюффоном, который признавал в любви только физическое начало. Напротив, Карамзину было свойственно идеальное представление об этом чувстве: «Le plaisir physique n’est rien dans le veritable amour; l’objet en est trop saint, trop divin à nos yeux pour exciter les désirs…»[265].

В так называемых «Исторических отрывках» доказывалось, что любовь и уважение к женщине – показатель уровня развития общества[266]. Чувствовать глубоко, однако, способен не всякий человек, а только тот, кто обладает чувствительностью. Это подчеркивалось эпитетами: «нежный человек», «душа слабая», но не «низкая».

В специальной статье, взятой из «этюдов природы» («Études de la nature», 1784–1788) Жака Анри Бернардена де Сен-Пьера (Bernardin de Saint-Pierre) рассматривалось самое характерное для чувствительного человека состояние. «Я знаю, к какому физическому закону относят философы чувство меланхолии, но знаю то, что оно весьма приятно для души моей, – утсверждалось в ней. – Меланхолия соблазнительна, говорит Монтань. Сие, кажется, происхоит оттого, что она удовлетворяет вдруг двум сущностям, из которых мы образованы: телу и душе <…>»[267].

Пересказывая анекдот о Фокионе, который «никогда не плакал и не смеялся: ибо душа его была сильнее печали и радости», Карамзин упомянул о своей собственной склонности к меланхолии. «Где искать ныне Фокиона? – заметил он. – Я посмотрел бы на него с благоговением; однако ж не променял бы слабой души своей на его твердую душу. Слезы и смех суть лучшие приправы жизни нашей»[268].

В многочисленных рассказах об известных писателях обязательно упоминалась их тонкая душевная организация. Бонне, Расин, Корнель, Монтескьë, Фонтенель, Мальзерб, Платон, Сент-Эвремон, Кребийон-сын, – драматурги, писатели и философы разных стран, – сближались по этому признаку. Портреты королей и исторических деятелей разных эпох содержали близкие психологические черты, свидетельствующие об их сострадательности. Переведенный фрагмент из «Истории Франциска I» Варилласа (Varillas, 1624–1696) призван был продемонстрировать, что германский император Карл V имел «чувствительное и доброе сердце»: с риском для собственной жизни он высосал яд из раны одного придворного[269].

В статье о Диане де Пуатье отмечалось, что она имела «чувствительное пламенное сердце, тихий нрав и необыкновенную твердость духа». И в Генрихе II она любила «не пышность и величие, но доброе и нежное сердце»[270]. Не обошел своим вниманием Карамзин и представителей третьего сословия. И они, подобно выдающимся и знатным людям, оказывались способными на доброту, бескорыстие и отзывчивость[271]. Любопытно, что Карамзин помещал также материалы о способности к глубокой привязанности животных и насекомых[272]. Каждая статья была обращена при этом к «чувствительному» читателю. Сообщая о выходе в свет нового романа Гëте «Wilhelm Meisters Lehrjahre», он резюмировал: «Несмотря на мрачность времени нашего, гений поэзии творит – и чувствительное сердце находит себе новую пищу»[273].

Таким образом, Карамзин продолжал развивать тему чувствительного автора и чувствительного героя, которая находила отклик у чувствительного читателя. Однако понятие чувствительности продолжало эволюционировать в связи с более сложной концепцией человека; оно приобретало социально-историческую масштабность и широту, вместе с тем дистанцировалось от обязательной спаянности с добродетелью и означало эмоциональную эмпатию, особое психофизиологическое состояние и способность к рефлексии. При этом многие, интересные для Карамзина персоналии – Бонне, Бюффон – получали дополнительные и все более развернутые характеристики.

Предметом многих переводных фрагментов были особенности человеческой психологии, что явствовало из их названий: «О памяти», «Поэт во сне», «О влиянии души на тело», «О стыдливости», «Чрезвычайная память». Некоторые из них Карамзин вновь черпал в журнале К. Ф. Морица «Magazin zur Erfahrungsseelenkunde», фрагменты из которого в переводе А. Петрова он поместил в «Московском журнале».

Обилие культурно-исторических и этнографических публикаций в газете не заслоняло главного интереса Карамзина – переводчика, писателя и журналиста – к внутреннему миру человека, представление о котором постоянно усложнялось. Любопытны многочисленные переводные анекдоты об англичанах, отличающихся, по убеждению Карамзина, особой оригинальностью нравов. Еще в 1791 г. в рецензии на перевод «Клариссы Гарлоу» Ричардсона Карамзин писал: «У англичан много романов, превосходных в своем роде – более, нежели у других наций, для того что у них более оригинальности во нравах, более интересных характеров»[274].

В «Письмах русского путешественника Карамзин отводит немало места рассуждениям о многочисленных странностях англичан, которые «в другом месте назвались бы безумием, а здесь называются только своенравием или whim»: «Человек, не находя уже вкуса в истинных приятностях жизни, выдумывает ложныя, и когда не может прельстить людей своим счастием, хочет по крайней мере удивить их чем-нибудь необыкновенным» (383). «Я мог бы, – замечал Карамзин, – выписать из Английских газет и журналов множество странных анекдотов; на пример, как один богатый человек построил себе домик на высокой горе в Шотландии, и живет там с своею собакою; как другой, ненавидя, по его словам, землю, поселился на воде; как третий, по антипатии к свету, выходит из дому только ночью, а днем спит или сидит в темной комнате при свече; как четвертый, отказывая себе все, кроме самого неободимого, в начале каждой весны дает деревенским соседям своим великолепный праздник, который стоит ему почти годового доходу» (384).

Он замечает, что «эта неограниченная свобода жить как хочешь, делать что хочешь, во всех случаях, непротивных благу других людей, производит в Англии множество особенных характеров и богатую жатву для Романистов» (384). В специальном фрагменте из «Писем» он вновь отметил, что «литература англичан, подобно их характеру, имеет много особенности», и в разных частях превосходна» (368).

Отталкиваясь от удачного определения, данного им в «Письмах» («Англичане же, в нравственном смысле, растут как дикие дубы по воле судьбы, и хотя все одного рода, но все различны», 384), Карамзин публикует в «Московских ведомостях» множество описаний странных, чудаковатых, с точки зрения здравого смысла, людей. Например, в одном из номеров рассказывается, что «один английский дворянин, будучи несчастлив в любви, вздумал навсегда отказаться от солнечного света и велел заделать в доме своем все окна»[275]. В другом случае Карамзин поместил переведенное им из английского журнала объявление: «Томас Тогвуд имеет честь известить почтенную публику, что он намерен в последний день текущего апреля месяца застрелить себя перед глазами всех любопытных людей»[276]. Еще в одном номере он сообщил об экстравагантном поведении лорда Монтегю и дворянина Бамфилда: первый стал помощником трубочиста, а второй ушел к цыганам. Они, по мнению Карамзина, «могут занять первое место в истории странных людей»[277]. Карамзин познакомил читателей также с историей одного англичанина, который «пролежал на постеле 28 лет без всякой болезни и не хотел вставать единственно для того, что не хотел озябнуть»[278].

Среди прочих анекдотических историй он поместил и известие о «новом Тимоне» – довольно богатом дворянине Парсоне, который навсегда отказался от общения с людьми и затворился в своем деревенском замке недалеко от Эдинбурга[279].

Появление подобных публикаций было вызвано, по-видимому, не только спецификой газетного отдела, призванного размещать занимательный материал и развлекать читателей, но связано также с собственными раздумьями о человеке и разнообразии характеров. Карамзину явно были интересны поступки, выходящие за рамки общепринятых норм поведения. Не случайно в одно из «Писем русского путешественника», опубликованное в «Аглае» в 1794 г., он включил историю лорда О*, который «был неизъяснимым феноменом в нравственном мире». Несмотря на красоту и богатство, он «с самого младенчества носил на лице своем печать меланхолии», а женившись двадцати пяти лет на «знатной и любезной девице», «предался более, нежели когда-нибудь, мрачной задумчивости и меланхолии». В конце концов он покончил с собой на глазах своей жены со словами: «<…> я мучил тебя; сердце мое, мертвое для всех радостей, не чувствует цены твоей; мне должно умереть – прости!» (330).

Примечания и комментарии Карамзина, выражающие согласие или полемику с переводными публикациями, позволяют уточнить его нравственную и эстетическую позицию. Преодолевая духовный кризис, писатель утверждал незыблемые нравственные ценности, унаследованные сентиментализмом от Просвещения. Оставаясь чуждым мистицизму, он называл «глупостями» все сообщения о «сверхъестественном». Выписав из одной книги, что «человек может предвидеть будущее посредством зеркала Альмухезия», Карамзин недвусмысленно резюмировал: «Такие-то нелепости писывали чудесные доктора третьегонадесять века! Кто хочет знать историю заблуждений человеческих, тот должен заглядывать иногда в подобные сочинения»[280]. Пересказывая в другом месте слухи об одном англичанине-долгожителе, он называет «нелепыми баснями» мнение о том, что тот получил «дар бессмертия от одной ирландской ведьмы»[281].

Большое место в «Московских ведомостях» отводится переводным публикациям, которые отражали постоянные интересы Карамзина, проявившиеся еще в самый ранний период его творчества и сохранившиеся вплоть до издания «Вестника Европы». Это материалы, посвященные описанию разных путешествий и выдающихся путешественников. Карамзину интересен весь мир, его любопытство распространяется на далекие континенты и страны. Из путешествия И. Р. Форстера (отца Георга, переводчика «Шакунталы» Калидасы) он берет подробное описание острова Отагити (как в то время называли Таити), продолжающееся в четырех номерах[282], публикует «Отрывок из Меллерова путешествия»[283], а из «одного немецкого журнала» заимствует сообщение об аборигенах Гвинеи: «На берегах Гвинеи кочуют дикие народы, из которых каждый имеет своего царя или Касика …»[284]. Однако Карамзина привлекают описания не только далеких островов Полинезии или Африки, но и Европа, особенно та ее часть, которую сам он не смог посетить. Так появляется «Письмо из Венеции», взятое из «Путешествия по Италии» («Voyage d’Italie», 1768) маркиза А. М. Орбессана (Orbessan)[285] или «Письмо из Лиссабона от 26 октября 1796 г.»[286].

Жанр путешествия, привлекавший Карамзина на протяжении всей его литературной деятельности, приобретал все новые масштабы; по сравнению с контекстом «Писем русского путешественника» в «Смеси» происходило расширение не только объекта изображения, но и субъекта, описывающего увиденное. Это представители разных стран и культур, взгляд которых и точка зрения на разные явления окружающего мира был для Карамзина одинаково важен и ценен.

Есть в «Московских ведомостях» материалы, которые посвящены персонажам современной европейской культуры, привлекательным для Карамзина на протяжении ряда лет. Заинтересовавшись еще в юности «Созерцанием природы» Ш. Бонне, Карамзин во время своего путешествия посетил философа в Швейцарии, а в «Московских ведомостях» поместил отрывки из «Исторической похвалы Шарля Бонне» («Éloge historique de Charles Bonnet», 1787), принадлежащей перу швейцарского естествоиспытателя и основателя альпинизма как науки, Орасу Бенедикту де Соссюру (Saussure, 1740–1799). У Карамзина получилось несколько статей: «О Боннете» и «Анализ Боннетовых сочинений».

В переводной статье «О Боннете» утверждалась та же высокая оценка личности и всего творчества швейцарского философа, которую сам Карамзин дал ему в «Письмах русского путешественника» под воздействием личной с ним встречи. Многие мысли де Соссюра могли принадлежать самому Карамзину: «Из всех ученых и знаменитых мужей, которых недавно лишилась Европа, Боннет оставил по себе любезнейшую память. Кто знал его как автора, кто знал его как человека, тот всегда будет вспоминать о нем с чувством любви и благодарности»[287]. Примерно то же самое в близких выражениях говорил сам Карамзин в «Письмах русского путешественника» после личного знакомства со знеменитым женевцем: «Боннет очаровал меня своим добродушием и ласковым обхождением. Нет в нем ничего гордого, ничего надменного. Он говорил со мною, как с равным себе: и всякой комплимент мой принимал с чувствительностию. Душа его столь хороша, столь чиста и неподозрительна, что все учтивыя слова кажутся ему языком сердца: он не сомневается в их искренности» (168).

В статье, посвященной анализу сочинений Бонне, они назывались «бессмертными творениями»[288]. В другом случае женевский ученый уравнивался по значимости своих открытий с Ньютоном; при этом вновь подчеркивались его человеческие достоинства: «никто не приближался к нему без любви и почтения»[289].

Наконец, еще один перевод Карамзина обнаруживает его внимание к другому естествоиспытателю и философу, обладающему даром красноречия – Жоржу Луи Леклерку Бюффону (Buffon, 1707– 1788). Карамзин перевел статью «Об олене и звериной ловле» из его «Всеобщей и частной естественной истории». В переведенном фрагменте помимо собственно иображения животного содержались ценные и близкие Карамзину мысли о человеке и его предназначении: «Человек не создан вечно думать, заниматься умозрением, отвлеченными идеями, сидеть на одном месте и жить в кабинете, как в центре бытия своего, не создан и для того, чтобы вести беспрестанно шумную, мятежную жизнь, всегда принуждать себя и следовать невольным образом движению других людей. Представлять, играть ролю, какую бы то ни было, не есть жить. <…> Истинное удовольствие состоит в том, чтобы свободно располагать бытием своим; истинное добро или богатство наше есть – небо, земля, лес, поле, луг, где Природа щедрою рукою рассыпает для нас полезное и приятное»[290]. В дальнейшем, в «Пантеоне иностранной словесности», он переведет еще три фрагмента из труда Бюффона.

В «Московских ведомостях» наметилась и еще одна тенденция, которая получила отражение и в собственном творчестве Карамзина, например, его повести «Юлия» (1796), где он начал подвергать ироническому снижению преувеличенную сентиментальность. В одной из статей сатирически изображены модные авторы, спекулирующие на понятии чувствительности: «Я был в гостях у одного автора, поэта, романиста, сентименталиста, трагика, комика и проч., проч….»[291].

Примерно в это время Карамзин объявил о своей неудовлетворенности упрощенным толкованием чувствительности и ее примитивным отождествлением со слезливостью. Во вступлении ко второй книжке «Аонид» (1797) он сформулировал рекомендации поэту, имея в виду не только стихотворца, но – в самом широком слове – всякого писателя, добивающегося эмоционального воздействия своих произведений на читателя. Он выступал против чисто внешних приемов: «Один бомбаст, один гром слов только что оглушает нас, и никогда до сердца не доходит; напротив того, нежная мысль, тонкая черта воображения или чувства непосредственно действуют на душу читателя». Карамзин советовал не злоупотреблять описанием слез, «прибирая к ним разные эпитеты, называя их блестящими и бриллиантами – сей способ трогать очень ненадежен». По его мнению, необходимо вскрыть их причину, «означить горесть не только общими чертами, которые, будучи слишком обыкновенны, не могут производить сильного действия в сердце читателя – но особенными, имеющими отношение к характеру и обстоятельствам поэта»[292].

Таким образом, рубрика «Смесь» в «Московских ведомостях» содержала много очень серьезных публикаций, значимых как для самого Карамзина, так и для просвещения читателей. Многие представленные темы, мотивы, сюжеты пронизывают его оригинальные сочинения, дополняют их нюансами и деталями, что обусловливает необходимость более серьезного изучения этих материалов[293].

Глава 2. Зюльма, превращенная в Мелину (перевод из Ж. де Сталь)

Карамзину принадлежит первый русский перевод произведения Анны-Луизы Жермены де Сталь-Гольштейн (de Staël-Holstein), урождённой Неккер (Necker, 1766–1817), наиболее известной под сокращённым именем мадам де Сталь. .Его привлекла глава «О любви» («De l’amour»)[294] из новеллы «Zulma: fragment d’un ouvrage» (1794). В свою очередь, все произведение вошло фрагментом в трактат «О влиянии страстей на счастье индивидуумов и наций» («De l’influence des passions sur le bonheur des individus et des nations», 1794). В 1794 г. «Зюльма» («Zulma») вышла во Франции отдельным изданием.

Произведение было написано в Швейцарии, во время террора во Франции, от которого мадам де Сталь бежала. В «Предисловии» («Avertissement»), написанном 10 марта в 1794 г., она признавалась, что посреди всех бедствий и страданий необходимость поразмышлять о счастье явилась ей «словно в центре грозы, удаляющей вас от берега». Она согласилась опубликовать этот эпизод, чтобы «на время отвлечься от всех политических ужасов картиной истинной страсти»[295].

Если замысел всего трактата носил философский характер, то фрагмент «О любви» был посвящен исключительно чувству, и возник он под влиянием впервые в жизни испытанной любви Ж. де Сталь к бывшему военному министру графу Луи де Нарбонн, который также оказался в изгнании. Позднее, в Предисловии («Avant-Propos») 1796 г. она добавила еще важное признание: «Написанное более, чем все иное, принадежит моей душе»[296].

Это сочинение в переводном наследии Карамзина любопытно по многим параметрам, но прежде всего в связи с парадоксальным расширением понятия чувствительности. В нем действуют три рассказчика. Первый – европеец, ставший пленником племени, живущего на берегах Ориноко почти на первобытном уровне. Второй повествователь – один из старейшин, призванных вынести приговор обвиняемому. Наконец, третий рассказчик – главная героиня, выступающая перед судом и объясняющая, почему она убила своего возлюбленного, ради которого принесла немало жертв. Знаменательно, что девушка обучилась грамоте и поэтому могла проанализировать свое поведение. Старейшина, по-дружески общающийся с пленником европейцем, объясняет сложность своего положения следующими словами: «Сей день есть ужаснейший в моей жизи, мне должно повиноваться закону, и воле сограждан моих жертвовать природною чувствительностию моего сердца» (89–90)[297].

Таким образом, он сразу же позиционирует себя как чувствительный человек. При сравнении с оригиналом очевидны отступления, к которым прибегнул Карамзин. Ср. с оригиналом:

«<…> ce jour est le plus cruel de ma vie, je vais donner à mes concitoyens une douloureuse preuve de mon dévouement; je suis appelé par mon âge et le sort à juger un coupable». (То есть: «этот день является самым жестоким в моей жизни, я должен дать своим соплеменникам прискорбное доказательство своей преданности; я призван благодаря своему возрасту и судьбе быть судьей виновного»)[298].

Таким образом, хотя этот человек и выражает свою грусть от возложенного на него долга, но совсем в других выражениях, чем у Карамзина. Дальнейшее описание суда приобретает у Карамзина больше динамизма и драматизма. У Ж. де Сталь этот процесс описывается довольно обстоятельно и детально. Сначала слово дается матери убитого юноши, Фернанда, которая, рыдая, много раз повторяет имя своего сына, а затем обвиняет в его смерти девушку по имени Зюльма. У Карамзина мать даже не способна связно рассказать о случившемся, настолько она охвачена скорбью и страданием:

«Мать сего юноши стояла у ног его; <…> хотела говорить – но не могла, произнесла несколько раз имя сына своего, Фернанда, имя юной Мелины, его любовницы, его убийцы… и в рыдании упала на землю» (93). Этот прием динамизации, устранения описания, которое заменяется тире, активно использовался Карамзиным в оригинальной прозе, а также многочисленных художественных переводах.

Через свои излюбленные синтаксические знаки – тире и многоточие писатель добивался особого психологизма, при котором читатель как бы вовлекался в прочтение текста, подключался к его интерпретации в сентименталистском психологическом ключе. Многоточие – знак, передающий недосказанность мысли, недоговоренность, а также прерывистость и даже затрудненность речи. Вместе с тем многоточие может передавать и многозначительность сказанного, указывать на подтекстное содержание, на скрытый смысл, заключенный в тексте[299].

Далее, небольшой корректировке подвергается у Карамзина и восприятие европейского свидетеля происходящего: «Я изумился… и в сию минуту явилась Мелина. Образ жестокой горести, напечатленный во всех чертах прелестного лица ее, потряс мою душу» (93). Одним предложением Карамзин выражает то, что в оригинале занимает довольно пространный период, и сразу дает почувствовать глубокую эмпатию к обвиняемой в преступлении девушке.

Наконец, чувствительностью наделяется главная героиня, преступница, которая в тончайших деталях рассказывает историю своей любви к Фернанду. Взятый в плен еще в детстве одним испанским генералом, юноша приобщился к наукам и искусствам цивилизации. Однако вскоре он вернулся на родину, потому что «его гордая душа не могла выносить ига европейских законов». Он быстро прославился своими победами, умом, привлекательностью; его полюбили и старики, и дети, и юные девушки. Он обратил внимание на Зюльму и занялся ее образованием, научил ее читать, передав все, что знал и умел сам. Это явилось решающим фактором ее развития и слелало ее способной поведать всему племени и суду историю своих страданий.

Зюльма чувствовала усиление своей страсти и страшилась этого. Она объяснилась с юношей, уединившись с ним в отдаленном лесу и обращаясь к небу как единственному свидетелю. Она просила Фернанда оставить ее, если он не вполне уверен в своем чувстве и если она не стала ему «необходимой для его счастья». Зюльма выразила свои сомнения в достаточно сложной речи, построенной с ипользованием метафорических выражений, которые Карамзин скрупулезно воссоздал в своем переводе:

«Я люблю тебя, но страсть недавно царствует в душе моей – она не обновила еще бытия моего – еще не все тропинки являют мне следы твои – еще не каждый день бывает для меня вечным памятником какого-нибудь слова, или взора твоего. В жизни, в пространстве мира, в моих мыслях, я могу еще укрыться от Фернанда, привычка и страсть, сии две противные силы, еще не соединились в Мелинином сердце для его порабощения. Но естьли заставишь сказать самой себе: Фернанд вечно мой!… тогда все кончится, и ты должен будешь отвечать за жизнь мою» (102).

В этом случае Карамзин очень точно перевел французский текст, заменив только местоимение «vous» («вы») при обращении Зюльмы к Фернанду на более естественное для русского читателя «ты». Поскольку Фернанд уверял ее в своей вечной любви, девушка потребовавала от него еше одной клятвы, которая в русском переводе приняла следующее выражение:

«Но как сердце не зависит от нашей воли, я требую только одной клятвы, которую ты всегда сохранить можешь: когда почувствуешь, что душа твоя готова отстать от моей души, умертви меня, умертви прежде, нежели я узнаю свое несчастие!… Ты бледнеешь от ужаса; ты боишься не того, чего бояться должно» (102–103).

Этот фрагмент во французском оригинале выглядит более спокойным, в нем нет, например, редупликации глагола «умертвить», в целом менее ярко визуализируется состояние Фернанда, возможно, предчувствующего свое предательство. В оригинале заключительная фраза выглядит так:

«<…> vous frémissez à ce mot; vous ne placez pas bien votre terreur» («<…> вы дрожите при этом слове; вы плохо скрываете свой страх», 28).

Карамзин очень точно переводит следующую реплику, в которой девушка объясняет, чего она лишилась, доверившись Фернанду: «Он успокоил меня нежными уверениями; любовь вдохнула их в его сердце, любовь изъяснила их для моего сердца; родители, друзья, отечество – все исчезло в глазах моих – и сей мир, который называют действием единой мысли, сделался для меня образом единого всесильного чувства» (103).

Далее Зюльма перечисляет все жертвы и даже, можно сказать, подвиги, которые она совршила ради своего возлюбленного. Так, она спасла тонущую мать Фернанда, едва не погибнув сама. Потом она последовала за ним в изгнание, куда соплеменники несправедливо сослали его на целый год. Ей пришлось терпеть голод, физические страдания и лишения: «<…> источник, пальмовое дерево, были для нас редким благополучием» (107).

Героиня полностью слилась со своим возлюбленным: «Душа моя переселилась в его душу» (109). Это точный перевод с французского: «Mon âme avait passé dans la sienne» (33). Наконец, кульминацией в развитии страсти стало известие о гибели Фернанда в сражении. Девушка нашла его среди мертвых окровавленных тел раненым и высосала яд из его раны, тем самым спасла его от смерти, но сама долго находилась в критическом состоянии.

Однажды Фернанд попросил у Зюльмы разрешения отлучиться на несколько дней. Не имея никаких подозрений, она согласилась на разлуку, которую тяжело переживала. Следующий фрагмент довольно точно воспроизводит французский оригинал, передавая внезапность крушения всех грез и заблуждений девушки. Не успев подумать, в ужасе от открывшейся перед ней неожиданной измены, предательства своего возлюбленного, она поступает импульсивно, как только может поступить южноамериканская дикарка с берегов реки Ориноки:

«В один день – день, подобный всем другим, освещенный обыкновенными солнечными лучами – я ходила одна, слабая, томная; ходила по тем местам, которые воспоминали мне прошедшее блаженство; вошла в густоту леса, и увидела Фернанда… в объятиях юной Мирзы!… Тут глаза мои помрачились. И теперь еще сия ужасная картина живо представляется моему воображению и устрашает меня более предстоящей казни. Я не имела времени думать – схватила лук свой, пустила смертоносную стрелу, и Фернанд упал» (114–115).

Любимые знаки препинания, которыми пользуется при переводе Карамзин (тире, многоточие, восклицательный знак), добавляют сцене экспрессивности и динамизма. Тире, прежде всего, означает всевозможные пропуски – пропуск связки в сказуемом, пропуски членов предложения в неполных и эллиптических предложениях, оно как бы компенсирует эти пропущенные слова, «сохраняет» им принадлежащее место. В целом это знак динамизирует повествование, придает ему резкость, быстроту смены событий. Оно заменяет последовательное описание происходящего и способствует передаче эмоционального состояня. Тире можно назвать и знаком «неожиданности» – смысловой, интонационной, композиционной[300]. Момент, когда девушка видит Фернанда в объятиях другой, у него выделен двумя многоточиями и восклицательным знаком. Ж. де Сталь в этом случае предлагает почти бесстрастную констатацию увиденного:

«<…> je m’avançais dans le fond de la forêt, lorsque j’apperçus Fernand aux pieds de la jeune Mirza: c’est la dernière fois que mes yeux ont vu <…>» («<…> я продвигалась в чащу леса, когда вдруг увидела Фернанда у ног юной Мирзы: в этот момент мои глаза видели в последний раз <…>», 38).

При этом Карамзин добавил и отсутствующий в оригинале эпитет «томная»; у Ж. де Сталь «seule, faible, égarée» («одинокая, слабая, блуждающая»).

В финале Зюльма-Мелина объясняет, что защищать свою правоту в суде ее побудили родственники, которые, согласно местным законам, должны быть казнены, если ее вина будет доказана. Она красноречиво говорит о том, что любовь выше людских законов, «она истина, пламя, небесная стихия, первая илея нравственного мира» (116). Размышление о предстоящей смерти по-разному выражены у Карамзина и Ж. де Сталь:

У Карамзина признания девушки кажутся более эмоциональными, искренними и импульствными. Она так растрогала всех присутствующих, что толпа потребовала ее оправдания. Но когда героиня была призана невиновной, а ее семья спасена, она покарала себя сама: «Тут Мелина быстрым, сильным движением руки своей вонзила себе в сердце железную стрелу, висевшую на ее поясе» (41). Последними ее словами было признание в вечной любви к Фернанду: «Ах, естьли бы я могла жить без Фернанла, то непостоянство его было бы извинительно» (41).

Такова новелла Ж. де Сталь, которая в Предисловии к ней заявляла, что хотела, изображая любовь, «предложить картину самого ужасного несчастья и самого страстного характера». С этой целью она выбрала героиню с «дикой душой и развитым умом», «поскольку способность судить увеличивает страдания, хотя нисколько не уменьшает могущества чувств» (15). В переводе Карамзина сохранились эти главные цели автора. Небольшие изменения касались некоторой динамизации повествования, усиления изобразительности происходящего и более определенной соотнесенности главных персонажей с чувствительными героями. Свой перевод Карамзин предварил посвящением Настасье Ивановне Плещеевой и краткой аннотацией сочинения: «Вот живая пламенная картина страсти! Одна чувствительная женщина может писать такими красками. Госпожа Сталь есть автор Мелины»[301].

Эта характеристика представляется необычной, поскольку «Zulma», выбранная Карамзиным, – яркое преромантическое произведение о страстной девушке, способной из-за измены своего возлюбленного совершить убийство, а затем и самоубийство. Еще более парадоксальным выглядит перемена имени героини: если у Ж. де Сталь девушка из племени дикарей имеет соответствующее имя Зюльма, то Карамзин дает ей нежное имя Мелина, которое больше подходит женским персонажам слезных драм или мещанских комедий. Тем самым он как бы включал набор свойственных ей черт характера в категорию чувствительности.

В оригинальных сочинениях Карамзина «чувствительные» героини (например, Лиза), могут прибегнуть к самоубийству. В этом случае изображено убийство – акт, выходящий за пределы повседневности и обыденности, однако Карамзин своей интерпретацией не только его оправдывал, но и автора, его изобразившего, наделил «чувствительностью».

Подобной страстностью характера обладает София, героиня оригинальной драмы Карамзина, которая вначале убивает своего любовника, а потом и себя саму. Но если в карамзинской пьесе поступок героини психологически кажется не вполне мотивированным, то в переводной повести Карамзину удалось воплотить то, о чем Ж. де Сталь заявляла в своем предисловии: «Когда несчастье становится неизбежным, душа обретает нечто вроде самообладания, которое позволяет думать, не переставая при этом страдать» (16). Так в переводном произведении возник новый тип женской личности, которым Карамзин, по-видимому, очень дорожил, поскольку несколько раз переиздавал «Мелину» и включал ее в разные сборники переводных повестей.

Глава 3. «Нравоучительные сказки» Мармонтеля: первая попытка циклизации удожественных переводов

Самым значительным переводом кризисного периода явился двухтомник «Новых Мармонтелевых повестей», работать над которыми Карамзин начал в 1791–1792 гг., поместив, как уже говорилось, две повести в «Московском журнале». Эти переводы свидетельствуют об исключительном интересе Карамзина к сочинениям этого французского автора. В тяжелый для своего душевного состояния 1794 год он черпает в сочинениях знаменитого философа и литератора неиссякаемую веру в нравственное совершенствование человека. Ни один западный автор не привлекал внимание Карамзина-переводчика (вне его журналистской деятельности) в такой степени и на столь длительное время. Прижизненные переиздания этих переводов в 1815 и 1822 гг. позволяют заключить, что он был доволен результатом (в отличие, например, от «Юлия Цезаря» Шекспира, который никогда не переиздавался). Карамзин сознательно отказался от полного и последовательного воспроизведения всех входящих в оригинальный цикл повестей, выбрав для перевода восемь историй (из пятнадцати) и придав им продуманную композицию.

Беллетристические сочинения Мармонтеля, по-видимому, наиболее полно отвечали вкусам Карамзина, именно поэтому он не ограничился отдельными повестями, а создал свой цикл, отличающийся от оригинального. Эти переводы, достаточно полно и точно воссоздающие идейно-содержательные свойства подлинника, еще в большей мере отражали эволюцию стиля самого переводчика и писателя. Даже перестановка слов имела для Карамзина эстетическое значение, о чем свидетельствует статья «О русской грамматике француза Модрю». «Мне кажется, – писал он, – что для перестановки в русском языке есть закон, каждая дает фразе особенный смысл, и где надобно сказать: солнце плодотворит землю, там: землю плодотворит солнце, или: плодотворит солнце землю, будет ошибкою. Лучший, то есть истинный порядок слов всегда один для расположения слов»[302].

Интерес представляет сравнение двух редакций «Вечеров». Варианты «Московского журнала» и более позднего отдельного издания существенно отличаются друг от друга. Только в седьмой части повести «Вечера» (которую Карамзин переименовал в «Приятный вечер») имеется более семидесяти мелких и крупных расхождений; в восьмой части – их около ста. Стремясь к «приятности» и «легкости» изложения, Карамзин при доработке перевода устранял архаизмы и галлицизмы; иногда в ущерб точности оригиналу отбрасывал часть фразы, если она утяжеляла слог:

2 Переводы цитируются по «Московскому журналу», 1792 г. с указанием части и страницы в скобках.

3 Новые Мармонтелевы повести, изданные Карамзиным. Перевод с французского. М., 1794. Ч. 1. – 341; 1798. Ч. 2. – 378 с. Часть и страницы указываются в тексте.

В более поздней редакции значительно сокращено и употребление служебных слов, в том числе личных и указательных местоимений, а иногда дополнительных прилагательных:

Аналогичным образом Карамзина редактировал и собственные сочинения. Еще В. В. Сиповский, сопоставив разные редакции «Писем русского путешественника», сделал вывод о том, что он «старательно ищет для своей мысли выражения более подходящего, и в то же время более сжатого»[303].

В. В. Виноградов выявил в поздних редакциях «Бедной Лизы» устранение местоимений и служебных слов, исключение целых фраз с целью «экспрессивного сгущения повествовательного стиля»[304].

Таким образом, работа над переводами была дл Карамзина своеобразной школой выработки слога. Как и в своих собственных сочинениях, в переводах от редакции к редакции он стремился к простоте и большей повествовательной четкости:

Карамзин настойчиво сокращал «общие места», опускал иногда целые предложения, если содержание их отвлекало от главного – психологического состояния героев. Создавая свой собственный вариант «Новых Мармонтелевых повестей», он отказался точно и последовательно воспроизводить все входящие в оригинальный цикл произведения. Выбрав восемь из пятнадцати историй, он выстроил их согласно собственным предпочтениям. Как уже говорилось, Карамзин отказался от историй на античные и пасторальные мотивы, а сюжеты, посвященные проблемам взаимоотношений между влюбленными или супругами, получили у него универсальное общечеловеческое звучание, выходящее за пределы жизни современного французского общества.

Начал свой цикл Карамзин с «Деревенских завтраков» («Les Déjeunés du village») – повести, в которой от лица уже немолодой женщины рассказывалась история ее первой и единственной любви. Несмотря на то, что в произведении было намешано немало приключений, случайностей и препятствий, которые влюбленные успешно преодолевали, оно отличалось достаточно тонким психологизмом. Взаимная любовь начиналась здесь с обмена взорами из окна: одна из частей повести так и называлась «Окно» («La fenêtre»), а развилась и окрепла благодаря «немому» языку жестов. Фактически Мармонтель, а вслед за ним и Карамзин продемонстрировали здесь те приемы психологического повествования, которые позже будет использовать Стендаль в «Пармской обители» или Пушкин в «Пиковой даме».

Следующая повесть представляет своего рода микроцикл из девяти историй, восемь из которых Карамзин перевел для «Московского журнала» под названием «Вечера», а в отдельном издании переименовал в «Приятный вечер» («La Veillée» в оригинале). Композиция этого миниатюрного цикла подчинена все возрастающей эмоциональности и напряженности от истории к истории, поскольку в последних частях повествование доверено рассказчикам, обладающим интуитивным (а не рациональным) психическим складом, что позволяет им продемонстрировать более тонкие наблюдения при изображении чувств. Так, при анализе переводов в «Московском журнале», в седьмой истории, примеры из которой неоднократно приводились ранее, проницательной госпоже Соланж удалось распознать глубокое чувство своей племянницы Калисты и устроить ее счастье, которому ее мать, женщина строгой ригористической морали, могла помешать. Мармонтель, а в еще большей степени Карамзин, который привнес значительные психологические уточнения при переводе, продемонстрировали преимущество интуитивизма над рационализмом в познании внутреннего мира человека.

Девятая, последняя часть «La Veillée», рассказывала о мудрой жене, сумевшей избежать развода. При этом госпожа Норлис, словно следуя советам Плутарха, изложенным им в «Брачных наставлениях», гостеприимно принимала свою соперницу у себя дома.

Первый том «Новых Мармонтелевых повестей» завершается «сказкой» «Так должно было» («Il le fallait»), которая, как и «La Veillée» относится к «поучительным» историям (Beispielerzâhlungen), по терминологии Фройнда. Она содержит предупреждение тем молодым людям, которые бездумно предаются страсти. Главный герой, застигнутый ночью в спальне замужней женщины, оказывается в двусмысленном положении. Его врожденное благородство не позволяет ему скомпрометировать одновременно знатную даму и ее служанку, на которую падают обвинения в аморальности. Чтобы оправдать невинную девушку, он считает своим долгом жениться на ней.

Второй том, как и первый, вновь начинается с любовной истории, содержащей элементы авантюрного повествования. В «Безонских рыбаках» («Bateliers de Besons») в центре повествования приключение простой девушки. Чувство личного достоинства помогает ей сохранить чистоту в гаремах султана и персидского принца, которого автор наделяет деликатностью, свойственной герою сентиментализма: он не способен прибегнуть к насилию над женщиной.

Три следующие повести – «Ларчик» («La Cassette»), «Совместники самих себя» («Les Rivaux d’eux-mêmes») и «Школа дружбы» («L’École de l’amitié») являются вариациями на темы любви-дружбы, любви-ревности, ложной неверности. Завершается второй том «Новых Мармонтелевых повестей» в переводе Карамзина «Пустынниками». В оригинале в название добавляется конкретный топос: «Les Solitaires de Murcie». Это самая бурная история страсти, повлекшей за собой драматические последствия: рождение внебрачного ребенка долгие скитания и страдания возлюбленных. Но в финале, как всегда у Мармонтеля, история имеет счастливую развязку: все недоразумения разрешаются, и взаимная любовь выходит победительницей из всех испытаний и препятствий.

Таким образом, сократив цикл до семи историй и изменив порядок переводных повестей, Карамзин добился снижения нравоучительной тенденции, доминирующей у Мармонтеля, когда тот описывает разные типы возможных любовных ситуаций. Русский цикл «Новых Мармонтелевых повестей» предлагал свою типологию возможных любовно-семейных ситуаций. Это был очень нужный и важный опыт для Карамзина, открывшего в русской литературе рубежа XVIII–XIX вв. высокий эротизм и давшего в повестях «Бедная Лиза», «Наталья, боярская дочь», «Юлия», «Прекрасная царевна и счастливый карла» образцы нового языка любви.

Но в еще большей мере «школа» Мармонтеля проявилась для Карамзина в создании образа чувствительного рассказчика, дистанцированного от автора, но вместе с главными героями «портретирующего» авторское я и выступающего в качестве зеркала его внутреннего мира.

Несмотря на то, что рассказчик Мармонтеля был персонифицирован в различных персонажах – от юной девушки до умудренного жизнью отца семейства, он имел инвариантную основу: благородство души, тонкость чувств, развитую интуицию. Таким образом, в карамзинском переводе отчетливое воспроизведение получили главные художественные признаки «conte moral»: моральная проблематика, выраженная не в виде дидактических поучений, а в самой композиции и стиле; ориентация на современные, вполне достоверные и обыденные ситуации, а также стиль психологического повествования и образы чувствительных героев.

Часто один повествователь – субъект фабулы – дополнялся и корректировался вторым рассказчиком, объективирующим субъективно пережитое и изложенное. Наиболее интересной в нарративном плане оказалась повесть «Пустынники», действие которой происходит в Испании. Первый рассказчик Морис Формоз, импульсивная страстная натура которого делает его невольным соблазнителем, сам является «страдательным» персонажем своего повествования. Второй рассказчик, граф де Крец, более сдержанный в силу своего жизненного опыта, возраста и положения (он министр шведского двора в Мадриде), соединяет в себе способность к порывам сострадания и эмоциональной релаксации и одновременно аналитическую наблюдательность. Он часто обращается к своему собеседнику (автору) с восклицаниями-комментариями, которые словно останавливают на время течение событий и призывают реципиента подключиться к их проживанию и переживанию:

Мармонтель

«О Dieu! Si Formose avait su quel était cet enfant qu’il pressait dans ses bras! S’il avait su que cette mère qu’il voyait éplorée à l’autre bord, était sa chère Valérie! Oui, mon ami, c’était Valérie elle-même. Je vous le cacherais en vain; vous l’avez déjà pressenti»[305].

(Боже мой! Если бы Формоз знал, кем был тот ребенок, которого он сжимал в своих объятиях! Если бы он знал, что та мать, которую он видел в слезах на другом берегу, была его дорогая Валерия! Да, мой друг, это была Валерия. Я напрасно пытался бы скрыть это от вас; вы об этом уже и сами догадались.)

«Поздний» Мармонтель стремился добиться эффекта «свидетельства»: рассказчик сам присутствовал при трогательном и невероятном событии: Формоз спас тонущего ребенка, не подозревая, что это его родной сын. Создавалась иллюзия жизненной подлинности, реализовывалась категория переживания чужой судьбы как соотносимой с личной. Эти важные элементы были усвоены Карамзиным при создании образа рассказчика в «Бедной Лизе» и других повестях. Однако перевод Карамзина отражает и важные приметы его собственной поэтики, уже вполне сложившейся к 1798 г.:

Перевод Карамзина

«Боже мой! Естьли бы Формоз знал, кого ласкал, кого обнимал он! Естьли бы знал, что на другом берегу реки обливалась слезами… милая его Валерия! Так, Валерия; ты, конечно, сам уже догадался» (II, 343).

Карамзин сохраняет все три восклицательные конструкции (а иногда он их еще и привносит дополнительно). По-видимому, он не чувствовал, что слишком «густой» слой «восклицательности» приводит к неэффективности, вызывает реакцию сознательного неприятия, отторжения и даже раздражения. Именно эта «сверхэмоциональность» рано стала предметом пародирования[306]. В то же время эта «аховая» чувствительность воспринималась как норма во французской психологической прозе конца XVIII в.

При сопоставлении оригинального текста и перевода особенно очевидным становится изменение функции слова. У Мармонтеля слово находится в статическом равновесии, оно никогда не утрачивает свой рациональный смысл, каждая фраза имеет логическую завершенность. Излюбленные знаки препинания французского писателя (помимо восклицательного знака) – запятая, точка с запятой, реже двоеточие. Такая пунктуация словно соответствует убеждению автора в упорядоченности самого течения жизни, в возможности объяснить и понять любое ее проявление, даже относящееся к сложной сфере психологии.

Карамзин заменяет описательно-объяснительные конструкции более динамичными и, самое главное, – ставит свой любимый знак «многоточие», разрывая плавное, последовательное изложение мысли и привнося дополнительные смыслы. Многоточие может здесь прочитываться как знак «Внимание!» или как пауза, усиливающая эффект удивления и неожиданности.

Анализ переводов из Мармонтеля наглядно демонстрирует, как складывается «психологизированный» язык карамзинской прозы, в которой отдельное слово или фраза не исчерпываются своим прямым значением. Там, где это возможно, Карамзин драматизирует повествование. Репрезентативен фрагмент из «Деревенских завтраков». Вот как выглядит рассказ девушки о своем побеге из монастыря:

Мармонтель

«… j’inondais mon lit de mes larmes et je remplissais ma cellule de mes gémissements qu’il fallait étouffer. Ma prison me devint horrible; je resolus de d’en tirer. J’y réussis au péril de ma vie; et les cordeaux du jardinier, enlevés un soir de sa case, noués en echelons, pendus à ma fenêtre, et aux branches d’un arbre dont les derniers rameaux s’étendaient au-delà des murs, furent le moyen périlleux que j’employai pour m’évader. Mais échappée à ce danger, et libre enfin dans la campagne, au petit point du jour, qu’allais-je devenir? c’est là l’intéressant» (III, 138–139).

(…я орошала постель слезами и наполняла келью стонами, которые нужно было заглушать. Моя тюрьма стала для меня ужасной, и я решила из нее выйти. Мне это удалось с риском для жизни; и веревки садовника, украденные однажды вечером из его хижины, связанные в виде лестницы, привязанные к моему окну и к ветвям дерева, последние ветви которого простирались до стен, стали тем опасным средством, которое я использовала, чтобы бежать. Но избежав этой опасности и свободная, наконец, в поле, на рассвете, я не знала, что со мной будет дальше? Вот что было интересным).

Перевод Карамзина

«Слезы мои лились беспрестанно; я крутилась, стенала – возненавидела свою темницу – решилась, чего бы то ни стоило, уйти из монастыря – набрала в саду тоненьких веревочек, которыми были связаны некоторые деревья, сделала из них лестницу, прикрепила ее к своему окну и к дереву, которого ветви перегибались через садовую стену – и таким образом, с величайшею опасностью, спустилась вниз и очутилась в поле, поутру, на рассвете, одна, не зная для себя никакого пристанища. Что делать? Куда идти? Вот затруднение!» (1, 49).

Доминантное слово «слезы», с которого Карамзин начинает фрагмент, задает нервный, прерывистый ритм всему рассказу; с помощью своего излюбленного знака «тире» переводчик передает судорожность, торопливость, импульсивность поступков девушки, которая действует словно в бреду, не задумываясь о последствиях. При этом описание уступает место изобразительности. В данном случае довольно длинный кусок текста организуется у Карамзина «драматическим» тире. Все действия героини совершаются в едином порыве, без пауз. Лишь оказавшись за стенами монастыря, она осознает новую опасность своего положения.

В итоге Карамзин существенно изменяет психологический портрет юной героини, которая в свои шестнадцать лет изображена Мармонтелем не по возрасту расчетливой и педантичной: она, словно для протокола, скрупулезно перечисляет все меры, предпринятые ею для побега, сообщая при этом, что «украла» веревки у садовника. У Карамзина девушка не в силах связно думать и рассуждать; она находится в состоянии аффекта, и поэтому все ее поведение психологически оправдано.

Еще один интересный пример из повести «Школа дружбы». Карамзин делает значительно более «драматургичным» объяснение главной героини со своим наставником. В ходе диалога девушка окончательно уясняет для себя, что испытывает к Альсиму чувство дружбы, доверия, симпатии, уважения, – но только не любовь.

Мармонтель

«… achevez donc, et passez, ce mais, qui vous a étouffé la voix. – Eh bien! Mais je n’ai plus pour vous ce sentiment unique, et qui m’était si cher; ce penchant de mon âme pour s’unir à la vôtre, enfin ce désir d’être à vous, de ne respirer que pour vous. – Vous l’aviez donc pour moi ce sentiment? – Qui, je l’avais. – Et comment ne l’avez-vous plus? – C’est que je l’ai pris pour un autre» (II, 104–105).

(… заканчивайте же, продолжайте это но, из-за которого у вас прервался голос. – Ну, хорошо! Но я не испытываю к вам того единственного чувства, которое было мне так дорого, той склонности моей души соединиться с вашей душой, наконец, того желания принадлежать вам, дышать только для вас. – Но ведь вы испытывали ко мне это чувство? – Да, испытывала. – И почему же больше его не испытываете? – Потому что я начала его испытывать к другому).

Перевод Карамзина

«“Скажите; ужасное но остановило вас”. – И так… я люблю вас, но эта любовь не есть уже то единственное чувство моего сердца, которое было мне всего милее, то стремление души моей, которая не хотела существовать без вашей; то пламенное желание вечно жить и дышать вами… “Итак, вы чувствовали ко мне эту любовь?” – Да, чувствовала. – ”Как же она исчезла?” – Другая заступила ее место» (II, 271).

У Карамзина слишком быстрые ответы девушки словно «тормозятся» знаками многоточия, передающими ее неуверенность, волнение, неспособность сформулировать ощущение в определенном слове. Вместе с тем в переводе курсивом выделен не только противительный союз «но», но и трижды повторенное указательное местоимение «то», через которое героиня пытается определить природу своего чувства, т.е. любви. И завершается весь диалог по-разному: у Мармонтеля девушка уверенно заявляет о своей любви к другому, а у Карамзина она подчеркивает изменение самого характера чувства. В русском переводе героиня предстает более смущенной, робкой и в конечном итоге более естественной и соответствующей своему юному возрасту.

В целом «нравоучительная сказка» Мармонтеля явилась тем жанром французской психологической прозы, открытия которого были усвоены Карамзиным. Это – композиционная емкость и завершенность, образ чувствительного рассказчика и типология чувствительного героя, наконец, стилистика, относящаяся к эмоционально-психологической сфере бытия человека. У Мармонтеля, возможно, Карамзин позаимствовал и некоторые «театральные» имена для своих героев, такие как Эраст («Бедная Лиза») или Арис («Юлия»), в свою очередь, взятые французским писателем из арсенала «слезной» комедии[307].

Вместе с собственными сочинениями Карамзина – повестью «Бедная Лиза» (опубликованной впервые в «Московском журнале») – это была та новая проза, в которой расшатывались основы рационализма, представлялся новый жанр, давались образцы более или менее психологического повествования. В своих прозаических переводах Карамзину удалось преодолеть книжную затрудненность и искусственность форм русского литературного языка, используя сентименталистскую лексику и фразеологию, выработанную им еще при работе над переводами для «Детского чтения для сердца и разума». В целом эта переводческая практика Карамзина, так же как и французская лингвистическая мысль того времени, способствовали выработке им норм литературного русского языка, что убедительно и исчерпывающе исследовал в своей диссертации Жан Брейяр[308].

Если учесть, что жанр оригинальной повести Карамзина формировался под непосредственным влиянием «нравоучительной сказки» Мармонтеля, Жанлис и Флориана, то значение французской словесности конца XVIII в. трудно переоценить. В. Н. Топоров объяснял удивительную «соразмерность» объема повести «Бедная Лиза» ее содержанию «учетом» достижений французской прозы того времени, хорошо известной Карамзину как переводчику и читателю. В значительной степени этим влиянием, по мнению исследователя, обусловлено, впечатление «европейскости» карамзинской повести. Однако вряд ли можно согласиться с утверждением авторитетного исследователя о том, что «французский перевод ее, если отвлечься от “русских” реалий, мало отличается от французской прозы соответствующего типа»[309].

Еще более неправ был В. Г. Белинский, которому высокая оценка таланта Карамзина в целом не помешала выразить в статье «Русская литература в 1841 году» (1842) низкую оценку художественного значения его повестей. «Чуждые всякого содержания, – писал он, – <…> не могут быть переведены ни на какой европейский язык: что бы нашла в них Европа, из чего бы поняла она, что он – великий писатель»?[310] Факты, однако, опровергают мнение русского критика. Установлено, что две повести Карамзина – «Юлия» и «Бедная Лиза» – были переведены на французский и немецкий языки уже в конце XVIII в.[311].

В 1800 г. Иоганн Готфрид Рихтер (Richter, 1764–1829) выпустил уже перевод четырех повестей Карамзина. Именно это издание послужило посредником для последующих французских и английских переводов[312]. По-видимому, было в прозе Карамзина нечто такое, что привлекало переводчиков разных стран. Мне удалось обнаружить первые французские переводы карамзинских повестей, появившиеся в 1802–1803 г. на страницах «Новой библиотеки романов» («Nouvelle Bibliothèque des romans»). Переводчик, А. Куафье де Версерон (Coiffier de Verseron) переводил не с оригинала, а с немецкого посредника Рихтера, допускал много неточностей и «украшений»[313].

Однако его перу принадлежит очень любопытное предисловие, которое во многом объясняет интерес к повестям Карамзина его самого и, по-видимому, других европейских переводчиков. Куафье де Версерон не преминул заметить их связь с французской традицией. Он полагал, что Карамзин взял «за образец» «двух прелестных авторов» – Флориана как создателя новеллы и Мармонтеля, автора так называемых «нравоучительных сказок»[314]. Он мог бы с полным правом добавить еще и Жанлис. Именно малый прозаический жанр повести, или «нравоучительной сказки», оказался наиболее популярным в переводческой практике Карамзина: из девяти томов собрания его переводов шесть занимают произведения этого типа[315].

Французский переводчик проницательно заметил, что произведениям русского писателя присуще «национальное лицо» («physionomie nationale»). Оно определялось, судя по всему, не только трудно переводимыми для иностранца реалиями русской жизни, обозначенными им как «национальный отпечаток» («cachet national»), но и присущим стилю «удачным смешением <…> простоты и возвышенности» («le mélange heureux <…> de simplicité et d’élévation»). Еще более существенным является подмеченное Куафье де Версероном различие между Карамзиным и Мармонтелем (или Флорианом). «Чувствительность» («sensibilité») произведений русского писателя показалась ему «новее» («plus neuve») и «естественнее» («plus près de la nature») по сравнению с французскими «сказками»[316].

Действительно, глубокое различие определяется мироконцепцией двух художников: русский писатель вырывается за пределы неизменных happy end’ов Мармонтеля к бытийственному трагизму финала «Бедной Лизы». Разрушая поэтику литературной сказки, Карамзин выходит к трагическому контексту любви и смерти. Сравнение переводов с оригиналом почти на лабораторном уровне выявляет инновационные элементы, вносимые Карамзиным и являющиеся приметой созданного им жанра сентименталистской повести. Он «взрывает» рационалистический психологизм Мармонтеля, наделяя своего рассказчика и персонажей чертами неопределенности, непредсказуемости, неустойчивости и незавершенности, делая при этом текст имплицитным, неисчерпаемым и открытым для многочисленных прочтений.

Часть IV. «Пантеон иностранной словесности» (1798): межкультурный дискурс

Глава 1. История создания и структура «Пантеона»

Трехтомный «Пантеон иностранной словесности», появившийся в 1798 г., стал итогом пятнадцатилетней переводческой деятельности Карамзина. Здесь в концентрированном виде нашли выражение его философские, эстетические, литературные интересы. Здесь он проявил себя уже как зрелый, «записной», по его собственному выражению, переводчик[317].

«Пантеон» имел специфические цели и задачи и явно отличался от всех предыдущих и последующих изданий Карамзина. С одной стороны, в него вошли исключительно переводы, на что указывало само название. Вместе с тем Карамзин сосредоточил свое внимание на художественном переводе, одним из первых условий которого являлся высокий стилистический уровень. Даже фрагменты из сочинений историков и философов, древнего и новейшего времени, призваны были продемонстрировать образцы ораторского искусства разных эпох, своеобразие стиля выдающихся деятелей всемирной культуры. Одно из замечаний Карамзина свидетельствует о том, что ему самому было интересно посмотреть на окончательный результат. В письме к И. И. Дмитриеву он так сформулировал свое авторское любопытство: «Посмотрим, каково будет Цицероново, Бюффоново, Жан-Жаково красноречие на русском языке!»[318]

История и этапы работы над «Пантеоном» запечатлены в письмах к И. И. Дмитриеву. Поначалу Карамзин задумал создать своего рода хрестоматию. 1 марта 1798 г. он писал: «Я также работаю, то есть перевожу лучшие места из лучших иностранных авторов, древних и новых; иное для идей, иное для слога. Греки, римляне, французы, немцы, англичане, итальянцы: вот мой магазин». Здесь же он добавлял, что «в рассуждении переводов сочинил для себя огромный и новый план», намереваясь включить в него «многое <…> для любопытства, для исторического сведения, для женщин, из новых журналов, из книг не очень известных»[319].

Однако полностью осуществить этот замысел не удалось из-за вмешательства цензуры, ужесточившейся в царствование Павла I[320]. Карамзина заставили изъять речи Демосфена, которые, по его мнению, «могли бы украсить “Пантеон”»; возражали против включения переводов из Цицерона и Саллюстия на том основании, что «республиканцев» «переводить не должно». Из письма к Дмитриеву от 3 июня 1798 г. известно, что готовая к печати первая часть «Пантеона» уже находилась в типографии, откуда ее не выпускали «без ценсорского позволения». Вначале Карамзин надеялся, что задержка будет кратковременной и обещал через несколько дней послать книгу другу. Но и две недели спустя (17 июня) разрешение получено не было, а 27 июля он разразился потоком жалоб на строгости цензуры[321]. Из-за цензурных строгостей Карамзину пришлось отказаться от «огромного» по масштабам плана «для образца перевести что-нибудь из каждого древнего автора.

Первое издание «Пантеона иностранной словесности», появившееся в конце ноября 1798 г.[322], состояло из трех миниатюрных книжек, которые включали тридцать девять произведений (или фрагментов). Карамзину удалось опубликовать Цицерона и Саллюстия, но Демосфена цензура так и не пропустила. Перевод его «Девятой филиппики» увидел свет только в «Вестнике Европы» 1803 г., а затем на страницах второго издания «Пантеона» (1818). В целом, по признанию самого Карамзина, у него получился «род журнала, посвященного иностранной литературе». «Пока не выдаю собственных своих безделок, – резюмировал он в письме от 19 августа, – хочу служить публике собранием чужих пиес, не противных вкусу и писанных не совсем обыкновенным русским – то есть не совсем пакостным слогом».

Хотя внутри «Пантеона» не существовало никаких разделов и рубрик, и Карамзин намеренно перемешивал произведения древних и новых авторов, весь материал можно условно разбить по хронологическому принципу: «Античность», «Средние века», «Возрождение», «Просвещение». В схематическом виде это были своего рода этапы развития мировой культуры, представленные в образцах словесности. При этом рядом соседствовали философы, естествоиспытатели, историки, писатели разных эпох, стран, континентов. Например, двойную задачу («для слога» и «для идей») Карамзин решал при переводе фрагмента из поэмы Торкватто Тассо (Tasso, 1544– 1595) «Освобожденный Иерусалим» («La Gerasalemme Liberata», 1580). Выбранный им эпизод из XV и XVI песен – описание садов Армиды, где рыцарь Ринальдо забывает обо всем в объятиях волшебницы – проникнут идиллическими и элегическими мотивами и является одним из наиболее интересных и художественно полноценных в поэме[323].

Во втором издании «Пантеона» Карамзин несколько перестроил композицию, включив в него отдельные переводы из «Московского журнала» и «Вестника Европы», однако по-прежнему не придерживался какой-либо строгой системы в расположении материала. Он давал представление о величии человеческого ума, силе и живописности образов, изящности изложения мысли, свойственных лучшим представителям разных культур.

Современная литература была репрезентирована в основном французскими именами, как прославленными (Руссо, Монтескьë, Бюффон, Бартелеми), так и недостаточно известными (Шабанон, Буфлер, Эро де Сешель). Внимание к стилю знаменитых писателей соединялось со стремлением дать литературные портреты некоторых из них. Разносторонний облик Бюффона – ученого, литератора, человека – возникал в переводных воспоминаниях Мари Жана Эро де Сешеля (Hérault de Séchelles, 1760–1794) «Бюффон перед концом жизни». В них анализировались и противопоставлялись также стилистические манеры автора знаменитой «Histoire Naturelle» («Естественной истории») и Руссо. Интерес представляли и отрывки из книги Мишеля Поля Ги де Шабанона (Chabanon, 1730–1792), в которых была дана характеристика Вольтера. При этом некоторые «портреты», включавшие личность автора и присущую ему манеру красноречия, обрастали новыми нюансами, поскольку уже были представлены русскому читателю в «Московском журнале» и «Московских ведомостях. Среди них Бюффон, Бартелеми, Руссо.

В целом можно сказать, что среди французских публикаций были и такие, которые относились к развлекательному чтению, или, говоря языком Карамзина, предназначенные «для любопытства, для исторического сведения, для женщин, из новых журналов, из книг не очень известных», которые он намеренно включал в свое издание[324].

Всего в «Пантеоне» содержится четырнадцать французских произведений, в том числе такие значительные, как письма Руссо к Мальзербу, афоризмы Монтескьë, статья Л. Фонтана «Оссиан», три отрывка из «Histoire Naturelle» Бюффона, фрагмент из книги Ж. Ж. Бартелеми «Voyage du jeune Anacharsis en Grèce» («Сократ»), а также небольшие эссе «О дружбе» А. Ривароля, «Заблуждение» С. Буфлера и некоторые другие.

Нам удалось установить также, что около десятка англоязычных сочинений переводились Карамзиным из французского посредника. Фактически все сведения о произведениях современных английских авторов – Маккензи, Бейдже, Годвине, Голдсмите – почерпнуты из издававшегося в Женеве журнала «Bibliothèque britannique» (1796– 1815)[325].

Из французского издания «Vie de Benjamin Franklin, écrite par lui-même, suivie de ses œuvres morales, politiques et lettéraires» (Paris, 1797) были взяты и три рассказа Б. Франклина. Таким образом, в «Пантеоне иностранной словесности» французский дискурс явно доминировал.

Первую книжку Карамзин начал с объяснения семантики названия альманаха: «В древности назывались Пантеонами храмы, посвященные всем богам; в наше время называются Пантеонами места, посвященные разным удовольствиям; а я, под именем Пантеона иностранной словесности, издаю и буду издавать собрание переводов всякого рода, для тех, которые не читают иностранных книг, но имеют вкус и любят чтение».

Все три книжки «Пантеона» предварялись эпиграфом из стихов Понса-Дени Экушара Лебрëна (Lebrun, 1729–1807), прозванного Пиндаром, из его эпиграммы «О переводе в стихах» («Sur les traductions en vers») на французском языке.

Lebrun

«Gardez-vous bien du mot-à-mot:

Horace et le goût le renie.

Tout pédant traduit comme un sot.

C’est la grâce, c’est l’harmonie,

Que doit rendre un libre Génie.

Le plus fidèle traducteur

Est celui qui semble moins l’être:

Qui suit pas à pas son auteur,

N’est qu’on valet qui suit son maître».

Русский перевод:

«Остерегайтесь буквального перевода:

Его отрицают Гораций и вкус.

Каждый педант переводит, как глупец.

Свободный гений должен передать

Изящество, гармонию.

Самый верный переводчик

Тот, кто менее всего им кажется:

Кто шаг за шагом следует за своим автором,

Является лишь слугой, следующим за своим хозяином».

Поэт явно давал рекомендации переводчикам в соответствии с традициями «исправительного» перевода. Очень важно учесть, тем не менее, что речь у Лебрёна шла о стихотворном переводе, самом сложном из возможных видов художественного перевода, предполагаюшем поэтический талант у переводчика. Однако даже если распространить предложенные принципы на более широкий контекст, выбор подобного эпиграфа (впрочем, изъятого во втором издании «Пантеона») отнюдь не свидетельствует о том, что Карамзин усвоил так называемую «французскую» систему перевода, в которой неточность возводилась в принцип[326].

Ему был чужд распространенный во Франции XVIII века и классический по сути метод, в основе которого лежала догматическая убежденность в превосходстве французской литературы над всеми остальными литературами; он глубоко усвоил идею подвижности вкуса и эстетического идеала. Отказ от «рабской точности» выражался у Карамзина в неприятии буквализма и приспособлении некоторых переводных материалов к восприятию русских читателей. Так, рецензия на французский перевод поэм Д. Смита, малоинтересная в условиях России для нспециалистов, трансформировалась в очерк о поэмах Оссиана вообще. Основным приемом, которым пользовался Карамзин при переработке иностранного материала, являлось сокращение. Никогда не пытался он подменить мысли иностранного автора своими собственными или ограничиться лишь очень приблизительной их передачей, как то происходило при классицистическом методе перевода. Известны признания Дени Дидро своей работе над переводом книги Шефтсбери: «Я прочел ее раз и другой и проникся ее духом; затем я закрыл книгу и приступил к переводу» («Essai sur la mérite et a vertu»)[327].

Другой французский переводчик, Френэ, заявил в предисловии к своему переводу «Тристрама Шенди» Л. Стерна, что находя шутки и остроты английского романиста нудачными, он счел нужным заменить их своими собственными[328]. Подобного своеволия Карамзин никогда не допускал, оно не имело ничего общего с его представлениями о переводе.

Глава 2. Европейская античность: древнегреческие и древнеримские авторы

В «Пантеоне» в нарочито «разбросанном» виде присутствовали отрывки из сочинений древнеримских ораторов, философов и историков. Знакомя русских читателей с произведениями Плутарха, Цицерона, Саллюстия, Тацита и Лукана, Карамзин безусловно преследовал просветительские цели, которые органично сочетались с его собственным интересом к истории и искусству Древней Греции и Древнего Рима.

Революция во Франции, приведшая к якобинской диктатуре, а затем к контрреволюционному перевороту, побудила Карамзина искать аналогию в истории человечества. В отрывке из «Писем русского путешественника», опубликованном в 1794 г. в «Аглае» (Париж, апреля … 1790), он советовал республиканцам почаще обращаться к древней истории, где, по его мнению, содержатся предостережения против всякой революции. Он писал: «Но читал ли маркиз историю Греции и Рима? Помнит ли цикуту и скалу Тарпейскую? Народ есть острое железо, которым играть опасно, а революция отверстый гроб для добродетели и – самого злодейства <…> Новые республиканцы с порочными сердцами! Разверните Плутарха, и вы услышите от древнего, величайшего, добродетельного Республиканца, Катона, что безначалие хуже всякой власти!» (226, 228).

Вместе с тем повышенное внимание к истории античности было обусловлено и дальнейшими творческими целями Карамзина. По-видимому, внутренне размышляя над замыслом «Истории государства Российского», он искал образцы исторического повествования. Он сам обмолвился о связи этих переводов с будущей «Историей». В «Заключении» к восьмой части «Московского журнала», останавливаясь на своих близких и дальних целях, он писал: «В тишине уединения я стану разбирать архивы древних литератур, которые (в чем признаюсь охотно) не так мне известны, как новые: буду учиться – буду пользоваться сокровищами древности, чтобы после приняться за такой труд, который мог бы остаться памятником души и сердца моего»[329].

При переводе Карамзин, по-видимому, пользовался готовой антологией (немецкой или французской?). Он начал с Марка Туллия Цицерона (106 до н. э.– 43 до н. э.). Первая книжка «Пантеона» открывалась статьей «Цицерон о Боге», а в примечании пояснялось, что это «мысли, выбранные по большей части из его книги о Натуре Богов». Цицерона Карамзин называл «ученейшим римлянином своего времени»[330]. Несмотря на то, что для него было безусловно значение Цицерона – оратора и стилиста (по его мнению, «никто из древних так хорошо, так красноречиво, так убедительно не доказывает бытия творческого»[331]), трактат «О природе богов» («De natura deorum») не сохранил в русской интерпретации формы диалога. Начинался отрывок с вопроса:

«Можно ли взирать на небо и землю, можно ли видеть все сущее, все происходящее в мире, и не верить, что есть вышний Правитель, есть Божественный Разум?

Человек, который в том сомневается, может усумниться и в сиянии солнца: одно очевиднее ли другого? Сия вера, без сердечного убеждения, не была бы столь тверда и неизменна; не укрепилась бы новыми силами от своей древности; не могла бы противиться быстрому течению лет и дойти до нас в целости через всю необозримость веков» (I, 1–2).

Судя по всему, цель Карамзина состояла в утверждении необходимости существования идеи Бога, независимо от вероисповедания и конфессии. По-видимому, ему близка вера Цицерона в то, что «народы зреют умом», как и, его мысль о том, что «истинное богослужение более и более отделяется от суеверия» (I, 3). Цицерон доказывал существование Бога самой целесообразностью и гармонией мироустройства и человеческого существования: «Видя искусственные машины, сферу, часы, полагаем, что разум произвел их: как же не чувствовать, что мир правится Премудростию божественною? Здесь не нужны хитрые, тонкие доказательства; надобно только взглянуть, надобно только видеть чудесный порядок и красоту вещей; видеть перемену дня и ночи, перемену четырех годовых времен, нужных для сеяния плодов, для благосостояния животных; видеть сияние неба – солнце, средоточие всех небесных движений – луну <…>» (I, 6–7).

При этом Карамзин-переводчик иногда выражает свои дополнения и размышления в примечаниях к тексту Цицерона. Так, он полемизирует с его утверждением, что человечество живет в двух обитаемых частях света, северной, где располагается Древний Рим, и южной, «неизвестной, называемой по-гречески Антихоною» (I, 8). Карамзин поясняет: «Ныне известно, что и между Тропиками и между ледяными поясами живут люди» (I, 8).

Цицерон не соглашался с материалистической концепцией происхождения мира, а Карамзин своими разъяснениями делал его мысли более понятными русскому читателю. Так, замечание о некоем философе, «который создание сего великолепного мира приписывал нестройному и случайному движению каких-то нераздельных твердых частиц», Карамзин сделал более определенным, назвав имя Эпикура (I, 10). «Как могут доказать наши ложные мудрецы, что маленькие тела, которые не имеют ни цвета, ни свойства, ни чувства, и которые случайно носятся в пространстве, составили мир, или, по словам их, беспрестанно творят новые? (I, 11) Именно поэтому и следует «воображать себе Бога чистым Духом, бесплотным, совершенным, всеведущим, всемогущим, безначальным источником жизни и движения» (I, 14).

Завершается эта первая статья словами, которые во многом выражали концепцию самого Карамзина: «Без внутреннего, сердечного благочестия нет ни святости, ни религии; а где истребится истинная Религия, там истребится и честность, и гражданское общество, и первая из всех добродетелей: справедливость» (I, 17).

Довольно удачно представлен в «Пантеоне» Гай Саллюстий Крисп (Sallustius, 86 – ок. 35 до н.э.), римский историк и современник Цицерона. Карамзина привлекла одна из лучших страниц его книги «Заговор Катилины» («De Catilinae conjuratione», 40-е гг. до н.э.), в которой давалась параллельная характеристика самых замечательных, с точки зрения автора, деятелей того времени[332].

Начинался отрывок с размышления о падении нравственности в современном мире: «Роскошь и праздность развратили наши нравы. Прежде добродетель начальников служила опорою Республике: теперь величие Республики служит опорою слабым начальникам. Прежде Рим рождал Героев: теперь подобен земле истощенной, не производит ничего великого» (III, 237). Саллюстий обращается к примеру «двух мужей, равно великих, но с разными склонностями», которых он видел в своей молодости (III, 237–238). Юлий Цезарь и Катон Младший были «мужами, наделенными великой доблестью, но различными по характеру». Рельефное и яркое их сравнение было построено так, что каждому из антагонистов приписывались те достоинства, которых не хватало другому:

«Цесарь отличался щедростью, великолепием: Катон непорочностию жизни своей. Цесаря любили за кротость и милосердие, Катона почитали за строгость. Цесарь делал добро, услуживал, снисходил: Катона ничто умолить не могло. Бедные, несчастные прибегали к Цесарю: злые страшились Катона. Один был во всех случаях благосклонным, другой непреклонным» (III, 238–239).

Таким образом, избранный для перевода отрывок («Катон и Цесарь») мог служить одновременно образцом и художественного портрета, и стиля. Сильный и сжатый язык, признаком которого была вошедшая в поговорку «саллюстианская краткость», сочеталась с эффектными антитезами, противопоставлениями:

«Цесарь любил деятельность, труды: думал всегда о пользе друзей своих, забывая собственную пользу; с радостию дарил, чем только мог дарить, хотел начальствовать и воевать для того, чтобы оказать великий ум свой и мужество. Скромная добродетель была главным свойством души Катоновой. Он не старался превзойти богатых богатством, властолюбивых властию: нет! Катон старался единственно быть умереннее самых мудрых, непорочнее самых справедливых, и к общему благу усерднее самых верных граждан. Он хотел лучше быть, нежели слыть добродетельным; и чем менее искал славы, тем более прославлялся» (III, 239–240).

Карамзин не забыл и Публия Корнелия Тацита – величайшего¸ с его точки зрения, историографа всех времен. В посвященном ему стихотворении, написанном ранее, он замечал: «Тацит велик, но Рим, описанный Тацитом, /Достоин ли его?»[333] В «Письмах русского путешественника», опубликованных в 1797 г., в контексте раздумий о «Российской Истории» упоминание Тацита встречается как автора исторического труда: «Больно, но должно по справедливости сказать, что у нас до сего времени нет хорошей Российской Истории, то есть, писанной с философским умом, с критикою, с благородным красноречием. Тацит, Юм, Робертсон, Гиббон – вот образцы! Говорят, что наша История сама по себе менее других занимательна: не думаю; нужен только ум, вкус, талант» (252). Сам Карамзин как раз и сумел это доказать впоследствии. В другом месте «Писем», вновь повторяя имена лучших английских историков, которые придали истории «привлекательность любопытнейшего романа», Карамзин назвал их предшественниками Фукидида и Тацита (369).

Из первого художественного произведения Тацита – «Жизнеописания Юлия Агриколы» («De Vita Julii Agticolae», 98) он перевел две речи – самого Агриколы, римского полководца, и его противника Галгака, вождя племен Северной Каледонии, накануне сражения. В этих фрагментах, с одной стороны, были даны примеры ораторского искусства, а с другой, – раскрывались черты характера как ораторов, так и представляемых ими народов[334]. Вместе с тем, сравнительная характеристика двух ярких личностей по принципу их сходства и различия стала излюбленным способом создания портрета в творчестве самого Карамзина. В речи Галгака главным мотивом становится свободолюбие, противостояние врагу – Риму, воплощающему тиранию, бесчинства, порабощение других народов:

«Пока другие народы Британские с пременным счастием противились Римскому властолюбию, тогда мы составляли их надежду, их последнюю опору, мы, благороднейшие сыны Британии, живущие в таинственной глубине ее, удаленные от берегов порабощенных, так что и глаза наши не видали еще ужасов тиранства. Здесь на краю мира, в последних окопах вольности, защитою нам были и сокровенность и молва, которая все отдаленное увеличивает. Но теперь известны уже пределы Британии. За нами нет ничего, кроме бурных волн и диких скал; пред нами Римляне, гордые, неумолимые. Разорив землю, сии всемирные грабители ищут теперь на морях добычи» (III, 250–251).

Галгак стремится дискредитировать врага нравственно: «Народ единственный в мире! Изобилие, скудость, ему все равно, все завидно. Грабеж, убийства называет он правлением; обращая землю в пустыню, говорит, что усмиряет ее!» (III, 251–252). А главный пафос всей его речи – борьба за правое дело, справедливость, защита своей родной земли от нечестивых захватчиков: «Друзья! К оружию! Вспомните своих предков и не забудьте потомства!» (III, 258).

Агрикола руководствуется в своей речи совсем другой логикой. Для него – предстоящая битва является решающей в восьмилетней войне за покорение Британии. Он призывает воинов к героизму во имя славы Рима и вспоминает их предыдущие подвиги:

«Надлежало победить не только врагов многочисленных, но и самую Природу: труды неимоверные! Терпение чудесное! Вождь и воинство друг другом довольны. Ни мои, ни ваши предшественники здесь не бывали. <…>. Часто, переходя крутые горы, глубокие реки, храбрейшие из вас вопрошали: когда сразимся? Где неприятели? Вот они! … вышли из тайных своих убежищ, и готовы быть жертвою вашего геройства. Еще одна победа, и все свершится!» (III, 259–260).

Римский полководец убеждает воинов сражаться и победить также для спасения их собственной жизни: «Славно, что мы умели пробраться сквозь леса дремучие, сквозь опасные болота» (III, 260). Однако в случае бегства все сами себя погубят, поскольку британцы лучше знают местность: «В бегстве нет спасения: вот мое правило! Римлянину честь всегда милее жизни; но теперь оне неразлучны – а естьли должно умереть, то всего славнее умереть там, где конец Природе» (III, 261). Последним аргументом Агриколы становится слабость врагов, в которой он пытается убедить свое воинство:

«Так храбрые сыны Британии давно уже пали под нашими ударами; остались робкие, малодушные. Не они ожидали вас здесь, но вы нашли их, изумленных, в неподвижном ужасе, готовых умереть от руки вашей, и своею погибелью обратить на Римских Героев внимание мира. Друзья товарищи! Еще один день славы, и конец войны осьмилетней! И Республика довольна вами» (III, 262–263).

Знаменательно, что переводом из Тацита Карамзин завершает третью книжку «Пантеона». Он не делает никаких примечаний или комментариев. Одно событие рассматривается с противоположных точек зрения и возникает ощущение открытости, приглашения в диалогу самих читателей. Этим методом зрелый Карамзин будет пользоваться постоянно и ярче всего в «Вестнике Европы», журнале нового типа, в котором Политика займет равноценное положение с Литературой. И еще важно заметить, что переводы из произведений античных ораторов и историков начинают и завершают, словно по кольцевой композиции, все издание «Пантеона иностранной словесности».

Третья книжка «Пантеона» начинается фрагментом из поэмы Лукана (Lucanus, 39–65) «О гражданской войне, или Фарсалия» («De bellun civile cive Pharsalia»), посвященной борьбе между Цезарем и Помпеем (49–47 до н. э.) Карамзин выбрал для перевода один из самых драматических эпизодов – описание бедствий римских воинов во главе с Катоном в Ливии. В примечании он пояснил: «Древние часто называли всю Африку Ливиею» (III, 6). Отрывок позволял продемонстрировать специфику поэтики Лукана, ориентированной на патетическое, страшное и даже патологическое.

Обращение к воинам полно патетического величия: «О вы, следующие за моими знаменами единственно для того, чтобы умереть истинными Римлянами и не чувствовать ига Цесарева! Приготовьте душу свою к великим подвигам добродетели и трудам, ее достойным! Мы должны идти чрез пустыни, опаленные лучами солнца, где редко будем находить водные источники, где живут одне змеи ядовитые» (III, 3). Столь же патетическими и возвышенными были обещания Катона не делать для себя никаких поблажек в походе, разделяя все тяготы пути с рядовыми воинами: «С той минуты, как поставлю на песок ногу мою, как солнце излиет не меня свое пламя, как ядовитые змеи зашипят предо мною, я первый пойду на все опасности, и все собою буду испытывать. Кто увидит мня пиющего прежде других, тому позволяю роптать на жажду; позволю вам роптать на зной, когда в тени укроюсь; пусть всякой откажется идти пешком, естьли поеду на коне пред моими Когортами <…>. Великая душа всего более радуется тогда, когда она в сильном напряжении себя испытывает и чувствует» (III, 4–5).

Однако, описание бури в пустыне Карамзин при переводе значительно сократил, объяснив в специальном примечании, что «Лукан, как молодой поэт, не всегда умел покорять воображение рассудку» (III, 12).

В наследии древнегреческого философа и моралиста Плутарха (46– ок. 127) Карамзина привлекло изложенное в форме письма рассуждение «Правила для супругов. К Поллиану и Эвридике». Этот этический трактат был для него любопытен, по-видимому, и своей темой, и языком. В нем с особой силой запечатлена оригинальность стиля древнегреческого писателя: исключительно частое употребление сравнений (воспроизведенное в переводе):

«Древние ставили всегда подле образа Венеры статую Меркурия, Граций и богини красноречия, давая чрез то знать, что супругам нужно благоразумие; что они должны обходиться друг с другом приятно, кротко, ласково, и сладостным даром красноречия соглашать свои воли, без всяких грубых требований и повелений».

Концепция брака неразрывно связана в произведении с понятием любви, которое во многом согласовывалось с убеждениями самого переводчика: «Всякое горючее вещество скоро воспаляется; но естьли не подложат в огонь чего-нибудь твердого, то он, вспыхнув, угасает. Так и любовь, воспаляемая одною юностию, однеми телесными прелестями, скоро угаснет, естьли душевные достоинства супругов и добронравие не будут питать ее» (III, 25–26). «Муж, любя одну красоту телесную, заставляет жену думать только о румянах и наружных украшениях; муж сладострастный будет иметь жену сластолюбивую; супруга добродетельного человека украсится благими нравами и целомудрием» (III, 31–32).

Любовь и нравственность образуют единое целое в изображении Плутарха: «Самый вернейший знак любви есть некоторая робкая застенчивость» (III, 28). При этом Плутарх учит мудрости в браке не только жен, но и мужей, которые, по его убеждению, должны быть терпеливыми и нежными: «Когда мужья грубы и строги, оне бывают упрямы и не хотят исполнять волю их; но когда муж кроток, нежен, ласков, тогда жена с радостию делает все, что ему угодно» (III, 29).

В свою очередь, «жена должна быть верным зеркалом супруга своего»: «Естьли жена угрюма, когда муж весел, а прыгает от радости, когда муж в заботе или горе: то она не достойна похвалы добрых людей» (III, 30). Вместе с тем добродетели жены должны сочетаться с привлекательностью: «Так и благоразумная жена не довольствуется одною строгою добродетелию: она хочет быть еще приятна для супруга своими разговорами, веселостию, всеми поступками; иначе самая добродетель ее будет ему противна» (III, 38).

Плутарх прибегает к многочисленным ссылкам на авторитетные источники в подтверждение своих мыслей: «Платон думает, что гражданское общество не может быть совершенно, естьли граждане говорят: это мое, это не мое. Такое условие еще необходимее для счастия супругов. Честь, доброе имя, богатство, удовольствия, правила, склонности: надобно, чтобы все было у них общее» (III, 32–33).

Еще одним любопытным для читателей (в том числе и русских) в наставлениях Плутарха о браке была приводимая им характеристика известных героев античной литературы: «Елена была скупа, Парис расточителен; Пенелопа целомудренна, Улисс верен и благоразумен: последние служат примером счастливых супругов, а первые и для Греков и для Варваров произвели Илиаду, то есть, неисчислимые бедствия» (III, 33).

Необходимо сказать и о «Девятой филиппике» Демосфена (384– 322 до н.э.), которая появилась во втором издании «Пантеона», но по замыслу должна была войти в первое, а вначале увидела свет в «Вестнике Европы» 1803 г. В примечании Карамзин назвал ее «лучшей» и отметил: «По крайней мере всякой, прочитав ее в самом слабом переводе, может судить о таланте, красноречии и слоге Греческаго Оратора»[335]. Филиппиками Демосфен называл свои гневные выступления против македонского царя Филиппа II. Речи Демосфена называют «зеркалом характера», подчеркивая их непосредственную связь с воззрениями оратора. Демосфен делал акцент на последовательности, связности, точности умозаключений и аргументов, отодвигая на задний план декоративные элементы речи.

В выбранной Карамзиным филиппике идея проста: Демосфен призывает жителей Афин к борьбе и предлагает создать для этого общегреческий союз. Можно привести фрагмент из этой речи: «Именем богов заклинаю вас, Афиняне! заклинаю не осуждать моей искренности, но размыслить и почувствовать истину. Издревле Афины были отечеством вольности; не только иностранцам, живущим в наших стенах, но и самым невольникам дали вы право говорить свободно – право, которому и граждане в других землях могут завидовать»[336].

Напомнив согражданам, что они являются гордым и свободолюбивым народом, Демосфен перешел к полемике с другими ораторами, которые призывают афинян к бездействию ради сохранения мира. Он приводит несколько аргументов против их доводов. Прежде всего он задает вопрос, возможно ли сохранение мира, и отвечает на него отрицательно: «Но естьли Монарх, вооруженный мечем, ведя за собою сильное войско, только говорит нам о мире, а в самом деле воюет с нами: то не должно ли Афинам обороняться?»[337] Далее Демосфен перечисляет многие случаи коварного нападения Филиппа на земли и народы, которые ему совсем не были опасны. Он страстно призывает сограждан верить не словам, а делам, «с кем мы в войне, с кем в мире»[338]. Бездействие только укрепляет силы завоевателя: «Не буду говорить о том, что силы Филипповы, вначале столь ограниченные и слабые, беспрестанно возрастали и возрастают, что Греки ныне в страхе, в беспокойстве, в раздоре; и что ему не мудрено покорить теперь и остаток Греции, когда он из ничего умел возвыситься до такой степени»[339].

Апофеозом речи становится перечисление многих нападений Филиппа на разные земли Греции в форме риторических вопросов. И завершается филиппика призывом к вооружению:

«Прежде всего надобно вооружиться, снарядить флот, собрать войско, приготовить деньги: ибо Афяны должны сражаться за вольность и тогда, когда все другие Греки согласятся рабствовать. Явив сей пример Греции, возбудим другие народы; отправим всюду послов, объявим наше намерение в Пелопонезе, жителям острова Хио, Царю Персидскому, для которого так же, как и для нас, опасен Царь Македонской. Естьли наши причины найдутся основательными, то у нас будут союзники, которые в случае нужды разделят с нами опасность и все убытки; a естьли нет, то выиграете хотя время. Ведь неприятель, действует один, исполняет все гораздо скорее, нежели Республика, медленно собирающая силы свои; отсрочка будет нам полезна»[340].

В целом все переводы из античных авторов можно назвать «примерами слога» по аналогии с хрестоматиями, получившими распространение в Западной Европе». Подобную французскую хрестоматию задумал перевести и молодой В. А. Жуковский[341]. Все «античные» фрагменты представляли собой речь оратора или исторического лица; они способствовали обсуждению понятия стиля. Карамзин – реформатор русского литературного языка – вплотную подошел к осмыслению проблемы стиля как словесно-речевой образности произведения и как эстетической целостности содержательной формы.

Глава 3. Средневековый и современный Восток в произведениях, «мыслях» и путешествиях (Саади, арабские оды, афоризмы мудрецов)

Как и в «Московском журнале», в «Пантеоне» Карамзин уделил большое внимание Востоку. При этом истинно «восточные» произведения сочетались с произведениями эпохи Просвещения на восточные мотивы. Постоянное присутствие восточного дискурса в культурном космосе переводов Карамзина свидетельствует о его стремлении вписать восточную составляющую в сокровищницу мировой культуры. В «Московском журнале» это были переводы из «Сакунталы» Калидасы и «Суратской кофейни» Бернардена де Сен-Пьера.

В «Пантеоне» в рассредоточенном виде находится своего рода персидский микротекст. Прежде всего Карамзин обратился к поэме «Бустан» персидского поэта Саади (1203–1291). Подобный выбор был вполне закономерным, поскольку этот поэт славился во всем мусульманском Востоке своим умением «развлекать, наставляя, и наставлять, развлекая» как властителей, так и подданных[342]. Карамзин поместил два фрагмента из его книги: «Последние слова Козроэса Парвиса, сказанные им сыну своему (Перевод из персидской книги Бостана, сочиненной поэтом Сади)», «Мысли об уединении. Переведены из той же Саадиевой книги». Об этих переводах писали специалисты, занимающиеся изучением исламского текста в русской литературе, но по странному недоразумению, считали, что «переводчики неизвестны»[343].

Отрывки из Бустана переведены прозой, вновь через перевод-посредник (по-видимому, французский), поэтому вряд ли можно говорить о стиле, или, употребляя выражение самого Карамзина, «слоге». Важнее те мысли, которые он почерпнул из книги Саади. Первый отрывок представляет собой назидание отца сыну, который должен стать «государем». Начинаются эти предсмертные заповеди с преамбулы: «знай, что счастие твое должно состоять единственно в счастии твоих подданных» (I, 44). Далее следовали конкретные советы, как обеспечить благоденствие своего народа. «Первая добродетель для Монарха есть справедливость; только ею можешь приобрести общую доверенность» (I, 42). Царь не должен быть страшен для народа, поскольку с помощью подавления можно завоевать только рабов, «но рабы не подданные» (I, 43). Монарх есть «образ Божества на земле», поэтому он не отличает своей пользы от «пользы народной» (1, 44). «Верь,– проповедовал он, – что сребролюбие обманывается в своем расчете: ты не будешь в изобилии, когда подданные твои в недостатке. Только для их благополучия имеешь право требовать части богатства» (I, 44).

Мудрый Козроэс-Парвис предостерегал престолонаследника от двух родов людей, которых он считал опасными для государя и его подданных: злых и лицемерных. «Наказание злых есть, конечно, горестная должность Государей», утешать себя им нужно благими делами: «… будь покровителем наук, торговли, а особливо земледелия» (I, 45–46).

«Мысли об уединении, переведенные из той же Садиевой книги», диалектически представляют одно из любимых в сентименталистской парадигме состояний. Уединение, оказывается, «имеет свои неприятности», а именно вызывает скуку. Чтобы ей противостоять автор предлагает сравнить свои чувства наедине с самим собой и «в свете»: «Сколько зла делают там самолюбие, тщеславие, корыстолюбие! Люди говорят о мире, но вечно сражаются; не любят пороков и не терпят добродетели; не прощают тому, кто лучше их, и ненавидят достоинство <…> всякий успех кажется им противным их успеху» (1, 47–48).

Этот сюжет был важен для самого Карамзина. Позднее, в 1802 г. в «Вестнике Европе» появится, по-видимому, его собственное сочинение на эту тему «Мысли об уединении» (несмотря на подпись инициалами П. Ф., оно включается во все сборники избранных сочинений Н. М. Карамзина). Текст представляет собой квинэссенцию размышлений об этом состоянии с отсылкой к авторитетам французского Просвещения. Уединение подается в нем как состояние диалектически сложное. Оно привлекательно для «чувствительных» душ:

«Некоторые слова имеют особенную красоту для чувствительного сердца, представляя ему идеи меланхолические и нежные. Имя уединения принадлежит к сим магическим словам. Назовите его – и чувствительный воображает любезную пустыню, густые сени дерев, томное журчание светлого ручья, на берегу которого сидит глубокая задумчивость с своими горестными и сладкими воспоминаниями!»[344]

Но этот зачин pro уединение почти сразу же опровергается (или подвергается сомнению) следующим пассажем contra: «Быть счастливым или довольным в совершенном уединении можно только с неистощимым богатством внутренних наслаждений и в отсутствии всех потребностей, которых удовлетворение вне нас; а человек от первой до последней минуты бытия есть существо зависимое. Сердце его образовано чувствовать с другими и наслаждаться их наслаждением. Отделяясь от света, оно иссыхает, подобно растению, лишенному животворных влияний солнца»[345].

Автор приходит к мысли, что и природа не «лечит», «ее картины и феномены без отношений к миру нравственному не имеют никакой живой прелести»: «Можем ли пленяться торжественным восходом солнца или кратким светилом ночи, или песнию соловья, когда солнце не освещает для нас ничего милого; когда мы не питаем в себе нежности под нежным влиянием луны; когда в песнях Филомелы не слышим голоса любви?»[346]

Весь текст антиномичен по своей природе, и после утверждения тезиса о том, что «человек не создан для всегдашнего уединения и не может переделать себя», следует суждение о благости краткосрочного уединения: «Но временное уединение бывает сладостно и даже необходимо для умов деятельных, образованных для глубокомысленных созерцаний». Приводится в пример Ж. Ж. Руссо, «который оставил город, чтобы в густых тенях парка размышлять об изменениях человека в гражданской жизни, и слог его в сем творении имеет свежесть природы»[347].

«Временное уединение есть также необходимость для чувствительности». При этом перечисляются ситуации, когда для человека благотворно временное бегство от других людей: это и общение с природой, и необходимость побыть наедине с собой ради любовных грез и саморефлексии. Но далее следует апелляция к Руссо и Дидро:

«Дидерот, всегда пылкий, но не всегда основательный, сказал, что один злой человек любит удаляться от людей, – сказал для того, что хотел оскорбить Жан-Жака. Нет, уединение есть худой товарищ для нечистой совести, и злые мысли никогда не произведут той сладостной задумчивости, которая есть прелесть уединения. Чтобы приятно беседовать с собою, надобно быть добрым; надобно иметь любезную ясность души, которая несовместна с ядовитою злобою»[348].

Завершаются «Мысли об уединении» своеобразным призывом: «Всем рожденным с некоторою живостию воображения, всем Эпикурейцам чувствительности, советую иногда вдруг из шумного многолюдства переходить в глубокую тишину уединения, которое производит тогда неизъяснимое в нас действие»[349].

Многие мысли, выраженные в этой статье, действительно близки Карамзину. Он и сам был настоящим «эпикурейцом чувствительности», который умел замечательно совмещать жизнь светскую и «кабинетную». И еще важно, что переводы очень часто становились импульсом для размышлений и творческих импровизаций Карамзина.

Кроме переводов из «Бустана» Саади в «Пантеоне» есть и две «Арабские оды». По тематике они антиномичны и соответствуют установке Карамзина на диалектическое восприятие противоположных идей. В первой оде прославляется самообладание и воздержание: «Царствуй в сердце своем, подобно как Государь царствует на троне. Тебе надо образовать склонности, умерять желания побеждать страсти». Таким образом, власть «ума и рассудка» признается «самой лучшей» (II, 33).

Вторая ода, наоборот, является панегириком вину: «Скорее, скорее, друзья мои! Наполняйте чаши вином ароматным: время прекрасно. Лейте вино, которое вливает в нас и ум и красноречие» (II, 34). Карамзин использует метафору, свойственную восточной традиции: «Что милее дочери винограда, когда лицо ее без покрывала?» В примечании Карамзин поясняет: «Так Арабы называют вино» (II, 34). Далее следует описание эстетического совершенства вина, его благотворного воздействия на человека: «Она (т.е. «дочь винограда». – О. К.) ослепляет блеском красоты своей, и в одно мгновение усыпляет заботы» (II, 35).

Можно согласиться с тем, что подготовительным этапом освоения восточной литературы в России, в том числе персидской поэзии Саади был просветительский филориентализм Европы, который повлиял и на отечественные концепции Востока конца XVIII века. В это время речь еще не шла о проникновении элементов восточной поэтики в художественные тексты, не было глубокого интереса к мусульманской философии и ментальности. Но можно отметить внутреннее родство идеализированного Вольтером и Монтескьë ислама и «стремления просветительского религиозного сознания к возможно более очищенному монотеизму как предполагаемой “естественной” форме веры»[350].

Карамзин помещает в «Пантеоне» статью, представляющую просветительскую рефлексию Востока и, возможно, именно Персии. Как бы продолжая тематику «Бустана», он переводит из «Magasin encyclopédique» «восточный анекдот» «Дервиш в глубокомыслии», принадлежащий малоизвестному автору, Л. М. Бланкар-Сет-Фонтену. В нем рассказывается об одном глупом Калифе, который «в безумии своем почитал людей ничтожными рабами, сотворенными для его удовольствия» (I, 133). Урок мудрости ему преподает старец дервиш, которого Калиф встречает на развалинах храма, рассматривающего целый день «что-то круглое». Дервиш обращается к нему со следующими словами: «Величественный Правитель! На восходе зари пришел я в сие тихое безмолвию посвященное место – пришел молиться Всевышнему. Нога моя в пыли, в прахе разрушения наступила на этот череп; я смотрю, и не могу узнать, чей он был: преславного Калифа или подобного мне бедного Дервиша!» (I, 135).

Этот открытый финал без всякого специального назидания становится к этому времени излюбленным приемом Карамзина. Персидский микроцикл в «Пантеоне» кроме поэм Саади и арабских од, просветительского осмысления восточной философии содержит еще важный третий компонент, свидетелствующий об интерес Карамзина к реальному Востоку. Он опубликовал «Новейшее известие о Персии, из путешествия г-на Бошана, Вавилонского генерал-викария».

Пьер Жозеф де Бошан (Beauchamp, 1752–1801), французский дипломат и астроном, в 1781 г. уехал в Азию вместе со своим дядей, назначенным в Вавилон консулом Франции и архиепископом. Позже он отправился в путешествие в Персию, прожил в разных местах этой страны около десяти лет и оставил подробное их описание в 1787 г. Бошан выехал с многочисленным караваном из Багдада и шесть дней добирался до первых гор. Его интересовали культурные и природные достопримечательности. Он отметил, что все описания Персии, сделанные его предшественниками, страдают преувеличениями. Города, через которые он ехал, были все разорены. Бошана поразил неожиданно суровый климат страны. 27 мая они расположились ночевать в «прекрасной долине». «Холод при восходе солнечном был так чувствителен, – сообщал путешественник, – что дети в нашем караване плакали и кричали, а вода вся замерзла; в самое то время Багдадские жители от несносного жара спали на своих террасах. Я удивился еще более, нашедши снег в Казбине 2 июля» (II, 244).

Бошан живописен в описании пустыни: «Славный город Испагань отделяется обширною пустынею от приятных долин, через которых мы ехали. В сей пустыне земля камениста и не производит ничего, кроме терновых кустов <…>. Три дня не слыхал я пения ни одной птицы; везде царствовало глубокое величественное молчание Природы. <…> Испагань подобен Елисейским полям, огражденным мрачными и грозными волнами Стикса» (II, 246–247).

Бошана, как и Карамзина, не оставляет равнодушным поэтическая сторона описания. Он вступает в полемику с Жаном Шарденом (Chardin, 1643–1713), французским путешественником и ученым, известным в особенности своим пребыванием в Персии и на Востоке в конце XVII и начале XVIII вв. По мнению Бошана, Шарден «играл только своим воображением, утверждая, что там звезды не сверкают, а имеют тихое лучезарное сияние». «Не могу умолчать о красоте воздуха в Персии, – говорит он, – кажется, будто небо там гораздо выше, имея совсем другой цвет, нежели в нашей густой европейской атмосфере» (II, 250–251).

Бошан восхищается фонтанами во дворце шаха в Испагани: «В общем можно сказать, что персияне имеют хороший вкус». Он говорит о «новейших искусствах», в которых они преуспевают: «Например, они прекрасно вырабатывают финифть и шлифуют диаманты; делают также очень хорошие зеркала» (II, 266–267). Он любуется архитектурой персидских городов: «Персияне гораздо лучше турок разумеют симметрию и красоту в архитектуре. Через сколько веков узнали мы, наконец, что простота есть истинное украшение? Как трудно было нам оставить готический вкус наших предков? <…> симметрия дворца, площадей и красота светлыми изразцами покрытых башен достойны удивления» (II, 267–268).

Любопытно, что Карамзин тоже считал готическую архитектуру вараварской, о чем писал в «Письмах русского путешественника». Структура травелога Бошана во многом соответствует композиции путевых заметок Карамзина, который не ограничивался только топографическими, геодезическими, культурологическими и искусствоведческими характеристиками, но интересовался также этнографическими сведениями. Его всегда интересовали люди, характеры и нравы. Именно поэтому он подробно воспроизвел соответствующие сведения из путешествия Бошана: «Персияне недаром названы азиатскими французами. Их скорая, живая походка, говорливость, приятный язык, приветливость – удовольствие, с которым говорят они ничего не значащее – гибкость нрава, остроумие, и самый узкий покрой их платья, доказывают сие сходство» (II, 271).

Бошан сравнивает персиян с турками, а затем делает интересное заключение о сходстве в образе жизни «всех восточных народов», довольно однообразном, праздном, скучном. Его вывод: «Восточные народы не знают тех нежных, душевных удовольствий, которые имеют сильное влияние на счастие нравственных существ; не знают красоты стихотворства, живописи, музыки. Хотя языки их весьма удобны к поэзии; хотя в некоторых персидских и арабских стихотворениях есть остроумие, огонь и живость: но теперь на всем востоке не найдете вы может быть ни одного хорошего поэта» (II, 279–280). Возможно, в контексте подобных критических суждений о восточных поэтах Карамзин и представил читателю поэзию Саади.

Глава 4. Дискуссия об Оссиане

В «Пантеоне» помещена статья «Оссиан», которая репрезентирует сохраняющийся интерес Карамзина к шотландскому барду и его поэзии. Статья не сопровождалась никакой ссылкой на источник, но само ее помещение в издании свидетельствует о ее переводном характере. Мне удалось установить, что она является переводом рецензии из «Magasin encyclopédique»[351], появившейся в контексте французской рецепции Оссиана, а конкретнее – в связи с выходом гэльских поэм на французском языке (1795).

Джон Смит (Smith, 1747–1807), известный английский филолог, выпустил в 1780 г. сборник «Гэльские древности», содержащий помимо исследований гэльской поэзии английский перевод четырнадцати поэм, приписываемых древним шотландским бардам: Оссиану, Уллину, Оррану и Ардару[352]. Смит утверждал, что нашел эти поэмы в горной Шотландии уже после Макферсона. Поэмы Оссиана, изданные Дж. Макферсоном в начале 1760-х гг., были переведены на французский язык Пьером Летурнером (Le Tourneur, 1736–1788) еще в 1777 г.[353] Поэтому новый французский перевод, появившийся в 1795 г., был озаглавлен: «Poèmes d’Ossian et de quelques autres bardes, pour servir de suite à Ossian de Le Tourneur» («Поэмы Оссиана и некоторых других бардов, служащие продолжением Оссиана Летурнера»).

Предисловие переводчика, подписанное псевдонимом Hill, датировано 1788 г., то есть годом смерти Летурнера, что еще больше подчеркивало преемственность французских изданий. Предполагается, что перевод выполнили два литератора: Ж. Ж. А. Давид де Сен-Жорж (David de Saint-Georges) и А. Г. Гриффе де Лабом (Griffet de La Baume)[354].

Новый перевод демонстрировал компромиссный путь: переводчик придерживался принципов Летурнера и вместе с тем, учитывая тенденции времени, стремился передать некоторые стилистические особенности оригинала. В итоге в нем, по выражению Ф. Ван Тигема, «соседствовали грубый Морвен и галантные будуары, стиль Оссиана и Лакло»[355].

Статья в «Magasin encyclopédique», привлекшая внимание Карамзина, была анонимной. Ван Тигем считал ее автором Л. де Фонтана (Fontanes, 1757–1821), известного в свое время литератора и государственного деятеля[356]. Так или иначе, рецензент обладал достаточно высокой филологической культурой. Он не только продемонстрировал хорошую осведомленность в «оссиановском вопросе» и полемике по поводу подлинности макферсоновских публикаций, но и обнаружил знакомство с оссианическими подражаниями Клопштока, Крешмана, Герстенберга и Грея, а также высказал свою точку зрения на соотношение поэзии Гомера и Оссиана. Собственно французскому переводу в ней уделялось мало внимания. Автор процитировал предисловие переводчика (или переводчиков), признав в нем эрудицию и отметив «гармонию и возвышенность» всего труда в целом. Затем Фонтан поместил в качестве примера большой фрагмент из поэмы «Пожар в Тюре» («L’Incendie de Tura») и закончил статью рассуждениями о связи древней и новой поэзии.

В русском переводе статья претерпела существенные изменения. Карамзин предназначал свой альманах для сравнительно широкого (применительно к XVIII веку) круга читателей. «Пантеон издаю не для университета, а для публики», – писал он И. И. Дмитриеву 18 августа 1798 г.[357] Французская статья об Оссиане вполне удовлетворяла разнообразным вкусам. Карамзин точно и полно воспроизвел то, что могло служить образцом слога, т. е отрывок из оссиановой поэмы. Что касается собственно рецензии, то ее текст подвергся существенной перестройке и значительному сокращению, почти вдвое.

Прежде всего, Карамзин придал всему очерку иную направленность, опустив факты, не интересные, с его точки зрения, широкому русскому читателю. Он не только не упомянул о французском издании, но вообще убрал все, что касалось характеристики оссианизма во Франции. Исчезли размышления рецензента об уровне различных переводов, сведения о первых откликах на них, цитаты из предисловия. Вместе с тем Карамзин исключил из статьи все, что не имело прямого отношения к Оссиану. Так, он выпустил многословное отступление, посвященное сравнению поэтических достоинств «Мессиады» Клопштока и «Потерянного рая» Мильтона.

Отдельные фрагменты статьи, однако, переведены точно и полно. К ним относятся сопоставление Гомера и Оссиана и рассуждение о необходимости религиозной идеи в искусстве. Любопытно, что Карамзин опускает аргументацию Фонтана в защиту достоверности оссиановских поэм. Он сознательно игнорирует даже беглое упоминание о том, что Макферсон внес некоторые изменения в текст своего издания. Оссиан для него (во всяком случае, как он представляет его русскому читателю) – реально существовавший бард, подлинность творчества которого не вызывает сомнений. Это подчеркивалось уже самим заглавием статьи – «Оссиан» вместо французского заголовка, воспроизводящего титульный лист рецензируемого сборника поэм.

Но самый интересный момент в русском переводе – это передача размышлений о недостатках поэтической системы Оссиана и их причинах. В начале статьи Карамзин, очень точно воспроизводя текст французской рецензии, писал: «Начало Оссиановых элегий <…> трогает душу и настраивает к меланхолии; но беспрестанное повторение одних чувств, одних картин скоро утомляет ее, подобно как частое повторение одних звуков утомляет слух наш. Основание и подробности сих гимнов всегда единообразны, и читатели, имеющие вкус, не должны уподоблять их таким творениям, в которых соединяются красоты и чувства всякого роду» (I, 201–202). Следующее затем перечисление отрицательных черт поэзии шотландского барда (однообразное выражение чувств, повторения, отсутствие идеи бога) переведено Карамзиным также вполне точно.

Далее автор французской статьи писал об исторической обусловленности таких недостатков и с некоторыми оговорками признавал многие достоинства оссиановской поэзии. Карамзин же, дойдя до этого места, резко изменяет переводческую манеру. От близкого к оригиналу, хотя и с некоторыми умышленными пропусками, перевода, он переходит к вольному изложению, при этом прибегая к значительному сокращению. Он намеренно переставляет все акценты: не оправдывает Оссиана условиями эпохи, но ставит ему в заслугу умение подняться над ними:

Французская рецензия

«Au reste, ces reproches que j’ai faits à la poésie erse dans un moment où l’on paraît vouloir outrer l’admiration qui lui est due, ne doivent point diminuer la gloire d’Ossian. Dans un siècle ignorant et chez une nation pauvre, qui n’était que guerrière, il ne pouvait avoir plus de richesse et de nuances. En le considérant ainsi, en jugeant ce qu’il pouvait faire d’après son siècle et son pays, on n’est que plus étonné des grands traits de ses descriptions, de l’intérêt profond qu’il a su répandre dans quelques-uns de ses récits, du charme attaché à ses plantes, ainsi qu’aux mœurs touchantes et héroïques qu’ol donne à ses personnages»[358].

(«Впрочем, эти упреки, сделанные мною по поводу шотландской поэзии в тот момент, когда, казалось бы, следовало увеличить восхищение, вызываемое ею, не должны умалять славы Оссиана. В веке невежественном и у народа бедного, который отличался только воинственностью, он не мог обладать большим богатством и многообразием. Если рассматривать его с этой точки зрения, если судить по тому, что он мог сделать в своем веке и своей стране, то не перестаешь удивляться сильным чертам в его описаниях, глубокому интересу, который он сумел придать некоторым своим рассказам, очарованию, свойственному его жалобам, так же как и трогательным и героическим нравам, которыми он наделил своих персонажей»).

Перевод Карамзина

«Впрочем, мнение мое о поэзии бардов не уменьшает славы Оссиана, который в самом непросвещенном веке и в самой бедной печальной земле умел найти столько блестящих красок, столько разнообразных теней для выражения чувств своих. Описания его живы и прекрасны, некоторые повествования отменно трогательны, и слезы о падших героях часто извлекают слезы из глаз читателя» (I, 211).

Способность трогать, воздействовать на душу Карамзин, как и прежде, считал главным достоинством оссиановской поэзии. Если в целом текст Карамзина и можно назвать переводом, хотя сокращенным, последняя фраза, безусловно, привнесена переводчиком. Нетрудно заметить, что русский текст более прост и свободен от стилистических и риторических конструкций оригинала, а в характеристике поэзии Оссиана недвусмысленно подчеркивается ее суггестивная сила воздействия на реципиента, чувствительного читателя. По существу весь фрагмент в варианте Карамзина противоречит тому, что было сказано о свойствах поэзии Оссиана вначале. Первоначальная характеристика как бы опровергается последующей, в большей степени идущей от самого Карамзина. Обвинения в однообразии плохо сочетаются с «блестящими красками», «разнообразными тенями» и «живыми» описаниями.

По-видимому, собственные эстетические вкусы Карамзина взяли в этом случае перевес над долгом переводчика. Своей статьей он хотел дать информацию об оссиановском вопросе, что превращало всю публикацию в перевод «для идей». В своей оценке Оссиана Карамзин исходил из иных критериев, нежели Л. де Фонтан. Для последнего достоинства древней шотландской поэзии определялись степенью ее соответствия нормам принятого вкуса, обусловленного преобладавшим тогда во Франции классицизмом. Можно предположить, что Карамзин принимал многие из высказанных в рецензии критических замечаний (иначе вряд ли он вообще помести бы ее в своем «Пантеоне»). И, тем не менее, поэзия Оссиана продолжала привлекать его теми сторонами, которые сближали ее с сентиментализмом. «Слезы о падших героях», то есть обращенность к чувству, меланхолическая настроенность, особый психологизм, по-прежнему вызывали его сочувствие. Этим, очевидно, и объясняется двойственная позиция, которую занял Карамзин, одновременно переводчик и автор статьи об Оссиане.

Последнее упоминание об Оссиане и Макферсоне относится к 1803 г. В отделе «Смесь» «Вестника Европы» он поместил переведенную из английского журнала статью, в которой уже открыто подвергалась сомнению подлинность оссиановских поэм. «Главные происшествия, сцены, характеры и картины, – говорилось в ней, – взяты действительно из цельтского поэта; но Макферсон добавлял, украшал и портил»[359]. Переложение Макферсона критиковалось за эклектичность, обусловленную заимствованиями из Библии, греческой и английской литератур. Образы героев поэм осуждались за их отвлеченность, поскольку они «не имеют, так сказать, особенного мундира, и являются нам в какой-то пестрой одежде, сшитой из разных лоскутков». В конечном итоге в заметке отвергалось национальное и стилистическое своеобразие обработанных текстов. При этом версии Макферсона противопоставлялся первоисточник: «В цельт-ском оригинале <…> менее надутости, менее грому, но более сильных изображений; вообще он представляет нам Оссиана, каков он был и есть действительно без чуждых украшений и прибавок»[360].

Подобная публикация, несмотря на ее переводной характер, свидетельствует об известном охлаждении к оссианизму самого переводчика и издателя «Вестника Европы». В пору зрелости Карамзин критически воспринимает статичность характеров и чувств героев, искусственность и риторическое однообразие стиля Оссиана в переложении Макферсона. Тем не менее, он использовал оссианический тип лиро-эпического повествования, обогатив его в своей художественной практике достижениями западноевропейских преромантиков и сентименталистов.

Глава 5. Философия и нравственность «Нового Света»: Бенджамин Франклин

Бенджамин Франклин (Benjamin Franklin, 1706–1790) был одним из первых деятелей американской культуры, получивших известность в России еще в XVIII века.

Этот выдающийся человек собственной личностью и судьбой «словно был призван подтвердить правильность одной из центральных просветительских идей, <…> – то, что мерой человеческого достоинства и залогом успехов на общественном поприще являются не знатность и богатство, а талант и труд»[361].

Выходец из низов, не имевший даже первоначального образования, Франклин стал выдающимся ученым, открытия которого были признаны во всех странах Нового и Старого света. Он сформировал теорию атмосферного электричества, ввел в науку понятия о положительном и отрицательном электричестве и изобрел громоотвод. За свои научные открытия Франклин был избран членом академий ряда стран, в том числе и Российской академии наук.

Не меньшей славой Франклин пользовался и как политический деятель. Он был одним из авторов Декларации независимости США 1776 года, Конституции 1787 года. При его непосредственном участии был подписан Версальский мирный договор (1783), зафиксировавший независимость и суверенитет новообразованной страны. За заслуги Франклина в науке и политике в настоящее время решением Всемирного Совета Мира его имя включено в список наиболее выдающихся представителей Человечества.

Около десяти лет жизни Франклин провел во Франции, приехав туда в 1776 г. с целью занять пост посла новой независимой страны. Его задачей было добиться признания правительства отпавших от Англии колоний; вначале ему пришлось проживать в Париже (в Пасси) в качестве частного лица. Однако скоро (уже в 1777 г.) миссия Франклина была официально признана, и он был всюду принят как полномочный представитель Конгресса. Уже в начале 1778 г. ему удалось заключить выгодный для молодой республики договор с Францией о союзе и торговле[362].

Популярность американского политика и философа во Франции была столь высока, что его скромная внешность (он носил простой коричневый кафтан и не надевал полагавшегося по моде пудреного парика) вскоре стала модной. Французские франты стали носить прическу «а-ля Франклин». Бюсты и портреты Франклина украшали витрины магазинов и кафе, а его изображения встречались на кольцах, медальонах, тросточках и табакерках и даже на «vase de nuit»[363]. Джон Адамс писал: «Слава Франклина была более всеобщей, чем Лейбница или Ньютона, Фридриха Великого или Вольтера, и никто из них не возбуждал такой любви и уважения своей личностью… Он был популярен у правительства и у народа <…> до такой степени, что едва ли был горожанин или крестьянин, камердинер, кучер или лакей, горничная или судомойка, которая не знала бы о нем и не считала бы его другом человечества»[364].

Помимо научной и политической деятельности Франклин занимался популяризацией нравственных идей как литератор, автор календарей, поучительных историй, наконец, притч. Он стоял у истоков формирования трудовой этики. Утверждая этические нормы третьего сословия, Франклин неизменно изображал труд как единственную основу достойной и нравственной жизни. В своих сочинениях он не всегда следовал совету А. Попа, на который ссылался в своей «Автобиографии», – поучать без поучений, поэтому многие его произведения проникнуты откровенным морализаторством. В «Автобиографии» Франклин рассказал о своем смелом и трудном замысле достижения морального совершенства: «Я желал жить, никогда не совершая никаких ошибок, победить все, к чему могли меня толкнуть естественные склонности, привычки или общество»[365]. Он предложил классификацию качеств, составляющих, по его мнению, тринадцать основных моральных добродетелей:

«Воздержание. – Есть не до пресыщения, пить не до опьянения.

Молчание. – Говорить только то, что может принести пользу мне или другому; избегать пустых разговоров.

Порядок. – Держать все свои вещи на их местах; для каждого занятия иметь свое время.

Решительность. – Решаться выполнять то, что должно сделать; неукоснительно выполнять то, что решено.

Бережливость. – Тратить деньги только на то, что приносит благо мне или другим, то есть ничего не расточать.

Трудолюбие. – Не терять времени попусту; быть всегда занятым чем-либо полезным; отказываться от всех ненужных действий.

Искренность. – Не причинять вредного обмана, иметь чистые и справедливые мысли; в разговоре также придерживаться этого правила.

Справедливость. – Не причинять никому вреда; не совершать несправедливостей и не уклоняться от добрых дел, которые входят в число твоих обязанностей.

Умеренность. – Избегать крайностей; сдерживать, насколько ты считаешь это уместным, чувство обиды от несправедливостей.

Чистота. – Не допускать телесной нечистоты; соблюдать опрятность в одежде и в жилище.

Спокойствие. – Не волноваться по пустякам и по поводу обычных или неизбежных случаев.

Целомудрие.

Скромность. – Подражать Иисусу и Сократу»[366].

Подобно многим просветителям, Франклин был убежден в исключительной роли разума как главного критерия оценки человеческой деятельности. «Идеальный американец» не только сформулировал цели и задачи внутреннего совершенствования, но и наметил пути практической реализации этой задачи, предложив вести ежедневный дневник по контролю за своим нравственным поведением. Такой же «Журнал ежедневных занятий», или «франклиновский журнал», вел, как известно, и Л. Н. Толстой, высоко ценивший Франклина и предлагавший опубликовать сочинения мыслителя в специальных изданиях для простого народа[367].

Сведения о Франклине – ученом, политике, общественном деятеле и авторе морально-этических произведений были довольно хорошо известны в России XVIII в.[368]. Однако до заграничного путешествия Н. М. Карамзина только одно его литературное произведение было переведено на русский язык в 1784 г. – «Учение добродушного Рихарда». В специальном примечании отмечалось, что автором его является «сочинитель календарей, в другой части света весьма известный»[369]. Это был фрагмент самого популярного в Америке и Европе произведения Франклина – «Альманаха бедного Ричарда», выходившего на протяжении двадцати пяти лет. Скрывшись за маской многоопытного и словоохотливого человека, он вкладывал в его уста свои моральные сентенции в форме остроумных легко запоминающихся изречений, напоминающих народные пословицы и поговорки.

Карамзин не мог не знать о многогранной личности американского просветителя до своего отъезда за границу. Но, по-видимому, более основательное его знакомство с деятельностью и значимостью Франклина произошло именно в Европе, куда русский путешественник приехал летом 1789 г. В «Письмах русского путешественника» (фрагмент 16 июля 1789 г.) содержится размышление о Франклине, которое возникает у Карамзина в Лейпциге после посещения «эстетической лекции» Платнера. В контексте раздумий о всяком великом философе, который способен за частными фактами увидеть проявление закономерностей и выстроить логические связи между разнородными явлениями, он обращается к личности американского просветителя. Карамзин замечает его поворот от частных интересов к общественным.

«Я вам поставлю в пример Франклина, – пишет он, – не как Ученого, но как Политика. Видя оскорбляемые права человечества, с каким жаром берется он быть его ходатаем! С сей минуты перестает жить для себя, и в общем благе забывает свое частное. С каким рвением видим его текущего к своей великой цели, которая есть благо человечества! – Сей же дух ревности оживляет и отличает сочинения великих Гениев» (64). Эта убежденность в высокой нравственности великих умов, в их способности отрешиться от эгоцентризма и задуматься о всеобщем счастье и путях его достижения была свойственна и просветительской концепции самого Карамзина.

В Швейцарии в октябре 1789 г. молодой Карамзин вновь вспоминает Франклина, обнаружив его гравированное изображение в комнатах Вольтера. Изображения великих современников «фернейского мудреца», которые «путешественник» увидел в замке, задает контекст: Буало, Мармонтель, д’Аламбер, Гельвеций, Дидро, Делиль (159). Франклин и в восприятии Вольтера, и, по-видимому, в восприятии самого Карамзина, как бы на равных правах входит в плеяду блестящих французских философов эпохи Просвещения.

Во Францию Карамзин приезжает уже после смерти Франклина, когда французское общество находилось в состоянии рефлексии по поводу этой утраты. Хотя последние пять лет своей жизни американский философ и ученый жил на своей родине, он оставил значительный след во французской культуре. Не случайно и многие публикации собственно литературных произведений Франклина выходят во Франции. Карамзин посещает его дом в Пасси. Для него эта достопримечательность относится к «достойным любопытства», как и Монморанси, где был написан «Эмиль» Ж. Ж. Руссо (305).

Позднее, уже в России 1803 г., присутствуя на публичной лекции об электричестве профессора Московского университета П. И. Страхова, Карамзин вспомнил лекции, которые он слушал в Париже. Продемонстрировав несколько удачных опытов, Страхов перечислил открытия Франклина и назвал его «знаменитым мужем прошедшего века, снискавшим бессмертную славу глубокими познаниями природы». А затем он привел слова о нем Вольтера, который сказал: «Если бы Франклин произвел свои отводы во времена язычества, то, вероятно, Гомер в своей Илиаде сказал бы, что он обезоружил Юпитера Громовержца…».

По свидетельству одного из слушателей, «Карамзин был восхищен этим панегириком Франклину; он подошел к Страхову и с живостью сказал: “Признаюсь Вам, <…> слушая Вас, я воображением переносился в Париж, где слушал лекции Вашего наставника Бриссона, также об электричестве и о Франклине, но Ваши лекции для меня занимательнее»[370]. Это свидетельство только подтверждает догадку о том, что масштабность личности и деятельности Франклина открылись Карамзину во время его путешествия.

Вернувшись в Россию, Карамзин не перестает следить за публикацией сочинений Франклина и в своем «Московском журнале» сообщает о выходе в Париже «Автобиографии» американского философа на французском языке «Mémoires de la vie privée de Benjamin Franklin, écrits par lui-même, et addressés à son fils». «Всякий, – замечает Карамзин, – читая сию примечания достойную книгу, будет удивляться чудесному сплетению судьбы человеческой. Франклин, который бродил в Филадельфии по улицам в худом кафтане, без денег, без знакомых, не зная ничего, кроме английского языка и бедного типографского ремесла, – сей Франклин через несколько лет сделался известен и почтен в двух частях света, смирил гордость британцев, даровал вольность почти всей Америке и великими открытиями обогатил науки!»[371] Карамзин составил аннотацию, используя предисловие к книге; из него же было взято указание на то, что перевод выполнен «с английского манускрипта», который достался французскому издателю «в руки по особливому случаю»[372].

В «Пантеоне иностранной словесности» Карамзин вновь обратился к личности и сочинениям Франклина. В статье «Мысли и анекдоты. Из записок Эро-Сешеля» содержалась довольно точная характеристика Франклина. Ее автор, Herault de Sechelles (1759–1794), образованный юрист, владевший писательским и ораторским искусством, был арестован во время французской революции по процессу дантонистов и казнен вместе с ними. Карамзин перевел некоторые мысли этого литератора, напечатанные во французском «Magasin encyclopédique, ou Journal de sciences, des lettres et des arts»[373].

Эро де Сешель дал следующую характеристику: «Франклин есть один из важнейших феноменов нашего века, электрическая сила и Американские Соединенные Области останутся незагладимою печатию его творческого ума и бессмертия. Он имел удивительное проницание; беспрестанно наблюдал, сравнивал, находил новые отношения предметов; любил простоту, человечество, истину, и мятежные страсти никогда не волновали тихой души его. Сей философ думал, что здоровье зависит от самого человека. Мудрый носит долголетие в руке своей, – повторял он с Соломоном. В самом деле, мы излишне верим счастью и судьбе» (I, 257–258).

По-видимому, эти «мысли» Эро де Сешеля о Франклине вполне разделял и сам Карамзин, поэтому он и не сделал каких-либо дополнительных пояснений или комментариев перед публикацией переводов трех произведений американского автора, помещенных в третьей книжке «Пантеона». Реплики о Франклине, разбросанные в разных сочинениях Карамзина, давали представление о нем как ученом, политике и философе. Логично было выбрать для перевода произведения, которые непосредственно по пафосу и стилю соответствовали «Автобиографии».

Карамзин обратился к сочинениям, написанным Франклином в последние годы жизни, когда он отказался от прямых поучений, а выражал «моральный урок» в своеобразных притчах. По крайней мере, две из трех историй, привлекших внимание Карамзина, вполне могут быть отнесены к этому жанру: «Нога хорошая и дурная», «Свисток, невымышленная история». Третье эссе «Челобитная левой руки», самое простое из трех переведенных произведений, было написано от лица девушки, родители которой пренебрегали ее образованием и обделяли своим вниманием и любовью в ущерб сестре-близнецу. Выбор этих сочинений был мотивирован как «новостью идей», так и своеобразием «слога». Карамзин не мог не заметить свежих мотивов в этическом учении представителя новой формирующейся нации, как не мог и не почувствовать яркости и афористичности языка Франклина, в котором отражались его обширные знания в мировой литературе (Рабле, Ларошфуко, Бэкон, Свифт, Дефо и др).

Все три истории были взяты, несомненно, из французского издания: «Vie de Benjamin Franklin, écrite par lui-même, suivie de ses œuvres morales, politiques et littéraires, dont la plus grande partie n’avait pas encore été publiée. Traduit de l’anglais, avec des notes, par J. Castéra»[374].

Французский переводчик в своем предисловии пояснил, что в последние годы, которые Франклин провел во Франции, всюду много говорили об «Исповеди» Руссо, которая и побудила знаменитого американца написать свою «Автобиографию». Он отмечал большое сходство между двумя авторами: происхождение из самых низов, отсутствие учителей в жизни, путь самоучки, приведший к большой славе. Но дороги к ней были различными: «<…> один апатично провел много лет в темном рабстве, в котором его удерживала чувственная женщина; а другой рассчитывал только на себя, постоянно работал своими руками, жил в самой большой умеренности, самой строгой экономии, и одновременно великодушно поддерживал материально своих друзей, и даже удовлетворял их прихоти»[375].

Ж. Кастера, не желая умалять «редкого таланта» Руссо, полагал, что сравнение двух биографий, представляющее явное преимущество Франклина, может послужить «полезным и важным уроком для молодежи»[376].

Карамзин отказался от проведения каких-либо параллелей между Руссо и Франклином, хотя сам он часто прибегал к этому методу репрезентации выдающихся людей прошлого и современности. Вместе с тем он наверняка разделял мнение французского издателя и переводчика: «Рецепты здоровой морали содержатся не только в “Жизни Франклина”, но и в большинстве отрывков составляющих сборник его произведений»[377]. Совершенно очевидно, что Карамзина привлек не только моралистический пафос этих сочинений, который в его переводе обрел более яркое философское выражение, но и их художественные достоинства.

Две истории по тону, интонации и угадываемому в них образу рассказчика соответствовали манере «Автобиографии» и как бы служили ее дополнением. Не возникало сомнений, что повествователь в них – сам Франклин. Вместе с тем их герой – не просто точный портрет конкретного человека, а собирательный образ, воплощающий идеал автора.

Выбранным для перевода произведениям свойственны, как и «Автобиографии», «непринужденная, доверительная, совершенно естественная манера повествования», «прелесть прозрачного, без малейшего нажима, без единого фальшивого звука, стиля, основу которого составляет разговорный язык, поражающий своей уравновешенностью, не впадающий ни в книжную выспренность, ни в неряшливую фамильярность»[378].

В них, как и в «Автобиографии» Франклина, происходило художественное открытие национального характера. Самой известной из переведенных в «Пантеоне» вещей Франклина была «невымышленная история» «Свисток» («The Whistle»), написанная во Франции и напечатанная в Пасси в 1778 г. Карамзин опустил указание адресата, к которому обращался автор, а именно его племянника: «Le Sifflet, histoire véritable, adressée par Franklin à son neveu». Франклин в поучение своему родственнику рассказал случай из своей жизни, который заставил его пересмотреть многие привычные ценности жизни.

Когда он был семилетним мальчиком, друзья на праздник подарили ему деньги, на которые он купил свисток. Поначалу он очень радовался своей покупке, потому что давно о ней мечтал. Вернувшись домой, мальчик всем мешал своим свистом, но когда его братья и сестры узнали, сколько он заплатил, они ему объяснили, что он переплатил в четыре раза. «Тут вообразились мне все прекрасные вещи, которые можно было купить на остальные деньги; а как надо мною стали еще смеяться, то я начал плакать, и свисток, вместо удовольствия, сделал мне только горе» (III, 232).

С возрастом свисток приобрел для Франклина значение метафоры, которая позволяла ему производить переоценку ценностей, подмечать распространенные пороки в современном обществе и самому избегать их.

Карамзин достаточно точно следует французскому оригиналу, он только конкретизирует сумму, полученную ребенком – 1 шиллинг. А далее его стилистическая правка касается прежде всего анафорического построения периодов, благодаря чему философское звучание текста приобретает акцентированное звучание. Карамзин использует ораторские приемы, с которыми он познакомился, по-видимому, отбирая античных авторов для перевода в своем «Пантеоне», в частности отрывки из книги Цицерона «De Natura deorum» («О природе богов»). Приведем фрагмент карамзинского перевода «Свистка»:

«Видя, как один жертвует придворным почестям не только своим временем, спокойствием, но и самыми друзьями, самою добродетелию, я говорил себе: этот человек дорого покупает свой свисток.

Видя, как другой, ищет народной благосклонности, разными пронырствами, не радеет о своих экономических обстоятельствах и, наконец, разоряется, думаю, он дорого платит за свисток.

Видя скупого, который отказывается от всех удовольствий в жизни, от счастия делать добро, от почтения сограждан своих, от сладостных чувств дружбы, единственно для накопления мешков своих, мышлю: бедный человек! Как дорого платишь ты за свисток!

Видя сластолюбца, который чувственные удовольствия предпочитает душевным, рассуждаю: как он жалок, не думая о следствиях и платя так дорого за свой свисток.

Когда мот разоряется на богатых кафтанах, на домашних приборах, на каретах, говорю: он не предвидит конца и поздно узнает, чего стоит ему свисток!

Когда прекрасная, милая девушка выходит замуж за человека грубого, недостойного, думаю: как жаль, что ты так дорого платишь за свисток!

Одним словом, едва ли не все житейские бедствия происходят оттого, что люди не знают цены вещей, и слишком дорого покупают свисток» (III, 233–235).

Помимо риторических фигур Карамзин активно использует в своем переводе настоящее время вместо прошедшего, актуализируя философский пафос произведения. Во французском оригинале текст не имеет такой четкой стилистической и ритмической организации. Карамзин заменяет разные формы прошедшего времени (passé composé и imparfait) на деепричастные обороты и глагольные формы в основном в настоящем времени. Сравните во французском тексте:

«Quand j’ai vu quelqu’un qui, trop ardent à rechercher les grâces <…>.

Quand j’ai vu un autre ambitieux, jaloux d’acquérir la faveur populaire <…>.

Si je rencontrais un avare qui renonçât à tous les agréments de la vie <…>.

Lorsque je trouvais quelqu’homme de plaisir, sacrifiant la culture de son esprit et l’amélioration de sa fortune à des jouissances purement sensuelles <…>.

Si j’en voyais un autre aimer la parure, les meubles élégants, les beaux équipages plus que sa fortune ne le permettait <…>»[379].

Вместе с тем Карамзин конкретизирует некоторые расплывчатые развернутые характеристики людей, чьи пороки Франклин критикует, обозначая их емкими словами-определениями. Так, «человек удовольствия, жертвующий культурой своего ума и улучшением своего состояния чисто чувственным удовольствиям», превращается в «сластолюбца». А тот, «кто любит украшения, элегантную мебель, красивые экипажи, тратя на них больше, чем может ему позволить его состояние», обозначается у Карамзина «мотом». В связи с этой конкретизацией весь текст приобретает большую афористичность и яркость и вместе с тем большую обличительность, – то есть черты, присущие жанру просветительской притчи. Таким образом, Карамзин еще более усиливает присущее франклиновскому произведению притчевое начало.

Вместе с тем можно заметить, что каждый период заканчивается в русском переводе заключением в настоящем времени («думаю», «мышлю», «рассуждаю», «говорю») вместо разных форм прошедшего времени. В этом приеме мы можем почувствовать намеренную обращенность Карамзина к современности. Он настоятельно развивает мысль о том, что и в настоящее время не искоренены пороки, метафорическим обобщением которых является «свисток», за который платится «слишком дорогая цена». Таким образом, Карамзин придает сочинению Франклина актуальное звучание, оказывающее суггестивное воздействие на читателей, в чем ему, по-видимому, помогло знакомство с риторическими образцами античности, речами Цицерона, Демосфена и других ораторов.

Вторая история – «Нога хорошая и дурная» («La belle jambe et la jambe difforme») имеет также философско-моралистическую направленность. В ней Франклин развивает свою любимую мысль о том, что, по сути, каждый человек является «кузнецом своего счастья». Он размышляет о двух разных психологических типах людей, которых, прибегая к современной терминологии, можно было бы назвать «пессимистами» и даже «мизантропами», а противоположных им по характеру – «оптимистами» и «людьми коммуникабельными». В достаточно точном переводе Карамзина начало повести звучит следующим образом:

«В свете находим мы два рода людей, из которых (с равным здоровьем, с равным богатством) одни счастливы, другие – несчастливы, что обыкновенно происходит от разной привычки смотреть на вещи, на людей, на случаи, и от действия, производимого сею разницею в их душе. <…> Способные быть счастливыми занимаются только приятностию разговора, обеда, погоды и наслаждаются тем, как могут; а расположенные к несчастию занимаются противным, всегда недовольны, мрачными своими мыслями разрушают удовольствие общества, оскорбляют многих людей и делаются всем в тягость» (III, 233–235).

Вслед за Франклином, Карамзин считает, что скверный характер человека не является врожденным, а складывается на протяжении жизни, и многие его черты являются «благоприобретенной» привычкой, от которой при желании можно избавиться. Можно говорить о руссоистской основе, которая лежит в основе подобного взгляда на человека: он не рождается с порочной природой, а, возможно, искажает благостную ее природу в зависимости от различных обстоятельств жизни. Поэтому в его силах изменить, исправить свой характер.

Отступая от оригинала, Карамзин вводит многочисленные риторические вопросы, побуждающие читателя задуматься о том, что можно при желании изменить отношение к себе людей, сделать свою жизнь более счастливой. Различие структуры текстов особенно заметно в сравнении с точным русским переводом сочинения Франклина 1803 г. Сравните:

Перевод 1803 г

«Никто не любит ругателей, которые всякому готовы наносить обиды. Зато с ними всегда обходятся с холодною учтивостию; нередко даже и в этом отказывают им, что самое ожесточает еще более их и доставляет им как бы случай к сильным спорам и ругательствам. <…> Итак, естьли они не переменяют навыка и не удостаивают почитать прекрасным то, что в самом деле прекрасно, без всякого огорчения, как для самих себя, так и для других, то всякий должен избегать их; ибо мы всегда встречаем неприятности, естьли имеем соотношения с такими людьми, особливо, естьли к несчастию бываем замешаны в их ссорах»[380].

Перевод Карамзина

«Никто не терпит людей, которые все осуждают, всех бранят, видят везде дурное и нигде не видят хорошего; никто не хочет содействовать в них счастью; никто искренно не жалеет о их злополучии.

<…> Для чего же не преодолеть себя? Для чего не отдавать справедливости полезному? Для чего не находить приятного приятным? Что лучше: наслаждаться, не мешая наслаждению других людей, или, огорчая себя, огорчать всех?» (III, 228).

Если отвлечься от затрудняющей восприятие текста архаичной лексики, то можно отметить, что перевод 1803 г. полно и точно воспроизводит французский оригинал. Карамзин не только намного сокращает текст, но, отказываясь от конструкций с придаточными условными, делает его содержание намного более динамичным и легким для восприятия, а морально-философский пафос – более действенным.

После такой преамбулы Франклин рассказывает о способе распознавания с первого взгляда «людей сердитых и зловредных», которым пользовался один его знакомый «философ». Своего рода аналогом термометру и барометру у него были ноги:

«У него была одна нога очень стройна, а другая крива и безобразна. Когда хотелось ему узнать человека, он выставлял обе ноги и примечал, на которую из них сей человек более смотрит: естьли на хорошую, то почитал его добрым; а естьли на дурную, то давал себе слово не иметь с ним никакого дела» (III, 229–230).

Заканчивается рассказ полушутливым обращением к читателям, в котором с помощью уже другой метафоры, в роли которой выступает «дурная нога», дается рецепт исправления мизантропического характера:

«Итак, люди сердитые, строгие судьи, вечные критики! Естьли вы хотите быть любимы и жить счастливо, то перестаньте смотреть на кривую ногу!» (III, 230).

Интересно, что Карамзин немного изменил название, перенеся акцент с эстетического аспекта на этический. Точный перевод французского названия «La belle jambe et la jambe difforme» – «Нога красивая и нога уродливая». Карамзин словно наделяет ноги метафорической способностью определять хорошее и плохое в людях, проводить между ними грань. Его вариант названия – «Хорошая и дурная нога» – сохранился и в новом переводе 1803 г. В обоих произведениях Франклина ощутим юмор, который снимает нарочитую нравоучительность и одновременно несколько снижает идеальность главного героя и повествователя в одном лице, что хорошо почувствовал и воспроизвел Карамзин.

Третья история – «Челобитная левой руки» («Pétition de la main gauche à ce qui sont chargés d’élever des enfants») – была передана Карамзиным без сколько-нибудь существенных изменений, за исключением укороченного названия. В русском переводе опущено пояснение, к кому обращено «прошение» («челобитная») несчастной героини – а именно: «к тем, на кого возложено воспитание детей». Эта история, в отличие от двух предыдущих, не вполне психологически убедительна. Невозможно понять, почему родители все внимание отдают одной своей дочери и совершенно игнорируют другую, хотя они родились в один день и час и похожи друг на друга, как две капли воды. Вместе с тем к страдающей героине равнодушна ее сестра, хотя уже издавна был известен психологический синдром близнецов, которые не могут жить друг без друга. Возникает вопрос, почему же Карамзин перевел и эту историю, совсем не соответствующую представлениям русского человека о нормальных естественных отношениях между родителями и детьми? По-видимому, ему был как раз интересен феномен, который сейчас мы бы обозначили как американская ментальность.

Героиня истории объясняет свои жалобы на родителей не только заботой о себе самой, но и (как ни странно!) в первую очередь беспокойством за их собственную будущность. Выясняется, что любимая дочь в семье, которой дают прекрасное образование, подвержена многочисленным заболеваниям, которые перечисляются с медицинской дотошностью. «Естьли она занеможет, что будет с нашим бедным семейством? Не пожалеют ли тогда наши родители о моем дурном воспитании? Увы, мы погибнем в бедности. Я не в состоянии буду написать и просьбы о вспоможении» (III, 223). Оказывается, и свою историю девушка пишет не сама, а прибегая к чужой помощи.

Таким образом, Франклин пытается воздействовать на недалеких или жестоких родителей, у которых не развиты естественные чувства привязанности к своему ребенку, изображением их возможных бедствий. Эта апелляция к разуму, система доказательств, основанная на доводах «разумного эгоизма», отражала этику зарождающегося прагматизма. В целом все три истории, переведенные Карамзиным, давали яркое представление о новом человеке, рожденном философией Просвещения в его американском варианте[381].

Глава 6. Век просвещения в Европе: Франция и Англия

Карамзин широко представил в «Пантеоне» литературу и культуру века Просвещения. Он не ограничился характеристикой философии и нравственности «Нового Света» на примере деятельности Б. Франклина, его, несомненно, интересовало французское Просвещение в лице разных его представителей. К наиболее прославленным относились Монтескьë и Руссо. Карамзин также поместил перевод отдельных афоризмов, извлеченных из рецензии на посмертное издание сочинений Монтескьë.

Руссо представлен в своих письмах к Мальзербу, относящихся к январю 1762 г. Четыре письма Руссо (Lettres à Malesherbes), написанные 4, 12, 26 и 28 января представляют собой единый литературный текст.

Кретьен Гийом де Ламуаньон де Мальзерб (de Malesherbes, 1721– 1794), французский государственный деятель, назначенный главным директором книжной торговли, существенно содействовал успехам распространения философии XVIII века во Франции. Именно при нём появилась знаменитая «Энциклопедия»; он открыто высказывался за свободу печати и боролся с цензурой[382]. И именно к нему обратился в поисках поддержки Руссо. Поссорившийся со своими прежними друзьями, он уединился в Монморанси. Энциклопедисты, которые ратовали за активную литературную и социальную жизнь философа, расценили его поведение как мизантропическое. Руссо в письмах к Мальзербу пытается оправдаться и объяснить свои поступки. В третьем, самом известном письме, написанном больным философом, он рисует идиллическую картину своего уединения и обосновывает свой выбор жизни, в которой он счастлив.

Хотя и не предназначенные для публики, эти письма все же явились первым сочинением Руссо, предметом которого был он сам[383]. В подзаголовке к первому письму он сделал пояснение: «Contenant le vrai tableau de mon caractere et les vrais motifs de toute ma conduite» (то есть «Содержащее правдивый портрет моего характера и правдивые мотивы всего моего поведения»).

Карамзин, несомненно, почувствовал исповедельность этих материалов; он поместил весь корпус писем (около 70 страниц) и дал к ним пояснение: «Характер такого автора, как Руссо, достоин примечания: он изображается в сих письмах» (III, 87). Руссо объясняет необычность многих своих поступков необычайной чувствительностью, стремлением к независимости, разочарованием в окружающей среде. Уже здесь формулируется основной девиз «Исповеди», заимствованный им у Ювенала: «Vitam impendere vero» (посвятить жизнь истине)[384]. На основании писем к Мальзербу уже можно было предположить, что в недалеком будущем Руссо напишет книгу, которую назовет «Исповедью» и в которой искренне покажет себя со всеми своими недостатками и достоинствами.

Размышления о характере Руссо и своеобразии его стиля содержались и в публикации Эро де Сешеля «Бюффон перед концом жизни». Мари-Жан Эро де Сешель (Herault de Sechelles, 1759–1794), талантливый адвокат, литератор и политический деятель эпохи Великой французской революции, пылкий поклонник Бюффона, совершил «паломничество» в поместье автора «Естественной истории», Монбар. Бюффон считал (а Карамзин разделял это мнение), что «в слоге изображается сам человек». Причем в прозе, с его точки зрения, в большей мере проявляется индивидуальность: «стихотворцы не имеют слога, потому что мера и рифма делают их рабами» (I, 83– 84). Исходя из этого положения, Эро де Сешель анализировал стилистические манеры Руссо и Бюффона. Математический склад ума последнего обусловливал его требования «точности мыслей», «ясного, полного изображения идей», а также «прямодушия, благопристойности в предложении мнений». «Противоречия» Руссо казались «неизвинительными» сочинителю «Естественной истории». По его мнению, стиль Руссо отражал «все пороки дурного воспитания: перерывы, частые восклицания, беспрестанные личные обращения» (I, 105–106).

Однако Эро де Сешель, изложив эти суждения, занял нейтральную позицию. Он не противопоставлял «холодного» Бюффона «чувствительному» Руссо, а лишь раскрывал своеобразие одного и другого. Знаменитый натуралист не имел «того чувства, по которому должно судить Руссо и которое находит какую-то неизъяснимую прелесть в беспечной, страннической жизни, отданной… на произвол страстей и рока». Однако «самый этот недостаток в Бюффоновой душе показывает, с другой стороны, доброту и нежность ее, свойство, которым дурные люди могут пользоваться и обманывать его» ((I, 86).

Бюффон уже при жизни стал признаннным классиком, членом литературного Пантеона, автором, которым нация должна гордиться. Однако спустя несколько лет представители нового литературного направления выступили с откровенной критикой еще недавно непогрешимого стилиста. Так Шатобриан заявил в 1802 году: «Бюффон достиг бы полного совершенства, будь он не только красноречив, но и чувствителен <…> Стиль Бюффона поражает, но редко может растрогать»[385]. Карамзин воздерживался от подобной критики, но, возможно, предпочитал Руссо. Он выполнил свое обещание перевести «самые красноречивейшие места из его творений» (I, 73–74) и перевел три фрагмента из «Естественной истории». Это – построенный на сенсуалистическом принципе аллегорический монолог человека, только что пробудившегося к жизни» («Идеи первого человека при развитии его чувств»); проникнутое декартовским дуализмом описание двойственной внутренней природы человека («Homo duplex») и, наконец, пейзажная зарисовка («Описание аравийской пустыни»).

Что касается Эро де Сешеля, сочинителя конституции 1793 года и одного из инициаторов Террора, ставшего его жертвой (казнен в апреле 1794 года), Карамзин опубликовал еще одну его статью «Мысли и анекдоты», переведенную из «Magasin encyclopédique». В ней также содержались замечания об обусловленности стиля общим культурно-историческим развитием. «Древние авторы, – полагал французский писатель, – описывали самые простые естественные чувства – тогда все было ново, – а теперь надобно хитрить, утончать, входить в нежнейшие оттенки идей». Поэтому, по его мнению, «древним было гораздо легче писать» (I, 259).

Сам Карамзин тоже связывал современную ему эпоху, отличавшуюся, с его точки зрения, «тонкими идеями», с формированием «приятности слога», называемой французами «élégance»[386]. А богатство языка, заключалось, по его убеждению, в обилии слов, выражающих оттенки и нюансы. «В языке, обогащенном умными авторами, – писал он в статье «О богатсве языка», – в языке выработанном, не может быть синонимов; всегда имеют они между собой некоторое тонкое различие, известное тем писателям, которые владеют духом языка, сами размышляют, сами чувствуют, а не попугаями других бывают»[387].

«Хороший слог, любопытные анекдоты, портреты многих известных людей, мысли, наблюдения философского ума» составляли, по мнению Карамзина, достоинства книги Мишеля Поля Ги де Шабанона (Chabanon, 1730–1792), отрывок из которой он перевел. Интерес вызывала фигура самого автора, популярного в то время французского литератора. Шабанон родился во французской колонии Сан-Доминго (ныне остров Гаити), сначала посвятил себя служению церкви, но, разочаровавшись в иезуитах, руководивших его воспитанием, посвятил себя науке и искусству. Для поэтического творчества ему не хватало вдохновения, его стихотворные опыты оставались неизменно холодными и сухими. Его трагедии на античные сюжеты ставились на сцене французского театра, но автору славы не принесли. Лучшим в его творчестве оказались прозаические переводы Пиндара (1771) и Феокрита (1775), признанные в своё время очень изящными. Старший брат писателя, Шабанон де Могри (Chabanon de Maugris, 1736–1780), также посвятил себя искусству; в частности он перевёл в стихах оды Горация (1773).

Карамзина привлекла рецензия на книгу Шабанона «Tableau de quelques circonstances de ma vie. Précis de ma liaison avec mon frère Maugris» («Картина некоторых обстоятельств моей жизни. Краткий очерк моих отношений с братом Могри»), появившаяся после смерти автора. Он дал представление о Шабаноне и продемонстрировал отрывки из его мемуаров. Французский автор был «не столько поэт, сколько умный, ученый и (что всего важнее) добрый человек» (I, 140). Сочинения его отличались «приятностью» слога, в них были «тонкие мысли светского человека, милые нежные чувства и прекрасные стихи» (I, 142). Большой ценностью обладали и воспоминания Шабанона о Вольтере, который изображался в «подробностях домашней жизни», и «вопреки ядовитой зависти», несмотря на «многие слабости», был охарактеризован как «любезнейший из всех великих людей» (I, 149).

Из «Путешествия Анахарсиса» Ж. Ж. Бартелеми, с которым Карамзин познакомил ранее читателей «Московского журнала, он взял большой фрагмент, посвященный жизнеописанию Сократа. Примерно в то же время он рассказал о своей встрече со знаменитым автором в своих «Письмах русского путешественника», публиковавшихся отдельным изданием (Т. 1–5. М., 1797–1801). Карамзин представил свой визит в Академию Надписей и словесности как сценку из романа, а себя – в виде «молодого Скифа», увидевшего «Бартелеми-Платона» (Париж, Маия… 1790). Воспроизводим довольно длинную мизансцену, выстроенную драматургически:

«Меня обещали с ним познакомить; но как скоро я увидел его, то следуя первому движению, подошел и сказал ему: “Я Руской: читал Анахарсиса; умею восхищаться творением великих, бессмертных талантов. И так, хотя в нескладных словах, примите жертву моего глубокого почтения!”» (251). Бартелеми очень ласково принял молодого русского: «Он встал с кресел, взял мою руку, ласковым взором предуведомил меня о своем благорасположении. И, наконец, отвечал: я рад вашему знакомству; люблю север, и герой, мною избранный, вам не чужой» (251). Ответ Карамзина соответствовал заданному контексту и стилю: «Мне хотелось бы иметь с ним какое-нибудь сходство. Я в Академии: Платон передо мною; но имя мое не так известно, как имя Анахарсиса» (251). Оставшись на заседании Академии, Карамзин «много смотрел на Бартелеми» и оставил его замечательное описание: «Совершенный Вольтер, как его изображают на портретах! высокой, худой, с проницательным взором, с тонкою Афинскою усмешкою. Ему гораздо более 70 лет; но голос его приятен, стан прям, все движения скоры и живы. Следственно от ученых трудов люди не стареются» (252).

Таким образом, Карамзин параллельно описывал свою личную встречу с ученым и писателем в «Письмах» и почти одновременно отдавал дань его памяти (Бартелеми умер в 1795 г.), помещая отрывок из его книги в «Пантеоне». Он перевел LXVII главу (Сократ), и это был самый большой по объему переводной текст в альманахе – более 100 страниц. Жизнеописание древнегреческого философа (470/469 – 399 гг. до н. э.) посвящено как характеристике его учения, так и изображению его героических человеческих качеств. Сократ предпочитал излагать свое учение в устной форме и сделал предметом своих рассуждений человеческое сознание, душу, жизнь человека в целом (а не космос, не природу, как это было у его предшественников)[388]. Руководствуясь принципами нравственности в своей жизни, он одной большой дубинкой разогнал спартанскую фалангу, собиравшуюся забросать копьями раненого Алкивиада. Видя это, ни один вражеский воин не захотел сомнительной славы убийства мудреца.

На суде Сократ отказался от принятого в то время обращения к милосердию судей, а защищал себя сам. Сократ прославился не только тем, как жил, но и тем, как принял свою смерть. Перед смертью он попросил принести жертву Асклепию, которую обычно приносили в благодарность за выздоровление, символизируя этим свою смерть как освобождение от земных оков. По мнению Сократа, этому освобождению душа философа не противится, поэтому тот спокоен пред ликом смерти. Несомненное восхищение у автора (Бартелеми) и переводчика (Карамзина) вызвала сила воли этого человека, собственноручно принявшего яд[389].

Образ и поведение Сократа, в особенности перед лицом смерти, существенно дополнял и расширял представление о древних авторах, представленных на страницах «Пантеона» Карамзина. Сочинение Бартелеми об Анахарсисе, опубликованное за год до Французской революции и отразившее настроение всех европейских вольнодумцев, обусловило их интерес к принципам гражданской свободы у древних. Исполненное пафоса беспримерного свободолюбия, это произведение быстро завоевало популярность и в России, где стало ориентиром для целого ряда видных авторов. Известно, что Император Александр I дал 6 000 рублей московскому профессору П. И. Страхову на издание перевода этого сочинения в Москве[390]. Карамзин намного опередил это начинание своим переводом и сообщениями о Бартелеми и его сочинении[391].

В «Путешествии Анахарсиса» отразились, по справедливому утверждению Н. Д. Кочетковой, «важные тенденции эпохи», – создание исторической прозы, развитие жанра путешествия и новое осмысление истории, «осознание неповтримого своеобразия далекой эпохи – и в том числе античности – в круге идей, вставших перед русскими романтиками»[392].

В дальнейшем это произведение быстро завоевало популярность в России, где стало ориентиром для целого ряда видных деятелей культуры, в том числе А. С. Грибоедова[393] и А. С. Пушкина[394]. Существенное воздействие книга оказала и на Карамзина, в частности его повесть «Афинская жизнь», а, впоследствии, по-видимому, – на повествование в «Истории Государства Российского».

Некоторые публикации в «Пантеоне» были позаимствованы Карамзиным из сочинений менее значительных, но, тем не менее, известных литераторов. Таковым является очерк «О дружбе». Его автор, Антуан Ривароль (Rivarol, 1753–1801), французский писатель, сотрудник журнала «Mercure de France», был незаурядным полемистом. Он отличался едким и безжалостным остроумием, чем нажил себе немало врагов, блистал в салонах. Карамзин упоминает о нем в «Письмах русского путешественника в примечании к главе, посвященной «Академии»: «Остоумный Ривароль давно обещает новый Философический Словарь языка своего; но чрезмерная леность, как сказывают, мешает ему исполнить обещание» (257). Эта реплика свидетельствует о том, что Карамзин был наслышан о разнообразной деятельности литератора, совмещающего серьезные лингвистические занятия и произведения, снискавшие ему славу острослова. В 1784 г. он написал совместно с И. Х. Швабе «Рассуждение о всеобщем характере французского языка» («Discours sur l’universalité de la langue française»), находившееся в русле поисков «всемирного языка»[395], которое получило премию Королевской академии наук и искусств в Берлине. И почти одновременно, в 1788 г. он издал «Маленький альманах наших великих людей» («Le Petit Almanach de nos grands hommes»), сатиру в форме похвалы модным писателем. Все произведения Ривароля вызывали, как правило, общественные скандалы и наживали ему врагов[396]. Тем не менее, уже в эмиграции, в Гамбурге, куда Ривароль отправился из-за своих монархических убеждений, он опубликовал «Предварительное рассуждение о новом словаре французского языка» («Discours préliminaire du Nouveau dictionnaire de la langue française»,1797). За свою красноречивую критику революционных идей и деятелей Ривароль снискал прозвище «Тацита революции».

Карамзин выбрал у этого автора, продолжающего писать и за пределами Франции, эссе «О дружбе», опубликованное в «Le Spectateur du Nord» (1797). Остроумную вещицу Ривароля, полную пародоксов, о трех видах дружбы, существующих только между мужчинами (автор исключал возможность дружбы между мужчиной и женщиной), Карамзин нашел в выходящем в Гамбурге «политическом, литературном и моральном журнале» французских эмигрантов, в котором печатался и он сам. Этот перевод, безусловно, предназщначался для занимательного чтения.

Многие публикации «Пантеона» были взяты также из вновь появившихся иностранных периодических изданий: литературно-общественного французского журнала «Décade», энциклопедических журналов – французского «Magasin encyclopédique, ou Journal des sciences, des lettres et des arts» и издающейся в Женеве «Bibliothèque britannique». Последний журнал, одновременно научный и литературный, был основан в 1796 г. Он имел очень пространное полное название: «Extrait des ouvrages anglais, périodiques et autres, des Mémoires et Transactions des sociétés et académies de la Grande-Bretagne, d’Asie, d’Afrique et d’Amérique rédigé à Genève par une Société de gens de Lettres». Т. е.: «Извлечение из английских трудов, периодических и других, из Мемуаров и Соглашений, подготовленных обществами и академими Великобритании, Азии, Африки и Америки, издаваемое в Женеве Обществом литераторов».

Целью этого периодического издания, которое стало символом женевской англофилии, стало распространение последних научных и литературных открытий, выходящих в Англии. Задачей издателей было также внести интеллектуальную ясность в идеи, распространяемые Французской революцией, поскольку Англия и ее традиционный либерализм представлялся им антитезой якобинской Франции. Название журнала говорит само за себя: он в основном состоял из переводов избранных английских и шотландских статей[397]. При этом издатели руководствовались тремя главными критериями отбора материала – польза, новость и разнообразие[398].

Эти принципы вполне согласовывались и с желаниями Карамзина, издателя «Пантеона иностранной словесности». Сходством целей объясняется частое обращение к этому журналу, из которого он черпал сведения о современной английской литературе, которую знал довольно плохо. В «Письмах русского путешественника» в разделе, посвященном посещению Англии, Карамзин обособляет письмо под названием «Литература». Он начинает с того, что «литература англичан, подобно их характеру, имеет много особенности, и в разных частях превосходна. Здесь отечество живописной Поэзии (Poésie descriptive)[399]: Французы и Немцы переняли сей род у Англичан, которые умеют замечать самыя мелкия черты в Природе» (368). Затем он превозносит «Времена года» Томсона, которые сам перевел в молодости в «Детском чтении для сердца и разума». При этом он сравнивает Томсона с французским поэтом и философом эпохи Просвещения Жаном-Франсуа де Сен-Ламбером (de Saint-Lambert, 1716–1803). Карамзин находит очень точные определения и сравнения, чтобы дифференцировать естественного, глубокого Томсона и «парижского щеголя» Сен-Ламбера. Томсон искренне любим Карамзиным, но он пытается быть объективным и отдает дань Мильтону, к которому сам остается равнодушным. Ирония соседствует при этом с похвалой: «Поэма Мильтонова, в которой столь много прекрасного и великого, сто лет продавалась, но едва была известна в Англии» (368).

Через многие годы Карамзин пронес восхищение Шекспиром, трагедию которого перевел в юности: «В Драматической Поэзии Англичане не имеют ничего превосходного, кроме творений одного Автора, но этот Автор есть Шекспир, и Англичане богаты» (368).

Карамзин считает, что Англия «произвела и лучших Романистов и лучших Историков» (369). Ричардсон и Филдинг, по его убеждению, «научили Французов и Немцов писать романы как историю жизни, а Робертсон, Юм, Гибсон, влияли в Историю привлекательность любопытнейшего романа, умным расположением действий, живописью приключений и характеров, мыслями и слогом» (369).

Современная английская литература не снискала похвалы Карамзина: «Новейшая Английская литература совсем не достойна внимания: теперь пишут здесь только самые посредственные романы <…>». Исключение он делает для двух авторов, которым также отдал дань как переводчик и поэт:

«Йонг, гроза щастливых и утешитель нещастных, и Стерн, оригинальный живописей чувствительности, заключили фалангу бессмертных Британских Авторов» (360).

«Bibliothèque britannique» явилась для Карамзина журналом-посредником, из которого он черпал все публикации о современной английской литературе. Он брал материал из разных рубрик: «Мораль» («Morale»), «Романы» («Romans»), «Смесь» («Mélanges»), «Разное» («Variété»)[400]. Переводы фрагментов двух новейших призведений – Генри Маккензи (Mackenzie, 1745–1831) и Роберта Бейджа (Bage, 1728–1801) печатались в «Пантеоне», так же, как и в «Bibliothèque», анонимно.

Маккензи, шотландский писатель, драматург и поэт, является автором романа «Человек чувства» («The Man of Feeling»), который он выпустил анонимно в 1771 г. и который закрепил за ним славу главной литературной фигуры Шотландии. Произведение традиционно считается одним из наиболее ярких «сентиментальных романов». Однако в «Пантеоне» была представлена повесть Маккензи «История Ла-Роша, переведенная из английского журнала The Mirror». Карамзин точно и полно воспроизвел ее название, данное редакторами «Bibliothèque britannique».

Предыстория появления произведения такова: Генри Маккензи в 1779–1780 выпускал журнал «The Mirror», в трех номерах которого он и опубликовал (вновь анонимно) свое произведение «The story of La Roche»[401].

Редакторы женевского журнала в примечании сообщили, что сделали новый французский перевод этой истории[402]. Главный герой – чувствительный человек; в примечании французский переводчик выдвигал догадку, что философ, о котором идет речь, – не кто иной, как Дэвид Юм, шотландский философ, представитель эмпиризма. Эта опора на реально существующего человека, демонстрирующего черты чувствительности, усиливала художественные черты сентименталистской повести с присущей ей ориентацией на документальность.

Интересную фигуру в английском просветительском романе представляет Роберт Бейдж, которого Карамзин знал только по одному фрагменту. Владелец бумажной фабрики, квакер и вольтерьянец, которого называют «Бернардом Шоу XVIII столетия», начал писать, когда ему было 53 года. Из его романов наиболее значительны два – «Человек как он есть» («Man as he is», 1792) и «Хермспронг, или Человек, каких нет» («Hermsprong: or, Man As He is Not», 1796). В «Bibliothèque britannique» был опубликован отрывок из первого романа, в котором высмеивается современный уровень развития человечества, и который привлек Карамзина. Произведение построено как типичный просветительский роман воспитания, рассказывающий о горьких жизненных уроках, заставивших доброго, но суетного героя, сэра Джорджа Парадайна, отвернуться от обольщений света и раскаяться в своих заблуждениях. Среди действующих лиц романа французские мыслители и общественные деятели: Парадайн встречается с Лафайетом, Вольнеем, Мирабо; Лафайет наставляет его, призывая отрешиться от пагубного легкомыслия. В финале романа сэр Джордж Парадайн с молодой женой и друзьями отправляются в революционный Париж поучиться мудрости у французов[403].

Уильяма Годвина (Godwin, 1756–1836), английского журналиста, политического философа, романиста и драматурга, Карамзин рекомендовал читателям как «нового автора, умеющего мыслить и писать» (III, 54). Из его «Нравственных опытов» Карамзин отобрал для «Пантеона» три, причем название первого (у Годвина это шестое эссе по счету) он видоизменил: «Об удовольствиях» вместо: «Об отказе от удовольствий» («Du renoncement aux plaisirs»). В статье Годвина «О науках» (наиболее полно и точно переведенной) содержались специальные советы начинающим литераторам. Необходимыми признавались общая филологическая культура, начитанность, учеба у «великих мастеров». Однако самобытность каждого сочинителя виделась в том, «чтобы предмет свой изобразить совершенно, в новых, сильных чертах – превзойти других, занять, пленить своих читателей». А «нравиться нельзя без слога: сколько приготовлений, опытов, размышлений требует один слог!» (III, 54). Эта любимая мысль Карамзина была совершенно точно воспроизведена с французского текста[404]. Вновь возникало размышление о стиле как важнейшем условии эстетического и эмоционального воздействия на читателей.

Таким образом, главным критерием отбора «новых» авторов в «Пантеоне иностранной словесности» было соответствие «чувствительности»[405] и сентименталистским жанрам. Здесь, как и в «Московском журнале», отрабатывались жанры чувствительной повести – «Ленвиль и Фанни», «Аделаида и Монвиль», «История Ла-Роша»; путешествия – «Новейшее известие о Персии, из путешествия г-на Бошана»; литературного портрета – «Сократ», «Бюффон перед концом жизни», «Шабанон»; монографической рецензии – «Оссиан»; анекдота и афоризма – «Дервиш в глубокомыслии». Восточный анекдот, Мысли и анекдоты. Из записок Эро-Сешеля», «Монтескьë», «Мысли Антония Переца, гишпанского писателя», «Мысли восточных мудрецов».

Необходимо отметить также, что сквозным мотивом многих публикаций стала проблема стиля, его выработки и совершенствования. Переведенные статьи представляли в большинстве своем стилистически и художественно завершенные фрагменты из сочинений прославленных и более или менее знаменитых писателей XVI–XVIII веков. Их можно было бы назвать «примерами слога» по аналогии с хрестоматиями, распространенными в Западной Европе. Как правило, по форме они являлись речью (пусть условною) определенного исторического лица или монологическим повествованием конкретного автора. Кроме того, во многих из них открыто обсуждалось понятие стиля.

Как переводчик Карамзин достиг в этом издании большого мастерства в перелаче разных стилистических манер. Введение античных авторов в «Пантеон» было связано с интересом будущего создателя «Истории Государства Российского» к историческому повествованию и ораторской речи. Карамзин – реформатор русского литературного языка – вплотную подошел к осмыслению проблемы стиля как словесно-речевой образности произведения и как эстетической целостности содержательной формы.

В целом можно утверждать, что трехтомный «Пантеон иностранной словесности», хотя и не является периодическим изданием, но представляет собой своего рода журнал одного автора. В «Пантеоне» Карамзин, в соответствии со своими вкусами, репрезентировал в собственных переводах лучшие разножанровые иностранные сочинения античных, европейских, американских и восточных авторов.

Материалы «Пантеона иностранной словесности» столь интересны и многообразны, что необходимо специальное исследование, в котором можно было бы не только подробнее рассмотреть крупным планом все представленные сюжеты, но и проследить взаимосвязь разных изданий этого альманаха. Это позволит выявить наиболее важное в этом итоговом для Карамзина собрании переводов «для идей» и «для слога».

Заключение

Переводы представляют собой целый культурный космос в творческой деятельности Н. М. Карамзина. Они охватывают широчайшие хронологические периоды, простирающиеся от античности до начала XIX в., репрезентируют литературные образцы античной древности, средних веков, Возрождения, Просвещения и утверждающегося сентиментализма.

Переводы «соучаствовали» в становлении Карамзина как писателя, журналиста, критика и опосредованно способствовали утверждению сентиментализма и развитию журналистики в России конца XVIII – начала XIX вв. Переводы неотделимы от всех аспектов и видов творчества Карамзина: они помогали утверждению сентименталисткой эстетики и поэтики, формированию жанра повести.

Переводы являются важной составной частью карамзинской журналистики и публицистики: они помогали структурировать издаваемые им журналы, в особенности «Московский журнал», а впоследствии и «Вестник Европы», а также обходиться без сотрудников, создавая периодические издания нового типа, по «западному» образцу. При этом доминирование французского и немецкого дискурсов менялось в структуре того или иного издания. В целом картина мира Карамзина включает все феномены мировой культуры, которые он осваивал на протяжении своей жизни и деятельности.

Особо можно говорить о профессиональной деятельности Карамзина-переводчика. Он открыл новый этап в истории перевода в России, создавая лучшие образцы переводной литературы для своего времени. Он усвоил и применил на практике новые переводческие принципы, синтезируя самые высокие достижения европейских переводчиков, отвергнув всякие попытки реставрации «исправительного» перевода, свойственного классицизму, и вплотную приблизившись к необходимости воспроизводить индивидуальный стиль авторов выдающихся произведений художественной литературы. Через переводы он познакомил русскую словесность и русского читателя с новыми именами, идеями и жанрами[406].

Отдельного разговора заслуживает проблема воспитания читателя, которую Карамзин успешно решал как автор и переводчик, меняя при этом формы и методы воздействия, по мере совершенствования своего опыта и мастерства.

Можно с уверенностью сказать, что знакомство с философскими учениями прошлого и современности, погружение в политику и историю (особенно во время издания «Вестника Европы»), виртуозное владение всей палитрой художественных средств выразительности, которое было следствием его многолетних переводческих опытов, в конечном итоге подготовило Карамзина к основному труду его жизни – Истории Государства Российского.

Последнему периоду переводческой деятельности, связанному с изданием «Вестника Европы» (1802–1803), журнала нового типа, своеобразие которого заключалось в выдвижении политики на равноправное с литературой место, необходимо посвятить отдельное исследование. Оба отдела – «Литература и смесь» и «Политика» – более чем наполовину были заполнены переводными статьями. В отличие от «Московского журнала», в «Вестнике» Карамзин уже не стремился теоретически и художественно закрепить новое направление. Задача Карамзина как издателя состояла теперь в диалектическом поиске истины по многим вопросам (прежде всего политической и общественной жизни) через изложение подчас противоположных мнений. Поэтому в качестве источников ему служили публикации журналов разных стран и направлений, которые он комментировал и пояснял. В «Вестнике Европы» переводные публикации выполняют уже более сложную роль, задавая полемический контекст при обсуждении разных проблем, необходимый для выяснения объективной правды.

Позиция «гражданина мира» обеспечивала отбор материала, его талантливое представление и комментирование. Принципиально новое отношение к миру, восприятие народов, культур и цивилизаций в их единстве определяли убеждения Карамзина, который, вслед за Гердером полагал, что будущее народов связано с объединением, гармонизацией и совершенствованием человечества.

В этот последний период в поле зрения Карамзина-переводчика попадают события, происходящие в разных частях мира – Африке, Китае, Японии, на островах Гаити, Цейлон и многих других местах. В центре его внимания уже не отдельные культуры и страны, но целые континенты[407].

Библиография переводов H. M. Карамзина (1783–1800)

В данную библиографию включены переводы H. M. Карамзина[408], появившиеся в последние два десятилетия XVIII в. (1783 г. по 1800 гг. включительно)[409]. Переводы сгруппированы по следующим разделам: отдельные издания, журнальные публикации, сборники; внутри разделов расположение материала хронологическое. Не учитываются некоторые мелкие статьи и отрывочные цитаты без ссылок на источники из отдела «Смесь» (в «Московском журнале» и «Московских ведомостях»).

В каждой библиографической записи приводятся: 1) автор и русское название перевода. Подстрочные примечания, указывающие источник, даются в общем ряду с заглавием после звездочки. Если удалось установить фамилию и инициалы автора, отсутствующие или искаженные в подписи, эти сведения приводятся в начале записи в квадратных скобках; 2) выходные данные книги (год, том и страницы) или журнала (год, том, номер, месяц и страницы). Перепечатки указываются в скобках вслед за выходными данными. В аннотации указываются автор, название оригинала и место публикации[410]. Книги описываются по первому изданию. Здесь же отмечаются отступления перевода от оригинала.

Библиография снабжена именным указателем иностранных авторов со ссылками на номера библиографических записей и списком просмотренных французских, немецких и английских периодических изданий.

Условные сокращения

BE– Вестник Европы. М., 1802–1803.

ДЧ 2 – Детское чтение для сердца и разума. 2-е изд. М., 1799–1804.

ДЧ 3 – Детское чтение для сердца и разума. 2-е [3-е] изд. М., 1819.

МБ 1 – Мои безделки. М., 1794.

МБ 2 – Мои безделки. 2-е изд. М., 1797.

MB – Московские ведомости. М., 1795.

МЖ 1 – Московский журнал. М., 1791–1792.

МЖ 2 – Московский журнал. 2-е изд. М., 1801–1803.

НМ– Новые Мармонтелевы повести, изданные Н. Карамзиным (с фр. М., 1794; 1798. Ч. 1–2.

П – Переводы Н. М. Карамзина. СПб., 1835. Т. 1–9.

Пнт 1 – Пантеон иностранной словесности. М., 1798. Кн. 1–3.

Пнт 2 – Пантеон иностранной словесности. 2-е изд. М., 1818. Ч.

РП – Разные повести, переведенные Н. Карамзиным. М., 1816. Ч.

C l – Сочинения Карамзина. М., 1803.

С 2 – Сочинения Карамзина. 2-е изд. М., 1814.

С 3 – Сочинения Карамзина. 3-е изд. М., 1820.

ADB – Allgemeine Deutsche Bibliothek.

ВВ – Bibliothèque Britannique.

D – Décade.

DM – Deutsche Monatsschrift.

ME – Magasin Encyclopédique.

MF – Mercure de France.

NTM – Der Neue Teutsche Merkur.

SN – Spectateur du Nord.

V – Genlis S. F. Les Veillées du Château, ou Cours de morale. 1784. T. 1–

Отдельные издания

1. Геснер С. Деревянная нога, швейцарская идиллия гос. Геснера / Пер. с нем. Никол. Карамз. Спб., 1783. –18 с.

Gessner S. Das Hölzerne Bein, eine Schweizer-Idille. 1772.

2. Галлер А. О происхождении зла, поэма великого Галлера (в 3-х песнях) / Пер. с нем. М., 1786. –78 с.

Haller A. Über den Ursprung des Übels. 1734.

3. [Штурм К. X.] Беседы с богом, или Размышления в утренние часы, на каждый день года; издание периодическое / Пер. с нем. М., 1787–1789. Ч. 1–4. –323 с., –304 с., –295 с., –294 с.

Sturm Ch. Ch. Unterhaltungen mit Gott in den Morgenstunden, auf jeden Tag des Jahres. Bd 1–2. 1768.

Об участии Карамзина в переводе этого издания (а также № 4, 5) см.: Сиповский В. В. H. M. Карамзин, автор «Писем русского путешественника». СПб., 1899. [Приложения. С. 49–50]; Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века. 1725–1800. М., 1966. Т. 4. С. 121.

4. [Штурм К. X.] Размышления о делах божиих в царстве натуры и провидения на каждый день года; издание периодическое / Пер. с нем. М., 1787–1788. Ч. 1–4. –337 с., –336 с., –349 с., –345 с.

Sturm Ch. Ch. Betrachtungen über die Werke Gottes im Reiche der Natur und der Vorsehung auf alles Tage Jahres. 1772. См. аннотацию к № 3.

5. [Тиде И. Ф.] Беседы с богом, или Размышления в вечерние часы, на каждый день года; издание периодическое / Пер. с нем. М., 1787–1789. Ч. 1–4. –324 с., –312 с., –334 с., –322 с.

Tiede J. F. Unterhaltungen mit Gott in den Abendstunden, auf jeden Tag des Jahres. 1771. См. аннотацию к № 3.

6. [Шекспир В.] Юлий Цезарь, трагедия Виллиама Шекеспира. М., 1787. –136 с.

Shakespeare W. Julius Caesar. 1599. Перевод с немецкого перевода-посредника: William Shakespear’s Schauspiele. Neue Ausgabe von Jon. Joach. Eschenburg. Zürich, 1777. Bd 9. S. 323–442. В предисловии к трагедии использована статья К. М. Виланда «Der Geist Shakespeares» // Der Teutsche Merkur.1773. Bd 3. S. 185–186.

7. Лессинг Г. Э. Эмилия Галотти, трагедия в пяти действиях, сочиненная г. Лессингом / Пер. с нем. М., 1788. 142 с.

Lessing G. Е. Emilia Galotti: Ein Trauerspiel in fünf Aufzüge. 1772.

8. [Сталь А. Л. Ж.] Мелина / Пер. с фр. М., 1796. 72 с. (То же.2-е изд. М., 1798; То же. 3-е изд. М., 1802; РП. Ч. 1. С. 89–119; П. Т. 5. С. 60–79).

Staël A. L. J. Zulma, fragment d’un ouvrage // Recueil de morceaux détachés, par Mad. la Bme Staël de Holstein. Seconde éd. Paris, l’an IV [1796]. P. 15–42.

Журнальные публикации

Детское чтение для сердца и разума. М., 1785–1789. Ч. 1–20. 2-е изд. М., 1799–1804. Ч. 1–20. 2-е [3-е] изд. М., 1819. Ч. 1–20.

9. [Жанлис С. Ф.] Деревенские вечера: Вступление; Дельфина, или Счастливое излечение //1787. Ч. 9. С. 3–101. (ДЧ 2. Ч. 9. С. 3–81. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 9. С. 7–122. 1-я ред.).

Genlis S. F. Delphine, ou L’Heureuse guérison // V. T. 1.

10. [Жанлис С. Ф.] Медник, или Взаимная благодарность // 1787.

Ч. 9. С. 101–143. (ДЧ 2. Ч. 9. С. 81–114. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 9. С. 123– 173. 1-я ред.).

Genlis S. F. Le Chaudronnier, ou La Reconnaissance réciproque // V. T. 1.

11. [Жанлис С. Ф.] Великодушие дружбы // 1787. Ч. 9. С. 144–194. (ДЧ 2. Ч. 9. С. 114–153. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 9. С. 173–233. 1-я ред.).

Genlis S. F. Histoire de m-me S. // V. T. 1.

12. [Томсон Дж.] Весна // 1787. Ч. 9. С. 195–205.

Thomson J. The Seasons: Spring. 1729. Сокращенный прозаический перевод. См. аннотацию к № 19.

13. [Жанлис С. Ф.] Деревенские вечера: Исправленная леность //1787. Ч. 10. С. 3–70. (ДЧ 2. Ч. 10. С. 3–55. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 10. С. 9–87. 1-я ред.).

Genlis S. F. Eglantine, ou L’Indolence corrigée // V. T. 1.

14. [Жанлис С. Ф.] История господина Чудина // 1787. Ч. 10. С. 71–168. (ДЧ 2. Ч. 10. С. 55–130. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 10. С. 38–204. 1-я ред.).

Genlis S. F. Histoire de M. de La Palinière //V. T. 1.

15. [Жанлис С. Ф.] Евгения и Леоне // 1787. Ч. 10. С. 168–192.

(ДЧ 2. Ч. 10. С. 130–148. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 10. С. 205–229. 1-я ред.).

Genlis S. F. Eugénie et Léonce, ou L’Habit de bal // V. T. 2.

16. [Томсон Дж.] Лето // 1787. Ч. 10. С. 193–207.

Thomson J. The Seasons: Summer. 1728. Сокращенный прозаический перевод. См. аннотацию к № 19.

17. [Жанлис С. Ф.] Деревенские вечера: Альфонс и Далинда, или Волшебство искусства и натуры, нравоучительная сказка // 1787. Ч. 11. С. 3–192; Ч. 12. С. 3–192. (ДЧ 2. Ч. 11. С. 3–126; Ч. 12. С. 3–130. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 10. С. 230–287; Ч. 11. С. 1–155; Ч. 12. С. 3–195. 1-я ред.).

Genlis S. F. Alphonce et Dalinde, ou La Féerie de la nature, conte moral // V. T. 2.

18. [Томсон Дж.] Осень // 1787. Ч. 11. С. 193–207.

Thomson J. The Seasons: Autumn. 1730. Сокращенный прозаический перевод. См. аннотацию к № 19.

19. [Томсон Дж.] Зима // 1787. Ч. 12. С. 193–206. (ДЧ 2. Ч. 12.

С. 130–143; № 12, 16, 18, 19 под названием «Четыре времени года» // Сокращенная библиотека в пользу оспитанникам первого Кадетского корпуса. СПб., 1802. Ч. 1. С. 339–414).

Thomson J. The Seasons: Winter. 1726. Сокращенный прозаический перевод.

20. [Жанлис С. Ф.] Деревенские вечера: Невольники, или Сила благодеяния // 1788. Ч. 13. С. 3–81. (ДЧ 2. Ч. 13. С. 3–65. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 12. С. 196–248; Ч. 13. С. 1–35. 1-я ред.).

Genlis S. F. Les Esclaves, ou Le Pouvoir des bienfaits // V. T. 3.

21. [Жанлис С. Ф.] Памела // 1788. Ч. 13. С. 82–135. (ДЧ 2. Ч. 13. С. 65–109. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 13. С. 36–97. 1-я ред.).

Genlis S. F. Pamela, ou L’Heureuse adoption // V. T. 3.

22. [Жанлис С. Ф.] Олимпия и Теофиль // 1788. Ч. 13. С. 136–207; Ч. 14. С. 3–56. (ДЧ 2. Ч.13. С. 109–173; Ч. 14. С. 3–45. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 13. С. 98–240. 1-я ред.).

Genlis S. F. Olimpe et Théophile, ou Les Hermites // V. T. 3.

23. [Жанлис С. Ф.] Пустынники в Нормандии // 1788. Ч. 14. С. 56– 84. (ДЧ 3. Ч. 14. С. 1–33).

Genlis S. F. Les Solitaires de Normandie // V. T. 3.

24. [Жанлис С. Ф.] Дафнис и Пандроза // 1788. Ч. 14. С. 85–144. (ДЧ 2. Ч. 14. С. 45–82. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 14. С. 34–100.1-я ред.).

Genlis S. F. Daphnis et Pandrose, ou Les Oréades // V. T. 4.

25. [Жанлис С. Ф.] История герцогини Ч ***//1788. Ч. 14. С. 145– 207; Ч. 15. С. 3–27. (ДЧ 2. Ч. 14. С. 2–131; Ч. 15. С. 3–22. 2-я ред.; ДЧ 3. Ч. 14. С. 101–197. 1-я ред.).

Histoire de la comptesse С*** // Genlis S. F. Adèle et Théodore, ou Lettres sur l’éducation. 1783. T. 2.

26. Пустынник // 1788. Ч. 15. С. 27–94. (ДЧ 2. Ч. 15. С. 22–77; ДЧ 3. Ч. 15. С. 1–75).

27. Благодеяние //1788. Ч.15. С. 94–96. (ДЧ 3. Ч. 15. С. 75–78).

28. [Бонне Ш.] Статьи из Contemplation de la nature. Боннетова сочинения//1789. Ч. 18. С. 3–53. (ДЧ 2. Ч. 18. С. 3–46; ДЧ 3. Ч. 18. С. 35–88).

<Содерж.:> О боге и вселенной вообще: Введение; Глава I. Первая причина; Глава П. Творение; Глава III. Единство и доброта вселенной; Глава IV. Рассмотрение вселенной в главных ее частях; Глава V. Множество миров; Глава VI. Всеобщее разделение существ; Глава VII. Всеобщая связь, или Гармония вселенной.

Bonnet Ch. Contemplation de la nature. 1764. Pt. 1. De dieu et de l’univers en général: Introduction; Ch. I. La cause première; Ch. II. La création; Ch. III. Unité. Bonté de l’univers; Ch. IV. L’univers considéré dans ses grandes parties; Ch. V. Pluralité des mondes; Ch. VI. Division générale des êtres; Ch. VII. Enchaînement universel, ou L’Harmonie de l’univers.

29. [Вейсе X. Ф.] Аркадский памятник: Сельская драма с песнями в одном действии //1789. Ч. 18. С. 65–79, 81–92, 97–107, 113–140, 145–150. (ДЧ 2. Ч. 18. С. 57–111; Детский театр для образования сердца и разума. М., 1819. Ч. 2. С. 25–92).

Weisse Ch. F. Kinderfreund.

30. Томсон Дж. Гимн / Пер. с англ. *Сим гимном заключает Томсон свою поэму Seasons // 1789. Ч. 18. С. 151–158. (ДЧ 2. Ч. 18. С. 125–131; ДЧ 3. Ч. 18. С. 115–158).

Thomson J. The Seasons: A Hymn. 1726–1730.

31. [Бонне Ш.] Статьи из Contemplation de la nature, Боннетова сочинения //1789. Ч. 19. С. 165–205. (ДЧ 2. Ч. 19. С. 136–168; ДЧ 3. Ч. 18. С. 180–222).

<Содерж.:> Человек, рассматриваемый как существо телесное: Человек, одаренный разумом, упражняющийся в науках и художествах; Человек в общежитии; Человек в общении с богом через религию; Постепенности человечества. Разные отношения земных существ:

Предварительное рассуждение; Соединение душ с телами организованными; Представления и ощущения; Страсти; Темперамент; Память и воображение; Сновидения; Рассуждение; Зрение.

Bonnet Ch. Contemplation de la nature. 1764. Pt. 4. Suite de la progression graduelle des êtres: Ch. VI. L’homme considéré comme être corporel; Ch. VII. L’homme doué de raison; cultivant les siences et les arts; Ch. VIII. L’homme en société; Ch. IX. L’homme en commerce avec dieu par la religion; Ch. X. Gradations de l’humanité. Pt. 5. De divers rapports des êtres terrestres: Ch. I. Réflexions préliminaires; Ch. II. L’union des âmes à des corps organisés; Ch. I I I. Les perceptions et le’sensations; Ch. IV. Les passions; Ch. V. Le tempérament; Ch. VI. La mémoire et l’imagination; Ch. VII. Les songes; Ch. VIII. Réflexion: Ch. IX. La vue.

Московский журнал. M., 1791–1792. Ч. 1–8.

2-е изд. M.,1801–1803. Ч. 1–8.

32. Шанфор [Шамфор С. Р.]. Voyage de Mr Le Vaillant dans l’intérieur de l’Afrique par le Cap de Bonne Espérance, dans les années 1780, 1781, 1782, 1783, 1784 et 1785. 2 vol. A Paris То есть: Путешествие г. Вальяна во внутренность Африки через мыс Доброй Надежды в 1782, 8 3, 84 и 85 году…*Сия рецензия взята из Mercure de France // 1791. Ч. 1, кн. 1. январь. С. 101–135. (МЖ 2. Ч. 1. С. 106–142).

Chamfort S. R. Voyage de Mr Le Vaillant… // MF.1790. № 12, 20 mars. P. 57–81.

33. Парижские спектакли от июня до половины августа прошедшего года. (Королевская академия музыки, или Большая опера. Театр национальный. Итальянский театр. Театр графа Прованского)… *известия сии, переводимые из Mercure de France… // 1791. Ч. 1, кн. 2, февраль. С. 207 – 223. (МЖ 2. Ч. 1. С. 215–231).

Spectacles. L’Académie Royale de Musique. Théâtre de la Nation. Théâtre Italien. Théâtre de Monsieur // MF. 1790. № 26, 26 juin. P. 153– 163; № 33, 14 août. P. 79–80.

34. Ueber die Vergleichung der alten, besonders griechischen mit der deutschen und neuern Litteratur, von Gottfr. Ernst Groddek. То есть: О сравнении древней, а особливо греческой с немецкою и новейшею литературою; сочинение Гроддека, доктора философии. *Из Allgemeiner deutscher Bibliothek, второй части 91-го тома // 1791. Ч.1, кн. 2, февраль. С. 248–256. (МЖ 2. Ч. 1. С. 257–266).

Fk. Ueber die Vergleichung… // ADB. 1790. Bd 91, St. 2. S. 410–424.

35. Мармонтель Ж. Ф. Вечера. *Сии пиесы… переводятся из Mercure de France. Повесть первая – …осьмая // 1791. Ч. 1, кн. 3, март. С. 281–292; Ч. 2, кн. 2, май. С. 190–202; Ч. 3, кн. 3, сентябрь. С. 241–277; Ч. 4, кн. 1, октябрь. С. 32–45; Кн. 2, ноябрь. С. 128– 167; 1792. Ч. 5, кн. 1, январь. С. 86–122; Кн. 2, февраль. С. 178–203. (МЖ2. Ч. 1. С. 282–293; Ч. 2. С. 197–210; Ч. 3. С. 249–286; Ч. 4. С. 37–51, 140–179; Ч. 5. С. 90–129, 174–200; НМ. Ч. 1. C. 89–295; П. Т. 1. С. 62–202).

Marmontel J. F. La Veillée // MF. 1790. № 2, 9 janvier. P. 52–59; № 6, 6 février. P. 8–16; № 10, 6 mars. P. 4–13; № 14, 3 avril. P. 9–22. № 18, 1 mai. P. 7–16; № 23, 5 juin. P. 6–31; № 27, 3 juillet. P. 6–29; № 32, 7 août. P. 7–22. 9-я повесть цикла в МЖ отсутствует; появилась впоследствии в отдельном издании (НМ).

36. Arthur, or the Northern enchantement. A poetical romance.In seven books. London 1790. To есть: Артур, или Северное очарование. Пиитическая повесть. В семи книгах. Из Critical Review //1791. Ч. 1, кн. 3, март. С. 365–366. (МЖ 2. Ч. 1. С. 369–370).

The Critical Review.

37. Стерн Л. Мария / Пер. с англ. *Отрывок из Тристрама Шанди, сочинения англичанина Стерна // 1791. Ч. 2, кн. 1, апрель. С. 51–56. (МЖ 2. Ч. 2. С. 56–61; РП. Ч. 2. С. 45–49; П. Т. 6. С. 35–38).

Stern L. The Life and opinions of Tristram Shandy gentleman. 1760– 1767. (Book 9, ch. 24. The Invocation).

38. Смесь. «Известия, публикованные о любопытном опыте доктора Гарвуда…» Из British Mercury, № 1, 1791 //1791. Ч. 2, кн. 1, апрель. С. 56–59. (МЖ 2. Ч. 2. С. 61–65).

The British Mercury. 1791. № 1, Jan. 1.

39. Смесь. «Некоторые молодые госпожи, бывшие в гостях…» Из British Mercury, Jan., 1791//1791. Ч. 2, кн. 1, апрель. С. 62–63. (МЖ 2. Ч. 2. С. 67– 69).

The British Mercury. 1791. № 1, Jan. 1.

40. [Фрамери Н. Э.] Парижские спектакли. От августа до конца 1790 года. (Королевская академия музыки. Театр национальный. Театр итальянский.) //1791. Ч. 2, кн. 1, апрель. С. 65–77. (МЖ 2. Ч. 2. С. 71–88).

Framery N. Е. Spectacles. (Académie Royale de la Musique. Théâtre de la Nation. Théâtre Italien) // MF. 1790. № 47, 20 novembre. P. 110– 113; № 52, 25 décembre. P. 159–160; № 48, 27 novembre. P. 145–150.

41. Lebensgeschichte und natürliche Abenteuer eines armen Mannes von Tockenburg. Herausgegeben von Füssli, Zürich, 1789.То есть: Жизнь и похождения бедного человека из Токкенбурга. Из А. D. Bibliothek 92-го тома второй части //1791. Ч. 2, кн. 1, апрель. С. 85–95. (МЖ 2. Ч. 2. С. 91–102).

Tm. Lebensgeschichte und natürliche Abenteuer… //ADB. 1790. Bd 92, St. 1 (sic!). S. 270–274.

42. [Макферсон Дж.] Картон, поэма барда Оссиана / Пер. с англ. // 1791. Ч. 2, кн. 2, май. С. 120–147. (МЖ 2. Ч. 2. С. 124–152; РП. Ч. 1. С. 1–33; П. Т. 5. С. 3–22).

Macpherson J. The poems of Ossian: Carthon. 1762.

43. Стерн Л. Мария (Отрывок из Стернова Путешествия) / Пер. с англ. // 1791. Ч. 2, кн. 2, май. С. 179–189. (МЖ 2. Ч. 2. С. 185–196).

Maria. Moulines. – The Bourbonnois // Stern L. A Sentimental Journey through France and Italy. 1768.

44. Romantische Gemälde der Vorwelt. Leipzig, 1789. То есть: Романтические картины прошедших времен. (Из немецкой библиотеки)// 1791. Ч. 2, кн. 2, май. С. 205–206. (МЖ 2.Ч. 2. С. 212–214).

Romantische Gemälde…//ADB. Bd 90, St. 2. S. 446–447. Сокращенный перевод.

45. [Андреэ И. В.] Антиподы. *Сия пиеса и следующая переведены из сочинений Иоан. Вал. Андрея, автора шестогонадесять века // 1791. Ч. 2, кн. 3, июнь. С. 277–278. (МЖ 2. Ч. 2. С. 260–261).

46. [Андреэ И. В.] Погребенная истина //1791. Ч. 2, кн. 3, июнь. С. 279– 280. (МЖ 2. Ч. 2. С. 262–263).

Andreae J. V. Die begrabene Wahrheit // Sammlungen zu einem christlichen Magazin. Zürich u. Winterthur, 1781. Bd 1, H. 2. S. 150–152.

47. [Фрамери H. Э.] Парижские спектакли. *Окончание|той статьи, которая перервана была в апреле месяце. (Театр в Пале Рояль) // 1791. Ч. 2, кн. 3, июнь. С. 315–319. (МЖ 2. Ч. 2. С. 301–305).

Framery N. Е. Spectacles. Palais Royal //MF. 1790. № 52, 25 décembre. P. 160–164.

48. Voyage du jeune Anacharsis en Grèce, dans le milieu du quatrième siècle avant l’ère vulgaire. 7 vol. То есть: Путешествие младого Анахарсиса по Греции, в средине четвертого века перед рождеством Христовым. 7 томов. (Переведено, с некоторыми переменами, из Енских ученых ведомостей) //1791. Ч. 3, кн. 1, июль. С. 97–113; Кн. 2, август. С. 201–217; Кн. 3, сентябрь. С. 333–341. (МЖ 2. Ч. 3. С. 106– 123; 209–225; 345–353).

Voyage du jeune Anacharsis… //Allgemeine Litteratur-Zeitung.1789. № 196, 3 Julius. Sp. 17–24; № 197, 4 Julius. Sp. 25–32.

49. [Макферсон Дж.] Сельмские песни. Из творений Оссиановых //1791. Ч. 3, кн. 2, август. С. 134 – 149. (МЖ 2. Ч. 3. С. 138–154; РП. Ч. 1. С. 34–49; П. Т. 5. С. 23–33).

Macpherson J. The poems of Ossian: The songs of Selma. 1762.

50. [Эберхард И. А.] Бель к Шафтсбури. *Сие и следующее письмо переведены из Lettres choisies de Mr Bayle. T. III //1791. Ч. 3, кн. 2, август. С. 150–155. (МЖ 2. Ч. 3. С. 155–160; Пнт 2. Ч. 2. С. 68–72; П. Т. 8. С. 49– 52).

Eberhard J. A. Bayle/Shaftesbury // Engel J. J. Der Philosoph für die Welt, 1787. Атрибуция: Rothe H. N. M. Karamzins europäische Reise: Der Beginn des russischen Romans. Berlin; Zürich, 1968. S. 123.

51. [Эберхард И. А.] Шафтсбури к Белю //1791. Ч. 3, кн. 2, август. С. 155–164. (МЖ 2. Ч. 3. С. 160–170; Пнт 2. Ч. 2. С. 73–82; П. Т. 8. С. 53–59).

Eberhard J. A. Shaftesbury/Bayle // Engel J. J. Der Philosoph für die Welt, 1787. Атрибуция: см. № 50.

52. [Фрамери Н. Э.] Парижские спектакли, или О новых драматических пиесах, представленных на парижских театрах в нынешнем годѵ. (Театр национальный. Итальянский театр) //1791. Ч. 3, кн. 3, сентябрь. С. 326–333. (МЖ 2. Ч. 3. С. 338–345).

Framery N. Е. Spectacles. Théâtre de la Nation. Théâtre Italien //MF. 1791. № 3, 15 janvier. P. 111; № 12, 19 mars. P. 109–110; № 3. P. 112; № 6, 5 février. P. 44–45; № 8. P. 112–114.

53. [Коцебу A. Ф. Ф.] Мария Сальмон, или Торжество добродетели / Пер. с нем. //1791. Ч. 4, кн. 1, октябрь. С. 13–32. (МЖ 2. Ч. 4. С. 16–36; РП. Ч. 2. С. 62–79; П. Т. 6. С. 47–59).

Kotzebue A. F. F. Maria Francisca Victoria Salmon, oder Triumph der Unschuld // Für Geist und Herz, eine Monatsschrift für die nordischen Gegenden. Reval, 1787. Bd 3, St. 7. S. 30–45.

54. Раиса, древняя баллада //1791. Ч. 4, кн. 2, ноябрь. С. 118–122. (МБ 1. Ч. 2. С. 144–149; МБ 2. Ч. 2. С. 40–45; МЖ 2. Ч. 4. С. 128–132; С 1. Т. 1. С. 27–30; С 2. Т. 1. С. 27–30; С 3. Т. 1. С. 22–25).

Bürger G. A. Des Pfarrers Tochter von Taubenhein. 1781. Атрибуция:

Nebel H. M. N. M. Karamzin – a Russian Sentimentalist. The Hague; Paris, 1967. P. 106–107. Вольное подражание.

55. Жизнь и дела Иосифа Бальзамо, так называемого графа Калиостро. Предуведомление немецкого переводчика // 1791. Ч. 4, кн. 2, ноябрь. С. 209–235; Кн. 3, декабрь. С. 325–342; 1792. Ч. 5, кн. 1, январь. С. 57–83; Кн. 2, февраль. С. 234–271. (МЖ 2. Ч. 4. С. 197–229; 323–340; Ч. 5. С. 59–87, 232–271).

Leben und Thaten Josephs Balsamo, des so genannten Grafen Cagliostro, gezogen aus dem wider ihn zu Rom im Jahr 1790 angestellten Prozess; worin zugleich auch Nachrichten von den Freymäureren gegeben werden. Aus dem Italienischen übersetzt von C. J. J.// NTM. 1791, Bd II. St. 6, Junius, S. 181– 219; St. 7, Julius, S. 225–317; St. 8, August, S. 337–385.

56. [Фрамери Н. Э.] Парижские спектакли, или О новых драматических пиесах, представленных на парижских театрах в нынешнем году. (Театр национальный. Театр графа Прованского. Итальянский театр) // 1791. Ч. 4, кн. 3, декабрь. С. 342–354. (МЖ 2. Ч. 4. С. 341–354).

Framery N. Е. Spectacles. Théâtre de la Nation. Théâtre de Monsieur. Théâtre Italien // MF. 1791. №16, 16 avril. P. 121–128; № 22, 28 mai. P. 144–146; № 22. P. 146–147.

57. Mémoires de la vie privée de Benjamin Franklin, écrits par luimême et adressés à son fils. 1791. То есть: Жизнь Вениамина Франклина, им самим описанная для сына его // 1791. Ч. 4, кн. 3, декабрь. С. 355. (МЖ 2. Ч. 4. С. 355).

«Mémoires de la vie privée…» Сокращенный перевод предисловия к французскому изданию произведения.

58. Лихтвер M. Г. Странные люди: Подражание Лихтверу //1792. Ч. 5, кн. 1, январь. С. 12–15. (МЖ 2. Ч. 5. С. 12–15).

Lichtwer M. G. Die Seltsamen Menschen. 1773.

59. Архенголъц И. В. Кораблекрушение в Южном море, в 1790 году: Отрывок из четвертой книги Британских летописей, сочиняемых г-м Архенгольцом //1792. Ч. 5, кн. 1, январь. С. 123–135. (МЖ 2. Ч. 5. С. 128– 141).

Schiffbruchszenen im Südmeer, im Jahr 1790. Von Hrn Hauptmann von Archenholz: (Ein Fragment aus dem jetzt unter der Presse befindlichen vierten Bande der Brittischen Annalen des Hrn Hauptmann von Archenholz) // DM. 1790. Bd 1, Februar. S. 181–188.

60. [Шиллер Ф.] Песнь мира // 1792. Ч. 5, кн. 2, февраль. С. 153– 157. (МБ 1. Ч. 2. С. 1 59–163; МБ 2. Ч. 2. С. 55–59; МЖ 2. Ч. 5. С. 147– 151; С 1. Т. 1. С. 39–42; С 2. Т. 1. С. 39–42; С 3. Т. 1. С. 31–33).

Schiller F. Lied an die Freude (1789). Атрибуция: Neumann F. W. Karamzins Verhältnis zu Schiller // Zeitschrift für slavische Philologie. 1932. N 9. S. 366–367. Вольное подражание.

61. Последний час Иакова II (С немецкого) //1792. Ч. 5, кн. 3, март. С. 390–393. (МЖ 2. Ч. 5. С. 369–372).

К. Letzte Stunden König Jakobs des Zweyten von England // DM. 1790. Bd 1, März. S. 310–312.

62. [Фрамери H. Э.] Парижские спектакли. (В конце 1791 года. Итальянский театр. Национальный театр) // 1792. Ч. 5, кн. 3, март. С. 397–401. (МЖ 2. Ч. 5. С. 377–380).

Framery N. Е. Spectacles. Théâtre Italien. Théâtre de la Nation // MF. 1792. № 3, 21 janvier. P. 79–81; № 2, 14 janvier. P. 56–68.

63. [Мейстер Л.] Жизнь Клопштока. *Из Meisters Charakteristik // 1792. Ч. 6, кн. 1, апрель. С. 74–98. (МЖ 2. Ч. 6. С. 67–93; Пнт 2. Ч. 2. С. 134–156; П. Т. 8. С. 98–113).

Klopstock // Meister L. Charakteristik deutscher Dichter. Bd 2. St. Gallen u. Leipzig, 1789. S. 312–338.

64. [Калидаса.] Сцены из Саконталы, индейской драмы // 1792. Ч. 6, кн. 2, май. С. 125–156; Кн 3, июнь. С. 294–323. (МЖ 2. Ч. 6. С. 114–144, 280–309; Пнт. 2. Ч. 1. С. 128–182; П. Т. 7. С. 95–133).

Sacontala, oder Der Entscheidende Ring, ein indisches Schauspiel von Kalidas. Aus den Ursprachen Sanskrit und Praktit ins Englische und aus diesem ins Deutsche übersetzt, mit Erläuterungen von Georg Forster. Mainz u. Leipzig, 1791. Выборочный перевод.

65. Гарве X. О досуге: Сочинение философа Гарве. *Переведено из Deutscher Monatsschrift, февраля месяца 1792 года //1792. Ч. 6, кн. 2, май. С. 1 67–176. (МЖ 2. Ч. 6. С. 155–165; Пнт 2. Ч. 2. С. 126– 133; П. Т. 8. С. 92– 97).

Über die Musse. Von Hrn Prof. Garve // DM. 1792. Bd 1, Februar. S. 93–98.

66. [Фрамери H. Э.] Парижские спектакли в 1792 году //1792, Ч. 6, кн. 2, май. С. 208–212. (МЖ 2. Ч. 6. С. 197–201).

Framery N. F. Spectacles// MF. 1792. №12, 24 mars. P. 104–107.

67. Граф Гваринос. Древняя гишпанская историческая песня // 1792. Ч. 6, кн. 3, июнь. С. 219–226. (МБ 2. Ч. 2. С. 222–230; МЖ 2. Ч. 6. С. 207–213; С 1. Т. 1. С. 147–153; С 2. Т. 1. С. 148–154; С 3. Т. 1. С. 115–120).

Romanze von Grafen Guarinos// Magazin der Spanischen und Portugiesischen Literatur. 1780. Bd 1. S. 5–11. Атрибуция: Алексеев М. П. К литературной истории одного из романсов в «Дон Кихоте»// Сервантес: Статьи и материалы. Л., 1948. С. 96–123.

68. Мориц К. Ф. Нечто о мифологии. (Перевод из Морицовой Götterlehre) // 1792. Ч. 6, кн. 3, июнь. С. 277–285. (МЖ 2. Ч. 6. С. 264– 271).

Gesichtspunkt für die mythologischen Dichtungen//Moritz K. Ph. Götterlehre, oder Mythologische Dichtungen der Alten. Berlin, 1791. 5. 1–9.

69. [Мейстер Л.] Соломон Геснер. *Meisters Charakteristik //1792. Ч. 6, кн. 3, июнь. С. 285–294. (МЖ 2. Ч. 6. С. 271–280; Пнт 2. Ч. 2. С. 117–125; П. Т. 8. С. 85–91).

Salomon Gessner // Meister L. Charakteristik deutscher Dichter. St. Gallen u. Leipzig, 1789. Bd 2. S. 371–388.

70. [Энгелъшалъ И. Ф.] Корделия. (Из Виландова журнала) //1792. Ч. 7, кн. 1, июль. С. 68–99. (МЖ 2. Ч. 7. С. 69–99).

Engelschall J. F. Kordelia // NTM. 1791. Bd 2, St. 5, May, S. 3–29.

71. Шотландская баллада. (Перевод из Etrennes sentimentales) // 1792. Ч. 7, кн. 1, июль. С. 99–101. (МЖ 2. Ч. 7. С. 99–102).

72. [Лагарп Ж. Ф.] Nouvelles nouvelles, par Mr de Florian. A Paris.1792. То есть: Новые сказки, сочиненные Флорианом // 1792. Ч. 7, кн. 1, июль. С. 104. (МЖ 2. Ч. 7. С. 104–105).

Laharpe J. F. Nouvelles nouvelles… // MF. 1792. № 20, 19 mai. P. 66–79. Перевод начала рецензии.

73. [Козегартен Л. Т.] Могила // 1792. Ч. 7, кн. 2, август. С. 109–111. (МБ 1. Ч. 2. С. 137–139; МБ 2. Ч. 2. С. 28–31; МЖ 2. Ч. 7. С. 109–111; С 1. Т. 1. С. 21–22; С 2. Т. 1. С. 21–22; С 3. Т. 1. С. 18–19).

Des Grabes Furchtbarkeit und Lieblichkeit // Rhapsodien von L. T. Kosegarten. Leipzig, 1790. S. 125–130. Вольное подражание.

74. [Губер Л. Ф.] Юлиана, Шиллерова драма // 1792. Ч. 7, кн. 2, август. С. 122–155. (МЖ 2. Ч. 7. С. 123–156).

Huber L. F. Juliane // Thalia. 1791. Bd 3, H. 9. Перевод I акта. Атрибуция: Данилевский Р. Ю. Шиллер и становление русского романтизма // Ранние романтические веяния. Л., 1972. С. 30–32.

75. Английский анекдот. (Из Mercure Français, № 30, 28 juillet 1792) // 1792. Ч. 7, кн. 2, август. С. 155–159. (МЖ 2. Ч. 7. С. 157–161).

Anecdote traduite d’un papier anglais // MF. 1792. № 30. P. 104–107.

76. Белые арабы // 1792. Ч. 7, кн. 2, август. С. 252–254. (МЖ 2. Ч. 7. С. 256–258).

77. Флориан Ж. П. К. Валерия, итальянская повесть. (Из Флориановых Nouvelles nouvelles) // 1792. Ч. 7, кн. 3, сентябрь. С. 282–321. (МЖ 2. Ч. 7. С. 284–300 [323]; РП. Ч. 1. С. 50–88; П. Т. 5. С. 34–59).

Florian J. Р. С. Valérie, nouvelle italienne//Nouvelles nouvelles, par M. de Florian. Paris, 1792. P. 165–198.

78. Энгелъ И. Я. Гилас и Филоноус. (Из Энгелева Светского философа) // 1792. Ч. 7, кн. 3, сентябрь. С. 321–328. (МЖ 2. Ч. 7. С. 300 [3231–307 [330]; Пнт 2. Ч. 2. С. 95–101; П. Т. 8. С. 69–73).

Hylas und Phylonaus. Ein Gespräch über die Immaterialität der Seele // Der Philosoph für die Welt. Hrsg. von J. J. Engel. Thl. 2. Leipzig, 1777. St. 24. S. 172–180. Сокращенный перевод.

79. Энгелъ И. Я. Галилеево сновидение. (Из Энгелева Светского философа) // 1792. Ч. 7, кн. 3, сентябрь. С. 328–343. (МЖ 2. Ч. 7. С. 307 [330]–322 [345]; Пнт 2. Ч. 2. С. 102–116; П. Т. 8. С. 74–84).

Traum des Galilei // Der Philosoph für die Welt. Hrsg. von J. J. Engel. Thl. 2. Leipzig, 1777. St. 14. S. 1–17.

80. Энгелъ И. Я. Богини. (С немецкого) // 1792. Ч. 7, кн. 3, сентябрь. С. 360–376. (МЖ 2. Ч. 7. С. 335 [356]–352 [375]).

Die Göttinnen // Der Philosoph für die Welt. Hrsg. von J. J. EngeL Thl. 1. 1775. St. 1. S. 1–19.

81. [Мерсъе Л. С.] Исторический анекдот. (Из древней немецкой хроники. Перевод с французского) // 1792. Ч. 8, октябрь–ноябрь. С. 70–76. (МЖ 2. Ч. 8. С. 74–80; РП. Ч. 2. С. 80–85; П. Т. 6. С. 60–64).

Anecdote historique, tirée d’une ancienne chronique d’Allemagne // Fictions morales. Par M. Mercier. Paris, 1792. T. 1. P. 58–63. Сокращенный перевод.

82. [Бутервек Ф.] Боутервек. Аполлон. Изъяснение древней аллегории // 1792. Ч. 8, октябрь–ноябрь. С. 118–131. (МЖ 2. Ч. 8. С. 128– 135; Пнт 2. Ч. 2. С. 83–94; П. Т. 8. С. 60–68).

Bouterwek F. Apollo. Eine Deutung // Akademie der schönen Redekünste. Hrsg. von G. A. Bürger. Berlin, 1790. Bd 1, St. 1. S. 7–22.

83. [Бернарден de Сен-Пъер Ж. А.] Кофейный дом. Из нового азиатского путешествия / Пер. с нем. // 1792. Ч. 8, октябрь–ноябрь. С. 138–153. (МЖ 2. Ч. 8. С. 142–155; РП. Ч. 2. С. 8 6–9 8; П. Т. 6. С. 65–74).

Bernardin de Saint Pierre J. H. Le café de Surate. 1791.

84. Мориц К. Ф. Письмо из Рима. Ноября 8, 1786 // 1792. Ч. 8, октябрь-ноябрь. С. 154–158.

Der Pabst. Rom, den 8. November. Rom, den 20. November // Reisen eines Deutschen in Italien in den Jahren 1786–1788. In Briefen von K. Ph. Moritz. Thl. 1. Berlin, 1792. S. 130–136, 148. Контаминация сокращенного перевода письма от 8 ноября и начала письма от 20 ноября.

85. Geheime Geschichte des Philosophen Peregrinus Proteus. Von С. М. Wieland. Zwey Theile. То есть: Тайная история философа Перегринуса Протеуса, сочиненная Виландом // 1792. Ч. 8, октябрь-ноябрь. С. 159–161. (МЖ 2. Ч. 8. С. 161–162).

Cr. Geheime Geschichte… //ADB. 1792. Bd 3, St. 1. S. 137–139. Сокращенный перевод.

86. [Бартелеми Ж. Ж.] Платон, или О происхождении мира. (Перевод из Анахарсиса) // 1792. Ч. 8, декабрь. С. 175–192. (МЖ 2. Ч. 8. С. 176–194; Пнт 2. Ч. 1. С. 41–57; П. Т. 7. С. 31–42).

Discours de Platon sur la formation du monde // Barthélémy J. J. Voyage du jeune Anacharsis en Grèce dans le milieu du quatrième siècle avant l’ère vulgaire. Paris, 1788. T. 3, Ch. LIX. P. 210–221. Сокращенный перевод главы.

87. Надежда. (С немецкого) // 1792. Ч. 8, декабрь. С. 206–208. (МЖ 2. Ч. 8. С. 208–210).

88. [Мейстер Л.] Виланд // 1792. Ч. 8, декабрь. С. 211–232. (МЖ 2. Ч. 8. С. 212–233; Пнт 2. Ч. 2. С. 157–176; П. Т. 8. С. 114–127).

Wieland // Meister L. Charakteristik deutscher Dichter. Биография взята в одном из изданий книги 1790–1792 гг. См.: Данилевский Р. Ю. Виланд в русской литературе // От классицизма к романтизму. Л., 1970. С. 343–344.

89. Мармонтелъ Ж. Ф. Ларчик, нравоучительная сказка // 1792. Ч. 8, декабрь. С. 278–285. (МЖ 2. Ч. 8. С. 279–297; НМ. Ч. 2. С. 68– 110; П. Т. 2. С. 49–78).

Marmontel J. F. La Cassette, conte moral. Pt.1 // MF. 1792. №44, 3 novembre. P. 6–19. Перевод 1-й части повести. Полный перевод № 160.

Московские ведомости («Смесь», 1795)

90. История Алькандера и Септимия, извлеченная из Византийских летописей // 1795. № 1. С. 9.

Alcandre et Septimius: Anecdote extraite de l’histoire Bysantine // Journal des dames et des modes. № 39. P. 337–342.

91. Следующий анекдот взят из франц. Меркурия, 1777, сентября месяца // 1795. № 5. С. 100.

Fait singulier // MF. 1777. T. 3, septembre. P. 200–201.

92. [Ларошфуко Ф.] Некоторые из Рошфукольдовых мыслей // 1795. № 9. С. 212.

Rochefoucauld F., de la. Réflexions, ou Sentences et maximes morales. 1665. Перевод отдельных афоризмов.

93. [Сенфуа Ж. Ф.] Диана де Пуатье // 1795. № 10. С. 240.

Saintfoix J. F. Essais historiques de Paris. 4-e éd. Paris, 1768. T. 1. P. 257–260.

94. [Вариллас А.] Франциск I, король французский, любил видеть сражение зверей, особливо львов … // 1795. № 12. С. 292.

Varillas A. Histoire de François premier. 1685.

95. [Сенфуа Ж. Ф.] Обриева собака // 1795. № 14. С. 336.

Saintfoix J. F. Essais historiques de Paris. 4-e éd. Paris, 1768.

96. Дамон и Питиас нашего времени. (Из Ваткинсонова путешествия, напечатанного в Лондоне в 1793 году) // 1795. № 24. С. 596.

97. [Бернарден де Сен-Пьер Ж. А.] О чувстве меланхолии: Из Etudes de la nature, par J. H. B. de Saint-Pierre //1795. № 25. С. 619–620.

Bernardin de Saint-Pierre J. H. B. Études de la nature. 1784. T. 4. Du sentiment de la mélancolie.

98. Форстер И. Р. Отагити.*Сии известия писаны Форстером, который был в Отагити с Куком // І795. № 27. С. 657–659; № 28. С. 674– 675; № 29. С. 687–688; № 30. С. 704.

Forster J. R. Observations during a voyage round the world. London, 1778.

99. Страбон. Исторический патриотизм. (Анекдот из Страбона) // 1795. № 31. С. 724.

100. [Ларошфуко Ф.] Рошфукольдовы мысли // 1795. № 31. С. 724.

Rochefoucauld F. de la. Réflexions, ou Sentences et maximes morales. 1665. Перевод отдельных афоризмов.

101. Руссо Ж. Ж. Чувство // 1795. № 33. С. 766.

Sentiment // Les pensées de J. J. Rousseau, citoyen de Genève. 1773. T. 1.

102. Вариллас А. Вариллас в истории короля Франциска I расcказывает след. анекдот о Карле V… //1795. № 36. С. 822.

Varillas A. Histoire de François premier. 1685. Livre XIII. Comparaison de ce prince avec l’empereur Charles-Quint. Перевод фрагмента.

103. [Бэкон Ф.] Баконовы мысли // 1795. № 40. С. 894.

104. Мориц К. Ф. О памяти. (Из Морицова Психологического магазина) // 1795. № 47. С. 1010.

Magazin zur Erfahrungsseelenkunde.

105. Герц M. О влиянии души на тело. Из книги профессора Герца // 1795. № 49. С. 1042.

Herz M. Versuch über den Schwindel. 1791.

106. Мориц К. Ф. Поэт во сне. (Из Морицова Психологического магазина) // 1795. № 51. С. 1074.

Moritz К. Ph. Ein Dichter im Schlaf // Magazin zur Erfahrungsseelenkunde. 1785. Bd 3, St. 1. S. 88–89.

107. Бюффон Ж. Л. Л. Об олене и звериной ловле. (Перевод из Бюффона) // 1795. № 54. С. 1115.

Le cerf //Buffon G. L. L. Histoire naturelle générale et particulière. 1756. T. 6.

108. [Соссюр О. Б.] О Боннете // 1795. № 57. С. 1164–1165.

Saussure H. В. Éloge historique de Charles Bonnet. 1787.

109. [Орбессан A.M.] Письмо из Венеции. (Из Voyage d’Italie par Mr le Marquis d’Orbessan) //1795. № 62. С. 1242.

Orbessan A. M. Voyage d’Italie. 1768. «Le 28 mai j’assistai à l’une des audiences tenues au palais ducal…».

110. [Соссюр О. Б.] Анализ Боннетовых сочинений // 1795. № 64. С. 1273–1274; № 65. С. 1288–1289.

Saussure H. В. Eloge historique de Charles Bonnet. 1787.

111. О стыдливости. Перевод из одной старинной франц. книги // 1795. № 68. С. 1337.

112. Магистр Реман сочинил на нем. языке книгу о превосходстве немецких ученых и художников… См. Journ. des savants, avril 1711, стран. 459–460 // 1795. № 69. С. 1350.

Journal des savants. 1711, avril. P. 459–460.

113. Отрывок из Меллерова путешествия // 1795. № 73. С. 1404– 1405.

114. На берегах Гинеи кочуют разные дикие народы, из которых каждый имеет своего царя или Касика… (Из одного немецк. журнала) //1795. № 82. С. 1548–1549.

115. Перевод из Библиотеки светских людей. «Я был недавно в гостях у одного автора, поэта, сентименталиста…» // 1795. № 99. С. 1876.

Муза. СПб., 1796.

116. [Валь А.] Анекдот. Переведено из Bagatellen von Anton Wall //1796. Ч. 1, март. С. 258–259.

Eine Anekdote // Wall A. Bagatellen. Leipzig, 1786. Bd 1. S. 257–258.

117. Коцебу А. Ф. Ф. Кто бы сему поверил? Несчастное приключение, случившееся женатому человеку. Переведено из книги: Die jüngsten Kinder meiner Laune von A. v. Kotzebue // 1796. 4. 2, апрель. С. 78–97.

Wer hätte das geglaubt? Eine unglückliche Begebenheit, welche einem Ehemanne wiederfuhr//Kotzebue A. F. F. Die jüngsten Kinder meiner Laune. Bd 2.

118. Валь А. Преосвященник закона правды. Восточная повесть (с немецкого). *Из сочинений г. Валла // 1796. Ч. 2, июнь. С. 184–191.

Der Oberpriester des Gesetzes der Wahrheit. Ein Märchen aus dem Morgenlande // Wall A. Bagatellen. Leipzig, 1786. Bd 2. S. 250–258.

Аониды, или собрание разных новых стихотворений. М., 1796– 1799

119. [Гомер] Гектор и Андромаха. Перевод из шестой книги Илиады // 1796. Кн. 1. С. 105–116.

Homer. Ilias. Вольное подражание.

120. [Вольтер Ф. М.] Опытная Соломонова мудрость, или Мысли, выбранные из Экклезиаста // 1797. Кн. 2. С. 173–191. (МБ 2. Ч. 2. С. 3–20; С 1. Т. 1. С. 1–12; С 2. Т. 1. С. 1–12; С 3. Т. 1. С. 3–10).

Voltaire F. M. Précis de l’ecclésiaste. 1759. Вольное подражание.

Пантеон иностранной словесности. M., Кн. 1–3, 1798.

121. Лебрëн П. Д. Э. Эпиграф «Gardez-vous bien du mot-à-mot…// Le Brun P.D.E., épigramme «Sur la traduction en vers».

122. Цицерон M. T. Цицерон о боге. Мысли, выбранные по большей части из его книги о Натуре богов // 1798. Кн. 1. С. 1–17. (Пнт 2. Ч. 1. С. 1–10; П. Т. 7. С. 3–9).

Cicero M. T. De nature deorum, 45 г. до н. э. Перевод отдельных фрагментов.

123. [Энгелъ И. Я.] Восторг Лас-Казаса, или Источник душевного мира // 1798. Кн. 1. С. 18–41. (РП. Ч. 2. С. 279–292; П. Т. 6. С. 208– 218).

Engel J. J. Entzückung des Las-Casas, oder Quellen der Seelenruhe // Die Hören, eine Monatsschrift Hrsg. von Schiller. 1795. Bd 1, St. 3. S. 70–79. Источник указан В. Д. Раком.

124. [Саади М.] Последние слова Козроэса-Парвиса, сказанные им сыну своему. Перевод из Персидской книги Бостана, сочиненной поэтом Сади // 1798. Кн. 1. С. 42–46. (Пнт 2. Ч. 1. С. 125–127; П. Т. 7. С. 92–94).

Саади М. Бустан. 1257 (авторское название «Саади-наме»).

125. [Саади М.] Мысли об уединении, переведенные из той же Садиевой книги //1798. Кн. 1. С. 47–50. (Пнт. 2. Ч. 2. С. 302 303; П. Ч. 8. С. 217– 218).

Саади М. Бустан. 1257.

126. Эро де Сешелъ Ж. М. Бюффон перед концом жизни. Из записок Эро-Сешеля // 1798. Кн. 1. С. 51–128. (Пнт 2. Ч. 2. С. 255–301; П. Т. 8. С. 135–216).

Anecdotes sur Buffon, extraites d’un voyage fait à Monbart en 1785 par Hérault de Séchelles // D. an V [1796]. T. 11, № 7, 10 frimaire. P. 405–412; № 8, 20 frimaire. P. 461–466.

127. Письмо из Лондона // 1798. Кн. 1. С. 129–132.

128. [Бланкар-Сет-Фонтен Л. М.] Дервиш в глубокомыслии. Восточный анекдот //1798. Кн. 1. С. 133–135. (Пнт 2. Ч. 2. С. 304– 305; П. Т. 8. С. 219–220).

Le Derviche en observation, anecdote orientale; par L. M. Blanquart-Sept-Fontaines // ME. 1795. T. 4. P. 123–124.

129. Просвещение // 1798. Кн. 1. С. 136–138. (Пнт 2. Ч. 2. С. 306–307; П. Т. 8. С. 21– 222).

130. [Шабанон М. П. Г.] Шабанон …Следующую статью <…> перевел я из Энциклопедического магазина //1798. Кн. 1. С. 139–156. (Пнт 2. Ч. 2. С. 308–318; П. Т. 8. С. 223–230).

Chabanon M. P. G. Tableau de quelques circonstances de ma vie. Précis de ma liaison avec mon frère Maugris // ME. 1795. T. 4. P. 489– 499. Перевод отрывка из воспоминаний Шабанона, помещенного в рецензии на его книгу.

131. Ленвиль и Фанни // 1798. Кн. 1. С. 157–199. (РП. Ч. 1. С. 120 – 146; П. Т. 5. С. 80–97).

Linville et Fanny, nouvelle. Par la cit. J. // ME. 1795. T. 2. P. 390–408.

132. [Фонтан Л.?] Оссиан // 1798. Кн. 1. С. 200–222. (Пнт 2. Ч. 2. С. 319 –332; П. Т. 8. С. 231–240).

Fontanes L.? Poèmes d’Ossian et de quelques autres bardes, pour servir de suite à l’Ossian de Le Tourneur // ME. 1795. T. 5. P. 112–128. Вольный перевод рецензии на французский перевод гэльских поэм, изданных Д. Смитом.

133. [Буфлер С.] О заблуждении. *Сочинение Буфлера… // 1798. Кн. 1. С. 223–228. (Пнт 2. Ч. 2. С. 333–336; П. Т. 8. С. 251–253).

Sur l’erreur, par Boufflers // ME. 1795. T. 3. P. 256–258.

134. [Тассо Т.] Армидин сад: Перевод из Тассова Освобожденного Иерусалима // 1798. Кн. 1. С. 229–252. (Пнт 2. Ч. 1. С. 111–124; П. Т. 7. С. 82–91).

Tasso T. La Gerusalemme Liberata. 1580–1581. Прозаический перевод отрывков из XV и XVI песен.

135. [Эро де Сешель Ж. М.] Мысли и анекдоты: Из записок Эро-Сешеля // 1798. Кн. 1. С. 253–263. (Пнт 2. Ч. 2. С. 337 343; П. Т. 8. С. 254–258).

Pensées et anecdotes tirées d’un manuscrit d’Hérault-Séchelles // ME. 1795. T. 2. P. 118–124.

136. [Мэкензи Г.] История Ла-Роша, переведенная из английского журнала The Mirror // 1798. Кн. 2. С. 1–32. (РП. Ч. 1. С. 147–166; П. Т. 5. С. 98–111).

Mackenzie H. Histoire de la Roche, tirée de l’ouvrage périodique, intitulé The Mirror // ВВ. 1798. T. 7. P. 199–215. Первая публикация в журнале «The Mirror»: The Mirror, 1779, № 42, June 19. P. 40–46; № 43, June 22. P. 47–54; № 44, June 26. P. 55–62.

137. Две арабские оды // 1798. Кн. 2. С. 33–37. (Пнт 2. Ч. 1. С. 195– 197; П. Т. 7. С. 143–145).

138. Бюффон Ж. Л. Л. Идеи первого человека при развитии его чувств // 1798. Кн. 2. С. 38–53. (Пнт 2. Ч. 1. С. 58 – 66; П. Т. 7. С. 43– 49).

Histoire naturelle de l’homme. Des sens en générale // Buffon G. L. L. Histoire naturelle générale et particulière. 1749. T. 3.

139. Бюффон Ж. Л. Л. Homo duplex // 1798. Кн. 2. C. 54–69. (Пнт 2. Ч. 1. С. 67–76; П. Т. 7. С. 50–56).

Histoire naturelle de l’homme. Des sens en général // Buffon G. L. L. Histoire naturelle générale et particulière. 1749. T. 3.

140. Бюффои Ж. Л. Л. Описание аравийской пустыни //1798. Кн. 2. С. 70–72. (Пнт 2. Ч. 1. С. 77–78; П. Т. 7. С. 57–58).

Histoire du chameau // Buffon G. L. L. Histoire naturelle générale et particulière. T. 6.

141. [Бейдж P.] Отрывок, переведенный из нового английского романа: Man as he is //1798. Кн. 2. С. 73–92. (РП. Ч. 1. С. 167–179; П. Т. 5. С. 112–120).

Bage R. Fragment tiré de Man as he is. Roman // ВВ. 1798. T. 7. P. 357–366.

142. [Бартелеми Ж. Ж.] Сократ: (Перевод из Анахарсиса) // 1798. Кн. 2. С. 93–198. (Пнт 2. Ч. 1. С. 237–299; П. Т. 7. С. 174–218).

Socrate // Barthélémy J. J. Voyage du jeune Anacbarsis en Grèce dans le milieu du quatrième siècle avant l’ère vulgaire. Paris, 1788. T. 3. Ch. LXVII.

143. Риваролъ А. О дружбе // 1798. Кн. 2. С. 199–227. (Пнт 2. Ч. 2. С. 7–23; П. Т. 8. С. 3–15).

Essai sur l’amitié, par Mr de Rivarol // SN. 1797. T. 2, avril. P. 1–15.

144. Новейшее известие о Персии, из путешествия г-на Бошана Вавилонского генерал-викария // 1798. Кн. 2. С. 228–288. (Пнт 2. Ч. 2. С. 24–59; П. Т. 8. С., 16–41).

145. [Гизеке Л.] Галеб // 1798. Кн. 2. С. 289–298. (РП. Ч. 2. С. 1–6; П. Т. 6. С. 3–6).

Giseke L. Haleb, eine Erzählung // NTM, 1790. Bd 2, May. S. 110– 116.

146. [Монтескье Ш. Л. de Секонда] II 1798. Кн. 2. С. 299–304. (Пнт 2. Ч. 2. С. 60–63; П. Т. 8. С. 42–44).

Oeuvres posthumes de Montesquieu. Paris, 1797 // SN. 1798. T. 5, janvier. P. 55–60. Перевод отдельных афоризмов, взятых из рецензии на посмертное издание сочинений писателя.

147. [Перес А.] Мысли Антония Переца, гипшанского писателя. Из книги: Relaciones de Ant. Perez Secretario de estado, que fue del Rey de Espanna Don Phelippe II. deste Nombre. En Paris, 1624 //1798. Кн. 2. С. 305–307. (Пнт 2. Ч. 2. С. 64–65; П. Т. 8. С. 45–46).

Perez A. Zerstreute Gedanken. Aus dem spanischen des Antonio Perez.* Von Herrn Ludwig Kuhn // DM. 1793. Bd 2, August. S. 332–334. Перевод фрагментов из книги, впервые изданной в 1595 г.

148. Мысли восточных мудрецов // 1798. Кн. 2. С. 308–310. (Пнт 2. Ч. 2. С. 66–67; П. Т. 8. С. 47–48).

149. Лукан М. А. Катон в Ливии: Перевод из Лукановой Фарсалии// 1798. Кн. 3. С. 1–23. (Пнт 2. Ч. 1. С. 79–92; П. Т. 7. С. 47–48).

Lucanus. De hello civili Pharsalia. 1469. Кн. 9. Строфы 379–604. Сокращенный прозаический перевод.

150. Плутарх. Правила для супругов: (Перевод из Плутарха). К Поллиану и Эвридике // 1798. Кн. 3. С. 24–53. (Пнт 2. Ч. 1. С. 93– 110; П. Т. 7. С. 69–81).

Plutarchos. Moralia. I в. н. э.

151. Годвин У. Нравственные опыты. Английского доктора Годвина… I. Об удовольствиях; II. О славе после смерти; III. О науке // 1798. Кн. 3. С. 54–61; 62–72; 73–86. (Пнт 2. Ч. 2. С. 177–197; П. Т. 8. С. 128–131, 132– 136, 137–142).

The Enqurer ou Réflexions sur l’éducation, les moeurs et la littérature, par Mr Godwin. VI-e essai. Du renoncement aux plaisirs; VIII-e essai.

De la réputation posthume; XI-е essai. De la science // BB. 1798. T. 7. P. 389–394; 404–408; T. 8. P. 19–25. Первая публикация: Reflections on Education, Manners and Literature. London, 1797. См.: Алексеев M. П. Из истории английской литературы. М.; Л., 1960. С. 288.

152. Руссо Ж. Ж. Письма Ж. Ж. Руссо к Мальзербу. Письмо I. Монморанси, 4 генв. 1762; Письмо II; Письмо III. Монморанси, 26 генв. 1762; Письмо IV. 27 генв. 1762 // 1798. Кн. 3. С. 87–100, 101– 118, 119–136, 137–154. (Пнт 2. Ч. 2. С. 213–254; П. Т. 8. С. 155–184).

Rousseau J. J. Les Lettres à Malesherbes.

153. Мориц К. Ф. Письма из Италии. Верона, 3 окт. 1786; Верона, 3 окт.; Амфитеатр; Мантуя, 5 окт., 6 окт., Виргилиев грот // 1798. Кн. 3. С. 155–160, 160–163, 163–165, 165–168.

Reisen eines Deutschen in Italien in den Jahren 1786 bis 1788. In Briefen von K. Ph. Moritz. Thl. I. Berlin, 1792. (Verona, den 2. Oktober 1786. S. 1–4; Verona, den 2. Oktober 1786; Das Amphitheater. S. 5–6; Mantua, den 4. Oktober. S. 7–8; Mantua, den 4. Oktober. Virgilis Grotte. S. 9–10).

154. Аделаида и Монвиль: Истинный анекдот // 1798. Кн. 3. С. 168–220. (РП. Ч. 1. С. 180–212; П. Т. 5. С. 121–142).

155. Франклин В. Челобитная левой руки. Франклиново сочинение // 1798. Кн. 3. С. 221–224. (Пнт 2. Ч. 2. С. 198–200; П. Т. 8. С. 143–144).

Pétition de la main gauche à ceux qui sont chargés d’élever des enfants // Vie de Benjamin Franklin, écrite par lui-même, suivie de ses oeuvres morales, politiques et littéraires, dont la plus grande partie n’avait pas encore été publiée. Traduit de l’anglais, avec des notes, par J. Castéra. Paris, an VI. T. 1. P. 321–324.

156. Франклин В. Нога хорошая и дурная // 1798. Кн. 3. С. 225– 230. (Пнт 2. Ч. 2. С. 201–204; П. Т. 8. С. 145–147).

La belle jambe et la jambe difforme // Vie de Benjamin Franclin… Paris, an IV. T. 1. P. 324–329.

157. Франклин В. Свисток, невымышленная история //1798. Кн. 3. С. 231 –235. (Пнт 2. Ч. 2. С. 205 – 207; П. Т. 8. С. 148–150).

Le sifflet, histoire véritable, adressée par Franclin à son neveu // Vie de Benjamin Franclin… Paris, an VI. T. 1. P. 317–320.

158. [Саллюстий Г. К.] Катон и Цесарь. Перевод из Саллустия // 1798. Кн. 3. С. 236–240. (Пнт 2. Ч. 1. С. 183–185; П. Т. 7. С. 134–135).

Gaius Sallustius Crlspus. De Catilinae conjuratione, 41 г. до н. э. Гл. LIII–LIV.

159. Голдсмит О. Как незавидно величие людей! (Из Голдсмита) // 1798. Кн. 3. С. 241–248. (Пнт 2. Ч. 2. С. 208–212; П. Т. 8. С. 151–154).

On human grandeur. Sur les grandeurs humaines. (Tiré de Goldsmith) // ВВ. 1798. T. 8. P. 539–542. Первая публикация в журнале: The Bee. 1759. № 6.

160. Тацит П. Е. Перевод из Тацита. I. Речь Галгака, вождя британского, к своим воинам, перед сражением с римлянами; II. Речь Агриколы, вождя римского, к своему воинству, перед сражением с британцами // 1798. К н. 3. С. 249–258, 259– 263. (Пнт 2. Ч. 1. С. 186–191, 192–194; П. Т. 7. С. 136–140, 141–142).

Tacitus Publius Cornelius. De vita et moribus Julii Agricolae. 98.

Сборники переводов

161. Мармонтелъ Ж. Ф. Новые Мармонтелевы повести, изданные Н. Ка рамзиным / Пер. с фр. М., 1794; 1798. Ч. 1–2. –341 с., –378 с. (2-е изд. М., 1815. Ч. 1– 2. –355 с., –396 с.; 3-е изд. М., 1822. Ч. 1– 2. –249 с., –274 с.; П. Т. 1–2. –233 с., –262 с.).

Ч. 1: Деревенские завтраки: Завтрак первый. Окно (с. 3–27); Второй завтрак. Монастырь и лесок (с. 27–57); Завтрак третий. Священник и гошпиталь (с. 57–88). Приятный вечер: Повесть первая (с. 89– 99); Повесть вторая (с. 99–111); Повесть третья (с. 111–125); Повесть четвертая (с. 126–146); Повесть пятая (с. 146–159); Повесть шестая (с. 159–194); Повесть седьмая (с. 194–228); Повесть осьмая (с. 229– 251); Повесть девятая (с. 251–295). Так должно было (с. 296–341).

Ч. 2: Безонские рыбаки (с. 1–67); Ларчик (с. 68–110); Совместники самих себя (с. 111–183); Школа дружбы (с. 184–273); Пустынники (с. 274-378).

Marmontel J. F. Les déjeunes du village, ou Les aventures de l’innoncence: Premier déjeuné. La fenêtre (MF. 1790. № 49, 4 décembre. P. 9–36); II-e déjeuné. Le couvent et le petit bois (MF. 1791. № 1, 1 janvier. P. 9–16); Ill-e déjeuné. Le presbytère et l’hôpital (MF. № 6, 5 février. P. 11–33); La Veillée (см. № 35); 9-e histoire (MF. 1790. № 36, 4 septembre. P. 6–37); Il le fallait, conte moral (MF. 1792. № 13, 31 mars; № 14, 7 avril. P. 6–21); Les bateliers de Besons, conte moral (MF. № 18, 5 mai. P. 5–21; № 22, 2 juin, P. 4–20; № 27, 7 juillet. P. 4–23); La cassette, conte moral (см. № 89; MF. № 48,1 décembre. P. 5–24); Les Rivaux d’eux-mêmes, conte moral (MF. № 31, 4 oaût. P. 6–21; № 36, 8 septembre. P. 5–23; № 40, 6 octobre. P. 8–29); L’école de l’amitié, conte moral (MF. 1791. № 40, 1 octobre. P. 6–28; № 45, 5 novembre. P. 4–28; № 49, 3 décembre. P. 5–26); Les Solitaires de Murcie, conte moral (MF. 1791. № 23, 2 juillet. P. 6–28; № 32, 6 août. P. 5–34; № 36, 3 septembre. P. 4–34).

Andreae J. V. (1587–1654) 45, 46

Список просмотренных периодических изданий

1. Allgemeine Deutsche Bibliothek (Berlin u. Stettin, 1765–1792);

2. Allgemeine Litteratur-Zeitung (Jena, 1785–1848);

3. Bibliothèque Britannique (Genève, 1796–1815);

4. The British Mercury (Hamburg, 1787–1791);

5. The Critical Review;

6. La Décade philosophique, littéraire et politique (Paris, 10 floréal an 11–21 sept. 1807);

7. Deutsche Monatsschrift (Berlin, 1790–1799);

8. Für Geist und Herz, eine Monatsschrift für die nordischen Gegenden (Reval, 1786–1787);

9. Die Hören (Tübingen, 1795–1797);

10. Journal des savants;

11. Magasin encyclopédique, ou Journal des sciences, des lettres et des arts (Paris, 1795–1816);

12. Magazin der spanischen und portugiesischen Literatur

13. Magazin zur Erfahrungsseele nkunde als ein Lesebuch für Gelehrte und Ungelehrte (Berlin, 1783–1793);

14. Mercure de France (Paris, 1724–1820);

15. Der Neue Teutsche Merkur (Weimar, 1773–1810);

16. Le Spectateur du Nord, journal politique, littéraire et moral (Hamburg, 1797-1802);

17. Die Thalia (Leipzig, 1787–1791).

Список использованной научной литературы

Абуш А. Шиллер. Величие и трагедия немецкого гения. Перевод с немецкого. М.: «Прогресс», 1964.

Акчурина А. Р. Н. М. Карамзин – редактор рубрики «Смесь» в газете «Московские ведомости» (1795 г.) // История массовых коммуникаций, 2016. Вып. № 2.

Алексеев М. П. Проблема художественного перевода// Сб. трудов Иркутского ун-та, 1931. Т. XVIII. Вып. 1.

Алексеев П. В. Ислам в русской литературе: рождение гипертекста // Мир науки, культуры, образования, 2007, № 2 (5).

Арапов П. Н. Очерк постепенного хода и усовершенствования русского театра //Драмматический альбом с портретами русских артистов и снимками с рукописей. М.: В Университетской тип. и В. Готье, 1850.

Асеев В. Н. Русский драматический театр от его истоков до конца XVIII века. М.: Искусство, 1977. С. 451.

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1955. Т. 7. С. 99–131. (Сочинения Александра Пушкина. Статья первая, 1843). С. 122.

Берков П. Н., Макогоненко Г. П. Жизнь и творчество Н. М. Карамзина // Карамзин Н. М. Избранные соч.: В 2-х т. Т. I. М.; Л., 1964. С. 33–40.

Бродавко Р. И. О. Голдсмит в русской критике и оригинале // Филологические науки, 1979, № 5.

Быкова Т. А. Переводы произведений Карамзина на иностранные языки и отклики на них в иностранной литературе // XVIII века. Сб. 8. Державин и Карамзин в литературном движении XVIII – начала XIX века. Л., 1969. С. 324–342.

Валгина Н.С. Синтаксис современного русского языка: Учебник М.: Агар, 2000. –416 с.

Валлич Э. И. Н. М. Карамзин – первый русский рецензент «Утопии» Томаса Мора // История социалистических учений: вопросы историографии. М.: «Наука», 1977. С. 243–244.

Васильев В. А. Сократ о благе и добродетели // Социально-гуманитарные знания. М., 2004, № 1. С. 276–290.

Вацуро В. Э. Литературно-философская проблематика повести Карамзина «Остров Борнгольм» //Державин и Карамзин в литературном движении XVIII – начала XIX века. (XVIII век. Сб. 8). Л.: «Наука», 1969. С. 201–203.

Велединская С. Б. Курс общей теории перевода. Томск: Изд-во Томского политехнич. ун-та, 2010.

Виноградов В. В. Проблема авторства и теория стилей. М.: Гослитиздат, 1961. С. 314.

Водолазов Г. Г. Наш современник Сократ // Общественные науки и современность. М., 2005, № 5. С.109–117; № 6. С.128–134.

Войнова Л. А. Эмоционально-психологическая и морально-этическая лексика в повествовательной прозе последней трети XVIII в.// Процессы формирования лексики русского литературного языка. (От Кантемира до Карамзина). М.: Л.: «Наука», 1966. С. 207–214, 222–224, 229.

Гарусова Е. В. «Буквализм» и «вольность» как основная переводческая оппозиция // Вестник ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1. C. 150–153.

Гилберт Г. и Кун Г. История эстетики. М., 1960.

Горчаков Н. Воспоминание о публичных лекциях профессора П. И. Страхова в Московском университете // Москвитянин. 1841. Ч. V. № 10. С. 504–505.

Горохова Р. М. Тассо в России конца XVIII века: Материалы к истории восприятия // Русская культура XVIII века и западноевропейские литературы. Л.: «Наука», Ленингр. отделение, 1980.

Грасгоф Х. Первый немецкий перевод «Бедной Лизы» и его автор // Русско-европейские литературные связи. М.; Л., 1966. С. 179– 187.

Григорьев А. А. Оппозиция застоя. Черты из истории мракобесия // Григорьев Апп. А. Эстетика и критика. М., 1980.

Гринцер П. А. Ранний этап русско-индийских литературных связей. «Саконтала» Карамзина // Восток в русской литературе XVIII – начала XIX века. Знакомство. Переводы. Восприятие. М.: ИМЛИ РАН, 2004. С. 33–60.

Гуковский Г. А. К вопросу о русском классицизме. (Состязания и переводы) // Поэтика. Л.: Academia, 1928. Т. 4. С. 132–133.

Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века. Л.: «Художественная литература», 1938.

Гулыга А. В. Гердер. М.: Мысль, 1975.

Данилевский Р. Ю. Шиллер и становление русского романтизма // Ранние романтические веяния. Из истории международных связей русской литературы. Л.: «Наука», 1972.

Данилевский Р. Ю. Г. Э. Лессинг и Россия: Из истории русско-европейской культурной общности. СПб.: Издательство «Дмитрий Буланин», 2006.

Дементьев Э. Г. Философский роман в эпоху французской революции 1789–1794 гг.// Вестник Ленингр. ун-та. Серия лит-ры, истории, языка. 1963, № 3. Вып. 2. С. 77–78.

Дмитриев И. И. Чувствительность и причудливость // Приятное и полезное препровождение времени. 1976. Ч. XI. С. 241.

Драмматический словарь, или Показания по алфавиту всех российских театральных сочинений и переводов. М., 1787.

Егоров Б. Ф. О мастерстве литературной критики. Жанры. Композиция. Стиль. Л.: Советский писатель, 1980.

Заборов П. Р. «Литература-посредник» в истории русско-западных литературных связей XVIII–XIX вв. // Международные связи русской литературы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 64–85.

Заборов П. Р. От классицизма к романтизму // Шекспир и русская культура. Под редакцией М. П. Алексеева. М.; Л.: «Наука», 1965. С. 73–74.

Заборов П. Р. Жермена де Сталь и русская литература первой трети XIX века // Международные связи русской литературы. Л., 1972. С.169–172.

Западов А. В. Индия в русской литературе и журналистике XVIII столетия // Известия АН СССР. Отд. лит. и языка. Т. XV. Вып. 2. М., 1956.

История биологии: С древнейших времен до начала XX века. М.: «Наука», 1972.

История Русского драматического театра: В 7 т. Т. 2. М.: Искусство, 1977.

История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь. XVIII век. Т. I. Проза. СПб.: Изд-во «Дмитрий Буланин», 1995.

История русской переводнойлитературы. Древняя Русь. XVIII век. Т. II. Драматургия. Поэзия. Отв. ред. Ю. Д. Левин. СПб.: «Дмитрий Буланин», 1996.

Канунова Ф. 3. Из истории русской повести: (Историко-литературное значение повестей Н. М. Карамзина). Томск: Изд-во ТГУ, 1967.

Канунова Ф. З. Карамзин и Стерн // Русская литература XVIII века и ее международные связи. (XVIII века. Сб. 10). Л.: «Наука», 1976. С. 253–254.

Канунова. Ф. З., Кафанова О.Б. О философских вопросах мировоззрения Карамзина и Жуковского // Николай Михайлович Карамзин: Юбилей 1991 года. Сб. науч. тр. М.: «Наука», 1992. С. 55–72.

Карамзин Н. М. Полное собрание стихотворений. Библиотека поэта. Второе издание. Л.: «Советский писатель», 1966.

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л. «Наука», 1984. (Литературные памятники.) С. 168.

Кафанова О. Б. Н. М. Карамзин – переводчик Мармонтеля // Проблемы метода и жанра. Вып. 6. Томск,1979. С. 157–176.

Кафанова О. Б. Н.М. Карамзин и французская нравоучительная сказка (Жанровое мышление Карамзина-переводчика) // Проблемы литературных жанров. Материалы III межвуз. конф. (6–9 февр. 1979 г.). Томск: Изд-во ТГУ, 1979. С. 31–32.

Кафанова О. Б. О статье Н. М. Карамзина «Оссиан» // Русская литература. 1980. № 3. С.160–163.

Кафанова О. Б. Н. М. Карамзин – переводчик: Автореф. дис…. канд. филол. наук. Томск, 1981. –19 с.

Кафанова О. Б. Н. М. Карамзин – теоретик и критик перевода (К постановке вопроса о сентименталистском методе перевода) // Художественное творчество и литературный процесс. Томск: Изд-во ТГУ, 1982. Вып. 3. С. 142–155.

Кафанова О. Б. Стиль нравоучительных повестей Жанлис в переводе Н. М. Карамзина // Анализ стилей зарубежной художественной и научной литературы. Л.: Изд-во ЛГУ, 1982. С. 124–132.

Кафанова О. Б. «Юлий Цезарь» Шекспира в переводе Н. М. Карамзина // Русская литература. 1983. № 2. С. 158–163.

Кафанова О. Б. Первые переводы повестей Н. М. Карамзина во

Франции. (К проблеме русского сентиментализма и его зарубежных интерпретаций) // Проблемы изучения русской литературы XVIII века. Метод и жанр. Л., 1985. С. 129–147.

Кафанова О. Б. Переводы Н. М. Карамзина в «Московском журнале» // Проблемы метода и жанра. Томск: Изд-во ТГУ, 1985. Вып. 11. С. 58–75.

Кафанова О. Б. «Пантеон иностранной словесности» Н. М. Карамзина // Проблемы метода и жанра. Томск, 1986. Вып. 13. С. 11–24.

Кафанова О. Б. Н. Карамзин и западноевропейский театр // Русская литература и зарубежное искусство. Сборник исследований и материалов. Л.: «Наука», 1986. C. 64–71.

Кафанова О. Б. Переводы Н.М. Карамзина в «Вестнике Европы» // Проблемы метода и жанра. Томск: Изд-во ТГУ, 1986. С. 100– 116.

Кафанова О. Б. Библиография переводов Н.М. Карамзина (1783– 1800) // Итоги и проблемы изучения русской литературы XVIII века. XVIII век. Сб. 16. Л.: «Наука», 1989. С. 319–327; Библиография переводов Н. М. Карамзина в «Вестнике Европы» (1802–1803) // XVIII век. Сб. 17. СПб.: «Наука», 1991. С. 249–283.

Кафанова О. Б. Французский «след» в повести Н.М. Карамзина // Русская повесть как форма времени. Томск: Изд-во ТГУ, 2002. С. 27– 38.

Кафанова О. Б. Русский жорж-сандизм // Вожди умов и моды. Чужое имя как наследуемая модель жизни. Л.: «Наука», 2003. С. 104– 143.

Кафанова О.Б. Бенджамин Франклин – Н. М. Карамзин // Америка. Литературные и культурные отображения. Иваново: Изд-во «Ивановский гос. ун-т», 2012. С. 29–41.

Кафанова О. Б. Французский дискурс в структуре журналов Н.М. Карамзина // Revue des Études slaves, 2012. T. LXXXIII. № 2–3. P. 793–81.

Кафанова О. Б. Шиллеровский сюжет в творчестве Н.М. Карамзина// Musenalmanach. В честь 80-летия Ростислава Юрьевича Данилевского. СПб.: Нестор-История, 2013. С. 106–122.

Кафанова О. Б. Образ Наполеона в «Вестнике Европы» Н. М. Карамзина // Карамзинский сборник. Вып. 3. Государственный музей-усадьба «Остафьево» – «Русский Парнас», 2014. С. 159–175.

Кафанова О. Б. Культурный универсум переводов Н.М. Карамзина// Карамзин и карамзинизм в современном сознании. Карамзинский сборник 2015. Ульяновск, 2016. С. 88–96.

Кафанова О. Б. Переводы Н.М. Карамзина как глобальный текст// Н. М. Карамзин в русской книжной культуре. Материалы международной научной конференции. 1–2 декабря 2016 г. М., 2016. С. 48–59.

Кафанова О. Б. Американский дискурс в культурном универсуме переводов Н.М. Карамзина // Н.М. Карамзин: русская и национальные литературы. Материалы международной научной конференции 14–16 октября 2016. Ереван, 2016. С. 229–244.

Кафанова О. Б. Культурный космос переводов Н. М. Карамзина: авторы, страны, континенты// Вестник Томского гос. педагогического университета. Вып. 7(184). Томск, 2017. С. 150–159.

Кафанова О. Б. «Московский журнал»: Н. М. Карамзин в амбивалентной роли автора и переводчика (к 250-летию со дня рождения Н. М. Карамзина) //Вестник Санкт-Петербургского университета и дизайна. Серия 2. Искусствоведение, Филологические науки. 2017, № 1. С. 92–100.

Кафанова О. Б. Образ «чувствительной» и мудрой Индии в «Московском журнале Н. М. Карамзина //Карамзин-писатель. Коллективная монография. Под ред. Н. Д. Кочетковой, А. Ю. Веселовой, Р. Бодэна. СПб.: Издательство «Пушкинский Дом», 2018. С. 169–187.

Кириченко О. А. Образ Америки в романе Л.Н. Толстого «Анна Каренина» // Философский век. Альманах. СПб.: Санкт-Петербургский Центр истории идей, 2006. Вып. 31. Бенджамин Франклин и Россия: к 300-летию со дня рождения. Ч. 1. С. 268–278.

Кислягина Л. Г. Формирование общественно-политических взглядов Н. М. Карамзина (1785–1893). М.: Изд-во Моск. ун-та, 1976. С. 60.

Ковалевская Е. Г. Иноязычная лексика в произведениях Н. М. Карамзина // Материалы и исследования по лексике русского языка XVIII века. М.; Л.: «Наука», 1965.

Комиссаров В.Н. Общая теория перевода. Проблемы переводоведения в освещении зарубежных ученых. Учебное пособие. М.:ЭТС,2002.

Коренева М. М. Ранний этап Просвещения. Франклин // История всемирной литературы: В 9 т. Т. 5. М.: «Наука», 1988.

[Коренева М. М.] «Автобиография» Б. Франклина. Подготовка текста и комментарий М. Кореневой. М.: Московский рабочий, 1988.

Кочеткова Н. Д. Идейно-литературные позиции масонов90-х годов XVIII в. и Н. М, Карамзин // Русская литература XVIII века: Эпоха классицизма. (XVIII век. Сб. 6). М.; Л.,1964. С. 176–196.

Кочеткова, Н. Д. Формирование исторической концепции Карамзина-писателя и публициста // XVIII век: Сб. 13. Проблемы историзма в русской литературе. Конец XVIII – начало XIX века. Л., 1981. С. 132–155.

Кочеткова Н. Д. Литература русского сентиментализма. СПб.: «Наука», 1994. С. 61–62.

Кросс Э. Г. «Вестник Европы» Н. М. Карамзина. 1802–1803 // Вестник Европы. Журнал европейской культуры. № 6. 2002.

Кряжимская И. А. Театрально-критические статьи Н. М. Карамзина в «Московском журнале» // XVIII век. Сб. 3. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 262–275.

Кулакова Л. И. Эстетические взгляды Н. М. Карамзина // Русская литература XVIII века: Эпоха классицизма. М.; Л.: «Наука», 1964. С. 146–175.

Кулешов В. И. История русской критики XVIII–XIX веков. М.: Просвещение, 1978.

Левин Ю. Д. Об исторической эволюции принципов перевода. (К истории переводческой мысли в России) // Международные связи русской литературы. Л.: «Наука», 1969. С. 6–7.

Левин Ю. Д. Английская поэзия и литература русского сентиментализма // От классицизма к романтизму. Из истории международных связей русской литературы. Л.: «Наука», 1970. С. 196–297.

Левин Ю. Д. Ранние известия о Томасе Море в России // Русская литература, 1979, № 1. С. 176–177.

Левин Ю. Д. Оссиан в русской литературе. Л.: «Наука», 1980. С. 27–31.

Левин Ю. Д. Русские переводчики XIX века и развитие художественного перевода. Л.: «Наука», 1985.

Левин Ю. Д. Шекспир и русская литература XIX века. Л.: «Наука», 1988.

Лозинская Л. Я. Фридрих Шиллер. М.: «Молодая гвардия», 1960.

Лотман Ю. М. Эволюция мировоззрения Н. М. Карамзина (1789– 1803) //Учен. зап. / Тартуский гос. ун-т, 1957. Вып. 51. С. 129–130.

Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М.: «Книга», 1987. С. 219– 220.

Лотман Ю. М. Эволюция мировоззрения Карамзина (1789– 1803) // Н. М. Карамзин: pro et contra. Личность и творчество Н. М. Карамзина в оценке русских писателей, критиков, исследователей. Антология. СПб.: Изд-во РХГА, 2006. С. 751.

Лузянина Л. Н. К вопросу о формировании взглядов Карамзина на историю // Вестник ленинградского ун-та. Серия лит-ры, истории, языка. 1972, № 3. Вып. 2. С. 81–85.

Луков В. А. Шекспиризация (к теории и истории принципов-процессов) // Шекспировские штудии: Трагедия «Гамлет»: Материалы научного семинара, 23 апреля 2005 г. / Моск. гуманит. ун-т, Ин-т гуманит. исследований. М., 2005. С. 3–20.

Макогоненко Г. П. Карамзин и Просвещение // Славянские литературы. VII международный съезд славистов. Варшава, авг. 1973. Доклады делегации. М., 1973. С. 295–318.

Марченко И. А. История «Писем русского путешественника» // Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л.: «Наука», 1984. С. 407–612.

Маслов В. И. Интерес к Стерну в русской литературе конца XVIII и начала XIX вв.// Историко-литературный сборник. Л.: Изд. Отд. Рус. яз. и Словесности РАН, 1924. С. 339–376.

Маслов В. И. Оссианизм Карамзина. Прилуки: Гостипография им. Томского, 1928.

Мильчина В. А. О Бюффоне и его «Стиле» //Новое литературное обозрение, 1995. № 13. C. 157–166.

Минчик С. С. Грибоедов и Крым. Симферополь: Бизнес-Информ, 2011.

Михайлов А. Д. Роман Кребийона-сына и литературные проблемы рококо // Кребийон-сын. Заблуждения сердца и ума, или Мемуары г-на де Мелькура. М. «Наука», 1974. С. 318.

Мокульский С. С. Итальянская литература. Возрождение и Просвещение. М.: «Высшая школа», 1966.

Мордовченко Н. И. Русская критика первой четверти XIX века. М.; Л.: Изд. АНСССР, 1969.

Нелюбин Л. Л., Хухуни Г. Т. Наука о переводе. История и теория с древнейших времен до наших дней. М.: «Флинта», 2008.

Обломиевский Д. Д. Литература французской революции, 1789– 1794. М., 1964. С. 102–189.

Орлов П. А. Русский сентиментализм. М.: Изд. Моск. университета, 1977. – 270 с.

Пахсарьян Н. Т. Этапы истории перевода во Франции (опыт энциклопедической статьи) // Вісник Дніпропетровського університету імені Альфреда Нобеля. Серія «Філологічні науки». 2015. № 2 (10). C. 22–26.

Переписка Карамзина с Лафатером. Сообщено доктором Ф. Бальдманом. Приготовлена к печати Я. Гротом. СПб., 1893.

Перфильева З. Е. Иррациональное в эстетике и драматургии Г. Э. Лессинга. Диссертация и автореферат 10.01.03 канд. филол. наук, 2009, Самара.

Петров А. А. Письма Александра Андреевича Петрова к Карамзину. Сообщ. Я. К. Грота, коммент. М. Лонгинова // Русский архив, 1863. Вып. 5/6.

Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. С примечаниями и указателем, составленными Я. Гротом и П. Пекарским. СПб.: тип. Имп. Акад. наук, 1866.

Плешков В. Н. Бенджамин Франклин – первый американский дипломат // Философский век. Альманах. Вып. 31. Бенджамин Франклин и Россия: к 300-летию со дня рождения. Ч. 1. СПб., 2006.

Проскурин О. А. Сотворение тирана: Пушкин как несостоявшийся террорист // Русская жизнь: За две недели. № 7 (46). 2009.

Радовский М. И. Вениамин Франклин и его связи с Россией. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958.

Разумова Н. Е. В. А. Жуковский – переводчик Мармонтеля: некоторые наблюдения// Проблемы метода и жанра. Вып. 7. Томск, 1980. С. 158–169.

Резанов В. И. Из разысканий о сочинениях В.А. Жуковского. Пг., 1916. Вып. II. С. 513–561.

Рейфман П. С. Цензура в дореволюционной, советской и постсоветской России: в 2 т. Т. 1: Цензура в дореволюционной России. Вып. 1: Допетровская Россия – первая треть XIX в. / Под ред. Г. Г. Суперфина. М.: «Пробел-2000», 2015. – 232 с.

Репинский Г. К. Цензура в России при императоре Павле в 1797– 1799 гг. // Русская старина, 1875. Т. XIV, № 11. С. 454–469.

Рукшина К. С. Н. М. Карамзин и английская демократическая литература 90-х годов XVIII века // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. 1976. Т. 35, №2. С. 138–141.

Сиповский В. В. Н. М. Карамзин, автор «Писем русского путешественника». СПб.: Тип. В. Димакова, 1899. С. 49– 50.

Сиповский В. В. Из истории русского романа и повести. (Материалы по библиографии, истории и теории русского романа). XVIII век. Ч. 1. СПб., 1903.

Сиповский В. В. Очерки из истории русского романа. Т. 1. Вып. 2. (XVIII-ый век). СПб. Тип. СПб. Т-ва печ. и изд. дела «Труд», 1910. С. 1–88.

Скипина К. О чувствительной повести // Русская проза. Сб. статей / Под ред. Б. Эйхенбаума и Ю. Тынянова. Л.: Academia, 1926. С. 18–28.

Смагина Г. И. Сподвижница великой Екатерины. СПб.: Росток, 2006.

Степанов В. П. Введение // Словарь русских писателей XVIII века. Принципы составления. Образцы статей. Словник. Л.: «Наука», 1975. С. 5.

Топоров В. Н. «Бедная Лиза» Карамзина. Опыт прочтения. М. Издательский центр РГГУ, 1995. С. 38–39.

Тронская М. Л. Немецкий сентиментально-юмористический роман эпохи Просвещения. Л., 1965. С. 13–45.

Тронская М. Л. Роман К.Ф. Морица «Антон Райзер» // Филологические науки, 1966, № 2. С. 147–164.

Тронский И. М. История античной литературы. Л.: Гос. учебно-пед. издательство Мин. Просвещения РСФСР, 1957. С. 340–341.

Тронский И. М. Корнелий Тацит // Тацит Корнелий. Соч.: В 2-х т. Т. 2. Л., 1970. С. 203–247.

Флоренский П. А. Личность Сократа и лицо Сократа // Вопросы философии. М., 2003. № 8. С.123–131

Фогт Ф. и Кох М. История немецкой литературы. СПб., 1901.

Фридлендер Г. М. Лессинг: очерк творчества. М.: ГИХЛ, 1957.

Фридштейн Ю. Г. Вместо вступления. «У англичан один Шекспир!» // Уильям Шекспир. Перевод Н.М. Карамзина. М.: Центр книги Рудомино, 2014. С. 9.

Чалисова Н. Ю., Смирнова А. Подражания восточным стихотворцам: встреча русской поэзии и арабо-персидской поэтики// Сравнительная философия: сборник статей. М.: Изд. фирмы «Восточная лит.» РАН, 2000.

Шарыпкин Д. М. Радищев и роман Мармонтеля Велизарий // Радищев и литература его времени. XVIII век. Вып.12. Л.: «Наука», 1977. С. 166–182.

Шарыпкин Д. М. Пушкин и «нравоучительные рассказы» Мармонтеля // Пушкин: исследования и материалы. Т. 8. Л., 1978. С. 107–136.

Шибанов И. П. Творчество Лессинга в оценке русской революционно-демократической критики // Известия Воронежского гос. пед. ин-та. 1956, Т. XXI. С. 165–176.

Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка. СПб., б.и., 1803. С. 358–359.

Шишков А. С. Сличение двух русских переводов с итальянским, из Оссиана //ГПБ, ф. 862, № 3. С. 75, 76.

Эко У. Поиски совершенного языка в европейской культуре. СПб.: Alexandria, 2007.

Янушкевич А. С. Особенности романной эстетики в «Рыцаре нашего времени» Н. М. Карамзина // Художественное творчество и литературный процесс. Вып. 1. Томск, 1976. С. 15–25.

Aldridge A. O. Le problème de la traduction au XVIIIe siècle et aujourd’hui //Revue belge de Philologie et d’Histoire. Année 1961, 39– 3. P. 747–758.

Baeumler A. Kants Kritik der Urteilskraft, ihre Geschichte und Systematik. Bd. I. Das Irrationalitätsproblem in der Aesthetik und Logik des 18. Jahrhunderts bis zur Kritik der Urteilskraft. Halle: M. Niemeyer, 1923.

Bauer H. J. J. F. Marmontel als Literarkritiker, Dresden, 1937. P. 13– 37.

Bickerton David M. Marc-Auguste and Charles Pictet, the «Bibliothèque britannique» (1796–1815) and the dissemination of British literature and science on the Continent, Genève: Slatkine, 1986.

Bittner K. Herdersche Gedanken in Karamzins Geschichtsschau // Jahrbûcher für Geschichte Osteuropas, 1959. Bd. 7. S. 237–269.

Bouillet M. N. Dictionnaire universel d’histoire et de géographie. T. 2, Paris: Hachette, 1858.

Braun E. G. Graf Tolstoï und Bernard in de St. Pierre// Zeitschrift für vergleichendeLitteraturgeschichte.Weimar,1896,Bd.X,HeftI.S.252–254.

Breuillard J. N. M. Karamzin et la formation de la langue littéraire russe. T. I–III. Université Paris-Sorbonne, 1994. – 1154 p.

Breuillard J. Nikolaj Karamzin et la pensée linguistique de son temps // Revue des études slaves. T. 74. Fas. 4. Le sentimentalisme russe. Paris, 2002–2003. P. 759–776.

Buchanan M. Marmontel: un auteur à succès du XVIIIe siècle // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. Vol. 55. Oxford, The Voltaire Foundation, 1967. P. 321–331.

Candaux J. D. Histoire de la famille Pictet 1474-1974, Genève: Braillard, 1974.

Castéra J. Préface du traducteur // Vie de Benjamin Franklin, écrite par lui-même, suivie de ses œuvres morales, politiques et littéraires, dont la plus grande partie n’avait pas encore été publiée. Traduit de l’anglais, avec des notes, par J. Castéra. Paris: F. Buisson, an VI de la république.

Cointat M. Rivarol (1753–1801): Un écrivain controversé. Paris: L’Harmattan, 2003.

Cross A. G. Voyage du jeune Anacharsis // The modern language review, 1966. Vol. LXI, July, № 3. P. 467–472.

Cross A. G. Karamzin’s first short story? // Essays in Russian History and Literature. Leiden: ed. L.H. Legters, 1971. P. 38–55.

Cross A. G. N. M. Karamzin. A study of his Literary Career 1783– 1803. Carbondale, Southern Illinois Univ. Press, 1971.

Danilevskij R. Yu. Schiller in der russischen Literatur. 18. Jahrhundert – erste Hälfte 19. Jahrhundert. Dresden, University Press, 1998.

Dilthey W. Das Erlebnis und die Dichtung: Lessing, Goethe, Novalis, Hölderlin. Vier Aufsätze. Leipzig: Druck und Verlag von B. G. Teubner, 1906.

Dryden J. Metaphrase, paraphrase and imitation // R. Schulte, J. Birguenet. Theories of translation. Chicago: Chicago Press, 1992. P. 17–31.

Dreßler T. Dramaturgie der Menschheit – Lessing. Stuttgart. Wimar: Verlag J. B. Metzler, 1996. S. 245–324.

Freund M. Die Moralischen Erzählungen Marmontels. Halle a. d. S.: M. Niemeyer, 1905.

Genée R. Geschichte der Shakespeare’schen Dramen in Deutschland. Leipzig, 1870. S. 100–101, 134–135, 236.

Genlis S.-F. Les Veillées du château , ou Cours de morale à l’usage des enfants, par l’auteur d’Adèle et Théodore. Lausanne, 1784. Vol. III. P. 87.

Gregory Allene. The French Revolution and the English Novel. New York: Haskelle House, 1966. P. 161–180.

Grosclaude P. Malesherbes. Témoin et interprète de son temps. Paris: Fischbacher, 1961.

Harder H. B. Schiller in Rußland. Materialien zu einer Wirkungsgeschichte 1789–1914. Berlin, Zürich, 1969.

Histoire de traductions en langue française. XIX siècle. 1815–1914 / Sous la dir. de Y. Chevrel, L. D’Hulst et C. Lombez. Paris: Verdier, 2012.

Hoyer W. Goethes Leben dokumentarisch. Leipzig: VEB Bibliographisches Institut, 1960. Bd. 2.

Kafanova O. B. Nikolay Michaylovič Karamzin (1766–1826) // Wegbereiter der deutch-slawischen Wechselseitigkeit. Berlin: Akademie Verlag, 1983. S. 167–174.

Kafanova O. B. Karamzin, traducteur et interprète des Contes moraux de J. F. Marmontel et de S. F. de Genlis // Revue des études slaves. T. 74. Fas. 4. Le sentimentalisme russe. 2002–2003. P. 741–757.

Klemperer V. Geschichte der französischen Literatur im 18. Jahrhundert. Berlin: Deutscher Verlag der Wissenschaften, 1954. Bd. I. S. 279.

Koch F. Lessing und der Irrationalismus // Deutsche Vierteljahresschrift für Wissenschaft und Geistesgeschichte. Bd. VI, 1928. S. 114–143.

Krause S. Das Problem des Irrationalen in Lessings Poetik. (Dissertation). Köln, 1962.

Lacroix A. Histoire de l’influence de Shakespeare sur le théâtre français jusqu’a nos jours. Bruxelles: Lesigne, 1856.

Leclerc A. Le Problème de la traduction au siècle des Lumières: obstacles pratiques et limites théoriques// TTR: traduction, terminologie, rédaction. 1998. Vol. I, № 1. P. 41–62.

Lenel S. Un homme de lettres au XVIIIe siècle, d’après des documents nouveaux et inédits. Genève: Slatkine Reprints, 1970 (1-е изд.: Paris, 1902).

Lessing und die Sinne. Herausgegeben von Alexander Košenina und Stefanie Stockhorst. Hannover: Wehrhahn Verlag, 2016.

Lindemann M. Deutsche Presse bis 1815. Berlin: Colloqium Verlag, 1969.

Mall L. Traduction, langue-culture et langue-corps au XVIIIe siècle// Revue de littérature comparée, 2007. № 1 (321). P. 5–19.

Mann O. Lessing. Sein und Leistung. Hamburg: Schröder, 1948.

Mazon P. Mme Dacier et les traductions d’Homère en France. Oxford: Clarendon, 1936.

Miller N. Der Empfindsame Erzähler. Untersuchungen an Romananfängen des 18. Jahrhunderts. München, 1968.

Nicliborc A. L’œuvre de m-me de Genlis. Wroclaw, Series: Acta Universitatis Wratislaviensis, 1969. P. 43–44.

Rothe H. N. M. Karamzins europäische Reise: Der Beginn des russischen Romans. Philologische Untersuchungen. Berlin; Zürich: Verlag Gehlen, 1968. S.70.

Sainte-Beuve C. A. Mémoires de Marmontel in «Causeries du Lundi». T. IV, Paris, 1852. P. 395–413.

Stern L. Ch. Die Ossianischen Heldenlieder // Zeitschrift für vergleichende Litteraturgeschichte. Neue Folge. Bd. 8. Weimar, 1795.

Thayer H. W. Laurence Sterne in Germany. New York, 1905.

Tombo R. Ossian in Germany. Biblography, General Survey, Ossian’s Influence upon Klopstock and the Bard’s. New York, 1966.

Trousson R. Jean-Jacques Rousseau. Paris: Tallandier 1989. T. II.

Tytler A. F. Essay on the principles of translation. – Edinburgh: Cadell, 1997.

Van Tiegem Ph. Ossian en France. T. I. Paris: Rieder, 1917.

Vivre libre et écrire: anthologie des romanciers de la période révolutionnaire.Textes choisis, présentés et annotés par Huguette Krief. Paris: Presses Paris sorbonne, 2005. P. 126–127.

Примечания

1

См.: Кафанова О. Б. 1) Французский дискурс в структуре журналов Н. М. Карамзина // Revue des Études slaves, 2012. T. LXXXIII. № 2–3. P. 793–811; 2) Немецкий дискурс в культурном универсуме переводов Карамзина (в печати).

2

Кафанова О. Б. Библиография переводов Н.М. Карамзина (1783–1800) // Итоги и проблемы изучения русской литературы XVIII века. XVIII век. Сб. 16. Л.: «Наука», 1989. С. 319–327; Библиография переводов Н. М. Карамзина в «Вестнике Европы» (1802–1803) // XVIII век. Сб. 17. СПб.: «Наука», 1991. С. 249–283.

3

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1955. Т. 7. С. 99–131. (Сочинения Александра Пушкина. Статья первая, 1843). С. 122.

4

Гуковский Г. А. К вопросу о русском классицизме. (Состязания и переводы) // Поэтика. Л.: Academia, 1928. Т. 4. С. 132–133.

5

Левин Ю.Д. Об исторической эволюции принципов перевода. (К истории переводческой мысли в России) // Международные связи русской литературы. Л.: «Наука», 1969. С. 6–7.

6

Кафанова О. Б. Н. М. Карамзин – теоретик и критик перевода (К постановке вопроса о сентименталистском методе перевода) // Художественное творчество и литературный процесс. Томск: Изд-во ТГУ, 1982. Вып. 3. С. 142–155.

7

Заборов П. Р. «Литература-посредник» в истории русско-западных литературных связей XVIII–XIX вв. // Международные связи русской литературы. М.; Л.: Изд-во Ан СССР, 1963. С. 64–85.

8

Левин Ю. Д. Русские переводчики XIX века и развитие художественного перевода. Л.: «Наука», 1985. С. 6.

9

Левин Ю. Д. Шекспир и русская литература XIX века. Л.: «Наука», 1988. С. 14.

10

Подробнее см.: Сиповский В. В. Н. М. Карамзин, автор «Писем русского путешественника». СПб.: Тип. В. Димакова, 1899. С. 49– 50.

11

См.: Переписка Карамзина с Лафатером. Сообщено доктором Ф. Бальдманом. Приготовлена к печати Я. Гротом. СПб., 1893.

12

Лотман Ю. М. Эволюция мировоззрения Карамзина (1789–1803) // Н. М. Карамзин: pro et contra. Личность и творчество Н. М. Карамзина в оценке русских писателей, критиков, исследователей. Антология. СПб.: Изд-во РХГА, 2006. С. 751.

13

Кафанова О. Б. Стиль нравоучительных повестей Жанлис в переводе Н. М. Карамзина // Анализ стилей зарубежной художественной и научной литературы. Л.: Изд-во ЛГУ, 1982. С. 124–132.

14

Сиповский В. В. Очерки из истории русского романа. Т. 1. Вып. 2. (XVIII-ый век). СПб. Тип. СПб. Т-ва печ. и изд. дела «Труд», 1910. С. 1–88.

15

Михайлов А. Д. Роман Кребийона-сына и литературные проблемы рококо // Кребийон-сын. Заблуждения сердца и ума, или Мемуары г-на де Мелькура. М. «Наука», 1974. С. 318.

16

Klemperer V. Geschichte der französischen Literatur im 18. Jahrhundert. Berlin: Deutscher Verlag der Wissenschaften, 1954. Bd. I. S. 279.

17

Кочеткова Н. Д. Литература русского сентиментализма. СПб.: «Наука», 1994. С. 61–62.

18

Детское чтение для сердца и разума, 1787. Ч. 10. С. 3. Далее ссылки на издание даются в тексте с указанием части и страницы.

19

См.: Степанов В. П. Введение // Словарь русских писателей XVIII века. Принципы составления. Образцы статей. Словник. Л.: «Наука», 1975. С. 5. Помимо перевода Карамзина, переиздававшегося в составе «Детского чтения», (1799–1804; 1819), на русском языке выходили отдельные части цикла: «Памела, или Приемыш, из соч. Жанлис //Приятное и полезное препровождение времени, 1794. Ч. 3; «Альфонс и Далинда, или Волшебство искусства и природы.

20

[Genlis S.-F.] Les Veillées du château , ou Cours de morale à l’usage des enfants, par l’auteur d’Adèle et Théodore. Lausanne, 1784. Vol. III. P. 87. Далее ссылки на издание даются в тексте с указанием тома и страницы. Перевод-подстрочник здесь и далее мой. – О. Б. Кафанова.

21

Войнова Л. А. Эмоционально-психологическая и морально-этическая лексика в повествовательной прозе последней трети XVIII в.// Процессы формирования лексики русского литературного языка. (От Кантемира до Карамзина). М.: Л.: «Наука», 1966. С. 207–214, 222–224, 229.

22

Виноградов В. В. Проблема авторства и теория стилей. М.: Гослитиздат, 1961. С. 314.

23

Nicliborc A. L’œuvre de m-me de Genlis. Wroclaw, Series: Acta Universitatis Wratislaviensis, 1969. P. 43–44. В России роман стал частично известен в переводе П. И. Сумарокова: «Аделия и Теодор, или Письма о воспитании, содержащие в себе правила, касающиеся трех различных способов воспитания, как-то принцев и обоего рода юношеств». Ч. 1. Тамбов, 1791) и полностью в анонимном переводе 1792 г. («Новое детское училище, или Опыт нравственного воспитания обоего пола и всякого состояния юношества <…>»). Т. 1–3. СПб., 1792.

24

«История герцогини Ч***» послужила источником «Сицилийского романа» А. Радклиф и одного из эпизодов ее прмана «Тайны Удольфо». См.: Вацуро В. Э. Литературно-философская проблематика повести Карамзина «Остров Борнгольм» //Державин и Карамзин в литературном движении XVIII – начала XIX века. (XVIII век. Сб. 8). Л.: «Наука», 1969. С. 201–203.

25

Новое детское училище, или Опыт нравственного воспитания обоего пола и всякого состояния юношества <…>. Т. 2. СПб., 1792. С. 328.

26

Cross A. G. Karamzin’s first short story? // Essays in Russian History and Literature. Leiden: ed. L.H. Legters, 1971. P. 38–55.

27

[Дмитриев И. И.] Чувствительность и причудливость // Приятное и полезное препровождение времени. 1976. Ч. XI. С. 241. Подробнее см.: Орлов П. А. Русский сентиментализм. М.: Изд. Моск. университета, 1977. – 270 с.

28

Левин Ю. Д. Английская поэзия и литература русского сентиментализма // От классицизма к романтизму. Из истории международных связей русской литературы. Л.: «Наука», 1970. С. 196–297.

29

История русской переводной литературы. Древняя Русь. XVIII век. Т. II. Драматургия. Поэзия. Отв. ред. Ю. Д. Левин. Гл. IV (авторы: Р. Ю. Данилевский, Н. Д. Кочеткова, Ю. Д. Левин). СПб.: «Дмитрий Буланин», 1996. С. 149.

30

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л. «Наука», 1984. (Литературные памятники.) С. 168. В дальнейшем ссылки на «Письма» даются по этому изданию с указанием страницы в тексте.

31

Статьи из Contemplation de la nature, Боннетова сочинения // Детское чтение для сердца и разума. 1789. Ч. XVIII. С. 3–53. Ниже ссылки (часть и страница) указываются в тексте.

32

См.: История биологии: С древнейших времен до начала XX века. М.: «Наука», 1972. С.111, 120, 107.

33

О своей полемике с ученым-переводчиком И. Д. Тициусом, a также о недовольстве автора немецким переводом «Созерцания» Карамзин поведал в «Письмах русского путешественника». «Боннет хвалит один Спаланцаниев перевод, а немецким переводчиком, профессором Тициусом, весьма недоволен потому, что сей ученый Германец думал поправлять его и собственные свои мнения сообщал за мнения Сочинителевы»,– замечал он, приводя как пример грубой ошибки выше процитированную фразу (169). В действительности «raison» имеет двойное значение: «разум» и «причина». Но подобная скрупулезность в деталях только подчеркивает значимость факта отбора. В более позднем переводе Виноградова слово «raison» неудачно передано как «вина»: «Возношуся к вечной вине»// Созерцание природы, соч.г. Боннета. Смоленск: При Губернском правлении, 1804. С. 1.

34

Канунова. Ф. З., Кафанова О.Б. О философских вопросах мировоззрения Карамзина и Жуковского // Николай Михайлович Карамзин: Юбилей 1991 года. Сб. науч. тр. М.: «Наука», 1992. С. 55–72.

35

Переписка Карамзина с Лафатером.1786–1790 / Подгот. текста Ю. М. Лотмана // Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л.: «Наука»,1984. С. 468. Ниже ссылки на Переписку даются по этому изданию с указанием страниц в тексте.

36

Кочеткова Н. Д. Идейно-литературные позиции масонов 80–90-х годов XVIII в. и Н. М, Карамзин // Русская литература XVIII века: Эпоха классицизма. (XVIII век. Сб. 6). М.; Л.,1964. С. 176–196.

37

Вечерняя заря.1782. Ч. 1. С. 169–184.

38

Там же. С. 278–283.

39

«Зародыши, вхождение зародышей, седалище души, органический механизм, чувствительные фибры» (фр.)

40

Ср. в «Созерцании природы»: «Нервы, разным образом потрясаясь от предметов, сообщают свои потрясения мозгу; а по сим впечатлениям происходят в душе представления и ощущения» (XIX,183).

41

Rothe H. N. M. Karamzins europäische Reise: Der Beginn des russischen Romans. Philologische Untersuchungen. Berlin; Zürich: Verlag Gehlen, 1968. S.70.

42

В «Письмах русского путешественника», описывая свою встречу со «славным», «глубокомысленным» и «все сокрушающим Кантом», он не без иронии заключил: «Кант говорит скоро, весьма тихо и не вразумительно; и потому надлежало мне слушать его с напряжением всех нерв слуха. Домик у него маленький, и внутри приборов не много. Все просто, кроме… его Метафизики» (21).

43

Позднее в «Письмах русского путешественника» он не без иронии передал спор между едущими в карете по дороге в Мейсен «Студентом» и «Магистером»: «“Вы ищите за милю того, что у вас под носом”, – сказал ему Шафнер с сердцем; но душа Магистрова была в сию минуту так полна, что ничто извне не могло войти в нее, и Шафнерова риторическая фигура проскочила естьли не мимо ушей его, то по крайней мере сквозь их, то есть (сообразно с Боннетовой гипотезою о происхождении идей) не тронув в его мозгу никакой новой или девственной фибры (fibre vierge)». (С. 59).

44

Канунова Ф. 3. Из истории русской повести: (Историко-литературное значение повестей Н. М. Карамзина). Томск: Изд-во ТГУ, 1967. С.11–14.

45

Карамзин Н. М. Полное собрание стихотворений. Библиотека поэта. Второе издание. Л.: «Советский писатель», 1966. С. 61.

46

Юлий Цезарь, трагедия Виллиама Шекеспира. М.: В Тип. Компании Типографической, 1787. С. 7.

47

Мордовченко Н. И. Русская критика первой четверти XIX века. М.; Л.: Изд. АНСССР, 1969. С. 27.

48

Кулешов В. И. История русской критики XVIII–XIX веков. М.: Просвещение, 1978. С. 55.

49

См.: Shakespeare traduit de l’anglois, par M. Le Tourneur, dédié au roi. Paris: Chez La veuve Duchesne. T. 2, 1776.

50

См. анализ Л. Поливанова: Карамзин Н. М. Избранные соч. Ч.1. М.: Н. Лаврова, 1884. С. 18–22; 25–33; 510–512. Ср.: Заборов П. Р. От классицизма к романтизму // Шекспир и русская культура. Под редакцией М. П. Алексеева. М.; Л.: Наука. С. 73–74.

51

Подробно вопросы влияния Шекспира на французский театр XVIII века рассмотрены в кн.: Lacroix A. Histoire de l’influence de Shakespeare sur le théatre français jusqu’a nos jours. Bruxelles: Lesigne, 1856; Луков В.А. Шекспиризация (к теории и истории принципов-процессов) // Шекспировские штудии: Трагедия «Гамлет»: Материалы научного семинара, 23 апреля 2005 г. / Моск. гуманит. ун-т, Ин-т гуманит. исследований. М., 2005. С. 3–20.

52

Remarques de M. Eschenberg //Shakespeare traduit de l’anglais, dédié au roi par M. Le Tourneur. T. VII. P. XXIX–XXX. Перевод с нем. мой. – О. К.

53

Bouillet M. N. Dictionnaire universel d’histoire et de géographie. T. 2, Paris: Hachette, 1858. P. 1036.

54

Vorbericht //William Shakespear’s Schauspiele Neue Ausgabe von J.-J. Eschenburg. Zürich, Bd. I. 1775. S. 5–10.

55

An das Publikum, wegen des in Mannheim veranstalteten Nachdrucks des deutschen Shakespearen // William Shakespear’s Schauspiele Neue Ausgabe von J.-J. Eschenburg. Bd. 13. S. 469–470.

56

См.: Genée R. Geschichte der Shakespeare’schen Dramen in Deutschland. Leipzig, 1870. S. 100–101, 134–135, 236.

57

William Shakespear’s Schauspiele Neue Ausgabe von J.-J. Eschenburg. Bd. 13. S. 334.

58

Юлий Цезарь, трагедия Виллиама Шекеспира. С. 18.

59

The complete works of William Shakespeare. Ed. W.J. Craig. Oxford University Press. London-New York-Toronto, 1959. Ниже ссылки даются ссылке по этому изданию с указанием акта (римская цифра), сцены и строки (арабские цифры).

60

William Shakespear’s Schauspiele Neue Ausgabe von J.-J. Eschenburg. Bd. 9. S. 328. Ниже ссылки даются по этому изданию с указанием страницы в тексте.

61

Юлий Цезарь, трагедия Шекспира. C. 12.

62

Позднее в одном из «Писем русского путешественника» («Лозана»), опубликованном в «Московском журнале» (1792), Карамзин пояснил, чтó он понимает под характером и темпераментом: «Темперамент есть основание нравственного существа нашего, а характер случайная форма его. Мы родимся с темпераментом, но без характера, который образуется мало помалу от внешних впечатлений. Характер зависит конечно от темперамента, но только отчасти, завися впрочем от рода действующих на нас предметов. Особливая способность принимать впечатления есть темперамент; форма, которую дают сии впечатления нравственному существу, есть характер. Один предмет производит разные действия в людях – от чего? От разности темпераментов, или от разного свойства нравственной массы, которая есть младенец» (154).

63

Э. Г. Кросс относит это место к наиболее удачным в переводе: Cross A. G. N. M. Karamzin. A study of his Literary Career 1783–1803. Carbondale, Southern Illinois Univ. Press, 1971. P. 18.

64

Кафанова О. Б. «Юлий Цезарь» Шекспира в переводе Н. М. Карамзина // Русская литература. 1983. № 2. С. 158–163.

65

См.: Фридштейн Ю. Г. Вместо вступления. «У англичан один Шекспир!» // Уильям Шекспир. Перевод Н.М. Карамзина. М.: Центр книги Рудомино, 2014. С. 9.

66

Драмматический словарь, или Показания по алфавиту всех российских театральных сочинений и переводов. М., 1787. С. 163.

67

Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 2. М., 1953. С. 200. («Русская литературная старина», 1836).

68

См.: Мордовченко Н. И. Русская критика первой четверти XIX века. С. 27–29; Кулешов В. И. История русской критики XVIII–XIX веков. С. 55.

69

Заборов П. Р. От классицизма к романтизму. С. 73.

70

Der Geist Shakespeares // Der Teutsche Merkur,1773. Bd. 3. St. I. S. 185–186.

71

Юлий Цезарь, трагедия Шекспира. C. 6.

72

Ср.: Юлий Цезарь, трагедия Шекспира. C. 4–5; Der Geist Shakespeares // Der Teutsche Merkur, 1773. Bd. 3. S. 185–186.

73

Юлий Цезарь, трагедия Шекспира. С. 7.

74

Петров А. А. Письма Александра Андреевича Петрова к Карамзину. Сообщ. Я. К. Грота, коммент. М. Лонгинова // Русский архив, 1863. Вып. 5/6. Стб. 475, 478, 480.

75

В рецензии на роман Т. Холкрофта «Анна Сент-Айвз» («Anna St. Ives», 1792) он писал: «Роман, каких мало! Произведение истинных дарований, произведение любимца Аполлонова! Характеры Ст-Айвс, Франка Генлея и Клифтона изображены почти так, как Шекспир изображал характеры //Московский журнал. 1792. Кн. 2, август. С. 256.

76

В «Письмах русского путешественника» Карамзин не раз противопоставлял глубоко правдивое и эмоциональное искусство Шекспира риторичной французской трагедии. В рецензии на русского «Сида» Я. Б. Княжнина он соотнес французскую Мельпомену с садово-парковой традицией классицизма, а шекспировский театр сравнил с естественной природой. («Московский журнал, 1791. Ч. III. Кн. 1, июль. С. 95–96).

77

Левин Ю. Д. Шекспир и русская литература XIX века. Л.: «Наука», 1988. С. 15.

78

В сокращенном виде анализ перевода опубликован: Kafanova O. B. Nikolay Michaylovič Karamzin (1766–1826) // Wegbereiter der deutch-slawischen Wechselseitigkeit. Berlin: Akademie Verlag, 1983. S. 167–174.

79

Емилия Галотти, трагедия в пяти действиях господина Лессинга, переведена с немецкого госп. А. СПб., Печатана у Брейткопфа, 1784. – 162 с. (Ниже ссылки на перевод даются с указанием страниц в тексте). По мнению Г. А. Гуковского, перевод выполнен Г. Апухтиным. См.: Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века. Л.: «Художественная литература», 1938. С. 247. Это предположение кажется обоснованным, поскольку перевод подписан инициалом «А». Однако Г. М. Фридлендер, вслед за Н. Н. Бахтиным, приписывает перевод В. А. Петину. (Фридлендер Г. М. Лессинг: очерк творчества. М.: ГИХЛ, 1957. С. 234).

80

Эмилия Галотти, трагедия в пяти действиях, сочиненная Лессингом. Перевод с немецкого. М.: В унив. типографии у Н. Новикова, 1788. С. 2. (Ниже страницы перевода даются в тексте).

81

Асеев В. Н. Русский драматический театр от его истоков до конца XVIII века. М.: Искусство, 1977. С. 451.

82

История русского драматического театра: в 7 т. Т.1. От истоков до конца XVIII века. М.: Искусство, 1977. С. 483.

83

Если же допустить, что в 1786 г. «Эмилия Галотти» была поставлена по тексту анонимного перевода, тогда непонятно, почему Карамзин замечал, что «спешил» перевести трагедию «скорее» для «представления на театре». Кроме того, маловероятно, что московская труппа почти одновременно использовала два разных перевода.

84

См.: Данилевский Р. Ю. Г. Э. Лессинг и Россия: Из истории русско-европейской культурной общности. СПб.: Издательство «Дмитрий Буланин», 2006. С. 15–39.

85

Текст трагедии приводится по изданию: Lessing G. E. Gesammelte Werke. Berlin; Weimar: Aufbau Verl., 1968. Bd. II. S. 239–318. Ниже страницы указываются в тексте.

86

Московский журнал, 1791. Ч. 1. Кн. 1, январь. С. 73. Любопытно, что во втором издании «Московского журнала» Карамзин выразился иначе, словно желая пояснить, чтó он подразумевает под «натуральностью». Ср.: «Разговор же всегда так пристоен к месту и к лицам…» (1802. Ч. 1. Кн. 1, январь. С. 77).

87

Арапов П. Н. Очерк постепенного хода и усовершенствования русского театра //Драмматический альбом с портретами русских артистов и снимками с рукописей. М.: В Университетской тип. и В. Готье, 1850. С. LVI.

88

Данилевский Р. Ю. Г. Э. Лессинг и Россия. С. 33.

89

Уже отмечались исключительные достоинства перевода Карамзина и его способность выдержать сравнение с переводами, появившимися столетием позже. См.: Шибанов И. П. Творчество Лессинга в оценке русской революционно-демократической критики // Известия Воронежского гос. пед. ин-та. 1956, Т. XXI. С. 167; Ковалевская Е. Г. Иноязычная лексика в произведениях Н. М. Карамзина // Материалы и исследования по лексике русского языка XVIII века. М.; Л.: Наука, 1965. С. 233.

90

Dilthey W. Das Erlebnis und die Dichtung: Lessing, Goethe, Novalis, Hölderlin. Vier Aufsätze. Leipzig: Druck und Verlag von B. G. Teubner, 1906; BaeumlerA. Kants Kritik der Urteilskraft, ihre Geschichte und Systematik. Bd. I. Das Irrationalitätsproblem in der Aesthetik und Logik des 18. Jahrhunderts bis zur Kritik der Urteilskraft. Halle: M. Niemeyer, 1923; Mann O. Lessing. Sein und Leistung. Hamburg: Schröder, 1948; Krause S. Das Problem des Irrationalen in Lessings Poetik. (Dissertation). Köln, 1962; Перфильева З. Е. Иррациональное в эстетике и драматургии Г. Э. Лессинга. Диссертация и автореферат по ВАК РФ 10.01.03 канд. филол. наук, 2009, Самара; Lessing und die Sinne. Herausgegeben von Alexander Košenina und Stefanie Stockhorst. Hannover: Wehrhahn Verlag, 2016.

91

Dreßler T. Dramaturgie der Menschheit – Lessing. Stuttgart. Wimar: Verlag J. B. Metzler, 1996. S. 245–324.

92

Koch F. Lessing und der Irrationalismus // Deutsche Vierteljahresschrift für Wissenschaft und Geistesgeschichte. Bd. VI, 1928. S. 114–143.

93

Бояджиев Г. Н. Немецкий театр // Бояджиев Г. Н. История западноевропейского театра. Т. 2. С. 480.

94

См.: Мордовченко Н. И. Русская критика первой четверти XIX в. С. 31–32; Шибанов И. П. Творчество Лессинга в оценке русской революционно-демократической критики. С. 168; Кряжимская И. А. Театрально-критические статьи Н. М. Карамзина в «Московском журнале» // XVIII век. Сб. 3. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 271; Кулакова Л. И. Эстетические взгляды Н. М. Карамзина // Русская литература XVIII века: Эпоха классицизма. М.; Л.: «Наука», 1964. С. 166; Кислягина Л. Г. Формирование общественно-политических взглядов Н. М. Карамзина (1785–1893). М.: Изд-во Моск. ун-та, 1976. С. 60.

95

История драматического театра. Т. 2. С. 127.

96

Там же. Т. 3. С.336. Новый перевод «Эмилии Галотти», выполненный А. Яхонтовым, появился лишь в 1865 г.

97

Московский журнал, 1791. Ч. 1. Кн. 1, январь. М. 63–73.

98

Journal von Russland, J. I, 1794. Bd. I, St. 4, Oktober, S. 255–256, 258.

99

Московский журнал. 1791. М.: Университетская тип. у В. Окорокова. Ч. I. С. 5.

100

Кафанова О. Б. «Московский журнал»: Н. М. Карамзин в амбивалентной роли автора и переводчика (к 250-летию со дня рождения Н. М. Карамзина) // Вестник Санкт-Петербургского университета и дизайна. Серия 2. Искусствоведение, Филологические науки. 2017, № 1. С. 92–100.

101

Подробнее о Мармонтеле и его творчестве см.: Bauer H. J. J. F. Marmontel als Literarkritiker, Dresden, 1937. P. 13–37; Lenel S. Un homme de lettres au XVIIIe siècle, d’après des documents nouveaux et inédits. Genève: Slatkine Reprints, 1970 (1-е изд.: Paris, 1902); Sainte-Beuve C. A. Mémoires de Marmontel in «Causeries du Lundi». T. IV, Paris, 1852. P. 395–413; Buchanan M. Marmontel: un auteur à succès du XVIIIe siècle // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. Vol. 55. Oxford, The Voltaire Foundation, 1967. P. 321–331. О рецепции творчества Мармонтеля в России см.: Кафанова О. Б. Н. М. Карамзин – переводчик Мармонтеля // Проблемы метода и жанра. Вып. 6. Томск,1979. С. 157–176; Kafanova O. B. Karamzin, traducteur et interprète des Contes moraux de J.– F. Marmontel et de S. F. de Genlis // Revue des études slaves. T. 74. Fas. 4. Le sentimentalisme russe. 2002–2003. P. 741–757; Разумова Н. Е. В. А. Жуковский – переводчик Мармонтеля: некоторые наблюдения// Проблемы метода и жанра. Вып. 7. Томск, 1980. С. 158–169; Шарыпкин Д. М. Радищев и роман Мармонтеля Велизарий // Радищев и литература его времени. XVIII век. Вып.12. Л.: Наука, 1977. С. 166–182; Шарыпкин Д. М. Пушкин и «нравоучительные рассказы» Мармонтеля // Пушкин: исследования и материалы. Т. 8. Л., 1978. С. 107–136.

102

Marmontel J. F. Œuvres complètes. T. III. Paris, 1819. P. XIV.

103

Klemperer V. Geschichte der französischen Literatur im 18. Jahrhundert. S. 279.

104

Нравоучительные сказки г. Мармонтеля … Ч. 1. М., 1764. (Известие).

105

На русский язык часть первого беллетристического цикла Мармонтеля была переведена уже в 1764 г. П. Фонвизиным, братом русского комедиографа. Многие «contes» переводились анонимно в 1760–70-е гг., а в 1787–1788 гг. вышел трехтомник, включавший перевод всех «Contes moraux».

106

Сиповский В. В. Очерки из истории русского романа. СПб.: Изд-во: Труд, город:, 1909. Т. 1. Вып. 1 (XVIII-ый век). С. 482–497.

107

Канунова Ф. З. Из истории русской повести: (Историко-литературное значение повестей Н. М. Карамзина). С. 131–132.

108

Marmontel J. F. Mémoires. Édition critique établie par J.R. Fellow. Cambridge, 1972. Т. 2. P. 431. Перевод мой. – О.К.

109

Московский журнал, 1791. Ч. I. Кн. 3, март. С. 281.

110

Там же. Ч. III. Кн. 3, сентябрь. С. 241.

111

Петров А. А. Письма Александра Андреевича Петрова к Карамзину. Стб. 486. Речь идет о последней части «Вечеров», которая так и не появилась в «Московском журнале». В то же время Карамзин проявил большую оперативность, поместив в декабрьском номере 1792 г. начало повести «Ларчик», напечатанной в «Mercure de France» того же года (№ 44).

112

Карамзин, правда, выпустил две части «Повестей г-жи Жанлис» (М., 1802– 1803), но они включали переводы, выполненные им исключительно для журнальных целей, а именно для «Вестника Европы» (1802–1803).

113

Новые Мармонтелевы повести, изданные Н. Карамзиным: Пер. с фр. 2-е изд. Ч. 1–2. М., 1815 (–355 с.; –396 с.); То же: 3-е изд. Ч. 1–2. М., 1822 (– 249 с.; – 274 с.)

114

Freund M. Die Moralischen Erzählungen Marmontels. Halle a. d. S.: M. Niemeyer, 1905. S. 46.

115

Московский журнал, 1791. Ч. IV. Кн. 2, ноябрь. С. 128. Далее ссылки даются в тексте с указанием части и страницы в тексте.

116

Алцест, излечившийся от своенравия, или Исправленный человеконенавистник. СПб., 1777. С. 17.

117

Приверженность некоторых переводчиков к высокому «штилю» отражалась на неуместном употреблении церковнославянской лексики и громоздких синтаксических конструкций, что придавало оригиналу не свойственную ему торжественную приподнятость. Например: «Глаза его казались наипаче изливали витийсиво души: разительный взор его казался проницать до глубины сердца…» (Испытанное дружество <…> CПб., 1771. С. 28. Сравните: «Son regard le plus touchant du monde, semblait pénétrer jusqu’au fond des cœurs»).

118

Цит. по: Marmontel J. F. Œuvres complètes. Paris, 1818–1819. Том и страницы указываются в тексте. Подстрочный перевод мой. – О.К.

119

Московский журнал, 1792. Ч. VII. Кн. 2, сентябрь. С. 282–321. Необычность и острота сюжета привлекали к этому произведению многих переводчиков. См.: Новые повести г. Флориана. (Перевел с франц. яз. П. Х. Безак). Во граде Св. Петра, 1792. (В сборник входит «Валерия, повесть италиянская»), переиздание 1793 г.; Валерия, из соч. г. Флориана. Пер. с франц. С. М. [Мамонтов]. СПб., 1819. Вышеславцов, издавая «Флориановы повести» в 2-х ч., (М., 1798–1800), перепечатал карамзинский перевод «Валерии» без всяких изменений, добавив лишь пропущенные страницы.

120

Там же. С. 285–286.

121

Недовольство теософией ясно выражено и в принадлежащих Карамзину «Разных отрывках. (Из записок одного молодого россиянина) //Московский журнал, 1792. Ч. VI. Кн. I, апрель. С. 65–73. Враждебность ко всякого рода религиозно-идеалистическим учениям писатель сохранил на всю жизнь. «Я не мистик и не адепт, – писал он А. И. Тургеневу в 1817 г. // Московский литературный и ученый сборник. М., 1847. С. 391.

122

Новые повести г. Флориана. (Перевел с франц. яз. П. Х. Безак). Во граде Св. Петра, 1792. С. 270.

123

Там же. С. 249.

124

Там же. С. 250.

125

Там же. С. 247.

126

Рецензия была посвящена книге Флориана «Nouvelles nouvelles» (1792), в которую вошла «Валерия» // Московский журнал, 1792. Ч. VII. Кн. 1, июнь. С. 104. Ее источником был небольшой фрагмент из обстоятельной статьи Лагарпа. (См.: Mercure de France, 1792, 19 mai. P. 66–79).

127

Moritz K. Ph. Reisen eines Deutschen in Italien in den Jahren1786 bis 1788. T. I. Berlin: F. Maurer, 1792. S. 133.

128

Ibid. S. 134.

129

См.: Маслов В. И. Интерес к Стерну в русской литературе конца XVIII и начала XIX вв.// Историко-литературный сборник. Л.: Изд. Отд. Рус. яз. и Словесности РАН, 1924. С. 339–376.

130

Sterne L. The Life and Opinions of Tristram Shandy Gemtleman. A Sentimental Journey Through France and Italy. Munich: Edited by Günter Jürgensmeier, 2005. P. 571–574.

131

Ibid. P. 574. Сравните с переводом А. Франковского (1968):

«Мария задумчиво посмотрела на меня, потом перевела взгляд на своего козла – потом на меня – потом снова на козла, и так несколько раз.

– Ну, Мария, – сказал я ласково. – В чем вы находите сходство?

Умоляю беспристрастного читателя поверить мне, что лишь вследствие искреннейшего своего убеждения в том, какая человек скотина, – задал я этот вопрос и что я никогда бы не отпустил неуместной шутки в священном присутствии Горя, даже обладая всем остроумием, когда-либо расточавшимся Рабле, – и все-таки, должен сознаться, я почувствовал укор совести, и одна мысль об этом была для меня так мучительна, что я поклялся посвятить себя Мудрости и до конца дней моих говорить только серьезные вещи – никогда – никогда больше не позволяя себе пошутить ни с мужчиной, ни с женщиной, ни с ребенком.

Ну, а писать для них глупости – тут я, кажется, допустил оговорку – но предоставляю судить об этом читателям.

Прощай, Мария! – прощай, бедная незадачливая девушка! <…> она взяла свою свирель и рассказала мне на ней такую печальную повесть, что я встал и шатающейся, неверной походкой тихонько побрел к своей карете.

– Какая превосходная гостиница в Мулене!»

132

Œuvres de L. Sterne traduites de l’anglais par MM. Frenais et de L. B. T. I. Genève, 1788. P. v–vj. (Avertissement). Перевод здесь и ниже мой. – О. Кафанова.

133

Voyage sentimental en France, par M. Sterne, sous le nom d’Yorick. Traduit de l’anglois par M. Franais. Pt. 2. Londres, 1789. P. 81–96.

134

См. отрывок из главы «Табакерка»: «Госпожа противоречила словам его, и я совокупно с нею утверждал, что нельзя статься, чтобы столько порядочный дух, как его, мог сделать кому обиду. Я не думал, чтобы спор мог сделаться столь сладкою и приятною вещию для жил, как я в то время чувствовал» // Стерново путешествие по Франции и Италии, под именем Иорика… С английского подлинника перевел Алексей Колмаков. Ч. 2. СПб., 1793. С. 41.

135

Красоты Стерна. Перевод с аглинского Л…Г…// Иппокрена, или Утехи любословия. 1800. Ч. V. С. 193–194.

136

Красоты Стерна. Перевод с аглинского Л…Г…// Иппокрена, или Утехи любословия. 1800. Ч. VII. С. 529.

137

Sterne L. The Life and Opinions of Tristram Shandy Gemtleman. A Sentimental Journey Through France and Italy. P. 688.

138

Красоты Стерна. Перевод с аглинского Л…Г…// Иппокрена, или Утехи любословия. 1800. Ч. VII. С. 542.

139

Чувственное путешествие Стерна во Францию. С французского. Ч. 2. М., 1803. С. 171–189. (Гл. XXV–XXVIII).

140

Thayer H. W. Laurence Sterne in Germany. New York, 1905. P. 37–62 ; Miller N. Der Empfindsame Erzähler. Untersuchungen an Romananfängen des 18. Jahrhunderts. München, 1968. S. 279.

141

Письма Н.М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. С. 16.

142

Там же.

143

Sterne L. The Life and Opinions of Tristram Shandy Gentleman. A Sentimental Journey Through France and Italy. P. 376; Œuvres de L. Sterne traduites de l’anglais … P. 133.

144

Точные значения этого слова следующие: 1) бодрствование у постели умирающих или умершего; 2) часовой, приставленный к приговоренному к смертной казни; 3) zool. жук-могильщик. См.: Мюллер В.К. Англо-русский словарь. 24-е изд. М.: Русский язык, 1995. С. 488.

145

Sterne L. The Life and Opinions of Tristram Shandy Gentleman. A Sentimental Journey Through France and Italy. P. 385. («… he looked up wistfully in my uncle Toby’s face, – then cast a look upon his boy, – and that ligament, fine as it was, – was never broken»).

146

Фрагмент о проповедях Йорика был опущен и в сборнике «Красоты Стерна», одиннадцать раз переиздававшегося в Англии до 1710 г., а также переведенном на французский язык («Les beautés de Sterne»).

147

См.: Марченко И. А. История «Писем русского путешественника» // Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. С. 611.

148

Карамзин напечатал в своем журнале также перевод И. Захарова из романа «Сентиментальный путешественник» («Le voyageur sentimental», 1721) одного из подражателей Стерна, Ф. Верна (Vernes, 1765–1821). Фрагмент «Слепой и дочь его» был посвящен идиллическому образу девушки, трогательно опекающей больного старого отца. В другом отрывке «Людовик и Нина» рассказывалось о трагической любви: внезапная смерть невесты повлекла за собой сумасшествие ее жениха // Московский журнал, 1792. Ч. V. С. 335.

149

Письмо к издателю // Приятное и полезное препровождение времени, 1794. Ч. II. С. 230.

150

См.: Тронская М. Л. Немецкий сентиментально-юмористический роман эпохи Просвещения. Л., 1965. С. 13–45.

151

См.: Канунова Ф. З. Карамзин и Стерн // Русская литература XVIII века и ее международные связи. (XVIII века. Сб. 10). Л.: Наука, 1976. С. 253–254; Янушкевич А. С. Особенности романной эстетики в «Рыцаре нашего времени» Н. М. Карамзина // Художественное творчество и литературный процесс. Вып. 1. Томск, 1976. С. 15–25.

152

Карамзин Н. М. Полное собрание стихотворений. Библиотека поэта. С. 61.

153

Пантеон российских авторов. М., 1801. Тетр.1 (Боян).

154

Левин Ю. Д. Оссиан в русской литературе. Конец XVIII – первая треть XIX века. Л.: «Наука», 1980. С. 24–35.

155

Интересно, что и Гомера он воспринимал, следуя гердерианской концепции, как народного певца патриархального общества. Он отразил эту мысль в «Письмах русского путешественника», описывая свою беседу с Гердером о немецких переводах с греческого (20 июля 1789): «Гомер у них Гомер: та же неискусственная благородная простота в языке, которая была душею древних времен, когда Царевны ходили по воду и Цари знали счет своим баранам» (73). Подробнее см.: Bittner K. Herdersche Gedanken in Karamzins Geschichtsschau // Jahrbûcher für Geschichte Osteuropas, 1959. Bd. 7. S. 237–269.

156

В классицизме понятие «слог» имело в большей мере жанровую и тематическую обусловленность. Например, М. И. Попов в предисловии к своему переводу «Освобожденного Иерусалима» Т. Тассо замечал: «… слог старался я наблюдать таков, каково требовало вещество в понимании сея поемы, в которой царствуют повсюду великолепие, любовь и нежность // Освобожденный Иерусалим, ироическая поема италиянского стихотворца Тасса, переведена с франц. Михайлом Поповым. Ч. 1. СПб., 1772. (Предисловие).

157

О немецких переводах Оссиана см.: Tombo R. Ossian in Germany. Biblography, General Survey, Ossian’s Influence upon Klopstock and the Bard’s. New York, 1966.

158

Сравнение переводов Карамзина, Летурнера и Кострова см.: Левин Ю. Д. Оссиан в русской литературе. Л.: «Наука», 1980. С. 27–31.

159

Например, «оссианская чаша радости» («Лиодор», 1792); «сын опасности и мрака» («Наталья, боярская дочь», 1792); «тесный домик» («Рыцарь нашего времени»).

160

Российский магазин, 1792. Ч. 1. С. 198–207.

161

Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка. СПб., б.и., 1803. С. 358–359. Английские вставки мои. – О.К.

162

Шишков А. С. Сличение двух русских переводов с итальянским, из Оссиана //ГПБ, ф. 862, № 3. С. 75, 76.

163

См.: Маслов В. И. Оссианизм Карамзина. Прилуки: Гостипография им. Томского, 1928.

164

Московский журнал, 1792. Ч. VIII. Кн. 2, декабрь. С. 227.

165

Вестник Европы, 1802. Ч. IV, июль № 13. С. 36.

166

Пантеон иностранной словесности, 1798. Кн. 1. С. 200–222.

167

Маслов В. И. Оссианизм. Карамзина. С. 15.

168

Данилевский Р. Ю. Шиллер и становление русского романтизма // Ранние романтические веяния. Из истории международных связей русской литературы. Л.: «Наука», 1972. С. 9.

169

Невольно возникает вопрос, не сочинил ли он этот эпизод. Судя по дате приезда путешественника в Веймар (20 июля 1789 г.), Гëте должен был отбыть в Иену 21 июля. По-видимому, в это время он действительно был в отъезде, так как с марта 1789 г. был включен в комиссию по перестройке замка (Schlossbau-komission) и был вынужден заниматься разными строительными проектами, в связи с которыми совершал с герцогом недалекие, но досадные для него служебные поездки. Сохранилось письмо Гëте к Шарлотте фор Штайн, посланное им 1 июля из Бельведера, загородного герцогского дворца. А следующее письмо помечено уже 10-м августа. Гëте пишет И. Г. Гердеру в Веймар из Рулы (Ruhla). В промежутке между этими датами писем нет. Остается с большой долей уверенности предположить, что 21 июля 1789 г. Гëте действительно покинул Веймар и отправился в Иену. См.: Goethes Briefe/ Hamburger Ausgabe in 4 Bänden. 2. Aufl. Hamburg: Wegner Verlag, 1968. Bd. 2. S. 119; Hoyer W. Goethes Leben dokumentarisch. Leipzig: VEB Bibliographisches Institut, 1960. Bd. 2. S. 117–118. За предоставленную справку автор сердечно благодарит Р. Ю. Данилевского.

170

Harder H. B. Schiller in Rußland. Materialien zu einer Wirkungsgeschichte 1789–1914. Berlin, Zürich, 1969. S. 22.

171

Абуш А. Шиллер. Величие и трагедия немецкого гения. Перевод с немецкого. М.: «Прогресс», 1964. С. 38.

172

Juliane. Ein Lustspiel in drei Aufzügen. Von dem Verfasser des heimlichen Gerichts. Berlin: L. F. Huber 1794. S. II.

173

Ibid. S. 41.

174

См.: Лозинская Л. Я. Фридрих Шиллер. М.: «Молодая гвардия», 1960. С. 131.

175

Кафанова О. Б. Русский жорж-сандизм // Вожди умов и моды. Чужое имя как наследуемая модель жизни. Л., 2003. С. 104–143.

176

Григорьев А. А. Оппозиция застоя. Черты из истории мракобесия // Григорьев Апп. А. Эстетика и критика. М., 1980. С. 308.

177

Literarischer Nachlaß der Frau Caroline von Wolzogen. Leipzig, 1867. Bd. 2. S. 419–420.

178

Архив братьев Тургеневых. Вып. 2. СПб., 1911. С. 81.

179

Письма Н. М. Карамзина к П. А. Вяземскому. СПб., 1897. С. 129, 131.

180

Danilevskij R. Yu. Schiller in der russischen Literatur. 18. Jahrhundert – erste Hälfte 19. Jahrhundert. Dresden, University Press, 1998. S. 51–58.

181

Западов А. В. Индия в русской литературе и журналистике XVIII столетия // Известия АН СССР. Отд. лит. и языка. Т. XV. Вып. 2. М., 1956. C. 112.

182

Там же. С. 115.

183

Сиповский В. В. Из истории русского романа и повести. (Материалы по библиографии, истории и теории русского романа). XVIII век. Ч. 1. СПб., 1903. С. 333.

184

Сын Иоганна Форстера, географа и ботаника. Общее образование он получил в Главном немецком училище Св. Петра в 1760-е годы; сопровождал отца в 1765 году в его поволжском путешествии, совершённом по заданию Екатерины II. Позднее Георг Форстер учился в Петербургской Академической гимназии. В конце 1760-х годов Форстеры переехали в Англию. С помощью отца тринадцатилетний Георг перевел на английский язык «Краткий Российский летописец» М. В. Ломоносова (издан в Лондоне под заглавием «Сокращённое хронологическое изложение русской истории» в 1767 году), вызвав интерес научной общественности.

185

Архенгольц И. В. Кораблекрушение в Южном море // Deutsche Monatsschrift, 1790, Bd. I, Februar. S. 181–188. (Schiffbruchszenen im Südmeer, im Jahr 1790, Von Hrn Hauptmann von Archenholz); Гарве Х. О досуге. Сочинение философа Гарве // Deutsche Monatsschrift, 1792, Bd. I, Februar. S. 93–98. (Ueber die Musse. Von Hrn Prof. Garve). См.: Кафанова О. Б. Библиография переводов Н. М. Карамзина (1783–1800 гг.)//XVIII век. Сб. 16. Итоги и проблемы изучения русской литературы. С. 319–337.

186

Goethe J. W. Sinngedicht // Deutsche Monatsschrift, 1791, July. S. 264.

187

Forster G. An Herrn Hofrath Heyne in Göttingen // Sacontala oder Der entscheidende Ring ein indisches Schauspiel von Kalidas/ Aus den Ursprachen Sanscrit und Proktit ins Englische und aus diesem ins Deutsche übersetzt mit Erläuterungen von Georg Forster. Mainz; Leipzig: bei Johann Peter Fischer, 1791. S. 3. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием номера страницы.

188

Ibid. S. XXXI–XXXII.

189

Гринцер П. А. Ранний этап русско-индийских литературных связей. «Саконтала» Карамзина // Восток в русской литературе XVIII – начала XIX века. Знакомство. Переводы. Восприятие. М.: ИМЛИ РАН, 2004. С. 33–60.

190

Топоров В. Н. «Бедная Лиза» Карамзина. Опыт прочтения. М. Издательский центр РГГУ, 1995. С. 38–39.

191

В немецком переводе-посреднике присутствует аналогичное сравнение: «Die Madhawinpflanze ist meine Schwester, kann ich wohl anderes als ihrer pflegen?» (S. 18).

192

См.: Кафанова О. Б. Шиллеровский сюжет в творчестве Н.М. Карамзина//Musenalmanach. В честь 80-летия Ростислава Юрьевича Данилевского. СПб.: Нестор-История, 2013. С. 110–113.

193

Кофейный дом. Из нового азиатского путешествия. (Пер. с нем.) //Московский журнал, 1792. Ч. VIII, октябрь-ноябрь. С. 138–153. Далее ссылки на это проищведение даются в тексте с указанием части и страницы.

194

Среди них: «Аполлон. Изъяснение древней аллегории» Ф. Бутервека, «Письма из Рима К. Ф. Морица, отрывок из романа Ж.-Ж. Бартелеми «Путешествие юного Анахарсиса в Грецию», «Платон, или о Происхождении мира» и другие.

195

Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М.: «Книга», 1987. С. 219–220.

196

Braun E. G. Graf Tolstoï und Bernard in de St. Pierre// Zeitschrift für vergleichende Litteraturgeschichte. Weimar, 1896, Bd. X, Heft I. S. 252–254.

197

См. третью гл. IV части настоящей монографии, а также: Кафанова О. Б. Образ «чувствительной» и мудрой Индии в «Московском журнале Н. М. Карамзина //Карамзин-писатель. Коллективная монография. Под ред. Н. Д. Кочетковой, А. Ю. Веселовой, Р. Бодэна. СПб.: Издательство «Пушкинский Дом», 2018. С. 169–187.

198

При встрече с Гердером 21 июля 1789 г. Карамзин признался, что его книга die Urkunde des menschlichen Geschlechts «казалась» ему «по большей части непонятною» (75). В тот же день он сказал Виланду, что иногда «из любопытства» заглядывает в философские книги, но метафизике Канта предпочитает «Агатона» или «Оберона» (76).

199

Московский журнал, 1792. Ч. VI. Кн. 2, май. С. 174.

200

Rothe H. N. M. Karamzins europäische Reise: der Beginn des russischen Romans. Berlin–Zürich: Verlag Gehlen, Bad Homburg v. d. H., 1968. S. 123.

201

Переписка Карамзина с Лафатером. С. 468 (20 апреля 1787). 25 июля 1787 г. он возвратился к тому же вопросу: «Итак, теперь еще невозможно в точности понять связь души с телом, это – грустное открытие для того, кто так желал себя познать! Я есмь, и мое я – для меня загадка, которую я не могу разрешить; я говорю: моя душа, мое тело, и все-таки не знаю, чтó такое душа, чтó такое тело сами по себе <…> (471).

202

См.: Тронская М. Л. Роман К.Ф. Морица «Антон Райзер» // Филологические науки, 1966, № 2. С. 147–164.

203

Чудный сон. Сила воображения // Московский журнал, 1791. Ч. I. Кн. 2, февраль. С. 194–202; С. 202–204. Источники: Ein sonderbarer Traum. Stärke der Einbildungskraft // Magazin zur Erfahrungsseelenkunde, 1787. Bd. V, St. I. S. 55–62; 62–64.

204

См. атрибуцию: Виноградов В. В. Проблема авторства и теория стилей. М., 1961. С. 250.

205

Гилберт К. Э. и Кун Г. История эстетики. М., 1960. С. 338.

206

Фогт Ф. и Кох М. История немецкой литературы. СПб., 1901. С.633.

207

Егоров Б. Ф. О мастерстве литературной критики. Жанры. Композиция. Стиль. Л.: Советский писатель, 1980. С. 45–46.

208

Lindemann M. Deutsche Presse bis 1815. Berlin: Colloqium Verlag, 1969. C. 193.

209

Рецензия включена составителями в «Избранные сочинения Н. М. Карамзина. (Т. 2. 1964. С. 89–93).

210

Allgemeine Litteratur-Zeitung, 1789, № 221 (den 28 Julius). Splt. 217–219.

211

Lindemann M. Deutsche Presse bis 1815. S. 193–194.

212

Дементьев Э. Г. Философский роман в эпоху французской революции 1789–1794 гг.// Вестник Ленингр. ун-та. Серия лит-ры, истории, языка. 1963, № 3. Вып. 2. С. 77–78.

213

См. подробнее: Cross A. G. Voyage du jeune Anacharsis // The modern language review, 1966. Vol. LXI, July, № 3. P. 467–472. Английский исследователь устанавливает интересные соответствия между произведениями Бартелеми и Карамзиным.

214

Кочеткова, Н. Д. Формирование исторической концепции Карамзина-писателя и публициста // XVIII век: Сб. 13. Проблемы историзма в русской литературе. Конец XVIII начало XIX века. Л., 1981. С. 132–155. Подробный анализ рецензии на «Анахарсиса» сделала Л. Н. Лузянина, не учитывая, однако, ее переводного характера. См.: Лузянина Л. Н. К вопросу о формировании взглядов Карамзина на историю // Вестник ленинградского ун-та. Серия лит-ры, истории, языка. 1972, № 3. Вып. 2. С. 81–85.

215

См.: Марченко И. А. История «Писем русского путешественника» //Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л.: «Наука», 1984. С. 607–612.

216

Самый значительный фрагмент из «Писем», посвященный французскому театру, появился во второй части «Аглаи» в 1795 г. (С. 120–154).

217

См.: Кафанова О. Б. Н. Карамзин и западноевропейский театр // Русская литература и зарубежное искусство. Сборник исследований и материалов. Л.: «Наука», 1986. C. 64–71.

218

До осени 1790 г. театральный отдел в «Mercure de France» вел Эмбер (Imbert), о смерти которого сообщалось во вступлении к № 47 от 20 декабря. В № 51 журнала от 17 декабря 1791 г. сообщалось, что отдел «Spectacles» составляется Фрамери. Он, по-видимому, был театральным рецензентом в течение всего 1791 г., судя по стилю статей, проблемам в них поднимаемым, критериям оценки, а также большому вниманию к музыкальной стороне спектаклей.

219

См.: Лотман Ю. М. Эволюция мировоззрения Н. М. Карамзина (1789– 1803) //Учен. зап. / Тартуский гос. ун-т, 1957. Вып. 51. С. 129–130. Автор принял переводные статьи за оригинальные; эта ошибка, к сожалению, была повторена в новом издании «Писем русского путешественника» (Л., 1984. Сер.: «Литературные памятники»). Кроме того, Ретиф де ла Бретон, написавший музыку к драме «Монастырские жестокости», неверно указан Ю. М. Лотманом как автор пьесы, вместо Ж. Фьеве.

220

Сопоставление с французским оригиналом показывает, что Карамзин выпустил из рецензии значительный фрагмент, в котором критиковался сюжет драмы, представляющий «жалкие» и душераздирающие ситуации» («des situations pénibles et révoltantes»)//Mercure de France, 1791, № 16, avril. P. 121–130.

221

Например, опущены: «Rével d’Épiménide», ou les Etrennes de la Liberté (автор Flins) // Ibid., 1790, № 2, 9 janvier. P. 91–96; «Barnwelt, grand pensionnaire de Hollande» (автор – Lemière) // Ibid., № 28, 10 juillet. P. 93–95; «Le Journaliste des ombres, ou Momus aux Champs Élysées» // Ibid., № 30, 24 juillet. P. 166–167; «La famille patriote, ou La Fédération» (автор Collot d’Herbois) // Ibid. P. 167; «La liberté conquise, ou Le Despotisme renversé» (автор Harny) //Ibid., 1791, № 4, 22 janvier. P. 152–155. Подробнее о французском театре этого периода см.: Обломиевский Д. Д. Литература французской революции, 1789–1794. М., 1964. С. 102–189.

222

История Русского драматического театра: В 7 т. Т. 2. М.: Искусство, 1977. С. 14–15.

223

Dryden J. Metaphrase, paraphrase and imitation // R. Schulte, J. Birguenet. Theories of translation. Chicago: Chicago Press, 1992. P. 17–31.

224

См.: Комиссаров В. Н. Общая теория перевода. Проблемы переводоведения в освещении зарубежных ученых. Учебное пособие. М.: ЭТС, 2002. С. 10.

225

Там же. С. 10–11.

226

Цит по: Гарусова Е. В. «Буквализм» и «вольность» как основная переводческая оппозиция // Вестник ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1. C. 150.

227

Цит по: Aldridge A. O. Le problème de la traduction au XVIIIe siècle et aujourd’hui //Revue belge de Philologie et d’Histoire. Année 1961, 39–3. P. 749–750.

228

Tytler A. F. Essay on the principles of translation. Edinburgh: Cadell, 1997. P. 15.

229

См.: Гарусова Е. В. «Буквализм» и «вольность» как основная переводческая оппозиция. С. 151.

230

См.: Нелюбин Л. Л., Хухуни Г. Т. Наука о переводе. История и теория с древнейших времен до наших дней. М.: «Флинта», 2008.

231

Aldridge A. O. Le problème de la traduction au XVIIIe siècle et aujourd’hui. P. 747–758.

232

См.: Пахсарьян Н. Т. Этапы истории перевода во франции (опыт энциклопедической статьи) // Вісник Дніпропетровського університету імені Альфреда Нобеля. Серія «Філологічні науки». 2015. № 2 (10). C. 22–26.

233

См.: Велединская С. Б. Курс общей теории перевода. Томск: Изд-во Томского политехнич. ун-та, 2010. С. 49.

234

Mazon P. Mme Dacier et les traductions d’Homère en France. Oxford: Clarendon, 1936.

235

D’Alembert J. L. Œuvres complètes. Т. I–V. Paris, 1821–22. T. IV. P. 38.

236

Ibid.

237

Цит. по: Mall L. Traduction, langue-culture et langue-corps au XVIIIe siècle// Revue de littérature comparée, 2007. № 1 (321). P. 5–6; Leclerc A. Le Problème de la traduction au siècle des Lumières: obstacles pratiques et limites théoriques// TTR: traduction, terminologie, rédaction. 1998. Vol. I, № 1. P. 51–55; Пахсарьян Н. Т. Этапы истории перевода во Франции (опыт энциклопедической статьи). C. 22–26.

238

Histoire de traductions en langue française. XIX siècle. 1815–1914 / Sous la dir. de Y. Chevrel, L. D’Hulst et C. Lombez. Paris: Verdier, 2012. – 1369 p.

239

См.: Нелюбин Л. Л., Хухуни Г. Т. Наука о переводе. История и теория с древнейших времен до наших дней. М.: «Флинта», 2008.

240

См.: Велединская С. Б. Курс общей теории перевода. С. 54.

241

См.: Велединская С. Б. Курс общей теории перевода. С. 54.

242

См.: Гулыга А. В. Гердер. М.: Мысль, 1975.

243

Нелюбин Л. Л., Хухуни Г. Т. Наука о переводе. История и теория с древнейших времен до наших дней. (И.В. Гёте и проблемы перевода).

244

Сочинения Тредьяковского. Т. III. СПб.: Изд. А. Смирдина, 1849. С. 649. (Езда в остров любви. К читателю).

245

Речь идет о комедии И. Х. Брандеса «Граф Ольсбах» и ее переводе. См.: Московский журнал, 1791. Ч. I. Кн. 3, март. С. 355, 357.

246

Московский журнал, 1791. Ч. III. Кн. 2, август. С.217–218. (Опыт нынешнего естественного, гражданского и политического состояния Швейцарии, или Письма Вильгельма Кокса. Англ. сочинение).

247

Там же. Ч. I. С. 356. Этот казус объяснялся тем, что в руки Карамзина попало второе издание перевода 1790 г., отличающееся от первого (1789) только титульным листом, на котором, очевидно, в связи с революционными событиями во Франции исчезло указание на посредничество французского источника. См.: Валлич Э. И. Н. М. Карамзин – первый русский рецензент «Утопии» Томаса Мора // История социалистических учений: вопросы историографии. М.: Наука, 1977. С. 243–244; Левин Ю. Д. Ранние известия о Томасе Море в России // Русская литература, 1979, № 1. С. 176–177.

248

Московский журнал, 1791. Ч. IV. Кн. 1, октябрь. С. 110.

249

См.: Заборов П. Р. «Литература-посредник» в истории русско-западных связей XVIII–XIX вв. //Международные связи русской литературы. С. 64–85.

250

Московский журнал, 1791. Ч. II. Кн. 3, июнь. С. 324. (Неистовый Роланд, героическая поэма г. Ариоста. Переведена с французского. < …> 1791).

251

См., например, предисловие к переводному сочинению «Жизнь и дела Иосифа Бальзамо, так называемого графа Калиостро // Московский журнал, 1791. Ч. IV. Кн. 2, ноябрь. С. 208.

252

Там же. Ч. I. Кн. 2, февраль. С. 241.

253

Там же, 1791. Ч. III. Кн. 2, август. С. 223–224.

254

Там же. Ч. IV. Кн. 1, октябрь. С. 114–115.

255

Там же. Ч. II. Кн. 3, июнь. С. 224–325.

256

См.: Скипина К. О чувствительной повести // Русская проза. Сб. статей / Под ред. Б. Эйхенбаума и Ю. Тынянова. Л.: Academia, 1926. С. 18–28. Хотя исследовательница отдала дань формализму (все открытия сентиментализма на русской почве сводились ею к реформе литературного языка, а появление нового содержания и жанра повести мыслилось как ее автоматическое следствие), в статье содержались тонкие наблюдения о стиле сентиментальной прозы Карамзина. Если в лексике принцип «приятности» осуществлялся в использовании слов «ласкательного» типа и исключении просторечий, то в синтаксисе он находил выражение в равночленной организации фразы, бессоюзном и симметричном строении периода. Принцип «приятности» распространялся и на ритмическую организацию, включая такие приемы, как аллитерация, ассонанс, инверсия и звуковой повтор.

257

См.: Берков П. Н., Макогоненко Г. П. Жизнь и творчество Н. М. Карамзина // Карамзин Н. М. Избранные соч.: В 2-х т. Т. I. М.; Л., 1964. С. 33–40; Макогоненко Г. П. Карамзин и Просвещение // Славянские литературы. VII международный съезд славистов. Варшава, авг. 1973. Доклады делегации. М., 1973. С. 295–318.

258

См.: Виноградов В. В. Проблема авторства и теория стилей. М., 1961. С. 267.

259

Кафанова О.Б. Переводы Н.М. Карамзина в «Московских ведомостях» // Проблемы метода и жанра. Томск: Изд-во ТГУ, 1988. Вып. 14. С. 63–70.

260

Дамон и Питиас нашего времни. (Из Ваткинсова путешествия, напечатано в Лондоне в 1793 г.) // Московские ведомости, № 24, 24 марта. С. 596. См. также: «История Алькандера и Септимия, извлеченная из Византийских летописей»// Московские ведомости, № 1, 3 января. С. 9.

261

Sentiment // Les pensées de J. J. Rousseau, citoyen de Genève. T. I, Paris: chez Pankoucke, 1773. P. 54. Перевод мой. – О. К.

262

Руссо Ж. Ж. Чувство // Московские ведомости, 1795, № 33, апрель. С. 766.

263

Там же.

264

Рошфукольдовы мысли //Московские ведомости, 1795, № 31, 18 апреля. С. 724.

265

С франц.: «Физическое удовольствие – ничто для настоящей любви; предмет ее слишком свят и божествен для наших глаз, чтобы вызывать желания». Пер. мой – О. К. См.: Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. С примечаниями и указателем, составленными Я. Гротом и П. Пекарским. СПб.: тип. Имп. Акад. наук, 1866. С. 84–89. (Письмо от 10 дек. 1797).

266

Московские ведомости, 1795, № 3, 10 января. С. 48.

267

О чувстве меланхолии // Московские ведомости, № 25, 28 марта. С. 619– 620.

268

Там же, № 6, 20 января. С. 128.

269

Там же, № 36, 5 мая. С. 822.

270

Там же, № 10, 3 февраля. С. 240.

271

Там же, № 37, 9 мая. С. 842.

272

Там же, № 5, 17 января. С. 100; № 14, 17 февраля. С. 336.

273

Там же, № 4, 13 января. С. 74.

274

Московский журнал, 1791. Ч. IV. Кн. 1, октябрь. С. 109–110.

275

Московские ведомости, 1795, № 63. С. 1257.

276

Там же, № 69, 25 августа. С. 1350.

277

Там же, № 79, 3 октября. С. 1496.

278

Там же, № 91, 14 ноября. С. 1718.

279

Там же, № 97, С. 1816.

280

Там же, № 6, 20 января. С. 128.

281

Там же, № 58, 14 июля. С. 1149.

282

Там же, № 27, 4 апреля. С. 657–659; № 28, 7 апреля. С. 674–675; № 29, 11 апреля. С. 687–688; № 30, 14 апреля. С. 704.

283

Там же, № 73, 12 сентября. С. 1404–1405.

284

Там же, № 82, 13 октября. С. 1548–1549.

285

Там же, № 62, 4 августа. C. 1242.

286

Там же, № 104, 29 декабря. С. 1994.

287

Там же, № 57, 8 июля. С.1164–1165.

288

Там же, № 64, 11 августа. С. 1273–1274; № 65, 15 августа. С. 1288–1289.

289

Там же, № 65, 15 августа. С. 1288–1289.

290

Там же, № 54, 7 июля. С. 1115.

291

Там же, № 99, 12 декабря. С. 1876.

292

Аониды, 1797. Кн. II. С. IX–X.

293

К сожалению, недавно появившаяся статья А. Р. Акчуриной (Н.М. Карамзин – редактор рубрики «Смесь» в газете «Московские ведомости» (1795 г.) // История массовых коммуникаций, 2016. Вып. № 2), как, и другие работы этого автора о Карамзине-журналисте, методологически являются шагом назад, поскольку совершенно не учитывают места и функций переводов в структуре карамзинских журналов. Странным является также игнорирование А. Р. Акчуриной многочисленных публикаций автора настоящей монографии по этому вопросу, в частности: Кафанова О.Б. Переводы Н.М. Карамзина в «Московских ведомостях» // Проблемы метода и жанра. Томск: Изд-во ТГУ, 1988. Вып. 14. С. 63–70.

Вместе с тем молодая исследовательница допускает досадные фактические ошибки: например, название одной переводной статьи «Дамон и Питиас нашего времни. (Из Ваткинсова путешествия, напечатано в Лондоне в 1793 г.)» искажено в ее статье: «Дамон и Интиас нашего времени (Из Ваткинсова путешествия, напечатанного в Лондоне в 1793 году)».

294

См.: Заборов П. Р. Жермена де Сталь и русская литература первой трети XIX века // Международные связи русской литературы. Л., 1972. С.169–172.

295

Vivre libre et écrire: anthologie des romanciers de la période révolutionnaire. Textes choisis, présentés et annotés par Huguette Krief. Paris: Presses Paris sorbonne, 2005. P. 126–127. Перевод мой. – О. К.

296

Ibid. P. 128.

297

Цит по переводу, вошедшему в издание: «Разные повести, переведенные Н. Карамзиным». Ч. 1. М.: в тип С. Селивановского, 1816. С. 89–120. В дальнейшем в ссылках на произведение страница указывается в тексте. Первое отдельное издание «Мелины» (1796) является библиографической редкостью и отсутствует в РНБ.

298

Recueil de morceaux détachés par Mme la baronne, Staël de Holstein. Paris, l’an IV. P. 17. Далее ссылки на произведение даются в тексте с указанием страницы в скобках. Перевод мой. – О. К.

299

См.: Валгина Н.С. Синтаксис современного русского языка: Учебник. М.: Агар, 2000. –416 с.

300

См.: Валгина Н.С. Синтаксис современного русского языка. – 416 с.

301

Мелина. Перевод с французского. М., 1796. – 72 с.

302

Вестник Европы, 1803. Ч. X, август № 15. С. 205.

303

Сиповский В. В. Н. М. Карамзин, автор «Писем русского путешественника». СПб., 1899. С. 178.

304

Виноградов В. В. О стиле Карамзина и его развитии. (Исправления текста повестей) // Процессы формирования лексики русского литературного языка. М.; Л., 1966. С. 237–258.

305

Marmontel J. F. Nouveaux contes moraux. P., 1801. T. IV. P. 82. Далее ссылки даются по этому изданию с указанием тома и страницы в тексте. В скобках дается построчный перевод. – О. К.

306

Топоров В. Н. «Бедная Лиза» Карамзина: опыт прочтения. С. 66–67.

307

Kafanova O. Karamzin, traducteur et interprète des Contes moraux de J.-F. Marmontel et de S. F. de Genlis // Revue des études slaves. T. 74. Fas. 4. Le sentimentalisme russe. 2002–2003. P. 741–757.

308

Breuillard J. N. M. Karamzin et la formation de la langue littéraire russe. T. I–III. Université Paris-Sorbonne, 1994. – 1154 p.; См. также: Breuillard J. Nikolaj Karamzin et la pensée linguistique de son temps // Revue des études slaves. T. 74. Fas. 4. Le sentimentalisme russe. Paris, 2002–2003. P. 759–776.

309

Топоров В. Н. «Бедная Лиза» Карамзина. С. 45–46.

310

Белинский В. Г. Полн. собр. соч. и писем: В 13 т. Т. 5. М., 1954. С. 540.

311

Немецкий перевод появился в 1796 г.: См.: Грасгоф Х. Первый немецкий перевод «Бедной Лизы» и его автор // Русско-европейские литературные связи. М.; Л., 1966. С. 179–187. Французский перевод «Юлии» был опубликован в «Spectateur du Nord» (1797). См.: Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866. С. 037–038.

312

Быкова Т. А. Переводы произведений Карамзина на иностранные языки и отклики на них в иностранной литературе // XVIII века. Сб. 8. Державин и Карамзин в литературном движении XVIII – начала XIX века. Л., 1969. С. 324–342.

313

Кафанова О. Б. Первые переводы повестей Н. М. Карамзина во Франции. (К проблеме русского сентиментализма и его зарубежных интерпретаций) // Проблемы изучения русской литературы XVIII века. Метод и жанр. Л., 1985. С. 129–147.

314

Natalie, ou La Fille du boïard, conte traduit du russe, de N. Karamzin // Nouvelle bibliothèque des romans. 4-me année. Paris, 1802. T. XI. P. 1.

315

Переводы Карамзина. Т. 1–9. СПб., 1835. Т. 1–2: Новые Мармонтелевы повести; Т. 3–4: Повести г-жи Жанлис; Т. 5–6: Разные повести. В пятом томе «Переводов» есть и «Валерия. Италиянская повесть (Из Флориановых Nouvelles nouvelles)».

316

Natalie, ou La Fille du boïard, conte traduit du russe, de N. Karamzin <…>. P. 1–2.

317

Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. С примечаниями и указателем, составленными Я. Гротом и П. Пекарским. С. 95.

318

Там же. С. 93.

319

Там же. С. 92–93.

320

Репинский Г. К. Цензура в России при императоре Павле в 1797–1799 гг. // Русская старина, 1875. Т. XIV, № 11. С. 454–469; Рейфман П. С. Цензура в дореволюционной, советской и постсоветской России: в 2 т. Т. 1: Цензура в дореволюционной России. Вып. 1: Допетровская Россия – первая треть XIX в. / Под ред. Г. Г. Суперфина. М.: «Пробел-2000», 2015. – 232 с.

321

Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. С. 95–97.

322

20 ноября Карамзин обещал Дмитриеву прислать все три книжки через две недели, однако 13 декабря он сообщил, что книги еще у переплетчика и будут посланы через три дня // Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. С. 105–107.

323

См.: Мокульский С. С. Итальянская литература. Возрождение и Просвещение. М.: «Высшая школа», 1966. С. 142; Горохова Р. М. Тассо в России конца XVIII века: Материалы к истории восприятия // Русская культура XVIII века и западно-европейские литературы. Л.: «Наука», Ленингр. отделение, 1980. С. 146–147.

324

Там же. С. 92–93.

325

См. Библиографию переводов в этом издании, а также: Кафанова О. Б. Библиография переводов Н. М. Карамзина (1783–1800 гг.) // Итоги и проблемы изучения русской литературы XVIII века. Сб. 16. Л.: «Наука», 1989. С. 332–336.

326

См.: Алексеев М. П. Проблема художественного перевода// Сб. трудов Иркутского ун-та, 1931. Т. XVIII. Вып. 1. С. 169.

327

Цит. по: Алексеев М. П. Проблема художественного перевода. С. 168.

328

См.: Œuvres de L. Sterne traduites de l’anglais par M.M. Frenais et de L. B. T. J. Genève, 1788. P. v.–vj. [Avertissement].

329

Московский журнал, 1792. Ч. VIII, декабрь. С. 335.

330

Нечто о науках, искусстве и просвещении // Аглая, М., 1794. Кн. 1.

331

Пантеон иностранной словесности, 1798. Кн. I. С. 1. В дальнейшем все ссылки на публикации в «Пантеоне иностранной словесности 1798 г. даются в тексте с указанием книги (римской) и страницы (арабской) цифрой.

332

Тронский И. М. История античной литературы. Л.: Гос. учебно-пед. издательство Мин. Просвещения РСФСР, 1957. С. 340–341.

333

Карамзин Н. М. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1966. С. 239.

334

Тронский И. М. Корнелий Тацит // Тацит Корнелий. Соч.: В 2-х т. Т. 2. Л., 1970. С. 203–247.

335

Вестник Европы, 1803. Ч. XII, № 23 и 24. С. 142.

336

Там же. С. 142–143.

337

Там же. С. 144.

338

Там же. С. 146.

339

Там же. С. 149.

340

Там же. С. 160.

341

См.: Резанов В. И. Из разысканий о сочинениях В.А. Жуковского. Пг., 1916. Вып. II. С. 513–561.

342

Чалисова Н. Ю., Смирнова А. Подражания восточным стихотворцам: встреча русской поэзии и арабо-персидской поэтики// Сравнительная философия: сборник статей. М.: Изд. фирмы «Восточная лит.» РАН, 2000. С. 219.

343

Там же. С. 260; Алексеев П. В. Ислам в русской литературе: рождение гипертекста // Мир науки, культуры, образования, 2007, № 2 (5). С. 70.

344

Вестнтк Европы, 1802. Ч. 3. Ибнь № 10. С. 227.

345

Там же. С. 228.

346

Там же. С. 229.

347

Там же. С. 231–232.

348

Там же. С. 232.

349

Там же.

350

Алексеев П. В. Ислам в русской литературе: рождение гипертекста. С. 68.

351

Magasin encyclopédique, 1795. T. V. P. 112–128. См.: Кафанова О. Б. О статье Н.М. Карамзина «Оссиан» // Русская литература. 1980. № 3. С.160–163

352

Galic antiquities: consisting of a history of the Druids, particularly of those of Caledonia; of dissertation on the authenticity of the poems of Ossian; and a collection of ancient poems, translated from the Galic of Ullin, Ossian, Orran, etc… Edinburg, 1780. О Д. Смите см.: Dictionary of national biography. Vol. LIII. London, 1898. P. 79; Stern L. Ch. Die Ossianischen Heldenlieder // Zeitschrift für vergleichende Litteraturgeschichte. Neue Folge. Bd. 8. Weimar, 1795. S. 70.

353

Ossian, fils de Fingal, barde du troisième siècle. Poésies galliques, trduiduites sur anglois de M. Machpherson, par Le Tourneur. Paris, 1777. О переводе Летурнера см.: Заборов П. Р. «Литература-посредник» в истории русско-западных литературных связей. С. 75.

354

Van Tiegem Ph. Ossian en France. T. I. Paris: Rieder, 1917. P. 430–431.

355

Ibid. P. 429. Попутно заметим, что с этого французского издания впоследствии был сделан русский перевод: Стихотворения эрские или ирландские, то есть: Поэмы Оссиана, Оррана, Уллина и Ардара, вновь собранные в некоторой части западной Шотландии и изданные в свет г. Смитом, кои на российский язык г. Костровым переложены еще не были. Перевел с французского Семен Филатов. Ч. I–III. СПб., 1810.

356

Van Tiegem Ph. Ossian en France. P. 431. Позднее Карамзин поместил в «Вестнике Европы» речь Фонтана, произнесенную им на погребении Лагарпа.

357

Письма Н. М. Карамзина к Н.М. Карамзину. С. 98.

358

Magasin encyclopédique, ou Journal des sciences, des lettres et des arts. Paris, 1795. T. V. P. 120. Перевод ниже мой. – О.К.

359

Вестник Европы, 1803. Ч. XI, сентябрь № 17. С. 36–37.

360

Там же.

361

Коренева М. М. Ранний этап Просвещения. Франклин // История всемирной литературы: В 9 т. Т. 5. М.: «Наука», 1988. С. 428.

362

Радовский М. И. Вениамин Франклин и его связи с Россией. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 25–28.

363

Цит. по: Плешков В. Н. Бенджамин Франклин – первый американский дипломат // Философский век. Альманах. Вып. 31. Бенджамин Франклин и Россия: к 300-летию со дня рождения. Ч. 1. СПб., 2006. С. 24.

364

Цит. по: Смагина Г. И. Сподвижница великой Екатерины. СПб.: Росток, 2006. С. 236.

365

Жизнь Вениамина Франклина. Автобиография // Философский век. Вып. 32. Бенджамин Франклин и Россия: к 300-летию со дня рождения. Ч. 2. СПб., 2006. С. 229.

366

Там же. С. 230. Курсив мой. – О.К.

367

Кириченко О. А. Образ Америки в романе Л.Н. Толстого «Анна Каренина» // Философский век. Альманах. СПб.: Санкт-Петербургский Центр истории идей, 2006. Вып. 31. Бенджамин Франклин и Россия: к 300-летию со дня рождения. Ч. 1. С. 268–278.

368

См.: Радовский М. И. Вениамин Франклин и его связи с Россией.

369

Учение добродушного Рихарда. СПб.: Вольная типография К. Шнора, 1784. С. 1.

370

Горчаков Н. Воспоминание о публичных лекциях профессора П. И. Страхова в Московском университете // Москвитянин. 1841. Ч. V. № 10. С. 504–505.

371

Московский журнал. 1791. Ч. IV. Кн. 3. Декабрь. С. 355.

372

Там же.

373

Pensées et anecdotes tirées d’un manuscrit d’ Hérault-Séchelles // Magasin encyclopédique. 1795. T. II. P. 118–124.

374

В США «Автобиография» была издана только в 1868 г. Приведенное французское издание послужило источником для последующих русских изданий «Автобиографии и связанных с ней «моральных, политических и литературных» сочинений. Кроме того все англоязычные произведения для «Пантеона» Карамзин переводил через французские посредники: Кафанова О. Б. «Пантеон иностранной словесности» Н. М. Карамзина // Проблемы метода и жанра. Томск, 1986. Вып. 13. С. 11–24.

375

Castéra J. Préface du traducteur // Vie de Benjamin Franklin, écrite par luimême, suivie de ses œuvres morales, politiques et littéraires, dont la plus grande par-tie n’avait pas encore été publiée. Traduit de l’anglais, avec des notes, par J. Castéra. Paris: F. Buisson, an VI de la république. P. iij. Перевод здесь и ниже мой. – О.К.

376

Ibid.

377

Ibid.

378

«Автобиография» Б. Франклина. Подготовка текста и комментарий М. Кореневой. М.: Московский рабочий, 1988. С. 8.

379

Vie de Benjamin Franklin, écrite par lui-même, suivie de ses œuvres morales, politiques et littéraires <…>. P. 318–319.

380

Собрание разных сочинений Вениамина Франклина. Перевод с франц. М., 1803. С. 39–40.

381

См.: Кафанова О. Б. Бенджамин Франклин – Н. М. Карамзин // Америка. Литературные и культурные отображения. Иваново: Изд-во «Ивановский гос. ун-т», 2012. С. 29–41. Переводы Карамзина были столь яркими, что Андрей Тургенев, обратившийся к биографии и произведениям Франклина в 1799 г., не, решился вступить с ним в «соревнование» и оставил без внимания все три названные произведения. См.: Отрывок из Записок Франклиновых. С присовокуплением краткого описания его жизни и некоторых его сочинений. Перевел с французского А. Т. М., тип. Ридигеры и Коаудия, 1799. 111 с.

382

Grosclaude P. Malesherbes. Témoin et interprète de son temps. Paris: Fischbacher, 1961.

383

Trousson R. Jean-Jacques Rousseau. Paris: Tallandier 1989. T. II. P. 144.

384

Верцман И. Жан-Жак Руссо. Исповедь. Предисловие// Руссо Ж.-Ж. Исповедь. М.: ЭКСМО, 2011.

385

Цит. по: Бюффон Ж. Л. Л. Речь при вступлении во Французскую академию / Пер. и примеч. В. А. Мильчиной //Новое литературное обозрение, 1995. № 13. C. 167–172. См. также: Мильчина В. А. О Бюффоне и его «Стиле» //Новое литературное обозрение, 1995. № 13. C. 157–166.

386

Пантеон российских авторов. М., 1801. Тетрадь 1.

387

Московские ведомости, 1795. № 90, 10 ноября. С. 1698.

388

См.: Васильев В. А. Сократ о благе и добродетели // Социально-гуманитарные знания. М., 2004, № 1. С. 276–290; Водолазов Г. Г. Наш современник Сократ // Общественные науки и современность. М., 2005, № 5. С.109–117; № 6. С.128–134.

389

Флоренский П. А. Личность Сократа и лицо Сократа // Вопросы философии. М., 2003. № 8. С.123–131.

390

Бартелеми Ж.Ж. Путешествие младшего Анахарсиса по Греции, в половине четвертого века до Рождества Христова: [в 9 т.] / Переведено с французского П. Страховым. М.: Университетская типография, у Люби, Гария и Попова, 1803–1819.

391

См.: Кросс Э. Г. «Вестник Европы» Н. М. Карамзина. 1802–1803 // Вестник Европы. Журнал европейской культуры. № 6. 2002. С. 171.

392

История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь. XVIII век. Т. I. Проза. СПб.: Изд-во «Дмитрий Буланин», 1995. С. 254. (Глава 5. Сентиментализм).

393

Минчик С. С. Грибоедов и Крым. Симферополь: Бизнес-Информ, 2011. С. 171, 175, 182, 187.

394

Проскурин О. А. Сотворение тирана: Пушкин как несостоявшийся террорист // Русская жизнь: За две недели. № 7 (46). 2009. С. 12.

395

Эко У. Поиски совершенного языка в европейской культуре. СПб.: Alexandria, 2007. С. 307–308.

396

Cointat M. Rivarol (1753–1801): Un écrivain controversé. Paris: L’Harmattan, 2003.

397

Bickerton David M. Marc-Auguste and Charles Pictet, the «Bibliothèque britannique» (1796–1815) and the dissemination of British literature and science on the Continent, Genève: Slatkine, 1986. P. 379–380.

398

Candaux Jean-Daniel. Histoire de la famille Pictet 1474–1974, Genève: Brail-lard, 1974. P. 278.

399

Более точный перевод: «описательная поэзия».

400

Необходимо отметить ошибки, которые допускали литературоведы, игнорировавшие переводной характер материалов «Пантеона иностранной словесности». Так, К. С. Рукшина ошибочно полагала, что Карамзин выбрал отрывки из романа Бейджа и трактата Годвина самостоятельно. См.: Рукшина К. С. Н. М. Карамзин и английская демократическая литература 90-х годов XVIII века // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. 1976. Т. 35, №2. С. 138–141. В действительности он не знал, кто автор романа «Man as he is» и оригинала не читал. То же самое относится и к эссе О. Голдсмита «Как незавидно величие людей», которое «не было точно переведено с оригинала», как об этом пишет Р. И. Бродавко. См.: Бродавко Р. И. О. Голдсмит в русской критике и оригинале // Филологические науки, 1979, № 5. С. 37–38.

401

The Mirror, 1779, № 42, June 19. P. 40–46; № 43, June 22. P. 47–54; № 44, June 26. P. 55–62.

402

«Этот трогательный рассказ был переведен ранее. Однако отрывки так хороши для чтения, что позволительно беспрепятствнно предложить их для чтения в новом переводе» // Bibliothèque britannique, 1798. T. VII. P. 215.

403

Gregory Allene. The French Revolution and the English Novel. New York: Haskelle House, 1966. P. 161–180.

404

Ср.: «Combien de travaux préparatoires, d’exercices, de méditations, d’essays n’exige pas e style!» // Bibliothèque Britannique, 1798. T. VIII. P. 24.

405

В примечании к «истинному анекдоту» «Аделаида и Монвиль» Карамзин в следующих выражениях сообщал о причинах своего выбора: «Я плакал, читая его – и перевел. Нет нужды уверять, что он не вымышленный – так не пишут романов – но какой романический любовник нежнее Монвиля?» (III, 169).

406

К сожалению, в различных учебных пособиях о переводе в России о деятельности Карамзина-переводчика говорится мимоходом, а иногда с грубыми ошибками. Например, в солидном труде Л. Л. Нелюбина и Г. Т. Хухуни «Наука о переводе. История и теория с древнейших времен до наших дней. М.: «Флинта», 2008» в одной только фразе содержится 3 досадных ошибки: «… в предисловии к трагедии Шекспира «Юлий Цезарь», которую Карамзин в 1847 г. перевел с подлинника прозой (в 1794 г. этот перевод подвергся запрещению) <…>». Авторам следовало бы знать, что Карамзин умер уже в 1826 г., а «Юлия Цезаря» перевел в 1787 г. (а не в 1794 или 1847 гг.) и не с подлинника, а с немецкого перевода-посредника.

407

См.: Кафанова О. Б. Культурный космос переводов Н.М. Карамзина: авторы, страны, континенты// Вестник Томского гос. педагогического университета. Вып. 7(184). Томск, 2017. С. 150–159.

408

О деятельности Карамзина как переводчика см.: Кафанова О. Б. Н. М. Карамзин – переводчик: Автореф. дис…. канд. филол. наук. Томск, 1981. –19 с. А также уже цитированные выше публикации и другие: Н. М. Карамзин и французская нравоучительная сказка (Жанровое мышление Карамзина-переводчика) // Проблемы литературных жанров. Материалы III межвуз. конф. (6–9 февр. 1979 г.). Томск: Изд-во ТГУ, 1979. С. 31–32; Nikolay Michaylovič Karamzin 1766–1826 // Wegbereiter der deutsch-slavischen Wechselseitigkeit. Berlin: Akademie-Verlag, 1983, S. 167–174; Переводы Н.М. Карамзина в «Московском журнале» // Проблемы метода и жанра. Томск: Изд-во ТГУ, 1985. Вып. 11. С. 58–75; Переводы Н.М. Карамзина в «Вестнике Европы» // Проблемы метода и жанра. Томск: Изд-во ТГУ, 1986. С. 100–116; Французский «след» в повести Н.М. Карамзина // Русская повесть как форма времени. Томск: Изд-во ТГУ, 2002. С. 27–38; Образ Наполеона в «Вестнике Европы» Н. М. Карамзина // Карамзинский сборник. Вып. 3. Государственный музей-усадьба «Остафьево» – «Русский Парнас», 2014. С. 159–175; Культурный универсум переводов Н.М. Карамзина// Карамзин и карамзинизм в современном сознании. Карамзинский сборник 2015. Ульяновск, 2016. С. 88–96; Переводы Н.М. Карамзина как глобальный текст// Н. М. Карамзин в русской книжной культуре. Материалы международной научной конференции. 1–2 декабря 2016 г. М., 2016. С. 48–59. Американский дискурс в культурном универсуме переводов Н.М. Карамзина // Н.М. Карамзин: русская и национальные литературы. Материалы международной научной конференции 14–16 октября 2016. Ереван, 2016. С. 229–244.

409

В библиографию не вошли переводы, опубликованные в «Вестнике Европы» (1802–1803), помешенные в «Письмах русского путешественника» (1797– 1801.Ч. 1–6) и отдельных сборниках переводов.

410

Сведения об источниках переводов из И. В. Андреэ (№ 45, 46) и Ф. Бутервека (№ 82) взяты из кн.: Goedeke К. Grundrisz zur Geschichte der deutschen Dichtung. 3-е Auflage. Dresden, 1916. Bd 4. Abt. 1. S. 286, 1013.

Content

О. Б. Кафанова
Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум

Введение

Часть I. Годы учения

Глава 1. Первые переводы «для сердца» и «разума»

Переводы для «сердца»: «Деревенские вечера», прозаический цикл С. Ф. де Жанлис

Перевод для «разума»: философское сочинение Ш. Бонне

Глава 2. «Британский гений»: «Юлий Цезарь» Шекспира в переводе с немецкого посредника

Глава 3. Первый театральный перевод: «Эмилия Галотти» Лессинга

Часть II. «Московский журнал»: переводы в роли отсутствующих сотрудников

Глава 1. «Слезная повесть», или «нравоучительная сказка»: Мармонтель, Флориан, Коцебу и другие авторы

Глава 2. Две «Марии» Стерна: сентиментальная история чувствительной героини

Глава 3. Преромантизм. «Картон» и «Сельмские песни» Оссиана: экспериментальный перевод Карамзина

Глава 4. Мнимый Шиллер: «Юлиана» Губера (ошибочная атрибуция Карамзина)

Глава 5. Чувствительный и мудрый Восток: «Шакунтала» Калидасы. «Суратская кофейня» Бернардена де Сен-Пьера

Глава 6. Философия и эстетика сентиментализма: Бутервек, Гарве, Мориц, Эберхард, Энгель

Глава 7. Портреты «чувствительных авторов» (Виланд, Геснер, Клопшток и другие)

Глава 8. Театральные рецензии: о парижских спектаклях «из первых рук» (отзывы Карамзина и переводы)

Глава 9. Позиция Карамзина в переводческом дискурсе эпохи

Часть III. Переводы в кризисные годы (1793–1798)

Глава 1. Переводы для развлечения или просвещения? «Смесь» в «Московских Ведомостях» (1795)

Глава 2. Зюльма, превращенная в Мелину (перевод из Ж. де Сталь)

Глава 3. «Нравоучительные сказки» Мармонтеля: первая попытка циклизации удожественных переводов

Часть IV. «Пантеон иностранной словесности» (1798): межкультурный дискурс

Глава 1. История создания и структура «Пантеона»

Глава 2. Европейская античность: древнегреческие и древнеримские авторы

Глава 3. Средневековый и современный Восток в произведениях, «мыслях» и путешествиях (Саади, арабские оды, афоризмы мудрецов)

Глава 4. Дискуссия об Оссиане

Глава 5. Философия и нравственность «Нового Света»: Бенджамин Франклин

Глава 6. Век просвещения в Европе: Франция и Англия

Заключение

Библиография переводов H. M. Карамзина (1783–1800)

Список использованной научной литературы

Примечания