Лиз Карлайл

Безумная ночь

Liz Carlyle

The Devil You Know

© S.T. Woodhouse, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

* * *

Пролог

В каждой английской семье есть истории, легенды, поверья, которые передаются из поколения в поколение, как фамильное серебро или драгоценности. Шекспир сказал однажды, что мир – театр, а люди в нем актеры. Если согласиться с этим высказыванием, то жизнь, которую вел Рэндольф Бентем Ратледж, кому-то покажется комедией, а кому-то и трагедией, в зависимости от нравственных устоев каждого.

Друзья вышеназванного джентльмена воспринимали жизнь как комедию, пока не кончались деньги, а вот для его жены, детей и должников это была трагедия с многочисленными вызовами актера на бис. Что касается его самого, то однажды он со смехом заявил, что считает свою жизнь не более чем фарсом.

История семьи Ратледж берет свое начало лет за восемьдесят до появления здесь Вильгельма Завоевателя, когда некий крестьянин из захолустья погрузил свои пожитки в скрипучую старую повозку, запряженную волом, и отправился вглубь страны. Это было весьма необычно, поскольку большинство саксонских крестьян в те времена от рождения до гробовой доски жили на одном месте. Такой поступок свидетельствовал о чрезвычайной смелости крестьянина, хоть далеко он и не уехал – всего на двадцать миль к югу, однако этому расстоянию предстояло навсегда изменить судьбу его семьи.

Звали того смельчака Джон из Кампдена. Как утверждает семейная легенда, добравшись до зеленой долины реки Коулн, он остановился на поросшем самой сочной зеленью участке поймы, распряг вола, разгрузил телегу и глубоко всадил лопату в плодородную землю. Так было положено начало клана и сделан первый шаг к высшему слою сельской аристократии.

Каким образом простой крестьянин стал обладателем завидной земельной собственности – тайна, покрытая мраком, но факт остается фактом. Все последующие века его потомки трудились не покладая рук, чтобы построить прочные дома, опрятные деревеньки и добротные церкви, которые назывались шерстяными, потому что каждый камень в их фундаменте и каждая свеча были оплачены деньгами, вырученными от продажи шерсти котсуолдских овец.

Шли годы, из названия «Кампден» давно исчезла буква «п» и оно превратилось в «Камден», когда другой Джон решил претворить в жизнь очередную грандиозную задумку: построить хороший помещичий дом на том самом месте, где, согласно легенде, его далекий предок первым вскопал ярды земли, повернув тем самым колесо фортуны. Как и все остальные дома, этот был построен из светло-коричневого камня, но отличался особым изяществом и величием. Его идеальные пропорции заставляли деревенских жителей взирать на него с благоговением. Зубчатые стены с бойницами, крутые высокие крыши, в тени которого стояла приходская церковь Святого Михаила, больше напоминали замок и свидетельствовали о богатстве, могуществе и влиянии этого честолюбивого семейства.

Но фортуна – дама капризная. Почти два столетия спустя, когда в Чалкоте родился очередной Джон Камден и, даже не подозревая об этом, принес с собой период серьезной нестабильности, ей было угодно отвернуться от семейства. Хоть в деньгах недостатка не ощущалось, эпидемии оспы, чумы, а также гражданские смуты вырвали из генеалогического древа этого семейства целые ветви. И этот последний Джон Камден оказался неудачником, который потратил четыре десятилетия и сменил множество жен, пытаясь заполучить наследника для умирающей династии, пока чуть не умер от сердечного приступа.

Пролежав два дня в беспамятстве в своей просторной спальне, он наконец очнулся и увидел своих дочерей-близняшек Элис и Агнес, склонившихся, словно два скорбящих ангела, над тем, что, как догадывался Джон Камден, должно было стать его смертным одром. Кровать была настолько узкой, что мягкие пушистые волосы девочек, стоявших по разные ее стороны, соприкасаясь, путались. Старику показалось, что он задыхается от этого, и он жестом приказал дочерям уйти. Не смея ослушаться, обе отпрянули от кровати, но так уж получилось, что гребень Элис зацепился за волосы Агнес, и им пришлось какое-то время повозиться, чтобы отцепиться друг от друга.

Глядя на них в немом изумлении, Джон Камден вдруг решил, что это знамение Божье, и, собрав последние силы, послал в Оксфорд за своим поверенным и составил необычное завещание, оставлявшее зияющую рану посреди его наследства. Собственность, которой его семейство владело в течение восьми столетий, предстояло разделить на две части. Элис, которая была на четверть часа старше своей сестры, получила ту часть, на которой стоял Чалкот, а более отдаленная часть отходила Агнес, скорее благоразумной, нежели приятной.

Единственным предсмертным пожеланием Джона Камдена было, чтобы потомство дочерей заключало родственные браки, дабы фамильная земельная собственность в конце концов воссоединилась. Но самое главное – земля должна была всегда оставаться во владении семьи. Он поклялся, что в противном случае его душа никогда не найдет покоя.

Элис оказалась более сметливой и в самом начале своего первого сезона сумела заинтересовать джентльмена, считавшегося не только самым привлекательным, но и самым распутным в Англии. По молодости и глупости она видела перед собой только привлекательную картинку, и, едва успели отзвонить свадебные колокола, Рэндольф Ратледж принялся проматывать результаты восьми сотен лет тяжкого труда. К тому времени как в результате этого подобия брака родилось трое детей, воссоединять было практически нечего: от владений Элис почти ничего не осталось, и призраку Джона Камдена появляться было негде.

Что касается Агнес, она не сидела сложа руки: удачно вышла замуж, и на ее половине земельной собственности вскоре появился дом, не уступавший хорошо укрепленному замку. Все еще досадуя на то, что часть знаменитого родового гнезда досталось Элис, Агнес не желала ни признавать своего имеющего дурную репутацию зятя, ни сочувствовать страданиям сестры.

– Похоже, хорошо продать этот проклятый дом нам не удастся, – посетовал как-то дождливым вечером Рэндольф, разглядывая в окно гостиной передний двор Чалкота. – Мало кому придет в голову поселиться в таком сыром и мрачном месте.

– Но сейчас весна, Рэндольф, – возразила Элис, перекладывая младенца к другой груди. – Для угодий хорошо, что идут дожди. А кроме того, мы не можем продать Чалкот, даже заложить не можем, потому что таково условие завещания. Когда мы поженились, ты знал, что в свое время все перейдет к Кему.

– До этого времени еще надо дожить, – с горечью буркнул Рэндольф, рухнув в кожаное кресло. – Впрочем, твой замечательный любимчик может заполучить все это довольно скоро, потому что, клянусь, если в ближайшее время не раздобуду наличные, я умру от скуки.

– Мог бы уделить немного времени Кему или Кэтрин, – предложила Элис, кивнув в сторону старших детей, занятых игрой в триктрак в дальнем углу комнаты.

Юноша, вытянув длинные ноги в сапогах, и девочка сидели за столом. Рядом с ними на полу стояла огромная медная кастрюля, куда капало с потолка: крыша над их головами протекала, но, увлеченные игрой, дети, казалось, этого не замечали.

Рэндольф, презрительно фыркнув, повернулся к жене и с раздражением проворчал:

– И не подумаю, дорогая! Этот будущий мелкий землевладелец, на которого ты возлагаешь такие надежды, – плод твоего воспитания. Ты вбила себе в голову, что это поместье обязательно нужно спасать. А что касается девчушки… малышка весьма привлекательна, но увы…

«Еще слишком мала», – хотела продолжить Элис Ратледж, но промолчала, не в силах преодолеть смертельную усталость, которая преследовала ее после родов. Она закрыла глаза и, должно быть, ненадолго задремала, как это часто случалось с ней в последнее время. Ее разбудил недовольный крик ребенка. Видимо, у нее молока было мало, и малыш выражал свое возмущение.

– Ненасытный маленький дьяволенок! – хохотнул Рэндольф. – Вечно тебе мало, не так ли, дружище? С настоящими мужчинами всегда так.

Его голос прозвучал прямо над ее головой, и Элис с трудом открыла глаза. Муж, наклонившись над диваном, протягивал руки к ребенку. У нее не было сил ему отказать, и Элис, как это часто бывало, просто выпустила малыша из рук. Кроха, размахивая ручонками и радостно гукая, отправился к отцу.

Рэндольф принялся энергично подбрасывать сына на колене, сопровождая свои действия непристойной кабацкой частушкой, и ребенок, явно довольный, зашелся смехом.

– Прекрати, Рэндольф! – потребовала Элис. – Это уж чересчур! Я не позволю прививать ребенку твои мерзкие привычки.

Не прекращая своего занятия, Рэндольф раздраженно рявкнул:

– Заткнись, Элис! Этот ребенок мой, понятно? Одного ты превратила в певчего для церковного хора да и девчонку уже испортила, но этого – черта с два! Только взгляни на его глаза, на эту улыбку! Видит бог, парень весь в меня! У него моя натура и мои аппетиты.

– Не дай бог! – в ужасе буркнула Элис, а Рэндольф, запрокинув голову, расхохотался.

– Ох, Элис, лучше сразу откажись от своих претензий подобру-поздорову. Из двоих старших ты сделала то, что хотела, но у этого пухленького маленького дьяволенка все мое, и я поступлю с ним так, как пожелаю. Даже не пытайся мне препятствовать, кишка тонка.

Элис опустила руки, в который раз подумав, что жизнь прожита зря. Кроме детей: Камдена, Кэтрин и малыша Бентли – после нее ничего не останется. Ее дни на земле сочтены, и она об этом знает. А что потом? О боже, что будет потом?

Кему она сумела привить навыки строгой самодисциплины, что позволит ему в будущем всегда поступать правильно, а Кэтрин мягкий характер, доброта и неброская красота помогут в свое время найти хорошего мужа, который увезет ее куда-нибудь подальше от развратного папаши. Но малыш, ее милый маленький Бентли? Что будет с ним, когда ее не станет? Печаль и страх вновь охватили Элис, и она заплакала.

Глава 1

– Всему свое время: главное – научиться ждать, – пробормотала по-французски Фредерика де Авийе, и это прозвучало как заклинание. Наверное, ей вспомнилось что-то из уроков французского языка и теперь раз за разом прокручивалось в голове, доводя до белого каления своей навязчивостью, словно зеленая с желтым птичка, мерно раскачивавшаяся на проволоке, которую она постоянно видела в витрине магазина на Пикадилли. «Всему свое время». Что за дурацкое высказывание!

Постояв немного перед дверью в конюшни, словно решая, войти или нет, девушка расправила плечи и решительным шагом двинулась в сторону цветников, террасами спускавшихся вниз, на ходу нетерпеливо постукивая себя по бедру рукояткой плетки. Было довольно больно, но это помогало сдерживать слезы. Хорошую же службу сослужила ей эта дурацкая поговорка! Эти слова давали ей надежду во время неудачного первого сезона в Лондоне, поддерживали ее и здесь, дома, в Эссексе, пока она с нетерпением ожидала возвращения Джонни из его так называемого большого путешествия, что было традиционным для выпускников колледжей и других учебных заведений.

Ну и что дало ей это ожидание? Уж лучше бы она отправилась в Шотландию с Зоей и малышами. Она же предпочла остаться здесь с тетушкой Уинни и мальчиками, и вот теперь между ней и Джонни все кончено.

Безжалостно отталкивая ветки болиголова, Фредерика шагала по садовой тропинке, освещенной мерцающим лунным светом. Здесь, на нижней террасе, зелень росла как хотела, без вмешательства садовника, и образовала густые заросли. Вдали кто-то оставил зажженный фонарь, свет которого мог бы показаться Фредерике гостеприимным в другое время, но не сегодня.

Ночь была хоть и прохладной, но не сырой, в воздухе остро пахло свежевскопанной землей. Фредерика глубоко вздохнула, пытаясь справиться с неожиданно охватившим ее отчаянием. Нет уж, только не это! Уж лучше гнев, чем паника! Впрочем, на что сердиться? Незачем было возвращаться из Лондона. Слишком доверчивой она оказалась: несмотря на все свои заверения и страстные взгляды, Джонни Эллоуз вовсе не собирался жениться на ней.

Она резко остановилась, с трудом различая контуры следующего марша лестницы в лунном свете. Как могла она так ошибиться? Как могла допустить такое?

Да все потому, что она так и осталась глупой доверчивой девочкой.

Ну что ж, так оно и есть. Здесь, дома, ситуация была ничуть не лучше, чем в Лондоне, разве что обстановка знакомая. Как видно, не только светское общество, но и представители нетитулованного мелкопоместного дворянства сумели найти предлог для того, чтобы смотреть на нее свысока. Фредерика вдруг почувствовала себя такой же неполноценной в Эссексе, как и в Лондоне. В ее душе словно что-то надломилось, и плетка в ее руке как будто сама по себе нанесла безжалостный удар по декоративному вечнозеленому кустарнику, так что в воздухе закружились оборванные листья. Оттого что дала выход своей ярости, она вдруг почувствовала странное удовлетворение. Как устала она быть такой безупречной, такой уравновешенной, такой, черт возьми, сдержанной!

И, быстро поднимаясь по террасам, Фредерика снова и снова наносила удары по зарослям кустарника, окаймлявшим дорожки и лестничные марши.

– Он меня не любит! – нанося удар по можжевельнику слева от тропы, шипела она. – Нет, нет – и нет!

Следующей жертвой пали кусты форзиции ветки аж разлетелись в разные стороны. За ними следом взлетели и скрылись в ночи обломки ветвей тиса. Острый запах хвои висел в воздухе, а Фредерика продвигалась вперед, срывая свой гнев на кустах и цветах, которые в свете луны попадали в поле ее зрения. Она почувствовала, что слезы жгут глаза. Ох, Джонни! Она-то думала… Он столько ей обещал, говорил…

Теперь она понимала, что все было совсем не так. В мае он женится на своей кузине – по приказу отца, как он сказал. Да, он безумно любит Фредерику, всегда любил, но в случае неподчинения его грозили лишить наследства, и тогда у него не будет ничего: ни земельных угодий, ни жилья.

Фредерика напомнила ему, что это неважно – за нее дают щедрое приданое, но все было бесполезно. Возможно, конечно, у его кузины приданое еще больше, но комок в горле не позволил ей задать этот вопрос, и Джонни с печальной улыбкой поднес ее руку к губам в прощальном поцелуе.

Однако кровь Фредерики была недостаточно голубой, вернее, недостаточно английской для добропорядочного помещика Эллоуза, и она сумела понять то, что осталось невысказанным. Фредерика, несмотря на титулы ее кузенов, деньги и влияние, была незаконнорожденной, то есть, попросту говоря, осиротевшим ублюдком, рожденным иностранкой. Что может быть хуже в Англии? По крайней мере, так ей сейчас казалось.

Она почти добралась до верхней террасы, обнесенной низким каменным бордюром с самшитовыми деревцами по бокам. Возле двери черного хода все еще горел висевший на крюке фонарь, слабо освещая каменные плиты, которыми был вымощен двор. Подняв над головой плетку, Фредерика нанесла последний безжалостный удар по ближайшему самшитовому деревцу и вдруг услышала хрипловатый мужской голос:

– Господь всемогущий! За что?

Фредерика отскочила, зажав рукой рот.

Из-за самшита появилась широкоплечая мужская фигура, лихорадочно застегивая ширинку.

– Черт побери, Фредди! – пророкотал мужчина, не выпуская изо рта тлеющего окурка манильской сигары. – Ведь так можно довести и до апоплексического удара!

До смерти перепуганная, Фредерика чуть наклонилась вперед, вглядываясь в темноту, увидела знакомое золотое кольцо-печатку, словно подмигнувшее ей в лунном свете, и простонала:

– О господи! Бентли Ратледж, кто же еще. Что, скажи на милость, ты здесь делаешь?

Ратледж грубо хохотнул и застегнул последнюю пуговицу на брюках.

– А как ты думаешь, Фредди, любовь моя? – Вынув изо рта сигару, он присел на каменный бордюр. – Постарайся в следующий раз хотя бы предупредить.

– Стыдись, Ратледж! Неужели Тесс забыла поставить ночной горшок под твою кровать?

Если не считать первого шока от неожиданности, Фредерика была не слишком смущена. Ратледжа она знала, кажется, всю свою жизнь. Он был лучшим другом ее кузена Гаса и всеобщим любимцем в Чатеме, где обычно бывало полно гостей. И хотя тетушка Уинни не раз говорила, что он отъявленный повеса, глаза у нее при этом всегда весело поблескивали. Фредерика окинула Ратледжа взглядом с ног до головы. Уинни еще кое-что о нем говорила, но это не предназначалось для ушей незамужних леди, и все-таки ей удалось подслушать.

В том, что все это чистая правда, Фредерика ни на минуту не усомнилась. Ратледж и правда был высокий красавец с завораживающим взглядом карих глаз, лукавой улыбкой и густыми темными волосами, которые всегда носил чуть длиннее, чем принято. Она мало задумывалась над этим, но сейчас вдруг осознала, что он становится год от года привлекательнее: выше, шире в плечах. А уж силища у него! Она вспомнила, как в День подарков[1] он поймал ее под венком из омелы и, обхватив своими ручищами за талию, так что большие пальцы почти соприкоснулись, без малейшего усилия поднял в воздух и стал кружить, не забывая целовать, да еще не как-нибудь, а в губы.

Только это абсолютно ничего не значило. Каждый год во время рождественских праздников Ратледж ловил и целовал всех леди подряд: тетю Уинни, кузину Эви и даже Зою, которую никто, кроме Фредерики, не осмеливался целовать, потому что, хоть она тоже была незаконнорожденной, отец ее – могущественный лорд Раннок. Однако в этом году Ратледж поднял Фредерику в воздух, когда в комнате никого не было, и не чмокнул, как обычно, в щечку. Он как-то странно споткнулся и чуть было не забыл покружить ее, да и поцелуй его был не таким, как всегда, – значительно нежнее. Потом он, глядя ей в глаза, медленно опустил ее, и, когда ноги коснулись пола, Фредерике почему-то стало жарко. А Ратледж сразу отвернулся и больше уже никого не целовал под венком омелы.

Не странно ли, что сегодня ей вдруг вспомнился этот случай, хотя у нее такая трагедия? Горечь, вызванная поступком Джонни, вновь нахлынула на нее, и она пролепетала, неловко теребя руками плетку:

– Прости, что испугала тебя, Ратледж, но сейчас уже за полночь. Все давно спят.

– А как насчет тебя, милая? Почему ты так поздно тайком пробираешься из конюшни? Кто этот счастливчик?

У нее на мгновение перехватило дыхание, и она обрезала Ратледжа:

– Не твое дело!

Он соскользнул с бордюра, на котором сидел, и встал перед ней, слегка покачиваясь.

– Полно тебе, Фредди, не сердись, – затаптывая каблуком окурок сигары, с улыбкой сказал Бентли. – Это ведь юный Эллоуз, да? И почему этим умникам из Кембриджа так везет?

– Почему ты всегда дразнишь меня, Ратледж? – возмущенно воскликнула Фредерика, стараясь не расплакаться. – И почему ты появляешься здесь лишь тогда, когда во что-нибудь вляпаешься? Топчешь цветники и не только… Не можешь найти компанию получше, чем моя?

В свете фонаря она увидела, как Ратледж приподнял бровь и, с непринужденной грацией приблизившись к ней, уже серьезно пояснил:

– Мы с твоим кузеном поздно вернулись из таверны. Гас решил немного прогулять Трента по террасе, а потом они с Тео отвели его в постель. Завтра бедняга наверняка будет страдать от головной боли. Ну а я… я просто докуривал сигару. Вот и все.

Прошелестев юбками, Фредерика поднялась по трем последним ступенькам и с усмешкой сказала:

– Ну да, а ты прямо-таки ангел небесный, чистый и невинный, словно только что выпавший снег.

– Сдаюсь, Фредди! – рассмеялся Ратледж и поднял руки вверх. – Какая муха тебя сегодня укусила?

Бентли заметил слезы у нее на глазах. Фредерика поняла это, когда увидела, как медленно гаснет его улыбка.

Подушечкой большого пальца он прикоснулся к ее щеке:

– Ты плачешь? Почему? Кто тебя обидел? Назови мне его имя, и, клянусь, он не доживет до рассвета!

Услышав эти слова, Фредерика фыркнула. Ратледж, несомненно, мог если не убить, то основательно наподдать Джонни, если бы она на него указала. Из ее глаз хлынули слезы, но Ратледж поймал ее за руку и так резко притянул к себе, что шляпка слетела с ее головы и укатилась в траву.

– Ну, все, Фредди, успокойся, не надо плакать. Прости меня за идиотские шутки. Не знаю, что на меня нашло.

От его слов она разрыдалась пуще прежнего и вдруг неожиданно для себя самой обхватила его руками за шею. Ратледж, нисколько не опешив, принялся поглаживать ее спину. Рука у него была тяжелая, сильная, а Фредерике отчаянно хотелось, чтобы именно сейчас ее кто-нибудь поддержал, пусть даже Бентли Ратледж, невежа и гулена. Несмотря на его скверную репутацию, ей всегда было с ним удивительно легко и просто, не приходилось притворяться. Он никогда не был ни заносчивым, ни надменным, ни равнодушным. Он был просто… Бентли.

– Успокойся, успокойся, – приговаривал он, похлопывая ее по спине.

– Ах, Бентли, я так несчастна! – уткнувшись лицом в лацканы его сюртука, не переставая рыдать, пробубнила Фредерика.

От него пахло лошадьми, табаком и бренди – пахло мужчиной.

Ее ошеломила сама эта мысль, и тело опять сотрясли рыдания. Ратледж в ответ, пристроив ее голову под своим подбородком, крепко прижал ее к себе.

Прижимаясь губами к ее волосам, он только шептал:

– Что произошло, Фредди? Старине Бентли ты всегда обо всем можешь рассказать.

И в это мгновение она поняла, что так и есть. Бентли Ратледж именно такой: ему можно довериться, он умеет держать язык за зубами.

– Это… Джонни Эллоуз! Он не хочет на мне жениться.

Его рука застыла на ее спине.

– Ах он двуличный пес! – выругался Бснтли. – Ведь он бегал за тобой едва ли не с тех пор, как ты перестала заплетать косички.

– А теперь его папаша заявил, что он должен жениться на своей кузине! – всхлипнула Фредерика, уткнувшись в сюртук Ратледжа.

– Вот как? Значит, он просто надутый осел, – с усмешкой пророкотал Ратледж. – Да! Эллоуз мизинца твоего не стоит. Мы с Гасом всегда это знали. А теперь он еще слабовольным ничтожеством оказался!

Фредерика шмыгнула носом:

– Что ты имеешь в виду?

– Ах, Фредди, надо быть полным идиотом, чтобы отказаться от тебя без борьбы, – пробормотал Ратледж, легонько потрепав ее по голове. – Окажись на его месте я, ни за что бы не сдался. Но увы!.. Я хочу сказать, что для этого у него кишка тонка. Прошу прощения, но зачем тебе такой слабак? Есть ведь и другие, куда лучше его…

Фредерика в отчаянии покачала головой, прижавшись щекой к грубой шерсти сюртука Ратледжа.

– Но, кроме него, никто никогда не хотел на мне жениться, – призналась она неохотно. – И никто, наверное, не захочет. За весь сезон ни один джентльмен не сделал мне предложения, потому что я недостаточно хороша для них, моя родословная им не подходит. Вот я и подумала, что лучше уж вернуться домой и все-таки принять предложение Джонни, но даже он от меня отказался! Наверное, до конца дней так и буду сохнуть в одиночестве и умру старой девой.

Она почувствовала, как напряглось тело Ратледжа.

– Полно, Фредди, успокойся. Твой кузен Гас говорил, что в прошлом сезоне ты была самой хорошенькой, но все дело в том, что по Лондону ходили слухи, будто ты почти помолвлена. Или, возможно, это твой опекун лорд Раннок нагнал на всех страху.

– При чем тут Эллиот? – удивилась Фредерика. – Это все из-за моей матери.

– Вздор! – возразил Бентли. – Ты достойна, чтобы ради тебя преодолеть любые препятствия. Уж поверь, малышка, я знаю, что говорю.

С недоверием взглянув на него, Фредерика испугалась: Ратледж смотрел на нее так, как не смотрел никогда. Он больше не улыбался, карие глаза его стали такими нежными, что у нее перехватило дыхание.

Некоторое время она пребывала в каком-то странном оцепенении. Позже она не могла объяснить даже себе, почему сделала это, но, приподнявшись на цыпочки, крепко прижалась к его груди. И, как ни странно, думала она при этом о Джонни – вернее, о том, что напрасно потратила на него столько времени. Ей уже почти девятнадцать, пора набираться жизненного опыта – практического. Возможно, Ратледж прав, и Джонни действительно ее не стоит. Конечно, было бы неплохо ему отомстить за содеянное и, возможно, все-таки позволить Бентли переломать ему ноги, но вдруг она обнаружила, что ей больше нет дела до Джонни: она сосредоточилась на тех ощущениях, которые испытала несколько недель назад, когда Бентли ее поцеловал.

– Скажи, ты помнишь Рождество? – спросила она почему-то севшим голосом.

– Почему ты спрашиваешь? – удивился Бентли.

– Я имею в виду тот поцелуй… в День подарков…

Он медленно втянул воздух:

– Гм… смутно.

– Мне очень понравилось, – призналась она простодушно. – Вот я и подумала: а мог бы ты… повторить?

Ратледж аж поперхнулся:

– Не очень удачная мысль, Фредди.

– Но почему? – не поняла Фредерика. – Мне показалось, что тебе это тоже вроде бы понравилось.

– Не сомневайся.

– Тогда почему ты не хочешь повторить? Ну пожалуйста, Бентли!

Его сопротивления хватило ненадолго.

– Ох, пропади все пропадом и будь что будет!

Со стоном вздохнув, он наклонил голову и завладел ее губами. Последней его отчетливой мыслью было: «Сто раз подумаешь теперь, прежде чем пописать!»

Несмотря на то что мозг Бентли был еще слегка затуманен бренди, у него хватило ума поцеловать ее почти целомудренно. Он понимал, что девушка обижена и сама не понимает, о чем просит. Поддерживая ладонью ее затылок, он легонько провел губами по ее губам, и она, судорожно сглотнув, чуть приоткрыла рот. Фредди отвечала ему так, как и положено неискушенной девственнице: она была совершенно не уверена в своих действиях, но страстно желавшая все познать и всему научиться. И это было восхитительно. Он сказал себе, что от него требуется лишь заставить ее почувствовать себя желанной.

Вот тут-то и возникла проклятая проблема. Дело в том, что она со своей бархатистой нежной кожей теплого медового оттенка и густыми черными волосами действительно вызывала желание, и не у кого-нибудь, а у него самого. Он впервые это почувствовал года три-четыре назад, и мысли, которые у него тогда появились, заставили его ощутить себя похотливым кобелем. Именно поэтому он решил, что куда благоразумнее общаться с ней, как с сестрой. Он даже поддразнивал ее из тех же соображений. Но разве так целуют сестру?

Бентли понимал, что пора остановиться, но, как и в большинстве своих греховных деяний, уже не мог. Ему было слишком хорошо, чтобы прекратить начатое, поэтому другой рукой он прижал ее к себе, и его язык вторгся в ее гостеприимно приоткрытый рот. Фредди тихо охнула, и он понял, что все это и впрямь для нее ново. Инстинктивно она обвила руками его шею и прижалась к нему всем телом, демонстрируя неприкрытое женское желание. От такого приглашения он еще никогда в жизни не отказывался!

Еще более усугубляя и без того опасную ситуацию, она вдруг начала отвечать на движения его языка – сначала робко, потом смелее, издавая при этом невероятно соблазнительные тихие стоны. Уж лучше бы она не реагировала на него с такой страстью! Тогда он смог бы еще, пожалуй, собраться с духом и, оторвавшись от ее губ, уйти ко всем чертям наверх и лечь спать. В свою постель. Один.

Только вот беда: самодисциплина никогда не относилась к числу его добродетелей, и, когда ее язык осмелел настолько, что вторгся к нему в рот, он ухватил покрепче ее затылок и отклонил голову так, чтобы взгляду открылся изгиб ее шеи. Оторвавшись от ее губ, он проложил дорожку поцелуев от лица к шее и обратно. Фредерика судорожно втянула воздух, а Бентли, совсем потеряв голову, принялся исследовать руками ее впадинки и выпуклости, задержав ладони на округлости бедер.

Он целовал ее с исступлением до тех пор, пока в его голове не поплыл темный туман искушения. Фредди вызвала в нем первобытное желание заполучить ее, невинную, к которой еще не прикасался ни один мужчина. Только не может он так поступить ни с ней, ни со своим другом Гасом. Каким бы безалаберным ни считали Бентли, другом он был хорошим и преданным.

К его удивлению, Фредерика неожиданно оторвалась от его губ и прошептала:

– Бентли, ты действительно считаешь меня красивой и желанной? Ты хочешь меня?

Ратледж в темноте уставился на нее:

– Ах, Фредди, неужели ты не чувствуешь? Еще немножко, и Раннок, возможно, пристрелил бы меня на дуэли.

Фредерика облизнула пересохшие губы и торопливо предложила:

– Пойдем со мной, здесь нельзя оставаться: кто-нибудь может нас увидеть.

Бентли вдруг подумал, что подобен сейчас агнцу, которого ведут на заклание, и усмехнулся. Она протянула ему руку, и они вместе спустились на несколько ступенек, в тень следующей террасы. Когда Фредерика оглянулась и лунный свет озарил безупречные, немного экзотические черты ее лица, Бентли уже ненавидел себя за то, что его самоконтроль медленно, но верно сдает позиции.

Он попытался охладить свой пыл тем, что в ней говорит обида, а он лишь подвернулся под руку: женщинам это свойственно. Будь она старше, с богатым жизненным опытом, наверняка нашла бы другой способ излечить уязвленную гордость.

Девушка опять прижалась к нему всем телом, и, хотя у него дрожали руки, Бентли решительно взял ее за плечи и, хорошенько встряхнув, остановил:

– Не надо, малышка! Никогда не оставайся наедине с такими мужчинами, как я.

Фредерика удивленно взглянула на него – святая невинность и соблазнительница одновременно.

– Разве ты не хочешь меня?

– Отчаянно хочу. – Он по-братски чмокнул ее в кончик носа. – Безумно. Сильнее быть не может. Но сейчас ты отправишься спать.

Ни слова не говоря, она взяла его за руку, с озорной улыбкой заставила сесть на скамью из кованого железа и повернула к нему лицо для поцелуя. «Силы небесные, а ведь она и правда настоящая красавица», – подумал Бентли. Когда подолгу не бывал в Чатеме, ему удавалось забыть, насколько она хороша, в объятиях других дам, на все готовых, но не вызывавших никаких чувств.

– Нет, – сказал он тихо. – Это безумие.

– Да, – возразила она. – Пожалуйста.

Ну что тут поделаешь? Пришлось выполнить ее просьбу. Назовите его хоть распутником, хоть мерзавцем, но он поцеловал ее, больно впившись в губы, в надежде, что грубость может ее вразумить. Он переместился так, что она оказалась зажатой между скамьей и его телом и теперь ощущала внушительные размеры его напрягшегося естества. Он целовал ее, и целовал до тех пор, пока нежность не исчезла совсем, уступив место неприкрытой физиологической потребности. Игра кончилась. Он тяжело дышал. Его язык двигался у нее во рту, имитируя то, чего он в действительности хотел, чего страстно желал, но и это ее не остановило.

Огромным усилием воли он сумел оторваться от ее губ и едва не взмолился, задыхаясь:

– Фредди, остановись! Это не рождественский поцелуйчик.

Она взглянула на него из-под полуопущенных век. Взгляд ее стал неожиданно уверенным, все понимающим. Маленькой наивной девочки не было и в помине, и Бентли, тихо застонав, прижался губами к нежной коже ее шеи, потом его губы скользнули ниже.

– Фредди, если мы сейчас же не остановимся, то, клянусь, потом я не смогу. Уложу тебя прямо на траву и… сделаю то, за что буду проклинать себя всю жизнь.

– Бентли, я так устала быть правильной и хорошей. Неужели ты хочешь, чтобы я умерла высохшей старой девой?

– Боже упаси! – ужаснулся Ратледж, и впервые эта фраза не звучала в его устах богохульством.

Фредди первой избавилась от накидки, за ней вскоре последовал его сюртук, а с ним и остатки самообладания. Его страсть была подобна живому существу, обуздать которое он был не в силах. Чтобы не передумать, Бентли завладел ее губами и принялся расстегивать пуговицы ее блузки. Он проделывал это тысячу раз, нередко в темноте, частенько в непотребном состоянии, но никогда у него не дрожала рука, как сейчас.

Как только его пальцы коснулись пуговиц ее блузки, Фредерика решила, что хватит притворяться, будто не знает, что за этим последует и что все это как будто его вина.

Она все прекрасно знала, даже хотела этого, пусть и смутно представляла себе, чего именно. Но Джонни никогда не целовал ее так, как Бентли Ратледж. Она сомневалась – о да, сильно сомневалась, что он вообще знал, как это делается.

Бентли известный распутник, таковым и останется, но он явно хочет ее, а Фредерике надоело беречь себя для замужества, которого, возможно, никогда не будет. У нее были желания, порой мимолетные, словно пожар в крови, значения которых она не понимала, а вот Бентли, похоже, сразу понял, что это за пожар.

– Фредди, – услышала она его голос, больше похожий на мольбу, когда холодный ночной воздух коснулся ее обнаженной груди, – ради бога, скажи что-нибудь! Скажи «нет». Останови меня.

Но Фредерика лишь приподняла голову, потерлась щекой об отросшую за день щетину на его подбородке и полной грудью вдохнула его запах – именно так должен пахнуть мужчина: смесью дорогого табака, мыла и бренди.

– Ох, пропади все пропадом! – сдаваясь, буркнул Бентли и трясущимися руками стащил с ее плеч батистовую блузку.

Она почувствовала на груди его жаркое дыхание, потом его губы завладели затвердевшим соском. Он творил что-то невообразимое: втягивал в рот и покусывал его, посасывал, лизал, отчего по ее телу пробегала сладкая дрожь. Фредди казалось, что она сходит с ума: тело ее выгибалось, из груди вырывались тихие стоны, дыхание стало прерывистым, хриплым. А он и не думал останавливаться, просто переключил внимание на другую грудь. У нее кружилась голова, было жарко и немного страшно. Его руки крепко прижимали ее к горячему телу, и ей очень хотелось прикоснуться к нему, но она, к стыду своему, не знала как. Но вот его руки, соскользнув с талии, ухватились за подол тяжелой шерстяной юбки, без усилия подняли сначала до бедер, потом до пояса. Почувствовав его руку у себя между ног, она вздрогнула и застонала, а он с надеждой прошептал:

– Это означает «да»? Милая, ты понимаешь, о чем я спрашиваю? Ответь же наконец: да или нет? Прошу тебя.

Ладошки Фредди скользнули вверх по его широкой груди, погладили лицо. Она доверчиво посмотрела ему в глаза и тихо, но уверенно сказала:

– Да.

– Господь милосердный! – пробормотал Бентли, увлекая ее на жесткую зимнюю траву и принимая тяжесть ее тела на свою грудь.

Она распласталась на нем, прижавшись бедром к твердому пульсирующему бугру под застежкой его брюк. Фредерика, разумеется, знала, что это такое: выросла в деревне, да еще с тремя кузенами, обладавшими всеми несомненными мужскими признаками. Она взглянула на него сквозь спутанные пряди волос.

Бентли нежно отвел волосы от ее лица, теснее притянул ее к себе и завладел губами в долгом страстном поцелуе, от которого у Фредди перехватило дыхание. К счастью, он перекатился на бок, и у нее появилась возможность дышать. Как-то незаметно были сброшены сапожки, исчезли чулки, панталоны, и к обнаженному телу прикоснулся холодный ночной воздух.

Удерживая свое тело на мощных руках, Бентли навис над ней. О, как бы ей хотелось сейчас снова заглянуть в его глаза! Увы, лицо его скрывалось в тени. Странно, но она никогда не замечала, какие у него теплые руки.

– Да, – повторила Фредерика, и он принялся лихорадочно расстегивать пуговицы на брюках.

В темноте ей почти ничего не было видно, и Фредди подумала, что, наверное, это и к лучшему. Она почувствовала, как его рука опять скользнула между ее бедер и прикоснулась к самому интимному местечку, потом услышала его стон, когда он раздвинул коленом ей ноги.

– О боже, Фредди, – услышала она его шепот. – Надеюсь, что смогу сделать все так, как надо, и не причинить сильной боли.

Когда к телу ее прижался горячий напряженный ствол, она вдруг запаниковала. Как будто почувствовав это, Бентли прошептал ей на ухо:

– Если хочешь, чтобы я остановился, милая, только скажи, и я сделаю это.

Он сказал это так, словно старался убедить самого себя. Она покачала головой, ощутив, как трава цепляется за волосы, и срывающимся голосом запротестовала:

– Нет-нет, возьми меня. Ах, Бентли, я ничего не боюсь! Мне все равно, что будет потом.

И это была правда. Она хотела получить удовольствие, которое обещало его тело, хоть и побаивалась этого. Но она так устала ждать! Сейчас в ней бушевала горячая кровь.

Тяжестью своего тела он придавил ее к земле, заставив еще шире раздвинуть ноги. Он слишком торопился. Бентли это понял, услышав, как она резко втянула воздух, и чуть переместился, чтобы получить возможность ласкать ее тело. Его рука коснулась пушистого холмика, палец пробрался внутрь, раздвинув нежные скользкие складки, за ним – второй… И он погиб, растворившись в этом сладком девственном теле. Фредди хватала ртом воздух, стонала, голова ее моталась из стороны в сторону.

«Осторожнее, старина, – предупредил себя Бентли, осознавая всю значимость того, что намеревался сделать. Одно мгновение, и все равно что женат, попался, как мышь в мышеловку».

А может, и нет.

Семья Фредерики придерживалась… скажем так, нетрадиционных взглядов. Да и сама она не дурочка, чтобы таким образом заполучить его. Ее кузены наверняка просто его убьют. Во всяком случае Гас – точно. Но вот что странно: он, к своему ужасу, нисколько не сомневался, что обладание Фредерикой, пусть даже всего один раз, стоило того, чтобы пойти на такой риск. Звуки ночи и запах опавших листьев обострили все чувства и ощущения.

Ее интимное местечко исходило соком от желания, и осознание этого вселяло в него невероятно приятное ощущение могущества. Он хотел, чтобы она извивалась под ним, чтобы, задыхаясь, что-то лепетала ему на ухо. Он знал, что с ней все будет не так, как с другими, и его захватила волна нежности. А вдруг ей будет больно? А что, если она заплачет? Господи, он этого не вынесет!

Пальцы его тем временем продолжали свою волшебную игру, то раздвигая нежные складки, то вторгаясь в девственную пещерку, то выскальзывая наружу. С каждым разом он проникал все глубже, пока не прикоснулся к тонкой преграде, которую возвела внутри ее тела сама природа. И вдруг его охватило какое-то первобытное желание прорваться сквозь эту преграду. Она должна принадлежать ему, только ему! Кроме него, к ней не прикасался ни один мужчина, и безумное желание заявить на нее свое право, прорваться за этот нежный барьер и взять ее поразило его словно удар молнии.

Больше он ждать не мог. Обхватив ладонью свое естество, Бентли осторожно раздвинул им шелковистые складки. К его изумлению, она приподнялась ему навстречу, а внутри у нее все было так скользко и влажно, что он чуть было не потерял контроль над собой.

– Расслабься, милая, не спеши, – прошептал он. – У-ух, нет, Фредди, нет. Позволь мне. Я сам сделаю это.

Он понимал, что назад пути нет, и все же сопротивлялся, подсознательно пытаясь оттянуть этот момент. Она же вцепилась ногтями в его плечи, не отдавая себе отчета в своих действиях и приподнимала свое тело навстречу ему. Бентли решительно прижал ее бедра к траве, но, когда она снова выгнулась ему навстречу и издала сдавленный стон, и сообразить не успел, как оказался внутри, одним рывком преодолев преграду. Из того, что было потом, он практически ничего не помнил, и это тоже было необычно. Бентли привык контролировать свои действия, тело всегда подчинялось холодному рассудку, он бесстрастно и почти равнодушно, будто со стороны, наблюдал за происходящим.

Но только не на сей раз. Видит бог, он изо всех сил пытался сдержаться – крепко зажмурился и вцепился в траву, а потом даже в землю – и тем не менее не смог справиться с яростным желанием, которое им овладело.

Он тонул, тонул в ее великолепной девственной мягкости. Ее нежная плоть втягивала его, впитывая в себя самую его суть.

Он вторгся в тело Фредди, и ему было настоятельно необходимо знать, что она чувствует. Он готов был для нее на что угодно, но опасался, что не сумеет доставить ей такое же наслаждение, как себе. Сколько длилась его нерешительность, он не знал, но тут услышал нетерпеливый тихий возглас Фредди: казалось, она поторапливала его. Он почувствовал, как ее ноги обхватили его талию, прочно прижав его к себе. Ее неловкие движения были так бесхитростны и прекрасны! Бентли задрожал всем телом и больше ни о чем не думал, раз за разом вторгаясь в ее плоть, пока семя горячей лавой не перелилось в нее, застолбив эту территорию как свою собственность.

Глава 2

Бентли в предрассветной мгле заметил травяные пятна на костяшках пальцев и грязь под ногтями. У него екнуло сердце, и, застонав от отчаяния, он перекатился на другой бок и увидел Фредди, свернувшуюся калачиком, словно спящий котенок.

Это ее комната.

Отчаяние переросло в тревогу. Бентли вскочил с постели и, обнаружив, что абсолютно гол, уставился на кучу валявшейся на полу с его стороны кровати одежды. У него, словно перед смертью, пронеслась перед глазами вся его жизнь или по крайней мере последние шесть часов, а потом стали всплывать в памяти подробности, и каждая из них свинцовым грузом ложилась на его душу. Он зажег свечу и сел в кресло, опустив голову и закрыв руками лицо.

Боже милосердный! Он вспомнил, как вместе с братьями Уэйденами отправился в «Объятия Рутема», прихватив с собой юного лорда Трента. Перебрав со спиртным, он не заметил, как лорд Трент слишком увлекся игрой. Чтобы как-то его отвлечь, была нанята грудастая рыжая служанка из пивной, но юнец заартачился: страшно покраснев, заявил, что девица ему в матери годится.

В качестве компенсации за уязвленное самолюбие Бентли пошел с ней наверх, заплатил еще раз и уже приступил к делу, но в это время опозорился Трент, заблевав всю пивную, и шум разразившегося скандала заставил Бентли немедленно спуститься вниз. Слава богу, успел надеть штаны. И вот еще проблема: девка была того самого пошиба, с каким Бентли старался не иметь никаких дел, так что ему здорово повезет, если он не наградил Фредди какой-нибудь дрянью.

Фредди… О, Фредди!..

Все, что произошло, он тоже помнил до боли ясно. Ночью, когда все закончилось, Бентли не мог оставить ее одну. Ему казалось, что джентльмен не должен так поступать. Правда, поздновато вспоминать о кодексе чести после того, как лишил юную леди девственности без благословения церкви. Он привел ее сюда, в уединение спальни, понимая, что ей нужно смыть следы того, что сделал с ней, потом, когда ему надо было бы уйти к себе и казниться осознанием вины, он вновь поддался искушению.

Как ни странно, но ему безумно захотелось ее раздеть и сделать это на сей раз как следует, восхищаясь этим отважным прекрасным призом, который ему удалось заполучить. Но вся бравада Фредди исчезла, словно ее и не было. Ее вдруг одолела робость, и, чтобы успокоить, он нежно поцеловал ее. Фредди тут же растаяла. На том и закончился их самоконтроль, только сейчас все было иначе. Он был очень нежен, ласкал ее руками и губами, пока в тишине ночи не послышались ее тихие вздохи и стоны. И опять он не мог заставить себя оторваться от нее.

И вот теперь настало утро и нужно было что-то предпринять. Но что? Или, вернее, как? Потирая щеки, он описал полный круг по комнате. Спальня Фредди находилась в самой старой части дома, где потолок подпирали массивные, потемневшие от времени деревянные балки, которые были сейчас едва видны. Старинное окно с ромбовидными рифлеными стеклами выходило на огород за домом. И, если не считать этого окна, комнату со всех сторон окружала каменная стена. Бентли словно оказался в ловушке, причем в прямом и переносном смысле. Однако сбежать отсюда его заставляло не что иное, как честь: сбежать и переждать, пока вновь не обретет способность здраво мыслить. Но сначала надо поговорить с Фредди. Он подошел к кровати и погладил ее обнаженное плечо, но Фредди даже не шевельнулась, а он не смог заставить себя разбудить ее. Отчасти это объяснялось чувством вины, а отчасти тем, что спящая, она излучала совершенно невероятную мирную красоту.

Он никак не мог до конца осознать случившееся. Долгое время Фредди была самой обычной девчонкой, на таких он и внимания-то не обращал. У него никогда не было не то что девственниц, даже женщин, которые до него не побывали бы в употреблении по меньшей мере сотню раз. Ему нравились дамы постарше, поопытнее. Получив свое, он тут же уходил, да и вообще редко спал с одной и той же женщиной дважды, предпочитал разнообразие. Он был, как презрительно говорил его братец, неисправимым сторонником случайных связей.

Единственный раз он совершил глупость и завел любовницу. Даже сейчас воспоминание об этом вызывало дурноту. Дело в том, что она ему действительно нравилась, и потому жизнь, которую он мог ей предложить, оказалась гораздо лучше той, что у нее была. Но к хорошему быстро привыкаешь, и дамочка возомнила себя едва ли не леди. Покинул он ее без сожалений.

Так почему же вдруг Фредди? В последние годы она не раз привлекала его внимание, и его это тревожило настолько, что, вернувшись в Лондон, он пускался во все тяжкие. Зато сейчас, прислушиваясь к ее медленному ритмичному дыханию, он чувствовал удивительное спокойствие, словно добился своей цели. Длинные густые волосы Фредди спускались с подушки, словно черный водопад. Тень от пушистых ресниц лежала на нежных щеках, тронутых легким румянцем. Девушка со своей оливковой кожей была ничуть не похожа на светловолосых голубоглазых кузенов и кузин.

Фредди чему-то улыбнулась во сне и зарылась носом в подушку.

Почувствовав, что его естество отреагировало мгновенно, Бентли быстро отвернулся от кровати и направился к камину. Как был голый, он опустился на колени и помешал почти погасшие за ночь угли. Напротив камина стоял шкаф размером с хорошего битюга-тяжеловоза, а рядом – бюро розового дерева с позолотой, казавшееся по сравнению с ним до абсурда хрупким. Бентли снова окинул взглядом комнату и, лишь бы чем-то заняться, натянув кальсоны, зажег свечи на крышке бюро.

Увидев стопку писчей бумаги и чернильницу, Бентли решил написать Фредди, но прежде, чем получилось что-нибудь приемлемое, скомкал и отправил в огонь не менее дюжины страниц. Откинувшись на спинку кресла, он поднес послание поближе к свету и был потрясен, заметив, что пальцы, державшие листок бумаги, дрожат.

«Ох, пропади все пропадом!» – думал Бентли, пробегая глазами по строчкам. От таких слов у любого задрожат руки. По правде говоря, ему было не по себе, но делать нечего: репутация Фредди важнее. Интересно, что решат ее родственники? И чего хочет он сам?

Откинувшись на спинку изящного кресла, он задумался над последним вопросом. Конечно, нравилась свобода и полная безответственность. Это была его мечта с детства. К тому же, пытался он убедить себя, Фредди едва ли захочет связать с ним жизнь, разве что ненадолго, ради минутного удовольствия. А если вдруг окажется, что она по наивности увлеклась им, Раннок быстро удалит это чувство с помощью своего шотландского кинжала, причем обратит его против Бентли.

Да, похоже, человек он конченый или, вернее, будет таковым, едва успеют высохнуть чернила в приходской книге регистрации браков. Ну да ладно. Не зря же говорили, что Ратледжу сам черт не брат. Когда-нибудь все это должно кончиться. Пожав плечами, Бентли сложил записку, неожиданно для себя прикоснулся к ней губами и пристроил на подоконнике. Теперь нужно незаметно добраться до своей комнаты, вымыться, привести себя в божеский вид и ждать неизбежного.

Он уже взялся за дверную ручку, но уйти просто так не смог, поэтому, вздохнув, вернулся к кровати и хотел было прикоснуться к ее волосам, но как раз в это мгновение откуда-то из-за двери послышался страшный грохот. О господи! Его рука замерла в воздухе, мозг лихорадочно заработал. Служанка? Скорее всего. С ведром и шваброй? Вряд ли. Нет, это, видимо, упало ведерко для угля. Его взгляд метнулся к окну. Почти рассвело. Путь к отступлению был отрезан. Вскоре здесь появится служанка, чтобы разжечь огонь в камине, и репутация Фредди будет непоправимо, безнадежно погублена.

Снова загремело ведро, на этот раз совсем близко. Он бросился к створчатому окну, поднял задвижку и, широко распахнув его, выглянул наружу. Третий этаж. Внизу кусты рододендрона и падуба. Ну что ж, бывало и хуже. На сей раз по крайней мере за спиной не размахивает револьвером взбешенный супруг. Схватив в охапку сапоги и одежду, Бентли швырнул все это навстречу первым лучам зари и взобрался на подоконник. Потом он не мог вспомнить мгновение, когда прыгнул, но, очевидно, все-таки прыгнул, поскольку раздался треск обломанных веток, и в воздух взметнулось целое облако опавших листьев.

Однако, судя по всему, никто этого не услышал, а значит, ему здорово повезло. Через несколько минут, когда восстановилось дыхание, Бентли почувствовал боль в правой ноге, пошевелил ступней. Перелома вроде нет. По лицу откуда-то с виска текла тонкая струйка крови. Он осторожно приподнялся на локтях, и эссекский пейзаж медленно закружился у него перед глазами.

Хоть и с трудом, Ратледж все-таки поднялся на ноги и выудил из зарослей свои сапоги и сюртук. Один носок обнаружился на ветке падуба, а брюки перенесло через садовую дорожку на газон. Теряя терпение, Бентли собрал одежду и, натянув ее на себя, взглянул вверх, на окно. Как раз в этот момент прозрачные белые занавески вздулись от сквозняка: видно, кто-то все-таки действительно открыл дверь! Стоило представить себе, что был на волосок от гибели, как у него подкосились ноги. Кроме того, Бентли понял, что, ускользнув из дома, он, к сожалению, не может туда вернуться. Если подумать, он мог бы просто свернуться клубком где-нибудь за самшитовым деревцем и сказать потом, что заснул пьяный. Никого из тех, кто знал его образ жизни, это нисколько не удивило бы, но, увы, думать сейчас он был не способен, а поэтому совершил несусветную глупость.

Возможно, виной тому было похмелье, или чувство вины, или легкое сотрясение мозга. А может, хоть ему и очень не хотелось в этом признаваться, это был просто старый как мир страх перед неизбежным. Но чем бы Бентли ни руководствовался в тот момент, ему показалось самым разумным направиться в сторону конюшен, сесть на своего коня и убраться ко всем чертям из Эссекса.

По всей вероятности, в Чатеме никто даже не заметит его отсутствия. Он часто приезжал и уезжал без приглашения и без какого-либо уведомления. Тем более он уже сказал Гасу, что намерен уехать сразу после завтрака, потому что должен присутствовать в Чалкоте на крестинах своей новорожденной племянницы в качестве крестного отца. А кроме того, в записке, оставленной Фредди, он совершенно четко указал, где его найти, и все объяснил, причем получилось вроде бы достаточно убедительно, чтобы предложение выглядело искренним. Там не было и тени тревоги или сомнения. Он будет ждать ее ответа и очень надеется – по крайней мере так утверждалось в записке, – что Фредди сделает его счастливейшим человеком на земле.

И вот тот, кто вскоре мог стать «счастливейшим на земле», небрежно накинув на шею галстук, заковылял, хромая, к конюшне. Когда он завернул за угол, порывом ветра ему взъерошило волосы, захлопали полы сюртука. Однако Бентли, поглощенный мыслями о женитьбе, похотью и страхом, лишь наклонил голову и не заметил, что ветер подхватил нечто более важное: сложенная записка взлетела с подоконника комнаты Фредди, словно отпущенная на волю бабочка, и понеслась над цветниками, над газоном, потом скрылась где-то в зарослях кустов.

* * *

Завтрак в Чатеме напоминал обычно сцену утра перед боем, выдержанную в несколько приглушенных тонах, поскольку народу было много, все куда-то спешили и никакие формальности не соблюдались. Каждое утро с восьми до половины девятого вверх и вниз по черной лестнице носили подносы, нагруженные чашками с горячим бульоном, которые ставили прямо на стол, а не на сервировочный столик. Миссис Пенуорти, экономка, особа очень практичная, решила, что так безопаснее, когда вокруг столько народу и все торопятся.

Однако в тот день большой стол был накрыт всего на шесть персон, причем миссис Уэйден, хозяйка всего этого беспокойного хозяйства, еще не садилась за стол. Прохаживаясь туда-сюда вдоль окон, она опять склонилась над письмом и произнесла, не удержавшись от смеха:

– Подумать только! Веселенькая история! Ну и ну!

– Горячее! – объявила миссис Пенуорти, поставив на стол блюдо под крышкой. – Тушеные почки!

Уинни и внимания не обратила на ее слова.

– Вы только послушайте, – обратилась она к трем юношам, сидевшим за столом. – Леди Бланд пишет, что на прошлой неделе королевские гончие, преследуя оленя по Паддингтону, пересекли ров и загнали его прямо в церковь!

– Стараешься наверстать пропущенные сплетни, мама? – спросил Гас Уэйден, не спуская глаз с кузена Трента и моля Бога, чтобы юноша не опозорился при виде блюда горячих тушеных почек, с которого только что снял крышку.

– А еще она пишет вот что! – продолжила леди Уэйден, поворачивая послание ближе к свету. – Этот каретник… Теодор, как его фамилия?

Тео, накладывая почки на свою тарелку, взглянул на письмо:

– Шиллибир. У него неплохая платная конюшня на Бери-стрит.

– Ну конечно, Шиллибир, – улыбнулась Уинни. – Однако очень странно, что леди Бланд пишет, будто он изобрел этот, как его…

Тео, уже с набитым ртом, протянул руку и пощелкал пальцами, а когда леди Уэйден отдала ему письмо, пояснил, проглотив пищу:

– Омнибус, мама. В Париже они повсюду. Мы с Гасом разок тоже проехались.

– Правда, дорогой? Так вот сейчас собираются пустить такую штуку по Нью-роуд. Он будет брать по двадцать пассажиров за раз. Стоимость проезда – один шиллинг шесть пенсов.

– А если ехать на крыше, то всего один шиллинг, – поправил Тео, бросая взгляд на Трента. – Уверен, что именно там ездят самые храбрые парни, не так ли, Майкл? Правда, там качает, как на борту корабля в море, но… Извини, Майкл, наверное, ты хотел взять этот кусочек?

Тео подцепил последний кусок копченой селедки и шлепнул его на тарелку кузена.

Майкл издал какой-то сдавленный звук и закрыл глаза.

Миссис Уэйден тут же бросилась к нему, чуть не сбив с ног экономку, которая несла миску вареных яиц и, склонившись, театральным жестом приложила руку к его лбу.

– Ах, дитя мое, ты выглядишь ужасно! У тебя температура? Горло болит? Или это легкие? Умоляю, только не заболей! Ведь у тебя еще даже наследника нет!

– Наследника? – сдавленным голосом пробормотал Майкл.

– Он нездоров, мама, но это не смертельно, – усмехнулся Тео.

– Все равно Раннок скажет, что это моя вина! – пожаловалась Уинни. – Наверняка обвинит меня в том, что плохо следила за всеми вами, хотя, видит бог, я пыталась.

Всем было совершенно ясно, что она, мягко говоря, лукавит, потому что строгостью никогда не отличалась и вообще мало уделяла внимания воспитанию.

– Майкл уже почти совершеннолетний, – напомнил матери Гас. – И я уверен: ни Эви, ни Эллиот не рассчитывают на то, что ты будешь за ним следить.

– Тебе бы лучше отлежаться, дружище, – посоветовал Тео.

Майкл поднялся, не очень твердо держась на ногах, а Уинни беспомощно опустилась в кресло, перевела взгляд с одного сына на другого, и на ее лице появилось лукавое выражение. Дождавшись, когда Майкл покинет столовую, она сердито сказала:

– Я догадываюсь, что произошло. И не смейте изображать передо мной святую невинность! Майкл еще слишком молод для вашей компании. А этот Бентли Ратледж! Я готова его удушить собственными руками! Кстати, где этот мерзавец?

Гас и Тео пожали плечами в тот самый момент, когда на стол упала тень подошедшей Фредерики. Она поздоровалась с присутствующими, а когда молодые люди встали и Тео выдвинул для нее стул, добавила:

– Если вы ищете Майкла, то он только что прошел мимо меня наверх.

– Не Майкла – Ратледжа. Мама поклялась его убить, – театральным шепотом сообщил Тео.

Фредерика охнула:

– Нет, только не это! По правде говоря, Уинни, он не виноват – это все я сама…

– Дорогая, ты слишком добра: бросаешься на защиту этого негодяя! – заметила миссис Уэйден. – Ратледж – скверный безнравственный тип. И я абсолютно уверена, что вчера вечером все они основательно набрались.

– Вот как? – Фредерика, чтобы не выдать волнения, спрятала под столом дрожащие руки.

В этот момент к ним подошла миссис Пенуорти с кофейником в руках и, остановившись за спиной Фредерики, спросила, прежде чем налить ей кофе:

– Вам нужен мистер Ратледж, миссис Уэйден? Очень странно, но Тесс говорит, что он уехал без чемодана и что, видимо, не ночевал, потому что его постель не смята.

Фредерика неожиданно закашлялась, и Тео, дружески похлопав ее по спине, спросил:

– Ты в порядке, Фредди?

У кузины на глазах выступили слезы, и, зажав рот рукой, она пролепетала, опустив глаза:

– Как… как вы думаете, что могло случиться с мистером Ратледжем?

– Трудно сказать, – задумчиво произнес Гас.

– Могу с уверенностью сообщить, что из кабака он вчера вернулся, – заявил Тео. – Мы расстались на террасе: ему нужно было…

– Из «Объятий Рутема»? – перебила его Уинни. – Какой ужас! Из этой убогой придорожной пивнушки?

– Именно так, – усмехнулся Теодор. – Во всяком случае, мы поднялись наверх раньше, чем он. – Он повернулся к брату. – Надеюсь, ты не запер за собой дверь?

– Кто-то это сделал, – вмешалась миссис Пенуорти. – Потому что утром дверь была заперта.

– Фредди! – воскликнул встревоженно Гас. – Уж не ты ли вернулась вчера так поздно?

У нее задрожала нижняя губа.

– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

Гас как-то странно посмотрел на нее:

– Ничего, Фредди. Совсем ничего. Просто я знаю, что ты иногда любишь прогуляться вечерком. – Он подмигнул ей так, чтобы не заметила мать. – Вот и подумал, что дверь могла запереть ты, как это случалось не раз.

Уинни отмела рукой его предположения.

– Ах, Гас, разве ты не помнишь, что малышка вчера легла в постель с головной болью сразу после ужина?

– Совершенно верно, – поспешил подтвердить ее слова Гас. – Но, надеюсь, Фредди, сейчас все в порядке?

Но Тео не обратил внимания на это замечание и продолжил:

– Что же это получается? Значит, мы заперли двери и не пустили гостя в дом?

– Не смеши меня! – хмыкнула Уинни. – Бентли Ратледж не гость.

Гас рассмеялся:

– Какая разница? Неужели тебя не приводит в ужас, мама, мысль, что мы, возможно, заставили его спать в конюшне?

На этот раз расхохотался Тео:

– Ишь чего захотели! Он не из тех, кто станет спать в конюшне, уж будьте уверены! Скорее он вернулся в кабак и провел ночь с той рыжеволосой девицей, которой уже заплатил.

– Стыдись, Тео! – в ужасе воскликнула Уинни. – Не забывай, что за столом юная леди.

Тео удивленно оглядел присутствующих:

– Ах, Фредди! Простите, мадам.

Но Фредди не выглядела оскорбленной, зато побледнела как полотно и, неловко поднявшись из-за стола, произнесла слабым голосом:

– Прошу прощения. У меня, похоже, мигрень.

Она быстро покинула комнату, и миссис Уэйден, озабоченно поцокав языком, заметила:

– Что за напасть? Сначала Майкл, теперь Фредерика… Может, это и впрямь какая-то эпидемия?

Глава 3

– Возлюбленные чада мои, вы принесли сюда этого ребенка, чтобы совершить обряд крещения. Молитесь, дабы Господь наш Иисус Христос принял его и очистил от греха, – монотонно бубнил преподобный мистер Бэзил Роудс, время от времени заглядывая в молитвенник.

Бентли Ратледж стоял напротив священника, пытаясь вникнуть в смысл произносимых им слов, но, как это случалось с большинством его добрых намерений, у него из этого ничего не вышло. В какой-то момент его внимание отвлеклось, и взгляд скользнул в сторону от приземистой норманнской купели, в которой крестились бесчисленные поколения его родственников со стороны матери. Взгляд заскользил дальше, вдоль нефа и остановился где-то в тени алтаря.

С церковью Святого Михаила у него не было связано почти никаких воспоминаний. Да, время от времени здесь происходили крестины или венчания, гораздо чаще отпевали покойников, потому что самой судьбой было предназначено, чтобы члены семейства Ратледж жили трудно и умирали рано. Но атмосфера этой церкви, запах сырости и холодного влажного камня не казались ему знакомыми, несмотря на то что бо́льшую часть своих двадцати шести лет он прожил неподалеку от нее. Свет, проникавший сквозь витражные стекла и падавший на каменные плиты пола, казался ему неземным. Бентли, как и его отец, не был прилежным прихожанином, поэтому почти сразу перестал вслушиваться в монотонный голос священника.

Бэзил громко откашлялся и произнес нараспев:

– Верите ли вы во все догматы англиканского вероисповедания, содержащиеся в апостольском Символе веры, и намерены ли наставлять свое чадо соответствующим образом?

Его сестра Кэтрин, стоявшая рядом, легонько толкнула Бентли в бок, и он неуклюже пробормотал:

– Я… я да, верю. И с Божьей помощью я… попытаюсь.

Бэзил раздраженно поджал губы, потом, заглянув в молитвенник, спросил:

– Постараетесь ли вы научить новорожденную быть богопослушной, подчиняться воле Божьей и исполнять Его заповеди?

– Я… постараюсь, – выдавил Бентли. – С Божьей помощью.

Он крепко зажмурился, ожидая гнева Господня, но небесная молния не ударила, хотя должна бы была поразить его немедленно, учитывая столь сомнительное обещание, данное столь ненадежным орудием в длани Божьей. Бэзил, судя по всему, тоже ожидал какой-нибудь кары небесной, потому что даже потерял нужное место в молитвеннике. Как только священнику удалось овладеть собой, он продолжил церемонию, протянув руки, чтобы взять ребенка у Хелен, невестки Бентли.

Устроив малышку на согнутом локте и аккуратно перебросив через руку кружево крестильной рубашки, святой отец опять взглянул на Бентли:

– Назовите имя этого ребенка.

Ратледж на мгновение растерялся, потом ответил:

– Гм… Элис. Это он знал: так звали его мать, – дальше? Он в отчаянии взглянул на имена, нацарапанные на полях молитвенника, и торопливо прочитал, надеясь, что произнес их правильно:

– Элис Мэри Эмелин Ратледж.

Наверное, ему это удалось, судя по гордой улыбке Хелен.

– Элис Мэри Эмелин Ратледж, – эхом повторил Бэзил и, обмакнув пальцы в купель, перекрестил лобик малышки. – Я нарекаю тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!

Видно, крохе Элис холодная вода пришлась не по нраву. Раскричавшись, она замахала маленькими ручонками, умудрилась задеть кулачком Бэзила по носу и сбить на сторону его очки. Священник в замешательстве хотел было отстраниться, но Элис успела ухватиться за его стихарь, так что Бэзилу, испытывая неловкость, пришлось высвобождаться из цепкой ручонки. На помощь подоспела Хелен и с виноватым видом извлекла из кулачка дочери белую ткань одежды священника.

«Помоги нам Господь! – подумал Бентли. – Эта малышка – настоящая Ратледж».

Наконец церемония закончилась, и гости высыпали на площадь. Стоял солнечный зимний день. Возглавлял процессию с Элис на руках, которая теперь почти успокоилась, старший брат Бентли Камден, лорд Трейхорн. Сестра Кэтрин и кузина Джоан вывели из церкви детишек, и те радостно выскочили на солнце, словно стайка ярко окрашенных птичек. Застенчиво улыбнувшись, Джоан оглянулась, по-дружески взяла Бентли под руку, и они тихо поболтали минутку-другую, пока Кем и Хелен принимали сыпавшиеся на них со всех сторон поздравления.

Ратледж был рад видеть свою хорошенькую кузину. Особенно приятно было сознавать, что она здорова, счастлива и, если глаза ему не врут, опять ждет ребенка. До того, что произошло у них с Фредди, Джоан была единственной, на ком он когда-либо подумывал жениться, но слава богу, она сбежала с Бэзилом и тем самым спасла их обоих от последствий его глупости.

– Ты должен как-нибудь заехать в Белвью, – тихо сказала Джоан. – Мы с тобой устроим продолжительную прогулку и обо всем наговоримся всласть. Я хочу поделиться с тобой одним секретом. И все будет как в прежние времена.

– Да, – кивнул Бентли, – как в прежние времена.

Разница в возрасте у них с Джоан составляла всего два месяца, и было время, когда они поверяли друг другу свои тайны. Но тогда они были детьми, и он вовсе не собирался возвращаться в те времена. Высвободив руку, Джоан помчалась за одним из своих многочисленных отпрысков. Ее муж, священник Бэзил, доброжелательно улыбался небольшой группе прихожан, вышедшей из дверей его церкви.

Разумеется, все деревенские кумушки были тут как тут и неодобрительно поглядывали на Бентли, а потом каждая – думая, что остальные в этот момент не смотрят в ее сторону, – поправляла, поцокав языком, его галстук и даже целовала в щеку, как будто великодушно прощала ему какой-то смертный грех.

Если бы только они знали!

Да, теперь на нем грех куда как серьезнее остальных. Ну, может, кроме одного. Конечно, то, что он сделал с Фредди, не было, строго говоря, смертным грехом, хотя ему, черт возьми, он и казался таким. Прошло уже три дня, и Бентли устал ждать, когда карающий меч его поразит. Интересно, с какой скоростью распространяются плохие новости?

Он представил себе, как бедняжка Фредди со слезами признается во всем Уинни Уэйден, та рыдает, причитая и жалуясь на свою судьбу, а потом пишет истерическую записку лорду Ранноку. Опекун тут же возвращается из Шотландии и учиняет над ним расправу. И вот в конце концов его ведут по проходу между рядами скамей в церкви к алтарю, подталкивая в спину смертельно опасным шотландским кинжалом, предварительно туго обвязав веревкой его гениталии, так что он едва может дышать.

* * *

Женитьба. Жена. Жизнь в оковах. Господь всемогущий, за что?

Неожиданно к его щеке прикоснулись прохладные пальчики. Бентли моргнул и, посмотрев вниз, увидел свою невестку Хелен, глаза которой излучали тепло.

– Спасибо, дорогой, ты меня не подвел, – произнесла она с легким французским акцентом. – Я знала, что на тебя можно положиться.

Иногда ее вера в него была слишком уж навязчивой, но вслух Бентли этого не сказал и лишь заметил с усмешкой:

– Считай, что тебе чертовски повезло, Хелен.

Он вдруг почувствовал холодный ветерок и, взглянув вверх, увидел, что они остановились в тени колокольни. Прихожане расходились, направляясь или к воротам, что вели в деревню, или на дорожку, огибавшую церковный двор, которая далее шла вверх по холму к Чалкоту. Он снова взглянул на жену своего брата и почтительно предложил ей руку.

Она с улыбкой оперлась на его локоть, и они на некотором расстоянии последовали за остальными мимо надгробных камней погоста, отделенного от сада Чалкота каменной стеной с проходом, закрывающимся массивной деревянной дверью. Бентли провел Хелен на территорию усадьбы, потом вернулся и закрыл за собой дверь.

– Бентли, мне показалось или ты хромаешь? – спросила невестка.

– Повредил колено.

– О господи, как это случилось?

– Не важно, не бери в голову.

Хелен с дружеской снисходительностью пожала плечами, снова взяла его под руку и заговорила о другом.

– Ты изменился, Бентли, с тех пор как приезжал сюда на Новый год: стал каким-то тихим и, мне кажется, несколько мрачноватым. На тебя это не похоже, дорогой. Надеюсь, ничего плохого не случилось?

Бентли почувствовал, как у него сжимаются кулаки:

– Это мой братец велел учинить допрос?

Невестка отпрянула, как от удара.

– Побойся бога! Как ты можешь говорить такое? Неужели ты думаешь, что Кему есть дело до этого? Подобно большинству деловых мужчин он принимает во внимание только поступки.

Возможно, именно это Бентли и беспокоило больше всего.

Мысль эта пришла ему в голову неожиданно, и он буквально в последний момент удержался, чтобы не высказать ее вслух. Остановившись, Бентли накрыл ладонью лежавшую на его локте руку Хелен и попросил:

– Прости меня: сморозил глупость.

Они в молчании пошли дальше по саду. Кэтрин, Кем и остальные уже успели подняться довольно высоко на холм, но Хелен, кажется, не спешила их догонять. Бентли следом за ней тоже замедлил шаг и немного успокоился.

Хелен вдруг сжала его локоть, словно хотела вывести из задумчивости, и взмолилась:

– Прошу, встряхнись! Ты меня беспокоишь. Расскажи-ка лучше о своих похождениях, хотя бы о тех, что можно слушать леди. Ты приехал сюда прямо из Лондона?

– Можно и так сказать. – Бентли наклонился, чтобы отцепить веточку, приставшую к подолу накидки Хелен. – Я на несколько дней остановился в Эссексе, заехал в Хемпстед, чтобы захватить самое необходимое, и снова в дорогу.

Хелен улыбнулась:

– Вижу, ты оделся подобающим образом. Это производит хорошее впечатление.

– То есть выгляжу почти респектабельно. Ты это хотела сказать? – Он поднял голову и прищурился на солнце. – Мой братец, наверное, очень этому обрадовался.

Она ничего на это не ответила и с задумчивым видом продолжила:

– Сезон вот-вот начнется. Ты собираешься в Лондон?

– И делать вид, что все идет как нельзя лучше – при моих-то долгах? – Он расхохотался и принялся отламывать от веточки мелкие кусочки и бросать через плечо. – Нет уж, увольте. Мне это не по душе.

– Но ты мог бы приятно провести время. Разве твоих друзей там не будет? Разве тебе не хотелось бы обзавестись новыми знакомствами?

Бентли с подозрением посмотрел на нее:

– Силы небесные, Хелен! Уж не задумала ли ты меня женить?

Она рассмеялась:

– Ничего подобного, успокойся: ты не из тех, кто женится, а вот друзей поприличнее мог бы себе завести.

Бентли от неожиданности остановился:

– Даже не верится, что об этом говоришь мне именно ты, Хелен! Ведь ты всегда была яростной поборницей идеи равенства. К тому же не все мои друзья такие отбросы общества, какими их считает Кем. Огастус Уэйден, например, вполне благовоспитанный джентльмен.

– Согласна, – кивнула Хелен. – Он и его брат Теодор вполне достойные молодые люди – тебе бы почаще бывать в их компании. И я уверена, что сезон они проведут в Лондоне.

– Ты так думаешь? – он неуверенно взглянул на нее. – А мне казалось, что их туда калачом не заманишь.

Хелен аккуратно обошла лужу на дорожке.

– В этом году дебют старшей дочери лорда Раннока.

Бентли очень удивился:

– Ты имеешь в виду маленькую Зою Армстронг? Но она же еще ребенок!

– Не скажи, ей уже семнадцать! – возразила Хелен.

Бентли вспомнил, что Зоя всего на год-два моложе Фредерики, и почувствовал угрызения совести. Ему вдруг вспомнилось, что весной принесли приглашения по случаю первого выезда в свет Фредди. Он тогда тоже очень удивился и отклонил их, будучи совершенно уверен, что она слишком для этого молода. Странно другое: ему почему-то не казалось, что слишком рано вожделеть ее. Он и тогда устыдился своих чувств, а теперь и вовсе почувствовал себя негодяем, к тому же еще и старым.

– Может, все-таки останешься в Лондоне на сезон и примешь хотя бы некоторые из приглашений? – прервала Хелен его скорбные мысли.

– Об этом не может быть и речи! – решительно заявил Бентли и ускорил шаг, вынуждая и ее идти быстрее.

Вдруг у него словно мороз пробежал по коже. Он подумал, что у него, возможно, не будет выбора и ему придется участвовать во всех увеселениях, связанных с сезоном, потому что к тому времени, когда придут приглашения, он наверняка будет уже женат. А в таком статусе джентльмен принадлежит не только себе, но и обществу, потому что соблюдение внешних приличий приобретет особое значение. Женатый мужчина уже не сможет допустить, чтобы его пинками выставляли из какой-нибудь вонючей пивной или занюханного борделя. Поведение мужчины в обществе отражается на его супруге, а джентльмен никогда не позволит себе поставить в неловкое положение свою жену.

И он тоже не сделает ничего подобного, печально подумал Бентли. Напротив, ему придется в корне изменить свое поведение, и если уж позволять себе время от времени обычные удовольствия, то с большой осмотрительностью. Как минимум хотя бы это он должен сделать ради Фредди. Остальную часть пути к вершине холма Бентли представлял, каково это – быть благородным и правильным.

* * *

Уинни Уэйден аккуратно сложила только что полученное письмо, положила на чайный столик в малой гостиной и воскликнула, глядя отсутствующим взглядом на огонь в камине:

– О боже! Еще столько всего предстоит сделать! Думаю, надо нанять еще одну прачку и вызвать портниху. Придется кого-то отправить в магазин, чтобы отложили рулон светло-голубого шелка для Зои. А еще шляпки и перчатки…

Тео, сидевший за фортепьяно, удивленно вытаращил глаза, но тем не менее ни разу не сбился. Гас оторвал взгляд от шахматной доски, за которой сидел с Фредерикой, и уточнил:

– Пять недель до чего? Право же, мама, перестань разговаривать исключительно сама с собой.

Фредерика уже поняла, что безнадежно проигрывает, откинулась на спинку кресла и пояснила:

– Она читает письмо от кузины Эви. Они с Эллиотом возвращаются из Шотландии.

– А потом мы сразу же отправимся в Лондон, – добавила Уинни со страдальческой ноткой в голосе. – Надо подготовить Зою к ее первому сезону, причем за очень короткое время. И тебя тоже, Фредди! Прошлогодними бальными платьями нам не обойтись.

Фредди в ужасе повернулась к ней:

– При чем тут мои бальные платья?

Но миссис Уэйден, уже погрузившись в расчеты, бормотала, загибая пальцы:

– Потребуется не меньше шести новых платьев. Правда, может, удастся переделать декольте на твоем шелковом, цвета слоновой кости. Ты теперь как-никак уже не дебютантка.

Гас поставил своего коня в опасной близости от ее ферзя, но Фредди не обратила на это никакого внимания.

– Уинни, неужели мне опять придется присутствовать на всех мероприятиях сезона?

Миссис Уэйден вскинула брови и заявила:

– Но ведь ты уже представлена свету, дорогая. Не допустишь же ты, чтобы бедняжка Зоя впервые вышла в свет без твоей поддержки? К тому же семейство господина Эллоуза будет там присутствовать.

Это было сказано с явным намеком.

Тео театральным жестом завершил сонату:

– Мы обречены!

– Да, Фредди, обречены, – подтвердил со своего места возле камина Майкл, снял ногу с латунной решетки и допил свой стаканчик хереса. – Мы все поедем в Лондон, или моя сестра Эви пожелает узнать причину нашего отказа. На тебе по крайней мере не лежит унылая обязанность танцевать со всеми девицами, которых никто не пожелал пригласить на танец.

– Не лежит, потому что я одна из них! – Фредди вскочила со стула, чуть не опрокинув шахматную доску. – И я не могу поехать, слышите? Просто не могу!

Уже покидая комнату, она услышала тихий голос Тео:

– Ну вот, снова-здорово! Какая муха укусила нашу малышку Фредди?

В гостиной воцарилось глубокое молчание, но Фредерику это не остановило. Она торопливо поднялась по главной лестнице, пробежала по коридору, потом по каменным ступеням винтовой лестницы поднялась в свою комнату в старой башне, открыла дверь и бросилась на кровать.

Ей было стыдно за свое поведение: ну как ребенок, в самом деле, но в последнее время у нее почему-то не получалось сдерживать эмоции. Какая-нибудь несчастная царапина или пятнышко на платье могли заставить ее расплакаться. Что, черт возьми, случилось? С того вечера, когда Джонни заявил, что не может жениться на ней, жизнь, казалось, уже никогда не сможет вернуться в нормальное русло. Всхлипнув, Фредерика зарылась лицом в подушку.

Хорошо бы с кем-нибудь поговорить. Как ей не хватало Зои! Почти десять лет они были подругами. Когда кузина Эви вышла замуж за отца Зои, лорда Раннока, Фредерика была в восторге. Ее старшие кузины и кузены: Эви, Николетта, Гас и даже Тео – всегда казались ей такими взрослыми, а когда в их жизнь вошла Зоя, у Фредерики впервые появилась подружка-ровесница, с которой можно было делиться секретами. Только вот этим секретом неловко было делиться даже с ней.

Бентли Ратледж теперь был ее секретом, а заодно грехом и позором. То, чем они занимались той ночью, было плохо. Она была в ужасе от того, что натворила, от того, на что сама напросилась, но самое ужасное, у нее не было уверенности, что, если бы представился случай, она поступила бы иначе, причем вовсе не для того, чтобы кому-то насолить.

Фредерика не понимала, как это возможно: испытывать где-то глубоко внутри страстное томление по человеку, который поступил с ней так мерзко. Но чего она ожидала? Что, проснувшись в его объятиях, услышит клятву в вечной любви? Ха! Держи карман шире! От Бентли такого не дождешься. Слава богу, она не настолько глупа, чтобы влюбиться в него.

И все же с ним так легко и просто! Он так искренне смеется, причем частенько над самим собой, а его теплом можно было обогреть комнату. Он умел обращаться с женщинами, особенно когда хотел чего-нибудь добиться. Однажды на кухне она увидела, как он подлизывался к миссис Пенуорти, которой не меньше шестидесяти, а все потому, что ему очень хотелось малиновый пирог на ужин. Миссис Пенуорти стукнула его по лбу деревянной ложкой, когда он попытался ее поцеловать, но пирог все же приготовили, да еще такой большой, что ели его целую неделю.

«Какой он все-таки негодяй, – подумала Фредерика, утирая рукой увлажнившиеся глаза, – но как уютно засыпать в его объятиях!» А теперь вот супруги Раннок требуют, чтобы вся семья как можно скорее возвращалась в Лондон. Разумеется, все подумают, что Фредерика вернулась, чтобы во второй раз выставить свою кандидатуру на ярмарке невест.

У нее вдруг испуганно замерло сердце. Боже милосердный, а что, если кто-нибудь и впрямь сделает ей предложение? Она всегда мечтала иметь свой дом, семью, как и большинство сирот. Но не могла же она выйти замуж, скрыв правду? А признаться у нее не хватит смелости. И как она объяснит отказ кузене Эви? Или своему опекуну, лорду Ранноку? Было и еще одно обстоятельство, казавшееся страшнее даже всего этого. Что, если, приехав в Лондон, она столкнется лицом к лицу с Бентли Ратледжем? О боже! Как это унизительно! Она даже в глаза ему посмотреть не сможет.

А всего несколько дней спустя Фредерика поняла, что, как ни странно, перспектива случайно встретиться с Джонни ее совсем больше не тревожила, чего не скажешь о Бентли.

Глава 4

Прошло три дня его пребывания в Чалкоте. В первый день – день крещения Элис – Бентли бесцельно бродил по дому, ловил на себе удивленные взгляды прислуги: еще бы, ведь он никогда не был домоседом. На второй день, усадив племянницу, леди Ариану, в свой двухколесный экипаж, он отправился в Олдхэмптон, где провел послеполуденное время со своей сестрой Кэтрин и ее близнецами Анаис и Арманом. Но «дяка Бенки» не смог долго играть с ними в лошадки, потому что у него разболелось колено, и он почувствовал себя не только старым, но и немощным. Ему стало совсем не по себе, когда за чаем он почувствовал на себе пристальный взгляд черных глаз мужа Кэтрин, от которого у него по спине бежали мурашки.

Макс де Роуен, лорд Веденхайм, служил некогда полицейским инспектором, но было в его семье что-то странное. И не только в нем, но и в его похожей на привидение бабке. Старая синьора Кастелли была из тех, встреч с кем старались избегать. Она умела заставить любого почувствовать, что его душу выворачивают наизнанку, словно белье после стирки.

На третий день Бентли, чувствуя, что мало-помалу начинает сходить с ума, словно зверь, заточенный в клетку, накинул свой видавший виды плащ, схватил ружье и отправился в конюшню, чтобы выпустить на волю свору сеттеров, однако на полпути встретил одну из служанок, которая несла горшок пчелиного воска из коттеджа садовника. Пристроив горшок на бедро, она остановилась на тропинке и, вызывающе подмигнув ему, проворковала, окидывая его одобрительным взглядом:

– Доброго вам утра, мистер Би! У бедной девушки вроде меня сердце тает при виде вас!

При этих словах Бентли, зная, что хитрая греховодница этого ожидает, протянул руку и как следует ущипнул ее за задницу.

– Ах, Куинни, – мечтательно проговорил он, – могу поклясться, что такого аппетитного зада нет во всем Лондоне. Будь моя воля, я бы никогда не уезжал из Чалкота.

Услышав это, она заморгала и, даже покраснев от удовольствия, протянула:

– Полно вам! У вас и минутки не найдется для таких, как я.

Бентли повесил ружье на плечо и усмехнулся:

– Куинни, любовь моя, ты же знаешь, что это не так! Но старина святой Кем вздернет меня за причинное место, если заметит, что я балуюсь с его персоналом. Конечно, оно, возможно, того стоит, а? Не хочешь ли проверить, Куинни?

Он находился уже в нескольких футах от нее и втайне надеялся, что она не поймает его на слове. Куинни громко рассмеялась, тряхнула головой и повернула к дому, но Бентли неожиданно кое о чем подумал и крикнул, возвращаясь к ней по тропинке:

– Постой, Куинни! Скажи, утреннюю почту по-прежнему приносишь ты?

Она удивленно кивнула:

– Да. Или один из лакеев.

Прежде чем продолжить разговор, Бентли вспомнил, что Куинни когда-то оказала семье огромную услугу – спасла жизнь маленькой Ариане. Они все были ей бесконечно благодарны, и Бентли уговорил Кема взять ее в прислуги, несмотря на то что раньше она была проституткой.

Куинни смотрела на него с участливым, чуть ли не материнским выражением на пухлой физиономии, потом спросила:

– Так что вы хотите, мистер Би? Просите что угодно, Куинни все для вас сделает.

Бентли неожиданно смутился:

– Это всего лишь насчет почты. Если придет корреспонденция, адресованная мне, вынь ее из общей пачки, ладно? И скажи Милфорду, чтобы не оставлял ее на столе в холле, а вручил мне лично, договорились?

– Ах вы, бедняжка! – с сочувствием пробормотала Куинни. – Никак снова попал в какую-то переделку?

– Все-то ты понимаешь, Куинни!

Он смачно чмокнул ее в щеку и похромал в сторону конюшни.

Собаки радостно залаяли еще до того, как он открыл загон, потом, виляя хвостами, принялись носиться вокруг него. Принимая знаки собачьего почтения, Бентли потрепал их за ушами. Надо же, собаки его не забыли. Страшно было даже подумать, что перед ним навсегда закроются двери этого дома, который он так любил и в то же время ненавидел.

Сеттеры вились вокруг него, поскуливая и пританцовывая от нетерпения, и он отправился к подножию холма, за речку, потом поднялся на пустынное нагорье, по которому то тут, то там лениво бродили овцы, упрямо выискивая жесткую зимнюю траву. Собаки обнюхивали каждое деревце и каждый кустик на своем пути, их хвосты виляли от возбуждения, пока неожиданно не взлетала у них из-под носа какая-нибудь птица. Тогда они застывали на месте, делая стойку в ожидании выстрела.

Но Бентли, вместо того чтобы стрелять, просто хвалил собак и продолжал свой путь. Он пришел сюда не охотиться. Да и время года сейчас было далеко не самым лучшим для охоты. Нет, он пришел сюда, чтобы подумать, поразмыслить над тем, как они теперь все живут: Хелен и Кем в Чалкоте со своими детьми, Кэтрин с семейством в Олдхэмптоне. Даже его кузина Джоан со своим священником свила свое гнездышко. Один Бентли все еще плыл по воле волн, не зная, как пристать к берегу. Хотя, кажется, ему так или иначе определили место проживания в Хемпстеде, в коттедже, где раньше жила Хелен (по крайней мере корреспонденцию на его имя присылали по этому адресу). Называлось это место Роузлендс.

Когда он туда переехал, в доме никто не жил, если не считать старой нянюшки Хелен, которая вечно клохтала над ним, но тем не менее позволяла приезжать и уезжать, когда захочет. При коттедже имелся великолепный розарий. Правда, он об этом почти никогда не говорил: хочешь не хочешь, а надо было поддерживать свой имидж, но самое главное – Хемпстед недалеко от Лондона и, к счастью, довольно далеко от Чалкота. Ему и Кему лучше было находиться на некотором расстоянии друг от друга.

Когда он был молод и слишком самонадеян, то говорил себе, что Кем ему просто завидует, потому что Бентли был у отца любимчиком. Казалось, Рэндольф Ратледж махнул рукой на своего старшего сына и не упускал случая посмеяться над ним. Теперь, оглядываясь назад, Бентли понял, что отец был непростительно жестоким, и сожалел, что поддерживал его. Сожалел он и о других, еще более отвратительных своих поступках. Да, Кем был из тех, кто способен работать без отдыха сутки напролет. И если бы не эти его способности, они давным-давно разорились бы. Теперь, повзрослев, Бентли сознавал, что кому-то надо было заняться неблагодарной работой и вытащить их из трясины долгов.

И все же Бентли так и не смог заставить себя поблагодарить Кема за жертвы, на которые тот пошел ради этого. Самой страшной из них была его первая женитьба – злосчастный союз, который спас всех их от финансового краха, но имел губительные последствия для каждого в эмоциональном плане. Кем был вынужден жить с мстительной безнравственной сучкой, которая его презирала. Кэтрин пришлось тоже выйти замуж едва ли не ребенком, лишь бы не видеть этого, а Бентли… что толку повторять, что от него семье никакой пользы. Однако теперь, когда перед ним столь ясно предстала картина прошлого, то, что произошло дальше, начало казаться ему еще более отвратительным. Ему здорово повезет, если не придется в скором времени пожинать плоды того, что сам же и посеял.

Поднимаясь на следующий холм, который он особенно любил, Бентли попытался изгнать из головы подобные мысли. Отсюда, с самого высокого места в округе, был хорошо виден Белвью и дом кузины Джоан во всем его великолепии. Особняк выглядел столь же чужеродным, как меловая глыба посреди Котсуолдских холмов: это тетушка Белмонт всеми правдами и неправдами сумела добиться, чтобы сюда привезли портлендский белый строительный камень, лишь бы соорудить нечто более величественное и уникальное, чем Чалкот.

Джоан говорила, что хотела бы встретиться с ним. Он был не против. Они прогулялись бы по окрестностям, поболтали по-дружески. Джоан обещала поделиться с ним каким-то секретом, но сам Бентли не был расположен откровенничать даже с ней.

Собаки неожиданно выскочили из зарослей малины и помчались вверх, высунув розовые языки и распугивая мирно пасущихся овец. Остановившись на гребне холма, Бентли отвернулся, взглянул на Чалкот, находившийся теперь от него на таком же расстоянии, что и Белвью. Главный дом усадьбы напоминал топаз на подкладке из оливкового бархата. Чуть ниже виднелась церковь Святого Михаила и погост при ней, могильные камни на котором казались отсюда крошечными и незначительными, словно белые крупинки, но незначительными они не были, во всяком случае для семейства Ратледж.

* * *

Примерно через неделю после известных событий Фредерика поддалась уговорам Майкла сыграть в багатель. Уинни потащила с собой упиравшихся Гаса и Тео к приходскому священнику на чашку чая, Майкл потребовал оставить его в покое, а Фредерика опять пожаловалась на головную боль. Пока что ей удавалось с успехом под этим предлогом целыми днями не выходить из дому.

– Бедное дитя! – вздохнула Уинни, когда Гас в холле помогал матери одеться. – Надеюсь, ей не придется носить очки: такие частые головные боли могут быть следствием близорукости.

Тео сбежал по ступеням лестницы, на ходу натягивая пальто, и с недовольным видом проворчал:

– У меня тоже болит голова. Может, мне тоже остаться дома?

Уинни шлепнула его по руке лайковыми перчатками, которые как раз надевала:

– Не говори глупости, Теодор! Немедленно садись в ландо! Я не позволю тебе отлынивать от своих обязанностей.

Гас и Тео, хмурые, словно выполняли повинность, помогли матери спуститься с крыльца и, с тоской взглянув на кузенов, уехали. Майкл и Фредерика подошли к игровому столу, и Майкл предложил ей выбрать кий. Каким-то чудом Фредерике удалось загнать в лузу первые шесть шаров, и через четверть часа она обыграла Майкла.

В дверях неожиданно появился дворецкий:

– Милорд, приехал мистер Эллоуз. Проводить его в гостиную?

Фредерика едва не охнула, а Майкл упер кий в носок ботинка и усмехнулся:

– Старина Джонни пожаловал? Как ты думаешь, что ему нужно? Приведи его сюда, Болтон, дадим Фредди возможность порезвиться.

Дворецкий поклонился и вышел. Фредерика положила свой кий на стол и тихо сказала:

– Пусть эту партию с тобой доиграет Джонни. Мне надо отдать распоряжения кухарке насчет ужина.

Она повернулась было к двери, но Майкл схватил ее за плечо.

– В чем дело, Фредди? – Его внимательные светло-голубые глаза пытливо смотрели ей в лицо. – У тебя нет времени для Джонни?

– Именно так.

– Неужели ты решила дать ему от ворот поворот?

– Прости, мне нужно поговорить с кухаркой.

Но было уже поздно: Джонни подошел к двери, снял свое элегантное модное пальто и, передав Болтону, с улыбкой отвесил небрежный поклон:

– Добрый день, Фредерика. Добрый день, Трент. Надеюсь, вы оба здоровы и все хорошо?

Майкл рассмеялся в ответ и тоже бросил кий на стол.

– Думаю, не особенно хорошо, если учесть, что меня только что обыграли, – хмыкнул Майкл, взглянув на Фредди. – С вашего позволения, я распоряжусь насчет чая, а заодно передам кухарке твои пожелания.

Фредерика бросила на него сердитый взгляд, хотя Майкл ни в чем не был виноват, – откуда ему знать о предательстве Джонни, – и спокойно произнесла:

– Я уверена, что мистер Эллоуз приехал, чтобы увидеться с тобой…

– Нет, вовсе не за этим, – возразил Джонни, и только тут Фредерика заметила, что он пребывает в некотором замешательстве. – Я хотел бы, если можно, поговорить с вами, леди Фредерика.

Это еще что за фокусы? Она перевела взгляд с Майкла на Джонни, но выбора у нее не было, пришлось согласиться.

Майкл ушел, оставив дверь широко распахнутой, чтобы соблюсти приличия. Фредерика жестом указала на кресло возле камина.

– Присаживайтесь, мистер Эллоуз.

Но Джонни чуть наклонил голову, робко поглядывая на нее, и тихо заметил:

– Вижу, что вы на меня все еще сердитесь. Ну что ж, я это заслужил. Но мне было необходимо увидеть вас.

– Зачем? – спросила она так резко, что он покраснел от смущения.

– Утром мы уезжаем в Лондон. Отец сдал дом в аренду. И я хотел узнать… увижу ли вас там.

Фредди так вцепилась в спинку кресла, в которое так и не сел Джонни, что побелели костяшки, и как можно спокойнее сказала:

– Вполне возможно, почему бы и нет? Лондон не так уж велик.

Джонни шагнул было к ней, но в нескольких футах остановился и запустил руку в свою тщательно уложенную шевелюру.

– Послушайте, Фредди, я не это имел в виду.

Фредерика вскинула брови:

– В таком случае скажите наконец, что.

Джонни шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы:

– Мне хотелось бы знать: если я навещу вас в Стратхаусе, примет ли меня лорд Раннок? И примете ли меня вы?

Фредерика растерялась: не может быть, чтобы он… Нет, это невозможно… Но гордость заставила ее взять себя в руки.

– Не понимаю, почему это для вас имеет значение, мистер Эллоуз, однако…

Он поднял руку и, легонько коснувшись пальцем ее губ, поправил:

– Джонни. Я для тебя по-прежнему Джонни. Умоляю, Фредди, скажи, что это так.

Она медленно покачала головой:

– Я не могу больше называть вас так. Неужели вы этого не понимаете? Мы больше не можем вести себя как приятели или… Вашей невесте это не понравится, и это будет правильно.

Джонни что-то пробормотал себе под нос, но Фредерика не расслышала:

– Прошу прощения, что вы сказали?

Джонни наконец уселся в кресло и выдавил:

– Я не помолвлен. Моя женитьба на Ханне… ну, в общем, ее не будет. У нас возникли некоторые разногласия.

Фредерика похолодела от ужаса:

– Что вы сказали?

Джонни взглянул ей в глаза и, криво усмехнувшись, признался:

– Ханна сбежала в Шотландию с дворецким своего отца.

– Нет, Джонни, – в ужасе прошептала Фредерика, медленно покачав головой. – Нет, этого не может быть. Вы должны жениться на ней. Ведь вы сами сказали, что у вас нет выбора!

Джонни пожал плечами и проворчал:

– Ханна сама сделала выбор, причем чертовски скверный. Теперь она не получит по завещанию ни шиллинга, тогда как я все равно унаследую дядюшкину собственность.

– Боже мой, мне просто не верится! – воскликнула Фредерика. – Ваша кузина пожертвовала всем, чтобы выйти замуж по любви. И за это отец лишает ее наследства? Смелая девушка!

– Да уж, что правда, то правда. Зато я теперь свободен и волен поступать, как пожелаю.

Фредерика заметила, что проговорил он это с весьма довольным видом.

– Как пожелаете?

– Мы начнем с того, на чем остановились.

Он с улыбкой протянул ей руку, но Фредерика, все еще покачивая головой, отступила на шаг:

– Нет.

Улыбка на лице Джонни угасла, и он жестко спросил:

– Что значит «нет»? Не упрямься, Фредди! Я поступил так, как должен был. Прошу тебя, не наказывай меня за это!

Фредерика медленно опустилась в кресло напротив него и проговорила:

– Я думаю, вам следует уйти, причем немедленно. А впоследствии, если вы, будучи в Лондоне, захотите заехать в Страт-хаус, мои кузены с радостью примут вас.

– А вы? – с надеждой спросил Джонни.

– Прошу прощения, но на меня не рассчитывайте.

Джонни вскочил:

– Ей-богу, я ничего не понимаю!

– Боюсь, мистер Эллоуз, что вам придется с этим смириться.

Фредерика медленно поднялась с кресла, распрямила плечи, грациозно вышла в коридор и направилась к лестнице.

– Но, Фредди, – крикнул ей вслед Джонни, – почему? Ведь, в сущности, ничего не изменилось!

«Ах, Джонни! Если бы ты только знал, насколько все изменилось!»

В голове ее царил полный сумбур, она не знала, смеяться или плакать. Джонни Эллоуз был теперь в ее власти, – только позови, но она не могла этого сделать, потому что в приступе гнева и смятения совершила еще более безумный поступок, чем его кузина Ханна, причем вовсе не из-за любви, а назло ему.

На следующей лестничной площадке она замедлила шаг и ухватилась за перила. Часть ее существа была готова поддаться соблазну и все-таки выйти за него замуж – ничего лучшего он не заслуживал, – тогда как другая ее часть была в ужасе даже от одной мысли об этом, потому что Джонни ее больше не интересовал. Ей нужен был совсем другой мужчина, и, когда она поняла это, ей стало страшно.

* * *

Прошло уже две недели с его приезда в Глостершир, когда Бентли однажды допоздна засиделся в местной пивной. На него нахлынули воспоминания, и желание как можно скорее удрать из Чалкота стало почти невыносимым, несмотря на то что в «Розе и короне» изумительно готовили седло барашка, а Дженни, официантка из бара, обладала роскошными формами.

Девица всегда была мила его сердцу, а также кое-каким другим органам, но в этот вечер все, даже седло барашка – было ему не по вкусу, поэтому он просто сидел, положив локти на стойку, рядом с барменом и пил, не обращая внимания на Дженни, которая, обслуживая столики, бросала на него сердитые взгляды. Бентли доковылял до Чалкота только после двух часов ночи.

Милфорд появился сразу же, чтобы принять его пальто, потом, вежливо кашлянув, сказал:

– Вы, мистер Ратледж, велели вашу корреспонденцию передавать вам лично.

Бентли насторожился:

– Что пришло?

– Только это, – ответил дворецкий, доставая письмо из кармана. – Миледи получила это сегодня утром.

– Вы отдали мою корреспонденцию Хелен?

– Письмо было адресовано ей, – объяснил дворецкий. – Но, когда она его вскрыла, там оказалось еще одно письмо, для вас, которое переслали из Роузлендса.

Бентли схватил письмо и сразу же узнал почерк Гаса. О боже! Вот оно. Его, правда, удивило, что тот отправил послание в Хемпстед, хотя он четко написал Фредди, что будет ждать ответа здесь, в Глостершире. Он мигом взлетел вверх по лестнице, но, очутившись в своей спальне, никак не мог собраться с духом и вскрыть конверт. Вместо этого он бросил его на туалетный столик, а сам направился к бару, налил себе бренди и с небрежностью, от которой любой француз потерял бы сознание, залпом проглотил напиток и стал ждать, когда по телу разольется благословенное тепло.

Но даже после этого Бентли все еще не решался вскрыть письмо и добрую четверть часа мерил шагами комнату, гадая, что там, в письме. Нет, он, конечно, догадывался, но интересно, как это сформулировано. Жаждет ли Гас его крови? Или, может, будет рад, что они станут кузенами? Он взглянул на письмо, белевшее на туалетном столике, и горько рассмеялся. Нет, на это нельзя надеяться: одно дело дружить с негодяем, но совсем другое, если негодяй становится членом твоей семьи.

Может быть, это вызов? Едва ли. Никто лучше Бентли не стрелял из пистолета, да и в поединке на шпагах ему не было равных. Нет, вероятнее всего, там содержится требование немедленно явиться в Чатем – трезвым как стеклышко, одетым как на парад и со специальным разрешением[2] в кармане. А это означает конец его холостяцкой жизни и начало новой – полной ограничений и обязанностей. От этой мысли его даже замутило, так что пришлось на всякий случай достать из-под кровати ночной горшок, чего с ним давненько не случалось.

Но даже здесь ему не повезло: он просто сидел, уставившись на трещину в фарфоре. Боже мой! Нет, так дело не пойдет. Ему вдруг стало стыдно. Он должен поступить честно в отношении Фредди. Она такая милая, такая наивная, такая честная… Он такой не заслуживает. А теперь ей, бедняжке, придется выйти за него. Наконец он взял конверт, взломал печать черного воска и, вооружившись ледяным спокойствием, пробежал текст глазами, потом, сам себе не поверив, перечитал еще раз.

Что за черт?

В письме содержались чуть ли не извинения! Гас неизвестно почему вбил себе в голову, что Тео запер на ночь дом, не узнав, вернулся ли Бентли. Вся семья – по крайней мере так говорилось в письме – была в ужасе. Его чемодан, писал Гас, тщательно упаковали и отправили в Хемпстед. Все Уэйдены выражали надежду вскоре вновь его увидеть. Гас заканчивал свое послание несколько непристойным упоминанием о рыжей девице из «Объятий Рутема», которая по нему страдает.

Проклятье!

Ах эта скрытная маленькая ведьмочка! Ничего им не сказала! Ни слова! Это очевидно. Боже милосердный, как она могла на это решиться? Как могла поступить так со своей семьей? О чем думала? Может, она решила, что ему все равно? Вот так запросто отдала ему свою девственность, а он после этого спокойно растворится в ночи? У него вдруг задрожали руки, но на сей раз не от страха, а от гнева и возмущения.

Видит бог, эта девушка принадлежит ему. Наверняка у нее хватит ума это не отрицать. Наверняка брак с ним не самый худший из имеющихся у нее вариантов! Или это не так? О господи! Откуда ему знать? Но разве он не сделал ей предложение? Разве не умолял стать его женой?

Так или иначе, но именно эти слова были в той записке. И он ни на минуту не усомнился в том, что они поженятся. Конечно, радости мало, и если удастся избежать женитьбы, то ему здорово повезло. Тогда чем объяснить охвативший его гнев? Почему вдруг у него возникло желание своими руками задушить Фредди? И почему он ни с того ни с сего распахнул шкаф, вытащил чемодан и принялся запихивать в него одежду?

Потому что больше не было причин отсиживаться здесь. Не было причин ждать письма, которое никогда не придет. Он, черт возьми, просто забудет о Фредди. А когда в следующий раз приедет в Чатем, сделает вид, что… Нет, он просто туда не поедет. Он больше никогда туда не поедет! Гасу и Тео – и даже этому молокососу Тренту, если пожелает, – придется приезжать в Лондон, чтобы всем вместе подебоширить всласть.

Подумав об этом, Бентли схватил с туалетного столика письмо Гаса и бросил на едва тлевшие угли в камине, потом, плюхнувшись в свое любимое кресло и подперев руками голову, стал наблюдать, как края письма вспыхнули сначала желтым, затем красным пламенем, а потом огонь полностью его уничтожил.

* * *

Для Фредерики время превратилось в вереницу унылых, похожих друг на друга дней. Джонни уехал в Лондон, а она не могла выбросить из головы мысли о Бентли Ратледже. И даже когда наконец возвратилась Зоя, веселая, энергичная, переполненная впечатлениями от суровой красоты родового гнезда ее отца, Фредерика слушала ее рассказы без особого интереса. Не могла она также поведать ей о том, какую глупость совершила. Однажды утром, когда ей особенно захотелось дружеского участия, она проскользнула в комнату Зои и с горечью рассказала о предательстве Джонни, но только этим фактом и ограничилась. На что Зоя, этот маленький темноволосый эльф, лишь звонко расхохоталась и, пожав плечами, заявила, шлепая по комнате в домашних туфельках:

– Вот и прекрасно! Он тебя не стоит, Фредди. Ты раздавила каблучком его сердце, и я этому рада. А теперь мы с тобой отправимся в Лондон и возьмем его приступом!

– Брать Лондон приступом? – удивилась Фредерика и окинула внимательным взглядом подругу. – Мы скорее способны дать Лондону пищу для сплетен. Так и слышу шепот за нашими спинами: «Незаконнорожденные дебютантки!»

Зоя подняла голову от сундука, в который уже начала укладывать вещи, и заявила:

– Что касается меня, путь говорят, что хотят, без разницы. И потом, сплетни не всегда плохо: мы станем самыми популярными персонами в Лондоне, вот увидишь.

– В прошлом году этого почему-то не произошло, – возразила Фредди, нетерпеливо листая страницы журнала мод, который ей навязала Уинни.

Зоя опять рассмеялась и, засунув целую кучу чулок в угол сундука, заявила:

– Но в этом году декольте у тебя будет глубже и выезжать ты будешь вместе со мной. Раньше ты была такая красивая, такая добродетельная и такая недосягаемая. А кроме того, у тебя очень респектабельные родители: храбрый офицер, прекрасная вдова, печальная история чистой любви. – Зоя подняла подбородок, прижала ладонь ко лбу и театральным жестом промокнула глаза.

– К чему ты клонишь?

– Мои родители не были респектабельными: мать – безнравственная французская танцовщица, отец – распутник с отвратительной репутацией. Общество только и ждет какого-нибудь скандальчика. А я уж постараюсь не казаться недосягаемой. В моей компании и ты будешь выглядеть такой же, уж я об этом позабочусь. И тогда все головы будут поворачиваться нам вслед, а мы станем разбивать сердца и в конце концов найдем настоящую любовь!

В ответ Фредерика запустила в Зою модным журналом:

– Заткнись!

Но подруга поймала журнал и принялась танцевать с ним вокруг кровати, напевая:

– В апреле дожди, в мае цветы! Еще до дня Всех Святых выйдешь замуж ты!

Фредерика заткнула уши, чтобы не слышать ее. Теперь-то она знала, что ей никогда не выйти замуж. И не будут ей вслед поворачивать головы, и не будет она разбивать сердца. Свою чистую любовь она тоже не хотела найти, потому что это принесло бы только боль. Устав от пения и танцев Зои, она села в постели, но как только спустила с кровати ноги, комната покачнулась и закружилась у нее перед глазами и мир потемнел.

Очнувшись, Фредерика не сразу поняла, что смотрит в потолок, а над ней, стоя на коленях, склонилась Зоя.

– Фредди! – воскликнула подруга, прикоснувшись прохладной рукой к ее лбу. – Как ты меня напугала! Что это с тобой?

Фредерика почувствовала, что лицо ее покрыто капельками пота, в ушах звон, сердце колотится как бешеное.

Стоило чуть приподняться на локте, содержимое желудка хлынуло к горлу, и ее чуть не вырвало. Вытаращив глаза, она зажала рот руками, и неприятные ощущения постепенно прошли. То ли благодаря присущей женщинам интуиции, то ли из-за врожденной французской проницательности, но Зоя вдруг все поняла. Судорожно сглотнув, едва слышно она спросила:

– Ох, Фредди! А ты не?..

Фредерика, помедлив, ответила:

– Ах, Зоя! Мне так страшно.

– Силы небесные! Папа задушит Джонни, а тебя посадит под замок до конца жизни.

– Ах, Зоя! – воскликнула Фредерика, и одинокая горючая слезинка выкатилась из ее глаз. – Только никому не говори, умоляю!

Зоя побледнела и присела на корточки:

– Фредди, дорогая, но разумно ли это?

Подруга покачала головой, цепляясь волосами за Зоин ковер. Приступ тошноты случился у нее не впервые, и она теперь тоже знала, о чем это говорит.

– Подожду еще несколько дней, чтобы быть абсолютно уверенной, а потом расскажу кузине Эви. Клянусь.

– Ладно, – неохотно согласилась Зоя. – Но Джонни тебе лучше написать прямо сейчас.

– Ах, Зоя, – печально прошептала Фредерика, – давай уж я расскажу тебе обо всем…

Глава 5

Страт-хаус, лондонская резиденция маркиза Раннока, был расположен не в самом городе, а в Ричмонде, фешенебельном пригороде Лондона. Жизнь Раннока была великолепным подтверждением старинной мудрости: «Будь осторожнее в своих желаниях: они могут сбыться», потому что, погрязнув в несчастьях, сотворенных собственными руками, маркиз некогда захотел иметь большую счастливую семью, которая услаждала бы его дни, и красавицу жену, которая услаждала бы ночи.

Так что исключительно по его собственной вине под крышей огромного и по-отцовски гостеприимного дома маркиза жили теперь с ним вместе его драгоценная дочь Зоя, горячо любимая жена Эви, двое их малышей, а также, когда переставал пользоваться благосклонностью очередной дамы, имеющий самую дурную репутацию, дядюшка маркиза сэр Хью. И это было население всего лишь второго этажа. Выше жил юный брат миледи, ныне граф Трент, сестра Николетта, находившаяся сейчас в Италии, и их кузина по отцовской линии Фредерика де Авийе, осиротевшая во время Наполеоновских войн. Над ними проживала приятельница и бывшая гувернантка леди Раннок – веселая вдова Уэйден, к которой иногда приезжали довольно привлекательные, но несколько беспутные сыновья Огастус и Теодор, которых тоже называли кузенами, хотя это и неверно. Возглавлял все это хозяйство, состоящее из ближайших родственников, почти родственников и совсем не родственников, дворецкий милорда Маклауд, в чьем шотландском происхождении невозможно было усомниться. Его брови высокомерно поднимались при одном упоминании слова «пенсия», а о возрасте его никто, даже сам маркиз, не осмеливался осведомиться.

И вот в один прекрасный день в начале апреля, когда ничто не предвещало беды, леди Раннок решительно вошла в личную библиотеку своего мужа. Она крайне редко бывала в этой комнате, потому что, несмотря на несколько лет счастливой супружеской жизни, в помещении до сих пор сохранился холостяцкий дух. Тяжелые бархатные шторы на окнах пропахли дымом сигар, вдоль стены стоял стол красного дерева длиной не менее восьми футов, сверкающая поверхность которого была уставлена хрустальными графинами со всеми известными человечеству сортами виски. Многочисленные шкафчики заполняли ночные вазы, карты, игральные кости и тому подобные вещи. Маркиз, увы, не был святым.

Как и остальные помещения дома, библиотеку украшали бесценные предметы искусства: греческие скульптуры, тончайший фарфор и вазы времен полудюжины китайских династий, которые тщательно собирались его бывшим камердинером Раннока Кемблом, жеманным и очень разборчивым, обладавшим вкусом смотрителя музея и стремившимся облагородить мещанский вкус своего хозяина. Раннок, который так и не сумел отделаться от резкого шотландского акцента, не трудился запоминать их названия, а именовал все это попросту безделушками. Кембл давно уже стал скорее другом, чем слугой, но выбранные им «безделушки» остались, потому что они нравились леди Раннок, которая даже умела правильно произносить их названия.

Однако сегодня маркиза не видела ни прелести расцветающей природы, ни красоты предметов искусства, со вкусом подобранных мистером Кемблом, поскольку принесла печальную весть, а потому, собравшись с духом, выложила ее сразу.

Лорд Раннок судорожно сглотнул воздух, решив, что она, должно быть, сошла с ума, и воскликнул так, что задрожали оконные стекла:

– Фредди… что?! Господь всемогущий, Эви! Скажи, что я ослышался!

Но его жене не нужно было повторять сказанное. Слово «обесчещена» повисло в воздухе, словно красная тряпка перед несущимся вперед быком.

– Мне так жаль! – прошептала маркиза, едва не плача. – И Фредерика, конечно, ужасно переживает.

Раннок поднялся из-за стола, тяжелой поступью подошел к окну и заявил, стукнув кулаком по оконной раме:

– Это я во всем виноват. Их с Майклом нам следовало забрать в Шотландию.

Эви заметила, как у мужа задрожала челюсть, и тоже подошла к окну.

– Нет, это моя вина. Но кузен уже граф и почти достиг совершеннолетия, а что касается Фредди… – Она немного помедлила. – Ей так хотелось увидеть Джонни, когда возвратится. Я не смогла отказать ей.

Ее руки обхватили талию мужа, и она зарылась лицом в его шейный платок. Раннок потрепал ее по плечу и, вздохнув, печально, но спокойно сказал:

– Ну что ж, как видно, она хорошо его встретила. А теперь ей придется расплачиваться.

– Ах, Эллиот, – прошептала Эви, уткнувшись в шелк его жилета, – ты не понимаешь.

– Любовь моя, все кончится благополучно. Эллоуз, конечно, еще молокосос, причем самонадеянный, но молодым людям это свойственно, не так ли? – Раннок погладил жену по голове. – И он выполнит свой долг перед Фредди, или я потребую назвать причину отказа.

– Все не так просто, – прошептала Эви. – Это не Эллоуз.

– Не Эллоуз?

Наконец-то он заметил ужас в голосе жены, и у него кровь застыла в жилах и чуть не остановилось сердце. Кто-то – причем не тот, за кого она надеялась выйти замуж, – обесчестил его милую маленькую Фредди? Кто мог осмелиться? Тихую скромную девочку, которой он отдавал предпочтение перед всеми остальными детьми, соблазнили? Или еще того хуже?

От первого предположения у него закружилась голова. От второго он пришел в бешенство. Под крышей его дома затаился предатель! Им овладела единственная мысль: узнать его имя. Он должен умереть!

Ему вдруг вспомнилось прошлое, когда Фредерика была еще маленькой девочкой и вся состояла из ножек, как у жеребенка, да больших карих глаз. Как самую маленькую из всего выводка, ее частенько поддразнивали, и он неожиданно стал ее защитником. Она нередко тоже оказывала ему помощь. Они сразу подружились. Да и не удивительно, что он проникся нежностью к ребенку, не знавшему ни матери, ни отца. А теперь кто-то – кто, видимо, совсем не дорожил собственной жизнью – осмелился к ней прикоснуться!

Он взял жену за плечи и, стараясь не причинить боль, тихо спросил:

– Эви, кто это сделал?

Глаза ее опять наполнились слезами, и с горечью она произнесла:

– Фредди говорит, что это Бентли Ратледж, почтенный мистер Рэндольф Бентли Ратледж. Значит, придется заказывать оповещение и радушно встречать его как нового члена семьи?

– Ратледж?! – взревел маркиз. – Ратледж? – Кровь бросилась ему в голову, и он так дернул за сонетку, что чуть не выдрал ее из стены. – Да я скорее приглашу его на собственные похороны!

– Думаю, все не так просто, Эллиот! – услышал он голос Эви.

Раннок сердито оглянулся:

– Хотел бы я знать, кто посмеет меня остановить!

Прижав пальцы к виску, как будто и у нее болезненно пульсировала кровь, жена лишь покачала головой:

– Фредерика. Она говорит, что… Ох, Эллиот, она беременна.

На какое-то время воцарилось гробовое молчание.

– Будь он проклят! – взревел наконец маркиз так, что эхо загуляло по всему дому, а пальцы тем временем схватили за шею уникальный бюст Георга II работы Чаффера и, без малейших усилий подняв его, швырнули в окно. Во все стороны разлетелись осколки оконного стекла и обломки деревянной рамы, а кусочки бесценного фарфора дождем осыпали шторы и запрыгали по полу. Нос, который никогда не был украшением физиономии Георга, скатился по подоконнику на паркетный пол. За окном на какое-то время замолчали даже птицы.

Эви, глядя на этот разгром, лишь тихо охнула, а Эллиот продолжал бушевать, так что дребезжали графины на столе.

– Будь он проклят, сукин сын! Я ему кишки выпущу, горло перережу! Отрублю голову и выставлю на Тауэрском мосту! Да я!..

В этот момент открылась дверь, и Маклауд, дворецкий, невозмутимо поинтересовался:

– Вы звонили, милорд? Чего желаете?

Раннок повернулся как ужаленный и прорычал:

– Коня мне, мой нож, кнут! Сию же минуту!

Маклауд едва заметно приподнял брови и уточнил:

– Да, милорд. Именно кнут, не плетку?

– Да, кнут, черт бы тебя побрал!

Маклауд, даже не изменившись в лице, поклонился и вышел, закрыв за собой дверь.

Эви положила руку мужу на плечо и мягко произнесла:

– Эллиот, успокойся. Ничего не надо предпринимать. Ведь мы даже не знаем, где сейчас Ратледж. И о Фредди ты должен подумать… Если разразится скандал, пойдут сплетни, и пострадают все. К тому же ребенок…

– Ребенок?

Маркиз прикоснулся дрожащими пальцами ко лбу. У Фредди будет ребенок? Господь милосердный! У него это в голове не укладывалось. Эллиот полной грудью вдохнул холодный воздух, проникавший через разбитое окно, и усилием воли остановил бушевавшую в нем ярость. Мало-помалу шум в ушах затих, и комната перестала кружиться перед глазами.

– Что ж, ладно. Пусть сначала женится на ней, а потом я его убью.

Эви улыбнулась и, поглаживая мужа по плечу, подвела его к креслу у потухшего камина, а когда он сел и немного успокоился, нежно проговорила:

– Послушай меня, любовь моя. Мы не должны делать скоропостижных выводов. Фредди призналась… что это не его вина.

Эллиот ушам своим не поверил.

– Невинную девушку изнасиловали, а она говорит, что это не его вина?

Эви покачала головой:

– А что, если все было не так? Что, если она… Дело в том, что Фредди сама…

– Сама – что? – прервал ее Эллиот. – Что она сама этого хотела?

– Фредерика утверждает, что во всем виновата сама, и у меня нет оснований ей не верить.

– А вот у меня, черт возьми, есть! – заупрямился Раннок. – И я намерен разорвать его на части, пустить по миру, отравить его колодцы и сжечь деревню!..

– Он живет в Хемпстеде, – сухо напомнила Эви.

– Плевать! – рявкнул Раннок. – Я заставлю его пожалеть о том дне, когда он перешагнул порог моего дома и опоганил…

Жена решительно приложила пальчик к его губам и предупредила:

– Следи за языком! К тому же, строго говоря, Чатем принадлежит Майклу, а Фредерика приходится мне кузиной.

– Значит, разорвать его на куски придется тебе, – проворчал Раннок. – И не смотри на меня своими синими глазками так, будто не способна на это. Уж мне-то хорошо известен твой характер.

– И ты совершенно прав! – с готовностью согласилась Эви. – Если бы считала его виновным, он получил бы по заслугам.

– А ты не думаешь, что она лжет и ребенок от Эллоуза?

– Нет, – покачала головой Эви. – Фредди очень изменилась за последний год. Полагаю, она думает, будто потерпела поражение во время своего первого сезона. Да, вполне возможно, что строгие поборники нравственности приложили к этому руку, хотя мало кто остался равнодушным к ее красоте. Однако за яркой внешностью и страстностью взрослой девушки скрывается ребенок, который все еще чувствует себя сиротой, одинокой и беззащитной.

Эллиот прищурился:

– Что ты пытаешься сказать, Эви? Ты совсем заморочила мне голову.

Она улыбнулась уголком губ:

– Зоя сказала, что с Джонни возникла какая-то проблема. Прошел слух, что он вроде бы помолвлен со своей кузиной. Возможно, это расстроило Фредерику и толкнуло на какой-то безрассудный поступок?

Раннок хрипло расхохотался:

– А, понятно! Ты думаешь, что она сама соблазнила Ратледжа? Так?

Эви пожала плечами:

– Хочу тебе напомнить, что когда-то я тоже попыталась сделать нечто подобное. И результат получился весьма неплохой, смею заметить.

– Ах да, припоминаю, – хмыкнул маркиз, и в голосе его уже не было гнева.

Вдруг почувствовав смертельную усталость, он уперся локтями в колени и обхватил руками голову. Господь милосердный! Ратледж ведь ничтожество, распутник, каких свет не видывал! Его нельзя было даже близко подпускать к дому, где живут невинные леди!

– Гас и Тео тоже хороши! – сказал он наконец, не отрывая взгляда от ковра. – Ведь знали, что за тип этот Ратледж! Да и мне следовало запретить им приглашать в Чатем своих приятелей. Слишком мы распустили своих детей: всегда разрешали им делать все, что хотят. Вот теперь и пожинаем плоды того, что посеяли.

– Теперь уже ничего не изменишь, – решительно заявила Эви. – Мы всегда придерживались такого стиля жизни. Я не желаю оказаться запертой в своего рода нравственной тюрьме, испугавшись строгой критики со стороны общества. И кому, как не тебе, это знать.

Именно в этот момент возвратился Маклауд с серебряным подносом, на котором лежали нож и аккуратно свернутый кнут.

– Ваш конь у парадного, милорд.

Эви положила руку на колено мужа, давая понять, чтобы оставался на месте:

– Простите за беспокойство, Маклауд, но милорд пока никуда не едет.

– Очень хорошо, миледи, – кивнул дворецкий и, подмигнув Эви, направился было к двери, но Раннок вдруг выпрямился в кресле и приказал:

– Позови-ка сюда мисс де Авийе, Маклауд. Мы хотим с ней поговорить.

Дверь за дворецким беззвучно закрылась.

– Держи себя в руках, – потребовала тоном, не терпящим возражений, Эви.

Раздался стук в дверь, и маркиз поднялся с кресла. Глаза Фредди опухли от слез, но она вполне владела собой. Грациозно, расправив плечи, она пересекла комнату. Ее густые черные волосы были собраны в пучок и заколоты на затылке. Светло-голубой шелк платья великолепно оттенял ее медового оттенка кожу. Прекрасна и элегантна, как всегда, но уже не девчонка, а вполне взрослая женщина. Но почему ему так трудно, черт возьми, смириться с этим?

Эллиот жестом предложил ей сесть в кресло перед камином, и Эви, склонившись к ней, нежно коснулась бледной щечки. Раннок же, бесцеремонный и резкий, никогда не отличавшийся сдержанностью, как многие шотландцы, не видел необходимости ходить вокруг да около и предпочитал, невзирая на приличия, называть вещи своими именами.

– Фредди, мне стало известно, что ты беременна, и ответствен за это Ратледж!

У Фредерики задрожали губы, но она быстро с собой справилась и поправила его, чуть вздернув подбородок:

– Да, он отец ребенка. Я сожалею, что так вышло, хотя понимаю, что сожалениями тут не поможешь.

Раннок кивнул:

– Что правда, то правда. Ты ему сказала?

– Ратледжу? – удивилась Фредерика. – Конечно, нет!

Ощущая тяжесть свалившегося на него горя и ответственности, Раннок потер пальцем переносицу и проворчал:

– Ничего себе проблема, скажу я вам. Думаю, нам необходимо вызвать его сюда, а потом, как ни прискорбно мне об этом говорить, ты знаешь, что должно произойти.

– Нет, только не это! – У Фредерики задрожала нижняя губа. – Он не хочет на мне жениться!

Терпение маркиза иссякло:

– Вот как? А кто его будет спрашивать?

Фредерика усилием воли сдержала слезы и пояснила:

– Я хочу сказать, сэр, что не выйду за него. Ни за что! Не хочу усугублять одну ошибку другой.

Несколько мгновений Раннок пытался осмыслить услышанное. Определение «ошибка» вполне подходило для самого существования Ратледжа, но тут инициативу в свои руки взяла Эви:

– Фредди, мы не позволим ему плохо обращаться с тобой, клянусь.

Фредерика очень удивилась:

– О чем ты? Мне такое и в голову не приходило!

Раннок фыркнул:

– Значит, ты об этом мерзавце лучшего мнения, чем я.

Синие глаза Эви потемнели, словно предгрозовое небо, и она довольно язвительно проговорила:

– Многие джентльмены с отвратительной репутацией оказываются замечательными мужьями, если ты понимаешь, о чем я.

«В былые времена, Эллиот, твоя репутация была хуже некуда». Хоть жена и не произнесла этого вслух, он услышал: супруги прекрасно знали и понимали друг друга.

Опять она положила его на обе лопатки этой своей чертовой логикой! Раздраженно сложив на груди руки, он недовольно взглянул на нее, но рта уже не раскрывал.

Эви снова повернулась к кузине:

– В таком случае почему ты не хочешь выходить за него замуж? По правде говоря, мне кажется, у тебя нет выбора.

– Видишь ли, дело не в том, что я опасаюсь его, скорее наоборот: он добрый и очень обаятельный. Проблема в другом. Он слишком привлекателен, его любят женщины, а я не смогу вынести, если мой муж будет флиртовать, играть в азартные игры, шляться по проституткам и водить компанию с подонками.

Эви окинула скептическим взглядом их обоих и сухо сказала:

– Ты очень просто и ясно все изложила, дорогая.

– Фредерика, – вмешался Раннок, – мы поступили бы безответственно, если бы не настояли на этом браке. Ты считаешь, что в какой-то мере сама виновата в случившемся…

– Как минимум наполовину! – прервала его Фредерика, шмыгнув носом.

Раннок покачал головой:

– Видит бог, я не хотел бы вникать в детали, но что сделано, то сделано, и теперь приходится расплачиваться. Вы с Уинни отправитесь в Эссекс сразу же после бала. Я поговорю с Ратледжем. Специальное разрешение будет уже готово.

До Фредди наконец дошел смысл сказанного, и, вцепившись в подлокотники кресла, она в истерике выкрикнула:

– Нет! Он не хочет меня, Эллиот! Зачем его заставлять? По правде говоря, ты даже меня не можешь заставить.

– Не могу?.. – переспросил Раннок убийственно спокойным тоном.

Пальчики Эви впились в колено мужа, и он осекся, зато Фредди было уже не остановить.

– У тебя есть внебрачный ребенок! Ты не был святым! Так почему ты решил, что можешь указывать мне, как я должна прожить свою жизнь?

Раннок опешил, но все же проворчал:

– Но я, черт возьми, мужчина. Общество позволяет нам некоторые вольности. И хотя я всем сердцем люблю Зою, меня совсем не радуют обстоятельства ее рождения. Моя дочь страдает из-за моего легкомыслия, вынужденная нести тяжелый крест незаконнорожденной. Ты прекрасно знаешь, что это такое.

Эви опять наклонилась к кузине:

– Захочешь ли ты, чтобы и твой ребенок пережил то, что пришлось пережить тебе, дорогая? В Англии очень большую роль играет общественное мнение, и тебе это известно не хуже, чем мне.

Из глаз Фредерики покатились слезы, прокладывая дорожки по щекам, и она едва слышно проговорила:

– О да, я знаю, поэтому прошу вас: отправьте меня куда-нибудь подальше, например, на родину, в Фигейро. Законность не имеет там особого значения, и никому нет дела, в браке ты рожден или нет.

Эви отпрянула, как будто ее ударили:

– Ах, Фредди, неужели ты считаешь, что мы были неправы, оставив тебя здесь? Это было сделано исключительно в твоих интересах…

– Довольно! – остановил ее Раннок. – Фредди сама не знает, что говорит. О возвращении в Португалию не может быть и речи.

– Но почему? – в отчаянии выкрикнула Фредерика.

Раннок вскочил с кресла.

– Если ты еще не слышала, то могу сказать: на твоей родине опять идет война. – Он говорил резко, не скрывая ярости. – Кровавая гражданская война, которая едва ли скоро закончится. Как и во время твоего рождения, в Португалии сейчас отсутствует стабильность и безопасность. Именно поэтому офицеры, товарищи твоего отца, и вывезли тебя из этого ада. И именно поэтому ты останешься под моей защитой по меньшей мере до своего замужества. Ясно?

В этот момент открылась дверь, в комнату вошел Гас и, поклонившись, объяснил свое вторжение:

– Я прошу прощения, но хотелось бы кое-что взять… Силы небесные! Что случилось с Георгом?

– Он упал, – буркнул Раннок.

– Что, через окно? – Гас хохотнул, что было весьма неразумно с его стороны. – Все это не менее странно, чем поведение Маклауда! Вы видели, с чем он ходит по дому? На серебряном подносе, словно утренняя почта, у него лежит нож и аккуратно сложенный кнут.

Эллиот встал и непринужденно повернулся к нему:

– Он выполняет мое распоряжение, хотя я пока не уверен, что найду применение этим предметам.

Гас удивленно заморгал:

– Извините, не понял, сэр?

– Фредди, выйди! – рявкнул маркиз. – А ты, Гас, садись, надо поговорить.

Это была уже не просьба, и Фредерика обрадовалась возможности удалиться. Когда она поднялась, Гас заметил ее опухшие от слез глаза, а когда ушла, с печальным сочувствием спросил:

– Что, черт возьми, произошло с Фредди?

Эллиот все в той же воинственной позе: широко расставив ноги, скрестив на груди руки, – прошипел сквозь стиснутые зубы:

– Она ждет ребенка.

– Господь милосердный! – изумился Гас. – Ты, должно быть, шутишь?

– Напротив, серьезен, как никогда, – буркнул Раннок. – И я считаю, что это произошло по твоей вине.

Гас, совершенно ошарашенный, аж подскочил в кресле:

– Что вы такое говорите, сэр? Я воспринимаю это как оскорбление! Как вам в голову могло такое прийти? Это… это возмутительно!

– Ох, Гас, – устало вздохнула Эви, – он не это имел в виду.

Раннок сел и в упор уставился на кузена. В воздухе повисло тяжелое молчание.

– Что действительно возмутительно, скажу я тебе, так это то, что невинная девочка оказалась беззащитной под крышей собственного дома, – заявил наконец маркиз. – По твоей вине мы все попали в эту историю, и теперь я подумываю, не заставить ли жениться на ней тебя.

– Не слишком ли сурово, сэр? – возмутился Гас. – Я не имел к этому никакого отношения, но готов пристрелить мерзавца, который это сделал!

Раннок прищурился и мрачно пробурчал:

– В таком случае заручись Божьей помощью, потому что стреляет он практически без промаха.

Эви поднесла руку ко лбу, как будто у нее разболелась голова, и прояснила ситуацию:

– Отец ребенка – Ратледж.

Гас изумленно взглянул на нее и переспросил:

– Ратледж? Ушам своим не верю… Наш старина Бентли, гулена, каких мало, и… Фредди?

Раннок опять вскочил с кресла:

– Именно! А теперь она заявляет, что не хочет выходить за него замуж.

– Здесь что-то не то, – с сомнением произнес Гас. – Он хоть и распутник, но никогда не сделал бы ничего подобного.

На лице Раннока застыло страдальческое выражение.

– Тем не менее он это сделал, – скривившись, заявил Раннок. – И теперь, черт возьми, я намерен приволочь его сюда, даже если придется приставить нож к горлу! Я должен заставить его выполнить свой долг по отношению к этому ребенку. Я не могу выносить ее слез. Она говорит, что муж из него никудышный, и я не могу с ней не согласиться. Но что делать? Боже мой, Гас, ты хоть понимаешь, что мне не терпится убить этого мерзавца?

Эви подошла к мужу и потребовала:

– Сядь, дорогой. Мы сейчас должны думать о Фредди и о том, каким образом свести ущерб к минимуму.

– Хотел бы я знать, как, – пробормотал Раннок.

Эви принялась, расхаживая по комнате, излагать свои соображения.

– Фредерика попросила, чтобы ее отослали отсюда. Сама я не приняла бы такого решения, но многое говорит в его пользу. Пожалуй, мы смогли бы пойти на одну уловку. Что, если мы отошлем Фредерику во Фландрию? Там по крайней мере безопасно. Дядюшка Питер позаботится о девочке, к тому же там у нас много преданных друзей. И дом моих родителей в данный момент пустует.

– В чем же уловка? – не понял Раннок.

– А в Лондоне мы распустим слух, будто она помолвлена с иностранцем и уезжает, чтобы выйти за него замуж на континенте.

– У нас нет такой родни, – с сомнением сказал Раннок.

Эви пожала плечами:

– Ну, скажем, за какого-то дальнего кузена. Или за старого друга семьи. Мы будем говорить уклончиво, давая понять, что познакомились они, когда мы были за границей.

Гас вздохнул с облегчением:

– Думаю, это хорошая мысль.

– Уинни и Майкл могли бы на пару недель взять с собой Фредди в Брюгге якобы для того, чтобы окончательно утрясти детали бракосочетания, – предложила Эви. – А потом, как только закончится сезон Зои, к ним могли бы присоединиться и все остальные.

Раннок покачал головой:

– Эви, любовь моя, слухов не избежать, как только она вернется с младенцем на руках, но без мужа.

Эви печально взглянула на мужа:

– Фредди не сможет сюда вернуться. А если вернется, то не сразу. Я ее, конечно, не оставлю до тех пор, пока не родится ребенок, да и потом буду приезжать к ней, как только смогу. А через год-другой мы сможем распустить слух, что ее муж погиб в какой-нибудь катастрофе, и она станет молодой вдовой.

Гасу эта затея, кажется, пришлась по душе.

– И тогда безутешная вдова сможет вернуться к своей семье. Это не лишено здравого смысла.

Раннок кисло улыбнулся обоим, но все же согласился:

– Можно попробовать. Но это лишит ее последней надежды сделать хорошую партию.

Лицо Эви опечалилось.

– Да уж. Одно дело заткнуть рты сплетникам, и совсем другое – обмануть потенциального супруга. Впрочем, кому придет в голову задавать лишние вопросы?

– Уж конечно, не Ратледжу, – горько рассмеялся Гас.

Раннок презрительно фыркнул:

– Скорее он будет вне себя от радости, когда узнает, что мы не потащим его, связанного по рукам и ногам, к алтарю. И я не сомневаюсь, что этот негодяй никогда больше не появится на пороге нашего дома.

Глава 6

Более тридцати лет брокерская фирма «Гольдштейн и Стоддард» была расположена на расстоянии плевка от Королевской биржи и Английского банка, в самом центре лондонского финансового района, который так же отличается от Мейфэра, как мел от сыра. В Сити улицы носили основательные, без излишних украшательств названия, напоминавшие об их прежнем предназначении: Корнхилл[3], Треднидл[4], Полтри[5], а также брокерский рай – Эксчейндж-Элли[6]. Контора Стоддарда находилась на Ломбард-стрит, названной так в честь ее первых обитателей, ломбардских ростовщиков, которые появились там в XIII веке и постепенно не только сильно разбогатели сами, но и позволили разбогатеть некоторым другим счастливчикам.

Теперь в Сити крайне редко осуществлялись сделки с зерновыми или домашней птицей, однако на Ломбардстрит мало что изменилось. Старый Гольдштейн давно умер, но по мраморным ступенькам лестницы в контору поднимались, сменяя один другого, способные Стоддарды, последний из которых, Игнатиус, с голосом, подобным скрежету металлической мочалки для чистки кастрюль, обладал не традиционным ангельским зеленым большим пальцем[7], а кое-чем получше – указательным пальцем из чистого золота. В этот момент Стоддард, этим самым указательным пальцем пересчитав пачку банкнот, проскрипел, обращаясь к джентльмену, сидевшему возле его стола:

– Да-да, все правильно, ровно три тысячи.

Неуловимым профессиональным жестом он выровнял деньги в пачке, хлопнув о крышку стола, и передал их клерку, стоявшему рядом:

– Отнеси в бухгалтерию и внеси запись в кассовую книгу.

Когда клерк ушел, Стоддард снял очки и, неодобрительно взглянув на клиента, с упреком проскрежетал:

– По правде говоря, мистер Ратледж, вы просто вводите в искушение воров: такие суммы носите в карманах!

– Полно вам, Стоддард, – махнул рукой Ратледж. – Неужели с таким, как я, захочет связываться какой-то жалкий карманный воришка?

Стоддард внимательно всмотрелся в циничную физиономию Ратледжа, окинул взглядом плащ на его широких плечах, грубые пыльные сапоги, из-за кожаного отворота одного из которых выглядывал кончик ножа. Несмотря на кажущуюся вялость этого добродушного лентяя, взгляд его почему-то был напряженным.

– Нет, – честно признался Стоддард, – если прикинуть ущерб, который вы можете причинить, с вами, пожалуй, не стоит связываться.

Клиент громко расхохотался:

– Правильно! Именно из-за вашей непоколебимой честности я и нанял вас.

Стоддард с кислой улыбкой придвинул к себе толстый кожаный гроссбух.

– Теперь перейдем к делу. У нас есть несколько вопросов, которые требуют вашего внимания.

Ратледж выпрямился на стуле:

– Ну вот он я, черт побери! Но не превращайте меня, Стоддард, в своего раба!

– Даже не думал, – язвительно пробормотал Стоддард, подвигая к нему какие-то бумаги. – Это последний документ Ллойда. Изменений немного, но они есть…

– Силы небесные! – Ратледж сердито взглянул на бумаги. – Неужели я должен все это прочесть?

Стоддард, надо отдать ему должное, не стал возмущенно таращить на него глаза и спокойно сказал:

– Да, если вы рискуете такими большими суммами, особенно если хотите оставаться членом страхового объединения Ллойда. Позвольте еще раз предупредить вас, что инвестиции в морское страхование – очень рискованное предприятие.

Ратледж лениво потянулся:

– Кто не рискует, тот не пьет шампанское, Стоддард. Я хочу сказать, что мы, конечно, можем потерять завтра всю прибыль, но ведь до сих пор нам чертовски везло, разве не так?

Обладатель золотого пальца скупо улыбнулся и кивнул:

– Что правда, то правда. Итак, если этот вопрос решен, то перейдем к другим делам. Как я и надеялся, Тидуэлл предложил весьма хорошую цену за «Королеву Кашмира», если, конечно, вы все еще намерены ее продать.

– Конечно, продавайте! – воскликнул Бентли и, закинув руки за голову, сплел пальцы на затылке. – Вы ведь знаете, что мне она досталась совершенно случайно, и хотя очень забавно владеть суденышком…

– Кораблем, – теряя терпение, поправил его Стоддард. – Это торговый корабль, Ратледж, а не какой-то там старый ялик.

– Пусть будет так, – пожал плечами Ратледж. – В любом случае пора с ним расстаться. Мне он надоел.

– Морскими перевозками я не занимаюсь, – проворчал Стоддард, подвинул Ратледжу вторую стопку документов и вручил перо. – А вот размещение капиталовложений – это мое.

– Вы о чем? – не понял Ратледж.

– Я хочу сказать, что намерен реинвестировать вашу выручку в американскую строительную промышленность, – нетерпеливо пояснил Стоддард. – Вы всегда вкладываете капитал в слишком рискованные предприятия. В Балтиморе и Огайо наблюдается значительный спрос на сталь, и он неуклонно растет.

– Продолжают строить железные дороги, да? – уточнил Ратледж. – Им все еще мало?

– Это в ваших же интересах, – пояснил Стоддард. – Ведь в них вложено двадцать процентов вашего капитала. Если же вы хотите пустить свои деньги по ветру, то распродайте все и возвращайтесь к азартным играм.

Ратледж улыбнулся, показав два ряда безупречно белых зубов, и добродушно хмыкнул.

– Я их никогда и не оставлял, Стоддард. Уж не думаете ли вы, что эти три тысячи фунтов оставили под моей подушкой добрые феи? Да и вся ваша контора, если быть честным, есть не что иное, как большая коробка с игральными костями. А наши друзья по ту сторону улицы? – кивнул он на Корнхилл. – Ведь они всего лишь букмекеры, не так ли? Хорошо одетые, правда, но у Ллойда…

– Букмекеры? – прошипел Стоддард.

Ратледж улыбнулся еще шире:

– Азартная игра есть азартная игра, как ее ни назови.

Он принялся быстро просматривать страницы документов, будто даже не читая, но он читал, каждое слово, и Стоддард знал это, как знал и то, что Ратледж вовсе не такой бесшабашный и беспечный, каким хотел казаться. Было только непонятно, почему он не стригся, как принято, и не завел себе приличный гардероб, хотя мог себе это позволить.

Ратледж подписывал документы, и в тишине конторы слышался лишь скрип его пера, а закончив, откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу, и это почему-то выглядело почти угрожающе.

– Что еще от меня требуется?

Стоддард нажал кнопку звонка на своем столе. Явился клерк, забрал бумаги и тихо вышел из комнаты.

– Я работаю на вас, мистер Ратледж, – проворчал Стоддард. – Умоляю, не смотрите на меня как на свою гувернантку.

– У меня никогда не было гувернантки, – засмеялся Бентли, зевнув. – По крайней мере до сих пор. Как выдумаете, сколько может стоить молоденькая привлекательная гувернанточка?

Оставив Стоддарда в одиночестве переживать за будущее своего клиента, Бентли отправился на другой конец города, на Пэлл-Мэлл, в клуб, где надеялся найти хоть немного покоя. «Травеллерз» – один из немногих фешенебельных клубов, где можно было по-настоящему расслабиться. Бентли нравилось, что члены клуба из разных сословий.

На ступенях лестницы перед входом он вспомнил о своем не слишком презентабельном внешнем виде и, вытащив носовой платок, кое-как протер сапоги. В холле он сбросил плащ на руки стоявшему наготове швейцару и прошел в утреннюю гостиную. Народу было немного. Он сел за свободный столик возле окна и чуть было по привычке не закинул ноги на полированную поверхность, но вовремя одумался.

За столиком рядом сидели и болтали за чаем и газетами одетые по последней моде молодые люди. Среди них был и его друг лорд Роберт Роленд вместе со своим старшим братом маркизом Мерсером. Они вежливо поздоровались, и Мерсер даже пригласил его присоединиться к ним. Бентли, не настроенный ни с кем общаться, покачал головой, и они, пожав плечами, вернулись к прерванному разговору.

Персоналу были хорошо известны привычки Бентли, и перед ним сразу же появился официант с чашкой кофе и свежим экземпляром «Таймс». Он успел пробежать глазами полдюжины страниц, когда молодые люди поднялись, собираясь уходить.

Проходя мимо, лорд Роленд наклонился к Бентли и, дружески похлопав по спине, с усмешкой спросил:

– Плохи дела у старины Уэйдена, а? Скучнейшая, на мой взгляд, обязанность, да и сезон едва начался.

– Не понял?

– Как? – удивился Роленд. – Разве Уэйден тебе не сказал?

– Уже сказал – что?

– Мы с Робертом видели его вчера у Лафтона, – объяснил Мерсер. – Он со всем семейством уезжает в Брюгге на свадьбу.

– Гас женится? – фыркнул Бентли. – Никогда не поверю!

Роберт покачал головой:

– Да нет же, не Гас! Кузина Уэйдена выходит замуж за кого-то там с континента.

– За банкира, – вставил Мерсер. – Вроде как швейцарца, по словам графа Трента.

– Нет-нет, за прусского дворянина, – поправил его брат. – Это племянник матери леди Раннок.

Бентли помахал газетой и раздраженно пробормотал, давая понять, что разговор окончен.

– Роб, ты заслоняешь мне свет. Но если вы, друзья, наконец выясните, кто женится и на ком, то сообщите мне: пошлю невесте в подарок половник с монограммой или еще какую-нибудь чепуху.

– Из этого не делают секрета, – мрачно произнес лорд Мерсер. – В том-то все и дело, Ратледж!

Бентли охватило нехорошее предчувствие, и, отложив газету, он уставился на братьев.

– Замуж выходит эта милашка мисс де Авийе, – серьезно пояснил Роберт. – Думаю, посаженым отцом будет юный Трент.

У Бентли замерло сердце, и он хрипло переспросил:

– Мисс де Авийе?

Роберт кивнул:

– Мы слышали, что девушка была почти помолвлена с каким-то ничтожеством из Эссекса.

Мерсер рассмеялся, но не слишком весело, и признался:

– В прошлом сезоне мне говорил об этом сам Уэйден. Я считаю, это неправильно – распускать слухи, что леди помолвлена, когда на самом деле это не так.

– Ну да ладно, – вздохнул Роберт. – Все равно ни у кого не хватило смелости ухаживать за ней. Неудивительно, что она уезжает из Лондона.

Молодые люди двинулись к выходу. Бентли отодвинул кофейную чашку и вскочил со стула. Силы небесные! Этого не может быть! Она бы не осмелилась.

Мерсер удивленно взглянул на него.

– Теперь это уже не имеет значения, правда? – услышал его Бентли. – Они уезжают в конце недели.

Бентли некоторое время молчал, пытаясь овладеть собой. Как могла Фредди так поступить? О чем думала?

Одно ему было ясно: необходимо ее разыскать, и как можно скорее они должны поговорить. Бентли осознал, что уходит из клуба, в коридоре на полпути к выходу. В холле он стрелой промчался мимо лорда Мерсера и его удивленных приятелей, потом бегом спустился по ступеням.

– Сэр, ваш плащ! – крикнул ему вслед швейцар.

Ему удалось нагнать Бентли, когда, щелкнув пальцами, тот приказал слуге привести его коня. В ожидании он принялся расхаживать взад-вперед, пытаясь принять решение. В ярости он не замечал грохота проезжавших по Пэлл-Мэлл экипажей и телег. Наконец подвели коня. На полпути к Воксхоллу его ярость превратилась в панику: он осознал, что его предали, но назад не повернул и ни разу не усомнился в разумности своих действий.

Так и не успев решить, что делать, Бентли проехал под башенкой с часами и оказался на мощенном булыжником внутреннем дворе Страт-хауса. Быстро спешившись, он бросил поводья груму в ливрее цветов дома Раннока. Две лестницы огибали с обеих сторон великолепный фонтан и поднимались к классическому парадному входу рыцарских времен. Бентли побывал здесь всего один раз, но особняк произвел на него незабываемое впечатление. Быстро поднявшись по лестнице – той, что справа, – он стукнул по двери висячим молотком и сказал открывшему дверь лакею:

– К мисс де Авийе.

Но в Страт-хаусе в отличие от Чатема соблюдался строгий этикет.

– Мисс нет дома, – с поклоном ответил лакей. – Не желаете ли увидеться с леди Раннок?

Бентли на мгновение задумался. Но что он мог сказать леди Раннок? «Я лишил вашу кузину девственности, так что она по праву принадлежит мне»? Нет, даже в таком состоянии Бентли понимал, что это глупо.

– Я настаиваю, чтобы вы сообщили мисс де Авийе о моем приходе.

Лакей едва заметно улыбнулся:

– Извините, сэр, но, как я уже сказал, юной мисс нет дома.

Бентли покачал головой:

– Нет, я уверен, что она дома, но приказала вам спровадить меня. Идите и скажите ей, что я не уйду, пока не поговорю с ней.

Лакей нетерпеливо вздохнул и, взяв в руки небольшой серебряный поднос, протянул его визитеру, всем своим видом показывая, как тот его достал.

Только тут Бентли осознал, что не только не дал лакею визитную карточку, но даже не потрудился представиться! Лакей его не знал. Кроме того, он явился сюда в не слишком презентабельном виде и требовал свидания с незамужней леди, которой, возможно, действительно не было дома. А он, наверное, выглядел как деревенский дурачок или какой-нибудь еще более неприглядный персонаж.

– Сэр! – прервал его размышления лакей. – Ваша визитная карточка?

Бентли почувствовал, что краснеет, и пробормотал:

– Похоже, я забыл эти чертовы карточки. Сейчас привезу.

Он направился к лестнице. За его спиной дверь захлопнулась так громко, словно хотела сказать на прощание: «Скатертью дорога!» Бентли был унижен, но, черт возьми, не обескуражен. Он сел на коня и направился к реке, стараясь привести в порядок разбредавшиеся мысли. Ему необходимо увидеться с Фредди, хотя он почти не сомневался, что она попытается избежать этой встречи. Как же быть? Что придумать?

Пока ехал по Ричмонду, его наконец осенило. Это было какое-то воспоминание, словно он уже думал об этом, но потом забыл – то ли по рассеянности, то ли по какой-то иной причине.

Да, это то, что надо!

Бентли пришпорил коня, и мощное животное ринулось вперед так резво, как будто его только что оседлали. На этот раз он доехал до Вестминстерского моста и повернул к Стрэнду. На Лондон опускался вечер, солнце садилось за крыши домов, и под воздействием лондонского воздуха розоватый цвет закатного неба превратился в красную дымку. Стрэнд был тоже забит транспортом, и Бентли потребовалось не менее десяти минут, чтобы добраться до места назначения. Спешившись, он сунул шиллинг в ладонь грязному, но весьма жизнерадостному мальчишке, бесцельно слонявшемуся возле фонарного столба, и сказал, положив руку на его узкое плечо:

– Получишь еще столько же, если посторожишь лошадь.

Рабочий день закончился, и Ратледжу пришлось буквально проталкиваться сквозь толпу испачканных чернилами клерков и усталых продавщиц, хлынувшую в направлении Чаринг-Кросс. Протиснувшись между двумя затянутыми в корсеты матронами с черными зонтиками, он наконец добрался до нужного дома. Бентли задержался перед входом ровно настолько, чтобы прочесть надпись на неприметной медной пластинке: «Мистер Джордж Джейкоб Кембл. Элегантная одежда и изящные аксессуары для любых случаев».

Бентли вовсе не собирался предпринимать ничего подобного, но, не в состоянии придумать ничего лучшего, решительно повернул ручку двери и вошел внутрь так стремительно, что над головой бешено заплясал маленький колокольчик. Из-за ширмы появился молодой элегантный красавец с великолепной прической и словно подплыл к двери, едва касаясь ногами пола.

С сомнением окинув взглядом одеяние посетителя, он произнес:

– Бонжур, месье. Чем могу помочь? Драгоценности? Серебро? Антикварный фарфор? У нас имеется исключительно красивая египетская керамика, недавно найденная на раскопках неподалеку от Каира.

– Нет, благодарю вас, – прервал его Бентли.

Приказчик задрал нос еще выше:

– Может быть, что-нибудь традиционное? Коллекция китайской вышивки шестнадцатого столетия, только что приобретенная на распродаже одного поместья?

– Спасибо, нет, – отмахнулся Бентли.

Внимание его привлекли экспонаты, представленные в этой маленькой лавке древностей. Она немного напомнила ему церковь Святого Михаила запахом старинных вещей, но здесь этот запах перебивался свежим ароматом пчелиного воска и уксуса. Пол – по крайней мере та его часть, которую не покрывали турецкие ковры, – был натерт до ослепительного блеска. Стеклянные витрины вдоль стен сверкали. Вообще лавка выглядела так, словно сент-джеймсский антиквар скупил Британский музей: здесь все было забито самым разным антиквариатом. Бо́льшая его часть экспонировалась в стеклянных витринах, но множество предметов или размещалось на столах, или было подвешено на стенах и даже потолке.

Приказчик снисходительно улыбнулся и предложил:

– Ну хорошо. Не желаете ли чашечку улуна[8], пока делаете выбор?

– Нет-нет, ничего не надо! – отказался Бентли, возвращаясь к действительности. – Кембл у себя?

Бархатные шторы позади конторки неожиданно распахнулись, и тихий голос произнес:

– Стоит помянуть дьявола, и он тут как тут!

Надо отдать ему должное, это был эффектный выход.

– Добрый вечер, Кембл, – поклонился Бентли щегольски одетому джентльмену, стоявшему в обрамлении зеленого бархата штор. – Можно поговорить с тобой с глазу на глаз?

Джентльмен приподнял бровь и, постучав кончиком безупречно отполированного ногтя по губе, спросил, не слишком, впрочем, доброжелательно:

– Хотелось бы мне знать, что могло привести ко мне, простому лавочнику, известного своим дурным нравом Ратледжа?

Совсем другим тоном Кембл крикнул приказчику:

– Жан Клод, поставь чайник на огонь!

Как только они уселись у письменного стола, Бентли сбивчиво изложил суть дела и заявил:

– Мне нужна твоя помощь!

– О, в этом я не сомневаюсь, – буркнул Кембл. – Что случилось на сей раз, Ратледж? Контрабанда драгоценностей? Торговля оружием? Или труп в темном переулке?

– Ничего похожего, – пробормотал Бентли, втайне сожалея, что все не так просто.

Кембл склонил голову набок и осторожно поинтересовался:

– Неужели ты опять связался с торговцами опиумом?

– Побойся бога, Кем! Я даже не подозревал, что они подсунули мне тот опиум, и ты это знаешь!

– Значит, тебя послал сюда твой зять? – презрительно фыркнул Кембл. – Поверь, мальчик мой, я не могу больше позволить себе быть замешанным в политических интригах, уголовном сыске и всяких прочих авантюрах Макса. Видишь ли, некоторые мои партнеры по бизнесу начинают нервничать, когда речь заходит о политике, не говоря уже обо всех этих реформаторах.

– Нет, Макс тут ни при чем. Дело совсем другого рода, – вздохнул Бентли, уставившись на носки своих сапог. – Видишь ли, мне просто нужно попасть на бал.

Кембл сложил ладонь чашечкой и театральным жестом приложил к уху:

– Я не ослышался?

– Бал, – повторил Бентли. – Мне необходимо попасть на бал, Кембл, а у меня нет камердинера. Вот я и хочу, чтобы ты, так сказать, экипировал меня: приодел во что-нибудь элегантное. Ты же в этом спец…

Услышав это, Кембл запрокинул голову и рассмеялся, потом воскликнул:

– Боже мой, тут наверняка замешана женщина! – Вскочив с места, он взмахнул руками, словно дирижируя хором. – Ну что ж, тогда за дело! Я в долгу перед стариком Максом, так что давай-ка посмотрим, с каким материалом придется работать. «Жиро и Шено» с Сэвил-Роу обошьют тебя в мгновение ока, но сначала придется снять необходимые мерки.

Чувствуя себя громадным неуклюжим быком рядом с субтильной фигурой Кембла, Бентли наблюдал, как тот ловко снует вокруг него, словно производит инвентаризационную опись, и бормочет:

– Боже мой, ну ты и гигант! Чем, интересно, кормят мальчиков в Глостершире? А покрой твоего плаща – настоящий кошмар! Сними его сейчас же! Жан Клод использует его для полировки серебра. Не надо бросать на меня такие свирепые взгляды! Жилет лучше тоже сними.

Бентли, пребывая в отчаянии, вздохнул и подчинился.

– Пока мы этим занимаемся, я поручу Морису смастерить тебе на скорую руку что-нибудь для повседневной носки, – пробормотал Кембл, пока шарил в ящике стола в поисках коробки с портновскими булавками. – Нельзя вечно рассчитывать только на свою привлекательную внешность, Ратледж, приходится и одеваться.

«Или раздеваться», – раздраженно подумал Бентли. К тому времени, как, раздвинув портьеры, появился высокомерный Жан Клод, он был уже раздет до нижнего белья.

– Ух ты, какой чудесный зад, – одобрительно пробормотал по-французски приказчик, поставив на стол поднос с чаем.

– Даже не думай об этом, – предупредил Кембл с набитым булавками ртом. – Этот парень лишь разобьет тебе сердце.

Бентли подозрительно прищурился:

– Что он сказал?

– Он сказал, что больше всего тебе подойдет голубой цвет, – ответил Кембл, выплевывая последнюю булавку, а Жан Клод игриво улыбнулся и принялся разливать чай. – Твое тело под этим бесформенным тряпьем в прекрасном состоянии.

Кембл отступил на шаг, оценивая результаты своей работы – тщательно подогнанную по фигуре Бентли сорочку.

– Пожалуй, если убрать немного здесь и вот здесь, то это недоразумение, которое ты носишь, может послужить Морису в качестве выкройки.

– Ты хочешь сказать, что он ее разрежет? – возмутился Бентли.

Это была его любимая сорочка, хотя воротник и локти уже изрядно поистерлись.

– Ну конечно, причем на мелкие кусочки, – заявил Кембл, изображая пальцами работу ножниц. – Кстати, я тоже думаю, что голубой – это твой цвет.

Бентли пожал плечами:

– Голубой так голубой. Мне нравится.

– Это не имеет значения, – отмахнулся Кембл, улыбнувшись ему так, будто он и впрямь деревенский дурачок. – Ты отдал себя в мои руки, так что скажи лучше, когда должно произойти это чудо перевоплощения.

– Я не помню точно, – пожал плечами Бентли. – Приглашение пришло несколько недель назад, и я его куда-то забросил. Но вроде бы бал назначен на эту пятницу.

– Пятницу? – переспросил Кембл. – Но я всего лишь бывший камердинер, а не Господь всемогущий! А ведь даже ему потребовалось шесть дней, чтобы сотворить мир!

– Но у вас с Морисом два дня, – заявил Бентли. – Вам не надо делать из меня совершенство – достаточно, если я буду всего лишь презентабельным. Это бал по случаю выезда в свет дочери Раннока Зои.

– Дочери Раннока? – в ужасе воскликнул Кембл. – О боже, ты, должно быть, сошел с ума!

Глава 7

Утром того дня, когда должен был состояться бал Зои, мадам Жермен и ее белошвейка были приглашены в Страт, чтобы лично присутствовать на последней примерке нарядов. Фредерика вместе со всеми явилась в гостиную Эви, однако не успел отгреметь первый залп слухов и сплетен, как почувствовала очередной приступ утренней тошноты, пятый за последние пять дней.

Она бросилась за ширму, и ее вырвало тем, что было съедено за завтраком, но все же проницательный взгляд мадам она успела заметить. Не приходилось сомневаться, кому будет посвящена в следующий раз пикантная болтовня Жермен, но это не особо ее волновало: очень скоро она отправится во Фландрию.

Мало-помалу тошнота прошла. Примерка закончилась, и портниха вместе с белошвейкой и со всеми их подозрениями были отправлены в Лондон, а Зоя все продолжала возмущаться из-за цвета своего платья:

– Я хочу ярко-красное, как у Фредди, а не белое! Ненавижу этот цвет! Как взбитые сливки на пирожном!

– Красный цвет не для дебютанток, – объяснила Уинни, выпроваживая девушку из гостиной. – Джентльмены сочтут тебя слишком дерзкой. Учись вести себя у Фредди. Она в прошлом году носила только пастельные тона и выглядела такой прелестно невинной…

Зоя прервала ее взрывом смеха, и Уинни, покраснев, с ужасом посмотрела в сторону Фредерики и торопливо закрыла за собой дверь.

Фредди расплакалась и бросилась ничком на обитую парчой софу. Эви присела рядом с ней и пригладила волосы, упавшие на лоб.

– Ну, полно, полно, не расстраивайся! Уинни хотела лишь похвалить тебя за здравомыслие.

– Но зачем? Это ж курам на смех! Всем понятно, что здравый смысл у меня отсутствует напрочь!

– Ты просто измучилась, моя девочка, – со вздохом пробормотала Эви. – И тошнота, и слезы – это все из-за ребеночка. Поверь мне: пройдет чуть больше месяца, и ты будешь в полном порядке.

Фредерика приложила руку к животу, который был пока таким же плоским, как всегда. Она хоть и была рада, очень рада, когда узнала о беременности, но все же понимала, что в полном порядке уже не будет никогда, что очень нелегко растить ребенка без отца. Ей так хотелось, чтобы жизнь у ее детей сложилась лучше, чем у нее.

Судя по письмам, хранившимся у Фредерики, ее родители очень любили друг друга, но умерли в разгар войны. Когда война наконец закончилась, офицеры, друзья отца, вывезли ее из разрушенной войной страны – родины матери – и в целости и сохранности доставили в Англию, к бабушке, могущественной графине Трент. Только леди Трент не пожелала ее принять – темнокожего внебрачного ребенка. Все думали, что девочка этого не помнит, а она помнила.

Тогда ребенка отвезли к старшему брату отца, но оказалось, что Максвелл Стоун умер пять месяцев назад. Однако его дочь Эви, сама еще девочка, открыла двери дома и приняла ее в свое сердце. Казалось бы, о чем еще можно мечтать? Но Фредерике этого было недостаточно, и она чувствовала себя виноватой и неблагодарной.

На романтическую любовь ей теперь оставалось только надеяться. И избранник, которому она поклянется в любви, должен быть особенным: безупречным, надежным, заслуживающим доверия и при этом очень простым. Она выйдет замуж за того, кто окружит заботой ее и, что еще важнее, ребенка. Это должен быть человек умный и основательный – только такого, кто заслуживал бы ее глубочайшего уважения, она могла бы любить всем сердцем.

Фредерика пыталась убедить себя, что Джонни именно такой, но теперь, наедине с тем, что осталось от ее мечты, понимала, что в нем ее привлекало прежде всего то, что она его хорошо знала. Это соседский мальчишка, простой деревенский сквайр, друг, надежный и ординарный. Конечно, все это была одна лишь видимость, но она поняла это только теперь, когда Бентли Ратледж разбил в пух и прах все ее великолепные планы.

Разумеется, она не могла полюбить такого мерзавца, ведь он не отвечал ни одному из ее критериев: не был ни надежным, ни заботливым, ни, уж конечно, заурядным. И если бы она хоть капельку нравилась ему, он не сбежал бы даже не попрощавшись. Одна эта мысль вызвала новый поток слез. Она вообще после той ночи, что провела с ним, превратилась в безмозглую безвольную плаксу. Ей хотелось – ох как хотелось! – задушить его за это собственными руками.

– Ну, полно, полно, перестань! – Эви обняла ее и стала нежно укачивать, как раньше, когда она была бездомным четырехлетним ребенком.

В пятницу вечером Бентли, как и было задумано, прибыл в Страт-хаус довольно поздно. На круглую площадку перед домом уже начали подавать кареты, и более степенные гости стали мало-помалу расходиться, спускаясь по ступенькам парадной лестницы. Кембл, верный своему слову, действительно приодел его с большим вкусом. Даже Жан Клод, высокомерный приказчик, заявил, что выглядит он вполне презентабельном, и попытался потрепать по заду. Бентли лишь усмехнулся, увернувшись от его знаков внимания, и, усевшись в двухколесный пароконный экипаж, помчался в Ричмонд. В вечернем костюме цвета голубых сумерек, как именовал его Кембл, и жилете из бледно-золотистого шелка, похожего на хорошее шампанское, выглядел он очень даже неплохо, хотя новая сорочка чуточку жала, а в носках не оставалось места, чтобы спрятать нож. Ну да ладно, обойдется без него, чтобы не возникло искушений.

В конце подъездной аллеи Бентли снял плащ и цилиндр и, оставив их в экипаже, растворился в темноте, как только лакей Раннока отвернулся. Он не хотел, чтобы о его прибытии объявляли, по крайней мере до тех пор, пока не выяснит, откуда дует ветер. За домом возле реки было совсем темно, и тихий плеск речной волны едва слышался за взрывами смеха и музыкой, доносившимися из бального зала через распахнутые двери, выходившие на веранду.

Несмотря на весну, было все еще очень прохладно, и гостей здесь не наблюдалось. Бентли ничего не стоило перепрыгнуть через низкую каменную стену и через цветники пробраться к двери. Отсюда ему было хорошо видно, как супруги Раннок прощались с гостями.

Он заметил стоявших в углу Гаса и Тео Уэйденов. Музыканты заиграли веселый контрданс, и Тео пригласил на танец виновницу торжества леди Зою Армстронг, а Гас остался возле матери, которая оживленно сплетничала со своей задушевной подругой леди Бланд, красивой темноволосой вдовой, о чьем возрасте, как и о моральных устоях, можно было лишь догадываться. Обычно Бентли предпочитал женщин именно такого типа, но сегодня она не вызывала у него ни малейшего интереса.

Площадку для танцев окружала толпа, и он принялся обшаривать взглядом зал в поисках Фредди, хотя пока не знал, что ей скажет, когда отыщет. Ему хотелось схватить ее за шиворот, приподнять и легонько встряхнуть, а потом зацеловать до потери сознания.

По правде говоря, когда он начинал думать об этом, вся ситуация ставила его в тупик. Потребность поговорить с Фредди, вновь прикоснуться к ней – причем не в смысле плотских утех, а как-то по-другому, целомудренно – не давала ему покоя. Чтобы избавиться от этого наваждения, он проводил ночи напролет в пивных и прочих злачных местах Лондона. Это не было для него чем-то необычным: таким образом проходила значительная часть его жизни. Несколько ночей подряд он мог предаваться разгулу, а потом отсыпался двое суток, восстанавливая силы. Но на сей раз все было иначе.

Когда гнев, вызванный тем, что ему дали от ворот поворот, поутих, он сказал себе, что просто беспокоится о Фредерике, что несет за нее некоторую ответственность, и это была правда, но его не покидало странное чувство. Ему казалось, что, если заглянуть ей в глаза, почувствовать теплоту кожи, ощутить кончиками пальцев биение пульса, он смог бы понять причину ее поступка.

К тому времени, как смолкли последние звуки музыки, он успел обойти весь зал, но так и не нашел ее. Танцоры хлынули с площадки, и всего в нескольких шагах от него оказались Тео и мисс Армстронг. Проводив ее на место, Тео вернулся к брату, и они ушли, наверняка направившись в комнату, где играли в карты. Вскоре вновь заиграла музыка. Уинни Уэйден возвратилась к прерванному разговору с леди Бланд, а Зоя, приподнявшись на цыпочки, кого-то с нетерпением отыскивала взглядом в толпе.

Воспользовавшись удобным случаем, Бентли подошел к ней:

– Мисс Армстронг!

Зоя быстро повернулась, и глаза ее округлились от удивления.

Бентли предложил ей руку:

– Не окажете ли мне честь?

Она, на мгновение утратив дар речи, что случалось с ней крайне редко, наконец сказала:

– Ох, привет, Ратледж! Извини, но этот танец я обещала…

Бентли прикоснулся пальцем к ее губам и, подмигнув, прошептал:

– Но ведь его здесь нет, не так ли?

Девушка мгновение колебалась, потом ее личико осветилось озорной улыбкой.

– Знаешь, Ратледж, я всегда знала, что ты умен не по годам.

И, не сказав ни слова миссис Уэйден, которая попрежнему болтала с подругой, Зоя взяла его под руку. Но тут Бентли вдруг осенило, и он с тревогой спросил:

– Надеюсь, вам разрешают вальсировать?

– Ну… более или менее! – заявила она, весело поблескивая глазками.

– Зоя!.. – начал он предостерегающе.

– Не тревожься! Сегодня я веду себя, как положено благовоспитанной девочке.

Бентли положил руку ей на талию и, тщательно сохраняя приличную дистанцию, повел в танце. Это хрупкое, похожее на эльфа создание с черными, как вороново крыло, волосами и невинными карими глазами могло ввести в заблуждение кого угодно, но не его. В свете она считалась приемной дочерью Раннока, но всем было известно, что она его родная дочь. Поговаривали, что ее родила дорогая французская куртизанка. Зоя была озорницей, каких свет не видывал, плутовкой и неиссякаемым источником самых непредсказуемых неприятностей. Бентли порой даже сочувствовал Ранноку.

– Ты великолепно вальсируешь, Ратледж! – лукаво усмехнулась Зоя. – И такой элегантный сегодня! Еще десяток-другой лет, и тебя, глядишь, даже в «Атеней» примут.

Ее добродушный юмор не остался незамеченным: в клуб «Атеней» принимали только джентльменов – солидных и образованных, с безупречной репутацией.

– Полно вам, Зоя! Неужели я так безнадежен?

Зоя запрокинула голову и рассмеялась:

– Тетушка говорит, что ты безнравственный распутник, который требует шлифовки, но сегодня выглядишь вполне цивилизованно, хотя мне больше нравится, когда на тебе сапоги и длинный плащ. В них ты кажешься чуточку загадочным. А дамы, как ты знаешь, предпочитают этакую перчинку, налет таинственности.

Он чуть приподнял бровь и пробормотал:

– Вот не знал уж. Может, стоит приобрести повязку на глаз и ятаган? Наверное, я смог бы даже научиться держать нож в зубах, чтобы соответствовать образу.

Зоя расхохоталась, позабыв, что она леди:

– Умеешь же ты рассмешить, Ратледж! Должна признаться, твое появление здесь меня очень удивило. Есть причина?

– Обычно я не принимаю официальные приглашения вашей семьи, но сегодня не мог устоять, – ответил он сухо.

– Вот как? – Зоя задумчиво сдвинула брови. – Наверное, приглашение было отправлено несколько недель назад.

– Именно так, – кивнул Бентли. – А что случилось? Может, я неожиданно стал нежеланным гостем?

Зоя побледнела и пробормотала:

– Нет, не совсем так… По крайней мере, с моей стороны ничего не изменилось.

От него не укрылась какая-то недосказанность, тем более что Зоя, явно нервничая, затараторила:

– К тому же это мой бал, не так ли? И я рада, что ты пришел. До твоего прихода вечер был абсолютно заурядным, но я почему-то уверена, что ты найдешь способ его оживить.

– Мисс Армстронг, ваши намеки меня шокируют, – заметил с притворной серьезностью Бентли. – Я пришел с намерением продемонстрировать самое что ни на есть пристойное поведение.

Зоя кокетливо взглянула на него из-под ресниц:

– Почему-то мне мало в это верится.

– Интересно, почему… Может, есть какая-то причина, о которой я не подозреваю?

Зоя задумчиво закусила губу, ни разу не сбившись с такта, наконец решилась добавить:

– По-моему, соблюдению правил приличия придают слишком большое значение. Иногда нужно брать инициативу в свои руки, игнорируя моральные устои общества.

– Похоже, вы сами, Зоя, тоже умны не по возрасту.

На ее губах появилась озорная улыбка, и некоторое время они танцевали молча.

– Ты уже видел сегодня Фредди, Ратледж? – спросила наконец Зоя, словно для того, чтобы сменить тему разговора.

Бентли кисло улыбнулся и признался:

– Нет, но очень хотел бы увидеть.

– Я так и думала, – кивнула Зоя. – Но Фредди почти не спускается вниз. У нее в последнее время часто кружится голова, что весьма удивительно, не так ли? Тем не менее она выглядит великолепно в жемчужном ожерелье своей матери и любимом красном платье. Правда, мадам Жермен пришлось немного выпустить швы на лифе.

Бентли почувствовал, как вспыхнуло его лицо, а Зоя все болтала без остановки:

– По-моему, страшно несправедливо, что я по-прежнему худая как вешалка, да еще в этом дурацком белом кружеве, тогда как у Фредди фигурка приятно округляется! Но ей все равно пришлось подняться наверх, чтобы спрятаться от этого ужасного Джонни Эллоуза. Он уже ушел, но успел всем надоесть до смерти.

– Вот как? – выдавил Бентли.

Зоя, ничего не подозревая, кивнула и как бы между прочим заметила:

– Спальня Фредди на третьем этаже, но она незаметно поднялась по лестнице на галерею и, наверное, вернется тем же путем. В стене под аркой, над которой расположился оркестр, есть дверь на лестницу, что ведет на галерею. Классическая архитектура весьма удобна, правда?

Прозвучали последние аккорды, и Бентли проводил Зою через весь бальный зал на место. Леди Бланд к тому времени растворилась в толпе танцующих, и Ратледжа взял под прицел ледяной взгляд миссис Уэйден. Еще хуже было то, что в дальнем конце зала Бентли заметил Раннока, который пробирался сквозь толпу – злой, как тысяча чертей. Вопрос: почему? Неужели из-за того, что он танцевал с его дочерью? Едва ли. Может, Фредди что-то рассказала? Нет. Если бы дело обстояло так, то уже давно бы в его дверь постучали.

Только Ратледж был не из тех, кого легко запугать. Поклонившись, он поднес ручку Зои к своим губам и шепнул:

– Мисс Армстронг, я с нетерпением буду ждать новой встречи с вами. Надеюсь услышать продолжение рассказа о классической архитектуре.

Когда он направился к выходу, несколько джентльменов, в том числе и Роберт Роленд, с ним весело поздоровались. Были и такие, кто удивленно таращил на него глаза, поскольку он крайне редко появлялся в избранном обществе, а некоторые и вовсе имели наглость перешептываться за его спиной. Только Бентли было на это наплевать. К тому же неприязнь некоторых джентльменов была вполне объяснима: Бентли выиграл у них по небольшому состоянию, и вполне возможно, что многих в самое ближайшее время ждала та же участь.

Ему пришлась по душе остроумная идея покинуть дом, а потом вернуться в бальный зал через дверь возле лестницы на галерею. Никем не замеченный, он проскользнул в дверь, указанную Зоей, поднялся на второй этаж и оказался на балюстраде, окаймлявшей большой зал.

На галерее было темно, и это означало, что она закрыта для гостей. Люстра с тысячей горящих свечей располагалась ниже, а сюда отбрасывала лишь призрачные мерцающие тени. Опершись на перила, Бентли взглянул вниз и понял, что находится над струнным оркестром. Еще ниже, в бальном зале, танцующие, разодетые в пух и прах, старательно выделывали па контрданса. Скрытый во мраке, он мог наблюдать за ними, оставаясь невидимым.

Как ни странно, ему это даже понравилось. Он всегда чувствовал себя уютнее не в центре жизни общества, а на туманной ее окраине. Бентли прошел вдоль галереи и наконец обнаружил коридор, ведущий на главную лестницу. Именно здесь, спрятавшись за мраморной колонной, он и решил ждать. Он подозревал, что мисс Армстронг не просто болтала обо всем, что придет в голову, а хотела на что-то намекнуть. Оставалось надеяться, что он правильно понял ее намек.

Очевидно, все-таки понял: несколько минут спустя он заметил, как на лестнице мелькнуло красное платье и скрылось в полутемном коридоре. Бентли хотел было уже выйти из-за мраморной колонны, но его остановил напряженный шепот Фредерики и мужской голос.

– Но как ты можешь так поступить со мной, Фредди? Я все организовал! Даже отец, в конце концов, согласился!

Бентли услышал, как они спускались по лестнице.

– Убери руку с моего локтя, – прошипела Фредерика. – Жизнь не такая простая штука, Джонни, как тебе кажется.

Шаги затихли буквально в нескольких дюймах от Бентли.

– Я понимаю, ты сейчас сердишься, но клянусь, что заставлю тебя забыть об этом, – горячо прошептал Джонни. – Клянусь! Только позволь мне…

Бентли услышал какой-то тихий сдавленный звук.

– Да как ты смеешь! – возмутилась Фредерика.

Бентли, почувствовав, как напрягся каждый мускул его тела, выскочил из укрытия, схватил Джонни Эллоуза за шиворот, приподнял в воздухе и так тряхнул, что у того лязгнули зубы. Потом, отбросив в сторону свою жертву, он взглянул на Фредерику – даже в полутьме было видно, что она испугалась.

– Привет, Фредди. Надо вести себя осторожнее в темноте, любовь моя, мало ли с кем столкнешься.

Но тут поднялся на ноги Эллоуз и прорычал, решительно положив руку на плечо Фредерики:

– Послушай, Ратледж, это тебя не касается!

Бентли двумя пальцами стряхнул его руку и убийственно спокойным тоном проговорил:

– Боюсь, мальчик мой, ты ошибаешься, и это дело меня касается как никого другого. Только прикоснись к ней без ее позволения, и тебе придется иметь дело с дуэльным пистолетом. И если преподаватели Кембриджа хоть немного научили тебя законам баллистики, физике и теории вероятностей, то ты знаешь, чем это кончится. Помни, что я никогда не промахиваюсь. А теперь, зная все это, возвращайся в Эссекс и расскажи об этом своему спесивому папаше.

У Эллоуза побелела физиономия. Он переводил взгляд с Фредерики на Ратледжа и обратно, не в силах понять, что происходит, а когда сообразил, выругавшись себе под нос, поспешил ретироваться подобру-поздорову.

Бентли ждал, что Фредерика поблагодарит его, но увы – не сказав ни слова, она развернулась, чтобы уйти, но Бентли поймал ее за локоть:

– Тпру, Фредди! Куда это ты собралась?

Их тела находились в нескольких дюймах друг от друга.

– Не твое дело, Ратледж, – ответила она ледяным тоном. – Спасибо, конечно, за помощь, но с Джонни я и сама могла бы справиться.

Ее равнодушие было похоже на пощечину. Бентли, разозлившись, круто развернул ее к себе и прошипел на ухо:

– Смогла бы справиться? Я ужасно рад это слышать.

Он почувствовал, что Фредерика запаниковала и попыталась вырваться. Бентли безжалостно усилил хватку, хоть и сам не знал, чего добивался, но явно не того, что последовало дальше.

– Отпусти мою руку! – возмутилась Фредди. – Почему просто не оставить меня в покое? Почему ты вообще здесь?

Это разозлило его еще сильнее.

– Может, я приехал, чтобы поцеловать свою невесту.

– Вы, наверное, оба – ты и Джонни – спятили? – рассвирепела Фредди. – Убирайся отсюда, пока тебя не увидели.

– Потрясающее гостеприимство, Фредди! – заметил он холодно. – Ты так же встречаешь и других приглашенных гостей?

Фредерика попыталась изобразить презрительный взгляд, но от более чем шести футов дьявольски привлекательной и невероятно взбешенной мужской плоти было не так просто отделаться, как от предыдущей, такой тщедушной.

– Т…ты был приглашен? – пробормотала она, запинаясь. – Это, должно быть, какая-то ошибка.

Ратледж вскинул бровь.

– Почему-то мне начинает казаться, что кто-то забыл подправить список гостей Раннока. – Он еще крепче ухватил ее за локоть. – Какое упущение! Означает ли это, что меня не пригласят на бракосочетание?

У Фредди замерло сердце.

– Нет… то есть я хотела сказать «да».

Фредерика совсем утратила способность здраво мыслить, увидев, как он разгневан.

– Кстати, Фредди, на какое число оно назначено? – язвительно процедил сквозь зубы Бентли. – Я хотел бы внести его в свое расписание общественных мероприятий: возможно, удастся поздравить счастливых молодоженов где-нибудь в промежутке между одной из моих вакханалий и совращением девственницы.

– Бентли, прошу тебя! – Фредерика слишком поздно поняла, что в голосе ее звучит отчаяние. – Нельзя, чтобы кто-нибудь увидел, что я с тобой разговариваю. Разве тебе это не понятно?

– Не странно ли это, Фредди? Ведь мы с тобой такие старые друзья! В прошлый раз, когда мы случайно встретились, ты была более приветливой.

– Не понимаю, – пожала она плечами, – зачем тебе это все?

– Не могу объяснить, – заявил Бентли, сердито поблескивая глазами. – Может, мне от нечего делать пришло в голову провести вечер с разодетыми, перекормленными и раздувшимися от собственной значимости людьми. А может, я просто пытаюсь понять, как это возможно: сегодня страстно заниматься любовью со мной, а завтра выйти замуж за другого. Да, черт возьми! Именно это я и пытаюсь понять!

Фредерика отвернулась от него:

– Уйди, Бентли, прошу тебя. То, что произошло между нами, было ужасной ошибкой.

– Ну уж нет, никакой ошибки не было! Мы делали это по доброй воле.

– Ну пожалуйста! – У нее задрожал голос. – Умоляю тебя, не устраивай скандал.

– В таком случае ответь мне, черт возьми! – Схватив Фредди за подбородок, он заставил ее посмотреть ему в глаза. – Скажи мне, как может сделать это женщина – фактически сделать дважды, – а потом отвернуться и заявить, что с кем-то, о ком я даже никогда не слышал, помолвлена? Может, объяснишь мне? Если сможешь объяснить, я уйду, не сказав больше ни слова.

Она попыталась вырваться из его рук:

– Не трогай меня! Я свободная женщина и могу выйти замуж за того, за кого захочу.

– Ты так думаешь? – Он возвышался над ней, высокий, поджарый и очень опасный – с таким шутки плохи. – Скажи мне, Фредди, – прошептал он вкрадчивым голосом, – а эта твоя старая любовь понимает, что получает поврежденный товар? Известно ли ему, что он не будет у тебя первым?

Фредерику неожиданно охватил гнев, и, не успев подумать, она закатила ему увесистую пощечину.

– Ах ты злобная маленькая ведьма! – проворчал Бентли, хватая ее за руку.

– Отпусти немедленно, свинья, или я закричу!

Он презрительно усмехнулся:

– Давай, Фредди, любовь моя, кричи! Пусть вся эта проклятая толпа примчится сюда. Мне нечего терять, но пищей для сплетен я их надолго обеспечу.

Она судорожно втянула воздух, поняв, что это не пустые слова, он действительно так и сделает. Он заметил, что она колеблется, и прошептал, снова привлекая ее к себе:

– Скажи мне, Фредди, почему ты выходишь замуж за другого? Почему?

Она заметила, что он сильно взволнован. Не остались незамеченными и слова «за другого». Фредерика попыталась призвать на помощь здравый смысл. О чем он подумал? Чего хочет? Должна ли она объяснить ему ситуацию? Она понимала, что без объяснения он не уйдет, но сражаться с ним у нее не было сил.

– Это решение моей семьи, – заявила она уклончиво. – Такова женская доля, Ратледж. Что для нас лучше, решаем не мы.

На мгновение его красивое лицо опечалилось, и он вздохнул:

– Ах, Фредди, как это на тебя не похоже! Ты для этого слишком своевольна.

Она вдруг почувствовала, что больше не выдержит, и воскликнула, с трудом сдерживая слезы:

– Да, это так. И к чему привел мой бунтарский характер? Только к неприятностям. И не лги мне, Бентли, не говори, что ревнуешь, потому что мы оба знаем, что это не так. Признайся, ты ведь как не хотел меня несколько недель назад, так не хочешь и сейчас. Во всем, что произошло, виновата я. Я поступила необдуманно, теперь сожалею. Но мне неведомы правила игры, в которую ты, судя по всему, собираешься играть, и я не знаю, что надо делать. И уж, конечно, не понимаю, какое тебе до всего этого дело.

В бальном зале под ними умолкла музыка. Бентли молча смотрел на нее, и Фредди не могла понять, что означает этот взгляд, но что-то в нем тронуло ее сердце. На мгновение ей показалось, что он едва сдерживает гнев, и слезы полились ручьем. И тут он сломался: крепко прижав ее спиной к мраморной колонне, накрыл ее губы своими.

Фредерика на какое-то мгновение утратила способность думать, перестала даже дышать, попыталась отвернуться, оттолкнуть его, упершись ладонями в плечи, но безуспешно. Его широкие ладони буквально обожгли обнаженную кожу рук, язык проник к ней в рот, и как-то само собой получилось, что Фредерика прижалась к нему всем телом. Он взял ее лицо в ладони, чтобы губы не ускользнули от него. На сей раз это не был поцелуй легкомысленного повесы. Им, казалось, владела необузданная страсть, неутоленное желание.

На мгновение оторвавшись от нее, Бентли взмолился:

– Только не плачь, Фредди! Умоляю тебя, только не плачь!

Потом его длинные сильные пальцы зарылись в ее волосы, язык проник глубоко в рот, и все тело Фредди охватила дрожь. Она ощущала запах крахмала от его галстука, терпкий аромат одеколона и жар мужского тела. Он целовал ее снова и снова, слегка царапая кожу начинавшей отрастать щетиной, и Фредерике было страшно, страшнее, чем в тот раз, когда он лишил ее девственности. Тогда он был просто бесшабашным Ратледжем, а этот мужчина пугал ее накалом своих страстей.

Она, должно быть, вскрикнула: не выпуская ее лица из ладоней, он чуть приподнял голову, обжигая ее кожу горячим прерывистым дыханием. Потом его хватка ослабла, и буря страсти улеглась так же неожиданно, как началась.

Только тут Фредерика осознала, что отвечала на его поцелуи, а руки ее обнимают его за талию, забравшись под фрак, и что дыхание у нее такое же горячее и прерывистое. Она едва подавила в себе желание вновь потянуться к нему губами, и он, как молитву, прошептал:

– Господи! Господь всемогущий!

Бентли крепко прижал ее к себе, и на мгновение, перестав сопротивляться, Фредди поддалась этому безумию и обмякла в его объятиях, в его сильных руках. Его тело было полно жизненной энергии и мощи, и она почувствовала себя очень слабой, обессилевшей и сбитой с толку. Под шелком его жилета мощно билось сердце.

– А теперь скажи мне, Фредерика, – спросил он хрипло, – испытываешь ли ты те же самые эмоции, когда тебя целует твой жених? От его прикосновения у тебя перехватывает дыхание? Подкашиваются ноги? Скажи, что это так, и, клянусь, я спущусь по этой лестнице и навсегда уйду из твоей жизни.

Но Фредерика молчала, да и что тут скажешь? Никого другого у нее не было и никогда не будет, но куда хуже другое: она инстинктивно понимала, что ни с кем не испытает таких же чувств, как с ним. В том-то и заключалась опасность. Всего каких-то несколько недель назад она, глупая девчонка, считала, что все на свете знает, но, как выяснилось, цену неприкрытой человеческой страсти ощутила лишь теперь, будучи обесчещенной.

Фредди боялась что-либо говорить, потому что не доверяла собственным чувствам, да и о ребенке надо было подумать. Его безопасность и благосостояние она не могла подвергать риску даже ради удовлетворения своего темного желания, которое обещало сладкое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Она отчаянно пыталась запретить себе желать Бентли Ратледжа, хотела забыть связанные с ним удовольствия, но ее тело само тянулось к нему, и ей вдруг стало страшно, что у нее нет ни сил, ни воли сопротивляться этому.

Похоже, ее молчание его расстроило: он вдруг резко отстранился и уставился в пол. Повисшая тишина прерывалась лишь взрывами смеха и музыкой, доносившимися из бального зала.

Наконец он заговорил, не глядя на нее:

– Скажи мне, Фредерика, чего ты хочешь, и поставь на мне крест, черт бы тебя побрал!

У нее едва не остановилось сердце.

– Поставить крест?..

Бентли медленно поднял голову, и она увидела в его глазах… отчаяние. Это совершенно не вязалось с обликом отъявленного негодяя и распутника.

– Я не находил себе места все это время, – признался Бентли. – Если я тебе нужен, то, умоляю, так и скажи, освободи меня от этого адского чувства вины.

Адское чувство вины. Это просто слова, или они и правда выражают то, что он чувствует? И что он может ей предложить?

Впоследствии Фредерика не могла сказать, откуда взялась храбрость – если это можно так назвать – солгать ему. Но она собралась с духом и прошептала:

– Я не могу рисковать и уезжаю из Англии. Мне нужна жизнь спокойная и обеспеченная. Это самое лучшее для… для всех заинтересованных сторон. У тебя нет причин считать себя виноватым.

Ее рука словно сама собой поднялась и легонько опустилась на его плечо. От этого прикосновения его тело напряглось, из горла вырвался то ли хрип, то ли стон.

– Ты прав в одном: то, что мы делали, мне понравилось, а дальше я собираюсь делать то, что хочу… Тебя устраивает такой ответ?

– Да, вполне, – кивнул Бентли и, даже не взглянув на нее, быстрым шагом пошел в сторону галереи, завернул за угол и исчез.

Фредерика, казалось, целую вечность стояла, прислушиваясь к его удаляющимся шагам. Ей вдруг стало страшно, как будто она только что совершила величайшую ошибку в своей жизни. Но ведь он ничего ей не предложил, да она ничего и не просила. В любом случае Бентли Ратледж не смог бы стать хорошим отцом, надежным верным мужем, даже если бы захотел. Да, все так, но что делать с ее глупым сердцем?

Фредерика подхватила юбки и помчалась за угол, к балюстраде. Ухватившись за ограждение, она наклонилась так низко, что закружилась голова, и отчаянно принялась шарить взглядом по толпе внизу. Гостей пригласили в столовую, и бальный зал быстро пустел. Бентли видно не было.

Тем временем Бентли спустился по лестнице в бальный зал, повторяя как заклинание: «Только не останавливайся и не поднимай глаз». Похоже, он выпутался из этой истории без потерь.

Бентли прокладывал себе путь через толпу, не обращая внимания на мелькание красок и какофонию звуков. Вот кто-то резко засмеялся, кто-то с ним поздоровался, кто-то его окликнул, но он не обращал ни на что внимания. Он кого-то нечаянно задел локтем, зазвенело стекло – наверное, упал и разбился бокал с шампанским. Не останавливаясь, Бентли выбрался из бального зала и направился к выходу.

В холле к нему шагнул слуга, пробормотав что-то насчет плаща, но Бентли и ему не ответил. Другой слуга держал открытой дверь для выходившего джентльмена, и Ратледж, не говоря ни слова, опередил незнакомца и вдохнул наконец полной грудью прохладный весенний воздух. С Темзы тянулся легкий туман, превращая в сюрреалистическую картину передний двор и фонтан, струя которого все еще била на двадцать футов в высоту. В желтых от света фонаря сумерках Бентли спустился не по той лестнице, и его обдало холодной водяной пылью.

Вытянув руки, он пошел в темноту, пока его пальцы не прикоснулись к влажному камню дальней стены, окружавшей передний двор. Ему бы поблагодарить Бога за то, что все обошлось, и отправиться домой, а он стоит тут в темноте и мысленно костерит Фредерику де Авийе на все лады.

Он не знал, сколько времени простоял так: без плаща, с непокрытой головой, в промокшей от тумана и брызг фонтана одежде. Время от времени до него доносились в ночи обрывки разговоров или звук настраиваемой скрипки. В Страт-хаусе приветливо сияли все окна, но его там видеть не желали, и виноват в этом был он сам. Ратледж понимал, что должен уйти, но продолжал смотреть на дом сквозь холодный туман и прислушиваться к звукам веселья.

Шло время, гнев постепенно начал проходить, и он стал думать о Фредди: с кем она, что делает. Он даже позволил представить себе ее лицо, услышать снова ее прощальные слова, пока не почувствовал боль, как будто он колол собственную плоть кончиком острого ножа. Должно быть, он так простоял не меньше часа, но время не имело значения.

Постепенно ручеек отбывающих гостей превратился в поток. Экипажи, отъезжая, делали полукруг, конские копыта цокали по булыжному покрытию подъездной аллеи, затем проезжали под башней с часами и скрывались в ночи. Скоро огни в окнах Страт-хауса погасли: сначала на первом этаже, потом на верхнем и освещенными остались только служебные помещения в цокольном этаже да окошечко слева на третьем.

Спальня Фредерики на третьем этаже; может быть, это в ее окне свет? Он закрыл глаза и представил себе ее комнату. Служанка, наверное, раздевает ее, подготавливая ко сну. Он представил себе, как соскальзывает с ее плеч цвета меда ярко-красное платье, кружевная пена нижнего белья ложится на пол возле ног. Он как наяву видел ее небольшую упругую грудь безупречной формы с темными сосками, сегодня едва прикрытую ярко-красной тканью. Он моментально вспомнил, каковы они на вкус и запах: солоноватые, они издавали аромат розовой воды и теплый аромат женщины.

Неожиданно вспомнились некоторые фразы из обманчиво пустой болтовни Зои: «У нее последнее время часто кружится голова, что весьма удивительно», «Мадам Жермен пришлось немного выпустить швы на лифе».

Все это казалось полной бессмыслицей, но что, если Зоя на что-то намекала? Он не мог забыть, как Фредди бросило в жар от его прикосновения, хоть она и отказывалась отвечать на его вопросы. А что, если отвечать было не так-то просто? Он вдруг словно прозрел. Все это было делом рук Раннока! Он нутром чуял это. И неважно, кто чего хотел…

Глава 8

Привычка вставать рано укоренилась в маркизе Ранноке с тех пор, когда он вел разгульный образ жизни и когда, для того чтобы выжить, научился, не сомкнув глаз всю ночь, стрелять без промаха на рассвете. Хотя большинство своих наименее приятных склонностей ему удалось пережить, с некоторыми до сих пор еще приходилось бороться, и в первую очередь со вспышками ярости и случавшимися время от времени приступами бессонницы. За последнее время и то и другое приняло угрожающие размеры, потому что – хотя об этом едва ли кто-нибудь догадывался, кроме жены, – маркиза одолевали сомнения.

В то утро Раннок стоял у заново застекленного окна библиотеки, задумчиво глядя поверх края кофейной чашки на цветники, которые едва мог разглядеть. Вчерашний ночной туман превратился в непроницаемый «гороховый суп»[9], который словно в вату закутал Страт-хаус подобно стеклянной елочной игрушке, которую убирают в коробку до следующего Рождества. Большинство членов семьи еще были в постелях, поднялась лишь его жена Эви да, возможно, Фредерика. Он боялся, что обе спали не лучше, чем он, причем по той же причине.

Кто-то вошел в библиотеку, и маркиз, выйдя из задумчивости, обернувшись, с удивлением увидел Маклауда. Дворецкий держал в руках небольшой серебряный поднос с одной-единственной визитной карточкой. Раннок издал неприязненный горловой звук, значение которого было понятно только соотечественнику-шотландцу.

– Да, милорд, – озадаченно произнес Маклауд, – понимаю: слишком рано.

– Значит, это какой-то болван, – проворчал Раннок. – Ну, выкладывай, какой дьявол осмелился беспокоить меня в столь ранний час?

Маклауд кисло усмехнулся:

– Если судить по его виду, то это и есть дьявол собственной персоной.

Раннок взял визитную карточку:

– Боже мой!

– Прикажете пригласить?

К тому времени, как появился Бентли Ратледж, Раннок успел подкрепиться еще одной чашечкой кофе. У него мелькнула мысль подкрепиться чем-нибудь покрепче, но он ее сразу же отбросил. Одному богу известно, во что может вылиться эта встреча. Сомнения, которые ни свет ни заря подняли маркиза с постели, одолели его с удвоенной силой.

Когда Ратледж вошел, Раннок настороженно приподнялся из-за стола. Молодой человек решительным шагом пересек комнату и небрежным жестом швырнул на письменный стол скрепленный печатью документ.

Маркиз, не отличавшийся тонкостью обхождения, прорычал:

– Сейчас всего половина десятого утра, Ратледж! Какого черта тебе надо?

– Только то, что принадлежит мне, – резко ответил Бентли, ткнув пальцем в документ, который бросил на стол. – И я пришел, чтобы это забрать.

Раннок медленно обвел Ратледжа взглядом. Он слишком хорошо знал и этот блеск в глазах, и напряженную позу, когда едва сдерживают ярость, поэтому ни на мгновение не позволил себе расслабиться. Ратледж был, несомненно, опасен, что он время от времени и подтверждал. Он был завзятый картежник и дуэлянт, водил компанию с отбросами общества, был замешан в контрабанде и сбыте наркотиков, шантаже и кое в чем похуже. Одной его любовнице, портовой шлюхе, перерезали горло, когда сорвалась сделка с опиумом; другая любовница – очень богатая, сменившая нескольких мужей графиня, – была задушена в собственной постели, но сам Ратледж всегда выходил сухим из воды, никогда не попадал в центр скандала, потому что был слишком привлекательным и не казался опасным.

Не сказав ни слова, Раннок взял документ и, взломав печать, пробежал глазами текст раз, другой. Силы небесные! Содержание документа не сулило ничего хорошего.

– Ты, должно быть, спятил! – грубо заявил хозяин особняка, швыряя бумагу на стол. – Ты глубоко ошибаешься, здесь нет ничего принадлежащего тебе. Фредерика де Авийе – моя подопечная, и останется ею столько, сколько я пожелаю.

Движение руки, которая ухватила его за воротник сюртука, было настолько быстрым, что он его даже не заметил.

– Твоя подопечная станет моей женой, – прохрипел Ратледж, протащив маркиза за шиворот до середины стола. – И до конца сегодняшнего дня ты сам этого пожелаешь. Возможно, даже будешь на коленях меня умолять.

Раннок с трудом оторвал руку Ратледжа от своего сюртука и язвительно процедил, отталкивая его:

– Ты, дурень, похоже, способен только на наглую болтовню и безалаберные поступки. Видно, тебе не терпелось получить специальное разрешение, если ты посмел в столь ранний час поднять с постели епископа.

Ратледж, упершись ладонями в крышку стола, наклонился к нему:

– Мы не можем терять время, Раннок! Вы с этим болваном Уэйденом умудрились так все испортить, что теперь Фредерика неизбежно окажется в затруднительном положении. Так что все нужно сделать сегодня же.

Раннок отметил, что нахал абсолютно серьезен и кое в чем прав, хотя этот факт лишь еще больше выводил маркиза из себя.

– Не следовало ли подумать о ее репутации немного раньше, до того, как соблазнили ее, Ратледж? – спросил с усмешкой он. – Возможно, прежде чем заманивать ее в свои сети и лишать девственности, следовало вспомнить, что она еще почти ребенок? Нежная, благовоспитанная юная девушка, которая совсем не пара такому, как ты.

Впервые с тех пор, как вошел в комнату, Ратледж смущенно отвел взгляд:

– Я не отрицаю, что вы правы.

Раннок был готов к тому, что Ратледж попытается снять с себя вину за происшедшее, но он ее признал, и маркиз непонятно почему вдруг взорвался. Стукнув кулаком по столу, он взревел:

– Но ты об этом не подумал! Будучи гостем в нашем доме, ты позволил себе самые непристойные вольности и не оправдал нашего доверия, за что заслуживаешь пули в лоб. И не жди, что я одобрю твою неожиданно пробудившуюся нравственность. Не жди, что я позволю невинной девочке сочетаться браком с никчемным мерзавцем для того лишь, чтобы он мог соблюсти приличия, о которых до сих пор и понятия не имел. Видит бог, мне следовало бы пустить тебе пулю в лоб просто из принципа…

Ратледж прервал его, прорычав в ответ:

– Это может оказаться не так просто, как вы думаете, но как только будут произнесены слова супружеской клятвы и мисс де Авийе окажется под защитой моего имени и моей семьи, можете прислать ко мне своих секундантов.

– Как бы не так! – заявил маркиз. – Уж лучше я посмотрю, как ты будешь мучиться, а мучиться ты непременно будешь, уж я об этом позабочусь.

Губы Ратледжа скривились в презрительной гримасе:

– А ты проклянешь тот день, когда впервые увидел меня, Раннок.

– Насколько я знаю, этот день проклинают многие, но на сей раз ты выбрал не ту жертву. А теперь убирайся из моего дома и считай, что тебе повезло: я не прострелил тебе колени.

Но Ратледж, к его удивлению, и бровью не повел – опять опершись на крышку стола, наклонился к нему и, зло глядя в лицо, потребовал:

– Нет, Раннок, ты заставишь девушку спуститься сюда и объяснишь, в чем заключается ее долг. Я уже послал за священником. Ты меня слышишь? Да, я не безгрешен, но знаю законы этой страны, как знаю и то, что она носит моего ребенка. И я буду судиться за свои права, пока ад не обледенеет. Не забудь, что это Англия, а не твоя забытая Богом каледонская[10] глухомань.

– Браво! – Кто-то возле двери тихо зааплодировал. – Сразу чувствуется, что говорит человек, хотя бы поверхностно знакомый с юрисдикцией.

Раннок бросил взгляд через широкое плечо Ратледжа. В дверях стоял Гас Уэйден.

– Кстати, Эллиот, – сухо добавил Гас, – там по лестнице поднимается кузен твоей супруги, причем держится так, словно его послал сюда сам Всевышний. А что касается тебя, старый дружище, – переключил он внимание на Ратледжа, – то я с нетерпением жду удобного момента, когда смогу несколько подправить твою смазливую физиономию.

Не успел Ратледж ответить, как позади Гаса появился священник в черной сутане. С напряженной улыбкой Гас вошел в комнату, пропустив преподобного Коула Амхерста с касторовой шляпой в руках. Трудно было поверить, что этот высокий, уверенный в себе спокойный джентльмен приходится отчимом такому молодому шалопаю, как лорд Роберт Роленд. Еще более удивительно, что он был родственником Раннока по линии его жены. Но викарий был и тем и другим, хотя многие могли бы сказать, что ему здорово не повезло.

Раннок вышел из-за стола и проворчал:

– Черт тебя побери, Коул, и ты здесь! Похоже, вся семья ополчилась против меня! Разве мало крестов мне приходится нести?

Викарий чуть заметно улыбнулся и тихо заметил:

– Господь никогда не взваливает на нас больше, чем мы можем вынести, Эллиот. Молись, чтобы тебе было послано терпение, и все твои ноши окажутся сразу легче.

– Терпение? – взревел Раннок так, что вздулись вены на висках.

Глаза викария весело блеснули, и он перевел взгляд на Ратледжа:

– Я оказал тебе услугу и уговорил епископа, Бентли, причем в самое неудачное время, а теперь ты окажи мне услугу и позволь поговорить с милордом с глазу на глаз.

Как только оба молодых человека ушли, Амхерст положил шляпу на краешек стола и спросил, снимая с рук перчатки и бросая их рядом со шляпой:

– То, что утверждает Бентли, правда?

– Правда, черт бы его побрал! – Раннок опустился в кресло и жестом указал в сторону подноса с кофе. – Не желаешь?

Викарий не двинулся с места:

– Она носит его ребенка?

Раннок, стиснув зубы, кивнул:

– Хотя мне кажется, она не такая дурочка, чтобы сказать ему об этом.

– И все же ты намерен выдать девушку замуж за кого-то другого? – печально спросил Амхерст. – Послушай, Эллиот, разумно ли это?

Раннок взъерошил пальцами волосы и признался:

– Это всего лишь уловка. Фредди заупрямилась и заявила, что не хочет замуж за Ратледжа. Я тоже не хотел бы видеть ее связанной на всю жизнь с этим типом. Оставалось лишь увезти ее отсюда под каким-нибудь предлогом. Она всегда была хорошей девочкой, и я люблю ее как собственную дочь.

Амхерст подошел к чайному столику, налил себе чашечку кофе и, возвращаясь на свое место, заключил:

– Боюсь, что Ратледж прав, Эллиот. В глазах церкви они должны пожениться. Он может осуществить свою угрозу и обратиться в центральный суд. Конечно, это все без толку, но грязи будет предостаточно. Однако если вы пожелаете предъявить Ратледжу кое-какие весьма неприятные обвинения – ты понимаешь, что я имею в виду, – и передать его в руки закона, то вполне можете выиграть дело. Но для этого потребуется свидетельство Фредерики. Вам придется убедить ее выдвинуть против него обвинение.

Раннок долго смотрел в пустую чашку. Фредерика с самого начала не отрицала, что все происходило с ее согласия, так что ее наивность несколько преувеличена. Как бы им ни хотелось во всем обвинить Ратледжа, это, черт возьми, было не так!

– Я понимаю, к чему ты клонишь, – проворчал Раннок, – но Ратледж – распутник и мерзавец.

– Ах, Эллиот, Эллиот, – пробормотал викарий, помешивая ложечкой кофе. – В молодости мы все вряд ли лучше, чем о нас думают окружающие, ты же знаешь. К тому же он далеко не юнец и мне даже нравится.

– Вот как? – недовольно проворчал Раннок.

Амхерст усмехнулся:

– Да, представь себе, и Фредерике, кстати, тоже, если не сказать – больше, чем нравится, иначе она никогда не поступила бы так. Ты ведь знаешь, что по молодости мы все совершаем легкомысленные поступки.

– С этим не поспоришь. А скажи-ка мне, что ты о нем знаешь.

Викарий чуть помедлил, потом заговорил:

– В прошлом был случай, когда Ратледж очень меня выручил. Если тебе нужны подробности, можешь расспросить об этом мою жену.

Раннок догадался, что, наверное, удалось предотвратить какой-то скандал:

– Что-нибудь с Робертом, да?

Амхерст кивнул:

– И Ратледж, хотя все ожидали другого, показал себя самым преданным другом, пусть даже Роберт этого не заслуживал. А это, Эллиот, говорит о зрелости человека.

Раннок взял со стола одно из перьев и принялся вертеть в пальцах.

– Ты считаешь, что он будет Фредди хорошим мужем?

Викарий ответил с улыбкой:

– Это одному богу известно. Однако вспомни, что сказал Эразм[11]: уж лучше дьявол знакомый, чем тот, которого не знаешь. Какое ее ждет будущее, если она не выйдет за него замуж?

Раннок оттолкнул пустую чашку:

– Не знаю.

– То-то и оно! Мир жесток, Эллиот, и мы не всегда можем защитить от него своих детей. Ратледж по крайней мере из уважаемой семьи. Я считаю его брата, лорда Трейхорна, своим добрым другом. Если вдруг – заметь, я говорю «если» – он не будет как следует заботиться о Фредерике, можно быть уверенным, что о ней позаботится его семья. Так что молитвенник лежит у меня в кармане, и я поддерживаю кандидатуру Бентли Ратледжа. Что скажешь ты?

Раннок некоторое время сидел не двигаясь, потом с решимостью уверенного в себе, слегка надменного вельможи вскочил со стула и бросил через плечо:

– Жди здесь. Мне нужно поговорить со своей женой.

* * *

В конце концов Амхерст одержал верх над маркизом Ранноком, да и жена его поддержала мудрые доводы викария. Однако – и леди Раннок особенно настойчиво подчеркнула это – решающее слово в вопросе о браке должно принадлежать Фредерике. Они уже пообещали ей один вариант решения и теперь не могли просто так взять свои слова назад.

Маркизу опять пришлось встретиться со «знакомым дьяволом» и, взяв себя в руки, поведать ему о чувствах Фредерики. Потом Раннок вместе с женой отправился в музыкальную комнату и сообщил подопечной об изменении своего решения. Юная леди этому не обрадовалась, но тем не менее полчаса спустя Бентли жестом пригласили в музыкальную комнату, а викарий, чтобы приободрить, подтолкнул его в спину.

Когда он вошел в комнату, Фредди сидела за фортепьяно, подбирая одним пальцем какую-то грустную мелодию, и вовсе не походила на женщину, которая ждет ребенка. Это была обычная Фредди, с чернильно-черными волосами, собранными в элегантный пучок, с четко очерченными прекрасными бровями. При виде его они взлетели вверх, и она встала с табурета – олицетворение нежной экзотической красоты.

– Доброе утро, Фредерика, – произнес он спокойно и уверенно.

Фредди явно нервничала, судя по торопливому реверансу.

– Спасибо, что пришел, Ратледж, – проговорила она сухо. – Боюсь, что Эллиот не смог донести до тебя мою точку зрения.

Ага, значит, она намерена начисто все отрицать.

– Твою точку зрения? – склонив голову к плечу, переспросил Бентли.

Она быстро пересекла комнату и подошла к нему:

– Очень мило, что ты сделал мне предложение, но, уверяю, в этом нет необходимости.

– А я думаю иначе, поскольку ты носишь моего ребенка.

Она чуть заметно улыбнулась:

– Уж мне ли не знать: большую часть утра меня… Впрочем, не будем об этом.

Бентли встревожился и, коснувшись ее локтя, спросил:

– Фредди, ты плохо себя чувствуешь? Может, послать за доктором?

На ее лице опять появилась та самая горькая улыбка, которой, ему казалось, он будет теперь всегда бояться.

– Спасибо, но и в этом тоже нет необходимости, – махнула она рукой и отошла от него. – Возможно, ты не в курсе, но в моей родной стране ребенок, рожденный вне брака, не покрывает позором его мать, и как только проклятая гражданская война закончится…

Тон ее не понравился Бентли, и он прервал ее:

– Довольно, Фредди! Я уже слышал это от Раннока, так что нет смысла повторять. Ты не бежишь во Фландрию, не возвращаешься в Португалию и ни за кого там не выходишь замуж, в чем хотела меня убедить. Только зачем?

Ее глаза вспыхнули гневом.

– Какое тебе дело? Ты мне не хозяин, чтобы командовать!

Бентли почувствовал, как в жилах закипает кровь. Нет, видимо, убедить ее не удастся, так что придется перейти к крайним мерам.

– Возможно, опекун недостаточно четко изложил тебе мою точку зрения, – процедил он, с трудом сдерживая гнев. – Поскольку ты носишь моего ребенка, тебе не удастся покинуть Англию, а если надеешься на это, то тебя, черт возьми, ждет глубокое разочарование.

Фредди застыла на месте и прошипела:

– Что я слышу? Неужели угрозу?

Он увидел, как под голубым шелком утреннего платья задрожали от гнева ее плечи, и решительно заявил:

– Это мой ребенок, Фредерика, и я намерен заботиться о нем. И не вздумай встать на моем пути.

Карие глаза насмешливо взглянули на него, и Фредди сердито фыркнула:

– Твой ребенок! Твой путь! Как ты смеешь даже предполагать, что я не стану заботиться о благополучии этого ребенка? Поверь, Ратледж, я очень хорошо знаю, как важно иметь родителей, чувствовать, что тебе есть на кого опереться. Прежде чем нести подобную чушь, представь себе, каково ребенку без обоих родителей, как это было у меня.

Бентли отвел от нее взгляд и уставился куда-то в глубину музыкальной комнаты. О да, она это знала, и наверняка гораздо лучше, чем он. Фредерика сама осталась сиротой, а Бентли по собственной безалаберности оставил без матери своего первого ребенка – их с Мэри дочь. Из-за его легкомыслия Бриджет умерла. Но с этим ребенком все будет по-другому. Об этом ребенке он знает. Он не допустит того же греха. Только в качестве потенциального мужа Фредерика, по-видимому, считала его полным ничтожеством, и он не мог бы утверждать, что она была не права.

Ратледж подошел к окну и, сложив за спиной руки, уставился в бесцветный туман, а Фредерика опять села на крутящийся табурет возле пианино. Через некоторое время он вернулся к ней, опустился на колени и взял ее руки в свои.

– Ах, Фредди, мы должны быть вместе, нас же страстно влечет друг к другу. Неужели ты даже не хочешь попытаться?

– Нет, не хочу, – ответила она печально. – Когда тебе навязывают жену, вряд ли это доставит удовольствие. Таким, как ты, ни жена, ни дети не нужны.

Бентли наклонился и легонько коснулся ее щеки:

– А девушкам вроде тебя не нужны такие мужья, как я. Думаешь, я этого не знаю? Но мы попытаемся. Ведь каким будет наш брак, зависит только от нас.

– Ты, наверное, думаешь, что я тебя заманила в ловушку? – явно расстроенная, сказала Фредерика. – Ох, Бентли, я ведь просто не подумала о последствиях. Кто же знал, что вот так, сразу, ребенок!

Бентли поднялся и положил руку на ее узкое плечико:

– Это моя вина. Нам не следовало… Я хочу сказать, что я не был… готов.

Фредди смутилась:

– Ты думаешь, я была?

Бентли покачал головой:

– Видишь ли, всякий раз, когда занимаешься… гм… этим… рискуешь зачать ребенка.

Она взглянула на него и вдруг рассмеялась:

– Силы небесные, Ратледж! Ты, должно быть, с твоим образом жизни стал папашей целой крикетной команды!

– Вообще-то есть способы этого избежать. А ребенок у меня всего один… был. – Он показал пальцем на ее пока еще плоский живот. – Это второй. Но даже если бы этого не случилось, я все равно женился бы на тебе: это дело чести.

Она вздернула точеный подбородок и вскочила:

– Значит, для тебя важно поступить как джентльмен, я правильно поняла?

– Совершенно верно, – выдохнул он с облегчением.

Фредди почему-то обидел его ответ, и, с укором взглянув на него, она принялась расхаживать взад-вперед по комнате. Бентли был неплохой игрок и понимал: когда в руках партнера плохие карты, он отчаянно ищет выход. Почему бы и ему не поступить так же? Зачем так упорно карабкаться на гильотину семейной жизни? Он решил, что это из-за того, что сделал с Мэри, из-за того, что не сумел позаботиться об их ребенке. Все закончилось ужасно, и он не хотел повторения.

Но что, если ничего не получится? Тогда он окажется в ловушке. Опять. Только на этот раз в ловушке он окажется не один. Его опять охватила паника – ладони увлажнились, руки задрожали. Господи, только не здесь и не сейчас! Ему стало душно, словно из комнаты выкачали весь воздух.

Сможет ли он стать верным мужем? Надежным отцом? Сможет ли пообещать никогда не бросать ее? Он оперся рукой о фортепьяно и попытался выровнять дыхание.

Когда осознал, что должен жениться, Бентли сказал себе, что это всего лишь незначительное неудобство, что ничего не изменится, но, похоже, измениться должно было все, на меньшее Фредди не согласится. Да, они страстно желали друг друга. Даже сейчас, глядя на нее, он ощущал реакцию своего тела, но боялся, что это продлится недолго. К тому же Фредерика заслуживала большего, чем просто физическое влечение.

Он вдруг отчетливо осознал, что, женившись, отказывается от того, что всегда поддерживало его во всех житейских ситуациях: от свободы встать и уйти – из комнаты, из страны, даже из чьей-нибудь жизни, если этот кто-то становится слишком близким, слишком требовательным, слишком… неудобным ему. И никто, даже его сестра Кэтрин, не мог им командовать или навязывать свою волю – ни угрозами, ни шантажом, ни призывами к совести, – не мог заставить его любить, быть покорным или испытывать другие подобные эмоции. Он поклялся себе, что больше не будет жить так, как раньше. И если за свою свободу ему приходилось платить жизнью в некоторой изоляции, он не мог бы сказать, что чрезмерно страдает от этого.

Но справедливо ли обрекать на такую жизнь Фредерику?

Она наконец перестала метаться по комнате и, прямо взглянув на него, вдруг сказала:

– Это может закончиться тем, что мы возненавидим друг друга.

«Скорее она возненавидит меня», – подумал Бентли, а вслух сказал:

– Нет, этого не случится. Мы несем ответственность перед ребенком.

– Ах, Бентли, – проговорила она печально, – смогу ли я на тебя положиться? Будешь ли ты нам опорой?

Вопрос прозвучал так искренне, что сомнения с новой силой охватили Бентли. Он подошел к ней, взял за руку и торопливо проговорил:

– Давай дадим себе год, что-то вроде испытательного срока, и посмотрим, что из этого получится.

– Год? – в ужасе воскликнула Фредди.

Бентли поспешил исправиться:

– Ладно, пусть будет полгода. Если по истечении этого срока мы поймем, что несчастны друг с другом, то станем жить раздельно. Но я должен иметь возможность видеться с ребенком, знать, что все идет хорошо. А ты должна обещать, что никуда не уедешь. Я предоставлю тебе дом и слуг, а также все, что требуется ребенку.

– Бентли, этого недостаточно!

Ратледж понял ее по-своему:

– Хорошо. Пять тысяч в год.

– Пять тысяч фунтов? – Фредди посмотрела на него так, словно у него вдруг выросли рога.

Господь всемогущий! Он и представить не мог, что Фредди так меркантильна. И в то же время откуда ему знать, каково это – одной растить ребенка.

– Тогда десять тысяч…

– Прекрасно! – выкрикнула Фредди. – Если тебе так хочется.

– Или пятнадцать? – добавил он торопливо. – В общем, сколько надо. Черт возьми, да что я говорю? Ведь если мы поженимся, то все, чем я владею, и так будет твоим. Ну что, попытаемся? Обещаю, что сделаю все, чтобы быть хорошим мужем.

Фредди поморщилась:

– Ох, Бентли, то, что ты говоришь, ужасно: деньги, раздельное проживание… О боже, как мы до этого докатились?

Он пожал плечами и широко развел руки. Надо было как-то разрядить обстановку.

– Что касается меня, то я тогда был сильно под хмельком, – он помолчал, самодовольно улыбнувшись. – А вот что толкнуло тебя на это? Ты не устояла передо мной, потому что я неотразим?

Позднее Бентли не мог себе объяснить, зачем задал этот идиотский вопрос. Уж не надеялся ли услышать, что она с младых ногтей испытывала к нему неразделенную любовь? Или что ее всегда тянуло к никчемным распутникам?

Фредди, сложив руки на коленях, словно школьница, глубоко вздохнула.

– Не знаю. Я была очень обижена. И зла. И я думаю… – она помолчала, словно пытаясь точнее сформулировать мысль. – Да, я думаю, что мне просто хотелось отомстить Джонни, наказать его.

Бентли ушам своим не верил.

– Отомстить Джонни?

У нее задрожали губы.

– Ну, понимаешь, заставить его пожалеть о том, что отказался от меня.

Ратледж почувствовал, как в нем закипает гнев и обида:

– То есть ты отдалась мне, чтобы досадить другому?

Фредерика потупилась и прошептала:

– Ну… еще мне хотелось узнать, как это бывает. Я слышала, как Уинни говорила, что ты в этом знаешь толк.

– Проклятье! Какой же я идиот! – выругался Бентли, с силой отталкиваясь от фортепьяно.

Фредди, оказывается, он даже не нравился! Она просто хотела насолить другому! Это было так горько и так обидно, что Бентли опять утратил самообладание и едва ли не прорычал:

– Позволь мне и тебе сказать кое-что, Фредерика! Меня, случалось, использовали, мной злоупотребляли и обвиняли во всех смертных грехах, но, бог свидетель, мне не нравится, когда меня используют в отместку другому парню, и я не буду, черт возьми, заезжать к старику Джонни на чашку чая, чтобы поболтать об этом, но клянусь: еще одна подобная выходка – и я отшлепаю тебя по заднице.

Фредди вздернула свои потрясающе красивые брови и, окинув его презрительным взглядом, прошипела:

– Только попробуй! Раннок тебе голову оторвет. Ну а если от тебя что-нибудь после этого останется, так я сама с тобой расправлюсь! Кстати, чтобы ты знал: я считаю все, что ты говоришь, глубоко оскорбительным.

Бентли схватил ее за плечо и, развернув к себе, насмешливо произнес:

– Дорогая, во мне почти все глубоко оскорбительно, так что тебе лучше привыкнуть к этому с самого начала.

Она открыла было рот, но вдруг лицо ее сморщилось, и она разразилась слезами.

Бентли удивленно уставился на нее: «Да черт возьми! Опять довел до слез!» – и, отпустив ее плечо, обеими руками схватился за голову и взмолился:

– Боже мой, Фредди, только не плачь! Ну прошу тебя, ну пожалуйста, не надо. Все что угодно, только не слезы! Ты же знаешь, что я не могу этого видеть.

Фредди не поняла, как, но вдруг оказалась в его объятиях, уткнувшись в лацкан пиджака. А ведь именно с этого все и началось. Он терпеть не мог – нет, просто в ужас приходил, когда женщины плакали. И если такое случалось, он либо сбегал, либо задаривал их драгоценностями, либо держал в постели до потери сознания. Неудивительно, что Фредди беременна: если так пойдет и дальше, то они и впрямь обзаведутся крикетной командой (при условии, конечно, что она останется с ним).

– Я ничего не могу с собой поделать! – сквозь слезы пробормотала Фредди. – Я теперь такая странная: то смеюсь, то плачу, то мне хочется есть, то тошнит даже от запаха еды. Я сама на себя не похожа. Эви говорит, что, как только родится ребенок, все наладится, но я ей не верю.

Бентли мысленно отметил для себя: надо выяснить, что заставляет ее плакать, и никогда этого не допускать, поцеловал ее в макушку и обнял за все еще тонкую талию.

– Ладно, Фредди, прости: думаю, не имеет особого значения, почему мы это сделали.

– Но ты так об этом говорил, что все выглядело просто отвратительно. А мне тогда было очень плохо, я сердилась… А от тебя так хорошо пахло, и ты был такой милый…

Милый?..

Боже милосердный! Она считает его милым! Он постоянно забывает, что она еще очень юная. Он не хотел, чтобы кто-нибудь смотрел на него снизу вверх. Он, черт возьми, не желал быть ничьим героем. И вдруг до Бентли дошло, почему так происходит. Он умел использовать в своих интересах репутацию безалаберного гулены и негодяя. От него всегда можно было ждать какой-нибудь выходки, которая ему сходила с рук благодаря покаянному взгляду и безотказно действующей обаятельной улыбке. Он делал вид, что все хорошо, даже если на самом деле было из рук вон плохо. Он не был лишен проницательности и прекрасно понимал принцип действия этой схемы.

Не вполне отчетливо он представлял себе только, как стать другим – например, главой семьи. Раньше эту обязанность с готовностью – порой раздражающей – брал на себя Камден. А что теперь? Ведь это уже будет не его семья, не так ли? И, отбросив мысли о своей уязвленной гордости, о безумных противоречивых чувствах к Фредди, о своем неприглядном прошлом, он вдруг задумался о будущем, и его даже в дрожь бросило. У него появится жена, потом ребенок, ему придется нести ответственность за то, чтобы они были счастливы, до самой гробовой доски, которую установят где-нибудь на погосте возле церкви Святого Михаила (при условии, конечно, что Фредди останется с ним).

Вот оно опять, это, казалось бы, пустяковое условие.

– Бентли! – услышал он как будто издалека голос Фредди. – Бентли, с тобой все в порядке?

Он взглянул на нее. Фредди показалась ему бледной, усталой и очень, очень юной. Он заставил себя улыбнуться и, чтобы успокоить ее, а заодно и успокоиться самому, обнял ее и зарылся лицом в волосы. Удивительно, но ему показалось вдруг, что она стоит всех его мучений и жертв, и он прошептал:

– Не падай духом, все будет хорошо.

– Ладно, – вздохнула Фредди, уткнувшись в его галстук. – Я попытаюсь.

Бентли поцеловал ее в макушку и улыбнулся:

– Вот и умница! А теперь давай спустимся вниз и сделаем все, что от нас требуется. Преподобный Амхерст ждет нас.

– Сейчас? – в ужасе вскрикнула Фредди. – Ты совсем с ума сошел, Бентли? Мы не можем! Ты же бог знает во что одет! И посмотри на меня: глаза красные, нос течет… У меня даже свадебного платья нет! И кольца нет, и прочего…

– Фредди, любовь моя, ты беременна! Какие еще тебе нужны украшения? – воскликнул Бентли раздраженно.

У Фредди сморщилось лицо, как у маленького Армана, когда его укладывают спать.

«Черт возьми! – подумал Бентли. – Сколько суеты из-за этой женитьбы!»

– Ладно, Фредди, только не плачь. Я приду завтра.

– Завтра? – шмыгнув носом, уточнила Фредди почти с благодарностью.

– Завтра, но, дорогая, это крайний срок. Если ты не будешь готова, то я накину мешок тебе на голову и увезу в Гретна-Грин.

Следующий час Ратледж провел с Ранноком в библиотеке за составлением проекта брачного контракта. Как бы неприятно это ни было, Бентли был твердо намерен соблюсти обещанный Фредди шестимесячный испытательный срок и хотел, чтобы это было зафиксировано в письменном виде, желая показать, что с уважением относится к ее капризам. Но чего он решительно не хотел принимать, так это денег маркиза.

Когда Бентли упомянул о том, что они с Фредди уже оговорили условия возможного раздельного проживания, маркиз удивился, когда объяснил предложенные им финансовые условия, как-то странно хмыкнул, но когда принялся настаивать на том, чтобы весьма значительное приданое Фредерики перешло к детям, что родятся в этом браке, поперхнулся кофе.

И Ратледж вдруг осознал, что удивление Раннока доставляет ему удовольствие.

Он был одним из тех дерзких картежников, которые могли за самый короткий срок и проиграться в пух и прах, и выиграть целое состояние, причем и к тому и к другому относился весьма равнодушно, но теперь впервые очень гордился, что его финансовое положение было стабильным. Неожиданно Бентли понял, что теперь обязан сохранять его на том же уровне.

С тревожно бьющимся сердцем Бентли покинул Страт-хаус почти так же поспешно, как и приехал, и прямиком направился на Ломбард-стрит. Он оказался бы на волоске от крайней нищеты, стоило только произойти какому-нибудь кораблекрушению. Он представил себе, как страховые агенты не только раздевают его донага, но и обгладывают его косточки. Нет, как ни приятно пощекотать себе нервы риском, больше он не мог позволить себе такого удовольствия.

Стоддард, слава богу, еще не успел дать ход их последним договоренностям. Он был несказанно рад швырнуть их в камин и безумно счастлив, когда ему приказали депонировать весь неразмещенный капитал под разумные и надежные пять процентов. Конечно, пришлось отказаться от непристойно высоких прибылей, но ведь обратной стороной медали было полное разорение. Так растаяла словно дым длившаяся три года интрижка Бентли с самой вероломной из любовниц – «Английским Ллойдом».

Провожая Бентли до двери, Стоддард заметил, смахивая едва заметную пылинку с его рукава и сияя от удовольствия:

– Насколько я понимаю, вы осознали ошибочность своих инвестиционных привычек, мистер Ратледж.

– Вы понимаете правильно, – невесело согласился Бентли. – В рискованные авантюры больше не ввязываюсь. Еще немного, и я буду корчиться от подагры и обматывать горло теплой фланелькой.

Стыдно, конечно, но ничего не поделаешь. Жизнь, которую он вел раньше, вот-вот изменится. Бентли направился в переулок Хангинг-Суорд, зашел в маленькую пивную, атмосфера которой была ему особенно по душе, и подкрепился пирогом с угрем и кружкой эля. Настроение его улучшилось, и можно было отправляться на Стрэнд.

Кембл в это время находился одной половиной тела в витрине, устроенной в эркерном окне, где выставлял украшенные эмалью табакерки. Когда его внимание привлек затренькавший над дверью звонок, он глазам своим не поверил, взглянув на вошедшего.

– Как, опять ты? Только не смотри на меня умильным взглядом щенка, который только что написал на ковер!

– Гав! – сказал Бентли со шкодливой ухмылкой. – Но боюсь, что на этот раз дело гораздо серьезнее, чем описанный ковер.

Кембл вытаращил глаза:

– Что на сей раз?

– Свадьба.

– Силы небесные! – взмолился Кембл, осторожно вылезая из витрины. – Когда?

– Завтра. – Бентли оперся на дверь, придав физиономии жалобное выражение.

Вздохнув, Кембл закрыл окно и запер на задвижку, потом, огибая стол, на котором стояли старинные каминные часы, спросил:

– Приличная визитка имеется? Впрочем, зачем спрашивать? Думаю, что нет. Где состоится церемония? Только, ради бога, не говори, что в церкви Святого Георгия! Это мне не по силам.

Церковь? Бентли даже не подумал об этом. Но если Фредерика хочет свадебный торт и кольцо, то, наверное, захочет и церковь. Пропади все пропадом! Со всем этим не то что за день – за неделю не управишься. Но тут ему вспомнились нежные дрожащие губки Фредерики, и мысли о каких-то там проблемах мигом вылетели из головы.

– Где? – повторил Кембл, распахивая зеленые шторы, прикрывавшие вход в задние комнаты. – Запомни, Ратледж, что одеваться надо не только для определенного случая, но и для места, где все будет происходить.

Бентли последовал за ним, обходя стороной изящные часы, и честно признался:

– Я не подумал о церкви. Ты полагаешь, что мне следовало подумать?

Кембл в ужасе, словно ужаленный, повернулся:

– Господи, надеюсь, это не твоя свадьба?

Бентли изобразил улыбку:

– Пожелай мне счастья, дружище.

Но Кембл лишь прижал руку ко лбу и пробормотал:

– Боже мой! Теперь я верю, что Бентли Ратледж – человек действия! А я-то думал, что он всего лишь обаятельный, но беспутный лентяй.

– Да, – вздохнул с легким сожалением Бентли, – люди меняются.

Кембл нырнул за шторы и, схватив перо, начал строчить записку. Бентли тоже подошел к его столу.

– Молю Бога, чтобы у Мориса сохранились твои мерки. Кстати, регент церковного хора в церкви Святого Мартина в Полях кое-чем мне обязан. Мы сейчас же сходим туда. А цветы? Нам потребуются цветы – думаю, лилии, если их удастся достать. Послушай, Ратледж! Этак ты сделаешь меня кандидатом на причисление к лику святых среди представителей портновского искусства! Разве может человек успеть сделать это за один день?

– Ну, тебе и не такое удавалось сделать, Кембл, – спокойно заявил Бентли. – Я ведь зашел только для того, чтобы купить кольцо.

Глава 9

Утром в день церемонии бракосочетания Фредерика встряхнула свое любимое голубое платье и отдала Джейн, служанке, одной на двоих у них с Зоей. Это, очевидно, последнее, что она запомнила ясно, потому что остальная часть дня прошла в укладке вещей в дорожные сундуки, объятиях, слезах и прочей кутерьме. Но это было даже кстати, поскольку она боялась, что если остановится, то ее страхи могут одержать верх над здравым смыслом до того, как дело будет сделано. И все же утром робкий огонек надежды все еще горел в ее сердце.

Ночь была бессонной, но, к ее удивлению, вовсе не из-за одолевавших ее сомнений, а скорее, от размышлений о будущем и связанных с ним надежд. Нет, он, конечно, не тот муж, о котором она мечтала, но любовник, несомненно, великолепный.

– Уж лучше знакомый дьявол, – вздохнул Эллиот, нежно целуя подопечную в носик. – От него по крайней мере знаешь, чего ждать.

Зато теперь у ее ребенка будет то, чего всегда не хватало Фредерике: добротная старая английская фамилия и двенадцать поколений знатных предков. Более того, в сердце Фредерики, хотя она ни за что не призналась бы в этом, начала зарождаться еще одна надежда – возможно, конечно, напрасная. Дело в том, что Бентли Ратледж, которого она знала прежде, был мало похож на того, кто вчера сделал ей предложение.

Зоя провела раннее утро в спальне Фредерики, мешая сборам и путаясь у всех под ногами. Как выяснилось, Ратледж обладал множеством прекрасных качеств, которые до сих пор оставались будущей супругой незамеченными. И, чтобы отвлечь ее внимание от утреннего приступа рвоты, Зоя с удовольствием принялась их перечислять. В дополнение к блестящему уму, остроумию и обаянию он обладал, как выяснилось, добрым сердцем, безупречными зубами и роскошной гривой темных непокорных кудрей. А еще у него была эта нахальная ухмылка, при которой на левой щеке появлялась ямочка. А глаза! Зоя утверждала, что они обладают гипнотическим свойством и имеют удивительный цвет: темно-каряя радужка окаймлена ободком цвета мха.

Когда Зоя начала со вздохом описывать его фигуру, начав с бедер, Фредерика поставила на место ночной горшок и заметила, что подруге, возможно, следовало бы самой выйти за него замуж, и тогда ее рвало бы по утрам горячим шоколадом. Зоя лишь рассмеялась в ответ и пригрозила отобрать Джейн, которую великодушно отдала ей на время поездки в Глостершир для знакомства с семьей Ратледжа.

Прошло еще немного времени, и вот они уже в церкви. Церемония была организована так просто и элегантно, что у Фредерики перехватило дыхание. Церковь Святого Мартина в Полях, построенная достаточно давно, была тем не менее одной из самых красивых в Лондоне и в день бракосочетания буквально сияла от тысячи свечей и множества букетов из белых лилий, перевязанных лентами из золотистого атласа. Фредерику глубоко тронуло то, что Бентли организовал такую великолепную церемонию.

Вышел преподобный Амхерст, которого было трудно узнать в развевающемся праздничном одеянии. И не успела Фредди опомниться, как Бентли Ратледж надел на ее палец тяжелое золотое кольцо и поклялся в вечной любви своим хрипловатым шепотом, от которого у нее мурашки шли по телу. Дальнейшие воспоминания были смутными: она стояла рядом с мужем на ступеньках церкви, ее без конца целовали в щеку и то и дело трясли за руку.

Бентли, которому никогда не удавалось долго оставаться серьезным, и тут не упустил случая продемонстрировать свое легкомыслие. Как только скамьи опустели и собравшиеся поздравить молодоженов начали расходиться, он со смехом подхватил ее на руки и принялся кружить посреди церковного двора, покрывая лицо поцелуями. И почему-то от этого совершенно недопустимого поступка Фредерика почувствовала, как радость переполняет ее сердце. В его действиях не было ничего искусственного или нарочитого, он совершенно искренне радовался и выглядел счастливым.

Когда он поставил наконец ее на землю и она перевела дыхание, в глаза ей бросилась монограмма на перстне мужа.

– Почему ты никогда не говорил, что твое настоящее имя Рэндольф?

Когда Фредерика услышала его имя во время церемонии, ей показалось, что оно куда надежнее и солиднее, чем Бентли. Она стала почтенной миссис Рэндольф Бентли Ратледж. Наверное, это как раз то, что нужно, если иметь в виду ее мечту о спокойном и беззаботном будущем, но, когда он поцеловал ее и покрутил в воздухе на церковном дворе, это был опять просто Бентли: друг, любовник, а теперь и муж. И Фредди поняла, что очень рада этому.

Но размышлять о своем счастье у нее не было времени. К ней подошел мистер Кембл, бывший камердинер Эллиота, который, элегантно поклонившись, поцеловал ей руку и в выражениях даже еще более возвышенных, чем это делала Зоя, поведал ей, какой великолепный экземпляр настоящего английского мужчины достался ей в мужья. Позднее она обнаружила в карете изящный свадебный подарок – чайный сервиз из десяти предметов в стиле рококо из старинного серебра и толстый конверт цвета слоновой кости, на котором безупречным каллиграфическим почерком было выведено: «Безотказное средство Дж. Дж. Кембла в случае неумеренного потребления спиртных напитков». Внутрь был вложен рецепт. Это даже на нее подействовало отрезвляюще.

Нет, это не была свадьба ее мечты, зато она несла в себе некое обещание, куда более реалистичное. Они вернулись на свадебный завтрак в Страт-хаус, однако Фредди кусок в горло не лез при мысли о скором расставании с домом и семьей, ее начали одолевать страхи. Потом последовал еще один раунд добрых пожеланий и напутствий, и этого нельзя было избежать. Только во второй половине дня их с Джейн усадили наконец в изящный черный экипаж с гербом лорда Трейхорна, и они выехали из Страт-хауса, распрощавшись с единственной семьей, которую Фредерика знала с тех пор, как покинула свою родину.

Ее супруг на чудесной гнедой кобылке скакал рядом с экипажем, и Фредерике казалось, что вид у лошадки такой самодовольный, словно это она хозяйка положения. Пока они ехали, всегда находились желающие с ними поздороваться, выразить свое почтение. Даже пахари на полях и деревенские кумушки, снимавшие вывешенное для просушки белье, останавливались, чтобы помахать им вслед, а то и перекинуться парой слов через живую изгородь. Возле Уоллингфорда им встретился цыганский табор, переезжавший на новое место в раскрашенных во все цвета радуги повозках, из которых выглядывали чернокожие красотки и призывно окликали всадника, но Бентли лишь улыбался и махал рукой.

Вскоре стало ясно, что в этот день до Глостершира они не доберутся: к вечеру небо затянуло облаками. Пришлось остановиться на ночлег в гостинице неподалеку от Литл-Уитнема. Бентли был так обходителен, что Фредерика заподозрила его в некой театральности, особенно когда он заказал маленькую комнату для себя и апартаменты для них с Джейн. Возможно, так и следовало себя вести новоиспеченному супругу, но, к своему смущению, Фредерика осознала, что надеялась на иное. Она разочарованно вздохнула, запирая дверь, и сразу же улеглась в постель, мечтая поскорее добраться до Глостершира.

Стоял прохладный весенний день, когда Камден Ратледж, граф Трейхорн, проходя по просторному холлу Чалкот-корта, услышал топот копыт прямо перед домом, а когда в окно брызнули из-под копыт частицы гравия, подумал, что кто-то, видимо, чертовски торопится. Дворецкий направился к двери выяснить, кого принесло, а граф опустился в ближайшее кресло в ожидании незваных гостей, вытянув ноги в тяжелых рабочих сапогах.

Граф, как обычно, поднялся задолго до рассвета и провел утро со своим управляющим и наемными рабочими, которые строили на ферме новое зернохранилище. На укладку фундамента ушло почти два месяца, причем в процессе работы графу отдавило три пальца. И сегодня он чувствовал себя не лучшим образом.

– От вашего брата, милорд, – доложил Милфорд, протягивая ему послание.

– Слава богу, не гости, – буркнул Трейхорн, неуклюже срывая печать пальцем, на котором отсутствовал ноготь. Содержание записки не улучшило его настроения.

«Дорогой Кем!

Извини, что был вынужден позаимствовать твой экипаж с Мортимер-стрит. Завтра буду дома, уже в брачных оковах. Моя жена – бывшая мисс де Авийе из Эссекса. Очень хорошенькая малышка. Не думаю, что ты ее знаешь.

Как всегда, твой покорный слуга и брат Р. Б. Р.

P. S. Закалывать тельца не надо, для этого случая больше подойдет ощипанный и ошпаренный кипятком петух».

– О боже! – воскликнул граф, вскакивая с кресла и бросаясь на поиски жены. – Хелен! Хелен, мне кажется, что Бентли начал курить опиум!

* * *

Мистер и миссис Ратледж прибыли в Чалкот-корт к полудню следующего дня. Не прошло и минуты, как в доме поднялась кутерьма. Увидев, как все семейство Бентли с криками, размахивая руками, высыпало на парадную лестницу, Фредерика почувствовала некоторое облегчение. Она выросла в доме с достаточно свободными нравами, и ей совсем не хотелось провести даже короткое время там, где безукоризненно следуют этикету.

Леди, джентльмен, трое детишек, полдюжины слуг и мокрый грязный спаниель шумно суетились вокруг них, пока лакеи разгружали и вносили в дом багаж. Лорд Трейхорн пытался утихомирить собаку, несмотря на то что держал на руках грудного младенца. Леди Трейхорн бросилась с распахнутыми объятиями к Бентли, едва тот спрыгнул с лошади. Фредерика с облегчением увидела, что люди здесь совершенно нормальные, благожелательные и простые, и брак с лордом Ратледжем перестал казаться ей таким уж ужасным.

Потом и она оказалась в объятиях супругов, а затем и их старшей дочери, девочки лет пятнадцати.

Леди Ариана Ратледж, стройная, с густыми, очень светлыми волосами, голубоглазая, напомнила Фредерике ее кузину Эви. Увидев ее теплую и озорную улыбку, Фредерика почувствовала, как постепенно отступает тоска по дому.

Чалкот-корт, небольшой, но очень красивый, стоял в окружении фруктовых деревьев на склоне холма как раз над небольшой деревушкой и был обнесен стеной, но она не мешала видеть приземистую норманнскую колокольню сельской церкви. Вскоре новоприбывших пригласили в гостиную, куда принесли поднос с чаем и бутербродами. Леди Ариана осталась со взрослыми, а младшие: Джарвис, Мэдлин и крошка Эмми – радостно отбыли с нянюшкой.

Фредерика с облегчением поняла, что Бентли успел сообщить семье о своей женитьбе. Возможно, она все-таки его недооценивает? Как-никак, а ему удалось организовать вполне достойную церемонию бракосочетания за столь короткое время. Впрочем, вскоре она поняла, что, несмотря на радушие и гостеприимство, семья Бентли не вполне освоилась с этим событием.

Лорд Трейхорн, копия своего брата, только более худощавый и не столь добродушный, улыбался, но как-то натянуто, и не сказал и полудюжины слов. Зато леди Трейхорн проявляла искреннее радушие, столь свойственное французам. Вскоре Фредерика заметила, что они с Бентли испытывают глубокую привязанность друг к другу. Ариана угощала всех бутербродами, Хелен разливала чай, и все пятеро болтали обо всяких пустяках: о погоде, о путешествии из Лондона, которое обошлось без каких-либо приключений, но постепенно разговор сошел на нет, как это бывает, когда истощается запас тем для поддержания светской беседы.

– Ну а теперь, – заявила Хелен, доливая в чашку Фредерики горячего чая, – когда светские условности соблюдены, ты должна удовлетворить наше вульгарное любопытство и рассказать, давно ли вы с Бентли знакомы.

– Мне кажется, я знаю его всю жизнь: он долгие годы был лучшим другом моего кузена Огастуса.

Фредерика действительно не могла припомнить, было ли такое время, когда Бентли не появлялся у них в Чатеме. Она всегда радовалась его присутствию.

Хелен, удовлетворив свое любопытство, с явным облегчением откинулась на спинку кресла, зато граф тут же поднялся и церемонно произнес:

– Прошу прощения, леди. Бентли, нужно ненадолго уединиться в кабинете. Есть кое-какие хозяйственные вопросы, которые требуют немедленного решения.

Фредерика заметила, как нахмурился Бентли, но все же согласился, поднимаясь с кресла:

– Разумеется. Разве можно что-то решить без меня?

Мужчины исчезли за дверью в противоположном конце гостиной, и, когда за ними закрылась дверь, Фредерика пробормотала:

– Милорд не одобряет наш брак.

– О нет, дорогая! – улыбнулась Хелен, поставив чашку на стол. – Мой муж просто несколько изумлен, вот и все. Записка Бентли нас сильно озадачила. Нам и в голову не приходило, что он решил наконец жениться, но мы безумно рады и счастливы приветствовать его супругу как нового члена нашей семьи.

– Для меня это большая честь, – растроганно призналась Фредерика, а Хелен вдруг наклонилась к ней и шепнула:

– Идем! Позволь я покажу тебе апартаменты, которые решила переделать заново. Может, они тебе подойдут. Дом хоть и невелик, но, мне кажется, вам здесь будет уютно.

– Не сомневаюсь, – заставила себя улыбнуться Фредерика. – Вы все так любезны.

Кабинет в Чалкоте остался таким же, каким его помнил Бентли. Это была большая, обшитая деревянными панелями комната с глубоким эркерным окном, массивным письменным столом красного дерева и таким количеством книг, что их могло бы хватить на городскую библиотеку. Единственным новшеством был выводок котят, уютно расположившихся у камина со своей мамашей Матильдой – рыжей кошкой, недовольно взглянувшей на вошедших сквозь щелочки сонных глаз. Три котенка – толстенькие меховые комочки на коротких неустойчивых лапках – отползли к ведерку для угля, рядом с которым устроилась в позе сфинкса на газете «Таймс» старая кошка Боадицея.

Бентли направился к одному из мягких кресел с подголовниками, полукругом стоявших возле камина. Он очень устал и не собирался выслушивать нотации Кема, тем более стоя.

– Насколько я понимаю, ты обесчестил бедную девушку? – без обиняков приступил к делу Кем.

– Ты так думаешь? – произнес Бентли, вытянув ноги и расслабившись. – Это все, что тебе пришло в голову? Не густо. Ведь есть еще изнасилование, ограбление, похищение, а также женитьба из-за денег.

Судя по всему, сказанное ничуть не обескуражило брата, и он продолжил:

– Что бы о тебе ни говорили, но я даже представить себе не могу, чтобы ты женился ради приданого: ты слишком мало любишь деньги.

– А это уже комплимент! – удивленно произнес Бентли. – Какое великодушие!

Брат махнул рукой, словно он ему смертельно надоел, и пояснил:

– Я всего лишь хочу помочь тебе, Бентли. Если с твоей женитьбой связан какой-то скандал, я хотел бы услышать об этом сейчас.

– Я не нуждаюсь в твоей помощи, – на удивление спокойно проговорил Бентли. – А что касается скандала, то, к сожалению, тут ты прав. Поздравь меня, Кем: я скоро снова стану отцом.

Он не стал скрывать, что испытал удовлетворение, заметив, что лицо брата слегка побледнело.

– Снова? – не понял Кем. – Но ведь у тебя не было детей, Бентли! По крайней мере, я об этом не знаю.

Эти слова почему-то не вызвали того гнева, на который брат рассчитывал. Возможно, это из-за усталости, а может, из-за того, что пестрый котенок решил использовать брючину Кема, чтобы вскарабкаться вверх. Трудно изображать деспота, когда с твоего колена свисает пищащий меховой колобок.

– Да, настоящим отцом я никогда не был, – признался Бентли, наблюдая, как брат, отцепив котенка от брючины, прижал его к себе, придерживая подбородком. – Но это не моя вина, Кем. Если бы я знал, что моя любовница родила дочь, я бы, как мог, позаботился о них обеих. А уж этот ребенок будет иметь все. Ну а теперь пожелаешь мне счастья или предпочтешь читать нотации?

– Я никогда не желал тебе зла, – серьезно произнес Кем. – А теперь желаю счастья вам обоим.

Бентли чуть заметно усмехнулся и уставился в догоравший в камине огонь:

– Я сделаю все возможное, чтобы она была счастлива…

– Я рад это слышать. Твоя супруга производит впечатление благовоспитанной молодой леди, к тому же очень красива. Тебе здорово повезло…

– Какого черта ты расхваливаешь добродетели моей жены? – возмутился Бентли, вскакивая с кресла. – Держись от нее подальше, слышишь?

Кэм вскинул голову и процедил, холодно глядя на брата:

– Ты сам решил привезти свою жену в этот дом. Фредерика теперь моя сестра. Боже милосердный, Бентли! Каким надо быть идиотом, чтобы заигрывать с женой брата? Ты можешь мне ответить на этот вопрос? Только не говори, что я тебя не так понял.

В комнате вдруг стало жарко и душно, трудно дышать. Что он на самом деле имел в виду? Стараясь избавиться от неприятного ощущения, Бентли тряхнул головой и взъерошил рукой волосы, у него бешено заколотилось сердце.

– Кем, я не имел в виду… и совсем не это хотел сказать… Ох, черт возьми, будь я проклят, если знаю, что имел в виду! Мне кажется, что женитьба лишает человека разума.

Взгляд брата мало-помалу потеплел.

– Если ты намерен бесцельно метаться по комнате, то не наступи на котят.

Бентли был как раз на полпути к окну – Кем, как всегда, предугадал его действия. Бентли всегда было не по себе в этом доме: он не знал, куда деться, хватал то одно, то другое, словно ждал беды. Ему было видно, как на южном склоне дальнего холма старый Ангус и один из молодых работников пашут землю и перевернутые пласты почвы из безжизненно-серых превращаются в коричнево-черные, насыщенные жизненной силой и сулящие плодородие. А его жизнь? Можно ли было ждать, что в ней произойдут подобные многообещающие изменения? Если он приложит все силы, то добьется ли настоящего счастья и благосостояния, заработанных своим трудом, а не выигранных за карточным столом?

Теперь, когда свадебные хлопоты остались позади и пора было подумать о том, как жить дальше, он уже не чувствовал того удовлетворения, на которое рассчитывал. И как бы Бентли ни хорохорился, вопросы брата задели его за живое. Сможет ли он обеспечить Фредди счастливое будущее? Ведь это его долг! А в чем заключается ее долг? Наверное, несправедливо от нее что-то требовать. Он рассчитывал, что, когда привезет Фредди в Чалкот, сумеет избавиться от некоторых призраков прошлого, но они, кажется, не только не исчезли, но стали еще назойливее. Не ошибся ли он, приехав сюда?

– Ты должен был привезти ее сюда, – рассудительно проговорил Кем, словно умел читать мысли. – Ты ведь знаешь, что пойдут разговоры. Вам лучше погостить здесь подольше: обществу нужно показать, что семья полностью одобряет твой выбор. Так будет проще для нее.

Бентли все еще стоял, глядя в окно.

– Значит, ты знаешь, кто она?

– Конечно. Это подопечная лорда Раннока, к тому же… иностранка.

– Ты хочешь сказать – незаконнорожденная?

– Да, и это тоже мне известно, – подтвердил Кем.

Бентли резко развернулся и бросил ему в лицо:

– Так вот: мне наплевать на все это! Она мне нравится. И всегда нравилась. И я сделаю ее счастливой!

Задумчиво поглаживая пальцем котенка, Кем произнес:

– Тебе она нравится… Но любишь ли ты ее?

Бентли покачал головой:

– Нет, о любви речь не идет… но судьбой своей я доволен и намерен сделать наш брак максимально приятным.

– Ранноку пришлось приставить пистолет к твоему виску? – предположил Кем.

Бентли хрипло рассмеялся:

– Нет, до этого не дошло. Более того, насколько мне известно, они даже приняли кое-какие меры, чтобы воспрепятствовать нашему браку.

Кем задумчиво хмыкнул, потом спросил:

– Когда должен родиться ребенок? Я хочу знать, насколько эта ситуация заденет репутацию Фредерики?

Вопрос застал Бентли врасплох. И он тупо повторил:

– Когда? Ну, зимой, наверное.

– Отсчитай примерно сорок недель, – сухо посоветовал Кем.

Бентли судорожно сглотнул и произвел в уме кое-какие подсчеты:

– Получается, что в начале ноября.

Кем что-то проворчал и откинулся на спинку кресла, потревожив котенка, и тот запищал. Бентли протянул руку и, отцепив малыша от жилета брата, осторожно положил его в корзинку к Матильде, и та принялась его обнюхивать и облизывать. Похоже, даже кошка и та не доверяла ему! По правде говоря, он и сам себе не верил.

– Отсрочка произошла не по моей вине, – признался Бентли. – Я сразу же сделал Фредди предложение, задолго до того, как она узнала о беременности.

Брови Кема удивленно взметнулись вверх.

– Вот как?

Бентли резко повернулся к нему:

– Побойся бога, Кем! За кого ты меня принимаешь? Она хорошая девушка из приличной семьи. Я вовсе не собирался…

– Нет-нет, как можно! Ты и плохие намерения… – пробормотал Кем, взметнув обе руки вверх, словно сдаваясь.

– Черт бы тебя побрал! Опять ерничаешь? – вспылил Бентли. – Если хочешь знать, мне просто не терпится пустить в ход кулаки.

Кем тут же вскочил и потребовал:

– Скажи-ка мне вот что, дорогой: ты хоть немного подумал о будущем? Ты имеешь представление, каким образом будешь обеспечивать эту бедную девочку? У тебя нет никакой профессии. Тебя отовсюду повыгоняли, у тебя даже крыши над головой нет, если не считать Роузлендса, да и тот принадлежит Хелен.

– Не надо, Кем, – проворчал Бентли, – лучше заткнись.

– Просто я должен быть уверен, что в моей семье все обеспечены, – пожал тот плечами.

– Ах, вот как! – усмехнулся Бентли. – Уж не вообразил ли ты себя святым, вечным нашим заступником и покровителем? Но эта женщина – моя забота, не твоя. Держись от нее подальше. И позволь сказать тебе еще кое-что: игра в карты и рискованные авантюры куда прибыльнее, чем ты можешь себе вообразить.

– Дешево досталось – легко потерялось, – произнес Кем, уперев в бока огрубевшие от работы руки.

– Только не в этот раз, – возразил Бентли. – Я прекрасно понимаю, что не могу продолжать жить как раньше. Не забудь, дорогой братец, что я уже потерял одного ребенка из-за бедности, и больше не допущу ничего подобного. Кроме того, я знаю о его существовании, поэтому меня не унесет нелегкая куда-нибудь в Индию или Италию. И заруби себе на носу: мне не нужна твоя помощь, я могу сам обеспечивать свою жену и ребенка, причем очень неплохо, уж будь в этом уверен.

Кем, как ни странно, по-видимому, нисколько не удивился:

– Что ж, я рад. И пока ты, чтобы обеспечить свою семью, не будешь надеяться на чудо или на какой-нибудь невероятный поворот судьбы, пожалуй, воздержусь от советов.

– Вот это настоящее чудо! – воскликнул Бентли.

Глава 10

Когда Бентли вернулся в гостиную, там была только Ариана – сидела за арфой и наигрывала легкими уверенными пальчиками «Ярмарку в Скарборо». Ни разу не сбившись с такта, девочка взглянула на него и незаметно подмигнула. Следом за братом вошел Кем и, наклонившись, поцеловал ее.

– А куда исчезли леди, крошка?

– Мама повела Фредерику взглянуть на садовые апартаменты.

Как раз в этот момент обе леди появились в дверях, причем Хелен обнимала Фредерику за талию, словно они были давние подружки.

– А вот и мы, – прощебетала Хелен, возвращаясь к чайному столу. – Кем, я рада сообщить, что работы наверху продвигаются успешно. Одна спальня уже закончена, и маляры переместились в гостиную. Сейчас Ларкин перетаскивает багаж.

Бентли круто повернулся к ней:

– О чем это ты, Хелен?

Фредерика уловила напряжение в голосе мужа.

– Да вот собираюсь вас поселить в садовых апартаментах, – беспечно ответила Хелен, выбирая себе бутерброд из оставшихся на блюде.

– Нет! – заявил Бентли, вцепившись в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. – Нас вполне устроит моя старая комната.

Хелен удивленно взглянула на него:

– Но это никому не доставит хлопот! И потом, вспомни, какой чудесный вид открывается из окна садовых апартаментов! А в твоей старой комнате тесновато будет двоим.

– А мне кажется, что нам хватит места, – вмешалась Фредерика. Ей было безразлично, где спать, но ее удивил столь категоричный протест Бентли. И выглядел он как-то странно, словно ему трудно дышать.

– Да о чем здесь спорить! – сказала Хелен. – Разве может сравниться маленькая спальня с прекрасными апартаментами? Подумай сам, Бентли. Дамам нужно куда больше места, чем вам, мужчинам. Где, например, будет спать горничная Фредерики?

– Вместе с другими служанками! – процедил Бентли. – Помести ее с Куинни. Кстати, и маляров оттуда уберите: будут мешать.

– Бентли просто беспокоится о моем комфорте, – бросилась на защиту мужа Фредерика. – Видите ли, в последнее время я быстро устаю и не прочь вздремнуть днем.

Как она и надеялась, супруг немного расслабился, а Хелен и лорд Трейхорн обменялись красноречивыми взглядами.

– Ну что ж, если вам так удобнее, мы можем временно, пока не закончатся работы, поселить вас в маленькой комнате.

Однако по мрачному выражению лица мужа Фредерика поняла, что никакого «временно» не будет.

– Посмотрим, – буркнул Бентли, поднимаясь. – А теперь я, пожалуй, пойду освобожу Ларкина от бесполезной работы.

К чаю Бентли не вернулся, и Фредерика прекрасно провела время в оживленной беседе с лордом Трейхорном. Ей было что рассказать: Эви как художник часто бывала на континенте и брала с собой все семейство. Им удалось побывать даже в Варшаве. Милорд, живо интересовавшийся историей и политикой, признался, что завидует ей: так много повидать! Ему вот не удается: из-за хозяйства бо́льшую часть года приходится проводить в Чалкоте, а остальное время отбирают заботы об их девонширском родовом гнезде.

По рассказам Бентли она знала, что лорд Трейхорн обладает блестящим умом и получил прекрасное образование, но мужчина, которого она видела перед собой – с натруженными руками, в простой одежде, – совсем не выглядел как лорд, а тем более ученый. С ним было очень интересно беседовать, и тем не менее после третьей чашки чая Фредерика с трудом подавила зевок.

Хелен сразу заметила это и вмешалась в их разговор:

– Наши молодожены, наверное, очень устали с дороги, милый. Надо бы дать им отдохнуть перед ужином.

– Это было бы очень кстати, – призналась Фредерика.

Хелен проводила ее на третий этаж, где в конце длинного, скудно освещенного коридора находилась старая спальня Бентли с золотистым восточным ковром на полу и трехстворчатым окном, из которого была хорошо видна деревенская церковь. Напротив окна стояла массивная кровать с матрасом высотой до талии и спинкой по грудь. К спальне примыкало помещение, где можно было помыться, и небольшая гардеробная.

– Здесь чудесно! – восхитилась Фредерика, оглядевшись. – И вид ничуть не хуже, чем из садовых апартаментов. Спасибо!

Хелен легонько чмокнула ее в щеку и ушла. Наконец-то можно отдохнуть. Из гардеробной вышла Дженни и, встряхивая одно из ее платьев, заметила:

– Красивый дом, не правда ли? Я никогда не бывала в Глостершире. Здесь все так необычно, так просто, подеревенски.

– Ты права, – улыбнулась Фредерика. – Лондон уже вторгся в Ричмонд и даже в Эссекс, а здесь такой покой – настоящий рай на земле.

Дженни тоже улыбнулась, хотя лицо ее выглядело усталым.

– Ваши платья я развесила, а теперь спущусь вниз, поглажу то, которое вы наденете к ужину.

– Я хочу немного вздремнуть, да и тебе не помешало бы. Мне сказали, что тебя поселили с какой-то Куинни. Наверное, это одна из служанок?

Дженни поморщилась и проворчала:

– Видела я ее. Очень бойкая девица.

Фредерика насторожилась:

– Тебе будет трудно с ней ужиться?

Дженни смутилась:

– Нет, что вы, она настроена вполне дружелюбно. Ну, я, пожалуй, пойду.

Как только за горничной закрылась дверь, Фредерика обнаружила, что отсутствует дорожный несессер с ее умывальными принадлежностями, хотя она видела, как один из слуг нес его наверх. Наверняка его оставили в апартаментах. В комнате имелась сонетка, но она решила не звонить: в доме и так мало слуг, а снова звать Дженни ей не хотелось.

Фредерика вышла и направилась к лестнице – чудовищному сооружению из резного дуба, почерневшего от времени – и тут заметила, что дверь в женскую спальню чуть приоткрыта. Странно. Этим этажом почти не пользовались, как сказала Хелен, и эта комната пустовала в течение нескольких лет. Она осторожно толкнула дверь, но петли даже не скрипнули. Из комнаты донесся слабый нежный аромат сирени. Здесь кто-то был…

Бентли?

Муж стоял спиной к двери возле одного из узких окон и смотрел в сад. Во всей его позе чувствовалось напряжение. Она уже хотела войти, но тут Бентли, издав какой-то сдавленный звук, оттолкнулся от окна и обернулся. Он был бледен и вроде бы даже дрожал. Он пересек комнату, подошел к высокому шкафу с полками красного дерева и рывком открыл его дверцы, как будто опасаясь, что внутри прячется сам Сатана.

Шкаф был пуст. Бентли довольно долго стоял, уставившись в его глубины. Как ни странно, но Фредерика даже через комнату почувствовала, что запах сирени усилился. Грубо выругавшись, он захлопнул шкаф и отвернулся, но одна дверца снова раскрылась и стала медленно раскачиваться, внушая суеверный ужас в надвигающихся сумерках. Бентли, ничего не замечая, принялся расхаживать по комнате, и его шаги отдавались гулким эхом.

Фредерика наблюдала за ним, но не знала, что предпринять. Разве не должна она как жена утешить его? А ему почему-то сейчас плохо, она это видела.

Глухо застонав, он опять быстро подошел к окну, широко распахнул его и, упершись руками в подоконник, до пояса высунулся наружу. Фредерика видела, как натянулась ткань его сюртука на плечах, когда он судорожно втягивал воздух. Ошибиться было невозможно: он явно боролся с приступом рвоты. Она встревожилась и приоткрыла дверь пошире.

– Бентли?

Его реакция была мгновенной: обернулся как ужаленный, но она могла бы поклясться, что видел он не ее.

Фредерика вышла из полумрака.

– Тебе… нехорошо?

Он буквально прирос к полу, в лице – ни кровинки, потом тряхнул головой, подошел к ней и положил свою крупную ладонь на ее плечо:

– Фредди? Что ты здесь делаешь?

– Ищу свой дорожный несессер, – объяснила она, пристально вглядываясь в его лицо. – Мне нужна губка для лица.

Бентли наконец удалось улыбнуться.

– Я приказал Ларкину отнести его наверх, – он взял ее за руку и вывел в коридор. – Вы, наверное, разминулись. Позволь мне проводить тебя наверх.

Она не поддалась на уловку.

– Бентли, с тобой все в порядке?

Улыбка сбежала с его лица, и он холодно спросил:

– Проявляешь супружескую заботу? Постигаешь новые обязанности? Да мне просто становится плохо от запаха краски.

Свежей краской здесь не пахло, но она об этом не сказала.

– У тебя был такой вид, словно ты увидел привидение.

Он чуть помедлил, потом расхохотался, непринужденно – пожалуй, излишне непринужденно – обняв за плечи, и повел ее по коридору.

– Тебе еще никто не рассказывал о призраке Джона Камдена? Видишь ли, он иногда появляется в этом доме.

– Уж не в стенном ли шкафу? – уточнила она сухо.

– В том-то и дело, Фредди, любимая, что этого никто заранее не знает, – пробормотал Бентли.

Они обогнули темный угол, и Фредерика вдруг почувствовала, как что-то толкнуло ее под ребро. Взвизгнув от неожиданности, она аж подпрыгнула, чуть не выскочив из туфелек.

– Ага! Вот видишь, это он! – прошептал Бентли, прижимаясь губами к ее уху. – Старый Джон наказывает скептиков.

Он опять толкнул ее в бок, но на этот раз Фредерика рассмеялась.

– Перестань! Люди подумают, что я сошла с ума.

– Ах, Фредди, поздно, они уже так думают, – проговорил Бентли, когда они добрались до лестницы. – А что еще остается, если ты вышла за меня замуж?

Она вдруг остановилась:

– Бентли, ты когда-нибудь бываешь серьезным?

– А зачем? Для этого у меня есть брат, он серьезен за нас обоих.

Он попытался поцеловать ее, но Фредерика отпрянула. Бентли возмутился, а когда она опять повернулась к нему, не сводя с нее взгляда, провел тыльной стороной ладони по щеке, едва касаясь кожи. В этом жесте воплощалась невероятная нежность, хотя другая его рука безжалостно вцепилась ей в плечо. Фредерика в неожиданном прозрении разглядела в этом суть его натуры, для которой были характерны оба качества: и жесткость, и доброта.

– Никогда так не делай, – прошептал он хрипло. – Не отворачивайся от меня.

На сей раз Фредерика выдержала его взгляд:

– А ты ничего от меня не скрывай, Бентли.

Он чуть заметно улыбнулся, но как-то невесело:

– Ты обещала продержаться шесть месяцев, дорогая, – полгода супружеской покорности. Ты намерена сдержать слово?

– Ты тоже мне кое-что обещал, – парировала она. – Например, быть со мной честным. А где твоя честность?

– Здесь, – ответил он тихо, прикоснувшись к левой стороне груди. – Разве я дал тебе повод усомниться в этом?

Дал ли он повод? Пока нет. И все же что-то он от нее скрывал. Она, конечно, в конце концов все узнает, но сейчас, она чувствовала, они балансировали на грани ссоры. Их брак еще слишком хрупкий, чтобы выдержать такое испытание. Придется ей на какое-то время, так сказать, ослабить поводья. Вдруг Бентли, как будто умел читать мысли, одарил ее самой обворожительной из своих улыбок, и все сомнения и страхи Фредерики вмиг улетучились. Не в силах сопротивляться его обаянию, она закрыла глаза и почувствовала прикосновение его губ к своим. Она заранее знала, что так и будет. Горячая сладкая волна желания прокатилась по ее телу, как это уже было в ту памятную ночь в саду. Губы Бентли соблазняли и обещали земные радости, отказываться от которых у нее не было ни малейшего желания. Он сам научил ее этому всего лишь за одну ночь.

Он был дьяволом, этот великолепный мужчина, за которого она вышла замуж. Сожалела ли она о том, что сделала? Пока нет, но может, еще пожалеет. А если и так, то это будет потом, не сейчас.

– Я иду наверх вздремнуть, – с трудом оторвавшись от него, сообщила она вдруг севшим голосом. – Ты со мной? Или мне опять спать одной?

Даже в полумраке она чувствовала на себе его горячий взгляд.

– Тебе прошлой ночью не хватало меня, милая?

Фредерика судорожно сглотнула:

– Конечно.

– Так идем же скорее наверх! – пробормотал он хрипло.

К тому времени как Хелен вернулась в Желтую гостиную, ее муж и падчерица уже ушли. Не надо было обладать даром предвидения, чтобы узнать, куда ушел ее муж, – конечно, в кабинет, зализать раны, если таковые имелись, и прийти в себя от приступа гнева, который всегда с ним случался после общения с братом. Она действительно нашла Кема в кабинете. Он растянулся на коврике у камина, уставившись в потолок, а котята ползали по нему, словно пушистые лилипуты по Гулливеру.

Хелен пощекотала супруга под ребрами носком туфельки и по-свойски бросила:

– Привет.

– Ты считаешь, что я зря накинулся на Бентли? Но надо же было как-то указать ему на недопустимость подобных выходок.

Хелен уселась на пол, поджав под себя ногу, то есть в позе, не подобающей леди.

– Но зачем ссориться? Мне кажется, вы оба просто зря сотрясаете воздух. Хватит забивать себе голову всякой ерундой. Давай-ка лучше позаботимся о твоей спине.

Кем снял с себя котят и со стоном перекатился на живот. Хелен вытащила из его брюк сорочку, и ее руки скользнули по напряженным мышцам.

– Скажи-ка, дорогой, сколько бревен, балок или как там их еще называют ты поднял сегодня утром? – пробормотала она недовольно.

– Не больше, чем обычно, – буркнул Кем, уткнувшись в ковер. – Ты знаешь, что бедная девочка ждет ребенка?

– Ах вот оно что! – протянула Хелен, нежно разминая ему спину. – Я это предполагала. На крестинах Эмми Бентли был колючим как еж. Но из него получится хороший отец, вот увидишь.

– Не обольщайся! – взорвался Кем. – В нем постоянства не больше, чем в блуждающем огоньке.

– Да, раньше так и было, – попыталась возразить Хелен.

Но муж перебил ее:

– Он распутник, каких свет не видывал, а она еще совсем ребенок.

– Ребенок? Странно. Она сказала мне, что ей уже исполнилось восемнадцать.

– Невинное создание! – продолжил Кем, не заметив легкой иронии в словах жены. – Милая девочка из хорошей семьи! Пусть благодарит Всевышнего, что Раннок не убил его на месте.

– Думаю, что ты преувеличиваешь, дорогой, – поморщилась Хелен. – Юная страсть всего лишь перешла грани дозволенного. Едва ли это такое уж тяжкое преступление.

Кем возмущенно повернул голову к жене, да так резко, что непослушная прядь заинтересовала одного из котят, который тут же воспользовался возможностью вцепиться в нее лапками.

– Юная страсть? – воскликнул он, расхохотавшись. – Это ты о ком, дорогая? Да Бентли менял женщин как перчатки едва ли не с пеленок. Уж он-то знал, что делает.

Хелен попыталась вставить хоть слово в защиту Бентли, но супруг не позволил.

– Видишь ли, дело в том, что отец это поощрял, – признался он мрачно. – Уже в подростковом возрасте не проходило и недели, чтобы Бентли не совратил какую-нибудь доярку с фермы или не забрался под юбки к служанке из пивной. Отец считал, что это забавно и мужчине не возбраняется.

– Учитывая обаяние твоего брата, я очень сомневаюсь, что ему приходилось кого-то принуждать, милый, – возразила Хелен.

– Обаяние? – Кем ушам своим не верил. – Побойся Бога, дорогая! Ведь он и тебя пытался соблазнить! Неужели забыла?

Хелен рассмеялась:

– Ничего подобного, Кем! Он хотел лишь позлить тебя и не собирался делать ничего предосудительного. И Фредерике он не хотел навредить, просто потерял голову: она само очарование. Я считаю, что ему очень повезло.

– Пожалуй, ему-то да. А ей?

Хелен задумалась, наконец ответила:

– Бентли будет любить ее и заботиться о ней и ребенке. Я в этом абсолютно уверена.

Кем перевернулся и сел:

– Значит, ты в нем уверена больше, чем я, дорогая. Когда ты наконец признаешь, что Бентли – неистощимый источник неприятностей?

Хелен потеряла терпение:

– А когда ты признаешь, что у него просто есть проблема?

– Ты хочешь сказать, помимо склонности к безответственным поступкам?

– Да, и серьезная, – твердо ответила она. – Возможно, мне просто не удалось достаточно доходчиво объяснить тебе это.

– И в чем же проблема? – спросил он с иронией в голосе.

– Если бы я знала… Но она есть! – рассердилась Хелен.

Кем нежно потрепал жену по щеке:

– Ты опять заглядывала в свои толстые черные книги, чтобы отыскать какое-нибудь длинное латинское слово, которым можно назвать молодого человека, испорченного собственным отцом.

Она оттолкнула руку мужа и повторила, поднимаясь с пола:

– Испорченного? Интересно, каким же образом? У твоего отца, насколько мне известно, в карманах ветер гулял.

– Я имею в виду дурные привычки, – заметил супруг. – Он видел то, чего не следовало, с раннего детства. Ему говорили то, чего не говорят детям, и поощряли в том, что в обществе считается неприемлемым.

– Начинаю понимать, – задумчиво протянула Хелен. – И во всем этом ты винишь своего брата?

– Нет, не только, – признался Кем, заправляя в брюки полы сорочки. – Но как бы то ни было, я никогда не испытывал к нему ненависти.

– Он сам себя ненавидит за вас обоих, – тихо заметила Хелен. – Ни один человек, которому хоть немного дорога жизнь, не стал бы так бесцеремонно обращаться с ней и подвергать себя такому риску. Но Бентли, видимо, считает, что ничего другого не заслуживает.

– Ты во многом права, но я пока не могу полностью согласиться с тобой.

Хелен с улыбкой подобрала с пола его жилет и предложила:

– В таком случае не будем больше это обсуждать. Давай лучше подумаем, как можно им обоим помочь, особенно Фредерике: ей непросто привыкнуть к новой роли даже при самых благоприятных условиях.

– Ты уже наверняка что-то придумала.

– Да. Думаю, можно начать с визитов ко всем нашим соседям. Потом, возможно, она даже сумеет что-то сделать для сельской школы. Джоан, я уверена, с радостью примет ее у себя в Белвью, а Кэтрин устроит для нас всех ужин.

– Черт возьми, совсем забыл! – прервал ее Кем. – Я получил от Кэт записку, это касается бабушки Макса. Старая миссис Кастелли, судя по всему, опять принялась учить уму-разуму своего управляющего. Бедняга грозится уйти, если Макс не заставит ее отцепиться, поэтому нынче утром они уехали в Лондон.

Хелен рассмеялась:

– Кэт просто умрет от зависти, когда узнает, что пропустила волнующие события, которые у нас произошли. А теперь идем, любимый, тебе нужно принять горячую ванну. Это поможет снять напряжение с твоих натруженных мышц, а потом немного отдохнуть. Как ты на это смотришь?

Глава 11

Когда Фредерика распахнула дверь в спальню Бентли, солнце садилось, заливая комнату золотистым светом. В массивном камине кто-то уже успел разжечь огонь, а ее дорожный несессер стоял возле кровати. Она услышала, как за ее спиной закрылась дверь, потом повернулся ключ в замочной скважине, и неожиданно занервничала.

Но почему? Это ведь всего лишь Бентли. И то, что ей показалось, будто в нем доброта соседствует с жестокостью, всего лишь игра воображения и объясняется усталостью. Она чувствовала его желание: оно ощущалось и в его взглядах, и в прикосновениях. Она тоже хотела его. Она понимала, что, возможно, совершила необдуманный поступок, однако вышла все-таки за него. Так что теперь, пусть даже ей вдруг стало страшно, почему бы не воспользоваться преимуществами, которые сулил брак? А такие преимущества в браке с Бентли, несомненно, были. В этом отношении Уинни была права.

Бентли, обогнув кровать, подошел к камину, все еще одетый в обтягивающие бриджи и сапоги для верховой езды, и, чуть помедлив, повернулся к ней, подняв руки:

– Миссис Ратледж, не соблаговолите ли исполнить супружеский долг и помочь мне снять сюртук?

Фредерика сразу подошла к нему, и ее руки скользнули под ткань сюртука к его плечам. Большую часть долгого дня он провел в седле, и от него пахло лошадью, потом и еще чем-то, присущим только ему. Он повернулся, высвободил руки из рукавов, и на нее пахнуло теплом его тела. Фредерике не раз приходилось видеть мужчин без одежды, но никто не производил на нее такого впечатления. Широкоплечий, высокий, с темными, чуть длинноватыми волосами, загибавшимися у воротника, в белоснежной батистовой сорочке, он был неотразим.

Она так загляделась на него, что ему пришлось напомнить о себе:

– Дорогая! А жилет?

Она мгновение непонимающе смотрела на него. Ах да, он хочет, чтобы она его раздела! Эта процедура показалась ей глубоко интимной и такой волнующей, но ее неловкие пальцы с трудом справлялись с пуговицами. Когда наконец удалось расстегнуть последнюю, Бентли кивнул и стряхнул жилет на пол.

В волне тепла, хлынувшей от сорочки, она различила едва уловимый запах мыла.

– Боюсь, я не сумею развязать твой галстук…

Приподняв пальцем ее подбородок, он сказал с улыбкой:

– Я научу вас, миссис Ратледж. Вам очень многому предстоит научиться.

Надо отдать ему должное, ее муж был хорошим учителем. Его прикосновение было нежным, как шелк, а от звука голоса кружилась голова. Фредерике вдруг вспомнилось, как они лежали на траве в Чатеме, приходя в себя после испытанного экстаза, и по всему телу разлилась горячая волна желания. Как будто угадав ее сокровенные мысли, он понимающе улыбнулся ей.

Не отводя взгляда от ее лица, он нащупал пальцами узел галстука и развязал его. Это получилось у него так чувственно, что Фредерика облизнула вмиг пересохшие губы. Каким бы он ни был и какие бы чувства она ни испытывала к нему, одно было несомненно: ее тело страстно желало его. А он отступил на шаг, высвободил из брюк полы сорочки и стащил ее через голову.

У нее широко распахнулись глаза, жарко зарделись щеки. Мускулы на его груди выглядели так, словно были вытесаны из камня и согреты дыханием самого Всевышнего. Каждая мышца рельефно выделялась в пламени камина, четко обозначенная светом и тенью.

– Вижу, тебе это нравится, милая, – прошептал Бентли. – Мне так хочется доставить тебе удовольствие! Это самое малое, что я могу сделать, зато сделать хорошо.

Фредерика вспомнила, о чем шепотком сплетничала Уинни, и покраснела до корней волос. Он, казалось, прочитал ее мысли и принялся покрывать легкими, как крылья бабочки, поцелуями ее шею. Пальцы скользнули за ворот платья. У нее участилось дыхание, груди набухли от внутреннего жара, соски затвердели. Бентли, издав то ли стон, то ли хрип, запустил руку еще глубже и обхватил грудь ладонью.

– Тебе так нравится? – спросил он, касаясь языком чувствительного местечка за ухом. – Скажи мне.

Фредерика попыталась что-то сказать, но горло сдавило спазмом. Он прикоснулся большим пальцем к твердому соску, и она охнула, вздрогнув всем телом.

– У нас есть это, – проговорил, явно удовлетворенный результатом Бентли. – Помни: даже если нет ничего другого, у нас есть это, что уже немало.

Ей хотелось крикнуть, что должно быть нечто большее. Но так ли это? В тот момент ей, пожалуй, было все равно. Ей просто хотелось поскорее лечь с ним в постель. И она теперь наконец-то поняла, как ее угораздило попасть в такую историю. Это не имело никакого отношения к лорду Эллоузу, Джонни послужил лишь предлогом, в то время как к Ратледжу она всегда испытывала безрассудное влечение. Он был чертовски привлекателен и весьма опасен, вводил в искушение. Ей хотелось чувствовать на себе горячий взгляд его карих глаз. Ее тянуло к его сильному красивому телу со страстью, которая должна бы казаться греховной, но почему-то не казалась. Тогда, как и сейчас, ее тело испытывало сладостную муку от страстного желания, хотя он почти не прикасался к ней.

Он проделал поцелуями дорожку вниз по ее шее, и она, когда он на мгновение поднял лицо, повторила губами то же, что делал он.

– Ах, Фредерика, – простонал Бентли, вытаскивая шпильки из ее волос.

Расстегнув пуговицы на ее платье, отчего оно будто само упало с груди, он опустился на колени и, забравшись под юбки, осторожно освободил ее сначала от чулок, а потом и от всего остального, кроме тонкой батистовой рубашки, предложив ей снять ее самой.

Фредерика бросила взгляд на тяжелые оконные шторы, но он взял ее за плечи и прошептал, как будто прочитав ее мысли:

– Нет, я хочу увидеть тебя при дневном свете.

«Он заплатил за меня предельную цену. Не это ли он хотел сказать?» Она попыталась отстраниться, но он поймал ее и, заключив в объятия, попросил:

– Не надо бояться, а стесняться тебе нечего: ты прекрасна.

Но она все-таки немножко боялась и дышала тяжело, прерывисто.

Он прижался к ней всем телом, и она, ощутив массивное утолщение под его бриджами, осознала, как он возбужден, и чуть отодвинулась. Он же, неправильно истолковав ее движение, еще плотнее прижал ее бедра к своим, провел губами по ее виску и прошептал:

– Просто доверься мне, я обо всем позабочусь.

У нее чуть не подкосились ноги, но Бентли обнял ее еще крепче и поцеловал так, что перехватило дыхание. Его руки ласкали ее тело сквозь тонкую ткань рубашки, еще сильнее разжигая страсть, и Фредерика ухватилась обеими руками за подол и стащила ее через голову, не в силах больше терпеть эту муку.

Его жадный взгляд скользнул по ее шее, спустился на грудь, затем ниже. Издав хриплый стон, он опять привлек ее к себе и запустил руку в волосы. Фредди буквально слышала, как пульсирует его кровь, тело словно обжигало.

– Скажи, дорогая, – прошептал он, – ты так же, как я, сгораешь от желания? Или все еще слишком невинна?

Ее руки сами обвились вокруг его шеи, в глазах его полыхала такая необузданная страсть, что она закрыла свои, чтобы не ослепнуть, и призналась:

– Я тоже безумно хочу тебя.

Он подхватил ее на руки, отнес в постель и принялся судорожно раздеваться, бросая одежду куда придется. Фредерика тихо охнула, когда с его бедер соскользнула последняя преграда, высвободив напряженный, рвущийся в бой пенис.

– Не бойся, Фредди, любовь моя, он вполне тебе подходит, – хихикнул Бентли, совершенно голый и неописуемо великолепный. Фредерике, выросшей в доме, полном мужчин, естественно, время от времени приходилось украдкой видеть мужскую плоть, но она была почему-то твердо уверена, что ни один из ее знакомых не смог бы выглядеть так без одежды.

«Неукротимый» – вот самое точное определение для Бентли Ратледжа, полного энергии и обладающего редкой, первобытной красотой. Ей почему-то вспомнилось искушение в Эдеме.

Под ними застонал матрас, когда он схватил ее за руки, подвинул почти к самому краю кровати и опустился на нее всем телом. Потом, приподнявшись на локте, Бентли обхватил ладонью грудь, с удовольствием ощутив ее тяжесть, и принялся поглаживать соски, затвердевшие еще сильнее. Когда он, наклонив голову, взял сосок в рот, пососал, а потом легонько прикусил, Фредерика резко вскрикнула, все ее тело выгнулось дугой, но он закинул на нее бедро, пригвоздив к матрасу.

Словно гурман, он лакомился ее вкусом, ее жаром, ее возбуждением, доводя до безумия. Его широкая ладонь скользнула к талии, ласково прошлась по нежным изгибам, задержалась на легкой округлости живота и оказалась, наконец, между бедер. Ноги ее сами собой раздвинулись, и он проник пальцами внутрь пушистого холмика, заставив Фредерику судорожно втянуть воздух. Он наблюдал за каждой ее эмоцией, за каждым звуком, терпеливо разжигая страсть, как и положено мастеру.

– Прошу тебя… – услышала она собственный шепот, и тогда он приподнялся над ней – великолепный в своей мощи.

Его напряженный ствол пульсировал и подергивался, и, словно желая сдержать его нетерпение, он прикоснулся к нему рукой, прошептав:

– Раздвинь ноги и согни в коленях.

Она с готовностью подчинилась, чтобы принять его, но он не опустился на нее и не вторгся внутрь, как она ожидала, а встал на колени, круговым движением поглаживая ее живот, а потом наклонился и нежно прикоснулся к нему губами. Взгляд его при этом стал нежным до боли. Фредерика поняла, что он думает о ребенке, и сердце ее переполнилось радостью.

Бентли закрыл глаза, пытаясь усмирить дыхание и привести в порядок нахлынувшие мысли. Он хотел – нет, это было необходимо! – держаться от всего этого на расстоянии. Он осознал, что нуждается в ней не только для удовлетворения плоти, она нужна ему сама. Потребность в ней буквально пульсировала где-то внутри его существа, и это не имело отношения к органу, расположенному между ног. Ощущение это встревожило его, тогда как встревожиться и насторожиться ему следовало бы еще несколько недель назад. Такая неумная потребность в ком-то была чужда ему, пугала, выводила из равновесия.

Может, это объяснялось тем, что он посеял в ней свое семя? Он все гладил и легонько целовал ее живот, думая о ребенке, которого они зачали. Не потому ли она казалась ему совсем не такой, как все остальные? Не потому ли он не мог сосредоточиться на обычном удовлетворении физиологической потребности своего тела? Не открывая глаз, он еще раз провел руками по ее упругому животу. Нет, не потому. Он никогда не испытывал такой потребности в Мэри, даже когда узнал, что она родила.

Боже милосердный, как бы ему хотелось просто заняться с ней любовью, ни о чем не думая, довести до агонии, чтобы в голове не осталось ни одной разумной мысли, чтобы пот катился градом по лицу и ручейками стекал по шее, чтобы он получил свое, а она лежала под ним, судорожно хватая ртом воздух и оглашая пространство криком, как одна из его обычных безымянных любовниц.

С Фредди все оказалось иначе. В наступающих сумерках он покачал головой и вполголоса выругался. Фредерика дрожащим голосом окликнула его и провела пальцами по его бедру, но он не отреагировал.

Нет, он не может с ней оставаться отстраненным и займется с ней любовью, сохраняя способность мыслить здраво. Это не будет бездумным удовлетворением потребности, нет, – это будет священнодействием, актом бракосочетания, соединением двух тел, которые, как он уже знал, великолепно подходят друг другу.

Это, конечно, будет не тот акт совокупления, к которому он привык. Бентли провел ладонями по внутренней стороне ее бедер, раздвигая их еще шире, наклонился и нежно прикоснулся языком к самому интимному местечку. Фредерика тихо вскрикнула от неожиданности. Ее рука взметнулась и принялась суетливо шарить по его телу, но он поймал ее и остановил, несмотря на постанывания.

Ей не хватало воздуха, она принялась метаться в постели, а Бентли твердой рукой прижал ее к матрасу и продолжил сладостную пытку. Его жена, такое деликатное, едва ли не очень хрупкое создание, оказалась чувственной. Он с удивлением наблюдал, как ее бедра подскакивают вверх в такт с движениями его языка.

Но он хотел доставить ей удовольствие всеми возможными способами, и вовсе не потому, что желал показать свою опытность, – просто почувствовал в этом новую и неожиданную радость. Однако вскоре стало ясно, что Фредерика долго не продержится: по ее телу пробегала дрожь, она о чем-то молила его низким, хрипловатым шепотом. Тогда он один за другим запустил два пальца внутрь ее тела, и она не то вскрикнула, не то застонала, потом вцепилась в его бедро, а другую руку запустила в шевелюру. Как будто добавляя последний мастерский штрих, он опять прикоснулся к заветному бугорку языком, и она задрожала, выгнулась дугой, все ее тело сотрясла дрожь. Он чувствовал, как волны этой дрожи одна за другой прокатываются по ней. И когда она наконец утихла, он с удивлением услышал всхлипывания.

Неужели она плачет?

О господи! Бентли не выносил слез, а тут своими глазами увидел, как из ее глаз выкатилась слезинка и поползла по виску. А еще хуже было то, что она смотрела на него едва ли не с обожанием. Видит бог, такого он не заслуживал – ни слез, ни обожания. В его памяти всплыли слова, сказанные как-то Амхерстом в церкви: в день Страшного суда, мол, все самые сокровенные тайны станут явными. Вот тогда она не будет смотреть на него с таким обожанием и не будет с такой легкостью раскрывать ему свои объятия! Но пока все это было и принадлежало ему, он взял в руку свое орудие любви, другой раздвинул горячие складки, помедлил мгновение, но больше ждать не мог и одним мощным рывком глубоко вошел в ее плоть.

Фредерика вскрикнула, но вовсе не от боли или испуга, приподнялась под ним, выгнулась ему навстречу, и он с удивлением услышал собственный голос, который просил у нее то, что ему вовсе было не нужно:

– Люби меня! Ах, Фредди, люби меня. Умоляю!

«Люби меня». Эти слова показались Фредерике волшебными. Бентли неожиданно оказался таким уязвимым. Подстроившись под его ритм, она растворилась в нем, щедро предлагая все удовольствия, которые могла дать, руководствуясь при этом всего лишь инстинктом и желанием угодить.

Глаза его были закрыты, ноздри трепетали, сильные руки подрагивали. Он медленно двигался, то почти покидая ее тело, то глубоко проникая внутрь, стараясь доставить удовольствие. Она, подчиняясь его движениям, до боли сжала его упругие ягодицы и услышала стон наслаждения. Фредерика видела, как напряглись жилы на его шее и как струйками скатывался пот со лба. Когда струйка достигла углубления возле ключицы, она слизнула ее и почувствовала, как содрогнулось его тело. Бентли несколько раз хрипло прошептал ее имя. Она выгнулась ему навстречу, инстинктивно напрягая внутренние мышцы, и с радостью заметила, как на лице его отражается целая гамма мучительно-сладких эмоций.

По мере того как его движения становились резче и быстрее, Фредерика, подчиняясь заданному им ритму, стала приподнимать бедра ему навстречу, инстинктивно чувствуя, что пока еще не достигла каких-то неведомых ей вершин удовольствия, к которым так стремилась. Бентли все понял, открыл глаза и, не замедляя темпа, продолжил вторгаться в ее тело, искушая, подразнивая и обещая новые ощущения. Она ждала их, жаждала получить, мысленно молила его, своего мужа, дать их ей наконец.

Он еще ускорил темп, проникая все глубже, буквально вонзаясь в нее, и Фредерика наконец-то ощутила то, чего так ждала. Мир раскололся на мириады сверкающих звезд. По телу прошла судорога невыносимого наслаждения. Не в силах этого вынести, она закричала, забилась. Когда ее тело обмякло, он, схватив ее за плечи, сделал последний рывок, и она почувствовала, как в нее извергается его горячее семя. Он вскрикнул и упал на нее, хватая ртом воздух.

– Фредди! О боже!

Потом, вдруг встревожившись, он перекатился на бок, увлекая ее за собой.

– Ребенок… Нам не следовало…

Фредерика, едва ворочая языком, все-таки смогла пробормотать:

– Нет, не думаю, что это повредит…

– Ты уверена? – усомнился Бентли.

Фредерика, собрав последние силы, улыбнулась:

– Абсолютно.

Бентли поцеловал ее, заключил в объятия, словно в кокон, и мгновенно провалился в сон.

Трудно сказать, сколько они проспали, но разбудил Фредерику осторожный стук в дверь, а потом голос с характерным акцентом кокни произнес:

– Мистер Би, пора вставать. Я тут принесла вам воду, а миссис Нафлз вынимает из духовки яблочный пирог.

Проснувшись, Бентли с удивлением осознал, что проспал всю ночь, чего с ним не случалось в Чалкоте, пожалуй, последние лет пятнадцать. Приподнявшись на локте, он заметил, что между шторами пробивается солнечный свет, – похоже, уже довольно поздно, ближе к полудню.

Он обернулся и посмотрел на Фредди. Его супруга сейчас напоминала сытую довольную кошку. У него чуть сердце не остановилось от внезапно охватившей его нежности – такого непривычного чувства. Он не сказал бы, что ощущение это было неприятным, но оно привело его в еще большее замешательство, чем те, которые он испытывал, занимаясь с ней любовью. «Силы небесные! Ситуация, похоже, выходит из-под контроля».

Бентли провел рукой по лицу, пытаясь скрыть замешательство:

– Доброе утро, дорогая.

– Доброе утро, – Фредерика протянула руку и нежно убрала с его лица непослушные пряди. – Хорошо спалось?

– Спал как убитый, – рассмеялся Бентли, перекатываясь к ней. – Боюсь, что я могу к этому привыкнуть.

– Привыкнуть к чему?

– Просыпаться с тобой в одной постели, – пояснил он, зарывшись лицом ей в волосы.

Фредди улыбнулась, сладко потянувшись гибким телом:

– Думаешь, что сможешь?

– Гм… Дай подумать, – Бентли взял ее за плечо и, немного отстранив, окинул медленным взглядом. – Да. Пожалуй, ты – самое лучшее из того, что можно увидеть, проснувшись утром. Чертовски удобный вариант для женатого мужчины. Видишь ли, женщины наутро не всегда выглядят так, как вечером.

Фредди лукаво усмехнулась:

– Значит, случались неприятные сюрпризы?

Бентли поморщился и признался:

– Бывало, но, слава богу, я не был женат.

Она рассмеялась, а он, перекатившись на спину, подтащил ее к себе. Покрывало соскользнуло, открыв взгляду ее грудь, изящно обрисованную тонкой тканью ночной сорочки, и его вновь захлестнула волна нежности. Он сунул руку под покрывало и, погладив ее по животу, задумчиво поинтересовался:

– Фредди, любимая, ты, наверное, слишком мало ешь? Разве ты не должна начать толстеть?

Фредди надула губки и проворчала:

– Эви говорит, что к Мартынову дню[12] я буду размером с дом. Ты на меня и смотреть-то не захочешь.

Он поцеловал ее и заявил с горячностью, поразившей его самого:

– Даже не надейся! Ты станешь еще прекраснее и уж точно привлекательнее. С моим ребенком в животе может быть только так! Ты будешь таким хорошеньким колобком, что меня придется отгонять от тебя метлой.

Фредерика рассмеялась, и Бентли, откинув покрывало, принялся целовать то место, где лежала рука. Сквозь тонкую ткань ночной сорочки он чувствовал жар ее кожи и едва уловимый аромат цветочного мыла.

– Ты меня слышишь, душистый горошек? – спросил он, обращаясь к ее животу. – Твоя мама так неотразима, а папа такой ненасытный, что тебе еще долго придется терпеть тряску и толчки и слушать наши крики и стоны. Ты уж прости, малыш.

Фредерика вцепилась ему в волосы и оттащила его голову от живота:

– Как ты его назвал? Душистым горошком?

– Почему «его»? У нас будет девочка, – тоном, не терпящим возражений, заявил Бентли. Уж я-то знаю.

Фредерика покачала головой и возразила:

– Нет, это мальчик, так Уинни сказала.

– Ах, Уинни? Она что, ясновидящая? А отцовский инстинкт уже ничего не значит?

– Но у тебя же нет специального камня, а у нее есть, и он не ошибается.

Бентли вскинул бровь:

– У меня аж два камня, уж они точно не ошибутся. Хочешь, покажу?

Фредди с трудом удалось сохранить серьезное выражение лица.

– У нее действительно есть магический камень на веревочке, черный оникс. Уинни купила его у колдуньи во Флоренции. В новолуние его нужно подержать над животом беременной женщины, и если это девочка, то камень начинает вращаться по часовой стрелке, а если мальчик – против. У Эви предсказания всегда сбывались.

– Значит, на этот раз камень ошибся, – пробормотал Бентли, прижавшись лицом к шее жены и легонько прикусив нежную кожу.

Фредди охнула от неожиданности:

– Значит, тебе очень хочется дочь? А мне казалось, что каждый мужчина мечтает о сыне.

Бентли пожал плечами:

– Возможно, и так, если нужно передать титул. Но у меня титула нет, а маленькие девчушки мне нравятся больше, потому что хорошенькие и пахнут лучше мальчишек. Я помню, какой милашкой была Ариана, да и Мэдлин с Эмми тоже. А уж об Анаис, моей племяшке, и говорить не стоит.

Фредди откинулась на подушку:

– Мне кажется, что ты просто очень любишь женщин, но и они тебя вниманием не обделяют. А я вот уверена, что мальчикам легче живется на свете: у них всегда есть выбор, как жить и что делать.

Бентли поднял голову, серьезно посмотрев на нее, и заявил:

– У нашей дочери будет все: и выбор, и возможности. Я об этом позабочусь, так что не тревожься.

Фредди пожала плечами, рассеянно теребя краешек покрывала:

– Я, наверное, сейчас скажу глупость. Видишь ли, я говорю скорее о себе, чем о нашем ребенке. Понимаешь, кто бы ни родился и что бы ни получилось из нашего брака, я твердо знаю, что этому ребенку будет легче в жизни, чем мне. Я еще не поблагодарила тебя за это, а следовало бы.

У Бентли защемило сердце: эмоции жены были ему непонятны.

– Я ведь не какой-то бескорыстный святой, и не надо из меня делать святого. Для женитьбы на тебе у меня были серьезные причины.

Фредди долго молчала, потом вдруг сменила тему:

– Я в восторге от твоей семьи, особенно от брата. Вчера за ужином мы с ним очень мило поболтали.

– Да, я заметил, что Кем очень внимателен к тебе, – сухо отозвался Бентли. Говорить от этом ему было не очень приятно.

– Сначала я подумала, что он не одобряет наш брак, – продолжила Фредди. – Тебе не показалось, что вчера во время чая он был несколько холоден? Правда, Хелен объяснила потом, что он просто беспокоится.

– Да уж, Кем большой любитель паниковать без повода, – пробормотал Бентли. – Кстати, тебя не должно волновать его мнение. Мы никогда не будем зависеть от его благотворительности.

Фредди немного удивили его слова.

– Да мне это и в голову не приходило. О чем ты говоришь?

– Забудь об этом.

– Не уверена, что смогу, – покачала головой Фредди. – Обстановка во время чая была очень напряженной, да и за ужином ничего не изменилось. Ты, похоже, недолюбливаешь своего брата, да и он, судя по всему, тебе не очень-то доверяет.

– Да, это так, ты правильно подметила.

Фредди, немного помолчав, вздохнула.

– Хелен сказала, что вы не всегда ладите друг с другом, – она пригладила его волосы. – Чем я могу помочь тебе, Бентли?

«Просто держись от всего этого подальше», – хотелось ему сказать, но он себе этого не позволил. Она могла обидеться и расплакаться, а он, увидев это, был бы способен сотворить все, что угодно, например, пасть перед братом на колени, целовать его сапоги и просить прощения. Впрочем, Фредди могла и не обидеться, потому что не привыкла слепо подчиняться чьим-либо указаниям. В Чатеме девочкам не только позволяли спорить, задавать вопросы и думать, но и учили этому. Давая брачный обет, она, наверное, при слове «подчиняться» сложила пальцы крестиком.

– Просто я хочу, чтобы наши семьи были близки, – продолжила Фредерика, легонько пожав его руку. – Для меня это важно. И для нашего ребенка тоже.

Бентли горько рассмеялся:

– Хочешь сыграть роль миротворца? Не надо. Мои проблемы с Кемом не должны тебя беспокоить.

– Но это неправильно! – возразила Фредди. – Ведь я теперь твоя жена, мы одна семья, и я пытаюсь понять…

– Не трудись! – осадил ее Бентли и с яростью ударил кулаком по подушке. – Я и сам себя не всегда понимаю.

– Я не могу оставаться в стороне и не хочу, – не сдавалась Фредди.

– Помилосердствуй, дорогая! – взмолился он, садясь в постели. – Это медовый месяц. Зачем забивать себе голову тем, что не имеет значения?

– Как это не имеет? Да нет ничего важнее семьи! Единство семьи для меня превыше всего, даже гордости. Наверное, нам следовало поговорить об этом до того, как поженились.

– О господи! Неужели в постели больше нечем заняться, кроме как говорить о высоких материях?

Но Фредди уже понесло:

– Нет, Бентли, ты должен меня выслушать. Видишь ли, я не знала, что такое семья, пока Эви не взяла меня к себе. Ты и представить себе не можешь, каково это. У тебя же все есть: заботливая родня, великолепный дом, прекрасная родословная, а ты не ценишь этого. Я не хочу, чтобы наш ребенок рос в атмосфере вражды и противоречий, и не допущу ничего подобного.

– Значит, ты оказалась не в той семье, – отрезал Бентли, но его юная супруга не влепила ему пощечину, как он того заслуживал, а просто повернулась к нему и приложила ладонь к его груди, там, где сердце.

– Ты смог убедить меня, что мы оба хотим счастья нашему ребенку, потому я и вышла за тебя. Разве не так?

Бентли некоторое время молчал, отрешенно уставившись в пространство, и наконец ответил:

– Так, разумеется, так: я уже люблю это крошечное существо.

Ее ладошка на груди подействовала на него успокаивающе. Если ему придется перевернуть вверх дном всю свою жизнь, чтобы угодить юной супруге, – что ж, так тому и быть.

– Да, в том, что касается Кема, ты права, – признался он наконец. – Только позволь мне самому решить эту проблему. Просто… не торопи меня. Мы довольно сносно сосуществуем, и пусть пока все останется на этом уровне.

– Но ты же постараешься все изменить ради нашей семьи?

Он медленно кивнул:

– Да, но разногласия между нами начались так давно, что никто, наверное, не помнит, что их вызвало. Ты вряд ли сможешь это понять, потому что твоя жизнь в Чатеме была вполне благополучной. А мы жили совсем по-другому. У Кема вообще детства не было, а у Кэтрин…

Договорить он не смог: раздался звук поворачиваемой дверной ручки, потом дверь приоткрылась, и в комнату заглянула крошка Мэдлин. Заметив, что он смотрит на нее, девочка захихикала и с грохотом захлопнула за собой дверь. Не дожидаясь приглашения, как делала частенько, когда Бентли бывал дома, она стрелой бросилась к кровати.

Господь милосердный! Как бы ни любил он Мэдлин, оставалось лишь сожалеть, что не запер дверь. Хорошо еще, что на них была хоть какая-то одежда. Он понадеялся, что детей предупредят, куда можно входить, а куда нет, но, очевидно, никто об этом не позаботился.

Бентли поймал Мэдлин за руку и втащил на постель, которая была выше ее роста. Увидев Фредерику, девочка охнула от неожиданности.

Бентли фыркнул:

– Ты удивлена, малышка?

Мэдлин, засунув большой палец в рот, настороженно уставилась на новую тетю. Чмокнув девочку в макушку, Бентли усадил ее на колени.

– Это Фредди, моя жена, поэтому она спит со мной в одной кровати, как и положено супругам.

Девочка серьезно кивнула:

– Мама и папа тоже спят вместе.

Бентли бросил вопросительный взгляд на Фредерику и кивком указал на малышку: «Ты не возражаешь?»

Та с теплой улыбкой покачала головой и, приглаживая темную прядку, упавшую на лобик ребенка, спросила:

– Ты хорошо спала?

Девочка энергично кивнула:

– Да, а вот Джарвис – плохо. Ему приснился кошмар. Стра-а-шный. Он плакал, как маленький. Вот я, например, никогда не плачу.

Повернувшись к Бентли, она спросила:

– Мы пойдем сегодня гулять? У меня теперь есть ружье: тетя Кэт купила в Лондоне, и я уже научилась стрелять. А еще я хочу взять собак.

Заметив удивленный взгляд Фредди, он подмигнул и покачал головой.

– Не сегодня, Мэдлин.

– А когда?

Бентли зевнул и улыбнулся:

– Возможно, завтра, малышка.

Потом, чтобы отвлечь внимание девочки, таинственным шепотом спросил:

– А хочешь узнать один секрет?

У девочки округлились глазенки, и она торжественно кивнула.

Бентли погладил живот Фредерики и, приподняв бровь, взглянул на племянницу:

– Там живет крошечный ребеночек.

Мэдлин недоверчиво посмотрела на Фредди, а Бентли кивнул:

– Правда-правда. У тебя будет еще один кузен… или кузина.

– Можно послушать?

Когда Бентли кивнул, Мэдлин подползла поближе и прижала ухо к животу Фредди. Та сердито взглянула на мужа, но он пожал плечами и, словно извиняясь, пробормотал:

– Едва ли удастся долго сохранять это в тайне, так что будет даже лучше, если все узнают, что мы безумно рады. А сплетники сочтут нашу историю очень романтичной.

Бентли заметил, как сердитый взгляд Фредди сменился печальной улыбкой. Он понимал причину этой печали: у нее не было красивого романа, и виноват в этом только он. Понаблюдав, как она обращается с Мэдлин, Бентли утешил себя мыслью, что из Фредди получится превосходная мать, и уже в который раз порадовался, что она стала его женой.

В этот момент Мэдлин вдруг вскинула головку:

– Я слышу его!

– О господи! – Фредерика прижала ладони к щекам. – Правда? А что именно ты слышишь?

Мэдлин издала какое-то урчание, закрыла ладонями рот и хихикнула.

Бентли догадался, что это, скорее всего, у нее урчал голодный желудок:

– Тебе, наверное, показалось! Уж лучше я сам послушаю.

Бентли взглянул на жену и прижал ухо к ее животу.

– Клянусь, ты права, Мэдлин! – провозгласил он торжественно. – Я тоже что-то слышу.

– Вот как? – не поверила Фредди. – И что именно? Наверняка он говорит «Перестаньте меня тискать»?

– Не он, а она, – весело поправил ее Бентли. – Она говорит… Дайте-ка мне послушать… – Он склонил голову и исподтишка ущипнул Фредди. – Она говорит: «Я хочу, чтобы папа…» Боже мой, никак не разберу!

– Слушай внимательно! – приказала Мэдлин. – Что она хочет?

Бентли изобразил сосредоточенность и еще плотнее прижался к животу ухом.

– «Хочу, чтобы папа взял меня на пикник!» Да, именно так!

Фредерика рассмеялась:

– На пикник? Ты уверен?

– Абсолютно! – заявил Бентли, поднимая голову. – Ну что ж, думаю, это вполне выполнимо. Но придется взять и Фредди. Я попрошу миссис Нафлз приготовить корзинку с едой.

Но тут случился конфуз: Фредди вдруг побледнела, глаза у нее округлились, и, оттолкнув Бентли, она бросилась в умывальню. Встревожившись, он сгреб Мэдлин в охапку и последовал за ней:

– Фредди!

Ему ответом были ужасные звуки: Фредди рвало. Он увидел ее мертвенно-бледную руку, цеплявшуюся за дверь.

Поставив Мэдлин на пол, он поспешил к жене. Фредди, склонившись над ночным горшком, сдавленно прохрипела:

– Уйди.

Ее хрупкое тело скрутил очередной спазм, и Бентли едва успел обхватить ее талию, чтобы хоть как-нибудь облегчить страдания. Спазмы следовали один за другим.

– Уйди же! – задыхаясь, пробормотала Фредди, но Бентли наклонился вперед вместе с ней. Ему казалось, что так ей будет легче. Она перестала противиться и всем телом повисла на его руках.

Глядя на ее страдания, Бентли чувствовал себя последним мерзавцем. Почему, ну почему он не сумел удержать свое мужское орудие в брюках?

– Боже мой, – прошептал он покаянно, – ведь это я во всем виноват!

– Нет, – едва слышно прохрипела Фредди.

– Нет, не ты, – уверенно пискнул голосишко где-то возле его коленей. – Это ребеночек виноват, тот, который у нее в животе.

– Господь милосердный! – простонала Фредди, склонившись над горшком.

А Мэдлин продолжила объяснять:

– Ребенки там писают и какают, а еще любят брыкаться и вертеться, так что все нутро переворачивают.

– Нутро?

– Ну да. Кишки там, желудок, печенку, – уточнила малышка, чем вызвала у Фредди очередной приступ. – Из-за этого ее и рвет.

– А ты откуда все это знаешь? – поразился Бентли.

– У мамы тоже все нутро переворачивалось, ее каждый день рвало, но не очень долго. У нее тоже скоро пройдет, когда она станет толстой-претолстой.

– О господи! – взмолилась Фредди.

– Потом, когда Эмми выскочила из животика, мама опять стала красивой. Уинни говорила, что младенцы похожи на фунтовый кекс, смазанный маслом.

Стоило Фредди представить эту картину, как она рассталась с остатками своего ужина.

* * *

Прошло немного времени, Фредерике полегчало, и они смогли отправиться на пикник. Она с удовольствием растянулась на старом шерстяном одеяле, опершись на локти, подставив спину лучам послеполуденного солнца. Бентли лежал на спине, прикрыв ладонью глаза от солнца. Его сюртук, жилет и галстук были небрежно свалены в кучу на траве. Он дремал и, несмотря на легкую щетину, которая уже показалась на лице, выглядел значительно моложе, почти мальчишкой, и это было очень трогательно.

Фредерика смотрела на мужа и радовалась, что они могут провести время наедине. Удивительно, как быстро изменилась ее жизнь. Она теперь замужняя дама. И муж ее не кто-нибудь, а Бентли Ратледж, очаровательный повеса, которого она знала добрую половину своей жизни. Впрочем, теперь она начала сомневаться, что знала его вообще. Бентли оставался загадкой, которую она очень хотела разгадать. Фредди казалось, что успех их совместной жизни будет во многом зависеть от этого.

Хорошо, что он вытащил ее на пикник: у нее по крайней мере перестали путаться мысли и прошла тошнота. Дети, как оказалось, были приглашены на обед к своим кузинам и кузенам в Белвью, поэтому Фредерика и Бентли отправились на пикник одни. Быстрым шагом они прошли около мили, пока не добрались до облюбованной Бентли рощицы на холме, откуда Чалкот был виден. Заявив, что это самое прекрасное место во всей Англии, он расстелил одеяло. Фредерика вскоре поняла, почему он так считает. С этой высокой точки открывался великолепный вид на перелески и низины, деревеньки с домами, сложенными из камня, и шпилями церквей. Среди зеленых пастбищ, на которых паслись овцы, несла свои воды река Коулн.

Устроившись поудобнее, они с аппетитом перекусили холодным цыпленком, фруктами, сыром и хлебом с хрустящей корочкой. Фредерика ела понемногу, опасаясь приступа, но Бентли то и дело совал ей в рот кусочек то яблока, то сыра. Потом, завалившись на живот, он развлекал ее смешными рассказами о выходках Мэдлин и других детей, и она с удовольствием слушала, наблюдая, как легкий ветерок играет его волосами.

Фредерика чуть наклонила голову и, разглядывая профиль мужа, вдруг обнаружила между Мэдлин и ее дядюшкой немалое сходство. Не зря, наверное, у лорда Трейхорна постоянно озабоченно нахмурен лоб, подумалось ей, когда она вспомнила, что Бентли с братом не ладят между собой. Она знала, что некоторое соперничество между братьями – дело обычное: Тео и Гас, например, постоянно соревновались в разных мужских занятиях, но темная туча, нависшая над Чалкотом, отнюдь не объяснялась братским соперничеством. Судя по всему, в основе их отношений лежала какая-то недосказанность, словно старая незажившая рана, которую, по мнению Фредерики, следовало лечить.

Неожиданно раздался колокольный звон, и Фредерика взглянула в сторону церкви Святого Михаила, шпиль которой золотился в лучах солнца. Колокольный звон как будто окропил освежающим дождем окрестные холмы, и ей начало казаться, что хорошо бы навсегда остаться здесь и лежать на солнце рядом с Бентли, прислушиваясь к колокольному звону.

Увы, в жизни все не так уж просто. Как сложится ее жизнь с Бентли? Они никогда не обсуждали этот вопрос, и это ее беспокоило. Сколько времени они пробудут в Чалкоте? Подумал ли он о том, где будет жить их новая семья: в Лондоне, в его коттедже? И смогут ли они быть по-настоящему счастливы, если этот брак был навязан ему лишь обстоятельствами?

– Задумалась? – раздался над ее ухом хрипловатый шепот.

Фредерика испуганно вздрогнула, так что подбородок соскользнул с подпиравшей его руки. Бентли рассмеялся и снова перекатился на спину, потянув ее за собой.

– О чем это ты так глубоко задумалась, любовь моя?

– Сама не знаю, – распластавшись на его груди, сказала Фредди. – Я пребываю в некоторой растерянности…

– В растерянности? – он провел рукой по ее щеке. – А если поконкретнее?

Положив голову ему на грудь, Фредерика уставилась на заросли ежевики и задумчиво проговорила:

– Я не знаю, что с нами будет дальше. Может, уже пора подумать об этом?

– Давно пора! Как-никак мы женаты уже целых три дня!

Фредди почувствовала, что он едва сдерживает смех, и с огорчением взглянула на него:

– Ах, Бентли, ты бываешь когда-нибудь серьезным?

– Извини, Фредди, – произнес он изменившимся тоном, в котором слышалась искренняя нежность. – Я никогда не умел строить планы на будущее…

– Почему?

Он предпочел обойти этот вопрос и продолжил:

– Но, если скажешь, что именно тебе хочется знать, я попытаюсь начать прямо сейчас.

Фредерика перевела взгляд с его лица на зеленые дали – так почему-то ей было легче разговаривать – и начала, решив все выяснить до конца:

– Мне надо знать, о чем ты думаешь, Бентли. Что у тебя на уме? Что ты чувствуешь? Ты не можешь быть таким беспечным, каким кажешься. Ты счастлив со мной? Ты действительно рад, что у нас будет ребенок? Я хочу также знать, как долго мы будем гостить в Чалкоте и где будем жить, когда…

– Тебе здесь не нравится? – прервал он ее и, взяв ее пальцем за подбородок, повернул лицом к себе. – Если тебе не нравится, мы завтра же уедем.

Глядя ему в глаза, она покачала головой и тихо сказала:

– Мне здесь очень нравится, это самое прекрасное место на свете, но это не наш дом. Мы здесь погостим, а потом поедем жить в твой коттедж в Хемпстеде? Или купим дом в Лондоне и будем жить там?

Бентли чувствовал беспокойство в голосе жены. Нельзя сказать, что он совсем не думал об этом, просто еще ничего не решил окончательно, но Фредди хотела определенности и стабильности в жизни, как и большинство женщин. Может, она нуждалась в этом даже больше прочих, об этом не следует забывать.

– Ты хотела бы жить в Лондоне?

Она вздохнула и призналась:

– Не очень. Но мне показалось, что ты…

– Что я умру в деревне со скуки? – закончил он за нее.

– Да, – сказала она, пожав плечами.

Именно в этот момент он понял, что любит деревню: нет места лучше, чтобы растить ребенка… нет, детей. Он хотел иметь их несколько. И пусть растут здесь, потому что, несмотря на разные воспоминания, эта деревня – его родной дом. Просто здесь им с Кемом всегда было тесновато вместе. Именно это наряду с другими причинами заставляло его время от времени убегать отсюда.

Бентли поцеловал жену в лоб и пообещал:

– В таком случае мы купим себе дом в деревне. Должен сказать, что я наконец-то пришел к этому решению.

– А мы сможем… себе это позволить?

Он взглянул на нее и рассмеялся.

– Разумеется, и даже не один. Конечно, Роузлендс – красивое местечко (когда-нибудь мы съездим туда, и я покажу тебе великолепные розарии), но дом там маловат для крикетной команды, которой я намерен обзавестись. Что еще ты хотела бы знать, любимая?

Она подняла голову и взглянула ему в глаза:

– Я хочу знать, есть ли у тебя любовница. Если есть, то имей в виду: я этого не потерплю. Мне следовало сказать об этом до того, как мы поженились. И еще ты должен рассказать о своем ребенке, о котором упоминал однажды в музыкальной комнате. Хорошо ли о нем заботятся? И мальчик это или девочка?

У Бентли перехватило дыхание: вопросы стали потруднее. Он не помнил, когда упоминал о Мэри и Бриджет и упоминал ли вообще. Наверное, все-таки упоминал.

– Когда-то у меня была любовница, которая родила мне ребенка, девочку, Бриджет, но она умерла в младенческом возрасте.

Фредди тихо охнула.

Он почувствовал печаль в ее голосе, но просто не мог заставить себя рассказать ей подробности. Во всяком случае, не сейчас, когда они ждут собственного ребенка.

– Так о чем еще ты спрашивала? – напомнил он, взяв себя в руки. – А-а, о любовнице! Нет, у меня никогда не было содержанок. И пока мы с тобой живем под одной крышей, любовниц тоже не будет.

– Но где она сейчас, мать той маленькой девочки? – спросила Фредди и, откатившись от него, села.

– Она тоже умерла, – буркнул Бентли, поднимаясь. – Ладно. Если ты удовлетворена ответом, то давай не будем больше говорить на эту тему.

Он подал ей руку и помог встать. Взявшись за руки, они направились к небольшой рощице.

– Ты спросила, счастлив ли я, – заговорил он, отшвырнув ногой камень с тропинки. – Да, я счастлив с тобой. А что касается ребенка, то я сожалею, что все произошло так, как произошло, но не могу сказать, что не рад этому.

– Я тоже рада, – улыбнулась Фредди, одарив мужа сквозь длинные, густые ресницы лукавым взглядом.

Бентли понял, что это благодаря ему засияли ее глаза, что это он хоть ненадолго сделал ее счастливой. Его охватило желание. Ему нужно было сию же минуту почувствовать ее под собой, услышать ее прерывистое дыхание, ощутить ее страсть, причем не для того, чтобы удовлетворить собственную похоть или доставить ей удовольствие, а для того, чтобы скрепить, словно печатью, те слова, которые они только что произнесли.

Но мысли его жены были совсем о другом.

– Как ты хочешь назвать ребенка? – спросила она, нежно прикасаясь рукой к своему животу. – Если родится мальчик, то как ты смотришь на то, чтобы назвать его Рэндольфом?

– Нет, только не это! – воскликнул он. – Это имя всю жизнь было камнем на моей шее. Я не настолько жесток, чтобы передать его по наследству.

– Камнем на шее? – удивилась она. – А мне казалось, что это вполне приемлемое солидное имя.

Бентли с горечью рассмеялся.

– Ты не была знакома с моим отцом, дорогая! Не хочу, чтобы мой ребенок постоянно напоминал мне о нем. Нет, только не Рэндольф. Выбери что-нибудь другое. Что, если назвать его Фредериком – в честь тебя и твоего отца?

У нее потеплел взгляд.

– А если родится девочка?

Бентли наморщил лоб:

– Трудно сказать. Кем и Хелен расхватали все лучшие семейные имена. А как звали твою мать?

– Лусиана. Лусиана Мария Тереза дос Сантос де Авийе.

– Красиво, – расплылся Бентли в улыбке. – И впечатляюще.

Итак, ему удалось ответить на бо́льшую часть ее вопросов, и все же она не разочаровалась в нем. Так может, их столь скоропалительный брак все-таки выдержит испытания и его удастся спасти, а непрестанное желание, которое он испытывал к ней, не такое уж низменное чувство? Может, он действительно способен вести нормальную жизнь? Может, именно этого он и хотел, просто никогда не осмеливался даже подумать об этом?

Фредерика медленно обвела его лицо теплым взглядом карих глаз, как будто хотела запомнить каждую черту, а он погладил подушечками больших пальцев ее щеки и погрузил руки в рассыпавшиеся по плечам волосы. Она повернулась так, что грудь плотно прижалась к его телу, и, приподнявшись на цыпочки, вздохнула и закрыла глаза.

Так она ответила на вопрос, который остался незаданным. Взяв ее лицо в ладони, он поцеловал ее в губы. Сначала очень нежно, потом настойчивее, требовательнее. Видит бог, он безумно хотел ее. Она почувствовала это и раскрыла губы, и он, тихо застонав, буквально впился в них. Его необузданное желание передалось и ей – чуть отстранившись, она потянула его с тропинки в заросли деревьев, только развевающиеся юбки мелькали среди светло-зеленых молодых побегов папоротника. Остановившись около раскидистого дуба, она прислонилась к стволу спиной и потянула к себе мужа.

– Я хочу заняться этим здесь, прямо сейчас.

– Ты уверена? – пробормотал Бентли, почувствовав, как земля уходит из-под ног.

– Докажи, что о тебе говорят правду: ты гулена и распутник, – поддразнила Фредди его. – Да, здесь. И сию же минуту.

Кончиком языка она лизнула мочку его уха, потом ее губы скользнули вниз по шее. Бентли судорожно сглотнул, испустил гортанный стон, его руки прошлись по ее плечам, груди, округлостям ягодиц. Его возбуждал ее запах – ни с чем не сравнимый аромат возбужденной женщины.

Фредди тем временем судорожно выдергивала из его брюк подол сорочки. Накрахмаленный батист поддался быстро, и ее руки, теплые и нетерпеливые, скользнули внутрь, провели по бокам, прижались к груди. Она легонько погладила кончиками пальцев его соски, и Бентли почувствовал, как искры пробежали по телу, в паху все сразу напряглось, заныло. Мысль, что их могут увидеть, мелькнула и исчезла, и Бентли, ухватившись обеими руками за подол ее муслинового платья, рывком задрал юбки.

Завладев ее губами, он еще плотнее прижал ее спиной к стволу дерева, так что слышалось шуршание грубой коры, и принялся шарить в поисках разреза в панталонах. Просунув в отверстие палец, он сразу же почувствовал, с каким нетерпением она ждет его вторжения: складки были горячие и скользкие от истекавших из нее соков.

Ее руки обхватили его за талию, потом опустились ниже, как будто она хотела как можно крепче прижать к себе его бедра. Больше ждать он не мог – поскорее уложить ее на мягкую постель из папоротника и оказаться внутри тела! Только было он хотел это сделать, как почувствовал ее пальцы на своей ширинке. Бентли потерял последние крохи самообладания, но она слишком тесно прижималась к нему, и пуговицы не поддавались. Что-то пробормотав, она отказалась от этой затеи, и ладошки ее принялись ласкать, поглаживая и пожимая, напряженное утолщение через ткань брюк.

– Ах, Фредди! – простонал он, чуть отклонившись от нее. – Не бойся, любимая! Сильнее… Ах, эти пуговицы… подожди… О боже!

Она опять лихорадочно взялась за пуговицы – одни сумела расстегнуть, другие оторвала, но и этого было достаточно. Напряженный пенис вырвался наконец наружу. Бентли, грубо сжав руками ягодицы, приподнял ее и прохрипел:

– Раздвинь ноги! Ах, Фредди!

Она инстинктивно закинула ногу ему на талию. Он приподнял ее еще выше и одним мощным движением вошел в нее. Фредерика запрокинула голову, опираясь на ствол дерева, и простонала:

– О, Бентли! Сделай так еще раз… Да, вот так!

Позабыв об окружающем мире, он принялся ее целовать с неистовостью обреченного. Задев за грубую кору, из волос ее вылетели шпильки, и темные тяжелые пряди рассыпались по плечам.

Он раз за разом погружался в ее плоть, да с такой мощью, что листья и ветви дуба вздрагивали над их головами.

Они были одержимы безумной страстью друг к другу, но ему вновь вспомнилась предшествовавшая этому интерлюдия на одеяле. Ведь она явно хотела получить от него не только физическое наслаждение. Бальзамом на душу было осознание, что он способен дать ей нечто большее. Фредерика, сама о том не подозревая, преподнесла ему драгоценный подарок. Он закрыл глаза и с благодарностью принял его. Он дорожил им, он смаковал его. Он сдерживал себя, пока мог, купаясь в тихих вздохах и стонах жены, а когда почувствовал, как напряглось и задрожало ее тело, призвал на помощь весь свой опыт. Она, запрокинув голову и содрогаясь в конвульсиях, вскрикнула и, не открывая глаз, потянулась к нему обеими руками. Пальцы ее впились в его плечи, оставляя царапины от ногтей.

– Ну же, Бентли! Ну!

И он наконец дал себе волю, глубокими мощными рывками вторгаясь в ее тело и раз за разом с чувством облегчения и радости посылая туда свое семя. Казалось, прошла целая вечность, пока наконец они не пришли в себя, охваченные невероятным блаженством. Он словно заново родился и чувствовал себя так, будто стал лучше и чище.

Фредди подняла голову с его плеча и, в недоумении посмотрев на зеленый ковер под ногами, протянула, словно пробуждаясь ото сна:

– Как удивительно! Я и не подозревала, что им можно заниматься стоя.

– Фредди, любимая, – улыбнулся Бентли, медленно опуская ее на землю, – но ведь ты сама сказала: здесь и сейчас.

Глава 12

Следующие две недели прошли для Фредерики словно в тумане. Наступил май. Все вокруг зазеленело, пели птицы. Семья Бентли по-прежнему была к ней доброжелательна, никто не задавал лишних вопросов. В церкви она встретила кузину Джоан, которая была замужем за приходским священником мистером Роудсом. Фредерику удивило огромное количество народу в церкви. Хелен рассмеялась и сказала, что это все из-за нее: вся деревня явилась посмотреть на женщину, которой удалось укротить Бентли. Если бы вот только сама Фредерика была уверена, что ей это удалось: он нисколько не изменился, все такой же весельчак и балагур.

К ее облегчению, странные случаи вроде того, что произошел в пустой спальне, больше не повторялись. И все же не все между ними было ясно и шло так гладко, как хотелось бы. Не считая интимных моментов, в их отношениях не было той близости, какую она ожидала получить в браке. Возможно, она ждала слишком многого от союза, заключенного столь поспешно и не в самых благоприятных обстоятельствах.

Правда, Бентли был явно в восторге от нее, и в этом отношении Фредерика совсем не была разочарована.

Любовью они занимались каждую ночь, и не по одному разу. Более того, он был не прочь уединиться даже днем. В таком случае он просто запирал дверь комнаты, где его заставал приступ вожделения, задирал ей юбки и доставлял удовольствие – быстро и страстно. Это было великолепно, хотя после этого Бентли всегда извинялся, как будто позволял себе что-то недопустимое. Это ставило ее в тупик, потому что сама она не скрывала, что испытывает наслаждение.

Было и еще кое-что подтверждавшее ее подозрение, что Бентли не до конца откровенен. Почти каждую ночь после того, как они занимались любовью, муж, едва дождавшись, пока она заснет, вставал с постели. Иногда она притворялась, что спит, и видела, как он подходит к окну со стаканчиком бренди в руке и прижимает другую руку к стеклу, как будто чувствует себя в заточении и мечтает вырваться наружу. А еще он часто сидел в одиночестве в Желтой гостиной за украшенным инкрустацией столом, на котором валялись фишки для игры в триктрак, и стоял стакан с окурками манильских сигар. Положив ноги на край стола, он дремал.

Бывали ночи, когда он вообще исчезал. Наутро, когда она спрашивала, почему проснулась одна, Бентли мог небрежно сказать, что решил заглянуть в «Розу и корону» выпить пинту эля, однако чаще отмалчивался, возвращался в супружескую постель, и они опять занимались любовью, а потом засыпали в объятиях друг друга.

Каждое утро Фредерика по-прежнему была вынуждена вскакивать с постели и стрелой мчаться в умывальню: начинался очередной приступ рвоты. Бентли всегда это ужасно пугало, и он считал, что она слишком мало ест и надо бы пригласить лекаря.

В первые дни пребывания в Чалкоте Фредерика поведала Хелен о своем состоянии в надежде, что та сумеет рассеять страхи Бентли, но это было ошибкой. У Хелен однажды случился выкидыш, и она знала его симптомы, поэтому в результате в доме появились две сиделки, а вопросов стало вдвое больше. Каждое утро, пока Фредерика справлялась с приступом рвоты, Бентли мерил шагами их спальню, а потом бежал к Хелен с полным отчетом.

Днем Фредерика почти не видела мужа, тот как будто стремился как можно меньше находиться дома. Как правило, Бентли скитался по окрестностям с ружьем и сворой охотничьих собак, но дичи почти никогда не приносил.

Беспокойство вызывал также тот факт, что Бентли, если только она сама не заговаривала об этом, никогда не упоминал об их совместном будущем. Казалось, он об этом просто не думал, хотя Фредерика после их разговора на пикнике знала, что это совсем не так. Разумеется, он ни на минуту не забывал о ребенке, то и дело прикасался к ее животу с озабоченным или, напротив, довольным выражением лица, но о том, где будут жить или какое имя выбрать для малыша, они больше не говорили.

Возможно, у Бентли были на то свои причины? Ведь он заявил, что они должны оставаться вместе не меньше шести месяцев, пообещал хранить ей верность, пока они живут под одной крышей. Может, он ждет не дождется, что она его покинет? Или, возможно, сам предпочтет жить один? Видит бог, она надеялась, что этого не случится. Несмотря на это его странное поведение, он попрежнему удивлял ее своей заботой и нежностью. К тому же Фредерика начала осознавать, что почти влюбилась в своего мужа.

Чтобы не оставаться наедине со своими вопросами, она стала проводить дни в компании Кема и Хелен. С Кемом у нее было очень много общего, ей доставляли удовольствие беседы с ним. За ужином они с увлечением говорили и спорили о политике и истории, пока Хелен не начинала зевать, а Бентли – бросать на них сердитые взгляды.

Хелен тоже тепло относилась к ней. В Чалкоте имелись арендаторы, и молодой миссис Ратледж нужно было всех посетить, а кроме того, следовало бы поприсутствовать на занятиях детей. Для Джарвиса наняли гувернантку, а с обучением леди Арианы Хелен пока справлялась сама. Дважды в неделю Хелен преподавала латынь ученикам постарше, и вскоре Фредерике тоже пришлось включиться в эту работу. А через несколько дней после приезда ее пригласила на чашку чая Джоан Роудс, чье величественное поместье Белвью соседствовало с Чалкотом.

Сначала все шло очень хорошо. Белвью оказался внутри еще красивее, чем снаружи, а дети Роудсов – отлично воспитанными. Около часа Фредерика и хозяйка поместья болтали о садоводстве, рукоделии и других женских делах, но вскоре гостья заметила, что Джоан что-то хочет сказать, но не решается. Когда пришло время прощаться и, поставив чашку на стол, Фредерика рассыпалась в благодарностях хозяйке, та вдруг заметила:

– Знаете, а ведь мы с вами почти ровесницы.

– Простите, не поняла? – взглянула на нее Фредерика в недоумении.

Джоан покраснела и, поднимаясь со стула, чтобы проводить Фредерику до двери, проговорила:

– Извините. Я имела в виду Бентли и себя. Между нами разница в возрасте составляет всего несколько недель.

– А-а, – протянула Фредерика, так ничего и не поняв.

Но Джоан вдруг страшно смутилась и добавила:

– В детстве мы были практически неразлучны, часто тайком убегали из дому и устраивали разные проказы. Больше детишек нашего возраста вокруг не было.

Фредерика попыталась улыбнуться, хотя все еще не понимала, о чем это она.

Уже взявшись за дверную ручку, Джоан сказала:

– Неудивительно, что, когда мы стали старше, люди думали… предполагали, что мы с ним станем близки.

Фредерика удивленно вскинула брови:

– А что, разве это не так? Я видела вас вместе, и мне показалось, что у вас очень хорошие отношения.

Но Джоан покачала головой:

– Да. Мы действительно просто друзья. И родственники.

Фредерика улыбнулась и накинула на плечи шаль:

– Что может быть дороже преданной дружбы между членами семьи? Я очень надеюсь, что вы с Бентли будете близки до конца своих дней.

При этих словах Джоан обняла и поцеловала Фредди:

– Теперь мне понятно, почему Бентли так сильно любит вас.

– Разве он любит меня? – удивилась Фредерика.

Лицо Джоан озарилось улыбкой, и она убежденно сказала:

– Конечно! Я всегда знала, что чувствует Бентли. Обычно так бывало задолго до того, как он сам это осознавал. Можно мне называть вас кузиной? Буду рада, если мы с вами подружимся. И если у вас возникнут какие-то вопросы – о чем угодно, – обещайте, что обратитесь ко мне.

Ей, наверное, следовало бы воспользоваться случаем и расспросить Джоан о прошлом Бентли, но Фредерика так смутилась, что лишь поцеловала ее и попрощалась. Слова новой родственницы были для нее чем-то вроде проблеска надежды, но глубоко задумываться над этим не хотелось.

После посещения Белвью она с еще большим рвением стала находить себе занятия в Чалкоте. Послеобеденные часы Фредерика часто проводила в детской или гуляла в саду с детьми. Маленький Джарвис и Мэдлин были такими забавными, что в их компании она гораздо меньше скучала по дому. У Джарвиса были серьезные, как у отца, глаза, но смеялся он так же заливисто, как его дядя. Мэдлин, несмотря на то что была очень удивлена, когда обнаружила Фредерику в постели своего дядюшки, быстро привязалась к новой тетушке. Крошка Эмми, которой не исполнилось еще и трех месяцев, и та во весь свой беззубый рот улыбалась дяде. К слову сказать, все дети обожали Бентли и старались при малейшей возможности заманить его в детскую, где Мэдлин каталась на нем верхом, дергала за уши, как за поводья, или лазила по карманам, а Джарвис демонстрировал своих оловянных солдатиков или предлагал поиграть в шахматы.

Особенно дружен был Бентли с Арианой – обращался с ней скорее как с другом или ровесницей. Девочка и впрямь была не по годам взрослой. Фредерика не могла не заметить, что младшие дети были совсем не похожи на старшую сестру, и только через некоторое время узнала, что Ариана – дочь лорда Трейхорна от первой жены, которая трагически погибла и о которой никто, даже сама девочка, никогда не вспоминал. Судя по сплетням, которые Дженни принесла из людской, Хелен была гувернанткой Арианы после смерти ее матери. Девушка обучалась в специальной школе в Швейцарии, а потом в Вене, изучала психиатрию. Все это выглядело весьма загадочным. Может, Ариана страдала каким-нибудь заболеванием? Но в семье об этом не говорили, поэтому Фредерика не решилась расспрашивать.

Жизнь текла спокойно и без неожиданностей, пока однажды утром Фредерика, проснувшись, не обнаружила, что Бентли не ночевал дома. Циферблат каминных часов было невозможно разглядеть во тьме, и, накинув халат, она подошла к окну и приоткрыла штору. Светало. Где же, черт возьми, ее муж? Может, опять заснул в Желтой гостиной?

Встревожившись не на шутку, Фредерика сунула ноги в домашние туфельки и, стараясь не шуметь, спустилась по лестнице. Было слышно, что в кухне уже принялись за работу: разводят огонь, снимают с полок кухонную утварь – но в остальных помещениях все еще было тихо. Добравшись до гостиной, она с удивлением заметила, что дверь ее приоткрыта, и, распахнув ее шире, вошла в слабо освещенное помещение.

У нее потемнело в глазах от представшей взору картины: ее муж обнимал у камина служанку. Она услышала его негромкий смех и увидела, как девица, притворно возмущаясь, изображала, что пытается вырваться. Бентли же в ответ наклонился и смачно поцеловал ее в губы.

Должно быть, Фредерика вскрикнула. Служанка встрепенулась и, взглянув через плечо Бентли, отпрянула от него.

Фредерика зажала рот рукой, почувствовав приближающийся приступ рвоты. Что было после этого, она почти не помнила. Должно быть, выбежала из комнаты, бросилась к лестнице, а за спиной громыхали тяжелые сапоги Бентли. Расстояние между ними быстро сокращалось. Вот он окликнул ее – в его голосе слышалась мольба – но Фредерика и не подумала остановиться. Он лишил ее даже той крошечной опоры в жизни, которую она имела. Слезы обиды жгли глаза. Какая же она дурочка! Ведь это так предсказуемо! Бентли Ратледж по своей природе не способен хранить верность. Ну на что она надеялась?

А служанка? Совершенно непривлекательная, громогласная, с развитыми сверх меры формами. Это она все время ворковала при Бентли, а за глаза называла утеночком. Фредерика ее знала, но, видимо, недооценивала.

Его шаги приближались.

– Фредди! – прозвучало резко и угрожающе за спиной.

Она успела захлопнуть за собой дверь, когда Бентли уже взбежал по лестнице, и повернула ключ в замочной скважине. Он в ярости принялся трясти дверную ручку, та не поддалась, и тогда он несколько раз саданул по двери кулаком, яростно взревев:

– Открой эту проклятую дверь, Фредерика! Сию же минуту!

Она бросилась ничком на кровать и громко, чтобы было слышно через массивную дубовую дверь, крикнула:

– Убирайся ко всем чертям, Ратледж!

На этот раз он с такой силой пнул дверь, что она едва не поддалась.

– Открывай, или, клянусь, я вышибу эту чертову дверь, и сюда сбегутся все обитатели дома!

Это ее напугало. Характер характером, но англичане не одобряли вульгарной демонстрации эмоций, как ей было хорошо известно.

– Фредди! – Дверь уже ходила ходуном, аж петли дребезжали. – Черт тебя возьми! Не вынуждай меня идти на крайние меры!

Фредди утерла слезы, заставила себя встать и подойти к двери. Бентли влетел в комнату, как только ключ повернулся в замочной скважине, и так широко распахнул дверь, что она с грохотом ударилась о стену. Захлопнув ее, он уставился на Фредерику и прорычал:

– Черт возьми, женщина, никогда больше не делай этого! Не смей запирать дверь моей собственной спальни!

Своей скользящей походкой хищника он пересек комнату, и, чтобы не показывать испуга, она повернулась к нему спиной, но когда он прикоснулся к ее плечу – осторожно, но решительно, – быстро развернулась и влепила ему пощечину.

– Не смей ко мне прикасаться!

Она увидела, как вспыхнули гневом его глаза. Ухватив ее за руку, он прохрипел:

– Ах вот ты как, португальская колдунья! Не желаешь даже выслушать меня!

Она попыталась было ударить его еще раз, но на сей раз Бентли перехватил ее руку, а Фредерика едва подавила желание плюнуть ему в лицо и лишь процедила:

– Если ты хотел этим сказать, что я не бледная английская моль, то ты прав! А если надеешься, что я буду стоять в стороне, пока мой муж лапает служанок и выставляет меня на посмешище, то ох как ошибаешься!

– Черт возьми, Фредди, ты все не так поняла! – в гневе воскликнул Бентли.

– Черта с два! – Я что, слепая? Или ты принимаешь меня за дурочку?

Бентли замотал головой, и ей на мгновение показалось, что в глазах его промелькнул страх.

– Позволь мне хотя бы объяснить… – попросил он уже тише.

Она вскинула голову и прошипела:

– Никаких объяснений слушать я не желаю! А теперь, если в тебе осталось хоть что-нибудь от джентльмена, Бентли Ратледж, вон отсюда! Уйди и оставь меня в покое. Я плохо себя чувствую. И ты мне противен.

– Ах вот как… Ну что ж…

Она почувствовала, как он ослабил хватку, убрал руку с ее плеча, а потом услышала, как за ним тихо закрылась дверь. Ею овладела такая безнадежность, что она бросилась на кровать и разрыдалась. Казалось, у нее сейчас разорвется сердце. Да и как ему не разорваться, если она по наивности отдала его Бентли Ратледжу, а тот его растоптал.

Глава 13

Граф Трейхорн имел глубоко укоренившиеся привычки, одна из которых – каждое утро ровно в шесть завтракать в столовой в полном одиночестве. Его завтрак всегда состоял из чашечки черного кофе и двух ломтиков хлеба, слегка смазанных маслом. Никаких изменений в заведенном порядке он не поощрял и не любил, поэтому был весьма озадачен, когда пять минут спустя в столовой появился его младший брат с самым мрачным выражением лица и явно в несвежей одежде, да и запах от него исходил не из приятных.

Впрочем, видеть брата в таком виде было лорду не в новинку, поскольку у Бентли дни и ночи имели обыкновение путаться самым непостижимым образом, но сегодня, судя по всему, он не страдал от последствий вчерашней гулянки, как это можно было бы предположить. По правде говоря, выглядел он каким-то потерянным, и у графа не хватило духу выгнать его.

– Будешь кофе?

Кивнув, Бентли подошел к сервировочному столику, резким движением поставил чашку на блюдце, а кофейник схватил, словно врага за горло. Наполнив чашку, он буквально рухнул на стул и обратился к брату, мрачно уставившись в кофейную чашку:

– Объясни мне одну вещь, Кем: какого черта женщине надо?

Трейхорн поцокал языком и с усмешкой ответил, намазывая маслом второй ломтик хлеба:

– Велика сия тайна, изменчива, как весенний ветерок, и никому до сих пор ее познать не удалось.

Бентли оторвал взгляд от чашки и в недоумении посмотрел на брата. Взгляд его был так печален, что Трейхорн с трудом удержался от смеха.

– Может, надо вскрыть себе вены у них на глазах, – предположил Бентли, – чтобы обратить на себя внимание и попытаться объяснить свои поступки? Хотя бы из чистого милосердия они могут чуточку ослабить узду?

– О господи! Что ты натворил на сей раз?

Бентли ответил, хотя и не сразу:

– Ничего.

– Неужели? – не поверил Трейхорн. – Ты пришел за советом и не хочешь сказать правду?

– Мне, черт возьми, ничего от тебя не надо! – сразу ощетинился Бентли.

Граф поднял свою чашку и спокойно посмотрел на брата поверх нее.

– Ну что ж, тогда извини. Значит, мне показалось, что ты хотел узнать мое мнение.

Бентли явно растерялся:

– Иногда, Кем, когда речь заходит о моей жене, мне кажется, что ты занимаешь ее сторону и был бы рад, если бы я потерпел неудачу.

– Бред какой-то! – воскликнул лорд Трейхорн. – Как только в голову могло прийти такое!

– Да вот пришло, – покачал головой Бентли.

– Послушай, – отеческим тоном предложил Трейхорн, – почему бы тебе просто не рассказать мне, что случилось?

Его брат был достаточно тактичен, чтобы опустить глаза.

– Просто прихватил Куинни за сиську и ущипнул за задницу, – признался Бентли. – Ну и… попытался поцеловать.

Граф с грохотом поставил чашку на стол:

– Господь милосердный! – Ты опять за свое? Заводишь шашни со служанками? Тем более с Куинни! Ведь это была твоя идея набрать самых неприглядных служанок! И что?

– Полно тебе, Кем, что особенного-то? Подумаешь, всего лишь чмокнул, немного потискал… А она небось и рада.

Трейхорн несколько смягчился.

– И, насколько я понимаю, – заключил Трейхорн, – твоя молодая жена поймала тебя на месте преступления?

– Ну да… – признался Бентли и, положив локти на стол, подпер руками голову. – И теперь я не знаю, как с ней объясниться, она выгнала меня из собственной спальни.

Известие о том, что брат попал в столь затруднительное положение, Трейхорн воспринял с явным удовлетворением. Похоже, Фредерике удастся сделать то, в чем сам он потерпел поражение: Бентли избавится хотя бы от одной из своих дурных привычек.

– Ну что ж, старина, – проговорил он, изобразив вселенскую скорбь. – Боюсь, что у тебя единственный выход – отправиться к ювелиру и купить жене украшение, да подороже.

– Украшение? – в недоумении переспросил Бентли. – Но обычно я прибегаю к этому способу, когда они плачут.

– Будь уверен, она плачет, – со знанием дела заявил Трейхорн. – Лежит ничком на кровати и рыдает так, что сердце разрывается.

Бентли осторожно потер скулу и проворчал:

– Что-то не похоже, что она способна рыдать. Когда залепила мне пощечину, шипела, как дикая кошка, и при этом ругалась как извозчик. Этот ее иберийский темперамент доведет меня до могилы! Иногда мне кажется, Кем, что этот брак ни к чему хорошему не приведет.

– Так и будет, если ты не избавишься от своих дурных привычек, – откладывая в сторону нож для масла, согласился с ним брат.

Даже невооруженным глазом было видно, какое удовольствие доставляют ему мучения Бентли.

От двери послышалось тихое покашливание, и, обернувшись, Камден увидел свою жену, которая стояла, скрестив руки на груди и опираясь о притолоку, совершенно неотразимая в его любимом домашнем платье цвета аметиста, с роскошными волосами, небрежно собранными в простой узел. Ее левая бровь оставалась приподнятой, и это означало, что она слышала их разговор. Ах, черт возьми, как неловко получилось!

Конечно, он не сказал этого вслух, вместо этого улыбнулся и, поднявшись, поприветствовал супругу:

– Доброе утро, дорогая! Могу предложить кофе?

Бентли тем временем обогнул стол и выдвинул для Хелен стул.

– Спасибо, с удовольствием, – сказала она, взглянув на братьев.

Бентли вернулся на место и опять погрузился в задумчивость, а Кем поставил перед женой чашку и легонько поцеловал в макушку.

– Ты сегодня что-то рано поднялась, любовь моя.

– Разве можно было спать, когда наверху учинили такой скандал? – пожала она плечами в ответ, хмуро взглянув на деверя. – Что стряслось, Бентли?

Тот коротко обрисовал ей ситуацию и, к его чести, не стал ничего приукрашивать, лишь заключил:

– Глупость какая-то… Стоило ли вообще обращать на это внимание?

Хелен бросила на него осуждающий взгляд:

– Ты считаешь, что это в порядке вещей? Позволь тебя разочаровать: если Фредди тебя простит, значит, считай, тебе повезло. Мне просто интересно, почему ты это сделал?

– Почему? – вскинулся Бентли. – Конечно, не для того, чтобы досадить своей жене, если ты это имеешь в виду!

– В самом деле? – усмехнулась Хелен. – Ты в этом уверен? А на мой взгляд, это выглядит именно так. Ни один мужчина в здравом уме не станет лапать служанку, если любит и уважает свою жену. Тебя что-то не устраивает в твоей семейной жизни?

Бентли фыркнул:

– Признаться, Хелен, я начинаю думать, что Кем прав: ты читаешь слишком много книг по этой самой… психо… как ее там… Словом, этих твоих толстых черных книг. Зачем так углубляться? Ничего особенного не произошло.

Глаза Хелен грозно сверкнули:

– Возможно, ты перестал бы потакать своим низменным желаниям, если бы побольше внимания уделял своей жене. Я вот уже несколько дней наблюдаю, с каким обожанием смотрит на тебя Фредерика, чего не скажешь о тебе.

Бентли расхохотался:

– Здесь ты ошибаешься. Я своей женой не пренебрегаю, уж в этом будь уверена, дорогая.

Хелен чуть отодвинулась от стола и жестко заметила:

– Позволь кое-что тебе сказать. Для нормального брака требуется нечто большее, чем задирать жене юбки по несколько раз в день и ублажать ее на скорую руку.

– На скорую руку? – возмутился Бентли. – Дорогая Хелен, не могу ничего сказать о своем брате, но я, будь уверена, умею кое-что получше, чем ублажать на скорую руку…

Граф вскочил со своего места и воскликнул, с отвращением бросая на стол салфетку:

– Довольно, черт возьми! Ладно Бентли, я уже давно не обращаю внимания на его высказывания, но ты, Хелен! Я потрясен. Мы не будем продолжать разговор на эту тему.

– Отлично! – заявила его жена, отодвигая стул. – В таком случае я ухожу, а ты сам объясни ему это, Кем. Это скорее твоя обязанность, чем моя, хотя я и не понимаю, почему ты ждал почти тридцать лет, чтобы выполнить ее. И позволь напомнить: не всех можно купить за пару серег или ожерелье.

Хелен круто развернулась, прошуршав шелком цвета аметиста, и быстро покинула комнату, оставив братьев тупо смотреть на ее нетронутую чашку кофе.

В комнате повисла зловещая тишина. Наконец ее нарушил Бентли, хлопнув в ладоши.

– Ну, братец, давай-ка объясняй то, что должен. Что-нибудь на тему «Как сохранить гармонию в браке»?

Граф откинулся на спинку стула и признался:

– Будь я проклят, если знаю. Могу сказать с уверенностью лишь одно: моя жена в ярости, завтрак мне испортили, и весь день наверняка пойдет кувырком.

Бентли кивнул и предложил:

– В таком случае, может, нам взять двуколку и отправиться в Чатем? Откровенно говоря, Кем, мне кажется, Хелен будет выглядеть потрясающе в новых сапфировых серьгах. Поверь, тебе они потребуются, особенно если ты склонен ублажать ее на скорую руку.

* * *

Сидя в подушках и все еще не в силах справиться с яростью, Фредерика вдруг услышала скрип приоткрываемой двери, которую она забыла запереть. Сердце екнуло в надежде, что это возвратился Бентли, чтобы упасть на колени и молить о прощении. Но это был, увы, не он, а та самая служанка, кажется Куинни. В руках у нее был поднос с сухим печеньем на тарелочке и чашка горячего чая. Фредерика была настолько ошеломлена, что лишилась дара речи.

Куинни тоже выглядела несколько смущенной, но тем не менее, поставив поднос, сказала:

– Да что такое-то, миссис Ратледж! Незачем вам распускать нюни.

Фредерика возмутилась:

– Распускать нюни? Да как ты смеешь!

Куинни как ни в чем не бывало заявила:

– Вы беременны, это видно каждому, у кого есть глаза. А в таком положении дамочки становятся слезливыми и раздражительными. Вот я и решила приготовить вам чаек. Сама принимала такой в свои веселые денечки, такой готовлю обычно и для миледи: во время беременности она, бедняжечка, страх как страдает от газов.

Фредерика скомкала в кулаке носовой платок, не желая плакать в присутствии этой женщины, и холодно произнесла:

– Извините, я вас не понимаю.

Служанка, избегая смотреть ей в глаза, взяла чайную ложку и принялась размешивать чай.

– Я понимаю, что не должна говорить об этом, мэм, но то, что вы видели сегодня утром в гостиной, совсем не то, о чем вы подумали. Мистер Би всего лишь пытался польстить моему самолюбию, и не больше того, – она пожала плечами и положила на место чайную ложку. – Он, конечно, поступил легкомысленно, но такой уж он человек, наш мистер Би: сначала делает, а потом думает, да и то не всегда.

Фредерика почему-то приняла из ее рук чашку с чаем, хоть в голове и промелькнуло, что служанка, возможно, хочет ее отравить. Жидкость выглядела мутноватой и слегка пузырилась.

– Выпейте! – повторила Куинни. – До дна и залпом.

Как ни странно, Фредерика подчинилась. На вкус чай был вполне терпимый.

Куинни взяла у нее пустую чашку и ни с того ни с сего ляпнула:

– Нет, мэм, мистер Би меня не хочет, так что не переживайте. Просто у нас игра такая, уже многие годы. Но он теперь женат, так что таким глупостям надо положить конец, ведь правда? Он это тоже скоро поймет и будет вести себя как положено. Во всяком случае, когда он сам хорошенько над этим подумает.

– Да уж, так будет лучше, – сурово процедила Фредерика.

Неожиданно физиономия служанки озарилась удивительно доброй улыбкой, и она посоветовала:

– Дайте ему время привыкнуть к тому, что он женат, мэм. Он хороший человек, ваш муж. Лучше, чем хочет казаться, и, я подозреваю, лучше, чем думает о нем лорд Трейхорн. А уж вся прислуга его просто обожает!

– Это я, кажется, начинаю понимать, – пробормотала Фредерика. – Но я, правда, не поняла замечания насчет его попытки польстить вашему самолюбию.

– Видите ли, было время, когда я зарабатывала себе на жизнь, лежа на спине, – пояснила она небрежно. – До того, как мистер Би и милорд взяли меня в Чалкот. Это случилось сразу же после того, как тот злой человек сбежал с маленькой Арианой и миледи.

– Лежа на спине? – переспросила Фредерика, не успевая за потоком информации. – И о каком злом человеке вы говорите?

Куинни явно сконфузилась:

– Ну, скажем так: когда-то у меня было множество обожателей – и на этом поставим точку, хорошо? А что касается того страшного случая, так лучше расспросите об этом своего мужа. Я могу наговорить больше, чем нужно. Одно должна сказать прямо: тот человек получил по заслугам. Мистер Би сделал то, что следовало, никто его за это не винит.

– То есть убил? – уточнила Фредди. «Эта женщина что, не в своем уме?»

Куинни выпятила нижнюю губу и протянула ей тарелку.

– А теперь скушайте парочку этих сухих печеньиц, мэм, и немного полежите, а через пяток минут почувствуете, что сможете сплясать джигу, – служанка бросила на нее внимательный взгляд. – А потом, я думаю, вы захотите одеться и спуститься в столовую, потому что между мистером Би и его светлостью того и гляди дело дойдет до драки.

– До драки? – удивилась Фредерика. – Да, наверное, вы правы. Они всегда кружат один возле другого, словно готовые к потасовке.

Куинни подошла к камину и принялась выгребать золу, ее объемистый зад так и мелькал перед глазами.

– Просто такие уж они люди, мэм. Задиристые, словно петухи. Всё друг перед другом меряются, кто лучше. Но ведь так и положено всякому уважающему себя мужчине, да? А уж когда его светлость увел мисс Белмонт из-под носа у мистера Би, отношения между ними стали совсем никуда. Осмелюсь заметить, мистеру Би эта хорошенькая малышка очень нравилась, но у той свое было на уме, как говорит миссис Нафлз, а уж кому, как не ей, знать об этом.

Мисс Белмонт? Кто такая мисс Белмонт? Фредерика терялась в догадках, но согласно кивала головой, чтобы служанка продолжала говорить.

Куинни минуту-другую погромыхала ящиком для угля, потом продолжила:

– И именно ей удалось посмеяться последней, ведь правда?

– Чего не знаю, того не знаю, – призналась Фредерика, но служанка была так поглощена выполнением своих утренних обязанностей, что даже не заметила этого.

– Сбежала проказница в Гретна-Грин – вот что она сделала! Не полюбился ей ни тот, ни другой Ратледж, несмотря на их красоту и обходительность, а захотела мисс Белмонт замуж за бедного кюре, хоть у него не то что денег, а и ночного горшка небось не было, – Куинни вдруг так резко вскинула голову, что чепец съехал набок, и в ужасе прошептала: – Господи помилуй! Нафлз опять задаст мне за то, что разношу сплетни! – отодвинув ящик с углем, она торопливо присела в реверансе: – Я пришлю Ларкина, чтобы развести огонь, мэм.

Как только Куинни ушла, Фредерика глубоко вздохнула. Похоже, служанка сказала правду. Что бы ни затевал Бентли, но соблазнять ее он вовсе не собирался. Правда, ее это почему-то мало утешало. Она лишь надеялась, что остальная часть дня пройдет так же быстро, как исчезла Куинни, но надежде этой, как она подозревала, не суждено было сбыться. И оказалась права.

* * *

Ближе к концу дня Бентли опять оказался на холме над деревней – стоял и смотрел на видневшийся вдали Чалкот и церковь Святого Михаила и ощущал себя словно в капкане между прошлым и настоящим.

Погода стояла великолепная. Даже сейчас предвечернее солнце все еще грело плечи, хотя на горизонте собирались тучи. Над головой медленно, лениво кружил черным силуэтом на фоне неба ястреб, но Бентли это не радовало.

Утром, проехав полпути к Чатему, он сообразил, что это еще одна безнадежная затея. Кем ошибался: Фредерика не сменит гнев на милость, хоть ты ее озолоти! Побрякушки могут разозлить ее еще больше – чего доброго, швырнет их ему в лицо. Здесь нужно было что-то другое, но что? Не вскрывать же на самом деле вены? Может, она и правда ждет от него чего-то в этом роде…

Каким же идиотом он был, когда думал, что сможет сделать свой брак успешным при столь малых усилиях! Конечно, кроме постели. Его опыт в обращении с женщинами не мог не оказать влияния на брак. И все же ему порой было неловко из-за необузданного влечения к Фредерике. Случалось, он даже не мог лежать рядом с ней из-за настолько острого желания, что стыдно было бы использовать даже проститутку, не то что жену. Он никогда не был верен одной женщине, но бог свидетель, теперь, даже если бы захотел пойти налево, вряд ли смог бы, потому что чувствовал себя как выжатый лимон. И он не ходил. Не ходил, пропади все пропадом! Да уж, ситуация еще та! И виной тому в первую очередь его брак.

Он медленно побрел по гребню холма с лошадью в поводу. Что, черт возьми, он будет делать, если Фредди через полгода уйдет от него? Кровь стыла в жилах при этой мысли. Ему отчаянно хотелось, чтобы она осталась с ним, но не заставлять же ее! Разве что взять в заложники детей. Закон это допускает. Но это жестоко.

А кроме того, как влюбленный дурак, он уже пообещал, что не будет ее принуждать. И вот теперь попался: он был буквально одержим своей женой. Все началось вовсе не в ту ночь в саду, он почуял опасность задолго до этого, а окончательно убедился, что прав, в день рождественских подарков, когда его губы коснулись ее губ. Казалось бы, это был простой, ничего не значащий поцелуй, но он всколыхнул в нем глубокое чувственное влечение.

Прогнав эту мысль, Бентли поднял глаза и взглянул в сторону Белвью, стены которого, сложенные из белого камня, поблескивали в лучах заходящего солнца. Он довольно много времени провел сегодня на постоялом дворе возле Уитингтона за кружкой эля и игрой в кости, так что сейчас, должно быть, около трех часов. В Белвью, наверное, Джоан уже укладывает детишек вздремнуть после обеда, а Бэзил закрылся в своем кабинете. Взяв в руки поводья, Бентли вскочил в седло и направил лошадь к югу. Долгий разговор с Джоан, о котором она упоминала, его не очень интересовал, но продолжительная прогулка, возможно, пойдет ему на пользу, а главное, отсрочит возвращение домой, пока он не придумает, что делать.

Когда он прибыл, Джоан была дома и обрадовалась ему. Бентли отправил свою лошадь на конюшню, а кузина сходила за накидкой, и они медленно побрели мимо цветников, окружавших дом, к декоративному пруду. В молчании они дошли по его берегу до миниатюрной греческой башни, отражавшейся в воде. На непросвещенный взгляд Бентли, многое в Белвью было чрезмерно вычурным, хоть и красивым, а цветники, особенно розарий, так и вовсе великолепны. Раньше он обожал ими любоваться.

– Что с тобой, Бентли? – прервала молчание Джоан. – Что-то произошло, я это чувствую.

Только тут он осознал, что остановился посередине тропинки и смотрит на пруд невидящим взглядом. Значит, он все-таки приехал сюда, чтобы поговорить.

– Прямо не знаю, с чего начать… Черт возьми, Джоан, я, кажется, испортил всю свою проклятую жизнь!

– Тогда с самого начала, – посоветовала она, подталкивая его к мостику, который вел к башне.

– Сначала! – откликнулся он с горечью. – Начало ты уже знаешь, причем, пожалуй, единственная, кто это знает… когда у меня все пошло кувырком. Хотя мне всегда казалось, что Кем догадывается.

Джоан притронулась к его руке и тихо сказала:

– Не говори глупости. Ничего он не знает, а если бы и знал, то теперь это не имеет значения.

Бентли горько рассмеялся:

– Если ты так думаешь, дорогая, то просто не понимаешь человеческой природы.

– Не могу с тобой согласиться, ну да ладно. Лучше расскажи, что у тебя сейчас идет не так? Ведь идет?

И он, за исключением слишком интимных подробностей, рассказал ей все: о том, каким образом они с Фредерикой были вынуждены пожениться, о дьявольском условии, которое он обязался выполнить, чтобы заставить ее пойти с ним к алтарю, даже о необдуманном поступке сегодня утром и о том, что за этим последовало.

Джоан с осуждением взглянула на него:

– Тебе очень повезет, если она сразу же не уедет домой. Я на ее месте именно так бы и поступила.

Опершись руками на каменную балюстраду, Бентли наклонился над водой, в которой словно в зеркале отражалось синее небо с белыми облачками, и уверенно заявил:

– Нет, ты бы так не сделала.

В темно-зеленых глазах Джоан вспыхнули веселые искорки, и она лукаво спросила:

– Уж не потому ли ты однажды вбил себе в голову, что намерен жениться на мне? Считал меня робкой девчонкой, которая готова мириться со всеми твоими скверными выходками?

Бентли пожал плечами:

– Ты была моим другом с самого детства, и мне не приходило в голову жениться на другой.

– Однако с тех пор, как ты уехал, я тебя почти не видела, – поддела его Джоан. – Ты мне не писал и очень редко приезжал, никогда не ухаживал за мной и даже не скрывал своих донжуанских похождений.

Он горько рассмеялся:

– Да мне это и в голову не приходило! Ты всегда была рядом, вот я мало-помалу и привык думать, что так будет всегда. А когда я приехал домой и узнал, что все может измениться, что ты можешь выйти замуж за Кема, мне показалось, что я лишился единственной надежной опоры в жизни, как будто сам Господь меня таким образом наказывает! Ведь если бы ты стала его женой, то для меня не смогла бы больше быть… никем.

– Я как-то не думала…

– Но мы оба остались с носом, – усмехнулся Бентли. – И кто же оказался нашим счастливым соперником? Старина Бэзил. Кто бы мог подумать? А Кем женился на Хелен, которую, я убежден, всегда любил.

Джоан улыбнулась:

– Думаю, ты прав.

– Ну а ты-то как, счастлива с Бэзилом? Судя по твоему виду, у вас все хорошо.

– Да, он идеально подходит мне. А представляешь, что было бы, выйди я замуж за тебя… Или за Камдена. Он всегда казался мне слишком правильным, а ты, наоборот, безалаберным.

Впервые за весь день Бентли от души расхохотался.

– А теперь, дорогой кузен, позволь открыть тебе одну тайну.

Он легонько приобнял ее за плечи, и они отправились по дорожке, проложенной вокруг башни.

– Кажется, я догадываюсь: ты опять ждешь ребенка? Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не заметить этой особой мягкости на твоем лице.

Джоан покраснела и призналась:

– Да, ребенок должен родиться в октябре, за несколько недель до твоего.

– Вот будет здорово! Возможно, если Фредди не бросит меня, наши дети тоже будут дружить, как мы с тобой.

– А вот это вряд ли, – вздохнула Джоан печально. – Мы уезжаем в Австралию. Бэзилу предложили там должность в семинарии. Он давно об этом мечтал. Мы не будем говорить, что он собирается оставить приход Святого Михаила, пока Кем не найдет другого священника. Не думаю, что мы когда-нибудь увидимся.

Бентли круто развернулся и заглянул ей в глаза.

– Ах, Джоан, но это ведь так далеко! Ты уверена, что?.. Впрочем, вижу по твоим глазам, что все уже решено окончательно. Жаль. Чалкот моих мальчишеских лет уже никогда не будет прежним.

Она взглянула на него и объяснила:

– Чалкот твоих мальчишеских лет давным-давно исчез. Хорошо это или плохо, но все изменилось. Ты знаешь, что я имею в виду.

– Возможно, но мне хотелось бы поговорить…

– В таком случае поезжай домой, – посоветовала Джоан. – И попробуй поговорить – только по-настоящему, по душам – со своей женой.

Бентли улыбнулся и легонько чмокнул ее в лоб.

– Попробую. Это нельзя больше откладывать. Я не уверен даже, что застану ее там.

– Не переживай, застанешь, но тебе придется очень постараться, чтобы искупить свою вину. И еще я думаю, что тебе потребуется совет друга. Ты знаешь, что я всегда рада помочь, как в прежние времена. И пока я здесь, помогу чем могу.

– Я это знаю, – согласился Бентли, однако в его голосе слышалось сомнение.

Джоан пожала ему руку и добавила:

– Это не пустые слова. Я сейчас каждое утро бываю в ризнице. Если захочешь поговорить, заглядывай.

Бентли криво усмехнулся:

– А ты не боишься, что, если я войду в церковь, потолок рухнет на наши головы?

Джоан рассмеялась, потом, не сговариваясь, они взялись за руки и отправились в сторону Белвью.

Однако, как только из конюшни привели его лошадь, решимости возвращаться домой у Бентли поубавилось. Медленно проехав через деревню, он остановился у подножия холма и прислушался, как со скрипом раскачивается на металлических кольцах вывеска над входом в «Розу и корону». Похолодало, с севера подул пронизывающий ветер, наверное, к утру разразится буря, так что вряд ли Фредди решится отправиться в такую погоду в дальнюю дорогу.

А впрочем, как знать, она способна и не на такое. Бентли представил себе, как гонится за ней до самого Страт-хауса – именно так бы он и поступил. Но возможно, она уже давно в дороге и нет смысла за ней гнаться, поэтому, опасаясь застать дома пустую постель, Бентли спешился и направился в пивную. Если сегодня из Чалкота выезжала большая дорожная карета, то кто-нибудь из завсегдатаев пивной непременно упомянет об этом. Да и выпить ему, черт возьми, сейчас совсем нелишне.

В пивной было дымно и шумно, кто-то пиликал на скрипке. Несколько человек возле камина с музыкальными инструментами в руках явно что-то разучивали, отбивая такт ногами. На высоком табурете между ними сидел хозяин пивной в форме Королевского стрелкового полка и пел чистым, хорошо поставленным баритоном не вполне пристойную балладу. Бентли протиснулся к столику возле кухни, закурил первую за долгое время манильскую сигару и огляделся вокруг, с кем бы сыграть в карты или в кости. Или, на худой конец, подраться – да что угодно, лишь бы избавиться от одолевавших его мыслей!

Но как раз это оказалось не так-то просто, поэтому он просто сидел, несчастный и потерянный.

Тем временем народу в пивной прибавилось, дым стал еще гуще, так что уже не просматривались почерневшие от времени балки на низком деревянном потолке. Бентли сидел, потеряв счет времени, рассеянно отвечая на приветствия тех, кто проходил мимо столика. Выпивка тоже перестала доставлять ему удовольствие. И никто из окружающих не проявлял никакого интереса к картам или игре в кости: все слушали валлийца.

Время от времени Бентли видел, как сквозь толпу протискивается Дженни с подносом, заставленным тарелками с едой и кружками с элем. Он очень сожалел, что рассердил ее: она ему нравилась, но сейчас у него были более важные проблемы, чем ее уязвленное самолюбие, поэтому Бентли просто отвернулся.

А вот Дженни не пожелала мириться с таким пренебрежением. Когда в очередной раз проходила мимо его столика с подносом, нагруженным грязной посудой, она будто ненароком задела локтем спинку его стула, и полупустой стакан бренди опрокинулся Бентли на голову, а потом упал на стол и разбился. Осколки стекла разлетелись в разные стороны, а на его сапоги тем временем опрокинулось блюдо с остатками тушеной капусты. Скрипка замолкла, возле камина раздались аплодисменты.

Заставив себя улыбнуться, хотя внутри у него все кипело, Бентли поднялся и принялся отряхиваться. Дженни с милой улыбкой достала из кармана фартука маленькое полотенце и, бросив на его стол, удалилась. Бентли осмотрел сюртук, промокая шерстяную ткань полотенцем. Да, Кембл не обрадуется: за этим великолепным зеленым сюртуком он посылал аж на Сэвил-Роу. Но хуже всего было то, что теперь от него за версту несло спиртным.

Ох, пропади оно все пропадом! Пора уходить, а то, не дай бог, ему на голову опрокинут блюдо тушеной зайчатины под пикантным соусом. Возможно, таким образом всевышний хочет сказать ему, что пора отправляться домой, пасть на колени перед женой и просить у нее прощения за то, что вел себя как безмозглая скотина. Если, конечно, еще не поздно.

После того как Бентли отвел лошадь в конюшню и задал ей дополнительную меру овса, он через кухню вошел в дом, жадно выпил стакан молока и, покопавшись в ящиках буфета, смазал маслом скрипучие дверные петли в кладовке. Предлогов задержаться больше не нашлось, и он отправился наконец по коридору к лестнице, но не успел пройти и половины пути, как услышал голос брата. Бентли, вздрогнув, остановился. Дверь кабинета была широко распахнута. Образец добродетели восседал за своим письменным столом, засучив рукава рубашки. В канделябре горело несколько свечей, на столе лежало с полдюжины гроссбухов. Сам хозяин кабинета являл собой картину самоотверженного трудолюбия.

– Я тебе нужен? – спросил Бентли, остановившись на пороге.

Кем поднялся и обошел вокруг стола. Последствия словесной взбучки, полученной от Хелен в то утро, успели, очевидно, испариться, но суровый, благочестивый настрой остался.

– Где, черт возьми, ты пропадал весь день?

Бентли окинул его удивленным взглядом:

– Да мало ли… А что? Разве нужно спрашивать разрешения?

– У жены – да, неплохо было бы и спросить! – огрызнулся брат. – Мне показалось, что ты намерен загладить свою вину, а ты вместо этого где-то шлялся целый день и даже не вспоминал о ней!

Бентли опустил глаза, рассеянно отметив при этом, что одна из манжет рубашки Кема испачкана чернилами.

– Вообще-то тебя это не касается, но я только о ней и думал.

– Лучше бы ты занимался этим у себя в комнате!

– Почему так получается, братец, – спросил с усмешкой Бентли, – что ты всегда суешься с советами, когда тебя не просят, а когда твоя помощь действительно нужна, от тебя ее не дождешься?

Он заставил себя взглянуть на брата, но Кем, судя по всему, даже не слышал его. Лицо у него помрачнело, ноздри раздулись, как будто он учуял какой-то отвратительный запах, и Камден заявил:

– Иногда, Бентли, я поражаюсь твоей тупости. Вот что ты делал сегодня весь день? Пил?

Бентли криво усмехнулся:

– Не совсем так.

– Неужели? – с недоверием спросил Кем. – Да от тебя несет как из пивной бочки. Там, наверху, твоя молодая жена будет, несомненно, в восторге!

Значит, она все еще здесь! Он на мгновение закрыл глаза, а когда открыл, увидел прямо перед лицом физиономию Кема с раздувшимися ноздрями.

– Черт возьми, Бентли! – прошипел он. – Ты напился как свинья, а должен был улаживать отношения с женой! Что с тобой происходит? Можешь мне объяснить?

Что с ним происходит? Да ничего и все в то же время. В его жизни что-то пошло наперекосяк, и он не знает, как исправить положение.

– Отстань от меня, Кем! – проворчал он и двинулся к двери. – Если хочешь знать, я почти не пил. Просто Дженни слегка разозлилась на меня и…

– Дженни! – взревел Кем. – Ты что, шутишь? Неужели, не расхлебав кашу, которую заварил здесь, ты прыгнул в постель к этой девке?

Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Бентли. Мало того что нервы у него были на взводе, что его красивый зеленый сюртук был испорчен, так его еще обвинили в том, что он обманщик и пьяница!

– Я сказал тебе – отстань! – не выдержал Бентли и толкнул брата в грудь. – Не твое собачье дело, если даже я перетрахаю всех баб отсюда до Ньюкасла! И не твое дело, если даже я мертвецки пьян и намерен завтра развестись со своей женой! А ты, Кем, просто-напросто самодовольный святоша и надоел мне хуже горькой редьки, так что лучше заткнись!

Удар кулака Кема пришелся Бентли в челюсть, и он аж заревел от ярости. Это, черт возьми, было как раз то, что надо! А когда он нанес Кему ответный удар, ему стало еще лучше.

Это был увесистый удар в левую скулу, от которого Кем отлетел в сторону, и, если бы не ухватился за письменный стол, он бы не удержался на ногах. Они обменялись еще несколькими ударами, но вскоре кулачный бой перешел в вольную борьбу. Кему удалось уложить брата на лопатки, и он прочно поставил ногу в сапоге ему на грудь. Бентли ухватил брата за ногу под коленом и сильно дернул. Кем упал, ударившись при этом о край стола, и, грубо выругавшись, растянулся на Бентли, а когда попытался встать на ноги, тот ухватил его за талию и опять повалил. Повозить Кема лицом о ковер было его излюбленным приемом. Видит бог, давненько у него не было такой возможности! Но Кем, изловчившись, перевернулся и потащил Бентли за собой. Они принялись кататься по ковру, потом на мгновение замерли, глядя друг другу в лицо, пыхтя и отдуваясь.

Кем вдруг прищурился и взревел:

– Это воняет твой сюртук! Ах ты мерзкий обманщик! Спиртным пахнет не от тебя, а от сюртука!

– Да, и что из того? – буркнул Бентли и, воспользовавшись моментом, быстро перекатился на бок, потянув с собой Кема.

Тот попытался его оттолкнуть.

– Ты трезв как стеклышко! Почему же сразу не сказал?

– А зачем?

Бентли еще раз перекатился, каким-то образом они оказались уже не на ковре, а на полу, и Кем сильно ударился головой о дубовые доски пола.

– Ах вот ты как? – сверкнул он глазами. – Бентли, берегись, я заставлю тебя пожалеть о том дне, когда ты родился!

Ухватившись за узел галстука брата, он с силой его затянул.

Бентли с трудом, но все-таки удалось ослабить его хватку. Снова пошли в ход кулаки и локти. Бентли рассек Кему губу. Кем в ярости замахнулся было на Бентли, но тут неожиданно раздался пронзительный визг.

– Прекратите! – На пол рядом с ними бросилась Фредерика, пытаясь оттащить мужа. – Прекратите сию же минуту, слышите?

Бентли не изъявил желания подчиниться, но Кем, этот проклятый маменькин сынок, сразу же разжал кулаки, так что Бентли пришлось позволить Фредди оттащить его, но все же он изловчился напоследок ткнуть Кема коленом под ребра.

Фредди заметила это и, больно ударив его по бедру, крикнула:

– Я сказала прекратить! Господь милосердный, вы что, оба сошли с ума?

Она прибежала прямо в ночной сорочке, волосы рассыпались по плечам, а лицо раскраснелось, в глазах пылал гнев. Бентли судорожно глотнул. Господи, как же она хороша!

Кем с трудом поднялся на ноги и, вытирая тыльной стороной ладони рассеченную губу, сказал:

– Прости, Фредерика, это зрелище не для леди.

– Значит, не появись я, вы поубивали бы друг друга? Я в шоке, милорд! Взрослые мужчины, братья, катаются по полу, словно десятилетние драчуны!

Бентли покачал головой:

– Фредди, ты не понимаешь…

Круто повернувшись, она взглянула на него:

– Да где уж мне! И не смей даже пытаться это объяснять! Я не знаю, какая кошка между вами пробежала, но, если имеются принципиальные основания для ссоры, вы должны урегулировать разногласия так, как положено джентльменам.

– Ты имеешь в виду дуэль? – уточнил Бентли, а Кем, взглянув на брата, заметил:

– Между нами просто возникло маленькое недоразумение. По правде говоря, мы не собираемся убивать друг друга, так, выпустили пар. Не так ли, старина?

Бентли с преувеличенным вниманием оценивал ущерб, нанесенный его одежде:

– Я думаю, необходимости стреляться все же пока нет. Мы просто неправильно поняли друг друга, вспылили, погорячились. Это ведь ерунда, правда?

Фредди вытаращила глаза.

– Ерунда? – воскликнула Фредди. – Разбитые физиономии – ерунда?

Кем, потирая челюсть, подошел к письменному столу и стал собирать гроссбухи, потом пробормотал:

– Пойду-ка я, пожалуй, спать. Погаси свечи, когда будешь уходить, Бентли.

Глава 14

Казалось, что поднимались по лестнице в свою спальню они бесконечно долго. Бентли плелся за женой, глядя на ее соблазнительно покачивающиеся бедра, и с каждым шагом на сердце у него становилось все тяжелее. В том, что они с Кемом сцепились, он не видел ничего особенного. Почему же тогда чувствовал себя полным идиотом? И чем объяснить, что Фредди до сих пор с ним? Может, из жалости?

Его худшие опасения подтвердились, как только он следом за ней перешагнул порог спальни. Два ящика ее комода были открыты, а на одном из кресел лежала охапка одежды. Больше он ждать не мог и, схватив жену за плечи, развернул к себе.

– Ты меня бросаешь?

От его хриплого шепота Фредерика вздрогнула:

– Что?

– Ты покидаешь меня, Фредди? Если это так, то скажи прямо. Боже мой, я не вынесу неопределенности.

По его тону Фредерика поняла, что он страдает, а взглянув через его плечо, увидела отражавшиеся в зеркале раскрытые ящики комода. Чтобы успокоить нервы, она решила рассортировать свою одежду, но и это занятие не принесло желанного умиротворения. Она как раз направлялась на кухню, чтобы выпить стаканчик теплого молока, когда услышала шум борьбы и ругательства, доносившиеся из кабинета милорда. А он подумал…

Не спуская с нее глаз, Бентли снял сюртук и галстук и бросил на кровать. Она подошла к комоду и закрыла ящики, не решаясь начать разговор. Его взгляд жег ей спину. Неужели он думает, что она и впрямь намерена его покинуть? Нет, ни за что. Правда, случалось, что ей действительно хотелось убежать отсюда куда-нибудь подальше – к своей семье, например, – но нет, она этого не сделает. Она вышла замуж, и в этом бескрайнем море, пусть даже волна накрывает с головой, она должна научиться плавать. А Бентли Ратледж, может, черт возьми, научиться сдерживать свой нрав и общаться с окружающими не только с помощью кулаков или того, что ниже пояса. Они еще оба поборются за свой брак.

– Ты бросаешь меня, Фредди? – пробормотал он хрипло, жадно окидывая взглядом ее фигуру в ночной сорочке. – Ради бога, просто ответь мне, да или нет?

Она покачала головой:

– Я никуда не уезжаю, даже не надейся, просто перебирала одежду, чтобы отдать ненужное Дженни. А что стряслось между вами?

– Да мы два идиота. Кем обвинил меня в том, что я весь день пьянствовал, вместо того чтобы вымаливать у тебя прощение. Да, я был в пивной, но не выпил ни капли, просто служанка случайно облила меня бренди. Слово за слово – мы повздорили, Кем ударил меня, я его, ну и понеслось.

– Где ты был целый день? – спокойным тоном спросила Фредерика.

Он на мгновение прикрыл глаза, и сквозь распахнутый ворот рубашки она видела, как на шее у него пульсирует жилка.

Сегодня утром, спустившись по совету Куинни в столовую, она обнаружила, что муж уже полчаса как отбыл верхом, причем никто не знал куда.

– Возможно, в Чатем, – предположил лорд Трейхорн, – так что скоро вернется.

Он, конечно, вернулся, но не скоро, и выглядел не лучшим образом: небритый и в помятой несвежей одежде. От него несло табачным дымом и бренди, черты лица заострились. И все же он дома, целый и невредимый, слава богу.

– Где ты был, Бентли? – повторила она вопрос, но уже мягче.

Он запустил руку в волосы:

– Да мотался без всякой цели: съездил в Уитингтон, потом в Белвью, спустился в деревню и зашел в «Розу и корону».

– Ты выглядишь усталым.

– А ты такая же красивая, – проговорил он тихо, все еще не в силах поверить, что она здесь. – Знаешь, я ведь был уверен, что ты уедешь. Думал, вот вернусь домой, а комната пуста.

Похоже, ей придется удовольствоваться этим подобием извинения или объяснения. Ну что ж, пока сойдет и так. Она легонько коснулась его заросшей щетиной щеки и напомнила:

– Мы обещали друг другу прожить вместе шесть месяцев. Это время нужно, чтобы понять, сможем ли мы сосуществовать в одном пространстве, а если необходимо, то и учиться этому.

Бентли ничего не ответил на это, просто поднес ее пальцы к губам, поцеловал, потом тихо сказал:

– Сегодня утром ты заявила, что я тебе не нужен, что ты никогда не хотела выходить за меня. Но я и так это знал, так что не стоило напоминать об этом.

Фредерика покачала головой:

– Я не должна была это говорить… Прости, вылетело сгоряча.

– Нет-нет, ты права, я знал это с того самого момента, когда ты прикоснулась ко мне той ужасной ночью. Но я слишком слаб, чтобы отказаться от того, что предлагают. Я не тот мужчина, который тебе нужен, Фредди. И сегодня я целый день думал, стоило ли принуждать тебя к браку. Не понимаю, почему решил, что так лучше для ребенка. Будь я проклят, если знаю, как сделать тебя счастливой!

– Ах, Бентли, – она покачала головой, положив руку на свой живот. – Нам нужно думать о ребенке. Перестань чувствовать себя виноватым за то, что мы – да, мы! – сделали. И я не могу сказать, что несчастлива, по крайней мере не была таковой до нынешнего утра…

– Я все понимаю! – горячо воскликнул Бентли, отпуская ее руку. – Знаешь, от старых привычек трудно избавиться.

На лице Фредерики появилась упрямая гримаса, и она заявила непреклонным тоном:

– Ну, с некоторыми тебе придется распрощаться: я не готова с ними мириться. У тебя есть шесть месяцев, чтобы решить, стоит ли ради меня пойти на такие жертвы.

– Это был всего лишь шуточный флирт, – попытался объяснить Бентли. – Я не изменял тебе и не собираюсь.

Фредерика решила, что больше не будет рыдать, а также искать оправдания поступкам мужа.

– Подобным поведением ты показываешь неуважение ко мне. Это все равно что публично заявить, что я для тебя ничего не значу.

– Но ты же знаешь, что это не так! – возразил Бентли. – Ты что, мне не веришь?

Фредди чуть помедлила и честно призналась:

– Я не вполне в этом уверена. Ты не делишься со мной своими мыслями, не говоришь о чувствах. Получается, что нас связывает лишь страсть. Но в тот день – если помнишь, это было в музыкальной комнате в Страт-хаусе – ты сказал, что мы сможем сделать из нашего брака нечто большее. Однако я… – Она замолчала и лишь покачала головой.

– Продолжай, – попросил Бентли, взяв ее за плечи.

– Я не вижу, что ты пытаешься что-то изменить, – прошептала Фредерика. – Мы с тобой не разговариваем, ничего не планируем, не делимся друг с другом своими опасениями и не обмениваемся мнениями. Нас связывает страсть, но не близость. Временами мне кажется, что я тебя совсем не знаю. Да, нам хорошо вместе, но лишь в том, что касается физиологии, а я продолжаю ждать чего-то большего, хотя и не знаю, чего именно. И чувствую себя какой-то клушей…

Неожиданно ее голос сорвался и на глазах появились те самые слезы, с которыми, как она думала, ей удалось покончить.

Бентли сразу это заметил и, проклиная себя, схватил ее в охапку и отнес на кровать. Уложив ее и укрыв одеялом, сам уселся рядом, прислонившись спиной к изголовью. Пока Фредди плакала, он шептал какие-то успокаивающие слова, а себя мысленно пинал ногами. Ведь она была права во всем, но если пойти у нее на поводу, это будет равносильно тому, как если бы он вскрыл себе вены.

Нет, на это пойти он не мог. Это был бы худший вариант из всех возможных. Вероятнее всего, они так и ограничатся слезливыми упреками и полуправдой, и Фредерика будет по кусочкам складывать то, что никогда не станет единым целым, а он попытается помогать ей, как всегда, с помощью своего обаяния, неотразимой улыбки и многоопытного фаллоса. Это было бы так же безнадежно, как складывать сено в стог при сильном ветре. Но ему придется постараться, потому что – увы! – он влюбился, и, похоже, уже давно. Нет, голову от безумной любви он не терял, но когда стоял с Джоан у пруда и слушал, как она облекает в словесную форму его опасения, что Фредерика может его покинуть, понял, что любит свою жену, просто любит независимо от того, заслуживает ее или нет. И если он ее потеряет, если не сумеет сохранить свой брак… Об этом было страшно даже подумать.

Теперь, когда он вспоминал об этом, все выглядело иначе, трогательно и наивно. Он изо всех сил стремился к этому браку, но хотел заполучить ее на своих условиях. Он пытался убедить Фредерику выйти за него замуж, руководствуясь ложными соображениями, ведь он ее обесчестил, она ждет от него ребенка, у нее нет выбора, но она, проявив свой горячий темперамент, не позволила ему пойти по протоптанной дорожке самообмана. Ему пришлось от угроз перейти к уговорам, а в конце концов и к мольбе. Если быть честным с самим собой, то он не мог бы сказать теперь, что делал все это только ради нее. Она отмела в сторону все его доводы и заставила понять, что сделал он это из простого эгоизма, а теперь угрожала отправить туда же не только его оправдания, но и его самого.

Наконец поток слез иссяк, и Бентли прижался губами к ее виску. Он оказался горячим, как у малышки Мэдлин, которую ему не раз приходилось утешать, впрочем, как и Джарвиса и Ариану, когда они разбивали коленки или получали взбучку за свои проказы. Но, в отличие от малышей, Фредди, успокоившись, погрузилась в глубокий, тяжелый сон. Бентли осторожно встал, разделся и лег рядом, положив ее голову себе на грудь. Зарывшись лицом в ее волосы, он попытался и сам успокоиться, но, как это часто бывало, не сумел: думы не оставляли.

Может, он совершил ошибку, женившись на ней? У него опять возникло ощущение, что он испачкал в грязи что-то драгоценное. Бентли безжалостно прогнал эту мысль. А как же иначе? Он не мог позволить себе вновь попасться в ту же ловушку. То, что было у них с Фредди, правильно. И если он хочет сохранить этот брак, то должен всегда об этом помнить.

Он опять начал метаться в постели, а Фредди нужно было выспаться. Бентли осторожно отодвинулся от нее, пытаясь, как обычно, незаметно соскользнуть с кровати, но на сей раз она издала тихий недовольный стон и пробормотала:

– Нет, не уходи больше.

От этой нежной мольбы у него защемило сердце. Не мог он уйти от нее, хотя и следовало бы. Нежно прижав ее к груди, он закрыл глаза, моля Господа, чтобы дал ему заснуть, и опасаясь, что это не удастся.

Фредерика не знала, сколько времени проспала, но, проснувшись, чувствовала себя усталой и разбитой. Разбудил ее чей-то приглушенный крик. Может, это она сама вскрикнула? Но нет. Она села в постели, пытаясь осознать происходящее. Она в Чалкоте, с Бентли, что ее разбудило? Может, что-то приснилось?

Рядом с ней заворочался в постели Бентли и вдруг сбросил с себя одеяло. И опять она услышала какой-то гортанный звук, перешедший во что-то похожее на стон.

Фредди перекатилась к нему, обняла за талию и прижалась губами к ключице. Даже покрытый потом, хватая ртом воздух, он казался ей прочной и надежной опорой. Она положила голову ему на грудь и, почувствовав, как бешено колотится его сердце, прошептала:

– Бентли, проснись, любимый. Это всего лишь сон, дурной сон.

Он выбросил руку, словно хотел оттолкнуть кого-то. Фредерика прижалась к нему всем телом и, пытаясь успокоить, нежно провела ладонью сверху вниз по телу. Когда ее рука прикоснулась к горячему и тяжелому, невероятно напряженному фаллосу, он вздрогнул и прохрипел:

– Нет! Остановись!

Фредерика тут же отдернула руку, но, что странно, он схватил ее и вернул ладонь на то же место.

– Мне показалось… что ты меня хочешь, – грубо прижимая ее руку к своей набухшей плоти, прохрипел Бентли.

– Ты не ошибся, хочу, – она обхватила пальцами его ствол, и Бентли застонал.

– Да, черт возьми, да! – двигая вверх-вниз ее сомкнутые пальцы, стонал он, но она почувствовала: что-то не так.

Муж вздрогнул, и Фредерика поняла, что он окончательно проснулся, а потом услышала:

– Что? Что такое?

– Все в порядке. Я здесь. Тебе приснился дурной сон.

Она придвинулась еще ближе и закинула ногу ему на бедро, но он выругался и, оттолкнув ее, рявкнул:

– Не смей! Никогда не ублажай меня таким образом! Черт возьми, почему здесь жарко, как в аду?

Фредерика села в постели и в недоумении спросила:

– Что с тобой, Бентли? Тебе что-то приснилось?

Он со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы и пробормотал:

– Не знаю… не помню.

– Бентли, я твоя жена, – твердо сказала Фредерика. – Ты должен сказать, что тебя беспокоит.

– Все в порядке, Фредди, – попытался успокоить он ее. – Просто здесь очень жарко, и мне нечем дышать.

Странно: в окна барабанил дождь и, как показалось Фредерике, в комнате было прохладно, если не холодно, но Бентли взмок от пота.

– Может, открыть окна? – предложила она.

Вытащив из-под головы руку, он повернулся к ней. Даже в полутьме она видела, как его глаза вглядываются в ее лицо, словно он боялся, что сделал или сказал что-то лишнее.

Он что-то пробормотал себе под нос, выругался, дважды медленно вдохнул и выдохнул. Она услышала, как скрипнула под ним кровать. Потом, наклонившись над ней, он грубовато просунул твердое бедро ей между ног, принуждая их раздвинуть, и прошептал:

– Поцелуй меня. Ну же, Фредди, любовь моя.

Приподнявшись ему навстречу, она раскрыла губы, пропуская его язык в глубины рта и позволяя ему увлечь ее вместе с собой в омут страсти. Его язык ритмично входил к ней в рот, и все вопросы, которые она собиралась ему задать, так и остались незаданными. А за окнами тем временем разыгралась буря, лил дождь, и от этого они еще сильнее ощущали интимную близость и изоляцию от всего мира.

– Иди ко мне, жена, – пробормотал Бентли, неожиданно грубо вторгаясь в ее плоть. – Иди, ведь мы с тобой единое целое. Люби меня.

Буря разразилась перед рассветом, но Бентли не позволил себе опять заснуть. Он лежал и смотрел на задремавшую рядом жену, пока за окном не посветлело настолько, что стали вырисовываться контуры колокольни. Фредди лежала на животе, лицом к нему. Соскользнувшее одеяло обнажило ее хрупкое теплое смуглое плечико, и у него опять проснулось желание – на сей раз нежное, едва ли не трогательное, – но он безжалостно подавил его и сел в постели.

Да простит его Господь, этой ночью он плохо контролировал себя и очень боялся того, что она может сказать и о чем спросить утром. Ему было стыдно, что он накинулся на нее, словно какой-то демон. Что он пытался этим доказать? Прогнать остатки того ужасного сна, который слишком часто мучил его? А ей он доставил удовольствие? Он не знал даже, достигла ли она вершины, настолько нестерпимым было его желание скорее удовлетворить свою потребность. Вспоминая об этом, он почувствовал себя каким-то… нечистым, как будто унизил кого-то, чтобы спасти себя.

Бентли заставил себя встать с постели, поняв вдруг, что не может дольше оставаться там. Правда, он боялся уходить от нее, потому что по утрам она очень страдала от приступов рвоты. Господь милосердный, какое же тяжелое бремя он взвалил на нее еще до того, как все было сказано и сделано! Ему стало тесно в четырех стенах, захотелось выйти на воздух, тем более что сегодня ему предстояло одно важное дело.

Он быстро умылся и начал бриться, глядя на свое отражение в зеркале. Выглядел он отвратительно: кожа серая, вокруг рта залегли глубокие складки, взгляд какой-то отрешенный.

С юных лет он был хорош собой и чертовски обаятелен, но никогда не выглядел невинным. И вот теперь, глядя на свое отражение, он вдруг подумал, что физическая красота со временем пройдет, обаяние превратится в эксцентричность и опереться можно будет только на то немногое, что ему удастся построить вместе с женой.

Как могла она находить его привлекательным? Он соскреб с лица столько щетины, словно не брился неделю. Удивительно, как Фредди позволила ему приблизиться к ней. Тихо выругавшись, он смыл с лица остатки мыла, натянул на себя самую удобную одежду и ушел.

Глава 15

Фредерика проснулась, когда в комнате было уже светло, сладко потянулась всем телом, села в постели и взглянула на каминные часы. Господь милосердный, четверть десятого! Она сбросила одеяло и едва успела накинуть халат, как в комнату вошла Джейн с подносом в руках, на котором стояло блюдо, накрытое крышкой, и чашка шоколада.

– Ох, миледи, вот вы и проснулись! – доброжелательно проговорила служанка, поставив поднос на маленький столик возле кровати. – Я приготовила завтрак к восьми, но вы так сладко спали, что жалко было будить.

– Доброе утро, Джейн, – ответила Фредерика, затягивая пояс на халате. – Ты видела сегодня мистера Ратледжа?

– Милорд ушел примерно час назад, – ответила служанка. – Куда, не знаю. А теперь сядьте и попытайтесь хоть немного поесть.

Джейн сняла с блюда крышку, и по комнате разнесся божественный запах бекона. И тут Фредерика с радостью осознала, что не испытывает тошноты, зато почувствовала страшный голод. Усевшись за маленький столик, она начала с шоколада.

– Еще ни разу в жизни не пропускала завтрак, – проговорила она смущенно. – Кто-нибудь заметил мое отсутствие?

– Только миссис Нафлз. Она сказала, что велит кухарке приготовить что-нибудь свеженькое, когда вы проснетесь…

– Нет-нет, не надо, – прервала ее Фредерика. – Этого достаточно. Погода сегодня, кажется, великолепная. Приготовь мне золотистое прогулочное платье. Я, пожалуй, пройдусь.

Одевшись и спустившись вниз, Фредерика узнала, что лорд Трейхорн закрылся у себя в кабинете со своими гроссбухами, а Хелен занимается с Арианой французской грамматикой. Увидев миссис Нафлз возле оранжереи, Фредерика спросила, в каком направлении лучше всего отправиться на прогулку.

Переместив охапку белья, которую она держала в руках, на одно бедро, пожилая экономка взглянула на Фредерику сквозь маленькие очки в металлической оправе и кивком указала на двери оранжереи:

– За домом есть пешеходная тропа. Пойдете налево и через две мили окажетесь возле Святого Андрея на Коулне. Пойдете прямо – и, перевалив через гребень холма, можете попасть в Белвью. А если повернуть направо и пройти через огород…

– Знаю, знаю, можно дойти до церкви, – закончила Фредерика.

Миссис Нафлз кивнула:

– А потом, если захотите сократить путь, то через погост – в деревню. Мистер Ратледж чаще всего ходит этой дорогой. Мы над ним посмеиваемся: мол, проходит, насвистывая, мимо собственной могилы.

Фредерика удивилась:

– Он что, и сегодня утром проходил этой дорогой?

– Он сказал вроде бы, что собирался зайти к шорнику, – неуверенно пролепетала миссис Нафлз. – Но это было некоторое время назад. Возможно, вы встретите его, когда будет возвращаться.

Экономка улыбнулась и пошла своей дорогой, а Фредерика открыла дверь в оранжерею и возле цветников встретилась с Мэдлин и Джарвисом, которые возвращались домой через задние ворота в сопровождении гувернантки мисс Тафт.

– Доброе утро, миссис Ратледж, – с улыбкой поздоровалась она.

Фредерика тоже поздоровалась и посмотрела на Джарвиса. Ручонки у него были грязные, костяшки пальцев зеленые от травы. Дети были тепло одеты, но обувь у них промокла и носы покраснели. Мальчик с серьезным видом взглянул на нее и заявил, доставая из-за спины букетик маргариток:

– Это тебе.

– Ах, какая прелесть! – воскликнула Фредерика, принимая цветы.

Мэдлин, громко шмыгнув носом, тоже протянула ей букетик, правда, несколько растрепанный, и объявила:

– Мне помогал собирать цветы дядя Бентли.

– Это тоже очень красивый букет, – улыбнулась Фредди. – Спасибо.

– Мы изучаем цветы, – похвасталась Мэдлин. – И жуков. Стра-а-шных, с волосатыми ножками.

– Не жуков, – поправил ее Джарвис, – а пчел, которые делают цветы.

– Не совсем так, – вмешалась мисс Тафт. – Пчелы не делают, а опыляют цветы.

– Дядя Бентли тоже был на этом уроке? – спросила Фредди, глядя в серьезные детские мордашки. – Я с трудом могу себе это представить.

– Боюсь, он оказался самым недисциплинированным учеником, – улыбнулась мисс Тафт, – поэтому я отправила их с Мэдлин собирать цветы, а мы с Джарвисом тем временем обсуждали перекрестное опыление. К сожалению, урок они превратили в развлечение.

– Любопытно узнать, кто из них самый грязный, – рассмеялась Фредерика, стряхивая травинки, приставшие к рукаву Мэдлин. – Уверена, что дядя Бентли такой же чумазый, как вы.

– Мне было велено собирать только желтые и белые цветы, – сказала Мэдлин, – а дядя Бентли все делал неправильно и собирал все подряд.

– Он никогда не следует ничьим указаниям, – заметила Фредерика, разглядывая пестрый букет.

Поцеловав детей, она поблагодарила их за подарки, вышла через задние ворота и стала спускаться по склону холма, гадая, куда мог отправиться муж. Если пройти мимо огорода и спуститься по холму, то церковь Святого Михаила окажется совсем близко. Дверь в стене вела на погост и открывалась со страшным скрипом. Оказавшись внутри, Фредерика прошла вдоль задней стены к воротам в деревню. В этой части погоста, в тени деревьев и зарослей остролиста, было множество памятников и надгробий. Надписи на некоторых из них со временем почти стерлись, камни покрылись серо-зеленым лишайником, плиты сильно покосились.

Она вышла из кустов, но тут же отступила назад. В нескольких футах от нее стояла на коленях женщина в накидке из мериносовой шерсти и украшала могилу полевыми цветами и рогозом. Ее неброская внешность и простая одежда идеально сочетались с окружающей обстановкой, и Фредерике даже подумалось, уж не стала ли она свидетельницей какого-нибудь обряда, посвященного божеству, которому поклонялись древние жители этой местности.

Она хотела незаметно уйти, но не успела. Женщина, видимо обладавшая острым слухом, вскинула голову и грациозно поднялась. Она была высокая, с крупным ртом, высокими скулами и проницательными карими глазами, которые почему-то казались знакомыми.

– Извините, пожалуйста, – обратилась к ней Фредерика. – По этой тропе можно пройти в деревню?

– Да, если спуститься по склону и пройти через те ворота.

Фредерика поблагодарила и хотела уже уйти, но незнакомка, загадочно улыбаясь, откинула с головы капюшон, под которым скрывались уложенные в простую прическу густые каштановые волосы, и протянула ей затянутую в перчатку руку.

– Подождите, пожалуйста. Насколько я понимаю, вы моя новая сестрица, – произнесла она хрипловатым голосом. – А я Кэтрин. Доброе утро.

Сестра Бентли? Неужели эта женщина в поношенной накидке с непринужденными манерами и есть виконтесса Веденхайм?

– Какая неожиданная встреча! – улыбнулась Фредерика, неловко приседая в реверансе и крепко сжимая в руке букеты. – Простите, что нарушила ваше уединение.

Леди Веденхайм тоже улыбнулась:

– Боже мой, дитя, перестаньте приседать передо мной, а то я чувствую себя древней старухой, хотя я всего на год с небольшим старше вашего мужа.

Странно, но на руках у виконтессы были кожаные перчатки для верховой езды. Она все еще держала протянутой руку, и Фредерика, пожав ее, покраснела.

– Вы очень похожи.

Уголок широкого рта леди Веденхайм приподнялся в усмешке, и она призналась, жестом приглашая Фредерику присесть на скамью по другую сторону могилы:

– О, мы с ним похожи и во многом другом.

По дороге к скамье они задержались возле ряда покрытых лишайником могильных камней. На некоторых из них была выбита фамилия Ратледж. За ними расположились два неровных ряда могильных надгробий и усыпальниц, принадлежащих Камденам.

– Здесь вся история семьи, – пробормотала виконтесса, жестом указывая на плиты и камни и усаживаясь на скамью. – Вы стали членом той еще семейки, должна вам сказать.

Судя по всему, леди Веденхайм обладала той же грубоватой прямолинейностью, что и ее брат. Отложив в сторону цветы, Фредерика уселась рядом с ней на скамью.

– А Камдены и Ратледжи что, родственники? – поинтересовалась она.

Устремив вдаль какой-то странно отрешенный взгляд, леди Веденхайм кивнула.

– Предки моей матери построили эту церковь и эту деревню. Она вышла замуж за одного из девонширских Ратледжей.

– И получила в наследство Чалкот?

Виконтесса натянуто улыбнулась и махнула рукой в сторону могилы, на которую положила цветы.

– Ничего хорошего ей это не принесло. Ее звали Элис. Сегодня годовщина ее смерти. Она умерла так рано, что Бентли ее почти не помнит. Ее здоровье так и не восстановилось после его рождения, и он очень страдал от отсутствия женского внимания.

– Ему так никто и не заменил мать? – тихо спросила Фредерика.

Виконтесса пожала плечами и неуверенно протянула:

– Возможно, Кассандра, первая жена Кема. К сожалению, воспитательница из нее была никакая. К тому же, когда они поженились, Бентли был примерно в возрасте Джарвиса.

– Где она похоронена? – спросила Фредерика.

Виконтесса указала на широкое пространство между могилой своей матери и двумя надгробиями меньшего размера, которыми заканчивался ряд.

– Там.

– Но… там ничего нет.

Виконтесса опять загадочно улыбнулась и кивнула:

– Там нет надгробия: в камне оказался скрытый дефект, и несколько месяцев назад он развалился надвое, как раз между словами «любимой жене» и «матери». Сейчас каменщик делает новое надгробие, но, откровенно говоря, я считаю это знамением Божьим.

Фредерика не знала, что сказать на это.

– Она умерла недавно?

– Некоторые сказали бы, что недостаточно давно, – пожала плечами виконтесса.

– Вот как? – промолвила Фредерика. Вот она опять, эта поразительная прямолинейность Ратледжей. – Ее… не очень любили?

– О нет, в определенных кругах любили, даже очень, – пробормотала виконтесса. – Кассандре было скучно в деревне, поэтому ее приятели и разного рода дамские угодники толпами приезжали сюда из Лондона. Жить в Чалкоте, когда там находились Кассандра и отец, было все равно что в Брайтонском павильоне.

– Такое трудно даже себе представить, – удивилась Фредерика. – Сейчас здесь так мирно.

Виконтесса усмехнулась:

– Шумные пирушки здесь не прекращались до тех пор, пока у Кема не лопнуло терпение. Он строго поговорил с Кассандрой, выгнал всех ее любовников и, так сказать, посадил под домашний арест. Господи, я до сих пор помню, какие ужасные скандалы она устраивала ему по этому поводу! Клялась, что отомстит, грозилась даже убить. Господи, это был настоящий кошмар! Я иногда думаю, что мы с Бентли чудом выросли нормальными людьми, – она взглянула на Фредерику и подмигнула: – Ну, почти нормальными.

– Похоже, Бентли был очень одинок.

Леди Веденхайм пожала плечами и призналась:

– Он был маленькой тенью отца, что не назовешь полезным для ребенка. А еще у него были миссис Нафлз и я. Вот и все, пожалуй.

– У вашей матушки что, не было каких-нибудь родственниц?

Виконтесса покачала головой:

– Только ее сестра Агнес Белмонт, но мы, бедные родственники, были ей не нужны.

Белмонт… Откуда ей знакома эта фамилия?

– Бентли говорил, что Чалкот посещает призрак Джона Камдена, – сказала Фредерика. – Люди действительно верят в это?

Улыбка леди Веденхайм опять стала озорной.

– Некоторые верят. Знаете, дедушка, разделяя землю между мамой и тетушкой Белмонт, грозился появляться там после смерти, если не будет выполнено его условие. Предполагалось, что их дети, заключая браки между собой, должны были воссоединить Чалкот с Белвью. Только тогда его дух сможет успокоиться.

Вдруг ей вспомнилось: Белвью, Белмонт. Не была ли Джоан той девушкой, на которой хотели жениться и лорд Трейхорн, и Бентли? Боже милосердный! Куинни об этом говорила, но Фредерика не вслушивалась в ее болтовню. Должно быть, она задумалась, и леди Веденхайм, заметив это, положила ладонь на ее руки.

– Думаю, вы слышали сплетни, что Бентли был влюблен в Джоан? Но это все пустая болтовня, всего лишь обычное соперничество между двумя братьями, постоянно выясняющими, кто круче, хотя, по сути, ни тому ни другому она не была нужна.

Фредерика не подала вида, но ее встревожили слова, что Бентли хотел жениться на Джоан, и она поспешила сменить тему разговора:

– А где ваш отец, миледи? Тоже похоронен здесь?

– Боже мой, зови меня просто Кэтрин! – воскликнула та. – Да, его могила здесь, сразу за могилой матери.

Фредерика взглянула на надпись:

– Ну и ну! Он тоже умер совсем не старым. Что, болел?

– Нет, конечно, если не считать тридцати лет пьянства, азартных игр и распутства. А умер он от сердечного приступа во время совокупления с бывшей гувернанткой Арианы, – Кэтрин возмущенно передернула плечами. – Замять этот скандал не удалось, так что его смерть стала притчей во языцех для всего Глостершира и половины Англии.

Она говорила о своем отце почти без эмоций, как и Бентли.

– А чьи это новые могильные камни? – спросила Фредерика. – Те, которые в конце ряда с надписью «О’Гэвин»? Или они относятся к другому ряду?

– Нет, – как-то неуверенно сказала Кэтрин. – Там похоронена… Мэри. С ней у Бентли… были отношения, еще в юности. Это была короткая связь, но родился ребенок, Бриджет. Она тоже похоронена здесь, вместе с матерью.

У Фредерики перехватило дыхание.

– Я бы не обратила внимания, но фамилия…

– Ирландская, – пояснила Кэтрин. – Мэри была из Сент-Джайлса, бедного, богом забытого местечка. Но, насколько я поняла, моему брату она нравилась. А возможно, он просто жалел ее. Никогда не знаешь точно, какие чувства испытывает Бентли.

Фредерика не знала, что сказать, а сестра Бентли смотрела на нее так, словно ожидала каких-то слов, потом вдруг призналась:

– Иногда мне хочется задушить братца собственными руками. Он вам ведь ничего об этом не рассказывал?

– Рассказал… но без подробностей.

– И на том спасибо, мне не придется начинать все с самого начала, – с облегчением вздохнула Кэтрин, поднимаясь. – Подробности этой истории действительно печальны. Она, конечно, была… его любовницей, если называть вещи своими именами. Она родила девочку, когда он находился в Индии, отдала в воспитательный дом где-то в портовом районе Лондона. Ему об этом она не сообщила.

Фредерика охнула:

– Это что-то вроде сиротского приюта?

– Да не вроде, а сиротский приют, – с горечью проговорила Кэтрин, чуть помедлив. – И, разумеется, ребенок умер, как и многие другие брошенные дети. Я до сих пор не понимаю, почему она не обратилась к нам или к кому-то из друзей Бентли. Но теперь мы этого не узнаем, потому что вскоре умерла и Мэри. И мать, и дочь были похоронены в Лондоне в могилах для бедняков. Узнав о ребенке, Бентли… – Кэтрин махнула рукой в сторону могилы.

– Силы небесные, неужели он перевез их останки сюда? – воскликнула Фредерика, бессознательно прикрыв свой живот руками.

Виконтесса некоторое время молчала, потом продолжила рассказ.

– Удивительно, что именно Бентли настоял на этом и все организовал сам, хотя преподобный Бэзил был не очень-то доволен тем, что на погосте церкви Святого Михаила будут могилы католиков. Но братец стоял на своем, потому что совсем потерял голову, и Кем, слово которого здесь закон, в конце концов согласился. Господи, я никогда не видела, чтобы Бентли был так зол на мир. Ни с Кемом, ни даже с моим мужем такого не бывало, хотя у них дьявольски горячий нрав.

– Просто он хотел, наверное, чтобы о них не забыли, – задумчиво сказала Фредерика. – Думаю, это правильно.

История, рассказанная Кэтрин, вселила в нее уверенность, потому что теперь ей стал понятен страх мужа лишиться возможности заботиться о ребенке, пусть еще и не родившемся.

Виконтесса Веденхайм внимательно посмотрела на нее, потом сказала:

– Вы очень необычная, дорогая.

Она медленно пошла по тропинке вперед, и Фредерика, захватив свои букеты, пошла за ней следом.

– Вы знали, что я рано осиротела? – спросила она у Кэтрин. – В Португалии, во время войны. К счастью, моя английская кузина пожелала взять меня к себе. Возможно, поэтому я и считаю, что Бентли поступил правильно.

– Думаю, что моему брату очень повезло с супругой, – улыбнулась виконтесса и взяла Фредерику под руку. – Признаюсь, я очень боялась, что он опять впутался в какую-нибудь историю, тогда как, судя по всему, на сей раз обошлось.

Кэтрин наклонилась, смела с надгробия опавшие листья и тихо, с горечью проговорила:

– Ужасно, наверное, быть похороненным там, где некому скорбеть о том, что тебя не стало.

– Да, никому не пожелаешь, – согласилась Фредерика.

Задушевный разговор закончился, и Кэтрин сменила тему.

– Какие необычные букеты, – заметила она, глядя на цветы в руках Фредерики. – Вы принесли их на чью-то могилу?

– Признаюсь, я об этом не подумала. А цветы подарили мне Джарвис и Мэдлин. Думаю, можно положить букетики на могилу их бабушки. Сегодня это, наверное, будет уместно.

Кэтрин улыбнулась и предложила:

– Ну что, родственница, хотите, подвезу вас на холм? Моя двуколка стоит прямо за воротами.

– Вы одна проехали весь этот путь? – удивилась Фредерика.

– Я всегда езжу одна, – усмехнулась виконтесса. – Я, знаете ли, ужасно экстравагантна. А сегодня двуколка запряжена парочкой красавцев серой масти, которых я совсем недавно приобрела на «Таттерсоллз». Обещаю, что доедем без приключений.

Но Фредерике пока не хотелось возвращаться домой, и она вежливо отказалась:

– Спасибо, но я, пожалуй, зайду ненадолго в церковь Святого Михаила. Была рада познакомиться с вами.

Поцеловав золовку в щеку, Кэтрин накинула капюшон и направилась к воротам, а Фредерика, положив цветы рядом с букетом виконтессы, пошла вниз по зеленому склону к церкви.

Церковь Святого Михаила хоть и была очень древней, но прекрасно сохранилась. По некоторым элементам можно было предположить, что строилась она саксонцами, например по двери, разбухшей от дождей так, что ее нижняя планка зацепилась за плиты, которыми был вымощен двор, и поэтому дверь не закрывалась до конца. Каблучки полусапожек Фредерики звонко цокали по плитам пола, пока она шла по проходу между скамьями. В церкви царил полумрак, потому что солнце еще не заглянуло в витражные стекла окон. Ратледжам принадлежала передняя скамья, но она села возле одной из внушительных норманнских арок. Вдруг откуда-то сверху послышались голоса.

Фредерика с любопытством вытянула шею, оглядев сводчатый потолок, но ничего не увидела, а голоса услышала опять – мягкий женский и гулкий мужской. Очевидно, двое спускались с колокольни. Фредерика напрягла слух и, уловив звук шагов по винтовой каменной лестнице, решила, что это, наверное, всего лишь Джоан и Бэзил.

Осторожно выглянув из-за колонны, она заметила темно-коричневую юбку женщины, но когда увидела мужчину, обомлела: это был вовсе не священник, а ее муж. Его широкие плечи заполнили весь проем двери, выходивший к алтарю, и на одном плече у него висела свернутая кольцом измочаленная грязная веревка. Спустившись, он обернулся, протянул свободную руку и помог женщине сойти с последней ступеньки. Джоан и Бентли? Они немного задержались у двери, глядя в глаза друг другу. Фредерика понимала, что должна как-то дать знать о своем присутствии, но вместо этого во все глаза смотрела, как Джоан легонько приложила руку к его груди, там, где сердце. Этот жест говорил о близости: как между лучшими друзьями, как между двоюродным братом и сестрой, и только.

– Бентли, ты уверен? – донесся до нее шепот Джоан.

– Уверен, – кивнул он решительно. – Сделай это как можно скорее, но постарайся, чтобы Фредерика не узнала.

– Полагаю, тебе все-таки следовало бы ей сказать. Делай так, как будет лучше для твоего брака, а не для меня.

– Ах, Джоан, стоит ли опять говорить об этом? – усмехнулся Бентли. – Не могу себе представить, что мы с тобой расстанемся. Думаю, что до сегодняшнего дня до меня это не доходило.

– Мне уже сейчас тебя не хватает, – призналась Джоан. – Я даже не ожидала, что так сильно привязана к тебе.

Бентли поднес к губам ее руку:

– У нас с тобой было столько общего. Многое из того, о чем мы говорили, совсем не подобало слышать благовоспитанной девочке.

– А тебе разве подобало это слышать? Почему ты словно просишь прощения?

– Потому что мне за многое следует просить прощения, – процедил Бентли, направляясь к выходу. – Я всегда знал, что делаю.

– Разве? – не поверила она.

Он остановился, почувствовав напряжение в ее голосе.

– Я уверена, что были случаи, когда ты не отдавал себе отчета в том, что делаешь. Например, в случае с Фредерикой, хотя теперь все утряслось и она стала твоей женой. Ты связан с ней в глазах Господа, и связь эту разорвать нельзя. Так что, если тебе нужно получить прощение, проси у нее.

Бентли резко повернулся к ней. Джоан все еще стояла в дверном проеме. Позади нее поднимались вверх и терялись в темноте каменные ступени лестницы.

– Есть кое-что похуже, чем откровенность, – проговорил он хрипло. – И редко что бывает более пагубным, чем горькая правда. Думаю, что я едва ли смог бы найти утешение в правде. – С этими словами он повернулся и, поправив на плече свернутую кольцом веревку, пошел к выходу.

– Извини, Бентли, – крикнула ему вслед Джоан, – я тебя не поблагодарила! За то, что забрался на колокольню и заменил веревку у колокола. Спасибо.

Он, не оглядываясь, кивнул в ответ и проворчал:

– Заменить эту проклятую веревку не составило большого труда. На днях пришлю работников, чтобы сняли с петель эту дверь и выровняли рубанком, чтобы закрывалась, когда идет дождь.

– Заранее благодарна тебе и за это, – улыбнулась Джоан.

Не сказав больше ни слова, Бентли вышел из церкви, а она, раздвинув тяжелые шторы, ушла в ризницу.

Глава 16

В тот же вечер вся семья отправилась к Кэтрин в Олдхэмптон на ужин. Виконтесса потребовала, чтобы приехали все, включая детей: для них приготовят отдельный стол в детской, и они будут ужинать с Арманом и Анаис. Фредерика должна была ехать в первой карете вместе с мужем, но во дворе Чалкота малышка Мэдлин обхватила ручонками колено дядюшки и не пожелала его отпускать, пока Бентли, рассмеявшись, не взял ее на руки. Тем временем Джарвис вскарабкался в карету к Фредерике. Таким образом, получилось, что в первой карете они отправились вчетвером, а остальные замыкали процессию. Джарвис захватил с собой дорожную доску для игр и, проворно ее раскрыв, извлек миниатюрные костяшки домино. Он очень хотел сыграть партию со своим дядюшкой. Мэдлин, забравшаяся на колено к Бентли, недовольно надула губы и заявила, схватив пригоршню костяных прямоугольников:

– Я тоже хочу играть.

Со всей дерзостью старшего брата Джарвис дернул доску к себе:

– Ты даже цифр не знаешь, глупая! Как ты играть-то будешь?

Мэдлин уткнулась мордашкой в манишку Бентли, сердито сжав в кулачке его галстук, и заплакала:

– Я не глупая! Хочу играть!

– Нет, конечно, ты не глупая, просто еще чуть-чуть маленькая, – Бентли поцеловал девочку в висок, заметив, во что превратился его красивый завязанный галстук. На фоне его широкой груди кулачок Мэдлин казался величиной с его большой палец.

– Дядя Бентли, скажи ему, что я тоже хочу играть! – упрашивала она.

– Она не умеет! – заупрямился Джарвис. – Только все испортит!

– Это трудная игра, – поддержала его Фредерика, обнимая Джарвиса за плечи. – Но нам еще долго ехать. Может, ты успеешь научить Мэдлин?

– Чертовски трудная игра! – с притворной серьезностью подтвердил Бентли. – Но я уверен, что Мэдлин запросто обыграет меня, потому что однажды и я принял двойку за тройку в очень рискованной игре «Собака со скрипкой». Я проиграл тогда лошадь и сапоги, и мне пришлось возвращаться домой пешком, к тому же в одних носках.

Из складок галстука раздалось веселое хихиканье, а за ним – убежденное заявление:

– Собаки не играют на скрипке!

Бентли приподнял бровь и с улыбкой признался:

– Я тоже так думал, но, поспорив, в этом случае проиграл – не коня, конечно, а всего лишь две гинеи, потому что в Лондоне есть собака, которая играет на скрипке!

Джарвис вытаращил глаза:

– Настоящая? Живая?

– Э-э, нет, к сожалению, уже нет. Бедняжку переехал почтовый дилижанс на Холборнской дороге. Но кабатчик сделал из нее чучело и поставил на задние лапки в центре подставки на козлах. И она играет на вот такой крошечной скрипке, – Бентли показал на пальцах размер, примерно двенадцать дюймов. – Скрипку она держит под мордой, вот так. И мне показалось, Джар, что собака знает свое дело.

– Я хочу на нее посмотреть, – сказал Джарвис, забыв о размолвке с сестрой. – Дядя Бентли, возьми меня в Лондон и покажи собаку, которая играет на скрипке!

Мэдлин тут же присоединилась к просьбе брата.

– И меня! И меня возьми! Я тоже хочу!

Бентли смутился.

– Не думаю, что родители позволят вам пойти в это место.

– Почему? – удивился Джарвис. – Это что, какой-то низкопробный публичный дом?

Бентли едва не подавился от хохота:

– Что ты сказал?

– Кажется, он сказал «низкопробный публичный дом», – отчетливо повторила Фредерика. – Интересно, откуда о таких местах известно ребенку… Ведь ты здесь ни при чем, правда, дорогой?

– А вот и не так! – воскликнул Джарвис. – Папа говорит, что именно там всегда можно отыскать дядю Бентли. С какой-нибудь официанткой или горничной на коленях. Я слышал, папа говорил это маме.

– Как? Всего с одной? – усмехнулась Фредерика. – Так ты едва ли сможешь оправдать свою скверную репутацию, ведь у тебя два колена!

Бентли мрачно взглянул на Джарвиса:

– Так что мы будем делать, Джар? Играть в домино или всю дорогу молоть чепуху? Откровенно говоря, мне кажется, ты просто боишься проиграть, поэтому и болтаешь что ни попадя.

– Играть! Играть! – запрыгала Мэдлин на коленях у Бентли.

– Вот что мы сделаем, – вмешалась Фредерика. – Давайте устроим командное соревнование.

– Как это? – удивленно распахнул глазенки Джарвис.

Бентли пожал плечами и суровым тоном заявил:

– Командное домино – это уже серьезно. В него играют только опытные игроки в самых темных и самых низкопробных публичных домах. Мы разделимся на две команды и будем по очереди вытаскивать костяшки. Я советую тебе, Джар, взять в свою команду тетю Фредди. Она игрок что надо.

– Да уж, – пробормотала Фредерика. – В ранней юности я, бывало, частенько игрывала в самых низкопробных публичных домах.

Джарвис с восхищением взглянул на Фредерику, а Мэдлин захлопала в ладошки:

– А ты будешь в моей команде! Ура!

Бентли наклонился и звонко чмокнул девчушку в щечку.

– Непременно! Как сказал Джар, заядлый игрок всегда играет с хорошенькой партнершей, сидящей у него на колене.

Фредерика удивленно взглянула на него, и Бентли торопливо добавил:

– А теперь, Джар, старина, положи домино вниз точечками, и мы позволим тете Фредди сделать первый ход.

В течение следующего получаса игра шла спокойно, игроки были дружелюбно настроены друг к другу, и Бентли незаметно направлял ручку Мэдлин, когда наставала очередь делать очередной ход. Он и впрямь умел обращаться с детьми. Племянники и племянницы обожали его, и за несколько недель, проведенных в Чалкоте, Фредерика открыла для себя новую черту характера мужа – беспредельное терпение.

Она не могла даже поверить, что когда-то считала, будто из него не получится нормальный отец.

Вот бы еще обрести такую же уверенность, что он будет хорошим мужем! У нее никак не выходил из головы разговор, который она подслушала утром в церкви. «Делай так, как будет лучше для твоего брака». Что означали эти слова? «Не могу себе представить, что мы с тобой расстанемся».

Такие слова могли говорить любовники при расставании, однако она была уверена, что это не так. Бентли, вне всякого сомнения, ходок еще тот, но ведь даже его сестра была уверена, что их с Джоан связывала только дружба. Фредди подняла глаза и посмотрела на мужа.

Мэдлин сидела у него на колене, упираясь головой с копной светло-русых кудряшек в подбородок. Ножка в ботинке болталась и ритмично ударяла его по голени. Бентли не жаловался на боль, а просто обхватил малышку за талию, чуть приподнял, и они принялись вслух считать точечки на костяшке домино. Да, отцом он будет замечательным. Стоило прийти к этому простому выводу, и Фредерика почувствовала, словно сам Господь снял по крайней мере один тяжелый груз с ее сердца.

Она улыбнулась и, взъерошив мягкие волосенки Джарвиса, шепнула:

– Я думаю, мы их обыграем, если пойдем вот этой костяшкой.

По прибытии в Олдхэмптон к Бентли намертво прицепились близнецы Веденхаймов, Анаис и Арман, почти на год младше Мэдлин, которые тоже обожали своего дядюшку. Это были веселые ребятишки с мягкими черными волосенками, темными глазами и смуглой, как у Фредерики, кожей. При одном взгляде на них ей показалось, что она вернулась домой.

Оказалось, что в это же время в Олдхэмптоне гостят бабушка и кузина лорда Веденхайма. Бентли, торопливо поздоровавшись с ними, отправился возиться на ковре с Мэдлин и близнецами. Странное дело, но никто не обращал внимания на шум, который производила эта компания. Кэтрин поднялась разок-другой, чтобы убрать с их пути вазу или еще какой-нибудь хрупкий предмет, но в целом ее ничто не раздражало.

Джарвис, презиравший подобные младенческие забавы, сразу же направился к отцу, чтобы рассказать о доминошном матче. Беседа взрослых плавно перетекла на угощение и вина. И тут Фредерика поняла, что их ждет не просто ужин, а прием. Бабушка Макса и кузина привезли из Лондона своего шеф-повара. Обе леди, родом с севера Италии, были очень разборчивы в еде.

Синьора Кастелли оказалась миниатюрным седовласым тираном, а ее кузина, добродушная миссис Витторио – немного моложе ее, зато значительно толще – была ее компаньонкой. Сжав в хрупких пальцах золотой набалдашник трости, синьора окинула Фредерику взглядом с головы до ног, а миссис Витторио принялась описывать кулинарные изыски, которые им предстояло отведать за ужином. Кэтрин, загадочно улыбаясь, с готовностью сложила с себя полномочия хозяйки, узурпированные этой парочкой.

Вскоре детям надоело возиться, и все, кроме Арианы, помчались в детскую, чтобы занять места на лошадках-качалках, привезенных синьорой из Лондона. Прозвучал гонг – сигнал к ужину, и лорд Трейхорн, как это повелось в Чалкоте, повел Фредерику к столу. Втайне она была несколько разочарована, потому что ей хотелось сидеть рядом с лордом Веденхаймом, который буквально заворожил ее своей неординарной внешностью.

Она наблюдала за ним, пока все семейство рассаживалось вокруг стола. Виконт был, пожалуй, самым высоким среди присутствующих мужчин, из-за чего немного сутулился. Руки его были жилистые и явно очень сильные. Его волосы были черны как смоль, под стать глазам, а на мизинце правой руки он носил неограненный изумруд размером с полупенсовик, хотя на его руке он совсем не выглядел крупным. Веденхайма можно было бы назвать привлекательным, если бы не крупный крючковатый нос и слишком смуглая кожа. Со своими гладко зачесанными назад прямыми волосами он напоминал ворона. Этому способствовал и строгий черный костюм, в который он был одет.

Несмотря на свой французский титул, говорил Веденхайм скорее как немец или итальянец, но откуда бы ни был родом, весь его вид подтверждал, что с ним шутки плохи. Рядом с виконтом сидела Хелен – судя по всему, они были старые друзья. Вскоре у них разговор зашел о листовой плесени, поразившей виноградники на родине Хелен, и лорд Трейхорн, чуть наклонившись к Фредерике, пояснил:

– Вы, возможно, не знали, что муж Кэтрин занимается виноделием. Или, вернее, этим занимается его бабушка, а Макс отвечает за финансирование.

– Вот как? – удивилась Фредерика. – А Бентли вроде бы говорил, что он служит в полиции.

– Да, и это тоже, – кивнул Трейхорн. – И, если верить слухам, он отличается весьма крутым нравом.

У Фредерики округлились глаза, но больше Трейхорн ничего сказать не успел: в этот момент вошли два лакея с тарелками и огромной хрустальной салатницей.

Хелен кивнула, и перед ней поставили тут же наполненную тарелку.

– Выглядит восхитительно! Скажите-ка мне, миссис Витторио, что это за зелень?

– Шпинат, – вмешалась синьора, но смотрела не на Хелен, а через стол на Фредерику.

– Да, – подтвердила миссис Витторио, – это шпинат, очень молодой и нежный.

Наконец лакеи дошли до Фредерики. Поставив перед ней наполненную тарелку, они пошли было дальше, но синьора прищелкнула пальцами и указала на нее:

– Добавь-ка ей…

Чуть помедлив, лакей положил в тарелку Фредерики добавки, а синьора Кастелли примяла салат вилкой и приказала:

– Ешь, carissima[13], тебе это нужно.

Фредерика послушно принялась за еду. Хоть старая хрупкая дама и приковыляла в столовую, опираясь на роскошную трость, вряд ли это кого-то обмануло. Не приходилось сомневаться, что, если кто-то осмелится вызвать неудовольствие синьоры, она, не раздумывая, проучит провинившегося этой самой тростью.

Ужин продолжался в том же духе: синьора решала, что именно и в каком количестве должна есть Фредерика, и ни один человек за столом не смел противоречить ей, словно между ними существовало молчаливое согласие всячески ублажать синьору. Еда, впрочем, была выше всяких похвал. Но в конце концов ужин закончился, разговоры смолкли, и леди поднялись из-за стола. Синьора взяла свою трость и стукнула ею об пол. Все головы повернулись к ней, а она взглянула на Веденхайма и заявила:

– Свой портвейн, внучек, вы будете пить в курительной комнате.

Улыбка чуть тронула уголок губ Веденхайма:

– Разумеется, мэм, как скажете, мэм.

Мадам, не удостоив его ответом, направилась к двери. Веденхайм жестом приказал лакею отнести графин и поднос с бокалами в соседнюю комнату, а Бентли вскочил, чтобы открыть ей дверь.

На пороге, однако, старая женщина остановилась и, обратившись к нему, прошептала:

– Заколдованный рыцарь, вот мы и встретились снова. У нас осталось одно не доведенное до конца дельце, помните?

– Какого рода дельце, мэм? – удивился Бентли.

Синьора лукаво прищурилась:

– Пойдем-ка в библиотеку. Я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз. Если хочешь, захвати с собой портвейн… нет, я даже настаиваю на этом.

Десять минут спустя Бентли, прихватив с собой бокал портвейна, уже шел в слабо освещенную библиотеку, а пока глаза привыкали к сумраку, думал: «Будь я проклят, если знаю, какого черта впутался в эту историю!»

Она была уже там, эта чокнутая посланница ада, этот демон от виноторговли. Она устроилась в темном углу, словно паучиха «черная вдова» в ожидании жертвы. Бентли был знаком с синьорой Кастелли – пару раз ему приходилось встречаться с этой дамочкой, внушающей суеверный страх, но он решительно не знал, что ей было нужно от него сейчас.

Синьора сидела в напряженной позе за маленьким столиком, одетая, как всегда, в черные шелка. Ее шею украшало тяжелое золотое распятие, висевшее на нитке черного янтаря, в ушах сверкали рубиновые серьги размером с виноградину.

– Подойди ближе, рыцарь, – приказала она тихим хриплым голосом. – Я стара, и зрение мое слабеет, но ты такой красавчик, что даже мне хочется тобой полюбоваться.

– Всегда готов доставить удовольствие даме, – с усмешкой ответил Бентли.

Старуха хихикнула и кивнула:

– Что правда, то правда. И в этом половина твоей проблемы.

Бентли рассмеялся, пересек комнату и подошел к столу, где сидела синьора. В камине горел огонь, но его пламя почти не освещало комнату. Одна половина лица синьоры Кастелли была освещена пламенем, а другая оставалась в тени. Бентли сел, а она придвинула к себе единственную свечу, отчего на ее лице заметались жутковатые тени. Потом она взяла со стола что-то завернутое в черную ткань, развернула ее и взяла в руки толстую колоду старых потрепанных карт.

– Э-э нет, – запротестовал Бентли, отодвигая свое кресло. – Нет, синьора. Вы сегодня пригласили сюда не того мужчину. У меня нет желания заглядывать в будущее.

Старуха усмехнулась и, поднявшись из-за стола, подошла к камину.

– Понятно. Потому что ты боишься его, рыцарь. Мы все боимся, если достаточно дальновидны.

Бентли встал и взмолился:

– Подождите, синьора! Я ценю ваше благородное намерение, но дальновидностью не отличаюсь, так что предпочитаю получать от жизни сюрпризы.

Ее лицо приняло суровое выражение, и она отчеканила:

– У твоей жены три месяца беременности, рыцарь. В твоем браке не все идет гладко. А что касается сюрпризов, то, я бы сказала, их у тебя хватит на целую жизнь.

Бентли почувствовал, как сердце у него вдруг замерло от страха. Синьора, как всегда, знала то, что вовсе ее не касалось. Если о состоянии его брака можно было без труда догадаться, то относительно беременности его жены знали немногие. Интересно, что еще она знала? Он вдруг почувствовал себя очень неуютно в ее обществе.

«Но ведь она всего лишь чудаковатая старуха», – напомнил он себе. Кем, наверное, рассказал о состоянии Фредерики Кэтрин, а она – синьоре. И ничего в этом нет загадочного. Он взглянул на нее. Синьора стояла у камина, повернувшись к нему согнутой от возраста спиной.

– Почему бы вам не пойти в гостиную и не погадать кому-нибудь из леди, мэм? – предложил Бентли. – Уверен, что Хелен, например, это бы очень заинтересовало.

Старуха пренебрежительно взглянула на него через плечо, достала из кармана бумажный пакетик и высыпала его содержимое в огонь. Опершись на каминную полку, она так низко наклонилась над пламенем, что Бентли испугался, как бы она не упала в огонь. Уголь зашипел и стал потрескивать, пошел белый дым и, свиваясь спиралью, зазмеился к дымоходу. Синьора Кастелли наклонилась еще ниже и сунула в струю дыма колоду карт.

Бентли сорвался с места и оказался рядом с ней.

– Боже милосердный, синьора! – обхватив ее за талию, он выхватил из огня ее руку. – Надо быть осторожнее!

Старуха рассмеялась ему в лицо, а Бентли принялся осматривать ее руку, поворачивая то так, то этак. Как ни удивительно, пламя не подпалило даже черное кружево на ее манжете.

– Ну как, заметили ожоги? – усмехнулась синьора. – Думаю, что нет.

Бентли отпустил ее ладонь и осторожно взял под локоть, чтобы сопроводить к креслу.

– Вам повезло, мадам. Что, черт возьми, вы собирались сделать?

Синьора тяжело опустилась в кресло и прошептала, бросая взгляд через плечо:

– Карты следует очистить. Только так можно добиться ясного видения.

Бентли вернулся на свое место:

– При всем моем уважении к вам, мэм, мне все это кажется абсолютным вздором.

Синьора Кастелли указала на него костлявым пальцем:

– Вокруг тебя и так немало зла, и не тебе отказываться от предсказаний.

Она шлепнула на стол колоду карт и потребовала:

– Прикоснись к ним и настройся увидеть невидимое.

Бентли умудрился даже подмигнуть ей и пошутил:

– Синьора, мне всегда везет больше, если карты тасует прекрасная женщина. Начинайте, ну что же вы?

Старуха что-то проворчала.

– Какой же ты трус! – возмутилась она. – Это же надо так бояться узнать будущее! Ну же, смелее! Подумай о женщине и ребенке! Сними колоду трижды налево левой рукой!

Позднее Бентли не смог бы объяснить, как это произошло, но его пальцы стали действовать сами по себе, словно принадлежали не ему, а кому-то другому. Он и опомниться не успел, как снял эти проклятые карты – левой рукой, налево, – и проворчал:

– Вот, пожалуйста.

Старуха снова смела карты со стола и перетасовала на удивление проворными пальцами, потом мастерски выложила два ряда по десять карт и крест из шести карт. Бентли с некоторым интересом наблюдал за этими манипуляциями. Он уже видел эту салонную игру, а однажды даже позволил погадать ему. Каждый раз карты раскладывали иначе, но на сей раз это было нечто совершенно странное.

Методично переворачивая карты верхнего ряда, она мельком взглянула на него и пояснила:

– Мы заглянем только в настоящее и будущее, рыцарь, прошлое нам известно. Причем очень хорошо, не так ли?

– Вам лучше знать, мэм, – сказал Бентли, поудобнее устраиваясь в кресле.

Что-то проворчав, старуха переворачивала карты верхнего ряда, время от времени тыча пальцем в одну из них и что-то бормоча себе под нос. Потом она принялась медленно переворачивать карты нижнего ряда. Лицо ее постепенно бледнело, рука задрожала. Проклятье! Бентли надеялся, что старуха не доведет себя до сердечного приступа. Де Роуен, или Веденхайм, или как там еще он себя называл, снимет ему голову с плеч, если его драгоценная бабуся из-за Бентли протянет ноги.

– Странно, очень странно, – удивилась синьора. – Независимо от моей воли твое прошлое, истекая кровью, губит твое настоящее.

Она закончила открывать карты нижнего ряда, и Бентли заметил, что некоторые оказались перевернутыми. Это вроде бы означает плохие новости. Удивительно, как запоминаются подобные пустяки. Синьора перешла к выложенному кресту, и, открыв верхнюю карту, с удовлетворением прошептала:

– Отлично!

Бентли взглянул на карту. На ней был изображен Заколдованный рыцарь. Рисунок потускнел и был едва различим, но это не имело значения. Он видел его раньше. Средневековый воин с обнаженным мечом, одетый в красную тунику, сидит на белом коне, которого изо всех сил старается сдержать. Его лица не видно, а тело прикрыто массивным щитом.

– Белый конь означает чистоту и дар предвидения, – загадочно произнесла синьора, ткнув в карту кончиком пальца, – и говорит о высоких помыслах личности, стремящейся стать лучше и духовнее. Однако красная туника на всаднике, а также первая карта здесь, – прикоснулась она к карте в верхнем ряду, – говорят о том, что вы боретесь с грехом, мистер Ратледж, а за этим щитом пытаетесь скрыть свою истинную натуру.

Бентли усмехнулся:

– Не знаю, как насчет высоких помыслов, мэм, но в том, что касается греха, вы недалеки от истины.

– Ах, рыцарь, вы такой храбрый, но такой наивный! – она открыла следующую карту, семерку пик, и прошептала будто самой себе: – Импульсивные действия теперь опасны. Ты выжидал. Но эта карта… она sottosopra.

– Перевернута?

– Да. Вижу, ты хорошо все запомнил, – кивнула синьора, прикасаясь к козырной карте, лежавшей рядом. – Вместе они обозначают человека, облеченного властью, – того, кого ты, возможно, опасаешься или боишься утратить его уважение. Это не совсем ясно!

Она быстро открыла еще две карты:

– А-а, вот оно что: ты боишься возмездия! Зуб за зуб, как выражаетесь вы, англичане.

Бентли, лениво вращая в бокале вино, не проявляя особого любопытства, произнес:

– Вы меня заинтриговали. Ну и как, преуспеет он в своих планах мести?

Синьора Кастелли кивнула:

– Вполне вероятно. Но ведь я гадаю не ему, а тебе.

У Бентли кровь застыла в жилах. Он поставил на стол бокал. Страх, который был так глубоко запрятан в подсознании, что он почти забыл о нем, вдруг напомнил о своем существовании. Не может быть, чтобы он и в самом деле поверил…

– Тебя что-то тревожит, рыцарь, – прошептала старуха так тихо, что ему пришлось напрячь слух. – Убедись, что ты понимаешь природу греха. Мне кажется, ты этого пока не осознал.

Бентли опять схватил бокал, расплескав при этом половину содержимого:

– Не знаю, о чем вы, мэм.

Синьора Кастелли чуть заметно улыбнулась, пожав плечами, и прикоснулась к следующей карте:

– Но я вижу: какое-то зло, словно цепью, приковало тебя к прошлому, и ты хотел бы избавиться от чего-то.

– В моем прошлом немало такого, от чего я хотел бы избавиться.

Старуха указала на карту в верхнем ряду, на которой был уродливо изображен человек перед чашей с кровью.

– Эта карта говорит, что ты принес какую-то бесполезную жертву. Я вижу притворную преданность и напрасные угрызения совести. Ты должен опустить свой щит, рыцарь, и больше не совершать таких жертвоприношений.

Бентли наклонился к ней через стол:

– Какого рода жертвоприношений?

Старуха, указав на карту внизу, покачала головой:

– А этого, саго mio[14], я не могу тебе сказать.

– Силы небесные! – воскликнул Бентли. – Тогда какая польза в этом вашем гадании?

Она слегка приподняла бровь:

– Уж не собираешься ли ты оспаривать то, что говорят карты? Они ведь не лгут – показывают то, что мы знаем и в то же время не знаем.

– Вы что-то ходите кругами, синьора.

– Жизнь и есть круг, рыцарь, – ответила синьора, и ее пальцы прикоснулись к шестерке пик, на которой был изображен человек, согнувшийся под тяжестью оружия, которое нес на спине. – На твоем жизненном кругу было много зла. Тебя лишили невинности, а с ней ушла и твоя жизненная сила, радость жизни. Ты обозлился, порвал со своей родней и некоторое время плыл по течению, что сделало тебя безрассудным. Да, таким, как тот, кто не ценит данного ему Богом.

Эту выжившую из ума старуху Бентли не пожелал больше слушать и решительно заявил:

– Ну, пора заканчивать с этим бредом, синьора Кастелли. Уже поздно, и моей жене нужно отдохнуть.

Старуха сердито взглянула на него и посоветовала:

– Так отвезите ее домой, мистер Ратледж, и хорошенько позаботьтесь о ней. Именно об этом в конце и говорят карты. Теперь каждый ваш шаг должен быть направлен на благо вашей супруги, если уж вы не можете ничего сделать ради собственного блага.

Едва удержавшись, чтобы не выругаться, Бентли с грохотом отодвинул свое кресло и возмущенно заявил:

– Не могу понять, почему вам пришло в голову, будто я истязаю свою жену. Я хорошо о ней забочусь и делаю все, что в моих силах.

Услышав это, дама улыбнулась:

– Не сомневаюсь. Полно вам, успокойтесь, рыцарь. Хотите, попророчествую для вас?

– Сделаете что?

– Просто задайте мне любой вопрос о том, что для вас очень важно, и карты ответят на него.

«Почему бы нет, черт возьми!» – подумал Бентли.

– Хорошо, синьора. Скажите-ка мне, кто у нас родится. Что ваши удивительные карты говорят об этом?

– Да это проще простого, – ответила синьора, прикасаясь рукой к неоткрытым картам внизу креста, но вдруг почему-то в недоумении пожала плечами.

Ее молчание встревожило Бентли, и он не выдержал:

– Ну что?

Она очень долго молчала, потом как-то растерянно прошептала:

– Ах, рыцарь, я не могу сказать…

– Черт побери! – взорвался Бентли. – Не можете или не хотите?

Покачав головой, старая дама озадаченно взглянула на него и повторила, прижав пальцы к седому виску:

– Не могу. Небывалый случай: карта не хочет говорить. Увы, я старею, мистер Ратледж. Теряю контакт. Может, нам лучше закончить гадание в другой раз?

– Как вам будет угодно. – Бентли, в некотором недоумении, поставил бокал на стол и встал.

Глава 17

На следующее утро, когда Фредерика спустилась в столовую, Хелен и Ариана уже заканчивали завтрак, а джентльмены отправились по своим делам: Кем – в Белвью, чтобы обсудить с Бэзилом кое-какие вопросы, связанные с приходом, а Бентли, прихватив с собой двух здоровенных парней, в церковь Святого Михаила, чтобы заняться ремонтом двери. Фредерика наполнила едой тарелку и без особого энтузиазма приступила к завтраку.

Из окна было видно, как маляры, закончив работу, грузили на телегу свои леса.

– Смотрите! – сказала Ариана, отбрасывая салфетку. – Похоже, бывшие мамины комнаты уже отремонтировали.

Хелен подошла к сервировочному столику налить себе еще кофе и тоже взглянула в окно.

– Да, видимо, так. Осталось только подобрать шторы. Фредерика, мне все-таки кажется, что вам лучше переехать туда.

– В садовые апартаменты?

– Да, – кивнула Хелен. – Может, сходим туда и посмотрим их еще разок?

Через некоторое время Фредерика убедилась, что после ремонта апартаменты действительно выглядят совсем по-другому. Они вошли в гостиную между двумя спальнями. В этой комнате многое изменилось: потрескавшиеся стены с выцветшими обоями были заново отштукатурены и покрашены в цвет густых сливок, дубовый паркет начищен до блеска, лепнина, украшавшая потолок, тщательно отреставрирована.

– Ах, Хелен, как здесь красиво! – восхитилась Фредерика.

– Да, – согласилась та, – только надо выбрать ткань для штор. Вот взгляни на образцы: как думаешь, что больше подойдет?

Но тут в дверях появилась раскрасневшаяся физиономия одной из судомоек.

– Миссис Нафлз просит вас спуститься на кухню и взглянуть на мясо. Ей кажется, что оно слишком постное и не подходит для зажаривания на вертеле.

– Уверена, что с мясом все в порядке, – вздохнула Хелен и, положив образцы на стол возле двери, обернулась к Ариане, которая тоже пришла с ними: – Почему бы тебе не помочь Фредди выбрать ткань для штор в дамскую спальню?

Ариана схватила два верхних лоскутка и заявила:

– Мне нравятся вот эти. Может, пойдем посмотрим?

Фредерика входила в комнату со смешанным чувством страха и любопытства, не в силах забыть последнее посещение этого места и искаженное ужасом лицо Бентли. Запах свежей краски изгнал из помещения аромат сирени. Старые шторы из мебельного ситца лежали кучей на сундуке в изножье кровати. Стены были обтянуты голубым муаровым шелком, а в углу стоял частично развернутый новый аксминстерский[15] ковер в синих и желтых гонах.

Ариана взглянула на стены, потом на принесенные ими образцы тканей – один розовый, а другой в красную и желтоватую полоску – и заявила, подбросив их в воздух:

– Ни один не подходит. Но выбирать тебе, Фредди. Ведь это теперь твоя спальня.

– Я еще не решила, – сказала Фредерика, медленно обходя комнату. – А ты не будешь возражать?

Ариана удивленно взглянула на нее:

– Конечно, нет. С чего бы?

Фредерика отвела взгляд:

– Но ведь эти комнаты принадлежали твоей матери…

– Да, – кивнула Ариана. – Но если тебе здесь нравится, ради бога.

– Я не уверена, что Бентли согласится покинуть свою старую спальню, – тихо призналась Фредерика, вспомнив как муж с грохотом захлопнул двери. – Нет, я думаю, что мы останемся там, где живем сейчас. Может, тебе самой хотелось бы здесь жить?

– Эта спальня для меня слишком велика, – покачала головой Ариана и принялась расхаживать по комнате, прикасаясь к разным безделушкам и заглядывая в ящики. – Я здесь просто потеряюсь.

Но Фредерика ее уже не слышала: ее внимание привлек сундучок для постельного белья, стоявший в изножье кровати, на крышке которого и были кучей свалены старые занавески. Фредерика смела их на пол, и ее взору предстала искусная резьба: виноградные кисти и листья сплетались в центре таким образом, что образовывали монограмму КЛХ.

– Взгляни, Ариана, этот сундучок, похоже, принадлежал твоей маме.

– Я его помню, – задумчиво произнесла та. – Она получила его в приданое. Я собиралась хранить в нем своих кукол, но ключ от замка потерян.

Фредерика опустилась на коврик и, осмотрев замок, заключила:

– Да замок-то примитивный. А сундучок очень красивый. Ты должна его взять. Позволь, я попробую его открыть.

– А ты сможешь?

Фредерика рассмеялась.

– Может, и не смогу, но попытаться-то можно! – Она вынула булавку с перламутровой головкой, скреплявшую на шее кружевную вставку, прикрывавшую грудь и плечи, и пояснила, засовывая ее в замочную скважину: – У нас в Чатеме был старый сундучок с таким же замком, так у нас вообще не имелось ключа.

– И вы отпирали его таким способом? – уточнила Ариана.

Фредерика засмеялась:

– Если только он случайно захлопывался.

Она повернула булавку, и внутри сундучка что-то звякнуло. Вместе с Арианой они подняли крышку и обнаружили, что внутри сундучок оказался меньше, чем снаружи. Сверху на выдвижной доске лежала изъеденная молью шаль, а под ней пара шерстяных одеял и старые шелковые занавеси для балдахина.

– Это же мамин любимый халат! – воскликнула Ариана.

Фредерика вынула из ящика розовый халат, и по комнате поплыл душный запах плесени и сирени.

Ариана сморщила носик и проворчала:

– Фу, как воняет!

Едва они успели положить на место халат, как из ящика высыпалась семейка юрких серебристых насекомых.

– Здесь слишком мало места для моих кукол, – добавила Ариана разочарованно.

– Здесь что-то не так. Давай-ка посмотрим как следует, – предложила Фредерика и, стоя на коленях, приподняла выдвижную доску, отложила ее в сторону, а потом заглянула под стопку одеял. На дне лежали три старые книги, тетрадь в матерчатом переплете и несколько чулок от разных пар.

Фредерика, вздохнув, сунула все обратно. Ей хотелось найти для Арианы что-нибудь на память о матери, но та, казалось, совсем не тосковала по Кассандре Ратледж.

Возвращая на место выдвижную доску, Фредерика вспомнила, что Эви в таком же сундуке хранила краски и растворители. Вспомнилось ей и еще кое-что. Сунув руку на дно сундука, она нащупала последнюю выдвижную доску, которую можно было поднять, только если знаешь, что в резьбе скрываются маленькие отверстия для пальцев.

Ариана с любопытством заглянула внутрь и равнодушно пробормотала:

– Ну-у, здесь всего лишь старые тетради. Мама что-нибудь постоянно записывала.

«И была так занята, что времени на единственного ребенка не оставалось», – подумала Фредерика, приобняв Ариану за плечо.

– Тебе ее очень не хватает?

– Не очень, скорее дальних прогулок, которые мы с ней совершали иногда.

Фредерика была озадачена. Странная реакция. Девочка без труда узнала тетради и шаль, но в то же время никакого тепла. Фредди пыталась сравнить свою детскую тоску по матери с чувствами Арианы. Если бы девочке хотелось иметь этот сундучок, тетради или что-нибудь еще в память о матери, она могла бы давно это взять и без чьей-либо помощи.

Улыбнувшись, Фредерика опустила крышку и встала, но, должно быть, сделала это слишком резко. Ей показалось, что пол уходит из-под ног, а комната кружится. В глазах у нее потемнело.

– Фредди! – послышался откуда-то издалека голос Арианы. – Фредди, что с тобой?

Фредерика ухватилась руками за столбик кровати, и комната постепенно встала на место.

– Думаю, все в порядке, – ответила она неуверенно, держась за столбик.

В это мгновение распахнулась дверь из коридора, и на пороге, улыбаясь дочери, появился лорд Трейхорн.

– А-а, вот ты где, озорница! Пришла почта. У Милфорда лежит письмо от Генриетты Мидлтон. Догадайся, кому оно адресовано?

Ариана радостно вскрикнула и, поцеловав отца, выбежала из комнаты.

– Доброе утро, Фредерика, – поклонился Кем, входя в комнату.

– Доброе утро. Вам удалось так быстро закончить дела с преподобным Бэзилом?

– Кажется, да, – со вздохом произнес Трейхорн и спросил: – Ну как, вам нравятся эти апартаменты?

– Здесь чудесно! – улыбнулась Фредерика. – Гостиная совершенно преобразилась.

– Пожалуй, надо посмотреть, на что потрачены мои деньги!

Он скрылся в гостиной, а Фредерика с облегчением опустилась на краешек кровати. Слабость в коленях привела ее в замешательство. Она сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, а лорд Трейхорн тем временем из гостиной переместился в мужскую спальню и вышел оттуда.

Она на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла, увидела Трейхорна, который уже без улыбки, с тревогой смотрел на нее с порога.

– Вам нехорошо, Фредерика? – он быстро пересек комнату и подошел к ней.

Чтобы рассеять его тревогу, она попыталась встать, и это было ошибкой. Комната опять поплыла перед глазами. Колени у нее подогнулись, в глазах опять потемнело. Мир уже начал меркнуть, когда сильные руки подхватили ее.

– Держись, Фредерика, – откуда-то издалека донесся голос. – Дыши глубже.

Все происходило как во сне. В голове был странный шум, как от водопада, и заглушал тяжелые шаги в коридоре. Она вдруг почувствовала, как напряглось тело Кема.

– Ах ты, мерзавец! – донеслось до нее.

Взглянув на жену в объятиях брата, Бентли решил, что видит наяву один из самых своих ужасных ночных кошмаров. Одной рукой Фредерика обнимает Кема за шею, щекой прижимаясь к его манишке, кружевная накидка соскользнула с плеч. Он обезумел от ярости, и в секунду преодолев разделявшее их расстояние, вырвал жену из объятий брата.

– Ей плохо, дурень, – проворчал тот, удерживая обмякшее тело Фредерики.

Ярость и страх лишили Бентли способности логически мыслить, и он буквально вырвал жену из рук Кема, выкрикнув:

– Убери от нее свои проклятые лапы!

Лицо Кема оставалось непроницаемым, и он по слогам произнес, как будто говорил с ребенком:

– Она потеряла сознание. Я вовремя ее подхватил.

– Заткнись, черт бы тебя побрал! Я могу сам позаботиться о своей жене.

Кем прищурился:

– Ты это уже говорил, а сейчас, прошу тебя, отнеси ее в постель. Я же пошлю за доктором.

– За доктором? Зачем?

Ярость стала отступать перед реальностью: Фредерика висела у него на руках, не подавая признаков жизни. Ее глаза были закрыты, кожа бледна, как пергамент. Им овладел ужас. Прижимая ее к себе, он выбежал из комнаты, а Кем тем временем, сжимая кулаки, уже шагал по коридору. Бентли поднимался по лестнице, шагая через две ступеньки, когда услышал шепот:

– Бентли? Я… я могу идти сама.

– Нет!

– Что произошло? Почему вы так кричали?

– Помолчи, Фредди, – одолевая последний пролет, попросил Бентли. – Сейчас уложу тебя в постель.

– Нет-нет, я не больна, просто… кажется, у меня закружилась голова.

– Это из-за твоего положения.

Он неуклюже распахнул дверь коленом, уложил ее на кровать, но Фредерика все порывалась сесть, утверждая:

– Со мной все в порядке, ведь обмороки и раньше случались. Во время беременности это естественно.

Это правда. Разумом он все понимал, но эта мысль больше его не успокаивала. А вдруг с ней что-нибудь не в порядке? Он поднес к губам ее руку. Ему вдруг вспомнилось пророчество синьоры Кастелли и неспособность ответить на простой вопрос. От него тогда не укрылось тревожное выражение на ее лице. Бентли похолодел от ужаса и мысленно взмолился: «Нет, Господи, только не это!»

В комнату вбежала Хелен:

– Я встретила Кема, который сломя голову несся по лестнице. Бедняжка Фредди! Опять закружилась голова?

– Немного, – призналась Фредерика.

Хелен бросила встревоженный взгляд на Бентли:

– Боже мой! Надеюсь, кровотечения не было?

– Нет.

Фредерика покраснела и опять попыталась сесть, надеясь убедить их, что с ней все в порядке, но Хелен пресекла ее попытку, приложив руку ко лбу.

– Нет, лучше полежи спокойно, дорогая. Кем послал за доктором Клейтоном. Будем надеяться, что все обойдется.

И все действительно обошлось, как заверил их доктор Клейтон. Они стояли за дверью: Бентли, Хелен и доктор – и разговаривали взволнованным шепотом, но Бентли не мог унять дрожь в руках, потому что очень боялся, что доктор скрывает от него правду. Он не знал, что с ним будет, если с женой или с ребенком что-то случится.

– Не заставляйте ее чувствовать себя больной, мистер Ратледж, – посоветовал доктор. – Я действительно не вижу причин для беспокойства.

– Значит, с ней все в порядке? – уточнил Бентли. – И с ребенком тоже? Вы в этом уверены?

Доктор Клейтон улыбнулся:

– Уверен, насколько это возможно, мистер Ратледж. Первые месяцы беременности всегда связаны с риском, но у миссис Ратледж было всего лишь головокружение. Через недельку-другую все это прекратится, даже рвота по утрам.

Пока они говорили с доктором, к ним подошел Трейхорн. Увидев встревоженное лицо мужа, Хелен попыталась успокоить его:

– С Фредерикой все в порядке. Ты ведь знаешь, что такое случается.

– Что правда, то правда, милорд, – подтвердил доктор Клейтон, похлопав рукой по своему кожаному чемоданчику. – Если вас что-то будет тревожить, мистер Ратледж, сразу же посылайте за мной.

– Непременно, – пообещал Бентли. – Спасибо.

– Да, спасибо вам, доктор Клейтон, – улыбнулась Хелен. – Я вас провожу.

Когда они направились по коридору к лестнице, Бентли, который чувствовал себя, надо признать, крайне неуютно, взглянув на Кема, пробубнил:

– Прости меня, ради бога, я тут наговорил тебе… Мне нет оправдания.

Брат долго стоял молча, заложив руки за спину, наконец проговорил:

– Отнесем это на счет твоего беспокойства о жене. А теперь извини, меня ждет работа.

С этими словами он удалился, а разделявшая братьев брешь недоговоренности и обиды стала еще шире.

Боже милосердный, что он натворил? Бентли хотелось изловчиться и пнуть себя в зад, но по совершенно необъяснимой причине еще больше хотелось пнуть Кема. Ударить. Задушить. Ему почему-то казалось, что его брат тоже виноват, пусть не в этом, но в чем-то – наверняка.

Нет, все-таки его вина! Это он всегда напрашивался на неприятности, буквально притягивая их самим своим существованием. Разве не так?

Черт возьми, видно, он совсем спятил! Ему хотелось что-нибудь крикнуть вслед Кему, хотя он и сам не знал, что именно. Бентли что есть силы саданул кулаком по стене, так, что треснула штукатурка, а из разбитого кулака на ковер капнула кровь, но он не почувствовал боли. Он заставил себя несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть. Чтобы не вскрикнуть, чтобы успокоиться.

* * *

Из-за смущения, что стала причиной стольких хлопот, Фредерика решила не спускаться вниз к ужину. Весь день кто-нибудь забегал к ней справиться о здоровье. Куинни прислала из буфетной какое-то зелье, а миссис Нафлз испекла лимонный бисквитный торт, чтобы у Фредерики появился аппетит.

Несмотря на ее протесты, Бентли почти не отходил от жены и требовал, чтобы она лежала в постели, а сам либо читал ей, либо смотрел на нее, если она дремала. Хоть она и считала такую заботу чрезмерной, она ее трогала. Казалось, что связавшее их чувство мало-помалу видоизменяется и становится глубже.

Она чувствовала, что отношения между Бентли и его братом напряжены до предела и следовало их наладить, причем как можно скорее, и проще будет это сделать в ее отсутствие. Поэтому ближе к вечеру Фредерика попросила принести ей ужин в комнату, а Бентли отправила ужинать со всей семьей.

– Думаешь, тебе удастся так просто отделаться от меня? – с ленивой улыбкой поинтересовался он, растянувшись рядом с ней на кровати.

Фредерика почувствовала, как по телу пробежала горячая волна желания.

– Ты еще не сошел с ума, сидя здесь взаперти со мной целый день?

Бентли расхохотался и потянулся к ней с поцелуями. Когда его губы скользнули по шее Фредди и стали спускаться, дразня, все ниже и ниже, она наконец оттолкнула его и приказала:

– Отправляйся вниз! И не пытайся меня отвлечь.

Опытной рукой он развязал тесемки ее ночной сорочки, которую ей пришлось надеть, прежде чем лечь под одеяло.

– Тебе не кажется, что это жестоко – отталкивать меня как ненужную вещь, – пробормотал Бентли, уткнувшись носом в ложбинку между ее грудями.

– Вряд ли хоть одна женщина оттолкнула тебя, Бентли Ратледж.

Оторвавшись от груди, он взглянул ей в лицо и прошептал:

– Разве я могу оставить жену, когда она так нуждается в моей помощи?

Фредерика зажмурилась:

– Ты опять пытаешься меня отвлечь. Отправляйся ужинать!

Он с тоской бросил взгляд на ее затвердевший сосок под тканью сорочки:

– Ладно. Только обещай оставаться в постели, пока я не вернусь.

– Обещаю. Да, и прости, что так тебя напугала.

Он присел на краешек кровати:

– Но ты же не специально. К тому же ты из-за меня попала в это положение.

Фредерика покачала головой и судорожно сглотнула:

– Что значит «попала»? Ведь я люблю тебя. И ребенка нашего люблю.

– Фредди…

Она пальцем коснулась его губ.

– Нет, ничего не говори! И не улыбайся так, будто я сошла с ума!

Он посмотрел ей в глаза, потом, словно очнувшись, с бесконечной нежностью поцеловал и встал, но она поймала его за руку.

– Бентли, скажи, ты ничего от меня не скрываешь?

У него потемнели глаза.

– Значит, вот для чего были эти слова любви? – разочарованно спросил он. – Эмоциональный подкуп, Фредди? Не выйдет.

– Просто ответь на вопрос.

Он покачал головой и, выругавшись себе под нос, поинтересовался:

– Что, скажи на милость, я могу от тебя скрывать? В чем ты меня подозреваешь? Разве я не ухаживал за тобой, как самый преданный муж?

– Ухаживал. – Фредерика надула губки. – Но я не об этом.

– В таком случае у тебя уже есть ответы на все вопросы.

К нему вернулось беззаботное настроение, и он чмокнул ее в кончик носа.

– И еще, Бентли… – она сжала его руку. – Наладь, пожалуйста, отношения со своим братом. Обещай, что попытаешься.

– Это не так-то просто, любовь моя, – усмехнулся он.

– И все-таки постарайся. Вы одна семья и должны ладить друг с другом.

– Теперь ты моя семья, а скоро нас будет трое.

Он нежно обнял ее и поцеловал в губы – то ли для того, чтобы отвлечь внимание, то ли для того, чтобы успокоиться самому, но вскоре сладкий легкий поцелуй перешел в требовательный, страстный. И ему, черт бы его побрал, все удалось, как обычно! Все серьезные мысли улетучились из головы Фредерики, а внимание сосредоточилось на ожидании его прикосновений.

Чтобы помучить ее, Бентли несколько раз провел языком по сжатым губам и, когда она не выдержала и раскрыла их, со стоном проник в рот. Медленными вкрадчивыми движениями его язык обследовал бархатные глубины ее рта до тех пор, пока он не почувствовал, как ее руки скользнули к нему под рубашку и она не прижалась с мольбой к его телу. Тогда он с улыбкой искусителя медленно отодвинулся от нее и с деланым разочарованием произнес:

– Взгляни на часы, Фредди. Этак я и к ужину опоздаю.

– Ах ты негодяй! – в негодовании воскликнула Фредерика. – В тебе серьезности ни на гран!

В ответ Бентли фыркнул и пожал плечами, потом оделся и отправился вниз, к ужину, а Фредерика, которой порядком надоело лежать, решила поразмяться, встала и принялась собирать разбросанные по комнате вещи. Ее платье, рубашка и кружевное белье все еще лежали на кресле, куда их бросил Бентли. Фредерика забрала их и понесла в гардеробную и тут обнаружила, что оставила жемчужную булавку в садовых апартаментах.

Недолго думая, она набросила халат и вышла из комнаты. К тому же, пока она лежала целый день наедине со своими мыслями, ее все сильнее разбирало любопытство насчет содержимого сундучка.

Все обитатели дома сейчас находились в столовой, поэтому Фредерика беспрепятственно прошла по коридору и спустилась по лестнице, без труда добралась до комнаты, хотя в коридоре царила полутьма, поскольку единственным источником света был фонарь на лестничной площадке. В самой же спальне оказалось совсем темно. Запнувшись о сундук, Фредерика выругалась и, наклонившись, ощупала пол вокруг него. Булавка нашлась, и она аккуратно воткнула ее в отворот халата, но вместо того, чтобы уйти, подняла крышку сундучка. Запустив руку под старые одеяла, она извлекла оттуда тетрадки Кассандры Ратледж и лежавшие на дне книги: очень захотелось узнать побольше о первой жене лорда Трейхорна. Интересно, что она любила читать? Как протекала ее повседневная жизнь? Ариана, судя по всему, нисколько не печалилась, что матери нет. Поскольку Кассандра Ратледж мертва, едва ли кому-то есть дело до того, что Фредди от скуки перелистает старые книги.

Никого не встретив по пути, Фредерика вернулась в свою комнату, уселась на кровать и взялась за книги. Первая довольно потрепанная оказалась старинным готическим романом, и, отложив ее в сторону, Фредерика взяла французский журнал мод десятилетней давности. Перелистав его и от души повеселившись, разглядывая платья с завышенной талией, плюмажи и высоко поднятые корсажами бюсты, отложила и его в сторону.

Третья книга была хоть и не толстая, но необычайно большого формата и переплетена в сафьян пронзительно-красного цвета. Название на ее корешке давно стерлось, на форзаце сохранилась надпись почти двадцатилетней давности, сделанная витиеватым женским почерком:

«Моему очаровательному Рэндольфу.

В Париже много развлечений, и одно из них я привезла для тебя. Пусть оно служит источником соблазна и вдохновения.

Навеки в восторге от тебя,

Мари».

Какая странная надпись! Значит, книга принадлежала совсем не Кассандре. Какая-то женщина по имени Мари подарила ее отцу Бентли. Пожав плечами, Фредерика раскрыла ее наугад посередине, и глаза ее округлились от увиденного.

Силы небесные! Это была книжка с картинками – собрание цветных иллюстраций, производство которых, должно быть, стоило целое состояние. Все рисунки были вопиюще непристойными: леди и джентльмены на них совокуплялись самыми разными способами. Ничего более бесстыдного и порочного Фредерика и представить себе не могла. Она перелистнула еще несколько страниц, и сердце ее учащенно забилось от ужаса и чувства вины, а также естественного человеческого возбуждения. Черт возьми, подумала она, разглядывая одну из картинок, неужели люди действительно способны проделывать такие штуки?

Лицо у нее разгорелось. Она хотела было выбросить книгу в окно, но побоялась, что все узнают тогда, что она ее рассматривала. Сил не было оторваться от картинок. Фредерика не была воспитана в строгих правилах, но только после замужества начала понимать, что существует множество способов доставить любовникам друг другу удовольствие. По правде говоря, она даже думала, что ее мужу они все известны, а кое-чему он уже ее научил. Но когда она перевернула еще страницу и наткнулась на изображение пышнотелой парижской дамы, ублажающей двух мужчин сразу, причем с использованием таких отверстий, о которых и не подумаешь, Фредерика начала сомневаться в том, что даже Бентли способен на подобное.

Следующий рисунок загипнотизировал ее окончательно. На нем дама сидела верхом на любовнике, который лежал плашмя на кровати с руками за головой и с явным одобрением наблюдал, как она одной рукой ласкает сосок, а другой – промежность. На следующей странице джентльмен, широко расставив ноги, пил шампанское, в то время как его любовница стояла на коленях с его напряженным фаллосом во рту.

С каждым рисунком удивление Фредерики все возрастало, и, как ни стыдно было в этом признаться, она с нетерпением ждала возвращения мужа. Но как отнесется Бентли к тому, что она рассматривала такие рисунки? Книга, конечно, шокировала ее, но в то же время заставила почувствовать себя полной неумехой: как многого она еще не знает о том, как доставить удовольствие мужчине! Может, это должна была подсказать ей интуиция? Что, если она разочаровала мужа?

Фредерика медленно закрыла книгу. Ей предстояло о многом подумать. Пыльная старая тетрадь больше не вызывала у нес интереса. Собрав все книги, Фредерика засунула их поглубже в дальний угол шкафа в гардеробной, затем, переодевшись в самую красивую ночную сорочку, забралась под одеяло и стала ждать возвращения мужа.

Глава 18

Бентли порой думал, что свет не видывал более хладнокровного и непреклонного человека, чем его брат. Герцог Трейхорн, по-видимому, родился без единого порока, а с возрастом стал и вовсе святым. При этом он был трудолюбив, умен, великодушен и обладал множеством других качеств, которые у нормальных людей считались положительными, а Бентли действовали на нервы. Он все равно никогда не смог бы достичь такого же совершенства, так стоило ли стараться? Это умозаключение стало его девизом с раннего детства, причем такое отношение к жизни полностью поддерживал их отец.

Кем, похоже, даже не пытался что-то изменить в брате, понимая, что это бесполезно. Сам же Бентли в глубине души обижался на такое отношение к себе и, как следствие, злился. Кем, будучи старше брата на двенадцать лет, всегда казался Бентли взрослым, причем, как совершенно правильно сказала о нем Джоан, слишком высоконравственным. Иногда Бентли казалось, что после смерти матери Кем вообще перестал обращать на него внимание: в то время брат был слишком озабочен поисками богатой леди для женитьбы и способов приструнить их папашу.

Печальная правда заключалась в том, что и то и другое было необходимо, чтобы спасти семью от разорения. И все же иногда казалось, что Кем изо всех сил старается сохранить фасад семьи, не замечая глубоких трещин в ее фундаменте. Бентли нисколько не завидовал брату, нет, – просто был зол на него и чувствовал себя отверженным тем, кому следовало бы уделять ему хоть немного внимания. Ну вот, наконец-то он сформулировал эту мысль, подумал Бентли, медленно поднимаясь по лестнице, только выглядела эта формулировка так трогательно, словно была жалобой заблудившегося ребенка, и, конечно, он никогда не осмелится произнести это вслух. Он никогда не просил у Кема ни помощи, ни любви, ни внимания и, черт возьми, не собирался что-либо менять и сейчас. И все же скорое появление ребенка рождало в его голове странные мысли.

Ужин в тот вечер не задался. Кем был холоден и держался отчужденно, тогда как Хелен, словно для того, чтобы компенсировать отстраненность мужа, раздражала всех непомерным весельем. Ариана добрых полчаса рассказывала о письме своей подруги Генриетты, и от ее болтовни, которую Бентли с трудом терпел, ему захотелось кого-нибудь придушить. Даже приготовленная миссис Нафлз еда оказалась на редкость невкусной: мясо было жестким, как седельная кожа, а поданные на гарнир овощи переваренными до состояния каши.

Для Бентли единственная надежда спасти незадавшийся вечер заключалась в том, чтобы подняться наверх и заняться любовью с женой, и он молил Бога, чтобы Фредди достаточно хорошо себя чувствовала. Черт возьми, а ведь он действительно попал в зависимость от этого хрупкого существа, своей жены! С ней он мог забыть обо всем плохом и думать только о будущем.

Может, он поступает неправильно, выплескивая свои эмоции внутрь тела жены? А-а, не имеет значения, раз она его принимает. Он вообще не привык отказываться от того, что доставляло ему облегчение, удовольствие или приносило удовлетворение, пусть даже потом приходилось испытывать чувство вины. Ему повезло, что Фредди всегда откликалась с готовностью – более того, с нетерпением – на его вспышки страсти. Она оказалась поразительно чувственной. С самого начала ее страстность его восхищала, а невинность очаровывала.

Когда он вошел в комнату, Фредерика не спала. Бентли весело чмокнул ее в щеку, выпил глоточек бренди и опустился в кресло у камина, чтобы снять штиблеты. Немного сонная и очаровательно растрепанная, она выскользнула из-под одеяла, подошла к нему и, к его удивлению, опустившись на колени, принялась ему помогать.

– Как прошел ужин? – спросила она.

– Хуже некуда, – признался Бентли, избавившись от ботинка.

– Жаль, – сказала Фредерика, принимаясь за второй, потом с лукавой улыбкой спросила: – Может, я сумею заставить тебя забыть об этом?

Заинтригованный необычным звучанием ее голоса, Бентли приподнял бровь и вопросительно взглянул на нее. Он обладал немалым опытом общения с женщинами и разбирался в тонких нюансах подобного поведения, поэтому понимал, что Фредди что-то задумала. Ее волосы не были заплетены в косы, а ниспадали черным водопадом на плечи, как ему особенно нравилось, пухлые губки выглядели очень соблазнительно, а в глубине темно-карих глаз было что-то такое, отчего у него перехватило дыхание. Она сменила ночную сорочку на более изысканную, из тончайшего белого маркизета, который совершенно не скрывал ее грудь, за последние дни заметно пополневшую и потяжелевшую. Напряженные темные соски чуть приподнимали легкую ткань.

У Бентли пересохло во рту.

– Фредди, любимая, такая грудь может заставить мужчину забыть даже собственное имя.

Фредерика улыбнулась и одарила его обещающим взглядом, а окончательно потрясла, когда, постанывая от предвкушения, провела ладонями по внутренней стороне его бедер.

– Остановись, Фредди, – едва слышно прохрипел Бентли.

Но это не входило в ее планы. Наоборот, она наклонилась к нему так, что ворот ночной сорочки широко распахнулся, явив его взору тяжелые покачивающиеся груди. Тем временем ее руки скользнули выше, а подушечки больших пальцев принялись поглаживать промежность, отчего пенис Бентли словно зажил собственной жизнью. Казалось, кто-то засунул в его брюки двуствольный дуэльный пистолет. Но когда ее руки скользнули еще выше и она принялась поглаживать возбужденный ствол, чуть сжимая, сквозь ткань брюк, Бентли даже испугался, что может не сдержаться и оскандалиться прямо в одежде.

– Фредди, любимая, – попросил он хрипло, поймав ее руку, – лучше подожди меня в постели.

Она бросила на него лукавый взгляд:

– А что, если я не могу ждать?

Бентли закрыл глаза и пробормотал:

– Позволь мне хотя бы раздеться, а потом, милая, клянусь, все будет так, как ты захочешь.

Это Фредди не устраивало. Она чуть приподнялась, закинула руку ему на шею и завладела губами. Медленными плавными движениями ее язык вторгся к нему в рот и принялся ласкать его глубины. Потом, присев на корточки и улыбнувшись, она прошептала, поигрывая застежкой его брюк:

– Я не хочу ждать, пока ты разденешься. Что, если сегодня мы попробуем что-нибудь новенькое?

Услышав это, он отпустил ее руку. Ему было любопытно узнать, как далеко намерена зайти эта шалунья и что за бес вселился в нее. Рука Фредди скользнула вдоль ширинки, чуть сжала в ладони его пышущее жаром естество, тогда как другая умело расстегнула пуговицы. Он опять попытался схватить ее за руку и выдохнул:

– Тпру-у, Фредди! Не гони лошадей! Ты хоть знаешь, что делаешь?

Она ответила ему загадочной улыбкой, потом высвободила его «дуэльный пистолет» – твердый, горячий, вздыбленный и готовый к бою. К его изумлению, она провела своей изящной ручкой по всей его длине, полностью освободив головку.

Бентли задрожал всем телом и простонал:

– Господь всемогущий!

Это были ни с чем не сравнимые ощущения. Она ласкала его сначала нежно, подражая его движениям, когда он двигался внутри ее тела. О, его красавица жена была хорошей ученицей! Ее прикосновения становились с каждым разом все интенсивнее, требовательнее. В ход пошли обе руки. Одна ладошка ласкала разгоряченную плоть, а другая теребила яички. Он все еще пытался остановить ее, то есть намеревался, но брюки его спустились до щиколоток, а сам он соскользнул на самый краешек кресла, полностью открывшись для нее.

Было что-то невероятно порочное в этой ситуации: он сидел у камина в безупречном смокинге, с бокалом отличного бренди в руке, а жена стояла на коленях между его ног в покорной позе. Он понимал, что нельзя допустить, чтобы Фредди, эта нежная благовоспитанная девочка, делала то, чего ему так хотелось: оказаться у нее во рту. Раньше, если вдруг ему приходило в голову доставить себе такое удовольствие, всегда находились женщины, которые за хорошую плату делали это. Но он не мог оттолкнуть жену: ощущения были невероятными! Она плотно обхватила фаллос губами, стянув кожу вниз, и Бентли вздрогнул, запрокинул голову и хрипло застонал.

В тот самый момент, когда он не смотрел на нее, Фредерика наклонила ниже голову и глубоко погрузила его в такое чувственное тепло, ощущение от пребывания в котором невозможно описать словами.

– О, Фредди! – выкрикнул он хрипло, каменея от напряжения.

Резко вскинув голову, расплескав бренди на ковер, Бентли вцепился свободной рукой в подлокотник кресла, как будто пытался удержать последние крохи здравомыслия. На мгновение он позволил себе роскошь полюбоваться, как ее соблазнительные губки скользят по его набухшей плоти, потом неохотно поставил бокал и взял в ладони ее лицо, чтобы поднять голову.

– Фредди, любимая, тебе не следовало бы…

Она удивленно распахнула глаза:

– Я что-то делаю неправильно?

Неправильно? Нет, черт возьми. Вид фаллоса, влажного от ее слюны, только что побывавшего у нее во рту, чуть не доконал его окончательно. Он закрыл глаза и осторожно отвел ее руки.

– Нет, но такое… – он помедлил, подыскивая подходящие слова. – Нам просто не следует делать.

– Вот как? – она явно ему не поверила. – Тебе не понравилось? Ты разве не получил удовольствия?

Бентли открыл глаза и взглянул на нее. Губки стали ярче и припухли, а взгляд оставался таким же невинным и бесхитростным. С рассыпавшимися по плечам темными волосами, в ночной сорочке, съехавшей с плеча, она была само воплощение чистоты и непорочности. А он отчаянно хотел продолжения: взять ее лицо в свои ладони, проникнуть как можно глубже, пока не… пока не…

Нет, только не это! Так дело не пойдет. Его фаллос подергивался в нетерпении, и Бентли, судорожно сглотнув, собрался с силами и признался:

– Фредди, любимая, это восхитительно, но тебе не следует… этого делать.

Она в недоумении взглянула на него и вдруг все поняла.

– Дни твоего распутства миновали, Бентли Ратледж, – заявила она угрожающе-спокойно. – Запомни это и либо получай удовольствие со мной, либо обходись без него.

Бентли испуганно замотал головой:

– Нет-нет, любимая, об этом не может быть и речи!

– Значит, ты должен позволить мне, – лукаво усмехнувшись, она опустила голову и довольно чувствительно укусила его за внутреннюю поверхность бедра.

– Ой! Черт возьми, Фредди, больно же!

– Теперь я могу делать что хочу? – Шепот ее был таким жарким, что и стекло могло расплавиться.

Судя по всему, ее не переубедить, проще уступить. Он закрыл глаза и, обхватив ее лицо ладонями, направил ее губки туда, где они уже побывали. Она медленно вобрала в рот его фаллос целиком. Ощущения от прикосновения ее влажных губ, остреньких зубок и бархатистой поверхности языка были волшебными. Теперь он был полностью в ее власти – это было опасно, эротично, греховно… и восхитительно.

Оказывается, эта непорочная девочка умеет делать это великолепно. Она лизала его член, сосала, даже легонько заглатывала, пока наконец он не почувствовал, что вот-вот утратит над собой контроль. Надо остановиться… остановиться немедленно.

– О боже, Фредди!

Он быстро извлек член у нее изо рта и, надавив ей на плечи, уложил на коврик перед камином. Неуклюже опустившись рядом, поскольку брюки все еще болтались на щиколотках, задрал ей сорочку, да так грубо, что раздался треск рвущейся ткани. Тогда Бентли дернул ее и, сорвав совсем, забросил куда-то в угол. Резко раздвинув коленом ее ноги, он с торжествующим криком вторгся в нее.

Она была под ним, словно расплавленная огненная масса. Обхватив его за талию ногами, она вскинула бедра ему навстречу и прижалась всем телом, содрогаясь от нетерпения.

– Прошу тебя, ну пожалуйста…

И Бентли постарался доставить удовольствие ей, хотя сам был на пределе. Благо долго ждать не пришлось: Фредди очень быстро вознеслась на вершину страсти. В свете пламени он видел, как она, задыхаясь, выгнулась под ним и, наконец, вскрикнула, потом еще и еще… И тогда, забыв обо всем на свете, он выплеснул свое семя в ее чрево.

«Силы небесные, как же хорошо! Она восхитительна, и я так ее люблю!»

Это была первая здравая мысль, которая появилась у него в голове, когда он пришел в себя. Он едва не произнес это вслух, но момент показался ему неподходящим. Бентли лежал на коврике перед камином, уткнувшись носом в гриву волос жены, и глубоко вдыхал аромат душистого мыла и запах женской страсти. Одна нога Фредди все еще обнимала его за талию. Он не мог понять, что на нее нашло и чем он заслужил такое блаженство. До сих пор он считал, что не должен допускать такой способ доставить ему удовольствие, считал, что это грубовато для нее, к тому же вульгарно, хотя сам делал это с удовольствием. Но она ведь наслаждалась этим! Так в чем же дело? Почему нет?

Возможно, утром он пожалеет об этом и будет мучиться вопросом, что побудило его молодую жену решиться на столь неординарные ласки, а потом убедит себя, что она руководствовалась всего лишь женской интуицией, и будет надеяться, что оказался прав. Но сейчас ему не хотелось думать ни о чем. Поднявшись, он сгреб Фредди в охапку и перенес на кровать.

* * *

Жизнь Фредерики не раз складывалась так, что создавалось впечатление, будто сама судьба решила выдавать ей счастье и безопасность крошечными порциями. Иногда, как, например, в случае с Джонни Эллоузом, получалось, что судьба оказала ей услугу, тогда как в других случаях наносила сокрушительный удар, который оставался в памяти на всю жизнь, как то ужасное утро, когда ее не пустили на порог дома бабушки.

Этим утром Фредерика проснулась до рассвета, совершенно счастливая и удовлетворенная. В темноте она придвинулась поближе к Бентли, который крепко спал на спине, положив на лицо тяжелую руку, заняв две трети постели и стянув на себя все одеяло. Фредерика, лежа на крохотном клочке кровати, поежилась от холода. В комнате было прохладно, но ей не хотелось вставать с постели, чтобы надеть ночную сорочку или помешать угли в камине.

Нет, пребывая в полудремотном состоянии, она предпочла забраться под одеяло и свернуться калачиком рядом с мужем. Он, не просыпаясь, почувствовал ее близость, и, как только она закинула ногу ему на бедро, его фаллос тут же восстал, шатром натянув одеяло. Она прильнула к нему, и ее рука скользнула по тугому животу, в заросли темных жестких волос у основания его мужского естества.

Она погладила этот гладкий теплый ствол, уже готовый к действию. Ей вспомнились события ночи. Было удивительно радостно доставлять ему наслаждение таким греховным способом. Она пришла к заключению, что ей, замужней женщине, ни к чему изображать святую невинность. Ей снова вспомнился рисунок, на котором женщина, сидя верхом на любовнике, ублажает сама себя руками, а он наблюдает. Дрожь возбуждения пробежала по ее спине. Почему бы нет? Возможно, она смогла бы убедить мужа, что не так наивна, как кажется.

Недолго думая, она уселась на него верхом. В выражении лица Бентли что-то изменилось, и Фредерика почувствовала некоторую неуверенность, но, взглянув на требовательно подрагивающий напряженный пенис и уже не сомневаясь, приподнялась на коленях и стала медленно на него опускаться. Бентли пошевелился и застонал. Фредерика издала вздох удовольствия, а потом, словно кошка перед блюдцем со сливками, предвкушая удовольствие, зажмурилась, поднялась и опять опустилась.

И в это мгновение все изменилось. Дико взревев, Бентли, отшвырнув ее, вскочил с постели. Словно сумасшедший, он размахивал кулаками и пинал что попадалось под ноги. Что-то больно ударило Фредерику в висок, и она ощутимо стукнулась о деревянное изножье.

– Убирайся!

Сердце у нее бешено колотилось. Она боялась сказать хоть слово, боялась пошевелиться.

Кровать зловеще заскрипела под его тяжестью, когда он навалился на нее всем телом и его мощные ладони сдавили ее шею.

– Черт бы тебя побрал! – выругался он хрипло. – Никогда больше не смей прикасаться ко мне!

– Хорошо, – пробормотала она, всхлипывая, не понимая, кто из них потерял разум. – Только отпусти меня, Бентли… пожалуйста.

При звуке ее голоса он ошарашенно замер. Она почувствовала, как он вздрогнул и убрал руки с ее шеи. Они долго молчали, потом он резко втянул воздух и прохрипел:

– Силы небесные!

Слава богу, он проснулся, вздохнула она с облегчением. Бентли скатился с нее, упал на колени перед кроватью и пристально вгляделся в нее в полутьме. Потом, выругавшись, запустил обе руки себе в волосы.

– Бентли! – окликнула Фредерика, но ответом ей была тишина. – Бентли, скажи что-нибудь, прошу тебя.

– Фредди! – наконец выдавил он, задыхаясь от потрясения и ужаса. – О боже мой!

Она наконец вздохнула свободно, когда убедилась, что он все это проделывал во сне. Но что, черт возьми, вызвало эту вспышку гнева? И вдруг до нее дошло: ее инициатива кого-то ему напомнила! Такие позы он с ней не практиковал. Похоже, то, что они проделывали в постели – вернее, что она проделывала с ним, – было невинными забавами по сравнению с рисунками из той потертой книги. Она вспомнила, как он ее уже отталкивал, но тогда все было не так, как сейчас.

Вдруг Фредерика почувствовала, как по ее лицу течет что-то теплое, а когда прикоснулась к виску, пальцы ее стали липкими. Она подумала, что он, наверное, задел ее тяжелым перстнем, который носил на пальце.

– Бентли, – предупредила она дрожащим голосом, – я сейчас встану с кровати, хорошо? Надо зажечь свечу.

Он ничего не ответил. Повозившись в темноте, она зажгла свечу. Он повернулся к ней, увидел кровь на виске и осознал, что натворил. Лицо его сморщилось, на глазах выступили слезы. Он хотел прикоснуться к ней и протянул руку, но дотянуться до нее не решился, и разделяющее их пространство показалось ему ужасным символом их брака.

– Боже мой, что я наделал? – он взглянул на испачканное кровью кольцо-печатку. – Ах, Фредди, что я натворил!

Глава 19

Для Фредерики жизнь приобрела какой-то странный оттенок. Страх, похоже, исчез, но вместе с ним исчезла и связь с реальностью. Были зажжены еще свечи, но кто их зажег, она не смогла бы сказать. Она лишь смутно помнила, как Бентли закутал ее в халат и усадил в кресло у камина. Потом она молча наблюдала, как он натянул на себя одежду, принес тазик с водой и, очень нежно прикасаясь к ней, принялся смывать губкой кровь с волос и виска.

Как ни странно, ей не было больно, – она вообще почти ничего не чувствовала. Бентли, потрясенный, то и дело повторял, что очень сожалеет и что ни в чем ее не винит, но Фредерика чувствовала, что за этим скрывается страх, панический ужас, и это лишь усиливало ее тревогу.

Она взглянула на свои руки: они дрожали. Реальность вступила в свои права. Для тревоги было немало причин. Ей еще не было и девятнадцати, и она ждала ребенка от человека, сердце которого хранило множество тайн.

Возможно, пора самой себе признаться, что у них не все в порядке. Она любит его, но достаточно ли этого?

Кончиками пальцев Бентли опять прикоснулся к ее виску, и она почувствовала, что его рука тоже дрожит.

– Боже мой, Фредди, непременно будет синяк, – голос у него сорвался, как будто он всхлипнул. – Простишь ли ты меня когда-нибудь?

Он опустился в кресло напротив и, взяв ее руки в свои, виновато взглянул ей в глаза, но ничего не сказал. Фредерика лихорадочно искала нужные слова, наконец тихо заговорила:

– Бентли, о чем ты в тот момент думал? Что тебе приснилось?

Он зажмурился:

– Я не помню.

Он солгал, и она это знала.

– Не помнишь или не хочешь об этом говорить?

Он вскочил с кресла и подошел к окну:

– Черт возьми, Фредди, тому, что я сделал, нет оправданий, да я даже и пытаться не буду. Что ты хочешь услышать?

– Всего лишь правду, – заявила Фредерика. – Я люблю тебя, и пора бы уже перестать скрывать от меня свои тайны, да и от себя тоже.

– Тайны? – переспросил он, глядя в окно. – Что за тайны, по-твоему, я скрываю?

И тут Фредерике сдержанность изменила.

– Какие именно, не знаю, да и откуда мне знать? Ведь я вообще почти ничего о тебе не знаю! Я всего лишь малообразованная наивная девочка, а когда я пытаюсь быть хорошей женой, когда я пытаюсь… доставить тебе удовольствие – видишь, что получается?

Он отвернулся от окна, подошел к ней и, взяв ее руки в свои, опустился на колено, чтобы можно было смотреть прямо в глаза.

– Фредди, ты хорошая жена, – произнес он медленно. – Но наш брак был ошибкой.

Фредерика покачала головой и в ужасе прошептала:

– Нет, не говори так! Мы оба пришли к этому решению.

– Это было мое решение, Фредди, – твердо заявил Бентли. – Я поступил как избалованный ребенок, который схватил игрушку, слишком хрупкую для его рук. Я хотел тебя, черт возьми! Мне кажется, что я всегда был немножко в тебя влюблен, вот и подумал, что это, возможно, шанс… Не знаю, что именно подумал! Но если бы любил тебя по-настоящему, то никогда не внушил бы себе мысль, будто то, что хочу я, наилучший вариант и для тебя. Тем более что у тебя были поклонники не чета мне.

– Что ты хочешь этим сказать?

Все еще стоя перед ней на колене, он устремил отсутствующий взгляд куда-то вдаль.

– Я хочу сказать, что теперь ты стала мне так дорога, что я поступаю правильно, а не как жалкий эгоист. А еще я хочу сказать, что, если ты пожелаешь покинуть меня, я не стану пытаться тебя удерживать, чтобы выполнить условия нашей дурацкой договоренности.

Этими словами он нанес ей удар куда сильнее того, которым оставил ссадину на виске.

– Боже мой, значит, вот как ты смотришь на это? То есть мы просто сдадимся? И… из-за чего?

– Дело не только в этом, Фредди! Разве ты не понимаешь?

Она покачала головой:

– Нет. Не понимаю.

Он на мгновение закрыл глаза, положил голову на ее руки, которые все еще держал в своих, и на некоторое время замер, а когда голову поднял, на глазах у него блестели слезы.

– Я лишь хочу, чтобы ты поступила так, как будет лучше для тебя и ребенка.

У Фредди перехватило горло, и она с трудом выдавила:

– Но ведь ты мой муж! Как же ты можешь с такой легкостью отказываться от нашего брака? Ведь если ты хоть немного любишь меня – а я по уши влюблена в тебя, – то разве не будет грубой ошибкой наше расставание?

Напряжение немного отпустило Бентли – она почувствовала это по его чуть расслабившимся рукам.

– Тогда нам нужно уехать отсюда. Я не могу здесь больше оставаться. И возможно, когда мы будем вдвоем, все наладится.

Но Фредерика уже едва сдерживала слезы:

– Бегством делу не поможешь! От себя не убежишь. Я хочу наконец знать, что именно у нас не так, и попытаться исправить это!

– Боже мой, Фредди, с нами все в порядке! Значит, ночью ты пыталась исправить положение? Пыталась стать для меня чем-то другим? Больше не делай этого.

– Я просто хотела, чтобы ты перестал считать меня наивной, – всхлипнула она. – И что такого я сделала? Всего лишь доставила тебе удовольствие другим способом. У меня и в мыслях не было, что ты так разозлишься.

– Я крепко спал, Фредди, – напомнил он, чуть коснувшись раны на ее виске, – и не понимал, что делаю. А ты… Почему, черт возьми, у тебя в голове появились такие мысли? Что заставило тебя думать, будто мне чего-то не хватает? Такая, как есть, ты идеальная любовница.

Фредерика молча смотрела в пол, и он продолжил:

– Прошлой ночью ты проделала такое, что у меня возникли вопросы и я подумал: нам необходимо об этом поговорить.

Она подозрительно взглянула на него:

– Необходимо поговорить? Что ты имеешь в виду?

Он еще крепче сжал ее руки:

– Ты такая невинная…

Фредерика резко прервала его:

– Видит бог, я сойду с ума, если ты еще раз повторишь это слово! Я вовсе не невинное дитя! И даже если когда-то была такой, то все давно изменилось.

Судя по выражению лица Бентли, ему было непросто продолжать этот разговор.

– Однако то, что ты проделала этой ночью…

– Понятно, – опять перебила она его. – Так и скажи: просто тебе не понравилось!

Он долго молчал, подбирая слова, чтобы ее не обидеть.

– Ты не права, милая, – наконец мягко произнес он, поднялся с колена, сел в кресло напротив и откашлялся. – И все же о том, что ты проделала ночью, благовоспитанной леди и знать-то не следует. А уж утром… Пойми, я вовсе не против – просто хочу понять, как вообще тебе такое пришло в голову…

Фредерика не дала ему договорить, избавив от мучительной необходимости подыскивать нужные слова. Быстро сходив в гардеробную, она вернулась с книгой, подаренной Рэндольфу некой Мари, и бросила ему на колени. Он сразу узнал ее. Она поняла это, заметив, как он побледнел.

– Где, черт возьми, ты это взяла? – спросил он голосом, утратившим прежнюю мягкость.

– В сундучке, что стоит в комнате Кассандры.

– Фредди, – проговорил он хрипло, – если бы я хотел жениться на проститутке, то не женился бы на тебе.

Жестокость его слов потрясла ее, но она не подала виду.

– Знаешь, что я об этом думаю? А думаю я, что ты большой лицемер, Бентли Ратледж.

У него начала подергиваться жилка на скуле.

– Не объяснишь ли, как это понимать?

– С радостью. Ходят слухи, что большего распутника, по крайней мере в шести графствах, нет. Получается, врут? Ты хочешь, чтобы твоя жена просто лежала под тобой без движения и была довольна этим? Я тебя правильно поняла? Хочешь, чтобы я не двигалась? Не произносила ни звука? Или ты считаешь, что если женщина испытывает наслаждение, то она дурно воспитана?

– Остановись, жена! – рявкнул Бентли. – Мы, конечно, не жили как монахи и наслаждались этим. Но вот что я тебе хочу сказать: Кассандра Ратледж была сучкой, которая манипулировала людьми, и бессердечной шлюхой. В этом доме никто не желает вспоминать о ней: ни я, ни Ариана, и уж тем более мой братец. Не прикасайся к ее вещам. Держись подальше от ее комнаты. И никогда больше не упоминай ее имени!

Последние слова он произнес, направляясь к двери. Уже взявшись за дверную ручку, он оглянулся и посмотрел на нее.

– Куда ты идешь? – едва слышно спросила Фредерика.

– За твоей горничной. Надо как следует обработать твою рану. Прости еще раз, что ударил тебя. Я очень сожалею. Видит бог, я не хотел, это вышло случайно.

– Ты вернешься?

– Мне нужно в столярную мастерскую, чтобы починить церковную дверь, – произнес он, глядя в сторону. – Да и физическая нагрузка необходима, иначе я взорвусь.

С этими словами он широко распахнул дверь, и Куинни чуть не упала в комнату, едва удержавшись на ногах. Бентли схватил ее за плечо, чтобы помочь обрести равновесие, но было поздно: она качнулась назад, основательно приложив его своей метелкой по лицу.

Не сказав ни слова, Бентли помог ей удержаться на ногах и, смахнув с лица сажу рукавом пиджака, вышел из комнаты.

Фредерика смотрела, как он удаляется по коридору. Слишком поздно она заметила, что Куинни смотрит на нее с состраданием. Господи, неужели слуги подслушивают под дверью? Но в этом, похоже, не было необходимости. Голос Бентли был слышен далеко и так.

– Куинни, это не то, о чем ты подумала.

Пока Куинни возилась с камином, Фредерика просто наблюдала за ее работой и размышляла над собственной жизнью. В голову ничего не приходило, разобраться ни в чем не получалось. Не успела Куинни закончить работу, как в комнату вбежала запыхавшаяся Джейн и затараторила:

– Мистер Ратледж приказал мне… О господи! – Горничная опустилась на колени перед креслом хозяйки и отодвинула с виска волосы.

– Все не так страшно, как кажется, – успокоила ее Фредерика. – Но я по крайней мере поняла, что когда кому-то снится кошмар, будить его нельзя.

Обе служанки как-то нервно улыбнулись. Силы небесные, неужели никто ей не верит? Фредерика почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Бормоча какие-то банальности, Джейн направилась в гардеробную и принялась там возиться. Куинни моментально водрузила на место каминную решетку и, пожелав хозяйке хорошего дня, выскочила из комнаты, словно поняла, что той захотелось побыть одной. Фредди и правда нужно было подумать: что-то ее по-прежнему тревожило.

Фредерика позвала Джейн, и та тут же появилась, держа полоску ткани для перевязки.

– Сходи на кухню и принеси мне крепкого чая. Потом я, пожалуй, действительно лягу в постель. А повязки не надо. С ней все будет выглядеть гораздо страшнее. Я позову тебя потом.

Неуверенно взглянув на хозяйку, Джейн присела в реверансе и ушла. Фредерика отправилась в гардеробную за тетрадями Кассандры. Она и сама не смогла бы сказать, зачем они ей нужны, понимала лишь одно: ее отношения с мужем приближаются к критической точке. По причинам, которые она не взялась бы объяснить, Фредерика почувствовала, что призрак Кассандры Ратледж отбрасывает темную тень не только на этот дом, но и на их брак.

Джейн принесла чай и тут же торопливо удалилась. Фредерика уселась в кресло у окна, отхлебнула чаю в надежде подкрепить силы, потом взяла единственную оставшуюся тетрадь, которую еще не открывала. Ни на матерчатом зеленом переплете, ни внутри не было даты. Вообще в тетради оказались исписанными всего шесть первых страниц. Разочарованная, Фредерика подумала о других тетрадях, оставленных в сундучке: возможно, это был последний дневник Кассандры, который она только начала и не потрудилась еще проставить даты?

Интересно, как давно она умерла? Фредди принялась перелистывать страницы. Это были скорее заметки, касавшиеся повседневной жизни, а не дневник в полном смысле этого слова. Так, например, на первой странице, обозначенной «среда», Кассандра сделала несколько не связанных между собой записей: «доставили синий шерстяной костюм для верховой езды, который оказался на дюйм короче, чем нужно», «Милфорду надо бы напомнить, чтобы он проверил, достаточно ли у них запасов шампанского»; «необходимо немедленно починить сломанную застежку на сапфировом браслете». Эти и другие записи в том же духе были сделаны неразборчивым угловатым почерком.

В конце второй страницы Кассандра упоминала о полученной корреспонденции: письме от ее отца и еще одном – от джентльмена, имя которого Фредерика не разобрала. «Он вернулся в Англию и отчаянно хочет видеть меня, – писала Кассандра, – поэтому умоляет встретиться с ним на Мортимер-стрит в следующем месяце».

На Мортимер-стрит? Но ведь это адрес лондонской резиденции лорда Трейхорна!

Место встречи показалось Фредерике не очень-то подходящим, но Кассандра писала об этом так, как будто это само собой разумелось. На последующих пяти страницах больше ни о ком не упоминалось, кроме самой Кассандры. Там не было ни слова ни об Ариане, ни о муже Кассандры, зато говорилось о скуке сельской жизни и заурядности соседей. Так могла писать бесчувственная эгоистичная особа. Далее, на странице, обозначенной «воскресенье», внимание Фредерики привлекла следующая запись: «Сегодня видела Томаса после его проповеди «Послание к Ефесянам 1:7» искупление и прощение грехов! Не могла не рассмеяться ему в лицо».

Далее следовало резкое замечание относительно котсуолдской погоды и ее пагубного влияния на состояние волос Кассандры. Фредерика добралась до последней страницы. На ней было нацарапано всего три абзаца. «Четверг» был, очевидно, последним днем жизни Кассандры. Фредерика пробежала глазами последний абзац. У нее сразу же возникло страшное подозрение. Она перечитала еще раз, чтобы убедиться, что не ошиблась: «Томас пришел, когда Кем уехал на стрижку овец. Этот дурень вздумал мне угрожать. Каков наглец! Лондонский случайный знакомый. Сегодня я снова настойчиво просила Бентли помочь, но мой драгоценный начал упрямиться. Это очень неразумно. Я напомнила ему, что признание своей вины облегчает душу».

Фредерика зажмурилась и попыталась дышать ровнее. Господи, это говорит о том, что… Она прочитала последние два абзаца. Впервые за последние дни она почувствовала спазмы в желудке и помертвела. Завуалированные намеки Кассандры почти не оставляли места для сомнений в том, кого она имела в виду. От ужасного подозрения у Фредерики перехватило дыхание.

Она отшвырнула тетрадь, как будто та загорелась в ее руках. Ударившись о ночной столик, тетрадь упала на ковер. Фредерика сидела, уставившись на нее, не в силах ни о чем думать. Это было ужасно. Она не хотела об этом знать, но узнала. Не так уж трудно прочесть между строк ту правду, что гораздо страшнее, чем какая-то затрещина, полученная от мужа. Бентли придется многое объяснить. Конечно, его прошлое – это прошлое, но оно же было… И это немыслимо! Фредерика встала, отправилась в гардеробную и трясущимися руками натянула первое попавшееся платье.

Освещенный сзади пламенем кузнечного горна, Бентли склонился над верстаком и еще раз плавно провел по доске рубанком. Длинная дубовая стружка завивалась кольцами, а потом мягко падала на грязный пол. Тыльной стороной ладони он стер со лба пот, заливавший глаза, и выпрямился. Тем временем старый Ангус у кузнечного горна ковал новые дверные петли. Если бы он взялся сделать полноценную новую дверь, то растянул бы работу в мастерской до второго пришествия. Потребовались бы пиломатериалы. Возможно, пришлось бы даже валить и пилить деревья, а значит, Бентли мог бы целыми днями пропадать в столярной мастерской, занимаясь богоугодным делом.

Старый Ангус отвернулся от горна и, покопавшись под кожаным фартуком, выудил носовой платок, а потом спросил через плечо:

– Отверстия для болтов на каком расстоянии друг от друга делать? Замерь линейкой от центра до центра.

Бентли схватил линейку, произвел замер и назвал полученный результат. Ангус что-то проворчал, взял свой инструмент и продолжил работу. Жар, запахи, даже ритмичные удары молота, как ни странно, действовали на Бентли успокаивающе. Атмосфера здесь была умиротворяющая. Мужское царство, простое и наполненное смыслом, – именно такой и должна быть жизнь мужчины, если бы мир был совершенным. И разумеется, здесь не было места женщинам. И воспоминаниям о них – тоже.

Бентли снова взялся за рубанок и вспомнил о случившемся сегодня. Он все еще не мог успокоиться. Почему досталось именно ей? И почему сейчас? Этот кошмар снился ему сотни раз, и в сотнях разных постелей с ним находились сотни других женщин, но ведь он не давал затрещин ни одной из них. Конечно, ни одна из них не взбиралась на него, когда он крепко спал, а во сне у него всегда фаллос становился, словно молот Ангуса.

Все дело было, конечно, в самой Фредди. Она не виновата, что из-за нее все перепуталось в его голове. Она лишила его возможности держать себя в руках, а это было его средство самозащиты. Она заставила его достичь такого уровня интимности в их отношениях, который для него был неприемлем. Они стали единым целым, как и говорил им преподобный мистер Амхерст. Именно это он чувствовал, когда они занимались любовью и он смотрел ей в глаза. Он был с ней телом и душой. Он не мог держаться от нее на расстоянии и просто удовлетворять свою физиологическую потребность. Она возбуждала в нем желание духовной близости.

Видит Бог, он не мог никому открыть ни свое сердце, ни свои мысли, но с Фредерикой все было по-другому. Пройдет какое-то время, и она что-то почувствует или увидит и задаст вопросы, на которые он не сможет ответить. Она не глупа, его молодая жена, и, как она сама справедливо заметила, вовсе не так уж наивна. Ее будет трудно обмануть. Уж не воображал ли он, что сможет? Или, действуя подсознательно, привез ее в Чалкот, чтобы она помогла ему изгнать призраки прошлого? Уж не убедил ли он себя по простоте душевной в том, что любовь побеждает все? Как бы там ни было, у него ничего не получилось. Было несусветной глупостью вести ее к алтарю несмотря на то, что она ждала от него ребенка.

– Эй, парень! – вывел его из задумчивости голос Ангуса. – Ты будешь наконец работать или продолжишь грезить наяву?

Бентли заметил, что остановился на полпути, не довел рубанок до конца доски, а когда поднял рубанок, увидел оставшуюся на доске неровность. Выругавшись, он провел рубанком еще пару раз и сгладил зазубрину. Жаль, что нельзя так же легко разделаться с ночными кошмарами. Ладно, сейчас он будет думать не об этом, а о том, как получше выровнять доску, и постарается с помощью этой простой работы вытеснить из головы все прочие мысли.

Когда Фредерика спустилась вниз, лорд Трейхорн находился в своем кабинете. Из-за массивной двери было слышно, как он с кем-то разговаривает на повышенных тонах: похоже, сердится. Фредерика не решилась стучать и пошла дальше, но тут ее внимание привлек жалобный писк. Присмотревшись, она увидела котенка, который сидел у двери и мяукал. Она подняла его и прижалась щекой к рыжей шерстке. В это время появилась миссис Нафлз, забрала у нее малыша и заворковала, пристроив котенка в карман фартука:

– Вот ты где, миленький! Сейчас отнесу тебя на место.

Фредерика спросила у нее, где находится столярная мастерская, и миссис Нафлз объяснила. Все мастерские в Чалкоте располагались у подножия холма рядом с новым амбаром и занимали длинный ряд каменных помещений. В некоторых двери были нараспашку, например в кузнице, из трубы которой валил белый дым, в других, напротив, плотно закрытыми. Фредерика еще издали услышала лязг металла и ругательства, а спустившись вниз по тропинке, заглянула в кузницу, где и узнала, что столярная мастерская находится в соседнем помещении.

Ее муж, обнаженный до пояса, что-то делал, низко склонившись над верстаком. По его мускулистой спине струйками катился пот: жар от кузнечного горна был невыносим. Кузнец, которого все называли старым Ангусом, поприветствовал ее коротким кивком, положил свои инструменты и ушел. Бентли обрабатывал нижнюю планку двери, не замечая присутствия жены, и она долго наблюдала, как напрягаются и расслабляются мускулы на его плечах в такт плавным движениям рубанка, сопровождавшимся мягким шуршащим звуком. Он по собственной инициативе взялся за эту черную работу и, судя по всему, неплохо с ней справлялся.

Как и все остальное, он делал это с изящной ленцой, как будто не прилагал никаких усилий, если бы не напряженные мощные мышцы и не пот, который струился по его телу. Бентли сбросил с плеч подтяжки, и его темные брюки спустились на бедра, подчеркивая узкую талию.

Разве найдется женщина, которую не соблазнит эта мужская красота, обаяние и сила? Фредерика допускала, что ее муж далеко не святой, но в то, что он поставил целью ее соблазнить, утаив свой подлинный характер, поверить не могла.

– Бентли! – окликнула она наконец мужа.

При звуке ее голоса он замер, потом выпрямился и чуть повернул голову в ее сторону. Она увидела, как по его лицу, словно слезы, струится пот.

– Бентли, – повторила Фредерика, – нам надо поговорить.

Она услышала, как он выругался себе под нос, потом, положив инструмент, провел рукой по лицу и, кивнув, прошел мимо нее в тень старого каштана. Здесь тишину нарушало лишь пение птиц да шорох листвы. Под каштаном стояла старая скамья, и он жестом предложил Фредерике сесть, а сам устроился на траве, вытянув длинные ноги.

В этот момент Фредерике было не до любования мужем: ей предстояло решить ужасную задачу. Казалось, что сердце у нее переместилось куда-то в горло. Страх и сомнения вернулись с удвоенной силой, и ей показалось, что она опять осталась с ним наедине в музыкальной комнате Страт-хауса и ждет решения, которое наверняка изменит ее жизнь.

Опершись на руки, Бентли выжидающе посмотрел на нее. Она видела, что под ладонью у него колючий плод каштана, но он, похоже, этого даже не заметил. Это ее встревожило. Она и раньше не раз замечала, что Бентли не чувствует боли или еще чего-то или, во всяком случае, чувствует не так, как другие.

– Ну, выкладывай, Фредди, – вздохнул он, заметив, что она как-то странно на него смотрит. – Плохие новости не становятся лучше, оттого что их сообщают не сразу.

Она вдруг осмелела и решилась не ходить вокруг да около:

– Я хочу знать, Бентли, правда ли, что у тебя была любовная связь с женой твоего брата.

Он посмотрел в сторону и горько усмехнулся:

– Ты, я вижу, зря времени не теряешь. Но я отвечу. Нет, никакой любовной связи не было. Она мне даже не нравилась, чистая физиология. Да, я трахал ее, если ты об этом.

– Фу, как вульгарно и отвратительно! – возмутилась Фредерика.

Он прищурился и процедил сквозь зубы:

– То, что мы делали, и было вульгарно и отвратительно. Мне не хотелось бы говорить тебе об этом, но жизнь имеет не только светлую сторону.

Фредерика удивленно уставилась на него:

– Неужели тебя не мучают угрызения совести? Как ты можешь говорить об этом таким равнодушным тоном, словно речь идет о погоде?

– Наверное, потому, что такое же значение я придавал происходившему. Да и непредсказуема она была почти так же.

Фредерика покачала головой:

– Нет, Бентли, это не могло не иметь значения. Прошу, скажи, что ты не совершал прелюбодеяния с таким безразличием, с такой жестокостью, тем более с женой своего брата! Скажи, что ты чувствуешь себя виноватым, что сожалеешь, что тебе хоть немного стыдно!

Он отвел взгляд в сторону, долго молчал, потом все же решился:

– Понимаешь ли, Фредди, проблема в том, что я вообще многого не чувствую: не могу себе этого позволить.

– Я тебя не понимаю…

Он горько рассмеялся:

– Еще бы. Конечно, не понимаешь. Дело в том, что у меня в голове имеется нечто вроде шлюзового затвора, и если я его открою, если позволю себе думать о том, что она… Но, черт возьми, какое это имеет значение? Что это изменит? Я делал все, что она хотела, а Кему, думаю, это было безразлично. Будь это не так, он бы, возможно, заметил. Боже мой, ведь все происходило почти у него на глазах, причем очень долгое время!

Фредерика была потрясена:

– Ох, Бентли, ты говоришь это так, будто сожалеешь, что он не заметил!

Он резко обернулся к ней:

– Я этого не говорил! И тебе запрещаю ставить его в известность, слышишь?

Она медленно покачала головой:

– Я и не собиралась, но думаю, что ты должен.

У него задергалась жилка на виске.

– Ты что, с ума сошла?

Фредерика протянула ему руку, но он ее не взял.

– Тебе придется. Ради семьи, ради нас. Ведь это часть проблемы, из-за которой ты не можешь спать, из-за которой тебе снятся кошмары, из-за которой вы оба постоянно готовы вцепиться друг другу в горло! Это чувство вины. От него ты можешь избавиться, попросив у Кема прощения.

– Только через мой труп! – процедил Бентли.

– Было бы правильнее сказать: через труп нашего брака, – произнесла она, с трудом сдерживая слезы. – Я люблю тебя, но не вынесу такой ненависти и ярости.

Он вскочил на ноги и прорычал:

– Да не меня ты любишь, Фредерика! А то, что я могу тебе дать, – то, что испытываешь со мной в постели! Это все, что я умею и всегда умел делать мастерски. Пойми ты это наконец!

– Перестань немедленно! Прекрати! Не превращай меня в шлюху! Мне ли не знать собственного сердца?

– Ты еще совсем дитя, – проговорил он устало, не глядя на нее. – Причем дитя неразумное, если думаешь, что стоит мне признаться во всем Кему, и все сразу изменится.

Но Фредерика не собиралась сдаваться:

– А ты попробуй, вдруг получится. Пообещай, что сделаешь это, или, клянусь, я не буду спать с тобой в одной постели.

Он уставился куда-то в пространство отсутствующим взглядом:

– Ты считаешь, что все вот так просто. Впрочем, это вполне предсказуемо. Что ж, если вспомнить сегодняшнее утро, то, возможно, это даже к лучшему.

– Нет, ты не можешь вот так просто отказаться от меня! – выкрикнула Фредерика.

Он покачал головой и с горькой усмешкой напомнил:

– Из меня хорошего мужа не получится, ты сама это говорила несколько дней назад. К тому же на Кассандре дело не закончилось. Или ты думаешь, что она была у меня единственной замужней любовницей?

– Перестань, Бентли! Я не желаю это слушать!

– Полно тебе, Фредди, что за притворство! Ты ведь знаешь, что обо мне говорят. Я спал со всеми подряд, невзирая на социальный статус: с безутешными вдовами, богатыми дамами из высшего общества, шлюхами из пивных, портовыми проститутками, – и, будь уверена, не стану разыскивать их мужей, чтобы принести свои извинения. В том-то все и дело. Мне это безразлично. Я всего лишь чешусь, когда чешется. А чешется у меня почти постоянно, дорогая.

Фредерика возмутилась:

– Ах вот как? В таком случае почему бы тебе не переспать с Джоан? У тебя с ней куда больше общего, чем со мной. А поскольку у тебя, как видно, моральные устои отсутствуют напрочь, всегда есть под рукой Хелен. Это даже лучше. А потом можно приняться за жен своих соседей! Это до Нового года тебя займет.

Она видела, что он едва сдерживается, хотя глаза его холодны как лед.

– Замолчи, Фредди! Если помнишь, я обещал, что буду верен тебе, и, черт возьми, держу слово! Давай-ка лучше расторгнем наше подобие брака, пока не поздно, пока мы не возненавидели друг друга.

– Ты действительно этого хочешь? – безжизненным голосом спросила она.

– Разве я не сказал этого сегодня утром?

По правде говоря, ничего подобного он вообще не говорил, но Фредерика была слишком расстроена, чтобы спорить.

– Значит, ты не собираешься говорить с братом? И не готов поступиться гордыней, чтобы попросить у него прощения и дальше жить без чувства вины?

– Ни за какие коврижки, любовь моя! – заявил Бентли, вскочив на ноги, и направился к мастерской.

Фредерика поплелась за ним следом, уже не пытаясь сдержать слезы. Увидев, как он натягивает через голову рубаху и надевает жилет, она спросила:

– Куда ты собрался?

– Хочу напиться, – ответил он коротко. – В хлам, до чертиков, до поросячьего визга. И намерен пребывать в таком состоянии, пока не полегчает.

Он подхватил пиджак и перекинул его через плечо, но уйти ему не удалось: на тропинке раздались тяжелые шаги, и возле мастерской показался лорд Трейхорн, на ходу снимая пиджак. Остановившись в дверях, он гневно взглянул на брата. Силы небесные, неужели он подслушал их разговор? Но нет, это невозможно! Даже не взглянув на Фредерику, он приказал:

– Возвращайся домой.

– Прошу прощения? – растерялась она от неожиданности.

– Домой! Быстро! – рявкнул Трейхорн. – А здесь я разберусь сам.

Бентли бросил пиджак на землю:

– Какого черта ты отдаешь приказы моей жене?

Трейхорн уже засучивал рукава сорочки. Ситуация становилась угрожающей.

– Уходи сейчас же, Фредерика! – повторил он. – Не вынуждай выносить тебя на руках. Но, если потребуется, я это сделаю.

Бентли шагнул к брату и прорычал:

– Не смей, святой Кем! Она моя жена.

У Фредерики лопнуло терпение.

– А вот я так не думаю!

Бентли, прищурившись, взглянул на нее.

– Фредди!

Фредерика попыталась изобразить высокомерие, а не обиду:

– Нечего так меня называть! Две минуты назад ты практически отказался от меня! Так что лучше перестань называть меня женой!

Развернувшись и дрожа от обиды и гнева, она выскочила вон.

Бентли смотрел, как она поднимается по тропинке, и не заметил, как его брат сбросил на пол жилет и как его кулак мелькнул в воздухе. В себя он пришел лишь после весьма увесистого удара в челюсть, когда отлетел назад, ощутимо ударившись спиной о церковную дверь. Пока он балансировал, стараясь не упасть, Кем схватил его за шиворот и удержал на ногах.

Бентли даже не потрудился поинтересоваться, за что – какая разница? – и, не раздумывая, с яростью ринулся в драку. Увернувшись от следующего удара кулаком, он быстро нашел слабое место противника. Видит бог, ему давно хотелось начистить кому-нибудь морду, и сейчас физиономия Кема как нельзя лучше подходила для этой цели. Он нанес ему мощный удар в нос, и тут же хлынула кровь.

– Ах ты никчемный негодяй! – взревел Кем, сплевывая кровь. – Я тебе покажу, как обижать ни в чем не повинных леди!

Бентли с трудом удалось уклониться от обрушившихся на него ударов.

– Я никого не трогал! – заорал он и в ответ нанес Кему запрещенный удар в живот.

Тот шлепнулся на задницу и, скрючившись, завалился на грязный пол.

Но Бентли слишком хорошо знал уловки брата, чтобы спешить отсчитывать десять секунд и признавать его поражение. Он не ошибся: Кем вскочил, прижимая кулак к животу, и коленом нанес ему точный удар в пах.

Бентли едва не задохнулся, но из-за дикой боли набросился на Кема с удвоенной силой, и таким натиском ему удалось заставить брата ретироваться к дальней стене. Кем не привык отступать, но Бентли имел более богатый опыт. Удар в солнечное сплетение – и Кем согнулся, схватившись за грудь. Бентли нанес ему еще удар, и тот прижался спиной к кузнечному горну.

Ангус никогда не упускал случая полюбоваться на хорошую драку, поэтому вернулся в кузницу. Не по возрасту проворный, старик вовремя успел убрать молот с того места, о которое стукнулась голова Кема.

Теперь старший брат оказался в полной власти младшего. Бентли наклонился над ним, не позволяя подняться, пока не почувствовал едкий запах паленых волос. Кем с ужасом оглянулся на раскаленный уголь в горне. Еще каких-нибудь шесть дюймов, и на нем вспыхнет сорочка.

Старый Ангус с отвращением бросил молот:

– Я бы на твоем месте не стал убивать своего кровного родственника, парень!

Но Кем и не думал сдаваться. Уже задыхаясь, он умудрился ударить Бентли коленом.

Черт возьми! Задыхаясь от боли, тот ослабил хватку и свалился в грязь. Кем, оттолкнувшись от наковальни, доковылял до Бентли и остановился, презрительно глядя на него.

– Только посмей, – проговорил он, пытаясь восстановить дыхание, – ударить… эту девочку… хоть раз.

– А не пошли бы вы… сэр Ланселот! – в бешенстве прошипел Бентли. – Самодовольный болван!

Старый Ангус затрясся от смеха, и Кем, к сожалению, заметив это, завопил, тыча в него пальцем:

– А тебя я могу уволить, старый, изъеденный молью зловредный шотландец!

Но Ангус развеселился еще пуще, хлопнув себя рукой по колену.

– Ох, Кем, ради бога, оставь его в покое! – проворчал Бентли, пытаясь подняться на ноги. – Ведь если бы не он, ты остался бы без волос.

Кем попытался перенести свой гнев на братца, но весь эффект испортили ручейки крови из его ноздрей.

– А ты запомни, – проскрежетал он, утирая нос рукавом сорочки, – если хоть раз даже голос на нее повысишь, я доведу до конца эту драку. И клянусь: все будет по-другому!

Но с Бентли было довольно. Он поднял пиджак с грязного пола и процедил сквозь зубы, выходя из мастерской:

– Это получилось случайно. Если ты не веришь мне, спроси у Фредди. Она на меня так сердита, что, будь уверен, скажет правду.

Кем сложил руки на груди:

– Куда это ты, позволь полюбопытствовать, собрался?

– Об этом тоже спроси у Фредди, – буркнул Бентли, направляясь по тропинке к конюшням.

Глава 20

В тот день, когда муж сбежал, Фредерика заперлась в спальне и проплакала до вечера. Здесь ей даже горем своим поделиться было не с кем. Бентли стал ей не только любовником, но и другом. Ее потрясло это открытие, ведь она должна бы его ненавидеть, а не любить. Но вот полюбила. За все свои восемнадцать лет жизни она еще ни разу не чувствовала себя такой одинокой и растерянной.

Когда солнце в сиреневой дымке стало клониться к закату, она сползла с кровати, сжимая в кулаке носовой платок Бентли. От него исходил такой знакомый запах, что она совсем приуныла. Шмыгнув носом, Фредди подошла к окну и взглянула на дорожку, что вела к конюшне – на всякий случай, – но никого не увидела. Быстро темнело, было очень тихо. Фредерике начало казаться, что она совершила ошибку, но не станешь же просить совета у Хелен или лорда Трейхорна. Ах, как ей не хватало ее семьи! Особенно Зои и, как ни странно, тетушки Уинни. Она знала мужчин, и ничто не могло ее шокировать.

Она вернулась в постель и, размышляя, не написать ли тетушке, крепко заснула.

На следующее утро, хоть и встала поздно, Фредди еще разок хорошенько выплакалась, потом умылась холодной водой. Она не знала, что говорить и что делать, а главное, что сказать родным Бентли. Наверное, придется сказать правду. Просто, лежа в кровати и жалея себя, проблему не решить. Можно лишь окончательно потерять уважение к себе.

Позвонив Джейн, она сложила тетради Кассандры с намерением вернуть их на место.

– Перед завтраком из Белвью приехал конюх, – сообщила горничная, прибежавшая на звонок, разглаживая морщинки на ночной сорочке Фредерики. – Он сказал, что его хозяйка хотела бы увидеться с вами сегодня. До полудня она будет в ризнице, а потом дома.

«Интересно, что от меня могло понадобиться Джоан? – думала Фредерика, молча одеваясь, – Господи, неужели уже вся деревня знает, что муж меня покинул? – С тяжелым сердцем она спустилась к завтраку. За столом сидела одна Хелен.

– Не отчаивайся, дорогая, – улыбнулась она, наливая Фредерике кофе. – Он вернется, как всегда, когда успокоится.

Фредерика отодвинула тарелку:

– А я, может, вовсе не хочу, чтобы он возвращался. Я считаю, что расторгать брак, практически не объяснив причин, недопустимо.

– Ты права, – поддержала ее Хелен, снова усаживаясь за стол. – Но он тебя любит, в конце концов поймет это и будет извиняться и каяться, пока не простишь. Только дай ему время.

Фредерика взглянула в глаза Хелен:

– Вы думаете, он меня любит?

– Он ни за что не женился бы на тебе, если бы не любил, – улыбнулась она и уверенно сказала: – Поверь, Бентли ничего не станет делать против своей воли. Он был таким всегда, даже в детстве.

Ее слова привели Фредерику в смятение.

– Так вы… вы так давно знаете его?

Хелен покраснела и призналась:

– Видишь ли, в детстве я некоторое время жила здесь. Бентли в то время был совсем маленьким. Разве ты не слышала старые сплетни? Моя мать, Мари, была любовницей Рэндольфа.

Фредерика чуть не охнула от неожиданности. Мари? Этим именем была подписана книга, подаренная Рэндольфу! Так это была ее мать?

– Но как только мне исполнилось семнадцать лет, я уехала учиться в Швейцарию, – продолжила Хелен. – Потом Кем женился, и я долгие годы не видела никого из членов семьи.

Фредерика поставила на стол чашку и пробормотала, отодвигая стул:

– Извините, у меня что-то нет аппетита. Пожалуй, я лучше прогуляюсь.

Хелен положила ладонь на ее руку:

– Не буду нарушать твое одиночество, дорогая, но постарайся не волноваться – ради ребенка, хорошо? А если захочешь поговорить, просто дай мне знать.

Фредерика кивнула и вышла из столовой. Хелен такая добрая, воспитанная, к тому же настоящая леди. Не странно ли, что эта загадочная Мари оказалась ее матерью? Наверное, с этим была связана какая-то скандальная история. Ей вдруг подумалось, что в Чалкоте, похоже, у нее одной нет скелета в шкафу.

Утро выдалось довольно прохладным, но Фредерика, направляясь в церковь Святого Михаила, даже накидку не захватила. Джоан она застала в ризнице за починкой одеяний певчих из церковного хора. Отложив иголку, та поднялась ей навстречу:

– Спасибо, что откликнулись на мою просьбу и пришли. Я не знаю, что между вами произошло, но Бентли сказал…

– Так вы его видели? – прервала ее Фредерика с надеждой в голосе.

Джоан печально покачала головой:

– К сожалению, нет, но у меня есть кое-что для вас. Наверное, ко дню вашего рождения, да? Хотя я не уверена. Поздно ночью Бентли заезжал в Белвью и просил передать это вам, а еще он оставил для вас записку.

– К моему дню рождения? – удивилась Фредерика, принимая из рук Джоан два послания. – Но до него еще несколько месяцев! Сомневаюсь даже, что Бентли знает, когда.

– Знает. В декабре. Я еще сказала, что неразумно тратить такую кучу денег, даже не спросив сначала вашего мнения.

– Ничего не понимаю…

Фредерика, глядя на бумаги, совсем растерялась. Первое послание было запечатано красным воском и личной печатью Бентли, а вторым оказался туго свернутый в трубочку документ, перевязанный голубой ленточкой.

Джоан вдруг занервничала:

– Мне все это очень не нравится. Может, я делаю ошибку? Бентли, кажется, поставил меня в неловкое положение, и надо бы надавать ему за это затрещин.

Фредерика опустилась на стул:

– Я должна открыть их?

Джоан пожала плечами:

– Именно так он сказал моему дворецкому. Сначала свернутый в трубочку документ – так он распорядился.

Фредерика развязала ленточку. Это был оформленный по всем юридическим правилам документ со всеми необходимыми печатями и подписями, похоже, купчая, но… на что?

– Белвью, – объяснила Джоан, словно прочитав ее мысли. – Это купчая на Белвью. Сюда входит половина первоначальной земельной площади Чалкота, которая была завещана маме. – Она усмехнулась. – Видите ли, земля должна оставаться во владении семьи, иначе призрак деда будет мучить меня всю дорогу до Австралии.

– Как вы сказали? До Австралии? – совсем запуталась Фредерика.

Джоан озадаченно взглянула на нее:

– Да, мы с Бэзилом переезжаем в Австралию. Господи, неужели Бентли не говорил вам об этом?

– Ни слова, – покачала головой Фредерика, а Джоан рассмеялась:

– Как это на него похоже! Конечно, я рассказала ему по секрету, но это вовсе не значит, что надо хранить все в тайне от своей жены!

Купчая задрожала в руках Фредерики. Ей вдруг стал немного понятен смысл его таинственного разговора с Джоан.

– Я не понимаю… Значит, у нас будет… Значит, Бентли купил… Белвью? Для меня?

У Джоан вытянулось лицо.

– Вам что, не нравится это поместье? Впрочем, я вас понимаю: дом слишком большой и, возможно, несколько своеобразный, но Бентли говорил, что вы полюбили Глостершир и очень хотели бы жить здесь.

Фредерика чуть не расплакалась:

– Что вы! Белвью великолепен! Это, наверное, самый красивый дом из всех, какие мне приходилось видеть.

Джоан вздохнула с облегчением:

– Вот и хорошо! Значит, он будет ваш. Мне не хотелось продавать его посторонним, так что предложение Бентли было для меня подарком судьбы. А теперь, дорогая, вам нужно прочитать записку, причем без посторонних глаз. Я понятия не имею, что в ней, но знаю: если Бентли писал ее в том состоянии, в каком был здесь, вам предстоит читать всякий вздор.

Фредерика попыталась вернуть купчую:

– Спасибо, Джоан, но я, возможно, на некоторое время уеду в Эссекс…

Та пристально взглянула на нее и уверенно заявила:

– Никуда не надо уезжать! Ни ногой из этого графства! А Бентли просто нужно время, чтобы все осознать и изменить свое отношение к миру.

– Вы полагаете, ему это необходимо? – с любопытством спросила Фредерика.

– Мы все нуждаемся в этом, – уклончиво проговорила Джоан, складывая одежду певчих. Кто-то больше, кто-то меньше.

Фредерика, собравшись с духом, спросила:

– Вы знали о Кассандре, не так ли? Однажды я нечаянно подслушала ваш разговор с Бентли в нефе.

Джоан на мгновение замерла, потом проворчала:

– Не спрашивайте меня об этом. Было время, когда у нас с Бентли не было секретов друг от друга, но теперь… вам лучше поговорить с ним.

– Извините, но я не знаю, у кого и о чем здесь можно спрашивать. Я даже не знаю, как она умерла.

– Это, конечно, лишь предположение, но об этом ходило много слухов. У Кассандры была продолжительная связь с Томасом, кузеном моего мужа. Он был раньше здесь приходским священником.

Фредерика вытаращила глаза:

– Приходским священником?

Джоан усмехнулась:

– Ужасно, не правда ли? И когда она с ним порвала, Том пришел в ярость. Они поссорились. Кто-то уронил лампу. Скорее всего, это был несчастный случай. Кассандра погибла в огне.

– О господи! А Томас? Что стало с ним?

– А вы не знаете? Бентли его убил. Выстрелил прямо в сердце. Ничего другого ему не оставалось. Видите ли, Томас совсем спятил: взял в заложницы Хелен и Ариану. Муж вам об этом не рассказывал?

Какое-то время у Фредерики не было сил ни говорить, ни двигаться. Она не помнила, как попрощалась с Джоан, как прошла через восточную часть церкви и оказалась возле проема, завешенного куском парусины вместо снятой с петель двери. Она вышла на улицу и уселась на ступеньке, пытаясь собраться с мыслями.

Теперь она почти жалела, что заговорила о Кассандре. Значит, Бентли убил этого Томаса? Вот ужас-то! Но разве у него был выбор? Похоже, он оказался в безвыходном положении. Что он в то время чувствовал? И что чувствует до сих пор? Потом она вспомнила о записке и вынула ее из кармана. Этот неразборчивый почерк принадлежал, несомненно, ему.

«Дорогая моя жена!

Я понимаю, что нарушил условия нашего соглашения, но считаю, что обязан сделать это. Надеюсь, что ты в добром здравии будешь наслаждаться жизнью в Белвью. Если он тебе не подойдет, свяжись с моим брокером на Ломбард-стрит. Стоддард уполномочен покрыть твои расходы, включая приобретение любой другой собственности. В этом случае выбери то, что придется тебе по вкусу, потому что я, видимо, сделать это не способен. Буду с нетерпением ждать вестей о рождении ребенка. Прошу написать мне по адресу: Роузлендс-коттедж, Норт-Энд-Уэри, Гэмпшир.

С глубоким уважением,

Р.Б.Р.».

У Фредерики задрожали руки. Она перечитала записку еще раз. Значит, это конец. Он действительно покинул ее, и виновата в этом она сама: предъявила невыполнимые требования, пыталась заставить сделать то, что он считал неприемлемым, то, что на самом-то деле не имело почти никакого отношения ни к ним, ни к их совместному будущему. Разве это правильно? Она совсем запуталась! Возможно, замужество совсем не означает копания в прошлом? Возможно, это означает лишь верность и любовь в настоящем?

Фредерика вспомнила о купчей, которую передала ей Джоан. Бентли купил Белвью? Это не укладывалось в голове. Значит, он все-таки строил планы на будущее, хотя и в весьма своеобразной манере. Но он старался. Они оба старались. Только увенчаются ли их старания успехом? Теперь она уже никогда об этом не узнает. Она все испортила. Еще вчера была уверена в правильности своих действий, но теперь, после того как увидела ужас в глазах мужа и провела в одиночестве первую из многих в будущем одиноких ночей, уверенности сильно поубавилось.

Фредерика с трудом сдерживала слезы. Пора отправляться домой, чтобы от души выплакаться, но она поклялась себе, что это будет в последний раз. Надо было думать о ребенке. И ради этого она собиралась вернуться к своей семье. Возможно, это было проявлением слабохарактерности, но ей казалось, что она не сможет пройти через все это без их поддержки. Собравшись с духом, она встала и сунула записку Бентли в карман.

В этот момент она заметила рабочих на холме возле группы тисовых деревьев. Один из них повернулся, бросил в телегу лопату и повел лошадь под уздцы вниз по склону холма к воротам, что вели в деревню. Она заметила, что на пустом месте в последнем ряду могил появился новый могильный камень. На могиле Кассандры. Она и сама не могла бы объяснить причину, но ей захотелось на него взглянуть. Может, после этого прошлое перестанет ее мучить? Может, она убедится, что с прошлым покончено?

Когда она добралась до вершины холма, рабочие уже закрывали ворота. Фредерика стояла одна в тени тиса, уставившись на гладкий желтовато-коричневый камень. Ей хотелось бы ненавидеть эту женщину, которой давно нет на свете, за то, что даже из могилы она сумела достать их и разбить их счастье.

Что толку смотреть на ее могилу? Это ничего не изменит. Фредерика начала было спускаться по склону, но что-то ее беспокоило. Она вернулась к могиле и опять взглянула на камень. Даты! Что-то здесь было не так. Она опустилась на землю и прикоснулась рукой к надписи. Год смерти Кассандры. Дрожащими пальцами она провела по грубой поверхности камня и вдруг начала кое-что понимать…

Господи! Но этого не может быть! Или может? Кассандра Ратледж умерла примерно двенадцать лет назад. Но ведь Бентли в то время был… совсем еще мальчиком!

В тот день на церковном кладбище Кэтрин сказала, что, когда Кем женился, Бентли был в возрасте Джарвиса, но Кассандра была совсем не той женщиной, которая занялась бы его воспитанием.

Фредерика почувствовала тошноту. Господь милосердный! Она все неправильно поняла! Она подумала… предположила… худшее. Да, но он и сам в это верил! Он говорил об этом ужасе с такой отстраненностью, как будто речь шла о ком-то другом, а не о нем.

«Я делал все, что она хотела».

«Есть у меня в голове нечто вроде шлюзового затвора. И если я его открою…»

«Если я его открою…»

Фредерика в ужасе отдернула руку от камня, как будто обожглась, вскочила и помчалась через погост, через дверь в стене, потом вверх по склону холма в Чалкот. Влетев в дом, она взбежала вверх по лестнице. Двери в садовые апартаменты были не заперты. Она вбежала в спальню, опустилась перед сундучком на корточки, не раздумывая, подняла крышку и стала вытаскивать одну за другой тетради Кассандры, пока не поняла, что больше унести не сможет. Оставив последние три тетради в открытом сундучке, она сломя голову помчалась вниз по лестнице в спальню Бентли, бросила всю охапку под скамью возле окна, а потом села, открыла первую попавшуюся тетрадь и начала читать.

Сначала там были лишь смутные намеки – никаких доказательств, просто загадочные фразы и саркастические намеки вперемешку со слюнявым самолюбованием. Фредерика продолжала читать, и на сердце у нее становилось все тяжелее. К ней стучали в дверь, но она отказывалась кого-либо видеть. Во второй половине дня она исключительно ради ребенка согласилась принять у Куинни поднос с едой, а перекусив, опять вернулась к своему занятию. Фредерика дрожащей рукой закрыла последнюю тетрадь, когда совсем стемнело.

Кассандра была неглупа и глубоко порочна: совращала не спеша, со знанием дела. Об ужасной правде было совсем не трудно догадаться. Почему же никто не заметил того, что происходило в доме? Ведь он был еще мальчик! Кто-то должен был следить за ним, защищать его!

«Кему это было безразлично, – сказал Бентли. – Если бы не было безразлично, он бы, возможно, заметил».

Вот они, ответы! Их было не трудно найти, если бы кто-нибудь захотел их поискать. Где-то в глубине дома часы пробили шесть. Звук был низкий, печальный. Фредерика наконец дала волю слезам, решив напоследок нареветься всласть, как и собиралась, когда сидела на ступеньках в церкви, но на этот раз она рыдала не о себе.

* * *

Вдоль почтовых трактов Англии расположены тысячи постоялых дворов вроде «Кэт» и «Курьер» – мест более-менее приличных, хоть и не претендующих на элитарность. В «Кэт» имелась тесная темная пивная, спартанского вида харчевня, а наверху полдюжины комнат, которые сдавались постояльцам. Бентли частенько заглядывал в «Кэт», поскольку тот расположен между Честон-он-Уотером и районом Большого Лондона и там всегда можно было получить чистую, незавшивленную постель, а при желании и чистую, незавшивленную девчонку, чтобы согреть эту постель. К тому же здесь можно было сыграть в кости или в карты, хотя на честность не всегда приходилось рассчитывать. Однако в то утро Бентли, проснувшись, не смог бы сказать, чем занимался накануне и даже какое время суток было сейчас. Его голова гудела, во рту словно переночевал кавалерийский полк, но кто-то, однако, имел наглость изо всех сил колотить в дверь. А-а, пропади они все пропадом! Застонав, Бентли перевернулся на другой бок, но стук в дверь не прекращался, а, напротив, превратился в громоподобную барабанную дробь в голове.

– Мистер Ратледж! – раздался пронзительный голос. – Сэр, уже половина первого. Мне нужно узнать, желаете ли вы сохранить за собой эту комнату, а также уладить небольшое дельце насчет вчерашних… гм-м, расходов.

Бентли в ответ проворчал что-то нечленораздельное. Хозяин постоялого двора принял это, видно, как протест, и голос зазвучал на октаву выше:

– Нет, сэр, я вынужден настаивать на этом! Придется заплатить долги. Моей пивной причинен огромный ущерб.

– Да пошли вы все… – проворчал Бентли и зарылся поглубже в подушку, но вдруг вспомнил, что обещал Фредди не употреблять бранных слов.

И, как ни странно, ему было важно выполнить это обещание, пусть даже она этого не слышит и никогда об этом не узнает. Господь милосердный! Похоже, он совсем лишился разума. Видно, последние мозги вынесло из головы вместе с галлонами бренди, которые он влил в себя этой ночью.

Но ведь это все напрасно: во всем христианском мире не хватит спиртного, чтобы залить его тоску по жене, заставить забыть вкус ее губ и тепло рук. Казалось бы, ничего не изменилось, но все было теперь иначе: они с ней стали единым целым.

Он даже не заметил, как и когда это произошло, но знал твердо, что существовать без нее не сможет. У него было время поразмыслить, подумать над ее словами, и он наконец-то понял: пора возвращаться домой, пора просить прощения, сначала у брата, потом у жены. Она не оставила ему выбора. Он лишь надеялся, что не опоздал с раскаянием.

В коридоре за дверью хозяин тем временем принялся перечислять разбитые оконные стекла, сломанные столы, посуду, осколки которой ему пришлось убирать. К тому же куда-то исчезла каминная полка… Видит бог, для таких проделок он, пожалуй, уже не годился, но что-то все-таки натворил. Бентли ничего не помнил, но ведь именно этого и добивался, разве нет?

Неожиданно к голосу хозяина присоединился еще один, уверенный, женский:

– Здесь, видно, немножко пошалили ночью, да? Не переживай: лорд Ратледж очень щедрый и за все заплатит. А теперь дай-ка мне этот ключик!

Хозяин что-то возмущенно возразил, и Бентли, заинтересовавшись, попытался сесть в кровати.

– Ну не будь таким засранцем и дай мне этот ключ! – потребовал опять женский голос, который сопровождали глухие удары.

– Мадам! – возмутился хозяин. – Это респектабельная гостиница!

– Конечно. А я респектабельна, как сама старая королева, упокой Господь ее душу!

Последовали очередной глухой удар и еще несколько совсем не респектабельных слов, после чего в замочной скважине заскрежетал ключ. В комнату ворвалась Куинни, гордо выпятив, словно нос линейного корабля, бюст. Тщедушный хозяин прыгал вокруг нее, словно не в меру усердный терьер, пытаясь отобрать ключ.

Куинни раздраженно повернулась и со шлепком вложила ключ ему в ладонь.

– Держи, красавчик, и оставь нас вдвоем. У меня к нему дело деликатного свойства.

– Еще бы! У таких, как вы, других и не бывает, – ядовито заметил хозяин. – Но все же хотелось бы знать, когда он намерен заплатить за причиненный ущерб.

И глазом не моргнув, Куинни задрала юбки, обнажив толстую молочно-белую ляжку с подвязанным к ней зеленым сафьяновым кошельком. Хозяин охнул и отвел взгляд.

– Это то, что вы называете пенсией по старости, миленький, – фыркнула толстуха, доставая банкноту. – Держи и беги скорее вниз, пока я не сломала твою ручонку, – проворковала Куинни нежно. – И пришли сюда чайник кофе, два сырых яйца и кружку крепкого портера.

Хозяин проворно выскочил из комнаты. Бентли с трудом приподнялся на локте и прохрипел, указывая трясущимся пальцем на кучу одежды на полу:

– Подай мне пиджак. Я расплачусь с тобой, Куинни, а потом ты уберешься отсюда.

Комната вдруг закружилась перед глазами, и он был вынужден опять рухнуть на подушку.

– Я не уеду без вас, мистер Би: когда-то вы сделали для меня доброе дело, и старая Куинни этого не забыла, – она подсунула руку ему под плечи и усадила. – Может, попробуем прогуляться по комнате, а?

– Убирайся, черт тебя побери! – проворчал Бентли. – Я в неприличном виде.

– Ах, держите меня трое! – воскликнула Куинни в притворном ужасе. – Пощадите мои деликатные чувства!

Вскоре Бентли сидел, полураздетый, на краешке кровати. Комната уже почти не качалась.

– Да, видок у вас неважнецкий, мистер Би, – протянула она. – Но горячая ванна, чистая одежда и лекарство от старушки Куинни – и вы снова станете прежним красавцем.

Бентли закрыл лицо руками. Он покидал Чалкот в такой спешке, что даже смены белья не захватил. Ну и зрелище он будет представлять собой, когда появится дома в несвежей одежде, заросший щетиной, в облаке перегара! Фредди и видеть его не захочет!

Словно прочитав его мысли, Куинни указала на саквояж возле двери и гордо заявила:

– Я все упаковала сама, никто и не заметил. Правда, бритву забыла. Потом Милфорд прислал кучера и приказал отвезти меня сюда, прямо как знатную даму. Конечно, мы потратили целый день, пока вас отыскали.

Бентли поднялся наконец на ноги, а Куинни подошла к двери и крикнула, чтобы принесли ванну и горячей воды. Примчалась запыхавшаяся служанка с подносом, и Куинни в мгновение ока приготовила кружку какой-то адской смеси и чуть не насильно заставила Бентли выпить. Принесли сидячую ванну, следом за ней – несколько медных жбанов с горячей водой. И среди всей этой суеты она и ругала, и уговаривала его.

– Сколько уже вы в загуле-то? Из Чалкота вы уехали два дня как. Бедненькая миссис Ратледж просто вне себя.

Два дня? Где, черт возьми, он был все это время? Бентли смутно помнил, что прилично выиграл в каком-то состязании по боксу, а потом проиграл все деньги в затянувшейся на всю ночь игре в кости, но кроме этого не помнил ничего.

– Черт возьми, мне и правда нужно домой.

Куинни, поставив перед ванной ширму и затолкав за нее Бентли, пропыхтела:

– Да уж, что правда, то правда, мистер Би. Ведь она уезжает, а миледи очень тревожится из-за этого.

Бентли замер.

– Кто уезжает?

– Миссис Ратледж, эта худышка. Ее служанка притащила с чердака дорожные сундуки, и они вдвоем упаковывают вещи. Собираются выехать на рассвете.

Бентли страшно расстроился – а чего еще он мог ожидать? – и признался:

– Что ж, придется смириться с этим. У нас с Фредерикой была договоренность…

Куинни фыркнула:

– Это у вас, возможно, договоренность, а ваша жена ждет ребенка, и ей нужен муж, который помогал бы его растить!

Бентли застонал и шагнул в ванну:

– Не береди рану, Куинни, умоляю тебя!

– Она заперлась в своей комнате и проплакала целый день, – безжалостно продолжала Куинни из дальнего угла комнаты, встряхивая его одежду, привезенную из дома. – И не ела ничего, – добавила она с тяжелым вздохом. – Бедненький ребеночек родится крошечным, словно бельчонок.

Ребенок. Боже мой, она говорит о ребенке!

А голос Куинни стал еще суровее:

– Поэтому я сейчас упакую ваши вещи, мистер Би, и вы отправитесь с ней мириться, чего бы вам это ни стоило.

– Попробую, – буркнул Бентли, проворно намыливая тело.

Он знал, что не может продолжать пить, не причинив себе серьезного вреда. Может, все дело в возрасте, а возможно, просто надоело, но он больше не мог ни сбежать от себя куда глаза глядят, ни совершить какой-нибудь действительно дикий поступок. К тому же далеко ли он сбежал на этот раз? Черт возьми, да он даже за пределы Оксфордшира не выехал!

Однако два дня пьянства не изгладили из памяти последнее пожелание Фредди. Но если сделать то, о чем она просила, брата он потеряет, а если не сделать, останется без жены. Только теперь он осознал всю сложность ситуации.

Да, то, на чем настаивала Фредди, было похоже на сделку с дьяволом. Но возможно, это меньшее из зол? Да, он любит Кема, очень любит, пусть признаваться в этом и не хотелось, но он так устал от своей бродячей жизни, не имея ни собственного очага, ни дома, ни семьи! И конечно, он очень скучал по ней. Если бы продолжил топить тоску в алкоголе, чтобы забыть обо всем, то скоро оказался бы в могиле.

Задумавшись, он долго сидел без движения в ванне, пока его не вывел из ступора голос Куинни:

– Мистер Би! Поторапливайтесь, миленький. Нам бы только до дома добраться, а там разберетесь.

– Золотые слова, Куинни…

Глава 21

Несколько часов спустя Бентли стоял перед дверью кабинета брата и уже поднял руку, намереваясь постучать, но, черт возьми, как же это было тяжело! Он стал бы богат как Крез, если бы ему платили по гинее каждый раз, когда он стоял на этом самом месте и чувствовал себя так же скверно, как сейчас, когда на сердце тяжело от дьявольской смеси вины, гнева и вечного ожидания неприятностей.

Но на этот раз судьбе было угодно, чтобы дверь распахнулась, и он оказался нос к носу с Кемом. А нос брата представлял собой еще то зрелище: синий до черноты и распухший так, что закрыл пол-лица. Желтизна под левым глазом завершала картину, добавляя контрастный штрих. Нос сломан – так решил Бентли. А когда опухоль сойдет, на носу, по всей вероятности, останется шрам, и физиономия брата утратит свою привлекательность.

Если бы Бентли не был так подавлен, то наверняка не упустил бы случая отпустить по этому поводу что-нибудь саркастическое.

Выражение лица Кема было непроницаемым.

– Выглядишь отвратительно, старина, – он отступил на шаг и пропустил брата в кабинет. – Два дня пил? Или теперь модно не бриться?

Бентли сразу же ощетинился:

– Чья бы мычала! Если ты не хочешь меня видеть, то так прямо и скажи.

Криво усмехнувшись, Кем направился к камину, уселся в свое любимое кресло и жестом предложил брату сесть напротив. Из-под письменного стола выскочил котенок, прыгнул к Кему на колени, и тот взял его на руки. Теперь это был не просто пушистый комочек, а хорошенькая серая кошечка с белыми лапками и кончиком хвостика. Надо тоже завести кошку в Белвью, почему-то подумал Бентли. Если, конечно, они вообще переедут туда.

Он закрыл дверь и уселся напротив брата.

Кем откашлялся, словно перед выступлением в парламенте, и начал, поглаживая котенка:

– Бентли, ты должен знать, что тебе здесь всегда рады. Я никогда не понимал, почему ты внушил себе, что это не так. Я рад, что ты вернулся домой, и уверен, что Фредерика вздохнула с облегчением.

– Она еще не знает, – буркнул Бентли, потупив взгляд.

– Побойся бога! Она чуть с ума не сошла от горя! Отправляйся к ней немедленно.

– Не могу: она не захочет меня видеть. Сначала мне нужно кое-что сделать, а потом приду к тебе, чтобы получить хорошую затрещину, прежде чем ты выгонишь меня из дому. Советую целиться в нос: тогда мы станем похожи, как близнецы.

Кем фыркнул:

– Да уж, отделал ты меня знатно. Но мне не нужны такие подарки. Фредерика объяснила, откуда у нее эта ссадина. Видит бог, в глубине души я был уверен, что ты на такое не способен. Прости, у меня что-то стали пошаливать нервы.

– Сочувствую, – пробормотал Бентли, – но это не имеет значения.

– Для меня имеет, – возразил Кем. – Я был не прав, обвинив тебя в бесчестном поступке.

– Это еще не все.

Кем удивленно взглянул на брата:

– В таком случае продолжай, я слушаю.

Но Бентли тяжело дышал, не в силах найти подходящих слов. Да и как признаешься в том, о чем молчал бо́льшую часть своей жизни?

– Это… это о Кассандре.

– Какое это может иметь отношение ко всему остальному?

– Синьора Кастелли мне сказала, что прошлое, истекая кровью, влияет на настоящее, – прошептал Бентли.

Когда Кем в недоумении взглянул на него, Бентли лишь закрыл глаза и подумал обо всем, что было поставлено на карту. Больше откладывать нельзя.

– Я должен тебе признаться… У меня с Кассандрой… кое-что было.

Кем чуть склонил голову набок:

– Кое-что?

– Да, – Бентли сделал глубокий вдох. – Физическая… нет, черт возьми… в общем, связь.

Кем выпрямился в кресле, и котенок мягко спрыгнул на пол.

– С Кассандрой? Не может быть! Неужели ты хочешь сказать…

Бентли прервал его:

– И довольно долго. И самое ужасное – я понимал, что это отвратительно, грешно, но находил этому какое-то оправдание… наверное. Она говорила, что я сам виноват, что я порочный от рождения, и, наверное, так оно и было. Это все знают. А хуже всего то, что я был рад, когда она умерла, просто счастлив, и мне за это тоже стыдно.

– Ты спал с моей женой… – без всяких эмоций констатировал Кем. – Или, вернее, моя жена спала с тобой.

Бентли кивнул и, уставившись в глубину камина, несколько раз глубоко вздохнул, приготовившись к худшему.

– Отец знал об этом? Отвечай, черт возьми, знал?

Бентли, не смея взглянуть брату в глаза, тихо ответил:

– Да. Он смеялся и мерзко подмигивал мне, наверное, считая это отличной забавой. Но я никогда, поверь, Кем, никогда не считал так! Не знаю, о чем я думал. Я просто знал, что это скверно, но не мог остановиться. Почему – не спрашивай, не знаю.

Он ждал, что Кем вскочит с кресла и врежет ему как следует, но брат был скорее растерян, чем зол.

– Бентли, если мне не изменяет память, тогда тебе не было и…

– Да, мне было всего пятнадцать… почти.

Кем выругался, да так, что Бентли побледнел, и медленно повторил:

– Итак, пятнадцать… почти, то есть четырнадцать.

Кем откинулся на спинку кресла и, вцепившись в подлокотники, прикрыл глаза.

– Прости, если это что-нибудь меняет. Я рад, что наконец сказал тебе об этом. Фредди была права: эта тайна съедала меня заживо. Иногда казалось, что внутри у меня все мертво… – теперь он не мог остановиться и все говорил и говорил: – Я знаю, что ты возненавидишь меня. Черт возьми, да я и сам себя ненавижу! Отец умышленно постоянно стравливал нас.

– О господи! – вздохнул Кем. – Возможно, он сам и подсказал ей эту идею!

Бентли пожал плечами:

– Я просто хочу, чтобы ты знал: я никогда ни в чем тебе не завидовал, клянусь, ни твоему титулу, ни положению. И уж точно – твоей женитьбе на Кассандре. Не могу передать, как меня это мучило. А теперь у меня есть Фредерика, хотя я ее, возможно, и не заслуживаю, и я отчаянно хочу, чтобы она была счастлива, чтобы мы были с ней счастливы. Но моя жена не испытывает теперь ко мне ничего, кроме отвращения. А ведь она еще не знает самого страшного из всей этой истории. И тем не менее она заявила, что бросит меня, если я не покаюсь.

– Если не покаешься? – воскликнул Кем и, вскочив с кресла, подошел к окну.

Может, обдумывал, не вышвырнуть ли Бентли из окна? Кем ничем не выражал своих чувств, только плечи вздрагивали. Бентли стало страшно: а вдруг все это бесполезно и Фредерика все-таки уйдет от него?

Сразу же вспомнились ее угрозы, как он будет себя чувствовать без нее, когда брат вышвырнет его на улицу.

О господи! Зачем он все это разворошил? Неужели ему теперь и правда укажут на дверь дома, где он родился? Интересно, Кем кому-нибудь расскажет об этом? Может, Хелен? А вдруг всем обитателям дома? Бентли забыл, когда в последний раз плакал, но сейчас слезы жгли глаза.

– О Бентли, я в шоке! Как я мог ничего не замечать! – нарушил молчание Кем. – Теперь, оглядываясь назад, я припоминаю, что были кое-какие смутные намеки. Он как-то странно всхлипнул, и только тут Бентли понял, что брат плачет.

– Черт возьми, ты не должен думать, будто ты…

Но Кем круто развернулся и, взглянув брату в лицо, едва не задохнулся:

– Думать? Я и не думал! И вообще ничего вокруг не видел! В том-то и беда, не так ли? Почему это никогда не приходило мне в голову? Может, я круглый дурак? Она соблазнила приходского священника, так что не трудно было представить, что совратит и подростка. Но я ничего не замечал. Мне стыдно, Бентли, очень стыдно.

– Послушай, Кем, я не знал, что она была любовницей Томаса Лоу, – торопливо проговорил Бентли. – Клянусь, что узнал об этом лишь тогда, когда подслушал, как они ссорились. Конечно, меня это нисколько не оправдывает. Я мог бы сейчас пустить слезу, мол, меня, невинного, совратили, но мы оба знаем, что это не так.

– Ты просто оказался беззащитным в мире порока и распутства, – сжимая кулаки, сказал Кем. – Разве в том есть твоя вина? Нет, винить за это нужно нашего отца. Надеюсь, он угодил туда, где ему и место, – прямо в ад.

– Но я знал, что поступаю мерзко, – возразил Бентли. – Знал.

– Значит, знал, говоришь? – процедил сквозь зубы Кем. – А скажи-ка мне, сколько лет тебе было, когда все это началось: одиннадцать, двенадцать? Ты был еще совсем ребенок, невинный, хотя и выглядел старше своих ровесников, я помню. Так скажи мне, как это началось, что она делала сначала: ласкала тебя? Целовала? Умышленно обнажалась перед тобой?

Бентли зажмурился от стыда и выдавил:

– Да, и не только это, а еще многое другое.

И это было и отвратительно, и любопытно, и возбуждающе – все вместе. Он ненавидел это и жаждал этого. Все то время ему казалось, что его тело принадлежит кому-то другому. Он чувствовал себя безучастным наблюдателем совершаемого греха совращения.

Кем подошел к брату и взял за плечо:

– А потом, Бентли? Что было дальше? Она заманила тебя в свою постель? Или сама явилась к тебе?

– Да, – произнес тот с трудом.

– Когда? Как? Скажи мне!

Бентли покачал головой:

– О господи, да не помню я… все как во сне. Разве это имеет значение?

– Черт возьми, конечно, имеет! – воскликнул Кем. – Расскажи мне все, не наказывай за то, что я проглядел тебя. Ты думаешь, что во всем твоя вина? Нет, Бентли, нет!

Бентли пришел в полное замешательство, но все же, хоть и не сразу, заговорил:

– Ну, это произошло утром. Кажется, зимой, потому что лежал снег. Я еще не вставал… в полусне лежал, о чем-то мечтал… Ну, сам знаешь, как это бывает: просыпаешься, а у тебя все колом стоит. И тут – она, голая, в чем мать родила, и уже почти уселась на… него верхом.

Продолжать не было сил, да это и не требовалось.

– Будь она проклята! – зло прошипел Кем. – Пусть горит в аду эта сучка!

Бентли чувствовал, как содрогается от ярости тело брата.

– Я почти ничего не помню. Такое не сохраняется в памяти, остается лишь чувство вины.

– Ошибаешься: такое невозможно забыть, но это так ужасно, что мы стараемся о нем забыть, убираем подальше.

– Убираем подальше? Куда?

Кем горько усмехнулся.

– Хелен говорит, что у каждого в мозгу есть маленький темный чулан, куда мы складываем неприятные воспоминания и запираем дверцу. Но они никуда не исчезают и порой толкают дверь, стучат, пытаются открыть замок. И случается, они оттуда выходят, – Кем взглянул в глаза брату. – Но ты должен знать: ни в чем нет твоей вины. Ты был предоставлен самому себе, тебе не к кому было обратиться за советом. Я был вечно занят, Кэт была всего лишь девочкой, а к отцу обращаться было бесполезно. Удивительно, что ты вообще выжил.

Бентли не мог больше этого выносить:

– Почему ты стремишься меня обелить? Ради бога, не делай из меня святого! И не успокаивай какими-то темными чуланчиками. Все было так, как я рассказал. Лучше ударь меня! Дай пинка! Вызови на дуэль! Я знал, что делаю, даже получал от этого удовольствие.

– Разве у тебя был выбор? – возразил Кем.

Нет, черт возьми, выбора у него не было, в том-то и заключалась ужасная правда. Он вспомнил о ее настойчивых требованиях, о том, как бежал по длинному темному коридору в ее спальню, как гулко билось где-то в горле сердце, а ладони были влажными от пота. От воспоминаний ему стало трудно дышать. Он почувствовал себя ребенком, которого заставляют признаться в собственной слабости, в том, что он целиком в чьей-то власти. Это было ужасно, унизительно. Сейчас ему хотелось, чтобы этот разговор закончился, а еще лучше, чтобы вообще никогда не начинался. Он даже подумал на мгновение, что ему было бы, наверное, не так больно, если бы он просто отпустил Фредди.

– Так был ли у тебя выбор? – повторил Кем.

Фредди. Ох, Фредди! Он не переживет, если потеряет ее. Не переживет, если потеряет своего ребенка. А значит, ему придется отвечать и дальше на проклятые вопросы Кема.

– Н…нет, сначала не было, – признался Бентли. – Она сказала… Черт возьми, неужели это имеет значение?

– Да, для тебя. Ты должен выговориться.

Бентли сделал глубокий вдох, почувствовав болезненное жжение в глазах, и хрипло продолжил:

– Я не мог остановить ее. После того как поддался ей в первый раз, я был в ее власти, и она это знала. Я не мог контролировать себя. Ей это нравилось. Она хохотала и говорила, что мужчина не смог бы сделать это – ну, ты понимаешь, – если бы не хотел.

– Это ложь! – прохрипел Кем.

– Правда? – удивился Бентли. – Не знаю. Мне казалось, что проще простого это сделать, притворившись, что это вовсе не я, а кто-то другой. Просто определенным образом двигаться до тех пор, пока она не получит удовлетворение. А для меня это было похоже на страшный зуд, когда не можешь удержаться, чтобы не почесаться, хотя понимаешь, что потом это место будет кровоточить. И я боялся, что, если узнаешь, ты возненавидишь меня. Она пугала меня этим. И еще говорила, что ты выгонишь меня из дому.

– Силы небесные! Через какой ад тебе пришлось пройти! – застонал Кем.

Бентли покачал головой:

– Сначала все было не так уж плохо. Она просто… поддразнивала меня, уделяла мне внимание, говорила, что я красивый и обаятельный, а потом стала прикасаться ко мне и говорить такое, отчего мне было стыдно. Дальше – больше: всеми правдами и неправдами она заставляла меня оставаться с ней наедине, трогала меня, а если я не реагировал, говорила, что слышит твои шаги или что сейчас закричит, позовет тебя и скажет, что я к ней пристаю. Потом она смеялась и говорила, что просто хотела поддразнить меня. Ты веришь мне, Кем?

– Я же знаю ее. Жаль, что ты тогда не рассказал никому об этом.

На лбу Бентли выступили капельки пота, и он признался:

– Я рассказывал. Первой была Джоан. Когда только начались прикосновения, поддразнивание, ей же я рассказал про то первое утро, когда Кассандра… села на меня. Джоан настояла, чтобы я обратился к отцу, что я и сделал, но он лишь расхохотался, хлопнул меня по спине, заявив, что из его сыновей я единственный настоящий мужчина, и добавил, что тебе Кассандра не нужна, а кому-то надо выполнять мужские обязанности. Он говорил еще, что это будет для меня хорошей практикой. Больше я к нему не обращался.

Кем так саданул по подлокотнику кресла, что Бентли испугался.

– Он пустил все это на самотек назло мне!

– Случалось, я пытался отказаться, но она убеждала меня, что все это невинная забава, плакала и жаловалась на одиночество. Она подстерегала меня где-нибудь в библиотеке или в пустом коридоре и прикасалась ко мне, к себе и говорила, что ей это очень нужно, а ты не хочешь…

– Что правда, то правда: я не хотел, – признался Кем. – Опасался заполучить наследника неизвестно от кого. Ты знаешь, что собой представляла она сама и ее приятели. Я думаю, что это отчасти было ее местью мне за то, что я разогнал их. Сначала был Лоу, а когда он ей надоел, она взялась за тебя, чтобы поквитаться со мной.

Бентли был озадачен:

– Я… не понимаю: отомстить тебе… но за что?

Кем опять схватил его за плечо:

– Как долго это продолжалось?

– Я же говорил: не помню.

– Разве ты не понимаешь, что мне важно знать? Ведь я был обязан тебя защищать! Неудивительно, что все эти годы ты ненавидел меня.

Бентли покачал головой, совершенно не понимая, почему брат считает себя виноватым.

– Кем, я не был беспомощным ребенком, и мне не нужна была твоя защита. И уж конечно, я ни в чем не винил тебя… вроде бы, – Бентли на мгновение прикрыл глаза и судорожно сглотнул. – Значит, ты не считаешь, что я… виноват?

– С чего бы? – удивился Кем. – Все, что я делал, было для нас троих: для тебя, Кэтрин и меня, но за то, что не уделял тебе достаточно внимания, никогда себя не прощу. Я был вечно занят: то надо было следить за уборкой урожая, потом за обработкой земли, решать проблемы с арендаторами. Беспокоился о финансах и репутации семьи, а более важные вещи упустил из виду.

– Теперь все уже позади, – солгал Бентли. – Признаться, мне встречались дамы со столь эксцентричными запросами, которые я старался удовлетворить, что в некотором смысле то, что заставляла меня проделывать Кассандра, кажется теперь пресным.

– Интересно, почему?

– Знаешь, ведь я делал не все, что она хотела, – криво усмехнулся Бентли. – Во всяком случае, не всегда. А если я мог отказать ей в чем-то, то мог отказать и во всем остальном, не так ли? Однако я этого не делал до тех пор, пока не узнал, что она была любовницей Лоу. Это почему-то показалось мне бесчестным, позорным. Обо мне говорили как о всего лишь маленьком распутнике, копии Рэндольфа Ратледжа, из которой ничего хорошего не получится (я тысячу раз слышал, как об этом шептались у меня за спиной), но Томас Лоу, приходской священник, служитель Господа! Я, возможно, спятил, но мне показалось, что это слишком…

– Ты очень к себе суров, – покачал головой Кем.

Мало-помалу до Бентли стало доходить, что брат действительно его не винит и не намерен ни мстить ему, ни гнать из дому. Более того, он, похоже, потрясен услышанным и опечален. Может, Кем прав, может, грех не его, а Кассандры? Может, все случилось потому, что некому было вовремя защитить его? И он все эти годы не мог простить этого Кему?

– Помнишь, я говорил, что однажды слышал, как она ссорилась с Лоу? – нарушил Бентли затянувшееся молчание. – Он грозился рассказать обо всем тебе: не только об их любовной связи, а обо всем, если она не возобновит с ним отношения. После этого она запаниковала. Она безумно хотела уехать отсюда и умоляла, чтобы я отвез ее в Лондон.

– Ты? – удивился Кем. – Отвез ее в Лондон?

– Она все спланировала, – горько усмехнулся Бентли. – Я должен был сказать отцу, что хочу прослушать курс латыни в одном из учебных заведений Лондона и выпросить разрешение, заявив, что взялся за ум и решил подготовиться к карьере юриста. А она собиралась сказать, что обязана сопровождать меня и открыть резиденцию на Мортимер-стрит. Она убеждала меня, что ты будешь так рад, что я нашел цель в жизни, и так счастлив, что она проявляет обо мне материнскую заботу, что наверняка согласишься.

– Видно, она совсем спятила, – пробормотал Кем.

– Думаю, что к тому времени так оно и было, – кивнул Бентли. – Я отказался, и она начала мне угрожать: говорила, что позаботится о том, чтобы ты вышвырнул меня вон, и что отец тебя не сможет остановить, потому что ты стал слишком богатым и могущественным.

– Ох, Бентли! – прошептал Кем.

Бентли пожал плечами:

– Я верил ей, но судьба распорядилась по-своему. Не прошло и недели, как Кассандра погибла. Я сказал себе, что справедливость восторжествовала, и подумал, что рано или поздно судьба и со мной обойдется так же. Долгие годы мне казалось, что над моей головой висит дамоклов меч.

У Кема дрожали руки.

– Боже мой, Бентли, трудно выразить словами, как я обо всем этом сожалею! – воскликнул он, вскакивая. – У нас еще будет время поговорить об этом подробнее. Я уверен, что нам обоим это необходимо. А сейчас, я думаю, ты нужен своей жене. И она нужна тебе. Не могу даже представить, каким образом она обо всем узнала, но она была права, заставив тебя рассказать мне обо всем.

Бентли поднялся:

– Откровенно говоря, Кем, я предпочел бы никогда больше не возвращаться к этой теме, если не возражаешь.

Граф покачал головой:

– Нет, есть слова, которые я должен сказать, пусть даже с опозданием на пятнадцать лет, но ты, если не захочешь, можешь больше ничего не говорить. И я не буду приставать к тебе с расспросами. А теперь иди, Бентли. Иди отыщи свою жену и сделай все, чтобы исправить положение. Поверь мне, она того стоит.

Бентли вдруг осознал, как нуждается в жене. Охватившее его потрясение от того, что у него хватило духу признаться в грехах юности, постепенно улеглось, и он вдруг почувствовал, что не готов потерять Фредерику. Нет, этого он допустить не мог.

* * *

Фредерики в комнате не было, зато Бентли нашел Джейн, которая возилась в его гардеробе. Дорожные сундуки Фредди стояли на полу. Вещи в них были уже уложены, но крышки еще не закрыты. Он взглянул на них, и ему захотелось плакать.

– Джейн! Что происходит?

При звуке его голоса служанка тихо вскрикнула и прошептала, прижимая руки к груди:

– Ох, мистер Ратледж, я думала…

– Что я умер от пьянства? Должен тебя разочаровать. А где миссис Ратледж?

– Ушла, – уклончиво ответила Джейн.

– Куда?

Служанка упрямо выпятила нижнюю губу, но потом все-таки решилась:

– Прогуляться – так она мне сказала.

Бентли медленно обвел взглядом дорожные сундуки – их вид был как нож в его сердце – и приказал:

– Распакуй все это, Джейн, немедленно, и убери на место.

Джейн в недоумении возразила:

– Хозяйка сказала, что мы отправляемся домой.

Бентли попытался улыбнуться, но не получилось:

– Возможно, но, может, это и есть дом? Во всяком случае, когда сундуки распакованы, никто никуда не уедет отсюда впопыхах, не так ли? Я просто хочу выиграть немного времени, а не лишать кого-то свободы.

Наконец губы Джейн тронула нерешительная улыбка. Она отвернулась и подняла охапку одежды.

Бентли направился к двери, но, уже взявшись за ручку, услышал ее голос:

– Мистер Ратледж! Возможно, она ушла в Белвью. У нее в руках была бумага, свернутая в трубочку и перехваченная голубой лентой.

Глава 22

Бентли сидел на вершине холма, обхватив руками колено. Это было его самое любимое место на земле. Отсюда был виден весь его мир. Здесь они с Фредди однажды устроили пикник, смотрели отсюда на Чалкот и обсуждали, как назовут своего первенца. Однако на этот раз он сидел спиной к Чалкоту и лицом к югу, к Белвью, и, как надеялся, к своему будущему, которое, конечно, будет зависеть от Фредди.

Так или иначе, они с Кемом помирились, причем результат оказался полностью противоположным тому, которого он ожидал. Бентли до сих пор не пришел в себя от столь неожиданного поворота. Помирившись с братом, он выполнил просьбу Фредерики, а если так, то почему никак не получается избавиться от ощущения безнадежности? Возможно, за долгие годы он так привык к этому чувству, что просто не знал, как от него избавиться? Или, может, вновь осознал весь ужас прошлого, отвечая подробно на вопросы брата?

Видит бог, он старался избавиться от ужасных воспоминаний всеми возможными средствами: с помощью беспорядочных связей, неумеренного потребления спиртного, этакой бесшабашности, безалаберности, ярости. Он испробовал все, а теперь желал лишь одного: никогда больше не вспоминать об этом.

Вечерний ветерок слегка шевелил его волосы. Длинные тонкие тени, окаймлявшие группу деревьев внизу, исчезли, растаяв в сиреневой дымке. На небе уже появился серебряный серп луны и зажглась первая вечерняя звезда. Где же Фредди? Уж не напрасно ли он здесь караулит ее? Господи, лишь бы ничего не случилось! Бентли не мог забыть тот тяжелый вечер в библиотеке Кэтрин, не мог забыть, как рука синьоры Кастелли неуверенно зависла над картами. Тогда она не смогла ответить на его самый простой вопрос, не смогла увидеть будущее. Понимая, что это глупо, он тогда подумал: а вдруг это означает, что будущего у него нет?

В этот момент он увидел, как из-за деревьев появилась стройная женская фигурка, торопливо поднимавшаяся на холм. Он довольно долго стоял, не двигаясь, и наблюдал, как к нему приближается жена, смотрел, как ветер играет ее волосами, как на лице перемещаются тени. Его вдруг сковал страх, он снова почувствовал себя неуклюжим, неуверенным мальчишкой. Она еще не заметила его, а Бентли уже был не в состоянии произнести ни слова.

Он просто сидел и смотрел, впитывая ее глазами. Какая же она красивая! И такая… правильная. Господи, разве можно любить так сильно? Как он мог даже помыслить, чтобы оставить ее? И как, черт возьми, ему убедить ее принять его обратно? Что, если его ужасное признание Кему не удержит ее рядом с ним? Что, если она передумала? Ведь он наговорил немало резких, неприятных слов.

И тут она увидела его и на мгновение замерла. Она вскинула голову, глаза ее широко открылись. Волосы ее растрепались, одной рукой она высоко приподнимала подол юбки, другой удерживала на груди накинутую на плечи шаль.

– Ох, слава богу, это правда! Я так беспокоилась, Бентли!

Ее слова и явное облегчение, с которыми они были произнесены, сказали Бентли все, что он хотел узнать. Он широко раскинул руки, и она с улыбкой на дрожащих губах быстро преодолела последние футы и бросилась в его объятия, уткнувшись щекой в его пиджак.

– Ох, Бентли, ты наконец-то вернулся!

Он почувствовал небывалое облегчение и едва не разрыдался:

– Да, я вернулся домой, Фредди, любовь моя. Ведь мой дом там, где ты.

Она всмотрелась в его лицо:

– Значит, ты прямо из Чалкота? А в дом ты заходил?

И тут он почувствовал, что Фредди что-то смущает:

– Совсем ненадолго.

Она с облегчением вздохнула:

– Бентли… то, о чем я просила, перед тем как ты уехал… Я передумала…

– Все в порядке, Фредди, дорогая.

– Я хочу, чтобы ты знал, – заговорила она торопливо. – Я была не права, совсем не права. Я передумала. Ты меня понимаешь?

Несмотря на сгустившиеся сумерки, он заметил слезы у нее на глазах, и ему стало еще труднее сдерживать свои.

– Фредди, любимая, только не плачь, – проговорил он, целуя ее. – Каждый раз, когда я вижу твои слезы, я совершаю какую-нибудь несусветную глупость.

Но отвлечь ее внимание ему не удалось.

– Значит, я опоздала, да?

Заметив, как муж часто моргает, чтобы прогнать слезы, Фредерика почувствовала себя ужасно виноватой. О возвращении Бентли она узнала случайно от одного из слуг в Белвью и тут же поспешила домой с твердым намерением просить у него прощения. Но муж выглядел таким печальным и расстроенным, каким она его еще не видела ни разу за все долгие годы, которые знала.

– Ох, Бентли…

В его взгляде больше не было гнева, только накопившаяся за многие годы усталость.

– Я сделал то, о чем ты просила, – признался он хриплым голосом. – И теперь испытываю облегчение, словно камень с души упал. Кем сказал, что мне не в чем себя винить. И я понял, что ты была абсолютно права: давно следовало все ему рассказать, освободиться от тяжелого груза.

Она смотрела на него, и глаза ее были полны слез.

– Но я не имела права требовать это от тебя. Я не понимала, насколько была не права! Ну почему ты молчал? Почему не сказал мне?..

– О чем, Фредди?

– О том, что было у тебя в детстве… – У нее прервался голос. – Господи, чего я только себе не навоображала!

Он взял ее за плечи и хрипло спросил:

– С кем ты разговаривала? С Джоан? С Кемом?

Она стойко выдержала его взгляд:

– С Кассандрой. Я нашла ее тетради. Если знать, что ищешь, там можно найти ответы на все вопросы. Но я поняла это, любимый, когда увидела дату на ее могильном камне. Это было настолько ужасно, что я с трудом смогла в такое поверить. Ведь ты был подростком, почти ребенком.

Он горько рассмеялся:

– Ребенком, говоришь? Ошибаешься. Вот мой отец так не думал. Он считал все это просто забавой. Ты даже представить себе не можешь, каким я был тогда: в мгновение ока из мальчишки превратился в мужчину.

Фредерика медленно покачала головой.

– Я просто поверить не могу. Ребенка можно подвергнуть всякого рода мерзостям, но разве он способен их понять? То, что делал твой отец, предосудительно с точки зрения морали, но то, что делала она, богопротивно: с точки зрения церкви это не что иное, как кровосмешение.

Он вздрогнул, услышав это ужасное слово:

– Да, мне это известно.

– Значит, ты все понимал?

Он помедлил:

– Нет. Откровенно говоря, тогда нет.

Она опустилась на траву, и он сел рядом.

– Ты должен простить себя, Бентли, потому что не был виноват. Просто прими это.

– Дай мне время, Фредди. Теперь я знаю, что смогу, – сказал он твердо, осознав, что так и будет.

Некоторое время они сидели молча. Горизонт потемнел, на небе высыпали звезды. Бентли окинул взглядом плодородные земли, которые его семья обрабатывала в течение восьми столетий. Похолодало, близилась ночь. Вздохнув, он обнял жену и, прижав к себе, тихо заговорил:

– В детстве я любил это место. Это был мой собственный маленький Эдем. Я делал что хотел, и никто меня не останавливал, не читал нотаций. Я скучал по матери, но не был несчастным. В то время я не чувствовал себя брошенным, скверным или нелюбимым. Мне можно было пригрозить лишь изгнанием из моего маленького рая.

– Ты боялся этого?

– О да! – вздохнул Бентли. – Каким-то образом она сумела убедить меня в том, что именно так намерен поступить со мной Кем: оторвать ото всего, что я ценю и люблю. Думаю, что с тех пор я всегда этого боялся. Мне даже кажется, что временами я сам подталкивал его к этому, чтобы прекратить ужасное ожидание. Я всегда считал, что он меня ненавидит, даже хотел, чтобы это было так!

Фредерика, чтобы успокоить, погладила его по спине:

– Я не верю, что брат ненавидел тебя.

– И ты права, – признался Бентли. – Так почему же я не могу поверить, что теперь все в порядке?

– Потому что раньше ты считал себя гадким и порочным, не мог поверить, что есть люди, которые любят тебя. Прошлое осталось в прошлом.

– И слава богу, Фредди! С тех пор как она лишила меня дома, я не знал покоя нигде. Думаю, что именно поэтому я и в Чатем так часто приезжал. У вас было то, что утратил я, – дом, в котором живут родные люди, объединенные любовью и взаимопониманием.

Она удивленно взглянула на него:

– Значит, ты это чувствовал? Какое у тебя нежное сердце!

Он было отмахнулся со смехом, но она продолжила свою мысль:

– Может, это звучит выспренно, но это так. Как ты думаешь, почему у нас всегда были тебе рады, несмотря на слухи, которые о тебе ходили? Да потому что ни у кого из нас духу не хватало выставить тебя вон. Даже у Эллиота. Мы любили тебя, Бентли, причем любили искренне.

Он притянул ее поближе, прислонив спиной к своей груди.

– Я очень ценил вашу дружбу, Фредди. Ни ты, ни Гас, ни кто-нибудь другой даже не догадывались, насколько сильно. А после… после той ночи я целыми днями слонялся здесь в ожидании твоего ответа. Так и не дождавшись, я подумал… что потерял все: не только своих друзей, не только возможность жениться на тебе, но и ощущение покоя и дома. Мне казалось, теперь я там чужой.

Фредерика вскинула голову:

– Ты о чем?

Он пожал плечами:

– О том, что каждому нужно место, куда он мог бы прийти, где он всегда желанный гость. Для меня таким местом был Чатем. Здесь, в Чалкоте, я все изгадил, потому что не мог удержать свои брюки застегнутыми. Страшно было даже подумать, что по той же самой причине я потерял свое место и в Чатеме, а вместе с ним и тебя. Это было невыносимо.

– Ты говорил об ожидании? Чего ты ждал?

Он еще крепче обнял ее и поцеловал в затылок:

– Твоего ответа, любовь моя.

– Какого ответа? – не поняла Фредерика.

– На предложение выйти за меня замуж, конечно. Мне было больно сознавать, что ты не изъявила желания, несмотря на то что произошло между нами. Я знал, что ты никому об этом не сказала. И знаю также, что в конце концов дала согласие исключительно из-за ребенка, то есть я буквально вынудил тебя согласиться. Но, любовь моя, если только ты останешься со мной, если согласишься жить в Белвью, то у нас, уверен, все получится. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Мне многое придется исправить, но без тебя я не смогу. Я хочу, чтобы у нас была семья, настоящая семья. Что ты на это скажешь?

Но Фредерика все еще размышляла над другими его словами. Потом наконец заметила:

– Бентли, но ты никогда ничего не говорил о женитьбе. Ты… ты бросил меня среди ночи, и больше от тебя не было ни слуху ни духу! Чего ты ждал от меня? Что я спущусь к завтраку и объявлю во всеуслышание, что отдала тебе свою девственность? Да ведь Гас и Эллиот убили бы тебя! Поэтому я никому ничего не сказала.

Она спиной почувствовала, как напряглось тело мужа.

– Побойся бога, Фредди! – в ужасе воскликнул он. – Я не бросал тебя среди ночи! Уже рассвело, и твоя служанка чуть не застала нас в постели. Мне пришлось полуголым прыгать из окна! А ты знаешь, как там высоко. Я же ногу подвернул, потом целых две недели хромал!

Фредди с трудом сдержала смех:

– Не может быть!

– Тебе бы только смеяться надо мной! Разве мало я страдал, пока ожидал твоего ответа?

Она попыталась сдержать смех, но было очень трудно проникнуться сочувствием, представив, как муж, полуголый, выпрыгивает из окна третьего этажа.

– Бентли, я очень рада узнать, что ты хотел на мне жениться. Но я ведь не умею читать мысли. Можно было бы хоть записку оставить.

– Но, Фредди, я, ей-богу, оставил записку! – удивился он. – С предложением руки и сердца. Целый час потратил, всю твою бумагу извел. Записку положил на подоконник. Ты ведь не хочешь сказать, что…

– Боже мой! – воскликнула Фредди, вытаращив глаза. – А я-то гадала, кто израсходовал всю мою бумагу!

– Неужели ты ее не видела? А я-то думал… просто с ума сходил.

У Фредерики защемило сердце. Значит, он сразу сделал ей предложение руки и сердца. И она ему поверила. После всего, через что им пришлось пройти, она не могла бы сказать, почему это было для нее так важно.

– Значит, тебе была нужна я? Ты хотел жениться на мне, а не выполнял свой долг? И не жалеешь об этом?

Бентли приложил руку к ее уже чуть округлившемуся животу и нежно погладил его.

– Видит бог, Фредди, в моей жизни было много такого, о чем я сожалею, но только не о том, что мы с тобой вместе. Дай-ка мне твою руку.

Она протянула ему ладошку. Бентли снял со своего мизинца тяжелый перстень – тот самый, который подмигивал ей в лунном свете в ту судьбоносную ночь в Чатеме, который потом безжалостно оцарапал ей висок.

– Фредерика де Авийе, – торжественно проговорил Бентли, – ты выйдешь за меня замуж?

– Так вышла уже, – ответила Фредди, не вполне понимая, что он задумал.

Бентли покачал головой:

– Нет, то был брак, ограниченный всякими «если» и «возможно». Я люблю тебя и хочу, чтобы мы были вместе в радости и горе. Навсегда. Без каких-либо оговорок насчет расторжения брака или оглядок на прошлое.

– Да, Бентли Ратледж, я тоже тебя люблю и да, я выйду за тебя замуж.

Бентли надел ей на палец перстень поверх кольца, которое она носила со дня их бракосочетания, потом привлек ее к себе и страстно поцеловал в губы – именно так, как ей нравилось.

Когда он наконец оторвался от ее губ, а это произошло очень не скоро, потому что Бентли любил все делать не спеша и основательно, Фредерика, совершенно счастливая, проговорила:

– Рэндольф Бентли Ратледж, известно ли тебе, что ты самый лучший мужчина из всех, живущих на земле?

И она знала, что это чистая правда. Несмотря на славу распутника, выпивохи, игрока и грешника, он имел большое доброе сердце, способное сильно любить.

Пусть Фредерике пришлось распрощаться с надеждой на романтическую любовь, зато она обрела надежду и опору, крепкое мужское плечо. Пусть он не джентльмен в общепринятом смысле, зато далеко не заурядный человек и великолепный любовник, а скоро станет заботливым отцом.

Эпилог

– Возлюбленные чада мои, вы принесли сюда этих детей, чтобы совершить обряд крещения и чтобы Господь наш Иисус Христос соблаговолил принять их и очистить от греха.

Мерцающий изумрудно-зеленый луч падал на молитвенник в руках преподобного мистера Прадома, торжественно совершавшего священный обряд крещения.

Он жестом предложил крестным родителям подойти ближе. Лорд Трейхорн и лорд Раннок в сопровождении своих жен вышли вперед. Мистер Прадом откашлялся.

– Верите ли вы во все догматы англиканского вероисповедания, содержащиеся в апостольском Символе веры? – вопросил он нараспев. – И будете ли стараться воспитывать этих детей в соответствии с ними?

Кэтрин, стоявшая рядом с Кемом, осторожно толкнула его локтем, но, разумеется, волновалась она напрасно.

– Я верю в них, – ответил Трейхорн, даже не заглянув в свой молитвенник. – И с Божьей помощью буду это делать.

Преподобный мистер Прадом, который отлично знал, с какой стороны его хлеб намазан маслом, снисходительно улыбнулся его светлости.

– И будете ли вы стараться воспитывать их в страхе Божьем, учить подчиняться воле Божьей и соблюдать Его заповеди?

– Да, с Божьей помощью.

Церемония продолжалась. Мистер Прадом взял на руки ребенка и сказал, обращаясь к крестным родителям:

– Назовите имя этого чада.

– Лусиана Мария Тереза дос Сантос Ратледж, – проговорил Кем без запинки.

Мистер Прадом эхом повторил имена следом за ним и погрузил руку в купель. Малышка улыбнулась беззубым ртом и потащила к нему кончик своего кружевного воротничка.

Священник отдал одного и взял другого младенца, предложив назвать и его имя.

– Фредерик Чарлз Стоун дос Сантос Ратледж, – бойко произнес Кем.

«Черт возьми, – подумал Бентли, – безупречен, как всегда».

По правде говоря, никто из крестных родителей не сбился и не пропустил ни слога. Фредерик Чарлз Стоун дос Сантос Ратледж вел себя спокойно, пока холодная вода не потекла по его лысой головке. Он испуганно взглянул на преподобного мистера Прадома косящими глазками и громко рыгнул.

– Господи, помоги нам всем, – прошептала стоявшая рядом с мужем Фредди, заметив, как новый священник стирает что-то со своего безупречно белого стихаря. – Уж будьте уверены: это настоящий Ратледж.

Когда церемония закончилась, толпа хлынула на церковный двор, кутаясь от пронизывающего зимнего холода в пальто и накидки. Задержавшись на верхней ступеньке лестницы, Бентли пошарил по карманам, извлек десятифунтовую купюру и сказал, засовывая ее в ладонь Гаса Уэйдена:

– Держи. Да не трать ее всю на свою рыженькую танцовщицу из кордебалета.

– Проиграл? – пророкотал за их спиной голос, в котором можно было уловить некоторое злорадство.

Оглянувшись, Бентли увидел возвышавшуюся в дверном проеме внушительную фигуру Раннока. Гас, ничуть не смутившись, усмехнулся и объяснил, засовывая купюру в карман пальто:

– Ратледж держал пари на десятку, что крестные родители не смогут произнести все эти имена, не исказив хотя бы одно.

– Бентли! – Фредерика как следует ткнула мужа локтем в бок. – Ты опять за свое?

Он поморщился и бросил на нее нарочито печальный взгляд:

– А имеешь ли ты, Фредди, представление о том, сколько стоит прокормить и одеть сразу двоих детей? А потом расходы на образование. Выход в свет. Большое путешествие. Брачный контракт. Помяни мое слово: прежде чем все это закончится, одному из нас придется плясать на ярмарках, а другому – шарить по карманам в «Ковент-Гардене».

– Упаси бог! – простонал Раннок и, схватившись за грудь, спустился по лестнице.

Гас, оценив ситуацию, поспешил взять крошку Лусиану у Эви, державшей ее на руках.

Бентли, игнорируя все приличия, обнял жену за талию, и они вместе спустились по ступеням.

– Если ты доведешь Эллиота до сердечного приступа, Эви мне этого никогда не простит, – предупредила Фредерика. – Кстати, когда уговаривал меня выйти за тебя замуж, ты уверял, что богат как Крез.

– Я все потратил, дорогая, – признался Бентли и провел рукой по лацкану пиджака, – на одежду для церемонии крещения. Ты ведь знаешь, что, одеваясь у Кембла, можно остаться без штанов.

– Бентли Ратледж, ты отъявленный лжец!

В этот момент где-то возле локтя Бентли проскрипел тихий голос:

– Приветствую тебя, Заколдованный рыцарь!

Бентли медленно повернулся, испытывая нечто вроде суеверного ужаса. Хотя синьора уже неделю гостила у Кэтрин, на церемонии крещения не присутствовала. А теперь вот появилась перед ним, словно материализовавшись из воздуха.

Он улыбнулся и предложил ей руку:

– Доброе утро, синьора Кастелли.

К его удивлению, на морщинистом лице старухи появилась улыбка. Он и представить себе не мог, что такое вообще возможно.

– Близнецы! – радостно воскликнула синьора, хлопнув в ладоши. – Опять близнецы! Это у вас в роду!

Бентли улыбнулся.

– Я рад, что это доставляет вам удовольствие, мэм, и, несмотря на все мои шуточки, доставило огромное удовольствие и мне.

Старуха легонько подтолкнула его локтем и хихикнула:

– Да уж, плодовитые вы, Ратледжи! Я обдумала ту ситуацию, рыцарь, и теперь вижу свою ошибку.

– Ошибку, мэм? Я полагал, что вы даже слова такого не знаете.

Синьора искоса взглянула на него.

– На вопрос, который вы задали, карты не смогли ответить, ведь так? – напомнила она, широко разводя руки. – Поэтому я уж подумала, не утратила ли я свой дар! Но это счастливое событие я не могла предвидеть. А вот когда разговор зашел о вашей сестре, леди Кэтрин, я сразу же сказала, что у нее будут близнецы.

– Значит, вы тогда ей это предсказали, да?

Старуха кивнула:

– Да, но тогда я раскладывала карты на нее. Улавливаете разницу, рыцарь? Я гадала на нее!

Фредерика во время этого разговора, как ни странно, хранила молчание. Бентли нежно пожал ее руку, лежавшую на его локте.

– В таком случае, синьора, я настоятельно прошу вас держать ваши проклятые карты подальше от Фредди. Если ей придется еще раз рожать, то я бы не хотел ничего знать заранее. Эта парочка стоила мне десяти лет жизни!

– Поздно! – хихикнула старуха. – Слишком поздно!

Фредди высвободила руку из-под его локтя и отвела взгляд, но Бентли повернул ее к себе и прохрипел:

– Скажи мне. Скажи мне, Фредди, что эта женщина сумасшедшая. Что она спятила. Что у нее не все дома. Скажи, ты ведь не… ты не… уже?

Усмехнувшись уголком рта, жена покачала головой:

– Успокойся, нет. Просто я попросила ее раскинуть на меня карты вчера после ужина, когда ты ушел с Максом посмотреть его коллекцию охотничьих ружей.

– Ну и?.. – поторопил ее Бентли, которому не терпелось узнать результаты.

Фредди смерила его испепеляющим взглядом:

– Ты помнишь, любовь моя, как мы однажды шутили с тобой насчет крикетной команды?

Старуха подергала ее за рукав и радостно воскликнула:

– Да, рыцарь! Семеро! Очень счастливое число. Слава богу, дом достаточно вместительный, правда?

– Семеро? – потрясенно прошептал Бентли.

Старуха подняла свою трость с золотым набалдашником, потрясла ею в воздухе и громко провозгласила, привлекая всеобщее внимание:

– Семеро!

На них стали оглядываться. Хелен кашлянула, Зоя захихикала, а преподобный Прадом, который, судя по всему, не одобрял веселья на церковном дворе, натянуто улыбнулся и направился к ним узнать, в чем дело.

Старуха сморщила внушительный нос, перекрестилась и заковыляла прочь.

Фредди, сочувственно потрепав мужа по руке, пробормотала:

– Бедняжка! Семеро детей! Давай скажем Гасу: может, сжалится над нами и отдаст десятку?

Но Бентли быстро оправился от шока и, легонько ущипнув ее за мягкое место, шепнул:

– У меня есть идея получше, Фредди. Почему бы тебе не сжалиться надо мной и не позволить начать работать над Номером Три сразу же после завтрака?

И тут Бентли Ратледж, шокировав преподобного мистера Прадома, который поселился здесь совсем недавно, схватил жену за талию, крепко поцеловал и, приподняв над землей, закружил по церковному двору.

Примечания

1

Второй день Рождества. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Разрешение на венчание без оглашения имен лиц, вступавших в брак; выдается архиепископом Кентерберийским.

3

Пшеничный вал.

4

Нитка с иголкой.

5

Домашняя птица.

6

Менялы.

7

Характеристика умелого садовода, у которого растет все, что бы он ни посадил.

8

Полуферментированный чай, который по китайской классификации занимает промежуточное положение между красным и желтым.

9

Густой желтый лондонский туман.

10

Северная часть Британских островов.

11

Эразм Роттердамский (1469–1536) – гуманист эпохи Возрождения, враг религиозного фанатизма.

12

11 ноября.

13

Милая (ит.).

14

Мой дорогой (ит.).

15

Имитация персидского ковра с многоцветным узором; первоначально производился в Аксминстере, графство Девоншир.

Content

Лиз Карлайл
Безумная ночь

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Примечания