Рау Александра

Предание о лисьих следах

© Александра Рау, 2023

© Жильникова Дарья (бильвизз), иллюстрация на обложке, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Пролог

Звенящая тишина заполнила зал. Люди с портретов на стенах безмолвно, но сочувствующе смотрели на сидящего в нервном ожидании короля. Его руки беспокойно блуждали по камзолу, а ноги торопливо выбивали ритмы на каменном полу. Он резко вскидывал голову, прогоняя упавшие на лицо волосы, и словно находил лишний повод взглянуть на дверной проем, в котором в любой момент могла появиться повитуха.

Стоящий за спиной короля маг положил руку на его подрагивающее плечо.

– Ваше величество, я видел вашу дочь. – Его голос отскакивал от одной стены к другой, пока не заполнил гулким эхом все помещение. – Она мала, но сильна. У нее ваш характер.

Король нетерпеливо повел плечом и поднял красные от отсутствия сна глаза.

– И ее лицо.

Король вскочил с места и ринулся в коридор. Ждать дольше он был не в силах, а душа и разум более ему не принадлежали – маленькое существо, выросшее под сердцем его любимой, забрало у него все имевшиеся на них права. Коридор казался бесконечным и пустым, несмотря на удвоенную стражу и снующих повсюду слуг. От волнения король едва стоял на ногах. Великий полководец и воин, находясь в ожидании чуда рождения дитя, с трудом помнил план собственного замка и не знал, в верном ли направлении шел. Добравшись до толстой, закрытой на засов деревянной двери, он занес руку, чтобы постучать. Воздух прорезал пронзительный крик.

Крик новорожденного.

Король чуть не разнес дверь в щепки. Она со скрипом распахнулась, обдав лицо новоиспеченного отца паром и запахом крови, от которого пустой желудок свернулся в напряженный комок. Все присутствующие обратили взгляды к настойчивому гостю. Все, кроме нее. Белокурая девушка лежала на кушетке с закрытыми глазами, едва дыша, вся раскрасневшаяся от потуг. Королю пришлось силой прокладывать себе путь – десяток повитух упрямо просили его подождать.

– Любимая, – прошептал он, расцеловывая ее лицо. – Дорогая, ты смогла! У нас…

Он замялся.

– Девочка, – без эмоций подтвердила повитуха.

– У нас девочка, слышишь?

Измученное лицо тронула легкая улыбка, но слабость ее была столь сильна, что посмотреть на дитя она так и не смогла.

– Люби… – еле слышно шепнула она. – Люби ее.

Король был полон любви; он предвкушал ее, но даже не осознавал ее истинных размеров. Был готов кричать о ней каждому прохожему, петь каждому путнику, рассказывать каждой звезде на ночном небе. Однако не успел он произнести и слова, как девушка, только что, казалось, поборовшая бессилие, обмякла. Ее рука, мгновение назад крепко сжимавшая большой палец короля, ослабла.

Обезумевший, король оглядывал замерших слуг и стражу. Лишь одна из повитух осмелилась сойти с места: она поднесла к королю умытого ребенка и предложила взять его на руки. Ярко-синие глаза распахнулись, стоило королю прикоснуться к драгоценному свертку, и изучающе уставились на отца. Так, разглядывая маленькое личико, он дошел до своих покоев, несколько раз чуть не столкнувшись с обитателями замка. Спустя час в дверь постучали – маг, недавно поддержавший правителя в тронном зале, осторожно заглянул в его покои.

– Ваше величество, – прошептал он, опасаясь разбудить дитя. – Всадник уже ждет. В какие земли и с какой вестью ему следует отправиться?

– Отправьте гонца к тем, кто ее вырастил, – ровным тоном произнес он, а потом, поняв, что выразился недостаточно точно, исправился: – К ее родителям. Скажите, что ее больше нет. И отошлите их подальше.

Глава 1

В ту ночь я никак не мог дотянуться до рассвета.

Ночные дежурства у лесных границ с самым живописным видом на людское королевство быстро вплелись в повседневность, но их однообразность оказалась крайне утомительной. Ярких событий и потрясений я избегал сознательно – отсиживаться в тени славы выдающегося отца было одновременно просто и невыносимо, – но годы шли, а я не чувствовал, что жизнь во мне кипит и искрится. Лишь проходит мимо.

Впрочем, Аррум был прекрасным местом, чтобы просто существовать.

Бесконечная зелень деревьев окутывала душу теплом, словно сама Мать Природа брала тебя под свое крыло; каждый миг казался столь ценным, что мысли о бесполезности прошедшего дня улетучивались еще до того, как успевали зародиться. Лес скрывал от глаз чужаков самое важное – Дворец Жизни, – и каждый эльф в его границах знал, что Богиня стоит на его защите.

– Териат!

Я обернулся, хоть в этом и не было необходимости: каждую интонацию, на какую был способен этот голос, я знал наизусть. Индис пробирался через кусты, как всегда пренебрегая протоптанными дорожками, и высказывал недовольство каждой ветке, посмевшей бесцеремонно зацепиться за его драгоценные одежды.

– Спишь, дурень?

– С тобой уснешь, – проворчал я. – Ты что, сбежал со своего поста?

– Не сбежал, а подменился, – оскорбился он.

– Когда-нибудь Бэтиель плюнет на все и застрелит тебя, вот увидишь.

Индис пожал плечами, даже не рассматривая вероятность такого развития событий. Усевшись на упавшее дерево, служившее местным постовым единственным подобием мебели, он достал из кармана жилета россыпь красных ягод. Половина даров природы не пережила путешествия. Эльф поспешил закинуть их в рот, но стекавший меж пальцев сок тут же окрасил его жилет похожими на кровь пятнами.

– Кнорд, – тихо выругался он.

Я усмехнулся, но шутить над другом не стал; знал, что вызову этим лишь поток сетований о предстоящей стирке и полном отсутствии в моем сердце сострадания. Индис не отличался серьезностью, что, впрочем, не мешало обществу многого от него ожидать, а ему – без зазрений совести не оправдывать этих ожиданий.

Я устремил взгляд за границы леса. Городские стены Греи отделялись от острова зелени пустынным трактом, поросшим низкой травой, отчего каменные возвышения выглядели еще величественнее. В окне на вершине башни Восхода, словно в ответ на мой интерес, вспыхнул факел. Пламя было неподвижным и потому в окружении тьмы напоминало яркий зрачок на фоне темной радужки; я поежился, представляя, какому страшному зверю мог бы принадлежать подобный взгляд. Индис ткнул меня в плечо, привлекая внимание.

– Сегодня пришлось снова сидеть на совете… – пожаловался он, встряхнув облако упавших на лицо рыжих кудрей. – Неудивительно, что в Арруме такая скукота! Двадцать членов совета, и все – старше четырех сотен лет. Нужен кто-то молодой, кто напомнит им, что жизнь может быть совсем иной.

– Если проявишь инициативу, твоя мать будет счастлива.

– Нет-нет-нет, – тут же запротестовал эльф. – Я – никогда. Но ведь мечтать не вредно?

Я предложил рассказать друг другу о самых смелых мечтах, когда-либо посещавших наши умы, и до самого рассвета не произнес ни слова. Индис рассуждал, что будет, если бабочки станут размером с птиц, а птицы придут на замену лошадям, и мы сможем пролетать над океанами за считаные часы вместо того, чтобы неделями бороздить волны бескрайних вод. Затем он вспомнил о никудышной прочности ягодной оболочки и долго рассуждал, какая толщина шкурки позволила бы без опасений складывать плоды друг на друга и в то же время не прикладывать усилий для ее раскусывания.

Энергия, ключом бившая из самых недр его души, казалась неиссякаемой. В какой-то момент по пути домой я перестал различать в его трели отдельные слова, воспринимая ее скорее как колыбельную, сопровождающую меня до постели. Как только голова коснулась подушки, а дерево кровати приветственно скрипнуло, голос затих, теряясь в водовороте туманных, запутанных снов.

В тот день матери чудом удалось спасти меня от повышенного внимания со стороны сестер. Проснувшись, я даже не обнаружил следов их пребывания в моей комнате: обычно оно выражалось в передвинутых вещах и разбросанных повсюду стрелах. Оружие привлекало их, и это насторожило бы меня, не будь они слишком малы даже для того, чтобы держать в руках лук.

Отец считал, что лучшим оружием является слово, и потому всегда тщательно прятал имеющееся у него снаряжение. Я нашел его лук лишь однажды. Напугавшись, что он не даст как следует рассмотреть его, я сбежал, даже не подумав взять с собой стрелы. Каждый раз, когда я, маленький и беспомощный, рыдал из-за невозможности отправиться на охоту с Индисом – будучи старше, он взял в руки оружие куда раньше меня, чем не переставал хвастаться, – отец снисходительно гладил меня по голове и повторял одну лишь фразу: «Твое время придет». К 15 годам учителя при Дворце Жизни действительно начали обучать меня и моих сверстников стрельбе, и я был крайне разочарован, когда ореол таинственности и запретности оказался разрушен.

Натягивать тетиву и отправлять стрелы в полет, тем не менее, оказалось мне по нраву. Долгие годы это было единственным занятием, за которым я мог спрятаться от детской скуки, а затем – от тоски, что душила меня после смерти отца. Сама возможность убийства кого-то за пределами охотничьих вылазок пугала до дрожи в коленях, однако многочисленные истории на страницах летописей упорно пытались убедить меня в неправильности этих чувств. В масштабах веков и тысячелетий жизнь ничего не значит. Смерть – вот что заставляет историю избирать самые петляющие тропы.

Путь до Дворца Жизни был усеян мириадами светлячков. Величественное сооружение, возведенное из подаренного горными эльфами камня, едва не доставало до облаков; многочисленные башни с остроконечными крышами казались лестницами в небеса, а выглядывающие с верхних балконов лица служили напоминанием о том, кто из нас находился к богам чуть ближе, чем другие.

Перекинутые через ущелье мосты соединяли дворец с цветущей поляной, на которой мы расположились, удобно устроившись в тени раскидистого дуба и вдыхая запах примятой травы.

– Индис…

Бэтиель долго решалась произнести хоть слово, потому ее тонкие брови уже несколько минут безуспешно пытались дотянуться друг до друга, делая лицо по-детски серьезным. Индис повернулся на звук ее голоса, ожидая, пока та закончит фразу.

– Если бы сегодня был последний день твоей жизни, что бы ты сделал?

– Напился бы вусмерть и рассказал всем, что я о них думаю, – в следующее же мгновение ответил он. – Без прикрас.

– А я бы призналась кое-кому в любви, – вздохнула эльфийка. – Это освободило бы мою душу от оков.

Бывшие очевидными чувства девушки не нуждались в словесном выражении; мы с Индисом даже имели наглость подшучивать над ними, но лишь между собой, в обществе делая вид, что тайна по-прежнему принадлежит лишь ее обладательнице. Я лежал на бедре Бэт, устремив взгляд в проглядывающее между ветками небо, и, ощутив – хоть и не физическое – неудобство, заерзал.

– А ты, Тер?

– Не знаю, – честно ответил я. – Пожалуй, предпочел бы не знать, что он последний.

– Глупо, – отрезала Бэт.

– Зато естественно. Богиня не посылает предупреждений.

Вопреки ожиданиям, Индиса эта фраза задела куда сильнее, чем Бэтиель. Он фыркнул с такой силой, что дерево, к которому он прижимался спиной, содрогнулось. Громкого звука испугалась и Бэт, из-за чего пейзаж, открывавшийся моему взору, пошатнулся.

– Неужели тебе не хочется сделать что-то… эдакое? – возмутился эльф.

Я повернул голову направо, окидывая взглядом обитель азаани. Струящиеся с нижних башен водопады лились непрерывным потоком, наполняя реку в ущелье, чтобы затем вновь подняться и спуститься по стенам дворца; в сумерках воды казались почти черными, а мой слух настолько привык к их плеску, что и вовсе не замечал.

– Взгляните на Дворец Жизни, – призвал я. – Он стоит здесь уже… сколько? Тысячи лет? Водопады должны были сточить его стены, превратив в невзрачный камешек, почему-то оказавшийся посреди леса, но с ним ничего не происходит. Он вечен, но скучен, потому что не претерпевает изменений. Такова и моя жизнь.

– Не согласен, – возразил Индис. – Внешние изменения значимы лишь для дураков. То, что происходит за стенами дворца, больше похоже на бурное течение реки. Меняются правители, а следом меняются правила и настроения в обществе. Снаружи река – всегда река, но дважды войти в одни воды невозможно.

– Выходит, я – дурак.

– Нет, – самодовольно протянул эльф. – Дурень.

В последние месяцы Индис упорно избегал моего имени, предпочитая ему это прозвище; к его глубочайшему разочарованию, я не считал новообретенный титул обидным.

Бэтиель задумчиво молчала, будто старательно прислушиваясь к шелесту листьев. Поначалу я не обратил на это внимания, но чуть позже поймал себя на том же; едва ощутимое напряжение витало в воздухе, заставляя сосредоточиться. Даже деревья, казалось, напряглись, прекратив заигрывания с ветром.

Со стороны дворца разнеслась призывная трель. Птицы пели непривычно низко и громко, так, что их голос добирался до каждого, кто находился в нашей скромной обители; я слышал такое лишь трижды в жизни. Азаани – таков титул королевы эльфов – созывала народ на всеобщий совет.

По счастливой случайности находясь в месте собрания, мы молча – хоть и встревоженно – наблюдали, как на поляну стекаются эльфы из самых разных уголков леса. Собратья прибывали частями, и каждая волна верных последователей азаани едва не захлестывала нас с головой. Индис бросил на меня многозначительный взгляд, рукой указывая наверх. Уже через пару мгновений мы были на высоте с два своих роста, и вековой дуб любезно поддерживал нас крепкими, надежными ветвями. Выбирая точку с наилучшим обзором, я забрался чуть выше друга, но тот тут же отреагировал, заняв место над моей головой. Индис все превращал в детскую забаву. Его неустанное желание обратить любое действо в шутку соседствовало с таким же упорным желанием выиграть, и этот контраст делал влияние общественного мнения на него особенно заметным.

Бэт бросила на нас осуждающий взгляд и насупилась, сложив руки на груди.

Дети леса вели себя по-разному. Кто-то был искренне напуган самим наличием новостей такого масштаба, что для этого созвали весь народ, кто-то – столь же воодушевлен подвижками во внешнем мире. Жизнь в Арруме была размеренной и приторно-сладкой, но немногие из нас покидали его даже ради визита в столь близкую к лесу Грею; хоть, в отличие от горных эльфов, мы и сотрудничали с людьми, тихая жизнь среднестатистического эльфа была болотом – комфортным и теплым, пусть и дурно пахнущим.

Пришедших на зов эльфов было столько, что я засомневался, верны ли мои знания о родных землях. Сверху толпа выглядела как россыпь рыжих и русых пятен, будто бы некачественно окрашенная шерсть убитого зверя, и голоса их гулом стояли в ушах.

– А откуда…

Индис наклонился, чтобы задать вопрос, но толпа внезапно замолкла. Несколько смущенный, он последовал их примеру. Все взоры обратились к главной башне дворца – единственной, что не имела своего водопада, – и даже дыхание тысяч эльфов будто бы затихло.

– Приветствую, дети мои, – прозвучал теплый, как объятия матери, голос. – Благодарю, что пришли на мой зов.

На верхнем балконе возникла воздушная фигура азаани, озарившей поляну добродушной улыбкой. Казалось, сам лес помогает ее словам дойти до адресатов; они будто передавались от листа к листу, от дерева к дереву, постепенно добираясь до каждой пары заостренных ушей.

– Прошу прощения, что созвала вас так внезапно. Спешу заверить, что ничего непоправимого не произошло.

По толпе прокатился полный облегчения – и почему-то разочарования – выдох.

– Однако очень скоро может произойти, – поспешила добавить королева. Богиня одарила эльфов великолепным зрением, и благодаря ему я разглядел на лице азаани растерянное недоумение. – Наши друзья из леса в окрестностях Эдронема прибыли, чтобы сообщить о неразумном поведении со стороны дружественного нам государства. Альбреад, прошу.

Из тени, что скрывала от любопытных взглядов заднюю часть балкона, вышел невысокий, крепкий мужчина средних лет. Я бы не посчитал его эльфом, даже убедившись в заостренности ушей, но во мне, вероятно, говорила нехватка знаний о мире; я никогда не бывал в других эльфийских лесах и уж тем более в горах, где жила более изящная, если верить писаниям, и строгая часть нашего народа.

– Грея возжелала расширить свои границы, но зашла чересчур далеко, – прогремел низкий голос. Все, от короткой прически до темно-серого одеяния, выдавало в нем северянина. – Как и вы, мы находимся в тесном сотрудничестве с людьми и являемся основной преградой для подхода к их государству. Есть три пути в Эдронем, но в горы люди не пойдут и под страхом смерти, а значит, остается два: по воде и через лес. Грея отправила скромное войско, чтобы разузнать, насколько сложно пройти второй дорогой.

В толпе зашептались, и мой взгляд наконец зацепился за группу эльфов, стоящую ближе всего к ущелью: на каждом из них был серый плащ, подобный одеянию Альбреада, но ни у кого не было такого же расшитого золотом капюшона. Значит, он – наместник азаани.

Индис начал постепенно сползать вниз, сначала поравнявшись со мной, а затем и вовсе опустившись на землю. Я не планировал поступать так же, но не удержался, когда друг изо всех сил дернул меня за ботинок. Едва не свалившись на голову Бэтиель, я чудом сумел приземлиться на ноги.

– Мы прогнали неудачливых захватчиков, но все же потеряли несколько братьев и сестер, – с горечью продолжал Альбреад. – Грея прислушивается к вам, но не советуется, потому мы пришли в Аррум. С предупреждением. И за советом.

– Я призывала придворного друида присоединиться ко вчерашнему совету или сегодняшнему собранию, – объявила азаани во всеуслышание. – Но, к сожалению, ситуация в королевстве не позволила госпоже Лианне покинуть его, не солгав королю, а подобное она категорически не приветствует. Впрочем, она ответила мне письмом, в котором всячески отрицает причастность Греи к произошедшему и просит не искать честолюбивые мотивы там, где их нет.

Боковым зрением я видел, как быстро потухла надежда на лице Бэтиель. Я знал, каково это, когда один из родителей – смешанной крови, каково это, когда он пропадает при дворе короля, позабыв о семье, но… впрочем, человеческой крови в Лианне столько же, сколько и эльфийской, и потому она могла одинаково свободно жить с каждым из народов. Я лишь жалел, что она делала вид, будто никогда не имела дочери.

– Эвеард с каждым годом становится все более жадным и жестоким, – отрезал наместник. – Слухи о его нападениях на мелкие, далекие от дворцов деревни уже давно гуляют меж лесов. Никто не вступается за отдаленные территории, боясь покидать окруженные высокой стеной города, но это лишь развязывает Эвеарду руки. Необходимо остановить его или, если это невозможно, хотя бы разузнать его мотивы.

Я оглядывался, пытаясь понять настроение толпы, но не увидел в лицах братьев и сестер ничего, чего не испытывал бы сам. Подобные вопросы, требующие стратегической оценки и соответствующих действий, нельзя отдавать на суд испуганной толпе, иначе стены Греи падут прежде, чем совет соберется за круглым столом.

Словно прочитав мои мысли, азаани тихо поблагодарила Альбреада, и тот вновь исчез в тени балкона.

– Мы ставим вас в известность, ибо сокрытие подобных вещей может привести к страшным последствиям, – объяснила она. – Будьте аккуратны и в ближайшее время не посещайте Грею без острой необходимости. Вы свободны, дети мои.

Облокотившись на древесный ствол, я задумался, а потому не сразу заметил, что народ стал расходиться. Из тумана мыслей я выбрался лишь тогда, когда поляна наполовину опустела; да и то лишь потому, что кто-то дернул меня за рукав рубашки.

– Аарон, – прошептал кто-то.

Я резко обернулся; странное слово прозвучало совсем рядом, настолько, что ухо обдало жаром чужого дыхания. Рука невольно потянулась к луку, которого даже не было за моей спиной, но затем взгляд встретился с тремя очаровательными личиками, которые смотрели на меня, сильно задрав головы и нахмурившись. Я невольно улыбнулся, не в силах сдерживать эмоции, что били через край при виде сестер, и совершенно позабыл о незнакомом голосе. Спустя несколько мгновений за их спинами выросла тень матери.

– Они очень старались, – протянула она. – Но детскому терпению быстро приходит конец.

Глава 2

Девочки довели меня до дома за руку, чтобы исключить возможность побега, и усадили прямо на землю рядом с цветником, раскинувшимся под нашими окнами. Мать увлеченно разглядывала растения, что я считал сорняками, и бережно собирала их в небольшие букеты, подвязывая тонкими лентами. Я знал, что следом она подвесит их к потолку, и я – как всегда, не заметив, – обязательно собью несколько головой.

Матушка разбиралась в травах, и порой, вернувшись домой, я заставал какую-нибудь несчастную женщину, плачущую на ее плече в мольбах о помощи захворавшему ребенку. Несмотря на славу мастера в своем деле, мама не спешила становиться лекарем; лучшие умы приглашали ее впитать их безграничные знания так же часто, как других зовут на прогулку, но раз за разом она отвечала им одним и тем же – категоричным отказом. Упрямство в неподдающихся объяснению поступках, к ее сожалению, в полной мере передалось первенцу, вследствие чего между нами часто возникали недомолвки и разногласия. Впрочем, три светящихся юных существа непременно находили способ нас примирить.

Талани – самая старшая из них и, стоило заметить, чересчур сообразительная для двенадцати лет, – сосредоточенно плела косы из моих волос, в то время как близняшки Шаэль и Файлин демонстрировали мне венки, плетением которых были заняты во время всеобщего собрания.

– Помню, папа постоянно приносил нам венки, – грустно прошептала Талани. – У него был талант.

– Это у нас от него, да!

Мы с мамой ошарашенно переглянулись, но более ничем не выдали своего удивления. Сестры едва ли не впервые заговорили о нем. Когда отца не стало, Талани только исполнилось четыре, и я искренне полагал, что в ее сознании не осталось и крупицы его образа; к тому же я не мог и подумать, что она в красках делилась с близняшками воспоминаниями о нем. Сердце на мгновение сдавила печаль, но звонкий хохот тут же выдернул меня из мыслей.

– Расскажешь им историю? – вдруг попросила мама.

– Да, пожалуйста! – взмолилась Шаэль. – У тебя получается намного лучше, чем у мамы.

– Но и у мамы получается прекрасно, – важно поправила ее Талани.

Гулко сглотнув, Шаэль затрясла головой, как будто случайно забыла о негласном правиле, существующем лишь между ними тремя.

– Какую историю?

– Об азаани! – хором воскликнули девочки.

– Разве вы не знаете ее наизусть? – вздохнул я. – Может, что-то другое?

Близняшки сложили руки на груди и одарили меня полным возмущения взглядом. Серьезность их намерений была очевидна, и потому я поднял руки, изображая готовность сдаться.

– Тогда начнем, – пожал плечами я. Талани отвесила мне легкий подзатыльник, намекая, чтобы я больше не дергался – движения мешали кропотливому процессу создания прически. – Скажите, вы знаете, что происходит, когда будущий азаани рождается на свет?

Азарт заблестел в их глазах, и близняшки принялись перекрикивать друг друга под аккомпанемент тяжелых вздохов старшей сестры.

– Лес заливается ярким светом!

– И распускаются цветы, все-все!

– Начинается гроза!

– Вот бы она началась сейчас, – проворчала Талани.

Из-за разницы в возрасте она ощущала на себе груз ответственности и стыда за каждую глупость, что совершали малышки, но чересчур яркая заинтересованность в моих историях раздражала ее больше всего. При Дворце Жизни ее уже обучали чтению на древнеэльфийском, а дома заставляли возиться с детьми, будто няньку, и выслушивать давно неинтересные ей истории. На ее месте я, вероятно, реагировал бы также, однако я был на своем, и любовь сестер грела мое сердце.

– День, когда родилась Маэрэльд, был морозным, как и любой другой в середине зимы. Представьте всеобщее удивление, когда снег в один миг растаял под ослепляющим солнцем, а из земли пробились, тут же распускаясь, все существующие в мире цветы, – таинственно прошептал я. Близняшки театрально ахнули, изображая удивление. – А когда первый крик малышки Маэрэльд раздался эхом по всему Арруму, в дерево рядом с ней ударила молния.

– Вот это зрелище, – восторженно прошептала Файлин.

– Вы же знаете, что азаани не стареет? – поинтересовался я, и девочки активно закивали. – Когда рождается новый правитель, ход жизни предыдущего начинается вновь. Он обучает нового азаани с самого детства, подготавливая к ответственной должности и обучая справляться с силами, что простого эльфа запросто свели бы с ума. Помните, что умеет азаани?

– Управлять лесом!

– Говорить с Эвлоном!

– И лечить, – серьезно вставила Талани. – По-моему, это лучший из даров Маэрэльд.

Произносить имя азаани вслух было странно, но слышать его из уст двенадцатилетней девочки – еще необычнее. Талани питала к королеве особую, чуткую любовь и крайне трепетно относилась к упущениям и неточностям, что я порой допускал в ходе рассказа.

Отвлекшаяся от сбора трав мама завороженно смотрела, как девочки скакали вокруг меня, называя все больше и больше талантов правительницы, а Талани поправляла их, если те оказывались неправы. Отец, отчаянно мечтавший о дочерях, погиб почти сразу после рождения Шаэль и Файлин, и они не познали той безграничной любви, коей было наполнено мое детство; очевидное сходство моих черт с отцовскими делало это осознание лишь больнее. Он был чудесным человеком – вернее, наполовину человеком, – и я, как ни старался, не мог его заменить.

– Талани, – позвал я. – Как твои уроки древнего языка?

– Среди сверстников мне нет равных.

Я с трудом сдержал смешок, чтобы не расстроить сестру, но ее высокомерие смутило не только меня; Шаэль в ответ на реплику сестры демонстративно закатила глаза.

– Как переводится «азаани»? Я что-то позабыл…

– Ничего ты не забывал, – фыркнула сестра. – «Дарящая жизнь».

– Точно! – воскликнул я. – Ну что, как там прическа?

– Почти закончила.

Талани дважды больно дернула за пряди, будто пыталась управлять мной, как марионеткой, а затем пригласила сестер посмотреть на свое творение. По лесу прокатился звонкий смех. Девочки отвлеклись, а я, воспользовавшись этим, принялся щекотать их, и даже самая строгая из сестер тихонько захихикала. Рассказ был позабыт – мы забегали по залитой солнцем лужайке, играя в догонялки, и даже птицы, как мне казалось, смеялись вместе с нами, размеренно покачиваясь на ветках.

– Ну что ж вы! – причитала мама, когда кто-нибудь из нас наступал на бесконечно полезное, но неприметное растение. – Аккуратнее!

Следующей ночью я вновь оказался у западного выхода из леса, куда меня привела сложная цепочка подмен, создавшаяся из-за недавнего нежелания Индиса проводить ночь на другом конце Аррума в удручающем одиночестве.

Хоть и с некоторой задержкой, Богиня исполнила импульсивное желание Талани, чем крайне порадовала юную почитательницу. Как только сумерки коснулись верхушек деревьев, влага в воздухе стала столь ощутимой, что мелкими каплями осела на листьях и оголенных участках кожи. Где-то вдалеке молнии живописно расползались по ночному небу, и едва слышимые раскаты грома безуспешно пытались за ними угнаться.

Гроза всегда дарила мне странное чувство спокойствия. Смертоносные вспышки света и оглушительный рев небес заставляли детей плакать, а взрослых бежать в укрытия, сетуяна гнев богов, но мне казалось, что Мать Природа не стала бы использовать что-то столь красивое лишь для запугивания. Уверен, у такого завораживающего явления была куда более благородная и значимая цель.

Сон медленно подкрадывался к моему сознанию, и я не смел ему сопротивляться; признаться честно, большую часть времени на посту любой часовой проводил в объятиях забвения. Чуткий слух сообщал о приближении чужака, как только тот въезжал на тракт, а острое зрение не позволяло стреле пролететь мимо цели, так что я устроился на мягкой траве и без колебаний опустил веки.

Посетившее меня во сне видение было шумным, и потому треск прошлогодних веток прозвучал трижды, прежде чем выдернул меня в реальность. Стряхнув с глаз пелену, я резво поднялся на ноги, и уже в следующее мгновение пальцы мои лежали на натянутой до предела тетиве. Звук раздавался то с одной стороны, то с другой, и я растерянно прицеливался, вглядываясь во тьму, пока наконец не разглядел что-то в нескольких шагах к северу. Из-за куста медленно вышла лиса. Она бросила на меня ленивый взгляд, будто бы удивленная столь агрессивной реакцией, и невозмутимо продолжила свой путь. Я выдохнул; рука дрогнула, и пальцы съехали с покрытого влагой древка лука.

Всего лишь лисица. Ее аккуратные следы вели вглубь леса, и я, чтобы не вторить ее пути, небрежно размазал их очертания ботинком. У эльфов было поверье: последовав за лисой, непременно сыщешь удачу и беду – и первая будет столь же впечатляющей, сколь разрушительной – вторая.

– Не кричи.

Горла коснулась холодная полоска стали.

Я пытался сохранить внешнее спокойствие, но мысленно проклинал себя за вопиющую невнимательность.

– Не собирался.

– Если пообещаешь не нападать, отпущу.

Желания драться не возникло даже с появлением острой в том необходимости, но находиться в столь неравном положении показалось несколько унизительным. Я с силой наступил на ногу скрытого тьмой противника, поднырнул под руку с кинжалом и хотел заломить ее за спину, однако следом получил сильный удар в живот, из-за чего пошатнулся и отошел на добрых полметра. Соперник повалил меня и прижал к земле, коленями упершись в мои руки, и острие кинжала вновь защекотало кожу на шее. Носа коснулся исходивший от одежд слабый запах лимона.

– Видимо, обещания ждать бесполезно.

Капюшон сполз на плечи, выпуская на волю волны выбившихся из прически смоляных прядей. Девушка тяжело дышала. Казалось, она не впервые пробиралась в лес. Узнай Индис о том, как искусно сработал ее трюк с лисой, насмешки преследовали бы меня до конца жизни.

На щеках странницы неожиданно выступил румянец; то ли из-за скромной схватки, то ли из-за позы, в которой мы вынужденно оказались. Я открыл рот, но несколько мгновений не мог выдавить из себя ни слова.

– Пообещаю что хочешь, как только уберешь нож, – наконец вымолвил я. – Не знаю, как заведено у людей, но нас подобный жест на разговор не вдохновляет.

Хмыкнув, девушка пожала плечами и поднялась. Кинжал тут же скользнул в изящные ножны на поясе, и она протянула руку, предлагая помощь. Недоверчивый взгляд, судя по всему, обидел нарушительницу спокойствия; громко фыркнув, она сделала вид, что вытянула руку лишь для того, чтобы отряхнуть рукав от пыли.

Встав, я сразу же направился к луку. Девушка заметно напряглась, но я не собирался в нее стрелять; мне не хотелось верить, что обладательница столь юного лика действительно была способна на нечто ужасное. Оружие я закинул за спину, а сверху надел плащ, прежде служивший подушкой, не желая, чтобы влажная ночь испортила ценное дерево.

– Что ты…

– Прогуливаюсь, – невозмутимо отрезала она.

– И нападаешь на часовых?

– Ты первый схватился за стрелы, – парировала странница. Попытки вытащить застрявший в хвосте мусор не увенчались успехом, и она распустила волосы, аккуратной волной уложив их на одно плечо. Нить, что сдерживала пышную копну, переместилась на запястье. – Я лишь защищалась.

– Защищаться бы не пришлось, не проберись ты сюда тайком. Люди редко бывают тут ночью. Впрочем, и днем бывают нечасто.

Девушка вздернула подбородок и нахмурилась, словно, назвав ее человеком, я страшно ее оскорбил. Я довольно ухмыльнулся, наконец сумев задеть ее, и вернулся к месту, где до этого предавался дреме. Незнакомка тут же присела рядом, чем заслужила мое искреннее удивление.

– А вокруг меня они снуют постоянно, – вздохнула она.

– Хочешь привести их и сюда?

– Напротив. Бегу туда, где их нет.

Глубоко внутри разгоралось пламя интереса; я чуть наклонился вперед, чтобы заглянуть в лицо таинственной незнакомке, и луна, словно желая помочь, вышла из-за облаков, озарив лес тусклыми лучами. Шрам над бровью и плотный загар выдавали в ней простолюдинку, а манера говорить и ночной визит в лес – бесстрашие и решимость. Однако погрустневший голос и опустившиеся уголки губ подкидывали воображению совсем иную картину – куда более сложную, написанную полупрозрачными, осыпающимися красками.

Казалось, девушка и сама удивилась переменам настроения, а потому тут же растянула губы в дежурной улыбке и бросила на меня требовательный взгляд. Под гнетом ожидания разум сумел выдать лишь один вопрос:

– Как тебя зовут?

Незнакомка удивленно вскинула брови.

– Что? – недоумевал я.

– Ничего, – пожала плечами она. – Миа.

– Териат.

Мы пожали руки. Ее ладонь оказалась грубее, а хватка – сильнее, чем я ожидал.

Отец учил, что у людей так заведено: знакомясь или заключая договор, мужчины жмут друг другу руки. В случае если собеседницей оказывалась женщина, она протягивала руку, а мужчине следовало слегка коснуться губами ее пальцев, но я не стал даже пытаться провернуть подобное; уверен, это закончилось бы очередным эпизодом с опасной близостью клинка к моей шее.

Миа скромно улыбнулась, позабыв о прежней строптивости, и на ее правой щеке отпечаталась еле заметная ямочка.

– А что оно значит?

Я так увлекся размышлениями о людских ритуалах знакомства, что потерял нить разговора.

– Твое имя, – пояснила Миа. – Эльфийские имена всегда что-то значат. Возможно, так было и с нашими, там, откуда они пришли, но люди куда менее бережно относятся к своему наследию.

– Тебя это заботит?

– Не слишком, – покачала головой она. – Хотя жаль, что из-за этого список тем для первой беседы с незнакомцем чуть сокращается.

Я подумал, что ее речь несколько выбивалась из составленного мною образа.

– «Небесный огонь», – перевел я. – Ночь моего рождения ознаменовалась чудовищной грозой.

– Как и моя, – воодушевилась Миа, но в следующее мгновение сникла, опустив взгляд. – Но в моем случае это сочли дурным знаком. Любопытно, не правда ли? Мы живем так близко, что я добралась до леса на своих двоих, но наши народы так далеки друг от друга в восприятии мира.

Я не считал это явление хоть сколько-то удивительным и потому подумал, что вопрос не требовал ответа. Эльфы почитали Мать Природу в любом ее проявлении, каждое из которых священно, и объяснять это показалось мне глупым.

– Откуда у простолюдинки такой роскошный кинжал? – поинтересовался я.

Вышло несколько грубо; я не хотел выказывать пренебрежение к ее происхождению, но слова сами слетали с губ, предпочитая сокращать путь, изначально пролегавший через разум.

– Отец работает в королевской кузнице, – ничуть не смутившись, пояснила она. Рука Мии легла на искусно исполненные ножны и медленно, почти ласково погладила их. Положение отца в достаточной мере объясняло грамотную речь. – Я люблю оружие, но еще больше люблю смотреть, как оно меняет людей. Как острый меч вдохновляет переговорщиков рубить людей на части, а гибкий лук делает из тихони победителя турнира. Только дело в том, что это – безделушки, и на самом деле никто не становится кем-то другим.

Миа молниеносно высвободила кинжал из ножен, играючи подкинула его и вновь спрятала под накидку.

– Людям лишь нужен повод, чтобы стать собой.

Я окинул девушку оценивающим взглядом, и она, заметив это, скорчила полную отвращения гримасу.

– И кем ты чувствуешь себя с этим кинжалом в руках?

– Маленькой девочкой, которой не доверили настоящее оружие.

– В таком случае я счастлив, – улыбнулся я. – Если ты так легко сразила меня с кинжалом, не представляю, что случилось бы, будь у тебя меч.

Миа тихо рассмеялась в ответ, и в душе странным образом потеплело. Я совсем позабыл, каково это – знакомиться с кем-то новым. Однообразный поток из дней, полных листвы и ветра в волосах, вдруг прервался, озарив темную ночь яркой вспышкой света.

Лунный луч нежно коснулся ее лица, и серо-зеленые глаза испуганно сверкнули.

Я прислушался; в отличие от Мии, тот, кто приближался к нам из глубины леса, был совершенно не намерен скрываться. В такой час лишь один безумец мог притащиться к посту по собственной воле, и я поспешил успокоить новую знакомую.

– Его зовут Индис, – вздохнул я. Миа уже накинула капюшон, собираясь покинуть лес. – По уровню опасности он где-то рядом с ежом, а убить может, только смертельно утомив разговорами.

Девушка заметно расслабилась, но взгляд все еще растерянно метался в поисках укрытия. Поразмыслив пару секунд, она резко развернулась в сторону близлежащего королевства и свернула с дорожки, скрываясь от моего взора. Я ждал, что она вспомнит о неприлично опущенном прощании, но вскоре запах лимона исчез вслед за ней.

– Тер!

Голос прозвучал так внезапно, что я едва не подпрыгнул.

– Ты что, спать и стоя научился?

Я подумал, что лучшим ответом станет многозначительный взгляд, и развернулся к источнику звука. Огненное облако вокруг лица Индиса колыхалось, сотрясаемое язвительным хохотом.

– Почему сегодня все надо мной смеются? – возмутился я.

– Кто «все»? – заинтересовался друг, уже отчаявшийся найти единомышленников.

– Ну, для начала Богиня…

Индис махнул на меня рукой – самый раздражающий жест в его арсенале – и с разбегу прыгнул на ковер из сочной молодой травы. Разумеется, выглядела она куда мягче, чем была на самом деле, и я едва сдержал смех от вспыхнувшего на лице друга негодования.

– Как ты можешь быть самым болтливым, раздражающе счастливым существом на свете и в то же время ворчать, как старый козел?

Индис сорвал длинную травинку и вставил ее между зубов.

– Это называется «талант», – заявил он гордо. – Слышал когда-нибудь о таком?

Глава 3

Утром лес сотрясла весть о еще одном нападении на леса близ Эдронема. Еще не покинувшая Аррум группа северных эльфов объявила, что готова принять любую помощь собратьев, и Маэрэльд сообщила о сборе для желающих отправиться в далекие земли. Полдень близился, и я, перекинув через плечо лук и колчан со стрелами, направился к Дворцу Жизни.

Поляна пустовала. Впрочем, удивляться не стоило; покинуть обитель тишины и спокойствия ради чужой и далекой войны так же сложно, как отдать руку на отсечение – бессмысленно без веской на то причины. Я раздумывал, почему решился на это сам, но не пришел ни к чему, помимо банальной скуки.

Среди прочих жаждущих странствий я встретил всех, кто когда-то так же увлеченно занимался стрельбой, как и я; однажды Аэгтир, пытаясь сбить яблоко с моей головы, чуть не всадил стрелу мне в глаз, но и это не умерило нашего пыла. Аррум славился лучниками, и я гордился, что был причастен к этой славе, хоть неспешное перечисление моих личных успехов и занимало не больше минуты.

На этот раз Альбреад вышел из башни, желая встретиться с энтузиастами на равных. Он медленно вышагивал по мосту. Его образ не был даже самую малость примечательным – эльф будто бы терялся среди лесного пейзажа, становясь его частью, – и ситуацию лишь усугубляла сопровождающая его Маэрэльд. Королева лесного народа, казалось, плыла по воздуху, озаряя все вокруг, отчего напряжение на лице Альбреада делалось почти скорбным.

– Храбрые мужи, – поприветствовал он, и кто-то за моей спиной тихо покашлял. – И еще более храбрые дамы. Я рад, что Богиня позволила путям наших жизней пересечься, хоть и по такому печальному для всех поводу.

– Можно вопрос?

Женский голос прозвучал требовательно, хоть и несколько насмешливо. Северянин кивнул.

– Почему мы не нападем на Грею? Чем лечить отравленных ядом, лучше отрезать голову змее.

– Потому что, дитя мое, мы не знаем, что это за змея, – мягко произнесла азаани. – И не уверены, ядовита ли она.

– Пойманные бойцы могли солгать, поэтому сведения о нападении… противоречивы, – признался Альбреад. – Нет уверенности, что это не обманный маневр, призванный отвлечь внимание от настоящей цели.

– Нас собралось не так уж и много, – вставил я. – У Аррума останется множество достойных защитников, способных справиться с любой атакой.

Северянин еще раз поблагодарил участников отряда и сообщил, что отправление состоится на закате. Долгое время он рассказывал об особенностях ландшафта Эдронема, о коротком, но сложном пути, пролегающем через бурные реки, и опасностях, что могут ждать нас по прибытии. Отчего-то я совершенно не волновался, будто давно готовился к подобного рода походу, и потому его предостережения казались мне очевидными и даже глупыми.

Когда лучники стали покидать поляну, чтобы провести последние часы до отъезда с родными, меня коснулась теплая рука азаани. Я не смог сдвинуться с места, но так и не понял почему.

– Териат, – тихо произнесла она, устремляя на меня взгляд горящих зеленью глаз. Спокойное лицо никак не сочеталось с плохо скрываемым в голосе раздражением. – Боюсь, тебе суждена другая битва.

– Но я хочу помочь, – возразил я. – Здесь от меня никакой пользы.

– Эвлон видел иную картину.

Сам того не ожидая, я вспыхнул. Едкие слова едва не жгли язык, умоляя выплеснуть их наружу, и я, совершенно не думая о последствиях, поддался искушению.

– Вы можете выдавать свои слова за пророчества Эвлона сколько угодно, ведь никто кроме вас не имел удовольствия общаться с Духом Леса, но я намерен распоряжаться своей жизнью, как сам того пожелаю.

– Очаровательно, что ты так считаешь.

Позволив улыбке на краткий миг блеснуть на губах, азаани покинула поляну, оставив меня наедине с пылающим внутри негодованием. Я понимал, что не могу ослушаться приказа королевы, ведь на самом деле не собирался ставить под сомнение ее искренность и преданность своему народу, но желание поступить наперекор не утихло ни к вечеру, ни к следующему утру. Я поделился жаждой авантюры с друзьями, и те, к несчастью, совершенно не преуспели в том, чтобы облагоразумить меня, напротив – спустя мгновение Индис уже протягивал мне плащ и приказывал спрятать уши за прядями волос.

– Никто в этом лесу не знает, как насолить азаани, лучше, чем я, – ответил он на мой вопросительный взгляд. – Я делал это столько раз, сколько другие даже не смели помыслить.

Спорить с этим было бессмысленно, и я молча последовал всем указаниям друга. Мы добирались пешком, и потому, оказавшись у городских стен, застали солнце уже скрывшимся за силуэтом замка. Бэтиель запуталась в полах плаща, который был, очевидно, слишком велик для ее хрупкой фигуры, и громко выругалась.

– Пользуйся людским языком, Бэт, – предостерег Индис.

Эльфийка скривилась; его замечания били по ее самолюбию сильнее прочих.

На стене показался лучник, нацеливший на нас стрелу. Мы мгновенно остановились, и я задрал голову, придерживая норовящий слететь капюшон.

– Кто такие? – буднично крикнул королевский подданный.

– Странники, – громко ответил я. Бэтиель увлеченно поправляла накидку, не обращая внимания на разговор, а Индис заинтересованно оглядывал стены. – Если это возможно, мы бы хотели переночевать и набрать припасов перед дорогой.

Лучник еще какое-то время рассматривал нас, но, хоть и не проявлял особого интереса, заметно колебался. Я отодвинул полы плаща, чтобы продемонстрировать отсутствие крупного оружия вроде меча, молота или топора, и ткнул Индиса, чтобы он сделал то же самое. Стражник удовлетворенно кивнул, и ворота стали медленно открываться.

Мы проскочили в щель, как только она стала достаточно широкой для наших тел, и шум каменного города тут же захлестнул нас. Люди сновали по улицам, занятые повседневными делами. Грузная женщина, пытающаяся сдуть с потного лица непослушную прядь, тащила к постоялому двору два полных ведра воды. Маленький мальчик, босой, но не пропускающий ни одной грязной лужи, разносил по домам записки и письма, доставая их из маленькой рваной сумки, висевшей на его плече, и каждый, получив послание, обязательно трепал его по лохматой голове. Всевозможные звуки города переплетались в особую, пусть и несколько сумбурную, мелодию, однако ни ругань рабочих, ни визги детей, ни крики глашатая на площади не могли перебить музыку бьющего о наковальню молота.

Я бывал в Грее прежде, но редко без повода, и никогда – в обход запрета, а потому стыд за неповиновение придавливал меня к земле. Мы рассматривали товары в лавках, общались с горожанами, улыбались прохожим, и восторг наполнял мое сердце, оттого лишь утяжеляя вину. Индис заметил, что приключение приносило не так много удовольствия, как ожидалось, и тут же придумал, как превратить наш побег в общественно полезное дело.

Мы разделились, договорившись встретиться в трактире «Три ивы», как только на земли опустится ночь. До тех пор каждый из нас обязался пройтись по определенной части города, полностью обратившись в слух; узнав настроение горожан и слухи, что беспрестанно гуляют по улицам, было бы легче предугадать планы короны. Мне достался рынок, стоящий у подножия холма, на котором возвышался замок короля Эвеарда – исполинское сооружение из светло-серого камня с бесчисленными комнатами в лабиринтах коридоров. Сложная архитектура здания указывала на статус правителя, чистота и спокойствие на улицах – на любовь народа, а флагшток с развевающимся на нем гербом с изображением дубового листа – на единство. Говорят, когда-то местный король лично вышел на улицы, чтобы спросить у людей, под каким знаменем они хотели бы видеть родные земли, и принял решение, лишь опросив каждого жителя страны. Греи не было бы, не поддержи азаани прадеда нынешнего правителя, Уинфреда, наделив того правом на вырубку аррумского дерева для постройки первых зданий, и потому мнение Маэрэльд в выборе символики Греи, конечно, тоже не осталось без внимания.

На рынке царил карнавал запахов. Солонина, вино, специи. Горы свежеиспеченного хлеба, демонстрирующие, что находящийся под властью Греи Лартон являлся крупнейшим поставщиком зерна на материке.

Вечно спешащие горожане пробегали мимо, бесконечно задевая меня корзинами.

Одно из прикосновений решительно выделялось на фоне прочих; оно было мягким и теплым, словно кто-то медленно скользнул пальцами по тыльной стороне моей ладони.

Я обернулся. Смоляные пряди промелькнули в толпе, едва дав мне возможность заметить их, и исчезли в бурлящем потоке людей.

– Дракон тебя побери, чего встал посреди дороги! – раздался рядом скрипучий голос. Пожилая дама разочарованно наблюдала, как яблоки из выпавшей из рук корзины стремительно разбегаются по дороге, и половину из них тут же давят не смотрящие под ноги подданные Греи. Дама сетовала, что не в силах наклониться и собрать их, однако от помощи отказалась, предпочтя бросать ругательства мне вслед до тех пор, пока я не скрылся из виду.

Пожалуй, это было самое интересное, что произошло со мной за день в королевстве. Абсолютно никто из тех, кого я повстречал, не сказал чего-либо полезного; никаких сплетен, тихих разговоров за углом, ругани на произвол власти. Ничего.

Когда я добрался до трактира, Индис и Бэтиель были уже на месте. Они сидели за столом, склонившись над пинтами эля и тарелкой с печеными овощами, и оживленно спорили.

– Ну что, как успехи? – прервал я их, подсаживаясь и спуская капюшон, чтобы в тусклом свете заведения не чувствовать себя слепым; к счастью, длина волос позволяла без проблем скрывать уши, отличавшие меня от основной массы посетителей.

– Слышал у кузнеца, что король поручил ему крупный заказ, – непривычно серьезно отчитался Индис. – Около тысячи мечей и доспехов, которые нужно отремонтировать и подогнать. Он даже взял себе нескольких помощников, которых, как я понял, никогда раньше к наковальне не подпускал.

– Странно, – ответил я.

– Вовсе нет, – вмешалась Бэтиель, ставя на стол опустошенную пинту. Та была такой огромной, что эльфийка едва удерживала ее одной рукой. – Возле казарм я видела множество мальчиков, совсем юнцов. Проходят военную подготовку, и, похоже, ускоренную.

– Судя по всему, планируют нападение. Но на кого? – Индис задал вопрос и тут же сам дал на него ответ: – Наверняка на Эдронем, как и сообщалось, но я все никак не пойму… что им делать на севере?

Я хмыкнул в ответ. Прежде я не интересовался политикой подобного рода, и оттого происходящее казалось еще более диким. Сначала я чуть не бросился в битву, что меня совсем не касалась, теперь – пытался выведать планы правителей, подслушивая разговоры подданных. Я совершенно не понимал причины конфликта, если тот вообще был реален. Да и разведчиком оказался дрянным; не услышать ни одного стоящего слова в месте, где люди только и делают, что болтают, было в некотором роде оскорбительно.

Индис похлопал меня по руке.

– Смотри.

Эльф указал на столы в другой части таверны, и я повернулся. Взгляду пришлось продираться через посетителей таверны, как через плотные заросли; пестрые, грязные одежды и однообразные лица смешивались, не позволяя сосредоточить на них взгляд, и лишь спустя несколько долгих секунд я понял, на что Индис обратил внимание.

Неподалеку от нас тучный светловолосый мужчина соревновался в количестве выпитой на скорость медовухи. Его пухлые губы и подбородок блестели от влаги, а глаза устало подсчитывали стоящие на столе пинты. Полдюжины были пусты, но оставалось еще две, одну из которых он держал в руке и никак не мог прикончить. Его соперник, судя по всему, справлялся с задачей значительно лучше.

– Ведьма, – захохотал мужчина, рыгая.

Девушка с красной нитью в волосах опустошила последнюю пинту и триумфально ударила ей об стол с такой силой, что половина стоящих на нем сосудов тут же скатилась на пол. Гости трактира взорвались одобрительными криками, осыпая победительницу аплодисментами, и та залезла на стол, чтобы театральным поклоном отблагодарить за интерес, проявленный к ее скромной персоне.

– Миа, – ошеломленно прошептал я.

– Вы знакомы? – с нотой возмущения отозвалась Бэтиель.

Миа подняла голову, собираясь слезть со стола, но поймала мой взгляд и замерла. Я подумал, что мне стоило притвориться, будто я ее не заметил; это освободило бы ее от необходимости проявлять вежливость и приветствовать меня. Возможно, я застал ее в неловкий момент – хотя, судя по всему, она была невероятно горда собой, – ведь она вряд ли могла подумать, что наша следующая встреча пройдет именно так. Впрочем, я даже не успел отвести взгляд, чтобы приступить к выполнению своего трусливого плана.

– Тери!

Возглас был таким радостным, что все посетители таверны невольно обратили на меня внимание. Миа перескакивала со стола на стол, и я, пребывая в полнейшей растерянности, встал, чтобы галантно пригласить ее присоединиться к нашей компании. Варианты приветствия метались в голове, и я не знал, какой подойдет лучше – почтительный наклон головы, рукопожатие или дружелюбные слова; лишь знал, что вариант с ножом и стрелами больше не годился. Так или иначе, ни один из способов не оказался достаточно эффектным, чтобы соответствовать действиям Мии. Оказавшись на столе, что находился позади, девушка запрыгнула мне на спину и потрепала по волосам. Я подхватил ее, боясь уронить.

– Тери, я так рада тебя видеть! – едва складывая слова в предложения, пропела Миа. Я, невольно оказавшись в непосредственной близости от лица девушки, почувствовал запах ее кожи: сладкий и теплый, изобилующий оттенками охваченных пламенем ароматных поленьев. – Давно ты в городе?

– Совсем недавно.

Я указал на свободную скамью, и Миа спустилась на пол. Даже не взглянув на моих спутников, она присела на предложенное место и потянулась к моей пинте.

– Ой, это так здорово! – пробормотала она, повернув голову. Наши лица оказались непозволительно близко, и Миа чуть отшатнулась. Ее рука скользнула к моим волосам и поправила их, прикрывая оголившееся ухо. Я смущенно кивнул. Удивительно, что в таком состоянии она задумалась о сохранении моей тайны.

– Поздравляю с победой, – вставил Индис, поднимая пинту.

Миа вздрогнула от громкого голоса и обратила замутненный взор к эльфу. Его лучезарная улыбка была способна ослепить, но живущая в непосредственной близости к замку девушка наверняка видела немало красивых мужчин, и потому его очарование оказалось бессильно. Она вежливо, хоть и нечленораздельно, поблагодарила Индиса, а затем вновь повернулась ко мне.

– Надо п… показать тебе… город, хочешь, я… покажу…

Слова слетали с губ все медленнее, а голова постепенно опускалась на мое плечо. Лишь коснувшись лбом ткани плаща, Миа сладко засопела. Я засмеялся – то ли от странности ситуации, то ли от ее неуместности, – а напряженная до скрежета зубов Бэтиель наконец набралась смелости вложить в один короткий вопрос все недовольство, на которое было способно ее крошечное существо.

– Кто это?

– Кажется, дочь кузнеца, – ответил я. Желание пожать плечами было почти непреодолимым, но я остановил себя – положение Мии на одном из них казалось крайне шатким. – Не думал, что она меня узнает. Виделись лишь однажды.

– Это было рискованно, – пояснила свою нервозность Бэт.

– Не думаю, что кто-то из присутствующих способен вступить в конфликт, – не согласился я. – Они с трудом сосредотачиваются на том, что лежит в их тарелках.

Эльфийка хмыкнула. Индис молчал, все это время смотря на меня с многозначительным прищуром, по которому становилось понятно, что по возвращении в Аррум меня ждет многочасовой допрос. Я имел смелость не поделиться с ним подробностями встречи с Мией, и теперь его любопытство испытывало небывалое неудовлетворение.

После полуночи посетители трактира стали расходиться по домам и комнатам на постоялом дворе. Индис и Бэтиель также ушли, предпочтя мое общество подушке и одеялу. Количество потребленного Мией эля не позволило ни одной из моих уловок разбудить ее, и я, не видя иного выхода, вынырнул из-под ее головы, аккуратно обхватил за талию и поднял ее на руки. Чтобы иметь возможность разузнать что-либо и ночью, мы специально взяли комнаты в трех разных зданиях, и моя, к счастью, оказалась ближайшей к трактиру.

Дверь мне помог открыть проходящий мимо мужчина. Он красноречиво ухмыльнулся, глядя на находящуюся в бессознательном состоянии деву в моих руках, отчего по спине пробежал омерзительный холодок. Я положил Мию на кровать, чем чуть не нарушил ее сон; тяжело вздохнув, она повернулась набок и тщательно укуталась в одеяло.

– Поразительно, что мы встретили именно тебя, – протянул я.

Соорудив из плаща подобие подушки, я устроился на полу рядом с дверью и совсем скоро исчез в царстве мечт и теней.

Мой сон чуток, а потому на постоялом дворе, полном пьяниц и беспризорников, он оказался для меня непозволительной роскошью. Я просыпался от каждого шороха: шагов постояльцев за дверью, кашляющего пьяницы на улице, постоянно ворочающейся в постели Мии. Все это время я оставался неподвижен, пока мой разум не потревожил стук копыт. Стук сотен копыт.

С трудом раздвинув ставни ветхого окна, я высунулся на улицу; близость постоялого двора к городским воротам подарила мне наилучшую точку обзора. На дорогу с напором, словно вода в засохшее русло, выплеснулось целое войско. Гнедые кони в полной амуниции гордо вышагивали по выложенной камнем улице, а всадники, которые, напротив, были одеты легко, приветствовали прохожих, словно вернулись победителями из затяжной войны. Отсутствие железных доспехов обнажало загорелую кожу, а черные волосы и бороды блестели, отражая солнечный свет. Поток гостей Греи не прекращался: вслед за конницей вошли пехотинцы, а затем – караваны слуг. Горожане встречали чужеземцев восторженными возгласами.

Я надел плащ, натянул капюшон и выскочил на улицу, лишь взглядом попрощавшись с все еще безмятежно спящей лисицей. Я надеялся, что, придя в себя, она не подумает, что я воспользовался положением, иначе я вряд ли смогу доказать ей, что дела обстояли иначе. Впрочем, она могла и вовсе не вспомнить о нашей встрече; большое количество эля часто способствует утренней забывчивости.

Следуя вместе с толпой за шествующим к замку войском, я пытался пробраться к чужакам, чтобы лучше их рассмотреть. Их лошади были нагружены сверх нормы, а все воины – коротко стрижены; вероятно, потому что добирались по морю, а длинные волосы не любят влаги. Но как же тогда они перевезли столько лошадей?

– Мои дорогие гости! – раздался низкий голос, и народ, как по команде, затих. Мы практически подошли к замку, миновав рынок, и остановились на главной городской площади у подножия замка. Король Эвеард вещал с наскоро сколоченного помоста. – Хант, благородный принц Куориана!

Что ж, это объясняло их внешний вид. Куориан – остров на юго-западе, одно из богатейших королевств; повелители золота и вулканов, коими их земли так богаты. Но для прибытия в Грею, откуда до ближайшей воды добираться больше недели, должна быть веская причина. К тому же для огромного войска во главе с наследным принцем.

– Куориан не мог не откликнуться на ваш зов, Ваше Величество, – гулко ответил принц, оставшись верхом на лошади, но все же изобразив поклон. – Грея всегда была нам верным союзником и другом.

– Располагайтесь. – Король махнул рукой слугам, которым, по всей видимости, поручил этим заняться. – Для доблестных воинов место найдется всегда. А к полудню мы ждем вас и ваших военачальников на обед. Моей семье не терпится с вами познакомиться!

Принц Куориана кивнул и нехотя сполз с лошади, отдавая приказы стоящему рядом громиле. Эвеард отошел в сторону. Я как раз подобрался к помосту, заняв место в первом ряду, когда король наклонился к стражнику и разъяренно прошептал:

– Где, дракон побери, моя младшая дочь?

Стражник растерянно завертел головой; видно, ему нечего было ответить своему правителю. Король тяжело вздохнул, коротким движением поправил седые волосы и направил бесцельный взгляд вдаль. Эвеард был рожден в не слишком солнечных землях, но красноватый загар уже не смывался с его кожи; отпечаток многолетних военных походов навсегда останется с ним, как напоминание о молодости, полной побед и поражений. Однако это совсем не делало его похожим на островитян, коими теперь полнился его двор; цвет глаз сильно выделял его на их фоне. Династия, начавшаяся с первого короля Греи, Уинфреда, обладала редкой среди людей особенностью – светло-серой радужкой. Впрочем, сильная челюсть, делающая лицо короля почти квадратным, и впалые щеки, ничуть не полнеющие от сытной жизни во дворце, и без того выделяли Эвеарда среди мужчин его возраста. При виде этого человека никто не засомневается, что перед ним стоит король.

Из замка вышли две женские фигуры: одна – темноволосая, явно южанка, пусть и давно живущая в наших краях, вторая – бледная, невесомая девушка с пшеничного цвета волосами. Их богато расшитые платья сверкали в свете утренних лучей, недвусмысленно сообщая о положении в обществе. Обе встали рядом с Эвеардом. Жена и дочь.

– Рады приветствовать вас и ваше войско, принц Хант, – удивительно низким голосом произнесла южанка, одаривая гостя легким, почти незаметным кивком. – Королева Ровена, к вашим услугам.

– И принцесса Минерва, – безразлично дополнила ее дочь.

Толпа за моей спиной будто бы забурлила, то вздымаясь, то расходясь в стороны. Младшая дочь короля спешила к помосту, не успев к мероприятию из-за, вероятно, увлекательной прогулки по городу, хотя я едва ли мог представить место, из которого недавнее шествие можно было не заметить.

– Слава Богине, – вздохнул король негромко.

Чуть мятое фиолетовое платье мелькало в толпе, а локоны, точь-в-точь повторявшие цвет волос королевы, развеваясь, задевали прохожих. Я отступил, как поступали все, кто оказывался на пути опоздавшей особы. Пробегая мимо, она, как и прошлым вечером в таверне, замерла, из толпы глазеющих выбрав именно мой взгляд.

Так вот оно что. Значит, принцесса.

Наконец она добралась до членов своей семьи и, не обращая внимания на крайне недовольный вид короля, позволила себе отдышаться.

– Ариадна, – наконец представилась она.

Впечатленный забегом принцессы Хант хмыкнул; я бы назвал его улыбку не иначе как непристойной.

– Рад знакомству, – поприветствовал Хант, а затем медленно потянулся к своему уху. Принцесса, считав намек, запустила руку в волосы и вытащила застрявшую в них соломинку; вероятно, выбилась из подушки на постоялом дворе. – Я счастлив быть здесь, Ваше Величество, и надеюсь на плодотворное сотрудничество наших великих держав. А сейчас, если позволите, нам нужно где-то разместиться. Я буду в столовой к полудню – со всеми дарами, что переданы вам с моих земель.

Толпа засвистела и захлопала в ладоши. Причину для аплодисментов я, видно, упустил, но последовал примеру горожан. Ариадна растерянно смотрела на меня с высоты помоста, перебирая пальцами подол платья. Не знаю, как выглядел со стороны я сам, но скрывать замешательство я не пытался.

Все встало на свои места, сложилось из мазков краски в цельную, яркую картину. Грамотная речь, дорогая одежда, редкое оружие. Если принцесса хочет обучиться искусству владения клинком, для нее, полагаю, тут же находится лучший учитель, и потому ее навыкам удивляться не следовало. Вопросов, однако, оставалось много. Зачем пробираться в лес и скрываться под чужой личиной? Могла ли она быть разведчиком? Представителей данной профессии убивают, не оглядываясь на законы, но никто не посмел бы обвинить в подобном дочь короля. Разве ей не полагалось наслаждаться роскошью и властью? Я допускал, что имел весьма ограниченное представление о представителях знатных родов, и все же я точно знал, что они, в отличие от эльфов, могли наследовать и захватывать власть; это накладывало на их общество мрачную тень честолюбия. Деньги и влияние, которое они дарили, не меняют в нашем мире ничего, кроме тяжести кошелька, в то время как люди молятся монетам едва ли не истовее, чем эльфы – Матери Природе.

– Пора идти, пока все не разбежались.

Индис с Бэт сумели отыскать меня в толпе. На несколько минут я выпал из реальности; помост опустел, куорианская армия исчезла в коридорах замка, а горожане принялись расходиться, взбудораженные неожиданным представлением.

Я кивнул, и Индис утянул меня в самую гущу толпы. У ворот нас вновь встретил стражник, и я, чтобы избежать лишних вопросов, кинул в его сторону монету. Пытаясь ее поймать, мужчина чуть не запутался в собственных ногах. Под смех его сослуживцев мы вышли за ворота, неторопливым шагом направляясь в Аррум.

– И как скоро ты хотел рассказать нам, что завел дружбу с принцессой? – с улыбкой спросил Индис.

Так и знал, что он не дотерпит до дома.

– Она представилась дочерью кузнеца, и у меня не было причин ей не верить, – в сотый раз объяснял я другу. Он заставил меня пожертвовать долгожданным сном, чтобы скрасить его вынужденное одиночество на южном выходе из леса. Индис считал, что прежде я скрывал подробности из-за Бэтиель, якобы не проявлявшей интереса к разговору, а потому непременно откроюсь ему, как только мы останемся наедине. – Загар, будто работает под солнцем. Одежда, как у разбойницы, хоть и чистая, и никаких признаков изысканных манер. Да и какая принцесса сбегает в лес посреди ночи?

– Ну, получается, одну такую мы уже знаем, – подметил он. – Но все еще не понимаю зачем.

– Сказала, что хочет побыть одна, – пожал я плечами. – Хотя, судя по тому, как она кинулась на меня с ножом, может, хотела зарезать пару эльфов к ужину.

Индис баловался со стрелой, подкидывая ее. Новость о нападении настолько завладела его вниманием, что он не заметил, куда упал запущенный в воздух снаряд. Рассказ о ситуации с лисой почти довел его до истерики, и я был рад, что отвлек его, хоть тем самым и обрекал себя на вечные насмешки. После похода в Грею Индис был глубоко обеспокоен. Весть о том, что Эвеард действительно планирует нападение, не поставив в известность эльфов, не могла не настораживать, и приехавшие на помощь островитяне лишь усложняли ситуацию.

Так вышло, что наш народ сотрудничал с людьми. Так или иначе, все, кто направлялся в Грею, проезжали часть наших лесов, а значит, все, что затевали в Грее, неминуемо касалось и нас. Если горные эльфы могли избежать этого – через горы в земли Эвеарда будет добираться разве что сумасшедший, – то мы не могли остаться в стороне. Если Грея планировала завоевание чужих земель, азаани следовало узнать об этом из уст короля, ведь угнетенные правители редко мирятся с незавидной участью – они возвращаются мстить. А Аррум в таких случаях неизбежно страдает лишь по причине того, что тысячелетиями стоял на месте, рядом с которым пару сотен лет назад возвели каменный город.

Проблема состояла в том, что Эвеард совершенно точно был об этом осведомлен. Мой отец работал с ним долгие годы; они наладили мир между нашими народами, который в то время было сложно даже вообразить. Обо всех правилах этого мира Эвеард не просто знает – он составил и утвердил их, подписав документ и дав клятву на собственном роду. Тем страннее было наблюдать, как бесчестно он пренебрегал заключенными договоренностями. Он не так уж стар, чтобы разум его помутился, но, быть может, жажда богатств все же проела дыру в его благородном сердце.

Шорох.

Мы с Индисом резко повернулись в сторону шума, чему его источник совсем не удивился. Серые глаза выглядели скорее усталыми, нежели испуганными, а забытая Индисом стрела игриво покачивалась меж пальцами принцессы. Я попытался подыграть ее невозмутимости.

– Ну, привет, лисица.

– Эм… Миа, если ты забыл, – чуть обиженно поправила она.

– Я помню, – улыбнулся я, сумев скрыть неловкость. – И первое имя, и второе.

Ариадна протянула Индису его стрелу. Я гадал, как она определила хозяина; быть может, обратила внимание на ленты, украшавшие колчан Индиса и древко каждой из его стрел, или подумала, что я не стал бы раскидываться столь ценными боеприпасами. Возможности человеческого зрения в темноте были мне неизвестны, но я все же предпочел верить во второй вариант.

Серый плащ скрывал столь же неприметные одежды, и оттого резные ножны лишь громче кричали о своей уникальности. Ариадна пыталась отдышаться, но исходящее из-за кустов недовольное фырканье явно принадлежало кое-кому более крупному.

– Пришлось объехать пол-леса, чтобы отыскать тебя, – объяснила принцесса. – Повезло, что отправилась не пешком.

– Я польщен твоим рвением, но сомневаюсь, что оно вызвано интересом к моей персоне.

Ариадна ухмыльнулась, и я едва сдержался, чтобы не поступить так же; фраза прозвучала так, будто конюх упрекнул короля в неумелом ведении дел – иначе говоря, нелепо.

– Послушай, – произнесла лисица после нескольких секунд молчания. – Я не хотела врать, но… ты бы поверил, признайся я в своем происхождении?

– Вряд ли, – протянул Индис.

Я с укором посмотрел на друга, и взгляд вышел таким выразительным, что тот вжал голову в плечи.

– Мне просто нравилась мысль, что я могу быть кем-то еще. Помнишь, что я говорила об оружии? – продолжила Ариадна, и я кивнул. – Меня ужасно достали все эти условности. Может, я хочу ругаться матом, драться и пить медовуху, а не влезать в корсеты и любезничать с мужчинами втрое старше меня?

Принцесса ждала отклика в наших глазах, но все это казалось настолько далеким и ненастоящим, что мы не нашли подходящего ответа.

– Но, как вы понимаете, никто не спрашивает, чего я хочу.

Я опустился на траву, приглашая Ариадну присесть рядом. Принцесса на минуту вышла из леса, чем несколько смутила меня, но звуки скользящих по коре поводьев подсказали, что она отвлеклась на привязывание коня к дереву.

– Может, мне стоит уйти? – тихо предложил Индис.

– Нет, останься, – тут же возразила Ариадна, высовываясь из-за листвы. – Ты…

– Индис.

– Останься, Индис. Хочу, чтобы ты был свидетелем моих слов.

Пораженный эльф облокотился на дерево, сложив руки на груди; он еле сдерживался, чтобы не завалить принцессу вопросами. Как и у него, у меня их скопилось бесчисленное множество, но я не знал, насколько вправе задать хоть один.

– Я знаю, что совет Греи посоветовал отцу не обращаться к вам, и потому пришла сама. Полагаю, вы слышали о недавних стычках?

Ариадна осторожно выбирала выражения, и руки ее то встревоженно блуждали по полам плаща, то поправляли непослушные пряди. Казалось, если мы прервем ее хоть на мгновение, переживания разорвут ее на части. Это было столь очевидно, что даже вечно болтающий Индис предпочел помалкивать.

– Отец стал очень… воинственным. Недавно наши вассалы попросили о помощи: их дома грабили, а деревни сжигали, выживая с их собственной земли. И когда поход оказался настолько удачным, что воины вернулись не только освободителями, но и добытчиками, он будто ухватился за хвост ускользающей молодости. Его разведчики повсюду, и совсем скоро он перестанет довольствоваться мелкими победами.

Ариадна наконец села рядом со мной и закуталась в плащ, немного подрагивая, однако летняя ночь и теплые одежды были не в силах унять внутреннюю дрожь. Я поднял свою накидку с травы и набросил ей на плечи; она подняла взгляд, немного сдвинув брови, будто я вновь сделал что-то оскорбительное, но продолжила рассказ.

– К тому же он очень внимателен к советам моей старшей сестры. Да, она первая в списке наследников престола, впитавшая азы правления с молоком… молоком матери, – Ариадна сбилась, будто бы засомневавшись в точности подобранного выражения. – Многие решения в Грее принимаются именно с ее подачи и одобрения. Весь двор, за исключением, пожалуй, капитана гвардии, жадно внимает ее словам. И теперь, похоже, к ним присоединится еще и войско островитян во главе с принцем Хантом.

«Войско островитян». Я улыбнулся, поняв, что она разделяет мое пренебрежение. Правда, если причины моей настороженности были ясны, то с ее позицией еще предстояло разобраться. Как мне показалось, Ариадна была весьма приветлива с принцем; как и он, столь любезно намекнув ей на ненадлежащий вид.

– Они собираются напасть на Эдронем? – не выдержал Индис. – Но с какой целью? Что им искать в их холодных пустошах, что…

– Эдронем? – переспросила Ариадна, перебивая эльфа. – Впервые слышу. Ты прав, отправляться туда бессмысленно.

– Но эльфы с севера сообщили, что Грея напала на их лес несколько недель назад, – вмешался я.

– Может, и так, – согласилась принцесса. – Но новых нападений на них не планируется. Насколько мне известно, их цель – Амаунет.

Мы с Индисом переглянулись. Это королевство находилось так далеко на востоке, что за всю жизнь в Арруме я слышал о нем лишь дважды; их климат и природные условия не подходят для эльфов, и даже попытки побывать в тех краях давно не предпринимались. Пустыни, степи, песок, невыносимая жара – ад для любого представителя народа, чья жизнь неразрывно связана с Матерью Природой и жизнью, что она дает и отбирает. Сложно было даже представить, что привлекло Эвеарда в далеких засушливых землях.

– Именно поэтому на помощь приехали куорианцы, а не народ моей матери, хоть Драрент и находится значительно ближе, – продолжила Ариадна, заметив наше замешательство. – Никто, кроме них и самих амаунетцев, не знает, как пережить столь изнурительную дорогу.

– И жителей Шааро, – вздохнул я. – Если на этом гиблом острове все еще кто-то живет.

– Но разве у Греи когда-то были конфликты с Амаунетом? – поинтересовался Индис. – На почве ресурсов? Наследования власти? Торговли?

– Никаких связей, – отрезала принцесса. – Это меня и беспокоит.

Индис хотел вставить что-то язвительное – это желание легко читалось на его лице, а я еще никогда не ошибался с подобного рода предсказаниями, – но мой строгий взгляд остановил его до того, как он успел открыть рот.

– Когда-то мы с Минервой, как и все сестры, были близки. В детстве мы даже создали шифр, чтобы никто не мог читать наши записки. Строили вокруг себя уютный мир, в котором лишь мы могли друг друга понять, но теперь… сейчас мне кажется, будто я никогда не знала этого человека.

Какое-то время мы сидели в полной тишине. Ариадна пыталась справиться с подступившими слезами; слова о сестре дались ей непросто. К тому же то, что она поведала другому народу планы королевской семьи, легко могли счесть за измену. Эвеард не позволил бы казни состояться, но утратил бы к дочери доверие и любовь – то, что ребенок должен получать от родителя вне зависимости от возраста. Индис уставился в одну точку, пытаясь сосредоточиться. Я же поднялся с земли и принялся ходить вокруг деревьев, сцепив руки за спиной; действие бесполезное, но так я мог направить мысли в нужное русло.

– Жаль, что господина Айреда больше нет. Он бы быстро вразумил отца, – поджав губы, прошептала принцесса.

– Ты его знала?

– Я любила, когда он бывал в Грее, – пояснила она, ни капли не удивившись моему интересу. – Если визит выпадал на период цветения, он всегда приносил мне венок из ромашек. Ваш лес ведь потому так и зовут, верно? Айред рассказывал, что Аррум означает «золотой луг», потому что летом все поляны застланы коврами из ромашек.

Голос Ариадны вновь дрогнул. Было сложно понять, накопившиеся ли это переживания или скорбь по ушедшему другу детства, но когда она спрятала лицо в ладонях, а накидка слетела с плеч, я подошел и, желая поддержать, аккуратно коснулся ее спины.

В ответ на мой жест принцесса вскочила на ноги и быстро избавилась от влажного блеска глаз. Лицо ее приобрело серьезное, настороженное выражение.

– Все нормально, – бросила она, словно то были не слова, а тысяча маленьких кинжалов, призванных сделать из меня решето. – Не стоит меня жалеть.

Я, действовавший инстинктивно и не помышлявший ни о чем дурном, лишь поджал губы в ответ. Мой опыт общения с эльфийками не был богат, а с девушками из числа людей и вовсе стремился к нулю; устройство их разума мне малознакомо. Я слышал, что задеть их чувства в разы проще, и все же реакция Ариадны на попытку поддержать все равно показалась мне преувеличенной.

– Я не знаю, что вы будете делать с той информацией, что я на вас обрушила, – нарушила неловкую тишину принцесса. – Простите за это. Но я подумала, что вам стоит знать. Может, вы передадите мои слова вышестоящим лицам.

– Так и поступим, – ответил Индис.

– По крайней мере, я знаю, что господин Айред хотел бы… – Принцесса замялась и, чтобы скрыть это, протянула мне мою накидку. – Спасибо. До встречи, Териат. Индис.

Обратившись к моему другу, Ариадна присела в наигранном реверансе, что наконец заставило его хоть немного улыбнуться.

– Хорошей дороги, принцесса, – ответил он ей таким же театральным поклоном.

– До встречи, лисица.

Мое прощание едва ли достигло адресата – девушка уже скрылась из виду, напоминая о себе только удаляющимся стуком копыт, – но я не сумел произнести его раньше. Индис с тяжелым вздохом опустился на траву, и я тут же прилег рядом.

– Почему ты не сказал ей, что Айред – твой отец?

– А почему ты не твердишь каждому прохожему, что ты – сын азаани?

Индис понимающе кивнул головой.

– Вот и я о том же, – согласился я, устремив взгляд в беззвездное небо. – У нас мало общего.

Глава 4

Мы с Индисом решили разделиться. Азаани, несмотря на все выходки сына, беспрекословно доверяла ему, и поэтому именно он должен был поведать ей обо всем, что нам рассказала принцесса. Если возникнет необходимость, меня вызовут, и я подтвержу его слова. До тех пор я должен был, не подавая виду, заниматься своими делами и выполнять привычные обязанности.

Усидеть на месте оказалось сложнее, чем я предполагал, однако вскоре, к счастью, наступило время охоты.

Наш отряд состоял из семи эльфов и оставался неизменным на протяжении последних двух десятков лет. Охотой занимались лишь молодые эльфы, даже юные – не старше ста пятидесяти, – физические способности которых находились на пике: наши реакции молниеносны, зрение остро, слух превосходен, а руки отправляют стрелы в воздух быстрее, чем животное успевает набраться сил для спасительного рывка. Для добычи годился любой зверь – лично я предпочитал кабанов, – и лишь олени могли жить в Арруме без страха.

Эльфы считали их священными, и потому численность этого вида день ото дня лишь возрастала. Тело и разум рожденного в наших землях оленя чрезвычайно развиты: любой из них вдвое или втрое больше обычного, а взгляд их осмысленнее, чем у самого умного скакуна. Есть среди них и кое-кто особенный – мы зовем его Эвлон, что на древнеэльфийском значит «правителей оленей», – и он находится в тесной связи с азаани. Ориентируясь на людские обычаи и называя ее королевой эльфов, Эвлону присвоили титул короля Аррума, однако чаще мы звали его иначе – Духом Леса. Придя к Дворцу Жизни, Эвлона можно нередко застать там, величественно лежащим на траве. От Духа Леса всегда исходило легкое свечение, словно прямо за ним находилось его личное солнце, а благоговение, кое любой ощущал в его присутствии, – одно из самых сильных чувств, что кто-либо может испытать. Правители леса не существовали друг без друга: божественная связь пустила корни глубоко в их сердца и не позволяла разлучаться надолго. Между ними существовало то, о чем так мечтают друзья и любовники, – связь, которую больше никому не суждено познать.

В тот день я забрался в малознакомую часть леса. Смена места для охоты усилила и без того заметную тревогу, но спорить при разделении территорий я не стал – смена позиций являлась неизбежным шагом на пути к отточенному навыку. Я приметил на небольшой полянке место с примятой травой; какой-то зверь обосновался в тени раскидистых кустов и, судя по цвету травы, сделал это давно, время от времени возвращаясь к полюбившемуся месту отдыха. Затаившись в густых зарослях, я принялся ждать. Мой любимый момент. Я – весь внимание, и жизнь леса словно входит в мой разум, как в открытые двери. Чарующее пение птиц. Шелест листьев; осень уже постепенно вступала в свои права, а потому звук этот менялся день ото дня. Ветер, складывающий свои порывы в причудливые звуки.

– Аарон, – вновь послышалось мне.

Я бы подумал, что это было далеко зашедшей шуткой Индиса, что он намеревался свести меня с ума – в это несложно было поверить, – но звук как бы пролетел мимо, случайно коснувшись моего слуха, словно был лишь дуновением ветра. Меня окружала лишь тихая идиллия осеннего леса. И кое-кто еще.

Огромный вепрь с темно-коричневой шерстью медленно вышагивал к излюбленному месту. Встретив по дороге куст с ягодами, он, похрюкивая, наклонился к плодам и стал усердно вылавливать их из густой листвы. Изо рта, устремляясь в небо, торчали два огромных клыка. Самец.

Я аккуратно снял лук, чудом сумев не издать ни малейшего звука, вытащил из колчана стрелу и нацелил на животное. Легкая добыча: находившаяся неподалеку цель практически не двигалась, но странное ощущение в груди не позволяло сделать выстрел. В глазах помутнело. Пальцы ослабли. В ушах нарастал неприятный звон; сначала он был похож на назойливого комара, затем перерос в рой пчел, а после – в оглушительный вой. Боль была столь сильна, что перетянула на себя все внимание. Рука соскользнула с тетивы, и стрела вылетела из рук, неловко приземлившись прямо у облюбованного кабаном куста. Он тут же обернулся на источник звука.

Я смутно понимал, что происходит. Отбросив лук, я попытался закрыть уши ладонями, надеясь, что это хоть как-то поможет, но это лишь отрезало от меня часть внешнего мира, и звон заполнил все мое сознание. Кабан топтался на месте, словно разгоняя в крови нарастающую ярость, и, взревев, кинулся в мою сторону. Разум кричал, что пора бежать, но ноги не слушались, словно вросли в землю. Вепрь стремительно приближался, но в паре метров от меня вдруг пронзительно взвизгнул и повалился на бок. Звон резко закончился. Я встал на колени и выглянул из-за куста, служившего мне укрытием; беспомощное животное сотрясалось в конвульсиях, и стрела в брюхе вторила его движениям.

– «Спасибо» не скажешь? – послышался голос Аэгтира.

Удивительно высокий и худой для представителя нашего народа, он не был рожден для охоты – уж слишком угловат и неповоротлив, – но победил предрассудки упорным трудом и природным талантом. Аэгтир показался между деревьев, и я изумился, с какого огромного расстояния он разглядел нависшую надо мной опасность.

– Спасибо, – растерянно ответил я, поднимаясь на ноги. Слух не уловил ни призвука недавнего безумия.

Напарник подошел и, сощурившись, оглядел меня.

– Что с тобой? – обеспокоенно спросил он, кладя руку мне на плечо. – С каких пор ты так неаккуратен? Он мог разорвать тебя на части!

– Не имею понятия, – прошептал я, запуская руку в волосы.

По какой-то причине я всегда совершал этот жест в попытках что-либо осмыслить.

Глава 5

Тишина и неизвестность пожирали меня. Беспокойство, озвученное азаани на недавнем собрании, растворилось в воздухе, будто ничего и не произошло. Маэрэльд не отдавала приказов. Индис признался, что передача информации матери – пожалуй, все, на что он был способен в данной ситуации. Об Ариадне я больше ничего не слышал. Меня мучила мысль, что ее поступок повлек за собой страшные последствия и король не пощадил дочь, позабыв обо всей любви, что когда-либо к ней испытывал.

То, насколько меня тревожило ее отсутствие, виделось мне не меньшей проблемой. Я встречал принцессу трижды: в первый раз она пригрозила мне смертью, во второй – в беспамятстве прыгнула в мои объятия, наутро оказавшись принцессой, а в третий – раскрыла двум малознакомым эльфам тайные планы королевской семьи. Стоило ли доверять такой особе? Разумеется, нет. Я прозвал ее лисицей лишь из-за случая в лесу, но сходств с каждой встречей находилось лишь больше. И все же я знал, что она ни разу не солгала; излишняя эмоциональность не способствует успешному сокрытию истинных замыслов. Мне подумалось, что цвет ее глаз символичен: она металась между верностью Грее и ее сероглазому королю, и все же пришла к тем, чья радужка ярче самой пышной летней зелени, чтобы защитить отца от необдуманных поступков.

Впрочем, наши глаза темнеют со временем. Жизнь эльфа растягивается на десять людских, и на всем ее протяжении от зрачка медленно расползается карий цвет. Полагаю, так деревья видят птицы с высоты своего полета: в расцвете сил густая крона пестрит зеленью, а к концу жизни листья постепенно опадают, обнажая иссыхающий коричневый ствол. Правило обходит только избранных, занимающих пост азаани. Никто, кроме Богини, не волен знать, когда правителю придет пора смениться, а потому продолжительность жизни нынешнего также покрыта тайной; лишь после того, как природа обозначает следующего избранника, карий цвет пускает свои корни.

Очнувшись от размышлений о судьбе принцессы, я обнаружил, что брожу у границы, откуда виднелись вершины всех четырех башен Греи. Южной башне дали имя Солнца, северную прозвали в честь Луны, западной досталось звание Закатной. Однако лишь одна из них – башня Восхода – словно притягивала меня, снова и снова подводя поближе к тракту и призывая путеводные огни факелов на зубчатой вершине не дать мне сбиться с пути. Несколько раз я останавливал себя, сопротивляясь странному желанию, но так и не сумел его побороть.

Только на полпути я додумался проверить наличие лука и стрел за спиной, а затем, когда потянулся к ним, вспомнил и про капюшон. Как оказалось позже, переживать не стоило: на стене у восточной башни не оказалось ни единого стражника, а дверь, находящаяся в основании сооружения и замаскированная под часть стены, была даже слегка приоткрыта. Справа от нее висела деревянная табличка, надпись на которой, к сожалению, я прочесть не сумел.

Ощутив несвойственный мне прилив смелости, я вошел в башню. Крутая винтовая лестница вела на самый верх, лишая возможности свернуть или укрыться где-либо на случай, если навстречу будет спускаться стражник. В середине пути мне показалось, что я услышал приближающиеся шаги; инстинктивно вжавшись в холодную каменную стену, я получил в затылок осуждающий за глупость удар от древка лука. Наклонив голову, я униженно потер пострадавшее место, и мой взгляд привлекло яркое пятно на одной из бессчетных ступеней.

Красная нить.

Подняв ее, понял, что мои губы невольно расплылись в улыбке. Проникнув в башню, я не думал, что так легко отыщу лисицу; признаться честно, сомневаюсь, думал ли вообще. Надеясь, что нить означала ее присутствие в башне, я ускорил шаг, перепрыгивая ступени на пути к вершине. Ночная тишина не давала мне никаких надежд, но возникший в воздухе теплый аромат костра все исправил.

– Ты обронила, – произнес я.

Мой голос был тихим, но пронзительным всплеском прорезал тишину.

Ариадна вздрогнула и, схватившись левой рукой за кинжал, резко повернулась. В окне за ее спиной зияло ночное небо. При виде меня испуг в глазах принцессы смешался с изумлением, и она покачнулась, потеряв равновесие. Пламя факела дрогнуло. Тело среагировало быстрее разума – что в последние дни случалось чересчур часто, – и спустя мгновение моя рука уже лежала на ее талии, неприлично крепко удерживая ошарашенную девушку.

Мы замерли.

Когда я коснулся ее бархатного платья, обнажавшего загорелые плечи, с ее губ сорвался громкий выдох. Я не знал, как скоро стоило ее отпустить; возможно, я и вовсе не желал этого делать. Странное чувство теплом расходилось по телу. Румянец на ее щеках пылал, особенно яркий в приглушенном свете факелов, хоть, возможно, и был частью макияжа, положенного ей по статусу. Вена на шее пульсировала, словно ползающая под кожей змея, но учащенное дыхание она усиленно сдерживала, вероятно, не желая выдать волнение. Ариадна протянула руку к моему лицу, и я, решив, что мне предстояло получить пощечину за оскорбительное поведение по отношению к особе королевских кровей, поспешно убрал руку за спину и отошел на два шага.

– Териат, – прошептала она, казалось, в еще большем замешательстве.

– Я переживал, – признался я, нащупав баланс между шепотом и оглушительным эхом. – Почему-то мне казалось, что нам стоит ждать тебя в Арруме, но ты так и не появилась.

Ариадна коротко улыбнулась и, подняв нить, что я обронил в попытке поймать принцессу, подвязала ей волосы.

– А мне казалось, что вам нужно время, чтобы все обсудить, и мое присутствие будет лишним.

Я коротко кивнул. Разумеется, она была права. Хоть прошедшие дни и не ознаменовались какими бы то ни было решениями, никто не знал, что обсуждается на собраниях Двадцати.

Ариадна же уже отошла от смущения и заняла позицию обороны: расправленные плечи, прямая спина, чуть вздернутый подбородок. С собранными волосами ее лицо казалось строже, черты – более резкими, фигура в платье – более женственной. Образ мальчишки-задиры, которого она придерживалась в свободное время, совершенно не вязался с тем, как она выглядела в пределах замка. Впрочем, что-то внутри подсказывало мне, что это была лишь маска и дорогие ткани для нее – не более чем театральный занавес, служащий декорацией для мастерски исполненного представления.

– Что написано на табличке у входа?

Я задал вопрос, чтобы прервать нависшую тишину, давившую на плечи нестерпимым грузом; мой интерес был совершенно серьезным, но принцессу он заметно позабавил. Она не выходила из роли, наигранно прикрывая рот ладонью, что весьма забавно контрастировало с хрюкающей от смеха Мией после состязания в трактире. Заметив серьезное выражение моего лица, она изменилась в лице.

– Ты… ты серьезно?

– Более чем.

– Разве эльфы – не древняя раса, превосходящая людей в развитии, и бла-бла-бла?

Узнаю лисицу.

– Мы говорим на вашем языке… – прислоняясь к стене и складывая руки на груди, объяснил я, – …как ты могла заметить. Но письменность, за редким исключением, не изучаем. Нет нужды.

Ариадна, посчитав аргумент разумным, пожала плечами и не глядя запрыгнула на подоконник; сердце на секунду замерло. Неустойчивое положение принцессы заставляло кровь разгоняться и огненными потоками проходить через вены, чтобы в любой момент суметь среагировать.

– Я могу научить тебя, – заявила она.

– Боюсь, я не могу позволить себе такого учителя. Разве что Ваше Высочество не принимает оплату листочками да травинками в довесок к монетам.

Ариадна смягчилась, но обращение ее не порадовало.

– Прошу, не называй меня так. Как хочешь, но только не «Ваше Высочество». При первой встрече я не просто так…

– Хорошо, лисица, – перебил я ее.

Будь мы в замке, эта выходка могла бы стоить мне головы. Однако принцесса, судя по реакции, приняла это как комплимент; ей не хватало неформального общения. Прозвище ей, казалось, тоже пришлось по нраву.

– Можем встречаться дважды в неделю. Или трижды, – деловитым тоном предложила Ариадна, заходив кругами по комнате, словно планируя не уроки письменности, а военное наступление. – После заката здесь, в башне. Тут редко кто-то дежурит, поэтому всегда смотри в это окно. – Она указала на место, откуда чуть не выпала несколько минут назад, а затем перевела взгляд на факел на стене напротив. – Если путь будет чист, я буду зажигать огонь. Если нет – значит, я не сумела выбраться из лап придворных или прогнать стражу.

Я кивнул, подтверждая, что запомнил условия. Не представляя, как будут проходить наши занятия, а также ради чего мне вообще учить людскую письменность – уж точно не ради таблички на входе в башню, – я не придумал ничего лучше, как спросить:

– Что, хочешь проводить вместе больше времени?

– Похоже, однажды пересекшись, наши пути теперь переплетены. А я не люблю неграмотных, – с наигранным презрением бросила она, и мы обе рассмеялись.

Полагать, что три вечера в неделю принцесса будет посвящать мне, было самонадеянно и глупо. Список мешающих тому причин пополнялся ежедневно. Во-первых, король усилил охрану в замке, разбавив отряды гвардейцев множеством южных воинов. Во-вторых, зачастую Ариадна проводила время иначе. Каждый раз, когда в рассказе о ее дне я слышал имя принца Куориана, меня пробирала дрожь. Она едва ли хорошо отзывалась о нем; чаще рядом с его именем стояли прилагательные вроде «заносчивый», «высокомерный» и «наглый», но он, напротив, проявлял к ней недюжинный интерес. Его общество навязывалось лисице при любом удобном случае, и, если нам доводилось видеться после ужинов в его компании, Ариадна всегда приходила измученной, словно после выматывающей тренировки по рукопашному бою. В такие вечера мы мало что изучали; я лишь повторял пройденное, а она молча устремляла взгляд в пустоту и изредка тяжело вздыхала.

Незнакомое чувство прожигало дыру в моем сердце. Ненависть? Никогда не думал, что приду к такому – ненавидеть человека, встреча с которым ограничилась лишь одним невзаимным взглядом. Он не сделал мне и моему народу ничего плохого. Все, что меня в нем не устраивало, – его внимание к своенравной принцессе и то, что оно не доставляет ей удовольствия. Лишь навевает скуку.

Ревность? Глупости. Эльфы не славятся бурной личной жизнью, потому как разумны. Ревность являет собой страх потерять того, кем ты обладаешь. Но разве можно считать кого-то своей собственностью, не противореча здравому смыслу? Разумеется, нет. Является ли Ариадна моей собственностью? Даже думать о таком не следует.

Впрочем, после отъезда объединенного войска Греи и Куориана на восток настроение принцессы пришло в норму, и кипящая во мне неприязнь поутихла. Улыбка все чаще озаряла ее лицо, пышные платья сменились на более привычные рубашку и брюки, а по ночам, если занятие затягивалось или начиналось позднее обычного, она часто обсуждала со мной увиденные на небесном полотне светила.

– А что означает это созвездие? – с восхищением спросила Ариадна.

Обучение людской письменности шло медленно. Лисица была слишком неусидчива и любопытна, чтобы быть учителем, а потому зачастую мы проводили вечера за светскими беседами об обычаях и легендах наших народов. Особенно ее интересовали предания о звездах. «Столь далекие и недосягаемые, но все же тонко чувствующие и откликающиеся», – так она описала их, когда увидела мерцание одной из звезд, словно заметившей ее терзания и давшей понять, что чувствует то же самое.

– Мы зовем его Маэт, – пояснил я, когда, наконец, разобрался, куда именно направлен взгляд принцессы. – Бой, иначе говоря. Видишь, друг напротив друга, по три звезды с обеих сторон, словно два, хоть и небольших, но войска? – Я потянулся к ее руке, чтобы указать на их расположение, но вовремя остановился. Никаких касаний – только слова. – А между ними – куча маленьких-маленьких звезд. Они всегда слегка мерцают, будто стрелы, что воины пускают друг в друга. Есть поверье, что, когда мерцание прекратится, наши земли больше никогда не познают горечи войны.

– Сомневаюсь, что это возможно, – разочарованно пробормотала она, опуская глаза.

После первой встречи в башне я больше ни разу к ней не прикасался. Не знал, каким было чувство, охватившее ее существо и забравшее возможность дышать, – будоражащим или тревожащим, – но случившееся было еще слишком свежо в моей памяти, чтобы я решился вновь заставить принцессу ощутить подобное. Желание дотронуться накатывало вновь и вновь, пытаясь выплеснуться, как вино из кубка на самом богатом из пиров, но я четко осознавал, что между нами – огромная пропасть, хоть мы и старались ее не замечать. Заглядываться на еле видные морщинки в уголках глаз, когда она смеется, на одинокую ямочку на правой щеке, слушать, как она препирается со стражниками за дверьми башни, уверяя, что не нуждается в помощи, – пожалуй, довольствоваться этим было не так уж плохо.

Я предпочитал, чтобы о моих походах в Грею знало как можно меньше и людей, и эльфов, а потому Индис дежурил на западном выходе из леса в разы чаще, чем прежде. Его упорство и самоотверженность восторгала прочих часовых, и однажды вкусив искреннюю похвалу, он больше не мог отказать мне в услуге. Взамен он требовал лишь одного: развернутых ответов на все его – крайне многочисленные – вопросы. Впрочем, вскоре область его интересов сузилась до двух, касавшихся буйствующих в моей душе чувств. Бэтиель, периодически ожидавшая моего возвращения в компании друга, презрительно фыркала, стоило Индису завести разговор.

– И что вы находите в этих людях? Живут, как букашки, жадные, глупые…

– Сколько трудов из библиотеки ты прочитала на этой неделе, свет жизни моей? – в том же тоне ответил ей Индис.

Оскорбленная эльфийка кинула в него первую же ветку, до которой смогла дотянуться.

Осень постепенно вступала в свои права. Бездумно прогуливаясь по извилистым тропам, я набрел на усыпанную ромашками поляну. Так долго они цвели лишь в этом месте; порой их можно было увидеть даже выглядывающими из-под толщи снега. Я часто приходил туда с отцом, когда перед отъездом в замок тот собирал букет для очередной знатной дамы. Впрочем, возможно, он делал это лишь для одной из них.

Поддавшись мимолетному порыву, я принялся выбирать цветы для венка. Чтобы развлечь меня и скоротать время, отец всегда напевал что-то незамысловатое, и я неосознанно принялся мурлыкать случайную мелодию себе под нос. Музыка всегда завораживала меня, а процесс ее создания и вовсе казался мне чем-то невероятным, подвластным разве что самым талантливым из живущих. Однако все попытки научиться петь – и уж тем более играть на инструментах – оборачивались крахом, из-за чего пел я редко, стараясь избегать наличия зрителей.

Плетение венков, как оказалось, тоже требовало определенного опыта, но я точно знал, у кого его было в избытке. Сестер ничуть не расстроило, что предназначенные им украшения пришлось плести собственноручно; они самоотверженно учили меня создавать прекрасное – разве что Талани сообщила, что у меня «неповоротливые пальцы», и вложила во вздох всю тяжесть нелегкой девичьей жизни, когда я не сумел завязать стебли в последний узелок. Шаэль и Файлин не разделяли негодования сестры и, водрузив на голову венки, полдня хвастались, что братец сам соорудил для них подарки.

Вечером того дня я собирался наведаться в башню за новой порцией светских бесед и, возможно, парой букв из людского алфавита. Однако, увидев у поста Индиса гонца-полукровку, тут же почуял неладное. Богиня одаряла магией не всех, и потому не каждое дитя смешанной крови становилось друидом, как мой отец или мать Бэт; таким полукровкам оставалось лишь выбрать народ, с которым им хотелось бы провести свою жизнь. Некоторые, как Эландор, жили среди людей, но сердцем оставались верны лесу. Я видел его лишь несколько раз, и прежде он редко приносил дурные вести. Но, судя по раскрасневшемуся лицу и стекающей по лбу гонца капле пота, сообщение было срочным.

– Войска вернулись с востока, – крикнул полукровка, уже запрыгивая на лошадь. Он повторил это для меня, ведь не стал бы уезжать, подробно не отчитавшись перед постовым. – Я вернусь, как только станет известно что-то еще.

Индис хлопнул лошадь по крупу, и та, заржав, ринулась на тракт, в то время как наездник отчаянно пытался не слететь с ее спины. Эльф повернулся ко мне, и я отметил, что впервые видел его лицо таким: серым, осунувшимся, с напряженными до скрипа челюстями, отчего скулы его делались острыми, как клинок. Он поднял на меня глаза, и плещущаяся в них тревога тут же захлестнула и меня.

– Они вернулись, – повторил Индис, скорбно оглядываясь на силуэт Греи. – Зашли в город через западные ворота, чтобы не попасться нам на глаза. Амаунет пал. Перебили всех.

Войску понадобилось поразительно мало времени, чтобы не просто добраться до восточного государства, но и одолеть его. Король Аббад славился тем, что был для своего народа почти божеством; его почитали, беспрекословно выполняя приказы. Мне не верилось, что его подданные могли так легко сдать крепость чужакам.

– О, ты еще не слышал про трофеи, – горько усмехнулся Индис, заметив страх и непонимание на моем лице. – Островной принц казнил всю королевскую семью и вернулся в Грею с их головами на седле. Дикарь.

Все мое существо содрогнулось. Король Амаунета был на редкость плодовитым мужчиной – впрочем, как я слышал, на востоке это было в порядке вещей, – и количество его детей исчислялось десятками. Островитяне не внушали мне доверия, но я сомневался, что их принц настолько бесчеловечен.

Отвечая на немой вопрос в моих глазах, Индис добавил:

– Да. Всех детей – тоже.

Глава 6

Как только наступило утро, я, игнорируя просьбы и предупреждения Индиса, отправился прямиком к азаани. Мне было плевать, как с ней говорить – как с главой народа или как с матерью близкого друга, как со старшим товарищем или как с равной себе, – я чувствовал, что должен был рассказать ей все, что знал, и как можно быстрее. Я хотел защитить свой народ.

Азаани сидела на плетеном троне в главном зале Дворца Жизни. Хоть горные эльфы и даровали лесному народу камень, природа все равно внесла свои коррективы в архитектуру здания. Стены и пол зала – как и многих других комнат – были покрыты вечнозелеными травой, мхом и плющом; они питали строение силой и сами подпитывались его неизменностью и непоколебимостью. Гармония, которой могли бы достигнуть и эльфы, если бы пути братских народов не разошлись.

Эвлон, из раза в раз поражающий меня своими размерами, уткнулся носом в плечо Маэрэльд, божественным светом освещая ее лицо. Она медленно гладила оленя по голове, что-то ласково шепча. Сначала ухо священного животного нетерпеливо дергалось, намекая королеве на нежелание слушать, но затем Эвлон и вовсе затряс головой, будто выгоняя из нее все, что она только что ему поведала. Мне впервые доводилось видеть отсутствие у них единодушия. Поднявшись, олень одарил спутницу возмущенным взглядом, отошел на несколько метров и устроился на траве неподалеку от трона. Спокойный, устремивший взгляд вдаль, он был похож скорее на статую, окутанную неземным свечением, нежели на животное, и от этого его могущество изумляло лишь сильнее.

Обратив внимание на гостя, потребовавшего аудиенции в столь ранний час, Маэрэльд встала, сложила руки на животе и поприветствовала меня медленным кивком.

– Здравствуй, Териат, сын Айреда, – произнесла она тихо, не проявляя особенного интереса. – Чем я могу помочь тебе в это чудное утро?

– Жаль сообщать, моя королева, но солнечный свет не избавляет нас от тени опасности, нависшей над лесом, – начал я серьезно, с каждым словом говоря все громче. Если мои слова услышит кто-то еще, азаани будет сложнее от них откреститься. – Я знаю, мы живем в мире с людьми, и я всегда ценил это. Однако вы помните, как наши братья и сестры из северных земель сообщали о тревожащих их нападениях?

Вопрос был риторическим, потому в ответ азаани лишь кивнула.

– В Грею прибыло войско с острова Куориан, но их целью оказались вовсе не гиблые земли Эдронема, – продолжил я, замечая, как глаза эльфийки сужаются, а подбородок поднимается, открывая напряженную шею. – Они были на востоке, в Амаунете, и вернулись оттуда не бойцами, а завоевателями. Семья короля Аббада убита, как стадо скота, жестоко и бездумно, и неизвестно, сколько невинных полегло на пути войска к замку.

Маэрэльд медленно осмотрела меня, а затем оглянулась на Эвлона. Тот, в свою очередь, тут же отвернул морду, дав понять, что не собирается давать советов. Несколько разочарованная, эльфийка вновь повернулась ко мне, и на несколько мгновений дворец погрузился в звенящую тишину.

Я понимал, что едва ли первым сообщил об этом королеве, но, казалось, был единственным, кто попытался побудить ее к действиям.

– Ты предлагаешь нарушить мир с людьми? – резко спросила азаани.

– Нет, – закашлявшись от неожиданности, ответил я. – Напротив. Полагаю, они нуждаются в нас, как никогда. Король совершает безумства не просто так. Он правит Греей давно, и, оглядываясь на прошедшие годы, кажется, что подобное – не в его характере. Прежде он прислушивался к вам. Быть может, необходимо привести его в чувства, напомнить, что жестокость не приводит к добру – лишь к войне. Оскорбленные вернутся мстить, и…

– Ты не знаешь людей, – перебив меня, покачала головой Маэрэльд. Сойдя с пьедестала, она взяла мою ладонь и накрыла ее своей. Зеленый океан ее глаз накрыл с головой, волнами пытаясь потопить мои стремления, и я опустил взгляд, стараясь сфокусироваться на словах. – На месте Греи рождались и погибали королевства, еще чаще – сменялись короли. Ты несправедлив к Эвеарду. Уверяю тебя, люди обожают безумства. Он завоевывает чужие королевства сейчас, чтобы свергнутые короли затем пришли за его землями, и этот круг не прерывается тысячелетиями. Полагаю, их устраивает такое положение дел.

– Я уверен, что все не так однозначно, – продолжал твердить я. – У меня… есть знакомый в замке, и он считает, что старшая дочь короля с недавних пор сильно влияет на решения совета. Быть может, это как-то связано? Прошло не так много времени с тех пор, как вы сами собирали нас на поляне, и мы обсуждали, что…

– С тех пор многое изменилось. Стычка в Эдронеме была проверкой на внимательность. Или же тренировкой перед походом на восток. Впрочем, все это более не имеет значения, ведь цель их известна и, более того, достигнута. Нашего народа она не касается, – равнодушно ответила азаани. – Больше ни один эльф не доносил мне о подозрительных действиях. Кроме тебя. Вероятно, твой источник не так надежен, как тебе кажется.

– Уверяю вас, он близок к королю, и…

– Ты не дипломат, Териат, – бросила Маэрэльд, и я наконец осмелился поднять взгляд. Ее лицо стало серьезным и жестким; от привычной материнской теплоты не осталось и следа. Ни сочувствия, ни злости, ни замешательства; лишь легкое раздражение оттого, что ей приходится разбираться с фантазиями юного дурачка. – Ты не твой отец. Не думаю, что лезть в дворцовые интриги – хорошая идея.

Сравнение с отцом, как и всегда, сыграло на самых тонких струнах моей души. Я прекрасно знал, что и в подметки ему не гожусь, но то, что при этом он был эльфом лишь наполовину, делало параллель еще более уничижительной. В моем распоряжении была вечность, которую я мог наполнить чем угодно, ведь в мире обязательно существовало место и дело, уготованные именно мне. Однако по неизвестной мне причине каждый в лесу считал своим долгом указать на то, что планки отца мне никогда не достичь, а охотиться на кабанов и, видимо, однажды быть ими затоптанным – все, на что я мог рассчитывать.

Ярость обожгла все мое существо. Почему желание помочь не встречает на пути ничего, кроме пренебрежения матери народа? Да, порой матери произносят слова, которые ранят, желая оградить чадо от ошибок и трудностей, но впервые я чувствовал в себе силы воспротивиться навязчивой заботе.

Я попытался взглянуть на свою жизнь со стороны, и она неожиданно предстала передо мной гладким белым полотном. Сотня лет, а я не совершил ничего, о чем хотелось бы вспомнить. Люди же едва дотягивали до семидесяти, но история жизни любого пекаря или кузнеца была в сотни раз любопытнее моей, и осознание этого факта разжигало во мне огонь, способный превратить в пепелище все на своем пути.

– Тогда я сам разузнаю, в чем дело.

Все еще не успокоив внутренний пожар, я вытащил руку из капкана азаани и двинулся вглубь леса.

– Ты волен делать все, что хочешь, – бросила она вслед. – Но больше не смей мне указывать.

Глава 7

Тем же днем я, в составе небольшого организованного отряда, отправился на проходящий в Грее праздник осеннего равноденствия – он проводился каждый год, так же, как и его весенний вариант, и на ярмарках всегда были рады присутствию гостей из Аррума. Юные и любопытные эльфы, в свою очередь, никогда не упускали возможности посмотреть на мир за пределами леса. Да, посещать близлежащие королевства не было запрещено – несмотря на недавнее предостережение азаани, – и все же набраться смелости и объяснить желание побывать среди людей без видимой на то причины мог не каждый из нас. С тех пор, как люди стали отмечать праздники, что столетиями прививал им наш народ, такая причина возникла сама собой.

Торжество преображало город до неузнаваемости. Если раньше лишь рынок мог порадовать буйством красок и запахов, то теперь даже серые переулки пестрили и благоухали. Бесчисленные лавочки с украшениями из дерева и вырезанными на них рунами, подносы с сочными овощами и фруктами, мешочки с душистыми травами для приготовления пищи и аромата в доме, дорожки, усыпанные опавшими красными и золотыми листьями, – все это превращало обычно серый город в такой, о каком детям рассказывают в сказках.

Девушки, традиционно носящие в этот день венки из золотистых колосков, кокетливо хихикали, встречая нашу повозку по дороге к рынку. Как представители леса мы привезли на праздник его щедрые дары, а потому скрываться не было смысла; напротив, наше появление заметно порадовало жителей Греи. Отросшие до середины шеи волосы и их медный цвет помогали мне затеряться в толпе, но россыпь веснушек и стремящиеся к небу кончики ушей моих спутников не позволяли им скрыть свое происхождение. Детей в чужаках, разумеется, больше всего забавляли именно уши; они часто подбегали, застенчиво спрашивая разрешения их потрогать, и, лишь кончиком пальца коснувшись самой верхушки, дергались, словно дотрагивались до веретена, а затем убегали, заливисто смеясь. Их невинное любопытство всегда трогало мое сердце, но умиление быстро проходило, стоило завидеть напряженные лица родителей.

Телега шла медленно, позволяя народу восторженно приветствовать нашу делегацию, а нам – вдоволь насмотреться на богатое праздничное убранство. Все лавки были украшены красной и желтой тканью, что завораживающе переливалась в свете солнца, и я решил, что она похожа на знаменитый амаунетский бархат – вероятно, им многое удалось забрать из обители почившего короля.

Проехав сквозь рынок и вдохнув пьянящий аромат всевозможных специй, мы остановились у подножия холма – двое стражников преградили нам путь. У них на груди висели амулеты с рунами, но не такими, как те, что продаются на улицах, – эти были сделаны куда более искусно и украшены множеством деталей. Вероятно, в столь светлый праздник королевской страже полагались особые украшения.

– Вам выделена лавка на рынке, – мягко сообщил один из стражников, указывая рукой за наши спины. По его загорелому, вероятно, после похода на восток лицу скользнула легкая улыбка. Второй гвардеец стоял неподвижно, подобно статуе. – В этом году решено не устраивать празднование в замке. Король и его семья предпочли провести день с народом.

Я обернулся, словно надеясь тут же отыскать представителей власти в толпе. Их серые мантии с золотистым узором заметно выделялись бы на фоне одеяний простого люда, конечно, только если они не преследовали цели с ним слиться. Спрыгнув с повозки, я оглянулся на товарищей, и те отмахнулись, давая понять, что моя помощь им не требовалась. Взбодрившись, я проверил наличие мешочка с монетами на поясе, невольно задев еще и кинжал, и вошел в гущу празднующего народа.

Солнце начало спускаться с середины неба; у людей было еще примерно шесть часов, чтобы воздать ему свои дары.

С каждой улицы лилась музыка. Где-то воины играли на самодельных барабанах или и вовсе били по кастрюлям и бочкам, басом вторя примитивным мотивам. Где-то звучали струнные инструменты и лился сочный голос барда. Меня же привлек самый дальний угол рынка, за которым скрывался поворот к местному храму с садом и скромным фонтаном. Оттуда слышался удивительно гармоничный женский хор: голоса в нем присутствовали самые разные, но все они складывались в ласкающее слух звучание.

Благослови нас, Природа, Мать урожая!

И мы восславим тебя, провожая!

Приготовим пирог, зажарим гуся,

Накормим яблоками, прося,

Чтобы зимой урожай не погиб,

Чтобы вкусны были свекла и гриб,

Чтобы Мать Природа не обижалась,

А жатва из года в год продолжалась!

На душе чуть потеплело. Порой казалось, что люди совсем забывали о Богине – любое божество гибнет без любви почитателей, – однако каждые три месяца они восхваляли созданный ею мир, пусть и делали это лишь из-за отсутствия других поводов для веселья.

Как только песня подошла к концу, а исполнявших ее дам одарили громкими аплодисментами, самых младших участниц хора наградили нарядными венками. В их украшения вплели васильки; цветы, указывающие на путь жриц, что предстояло пройти юным греианкам. Спустя мгновение девочки исчезли в праздничном пейзаже, а старшие жрицы сложили руки на животе, смотря им вслед со снисходительной улыбкой.

Я продолжил исследовать город, напевая услышанную у храма песню, несмотря на множество прочих – она удивительным образом въелась в память. Из домов слышались смех и запахи свежеиспеченного хлеба и зажаренного мяса: женщины накрывали столы, чтобы провести теплый праздник вместе с семьей, уставшей после песен и плясок на улицах. Однако и улицы оказались не лишены аппетитных ароматов – лавки полнились свежей и вкусной пищей, которую, уверен, не стыдно было бы подать и королю. Не удержавшись, я вытащил тяжелую монету из мешочка на поясе и отдал ее юной деве, продававшей свежий хлеб, взяв взамен одну большую, длинную буханку. Она подняла взгляд и едва успела открыть рот, вероятно, собираясь сказать, что целой монеты ее товар не стоил, но я махнул рукой, отказываясь от сдачи, и быстро скрылся в толпе. Мои зубы врезались в хрустящую корочку, пропитанную ароматным маслом с чесноком и травами, и жадно впились во влажный мякиш – в нос тут же ударило облачко пара.

На секунду я потерял ощущение времени и пространства, а когда очнулся, перепугался при виде толкающейся толпы. Неожиданно все ринулись в одну сторону – к главной площади, и поток желающих занять место поближе к зрелищу едва не сбил меня с ног. Поддавшись всеобщему безумию, я позволил течению вести меня, куда бы то ни стремилось.

– Дорогие жители Греи! – раздался крик вдалеке. Голос низкий, величественный, но звучный и мягкий; я узнал в нем короля и ускорил шаг, чтобы добраться до площади чуть быстрее. – Солнце движется к горизонту, а, значит, скоро наступит время Танца Рогов!

Толпа довольно засвистела; кто-то рядом даже запрыгал от чрезмерного возбуждения. Мне впервые доводилось присутствовать при проведении этого ритуала; несмотря на то, что праздник проводился каждый год, я приехал на него лишь в четвертый раз, и в первый – остался так надолго.

Наконец добравшись до передней части площади, я увидел короля Эвеарда, возвышавшегося над подданными благодаря своему положению на холме. Он, как я и ожидал, не надел фамильной мантии; коричневая ткань его одеяния была подобна той, что носили горожане. Корону правителю поднесли лишь во время речи.

– Для Танца необходимо двенадцать мужчин, – продолжил король. – Шестеро представителей двора уже готовы к ритуалу. Еще шестерых должны выбрать вы. Поднимите руки, кто желает участвовать!

Настоящее сумасшествие захлестнуло толпу, и я сделал несколько шагов к краю площади, чтобы меня не затоптали. Помощники короля – два стражника, что остановили нашу телегу несколько часов назад, – спустились к народу. Их выбор, казалось, основывался не на желании горожан, а на их возрасте и физической подготовке. Один из них, тот, что не был воодушевлен приездом эльфов, схватил меня за локоть – вероятно, со спины мое телосложение показалось ему приемлемым, – но стоило обернуться, как он мгновенно ослабил хватку, а на лице отразилось нескрываемое пренебрежение. Когда набралось необходимое количество участников, их увели в замок, чтобы переодеть, а король приказал разжечь костер в центре площади и пообещал начать представление ровно через час.

С самого начала речи я ловил себя на том, что внимательно рассматривал замок за спиной короля. Следил за движением скрипучих доспехов и улавливал шуршание платьев во всех открытых дверях и незашторенных окнах, но так и не увидел ни одного смоляного локона.

Островитяне, особенно многочисленные в окрестностях дворца, расхаживали в местной броне и символике, и это вызывало ощутимое беспокойство.

Когда от солнца на горизонте остался лишь красно-оранжевый отблеск, а половина неба стала иссиня-черной, весь город стянулся к площади в ожидании зрелища. Огромный костер был готов к празднеству; языки его пламени едва не доставали до небосвода, в и без того теплый осенний вечер обдавая жаром несколько первых рядов зевак.

Когда толпу сотрясла новая волна свиста, я понял, что герои вечера появились в поле зрения, и обернулся к холму. Как и сказал король, это были двенадцать мужчин. Шестерым из них на плечи надели оленьи шкуры, а к головам прицепили рога, и от увиденного я невольно содрогнулся. К счастью, они повидали множество подобных танцев; около тридцати лет назад Грея подписала официальную договоренность, согласно которой обязывалась прекратить охоту на оленей. Хоть негласный запрет существовал и раньше, переговоры все равно оказались долгими и мучительными – Эвеард выдвигал немыслимые требования. В итоге Маэрэльд пришлось отдать людям еще одну часть Аррума под вырубку и земледелие, но и это было малой ценой за то, чтобы более не терпеть истребление священных животных.

Следом вышли мужчины в костюмах шута и музыканта, один – переодетый в девушку с преувеличенно румяными щеками и накрашенными губами, еще двое – в костюмах лучников и последний – в королевских доспехах. Добравшись до самой высокой точки перед спуском к толпе, всадник театрально наклонился, снял шлем и выпрямился.

– Это же принц! – послышалось в толпе.

– Принц Хант!

– Принц из Куориана!

Я неосознанно стиснул зубы. Не слишком ли много почестей для чужеземца? Бронзовая кожа принца светилась на солнце так же, как и лоснящиеся черные волосы, которые он без конца поправлял свободной от шлема рукой. Ханто дарил зрителей самодовольной улыбкой, и девушки в ближайших к нему рядах восторженно вздохнули, чем, несомненно, еще больше потешили его раздутое самолюбие. Получив свою порцию восхищений, принц вернул шлем туда, где ему и место, и я облегченно выдохнул, обрадовавшись возможности быть избавленным от его лица еще на какое-то время.

Пока все участники ритуала спускались к костру, зрители отошли на несколько шагов, освобождая место для импровизированной сцены. Суть ритуала проста: это – театральное представление, имитирующее охоту на оленей. Музыкант, что логично, создавал звуковое сопровождение, а потому, чтобы не испортить представление некачественным исполнением, его роль всегда отводилась лучшему королевскому барду. И это действительно было великолепно. По ходу того, как охотники приближались, а противостояние набирало обороты, музыка усиливалась, становилась более резкой и хлесткой, словно струны рвались под каждым движением пальцев, а звуки отскакивали от стен пустого каменного зала, а не отправлялись в открытое небо над заполненной площадью. Шут, в свою очередь, комментировал все происходящее на «сцене» в своей особенной манере – не слишком вульгарной, но не без доли юмора, чтобы королевская семья могла не скрывать неловкие смешки, пока толпа гогочет до изнеможения. Дева же, стараясь не слишком перетягивать внимание на себя, ходила вдоль зрителей с большой корзиной в руках, принимая дары от имени Матери Природы. Подношения были самыми разными: фрукты, овощи, сухоцветы, пироги, мясо. Кто-то из глубины толпы непочтительно бросал в корзину камни и прочие твердые предметы, иногда попадая в голову исполнителю роли. Лично я бросил в корзину несколько монет из искреннего сочувствия к мужчине, бывшему явно не в восторге от своего театрального дебюта.

Принц Куориана, одержав победу над оленями, поставил их на колени, «отрубил» им рога и поднял трофей в воздух, сообщая о своем триумфе. Триумфе человека над природой. Его жест вызвал во мне новую волну отвращения, но от смакования этого чувства меня отвлекло легкое касание в районе пояса. На мгновение я подумал, что какой-нибудь предприимчивый малец решил обокрасть эльфа-неумеху, срезав с пояса мешок с монетами, но, опустив глаза, я обнаружил, что мешок находился там, куда я его и повесил, и из него что-то торчало. Свернутый кусок бумаги. Он был оторван от большого листа наспех, что видно по неровному краю, а чернила растеклись, делая посланием сложным для прочтения. Учитывая, что мои уроки по людской письменности начались лишь недавно, прочесть записку было еще сложнее.

«В…е…им… в ба…е».

От напряжения я по привычке сдвинул брови. Каким образом я должен был понять это? Что это вообще могло значить? Слишком мало букв я успел выучить, чтобы хотя бы попытаться это прочесть, и даже не имел представления, как писалось мое собственное имя.

– Благодарю вас, благородный народ Греи, за участие в празднике осеннего равноденствия! – произнес король в полнейшей тишине, и я заметил, что, отвлекшись, пропустил момент самого Танца, когда всадник вовлекает в действо других артистов и желающих подданных. – И так как этот праздник восхваляет Природу и ее женское начало, я хочу, чтобы вас также поздравила и прекрасная часть моей семьи.

Эвеард сделал три шага назад, а из-за его спины возникли три статных фигуры. Его жена, королева Ровена, шла посередине; ее оливковая кожа и миндалевидные глаза выдавали южные корни, а темные волосы тугой косой лежали на левом плече. Слева от нее гордо вышагивала высокая девушка – вероятно, одного роста с королем, хоть я и не имел возможности сравнить, – и ее пшеничные волосы в свете костра полыхали, как солнце. Лисица же, стоящая по правую руку от матери, была напряжена; грудь ее часто вздымалась, словно она вбежала на помост за секунду до выхода к народу.

Записка.

«Встретимся в башне».

Я, до того держащий записку в руках, торопливо засунул ее в карман. Сердце на мгновение сжалось; она хотела меня видеть. Я приходил к ней по первому зову, но никогда не решался спросить, так ли сильно она ждет нашей встречи. Думал, что вежливость не позволяла ей нарушить данное обещание. Она могла не просто отказаться заниматься со мной – нет, она имела право приказать никогда не поднимать на нее взгляда, и я бы беспрекословно повиновался. И все же она продолжала зажигать огонь в башне Восхода, а я продолжал откликаться на зов, на время отметая тревожные мысли.

Сейчас же принцесса нарочно не смотрела в мою сторону. Корсет ее платья выглядел таким тугим, что на мгновение у меня сочувственно заныли ребра. Прямая юбка с небольшим шлейфом изящно оттеняла мягкую фигуру, а треугольный вырез на груди оголял россыпь родинок в области ключиц. Темно-зеленый цвет платья, подобный цвету хвои в разгар зимы, сливался с распущенными волосами, мелькая, лишь когда языки пламени освещали ее лицо.

– Мы желаем, чтобы ваши запасы пережили зиму. Говорят, она будет морозной, – нарушила тишину королева. Ее бархатистый голос прокатился по толпе, окутывая материнским теплом.

– Желаем, чтобы весна наступила как можно скорее, – продолжила Минерва, и ее голос оказался самым высоким и звонким среди всех. Я бы назвал его холодным, в противовес тембру королевы, хотя лицо ее и озаряла невинная улыбка, не позволяющая усомниться в искренности слов.

– А лето принесло свои плоды, – лениво закончила Ариадна. Я тихо усмехнулся, не в силах наблюдать ее скучающее выражение лица; оно должно бы было оскорбить меня, но упорное безразличие младшей принцессы лишь позабавило.

Толпа не обратила внимания на безобидную выходку Ариадны и довольно зааплодировала, благодаря правителей за праздник. Принц Куориана, стоявший все это время у костра с шлемом в руке, поклонился королю, как только тот вновь вышел. Ариадна сопровождала отца; он подхватил ее под руку, утягивая за собой и показательно игнорируя скромные попытки сопротивляться.

– Принц Хант, – произнес король, и народ вновь заинтересованно затих. – Вы показали себя сильным воином и умным мужчиной как в вымышленном бою, – Эвеард указал на кострище и людей в оленьих шкурах, – так и в самом настоящем. Я бы хотел, чтобы такой человек был подле меня и впредь.

Напряжение стало таким ощутимым, будто воздух стал гуще или и вовсе закончился; казалось, я смогу вырваться, только если найду силы достать кинжал и взмахнуть им.

– Я предлагаю вам руку своей младшей дочери, Ариадны, – продолжил король после долгой паузы. – Но ее сердце вам придется завоевать самостоятельно.

– Я приложу к этому все усилия, – кивнув, ответил принц, совершенно не удивленный судьбоносному предложению.

Вероятно, именно с этой целью он и прибыл в Грею; участие в походе на восток оказалось лишь удачным способом показать свои лучшие стороны перед будущим свекром. Однако если принц был в курсе планов короля, то принцесса, похоже, отказывалась в них верить. Ее глаза наполнил животный ужас, а тело оцепенело, и это было видно даже в слабом свете костра на расстоянии в сорок шагов; она крепко схватила руку отца, и тот на миг сощурился, будто ее ногти больно впились в его ладонь.

Народ взорвался ликованием. Союз с Куорианом – удачная идея для страны без выхода к морю и, следовательно, флота. Расширение торговых возможностей, разнообразие в еде, тканях, драгоценностях – список можно было бы продолжать до бесконечности. Однако сложно представить, что Грея могла предложить в ответ. Чем хотела отплатить островитянам? Чем собиралась снабжать их плодородные земли? Смешение королевских династий всегда представляло собой взаимовыгодный союз, а значит, если Грея не могла предложить нечто равноценное сразу, целью Куориана был возрастающий с каждым годом долг.

Горожане были взбудоражены радостной новостью, но все же слишком устали, чтобы задерживаться на площади допоздна, а потому принялись медленно разбредаться: кто-то отправился домой, кто-то – за пинтой эля, а кому-то предстояло еще несколько безрадостных часов, проведенных за разбором ярмарочных лавок. Найдя эльфов, с которыми мы вместе прибыли на праздник, я обнаружил их готовыми к отбытию в Аррум и предупредил, что вернусь самостоятельно. Едва ли заинтересованные, они, не дослушав, дали добро.

Учитывая темное время суток и народ, что стекался от сердца города к окраинам, смешаться с толпой и добраться до восточной башни было несложно. Войти внутрь – уже сложнее: мимо нее то и дело проходили группы воинов, преимущественно состоящие из островитян. Впрочем, никто из них не поднимался на стену. Уловив закономерность, я перестал изображать скучающего пьяницу, нашедшего опору в ближайшем дереве, и проскользнул в приоткрытую дверь.

Я не знал, была ли принцесса на месте встречи, но в середине пути к вершине услышал быстрые шаги и раздраженные вздохи, и сомнения тотчас исчезли. Когда я вошел, Ариадна резко обернулась, будто дикое животное, готовое накинуться на жертву: раскрасневшееся лицо, широко раскрытые глаза, раздувшиеся ноздри и побелевшие от напряжения кулаки.

– Да чтоб они сгнили в Драконьей Пустоши! Ты это видел?! – закричала она, рукой указывая в сторону дворца.

Я лишь смущенно кивнул в ответ.

– Интересно, как давно я стала куклой, которую можно передарить другому ребенку, когда наигрался сам?!

В приступе гнева Ариадна изо всех сил ударила кулаком по каменной стене, и из ее губ вырвался наполовину рык, наполовину стон. Обхватив разбитую ладонь другой рукой, она прислонилась к стене и медленно сползла по ней, опустившись на холодный каменный пол. Из глаз покатились слезы, но принцесса не всхлипывала, словно они лились против ее воли, нарушая негласный запрет.

Я, боясь спугнуть открывшуюся мне лисицу, присел рядом. Кровь с разбитых костяшек обильно капала на манжеты платья, и я оторвал от рубашки лоскут ткани, чтобы перевязать рану. Несколько секунд она сопротивлялась, не желая принимать помощь, но, верно оценив мою настойчивость, перестала. Не знал, стоило ли говорить хоть что-то, – по мнению Маэрэльд, мне не хватало ума, чтобы лезть в дворцовые интриги, – но и игнорировать откровенность Ариадны тоже казалось неправильным.

– Он сказал, что твое сердце островитянину придется завоевать самостоятельно, – напомнил я, намеренно назвав принца столь пренебрежительно. Принцесса мимолетно улыбнулась.

– Мою руку он уже отдал, и Хант ее принял, а это значит, что свадьба состоится, – охрипшим голосом ответила она. – Его успехи в завоевании моего расположения влияют лишь на то, как часто мы будем встречаться в спальне после нее.

– А что, если он передумает?

– Передумает? – сдвинув брови, переспросила Ариадна.

– Передумает на тебе жениться, – объяснил я. – Что, если ты будешь вести себя настолько несносно, что перспектива встречаться с тобой не только в общей спальне, но даже в одном городе, станет казаться ему непосильной ношей?

– И как именно я должна себя вести?

– Ты же хитрая, лисица, – прошептал я, большим пальцем коснувшись ее правой щеки, чтобы смахнуть последние слезы. Ариадна подняла на меня пронзительный взгляд. – Ты придумаешь, как стать занозой в любой заднице.

Мы оба сдавленно усмехнулись и чуть подались вперед, позволяя нашим лицам сблизиться.

– Людскую ругань ты осваиваешь лучше, чем письмо, – поддела принцесса.

– Могу научить тебя эльфийской, чтобы было честно.

Моя ладонь прижалась к влажной, горячей щеке, а лицо оказалось настолько близко, что пряди волос колыхались от ее дыхания. Я понимал: то, что я собираюсь сделать, идет вразрез со всем, во что я привык верить, вразрез с принципами, которым привык следовать, но невидимый импульс подталкивал меня, не обращая внимания на здравый смысл. Я чувствовал, как грудь недавно рассерженной принцессы взволнованно вздымалась, слышал ее взбунтовавшееся сердце, ощущал, как мою щеку щекочут ее ресницы. Едва дышал, пытаясь побороть сомнения или же отказаться от задуманного, но когда ее губы разомкнулись и двинулись навстречу моим, все аргументы тут же затерялись где-то в неразберихе мыслей.

Я так жадно впился в них, словно ждал этого мгновения вечность. Тело напряглось, чувства обострились. Два неловких, но требовательных движения губами, и сердце на мгновение замерло. Я подумал, что странное ощущение – плод моего воображения; я давно не испытывал подобного волнения. Однако когда губ словно коснулся горящий кнут, я резко отпрянул. В воздухе между нами мелькнула ломаная светло-голубая полоса. Губы Ариадны покраснели, и, приглядевшись, я заметил на них тонкую полосу ожога, а затем, дотронувшись пальцем до своей нижней губы, обнаружил там такую же.

– Что это было? – растерянно спросила принцесса.

– Прости, мне не стоило, это…

– Нет, нет, что это было? – уточнила она, прикасаясь к новообретенной ране.

– Я не знаю, – честно признался я.

– С тобой такое раньше случалось?

– Нет. А с тобой?

Я часто моргал, словно стараясь сорвать с глаз пелену, но ничего, разумеется, не поменялось. Подняв взгляд на Ариадну, я заметил, что румянец так и не сошел с ее щек. Она поднялась, отряхнула платье и принялась поправлять корсет, словно пытаясь устроиться в нем поудобнее.

– Никогда, – тихо ответила она. Я не услышал в голосе сожаления, но это, вопреки ожиданиям, ничуть не порадовало; прочих чувств в нем тоже не отразилось. – Останься тут еще на какое-то время, я выйду первой. Меня наверняка ищут. Доброй ночи, Тери.

Не успел я ответить, как каблуки уже принялись отстукивать затихающий с каждой ступенью ритм. Волнение отпустило мое существо, но то мгновенно заполнилось чем-то другим; чувством, которому я так и не смог дать названия. Я просидел в башне до рассвета, и лишь когда первые солнечные лучи коснулись кожи, вспомнил о возвращении в лес. Сонные стражники не заметили бы меня, даже если бы я выходил с гордо поднятой головой, крича о ночном поцелуе с принцессой, но я все же постарался не пренебрегать мерами предосторожности и тихо проскользнул мимо гвардейцев, скрываясь за еще пушистыми зелеными кустами. Пробираться сюда зимой будет сложнее.

Глава 8

– Я мог убить ее.

– Вряд ли, громовержец, – смеялся надо мной Индис, ничуть не скрывая сарказма. Он был уверен, что на ярмарке я выпил слишком много медовухи, а произошедшее после нее бессовестно выдумал, чтобы очернить образ будущей королевы Куориана. – К тому же, если все было, как ты рассказываешь, то молния была слишком маленькой.

– Да, но что, если бы она была больше? – настаивал я. – Что, если бы мы целовались дольше и она ударила бы сильнее?

– А ты знаешь, как это работает?

– Разумеется, нет, – огрызнулся я, раздраженный собственным бессилием. – Иначе бы не переживал.

Последние несколько дней оказались омрачены мучительными размышлениями о содеянном, раз за разом приводя меня к одному и тому же выводу. Я знал, что некоторые эльфы открывали в себе способности к особому взаимодействию с огнем и землей – двумя стихиями, что нам ближе прочих; стихиями, обозначающими начало жизни и ее конец, кромешную темноту и ослепительный свет, хоть ими спектр умений тиаров и не ограничивался. Половину мест в совете азаани традиционно занимали именно обладатели подобных талантов. Однако это ничего не объясняло; никто из них не касался небесного огня.

Мысли беспрестанно возвращали меня к поцелую. Черте, которую не следовало переступать.

Я пообещал себе, что никогда не свяжу жизнь с человеком, хоть и знал, как пылко и самоотверженно люди могут любить. Зная, что смерть отца сотворила с матерью, я не мог позволить детям увидеть, как мое сердце рвется надвое и уходит к Богине вместе с чужой душой. Наблюдая, как сдержанные, но по-прежнему искренние эльфы смиренно принимают то, что природа забирает их любимых, я пообещал себе, что буду стараться изо всех сил, чтобы пережить смерть родственной души так же.

Увидев, как лисица подвязывает волосы красной нитью, я раз и навсегда осознал, что мои обещания ничего не стоили.

– Даже если бы удар был сильнее, мы смогли бы ей помочь, – обронил Индис.

– Я мог ее обезобразить.

– Для тебя это что-то изменило бы?

– Она из королевского рода. Полагаю, для нее это важно.

– Я о том, что, если бы т… ты… убил ее, – понизив голос, добавил он. – Мы бы смогли это исправить.

Встретив мой растерянный взгляд, Индис жестом пригласил пройтись, указывая на узкую дорожку, ведущую вглубь леса. По эльфийским меркам Сэльфел считался молодым водоемом, но витавшие вокруг него легенды были так стары, что отпугивали любопытных. Впрочем, именно поэтому Индис находил там пристанище. Он любил бывать у пруда один, особенно по вечерам, наблюдая, как горящий огнем диск солнца скрывается за горизонтом, а на смену ему по одной, словно стесняясь, на небесное полотно выходят звезды. Отражаясь в водной ряби, они будто танцевали, встречаясь с теми братьями и сестрами, соприкоснуться с которыми в небе им было не суждено.

Я медленно ступал по дорожке, вторя шагам друга и терпеливо ожидая, когда он соберется с мыслями, чтобы пояснить сказанное.

– Я тогда прожил всего шесть зим, – начал Индис. Мы остановились у беседки, сплетенной из ветвей вековых деревьев. – Твоя мать как раз была беременна тобой. Я всегда любил бывать здесь, а в жаркий день ледяные воды Сэльфела и вовсе казались единственным спасением, но, как ты знаешь, детей никогда не пускают сюда в темное время суток. Лунный свет едва достает до водной глади.

Эльф встал около одного из деревьев и, сложив руки на груди, прислонился к нему плечом. Я постарался разглядеть пруд за его спиной, но о границах воды оставалось лишь догадываться, доверяя бликам от слабого свечения звезд.

– Разумеется, я никого не послушал. Заявился сюда посреди ночи, – продолжил Индис. – И священные воды не простили мне этой ошибки.

По спине пробежал холодок, подгоняемый неприветливым осенним ветром. Я заметил, что держу челюсти крепко сжатыми, хоть и знал, что это не было концом истории, ведь Индис уже почти сотню лет сопровождал меня, куда бы я ни шел, раздражая напускным весельем и ребячеством.

– Азаани воскресила меня. Почувствовала, что со мной что-то не так, подняла всех. – Эльф провел по телу руками, словно в него осколками впивались болезненные воспоминания. Потянувшись к неприметному деревянному украшению, которое за годы дружбы я замечал лишь изредка, он вытащил его из-под рубашки. – Меня вытащил Эвлон. Мой кулон… он зацепился за рога Духа Леса, помог выбраться на поверхность. С тех пор я его не снимаю. Азаани воскресила меня, но потратила на это много сил, вероятно, пожертвовав частью своей жизни. Она предпочитает упускать этот момент в своих рассказах, но я понимаю, что такая магия не может пройти бесследно. Поэтому я знаю, что она спасла бы твою принцессу.

– Пожертвовав собой?

– Жизнь человека коротка относительно моей или азаани, поэтому, хоть мать и не стала бы воскрешать всех подряд, она могла бы помочь Ариадне без серьезных последствий.

– У нас случился неприятный разговор, – признался я, чувствуя себя ребенком, по глупости поссорившимся с матерью. – Сомневаюсь, что она пошла бы на такое ради меня.

– Ты бы знал, сколько неприятных разговоров было с ней у меня, – засмеялся Индис, вернувшись к своей обычной жизнерадостной манере.

Я вдруг подумал, как многого не знал о друге. Мы, казалось, болтали целыми днями, и все же я не мог вспомнить, чтобы он когда-либо делился чувствами или страхами, не говоря уже о случаях вроде того, о каком он только что поведал. Влюблялся ли он когда-нибудь? Его любимое блюдо? Я знал, что его любимый цвет – темно-синий, но не испытывал ли он приступов паники, когда ночами сидел у темно-синей копилки небесных слез, что могла бы пополниться слезами его матери? Я даже точно не знал, кем был его отец, так умело он обходил даже самые простые и важные темы.

Иногда казалось, будто я сотню лет жил, глядя на все со стороны, но не принимая ни в чем участия. Лишь теперь я понимал, какие сила и труд требовались, чтобы держать все сферы жизни в порядке и гармонии. Лишь теперь понимал, как важно все то, что я имел как бы безвозмездно, просто так, ничего ради этого не сделав. Как и все, понимал лишь тогда, когда стоял на пороге чего-то нового и неизвестного. Возможно, даже опасного.

После разговора с Индисом сон долго не шел в мои объятия. Кровать впервые в жизни казалась неудобной, и я думал о том, что предки моего народа спали на земле, в единении с ней, а мы напрасно переняли привычку людей устраиваться на деревянных каркасах с перинами, хоть из-за обладания материалами и имели на них большее право.

На что бы я ни пытался отвлечься, непрошеные мысли лезли в голову, бесцеремонно пробираясь через закрытые ставни и выбивая двери. Меня захлестывали то стыд, то трепет, то счастье, то тоска, и я не понимал, какие чувства истинны и логичны, а какие являлись порождением страха.

Я переживал, что в свете последних событий Ариадне было непросто, и моя – несколько неудачная – инициатива с поцелуем лишь усугубила ситуацию. Но что творилось у меня в душе? Этот вопрос оказался ничуть не легче прочих. Мог ли я претендовать на что-либо в отношениях с лисицей? Ни в коем случае. Стоило ли попытаться? Совершенно точно нет. Нормально ли то, что я робел перед той, о ком знал так мало, перед той, с кем быть не суждено? Не думаю. И почему же тогда я помнил каждую секунду, что провел подле нее?

Ночь прошла на грани сна и бодрствования. Лес вокруг меня дышал, шептал и двигался, но тело сковало, словно в него проник смертельный яд. Казалось, руки и ноги не просто перестали слушаться – я чувствовал, как жизнь медленно покидает их, оставляя после себя зияющую, холодную пустоту. Корни деревьев по-змеиному обвивались вокруг конечностей, связывая их между собой, как я сам поступал с добычей после охоты. Мне хотелось закричать, вырваться из удушающих объятий, но корни в ответ лишь крепче смыкались вокруг шеи; на мгновение я подумал, что Мать Природа решила забрать меня к себе, утащив под землю. Что-то неясное, неведомое копилось во мне, превращаясь в огромный, обжигающий шар. Казалось, клетка моих ребер вот-вот распахнет двери, освобождая путь неизвестной силе, но та, дойдя до пика, рассредоточилась, теплой волной прокатившись по телу. Молния, подобная возникшей между мной и Ариадной, вновь разразилась – не в небе, выбрав меня своей целью; она возникла прямо внутри меня, заставив кровь разогнаться до невероятной скорости, а мышцы воспылать огнем.

Наполненный небесной силой, я тут же сел, яростно исследуя тело на предмет наличия всех его частей. Дыхание было тяжелым и громким, сердце стучало в ушах, испуг пеленой застилал взор, а потому лишь спустя несколько минут, немного успокоившись, я заметил, что нахожусь не один. Азаани стояла в десяти шагах от меня, напряженная, но сдержанная, как и следовало королеве, и держала руки за спиной, следя за мной одним лишь взглядом. Чуть позади нее – встревоженная, сгорбившаяся мать с блестящими от слез глазами. Она смотрела на меня неотрывно, нервно теребя подол своего платья.

– Следуй за мной, Териат.

Маэрэльд произнесла это тихо, почти беззвучно, но притом ударив наотмашь; мне не оставалось ничего, кроме как безоговорочно повиноваться. Мать коснулась моей руки, что-то обеспокоенно прошептав, но ее слова потонули в урагане чувств – не сумев побороть желание обернуться, я оказался ими захлестнут. В воздухе витал терпкий запах горелого. Разорванное в клочья белье, обугленное дерево кровати и сухие, почти в пыль рассыпавшиеся корни дерева – так выглядело мое спальное место.

Это был не сон.

Королева сдержанно выжидала, когда шок отпустит мой разум, но ее негодование чувствовалось и без укоризненного взгляда – даже деревья, встречающиеся на пути ко дворцу, будто бы виновато тускнели в ее присутствии. Ночной лес был удивительно тих; я боялся, что мог потревожить спокойствие сородичей, однако помимо меня и азаани во всем Арруме, казалось, не спали лишь ветер и ветви деревьев, что он беспокоил.

– Что со мной? – не выдержал я.

Маэрэльд резко обернулась. Взгляд ее был жестким, но растерянным, будто она и сама не знала ответа, однако этот отблеск исчез так же стремительно, как и появился. Правители никогда не находили в себе силы показывать слабость.

– В первый раз молния была размером с букашку, – продолжил я. – А в этот раз чуть не сожгла весь дом! Еще и этот голос, и звон…

– Какой голос?

Интерес эльфийки вспыхнул неожиданно. Положив руку на мое плечо, она как бы невзначай заставила наши взгляды встретиться, и я отчетливо ощутил плещущееся в ней недоверие. То, что наш рост практически одинаков, не помешало ей нависнуть надо мной, и я в очередной раз отметил ее поразительное сходство с сыном. Высокие, похожие на крылья взлетающего орла брови и глубоко посаженные глаза, тянущие за собой в бездну. Они так же ярки, а лицо так же молодо, как и столетия назад, и все же все в ней дышало историей и силой, годами, что она прожила. Опытом, что получила.

– Несколько раз я слышал шепот, – смущенно ответил я. – Он возникал, когда я был в толпе, когда был один, днем, ночью, никакой закономерности, он…

– Что он говорил?

– «Аарон». Просто «Аарон».

Азаани схватила мою руку, крепко вцепившись в ладони тонкими пальцами, и энергично зашагала, утягивая за собой. Мы долго шли по кромешной тьме, виртуозно преодолевая различные препятствия, и несколько раз спугнули не ожидавших посетителей ночных животных, пока наконец не добрались до Дворца Жизни. Самую высокую из башен, что была частично скрыта от любопытных людских взглядов с помощью магии, занимала обширная библиотека. Книги, свитки, предметы быта, оружие, украшения – все это находилось в свободном доступе для любого из учеников Дворца или жаждущих знаний эльфов; без высоких стен, тяжелых дверей и многочисленной стражи. Эльфы настолько трепетно относились к своему наследию, что защищать его от них самих не было нужды.

– Аарон – это имя, – пояснила Маэрэльд, протягивая книгу, что последние минуты так старательно искала на полках. – Так звали азаани, что правил задолго до моего и уж тем более твоего рождения. Ты знаешь, как переводится это имя?

– Не уверен.

– Язык – живое существо, – успокоила она меня, впервые за долгое время одарив мягкой улыбкой. – Аарон означает «хранитель порядка», и он преуспел в своем предназначении. Под его началом эльфы впервые перестали воевать с людьми, заключив осознанное перемирие, пусть оно и было далеко от того понятия мира, что мы подразумеваем сейчас.

Маэрэльд помогала мне с книгой, указывая на нужные абзацы и рисунки. Старые листы хрустели, готовые рассыпаться от неаккуратного касания, а потому перелистывание страниц мы поручили магии королевы – она справлялась с хрупким артефактом куда лучше пальцев. На пожелтевшей бумаге виднелись портреты, перечисление правителей людей и эльфов, описания событий и земель, карты, показывающие, как менялись границы государств и отношения между ними. Язык, на котором была написана книга, казался одновременно знакомым и совершенно чужим – те же буквы и руны, что я использовал бы сейчас, но в слова и предложения они складывались причудливо, непривычно, будто их писал ребенок, наугад расставляя по местам. Поначалу я думал, что не могу прочитать ни слова из-за тусклого света, источником которого были лишь светлячки, суетливым роем кружащиеся над головой, но позже понял, что ни одно из слов мне попросту незнакомо.

– К несчастью, настроения людей слишком изменчивы, и азаани погиб страшной смертью, после чего его именем в наших краях больше никогда никого не называли.

За мгновения я перебрал в голове десятки смертей, но вряд ли смог представить именно ту, при упоминании которой Маэрэльд вздрогнула от ужаса. Имена великих правителей обычно воспевают в песнях и легендах, с гордостью передавая из уст в уста. Что должно было произойти с тем, чье имя боятся даже произносить? Или же уважение, испытываемое к нему, столь велико, что никто другой не смеет носить его имя?

– Он был покровителем всех, кто открывал в себе силы, – продолжила Маэрэльд, заметив мое замешательство. – Как ты знаешь, некоторые из нас одарены Богиней несколько больше, чем другие. Аарон был чудесным учителем, и рассказывают, что те, кто особенно талантлив, слышат его имя в шелесте листьев и шуме волн. Это знак, что силой нужно овладеть, пока она не овладела тобой. Ты чуть не опоздал.

Я гулко сглотнул, не желая представлять, что могло произойти, но перед глазами сам собой возник образ обугленной кровати и испуганных материнских глаз. Я мог не только покалечить Ариадну в ту ночь – я мог сжечь целый лес лишь потому, что мне приснился плохой сон. Ладони сами сжались в кулаки, а зубы так сильно впились в нижнюю губу, что я тут же ощутил металлический привкус крови.

Солнце медленно выбиралось из-за горизонта, будто желая подарить миру лишнюю минуту сна, но покинувшая небосвод луна поторапливала ленивого друга. Птицы просыпались, песней оповещая жителей леса о начале нового дня.

– Я найду для тебя учителя, – проговорила королева. Вероятно, желая выразить поддержку, она вновь дотронулась до моего плеча, но мягкое прикосновение легло на меня хоть и невидимым, но неподъемным грузом. – Тебе необходимо обуздать магию внутри себя. Но мне нужно кое-что взамен.

Я успел лишь вопросительно поднять брови, но азаани вновь не дала мне вставить и слова.

– Ты расскажешь мне все, что знаешь про ситуацию в Грее.

– Прошло всего два дня с тех пор, как…

– Знаю. Именно поэтому я была сегодня в твоем доме, – произнесла Маэрэльд. Прозвучавшая в голосе вина несколько смягчила мое негодование. – Эвлон поделился со мной пророчеством. Тем утром, когда ты пришел во Дворец. Оно застало меня врасплох, оставшись непонятым, однако, как только Богиня даровала мне следующее, все встало на свои места. Териат, я видела войско, несравнимое с тем, каким владеет Грея, даже учитывая помощь со стороны Куориана. Видела разрушения, что оно принесет. Пустые города, горы трупов, выжженная земля. Война грядет, и мне жаль, что я к тебе не прислушалась. – Королева тяжело вздохнула, возвращая книгу на полку. Кожаный корешок с трудом протиснулся в узкое пространство, но, оказавшись на месте, фолиант вновь стал незаменимой частью палитры. – Я счастлива, что вовремя поняла свою ошибку и что ты здесь, чтобы помочь мне все предотвратить.

– Допустим, – согласился я, вздрогнув от звука своего голоса. Азаани довольно кивнула, однако перед тем как начать свой рассказ, я добавил: – Но у меня есть небольшое условие.

Глава 9

Учитель для меня нашелся быстро. Один из состоящих в совете тиаров – так зовут эльфов, что обладают магией, – согласился незамедлительно приступить к тренировкам.

Сказать, что Финдир был не слишком снисходителен к тому, кто в ужасе от сил, пустивших внутри него корни, – пожалуй, не сказать ничего. Занятия были изнурительными. Физическая подготовка, как заверил Финдир, важна не меньше моральной, потому как сила подобна птице, и если клетка ее будет недостаточно крепка, то она запросто вырвется, оставив после себя лишь обломки.

Опытный тиар также заставлял меня много времени проводить в глубинах сознания. Искать слабые места и бреши, которые при определенных обстоятельствах могли стать поводом для сомнений в себе и привести к потере контроля. Уходить вглубь себя, чтобы отыскать место, где сосредоточена сила, и узнать, что провоцирует ее появление.

Несколько раз во время подобных медитаций от меня отскакивали искры, а если учитель доставал вопросами, на которые я не знал ответов, небольшие разряды появлялись, проводя дрожащие дуги между пальцами и соединяя их между собой. Финдир, прежде не видевший ничего подобного, едва ли не пищал от восторга, а я, замечая молнии, тут же сбавлял градус гнева и позволял им пропасть.

– Э́зара, не расслабляйся! Попробуй еще раз, – подгонял он меня.

Узнав, на что я способен, тиар тут же придумал прозвище – Э́зара, что на староэльфийском означает «молния», – и с тех пор мое настоящее имя, означающее то же самое на более современном диалекте, никогда не касалось его уст. Впрочем, это помогло нам установить особую связь, вдобавок отделить мою привычную личность от кишащей неизвестностями личины и сделать вид, что та никак не влияет на первую.

Несколько недель за интенсивным обучением пролетели как миг, ибо я едва успевал даже спать, не говоря уже о том, чтобы общаться с семьей и друзьями. Бэтиель недовольно фыркала каждый раз, когда я пробегал мимо нее на пути к пустующей поляне, отдаленной от жилых мест в силу опасности наших с Финдиром экспериментов, а Индис понимающе кивал и замолкал, позволяя поделиться впечатлениями от уроков. Чаще всего я находил его на посту; несмотря на то, что я прекратил вылазки в Грею – по многим причинам, – он не переставал дежурить там чаще прежнего.

Факел в окне башни Восхода сохранял мучительное молчание.

Осень тем временем вступила в свои права. Лес, словно стеснительная, но обреченная нимфа, медленно раздевался, понимая, что иного пути к перерождению у него нет. Некоторые виды птиц покидали наши края, прощаясь с сородичами, в то время как другие старательно собирали пропитание и перебирали гнезда, делая их более теплыми и безопасными. Лисы сновали из стороны в сторону, беспокоя шуршанием сухой листвы в попытках обустроить норы, а кабаны неторопливо доедали уже иссохшие грибы и ягоды.

В день, когда первые хлопья снега коснулись земли, эльфы церемониально собрались на главной поляне, чтобы вместе с азаани поприветствовать грядущие холода. Зима для эльфов – время плодородное, но не благодаря земле, а благодаря чуду деторождения; из года в год случалось так, что именно в морозные месяцы рождалось больше всего наследников древнего народа. Эльфы приучили себя быть благодарными за это, ведь если новорожденный ребенок перенесет зимнюю стужу, все последующие годы едва ли станут для него большим испытанием.

С приходом холодов приходилось менять и гардероб: привычные темно-зеленые мантии сменялись на белоснежные, покрытые внушительным слоем меха с внутренней стороны. Да, благодаря мирным договорам с близлежащими государствами нужды сливаться с окружающей средой не было, однако эльфы чтили эту традицию, ведь однажды она могла сослужить им хорошую службу. Утепленные сапоги, более плотные рубашки и штаны – все это сковывало движения и усложняло передвижение, но все же было необходимо, несмотря на многолетний опыт жизни в лесу.

– Эзара, дракон тебя подери, соберись!

Финдир не слишком считался с высоким статусом, позволяя себе хлесткие выражения как во время тренировок, так и во время собраний совета. Вот и тогда, когда я в очередной раз не сумел собрать волю в кулак и отыскать источник силы, он вышел из себя. Я несколько часов сидел неподвижно, тщетно пытаясь продемонстрировать наставнику хоть каплю таившейся внутри силы.

– Я не могу, – честно признался я, закрывая глаза.

– Можешь.

– Не могу.

Учитель поджал губы, сжал кулаки и направился в мою сторону. Я знал, что он не сделал бы ничего, о чем позже пожалел бы, потому умом был спокоен, но тело сработало иначе – инстинктивно, – и реакцией на напряженного и быстро приближающегося эльфа стала готовность бежать. Все внутри меня приготовилось к прыжку, будто я обратился животным, затаившимся в ожидании нападения на жертву. Финдир протянул руку к моему плечу.

– Можешь!

В миг, когда его пальцы коснулись плаща, меня обдало волной жара. Она прокатилась вниз от живота к ногам, пытаясь поднять с земли, а затем взмыла вверх, к голове, не упустив ни единой клетки моего тела, заполнив собой все. Глаза распахнулись так широко, что их обожгло морозом, и несколько слез тут же скатились по щеке, на ходу обращаясь в лед. Казалось, время замедлилось, став тягучим, как смола. Я оглядел поляну и лишь затем задержал взгляд на учителе. Разряд молнии, прокатившись вниз от шеи к предплечью, игриво запрыгнул на руку Финдира и заключил ее в свои обжигающие объятия. Эльф отлетел на несколько шагов, но на его лице не было страха, злости или недоумения – оно выражало неподдельный восторг, а глаза сверкали зеленым огнем.

Время резко восстановило свой ход, и Финдир звучно упал в большой сугроб, подняв вокруг себя вихрь встревоженных снежинок. Он несколько секунд пролежал, даже не пытаясь встать, и я, занервничав, подошел, чтобы помочь учителю. Из глубины сугроба прозвучал раскатистый смех.

– Я же говорил, что можешь! – ухватившись за протянутую руку, заявил Финдир. – Ох, Эзара, чую, ты еще потреплешь мне нервы! Ты понял, как это получилось?

– Вы до безобразия меня достали, – шутливо ответил я.

– Ха! Без проблем, буду делать это почаще!

Широкая улыбка озарила длинное лицо; это, как и удивительно высокий рост, выдавало в нем родственника Аэгтира. Крупные черты лица – глаза, нос, лоб, челюсть, – все казалось пропорциональным, если не брать в расчет тонких, будто постоянно сжатых в раздражении губ. Короткие, лежащие аккуратными волнами русые волосы под отражающимся от снега солнцем сверкали огнем, а щетина и вовсе ослепляла. Огонь пронизывал все его существо, и в этом состояла его главная сила и обязанность: своей магией он поддерживал безопасное для леса освещение, потому как в команде с другим тиаром мог создавать не только огонь, но и иллюзию огня, дающую свет без разрушительного жара. Я с трудом мог представить, сколько лет тренировок ушло для достижения такой гармонии со своей силой, но, казалось, ему не терпелось рассмотреть все грани моей как можно скорее.

Выходка с молнией, конечно, впечатлила Финдира, но повлекла за собой неприятные последствия: покрытая многочисленными ожогами рука вынудила закончить занятие раньше обычного. Его восторженная реакция все же не избавила меня от чувства стыда – я не хотел причинять наставнику боли. К тому же обучение лишь началось, а это значило, что магия еще не показала своей истинной силы; если у меня не получится ее обуздать, то разрушения, что она принесет, будут куда серьезнее, чем несколько ожогов, появившихся в пылу ссоры.

Впервые за последнее время освободившись не глубокой ночью, а лишь с началом сумерек, я поспешил к Индису – вот уж кому захочется послушать о том, как задиристый Финдир получил отпор.

– Индис, ты не представляешь, что я сегодня натворил! – кричал я, пытаясь перебраться через последствия обильного снегопада. – Весь день ничего не получалось, и Финдир достал меня своей болтовней, а потом…

Отсутствие бурной реакции несколько смутило, но всю дорогу я упорно продолжал рассказ. Преодолев последнее препятствие, я обнаружил молчащего, слегка смущенного Индиса, устремившего на меня многозначительный взгляд, и лишь затем обратил внимание на животное рядом с ним.

Вороной конь поистине исполинских размеров стоял гордо, изредка недовольно фыркая. Его пышная грива развевалась на легком морозном ветру, а глаза казались пустыми впадинами, и он выглядел бы устрашающе, если бы сидящая на его спине дева не была мрачнее ночи.

– Я оставлю вас, – галантно предложил Индис и, кивнув принцессе, тут же покинул пост. Как ни странно, он не остался где-то поблизости, чтобы лишить меня необходимости пересказывать разговор позже; я слышал, как снег скрипел под его ногами, и звук удалялся, пока не исчез совсем.

Ариадна умело спустилась с коня и погладила его по морде. Животное подалось к ней, ласкаясь. Я слышал, что, когда знатных детей учат верховой езде, им дарят жеребят; они растут вместе, а потому понимают друг друга без слов. Вероятно, это был один из тех случаев.

– Я не думала, что ты будешь здесь, – произнесла Ариадна, смущенно опуская глаза. – Думала, передам письмо через Индиса, как делала это прежде.

– Письма? Какие письма? Он не…

Я замолк. С начала занятий магией мы с другом будто поменялись местами – я болтал, не давая ему вставить и слова, а он увлеченно слушал, хоть я ни разу и не отплатил ему тем же. Даже если он и хотел передать мне ее послания, я попросту не давал ему такой возможности.

– И все же я здесь.

– Как и я, – кивнула Ариадна, снимая капюшон. – Но это ненадолго.

Ее взгляд был непривычно робок, особенно на фоне грозного коня и полной экипировки. Голос слегка дрожал, причиной чему, вероятно, был холод, однако двигалась она уверенно, даже выверено. Спавший капюшон обнажил необычную прическу из нескольких кос и изящную шею. Я подался вперед, чтобы прикрыть оголенный участок кожи, подвинув капюшон, но остановился, испугавшись, что мое прикосновение вновь оставит на ней след.

Неловкость, которой я так боялся, отсутствовала, но вместо нее ясно ощущалась тяжесть несказанных слов; они будто летали вокруг, но так и не добирались до губ, чтобы быть озвученными, – так сильно мы не хотели их произносить. Приглядевшись, я увидел, что ожог на губах лисицы зажил точно так же, как на моих, оставив после себя тонкую полоску бледно-розовой кожи.

– Я так и не извинился как следует, – наконец произнес я, нарушив тишину. – За то, что сделал тебе больно, и за то, что поцеловал.

– Я рада, что тот вечер ознаменовался именно этим. В любом случае кто угодно был бы лучшим вариантом, чем мой будущий муж.

Сердце кольнуло дважды – «кто угодно» и «будущий муж», – но я выдавил улыбку. Я обещал себе ни на что не рассчитывать.

– И каково это, быть обрученной?

– Обреченной, ты хотел сказать, – поправила Ариадна. – Так, будто на меня надели кандалы, а в рот засунули кляп. От учтивой улыбки сводит скулы, от того, как хочется врезать Ханту, – кулаки.

Мы оба усмехнулись, неуверенные, насколько смех уместен в сложившейся ситуации. Ариадна медленно сняла перчатки из коричневой кожи и протянула мне руки. Я, осторожно проверяя состояние магии, что текла по моим венам, накрыл ее ладони своими.

– Я не держу на тебя зла, – прошептала она, мягко улыбаясь. – Уверена, ты бы не сделал этого нарочно.

– Никогда.

Наши взгляды встретились, и я с трудом поборол желание отвести свой. Рот принцессы был приоткрыт, и из него выпархивали крошечные облака пара, которые оседали на густых ресницах, окутывая их множеством мельчайших льдинок. Пульс набирал обороты, как при быстром беге, и дышать становилось труднее. Ледяной воздух обжигал легкие.

– Я уезжаю в Куориан.

Сердце на мгновение перестало биться.

– Отец отправляет меня туда познакомиться с семьей принца, – стала объяснять она, вероятно побоявшись, что я подумаю, будто она делает это по своей воле. – Нужно сделать это, пока вода не замерзла, поэтому выезжаем уже утром. Вернемся, как придет весна.

Я запустил руку в карман брюк, быстро убрав ее с ладони принцессы, и она вздрогнула, испугавшись моей резкости. Искать пришлось долго. Я мысленно отчитывал себя, что не расставался с запиской несколько недель, и все же забыл ее в единственный важный из дней, однако, добравшись до рубашки и нащупав ее в нагрудном кармане, облегченно выдохнул.

– Пожалуйста, возьми это, – произнес я, протягивая Ариадне небольшой конверт. – Я кое-чему научился, хоть наши уроки и прекратились.

На самом деле Финдир учил меня не только магии и самоконтролю. Он был грамотным дипломатом – когда-то он обучал и моего отца, – а потому хорошо владел и людской письменностью. Под предлогом «общего развития» – хотя это и было единственным выдвинутым мною условием – мы изучали и ее. Так же усердно, как налегали на все, за что брались.

Улыбка принцессы стала шире, а руки потянулись развязывать слабый узелок, сдерживавший свернутый лист бумаги. Я вновь накрыл ее руки своими, останавливая.

– Возьми это с собой. Не знаю, нужны ли тебе слова, что я написал. Возможно, стоило оставить их при себе, – объяснил я, и Ариадна замерла, заинтересованно разглядывая мое лицо. – Решать тебе: читать или не читать, ответить или промолчать. Я свой выбор сделал. И приму твой, каким бы он ни был.

– Полагаю, выбор сделан.

Лисица не уточнила, в какую сторону склонилась чаша ее весов, и я понимающе кивнул. Мы стояли молча, пребывая в смешанных чувствах от безмолвного признания, сделанного так скоро и так аккуратно, что от него при необходимости можно было отказаться. Руки раскраснелись от мороза. Кожа, казалось, вот-вот растрескается, но я едва ли ощущал дискомфорт. Протянув пальцы к лицу Ариадны, я дотронулся до шрама над ее правой бровью, заодно убирая выбившуюся из косы прядь.

– Откуда он?

Девушка улыбнулась, словно дождалась вопроса, на который ей невероятно хотелось ответить, или же порадовалась, что я первым решился сменить тему.

– Когда мне было 16, я увязалась за отцом в один поход. Если быть точнее, на рыцарский турнир, где он должен был стать одним из судей, – принялась рассказывать она. – Он не хотел брать меня с собой, так что я переоделась мужчиной, назвалась Иденом и каждый раз представлялась оруженосцем разных несуществующих рыцарей, коих там было бесчисленное множество. Это было захватывающе! Тебе бы понравилось.

– Не сомневаюсь.

– Один из рыцарей накануне перед боем страшно напился и не смог участвовать, а я тем же вечером в таверне имела неосторожность наугад выбрать имя рыцаря-сюзерена и попасть именно в него.

– Ты принимала участие в турнире?!

Я представил принцессу, под довольные крики толпы скачущую прямо на копье противника, и все внутри меня похолодело.

– Не просто участвовала. Я его выиграла.

От неожиданности я засмеялся так громко, что оглушил даже самого себя. Лисица обиженно толкнула меня, и через мгновение спины коснулся воздушный сугроб, но я даже не попытался подняться – совсем рядом на снег опустился серый плащ принцессы. Конь, пораженный выходкой хозяйки, недовольно фыркнул и отвернулся.

– Не стоит меня недооценивать, – шутливо укорила девушка. – Вот видишь, стоило тебе на миг потерять концентрацию, как я одним движением повалила тебя на землю.

– Того рыцаря ты тоже застала врасплох невероятной историей?

– Почти, – согласилась она. – Где-то на середине пути я сняла шлем. Зрители тут же затихли. Отца, кажется, чуть не хватил удар, а соперник опустил копье. Только мое копье не дрогнуло, и вот – одна шальная щепка.

– Вообще-то шлемы носят как раз для того, чтобы такого не случалось, – заметил я, и голос мой дрогнул. Я почувствовал, как пальцы Ариадны медленно пробираются к моим.

Она взяла меня за руку.

– Я буду молиться Богине, чтобы весна наступила скорее, – прошептала она отстраненно, устремив взгляд в беззвездное небо.

В ответ я лишь сжал ее ладонь, неспособный что-либо произнести; в голове проносились тысячи причин не сближаться с принцессой, в горле встал ком, но я гулко сглотнул и прогнал неудобные мысли. Все, что в тот момент имело значение, – тепло ее руки и звонкая, но почему-то приятная тишина.

Под теплом наших тел снег таял и впитывался в плащи. Какое-то время можно было не обращать на это внимание, но, когда я почувствовал дрожь, сотрясающую тело лисицы, я спешно встал, вытягивая ее за собой. Она растерянно оглянулась; за время молчания успела провалиться в дрему. Нас окутала глубокая ночь, и так как утром принцессе предстояло отправиться в долгое и трудное путешествие, задерживать ее было плохой идеей.

Я подвел Ариадну к скучающему, но терпеливо ожидавшему коню и помог забраться в седло.

– Ты точно сможешь добраться сама?

– Да, – взбодрившись, ответила она. – Там усилили стражу.

Намек на нежелательность моего присутствия я понял и, задержав взгляд на лице девушки, занес руку, чтобы ударить лошадь по крупу.

– Не прощаемся, лисица.

– Не прощаемся, Эзара, – ответила она, после чего молниеносно среагировала на возникшее в моих глазах изумление: – Индис рассказал. Мне понравилось, так… звучно. Теперь мне есть чем тебе ответить.

Я улыбнулся и едва успел дотронуться до коня, как тот уже помчался в сторону замка. Ветер трепал волосы, уши горели от холода, но я все смотрел Ариадне вслед. Спустя какое-то время из глубины леса послышалось шуршание шагов Индиса, но эльф молчал, чтобы не спугнуть, и дожидался, пока я первым не начну разговор.

– Ну, вперед, – подбодрил я. – Вещай.

– Она переживала о тебе, – слегка насмешливо заговорил друг. – Просила рассказать, чем ты занят и куда исчез. Похоже, ты ей нравишься.

– Не уверен, хорошо это или плохо.

– Передавала письма несколько раз, – не обратив внимания на мои слова, продолжил он. – Но я так и не сумел их тебе отдать. Впрочем, какая разница? Ты ведь все равно, дурень, читать не умеешь.

– А ты, я погляжу, в этом хорош? – повернулся я к другу.

– Нет, но я и не пытаюсь сойти за прекрасного принца.

Если бы эти слова произнес кто-то другой, я бы воспринял их как оскорбление. Однако все, к чему они привели, была лишь веселая потасовка двух старых друзей, пытавшихся спрятать неловкость за глупыми шутками.

Глава 10

Финдир заметил, что во мне что-то неуловимо изменилось, и это сделало его еще более требовательным наставником. Я не знал, что поддерживало в нем эту неуемную энергию – магия, излишнее воодушевление или сумасшествие, – но оно лишало меня всяческой надежды на отдых. Он оставлял меня одного лишь поздней ночью, а затем, как только солнце показывалось из-за горизонта, уже стоял возле моей постели, бодрый и готовый к новым свершениям. Впрочем, его настойчивость принесла свои плоды: кое-чему я все же научился.

Прошло где-то полтора месяца с начала тренировок, когда я наконец смог нащупать источник силы. Раньше она хаотично разбегалась по телу, неуправляемо вырываясь наружу при появлении любого раздражителя, но я сумел найти место, где она спит, когда ее никто не тревожит, и невидимыми кандалами приковать там. Я чувствовал ее негодование и слышал звон цепей, но ей не оставалось ничего, кроме как смиренно повиноваться. В состоянии покоя магия всегда сосредотачивалась в верхней части грудной клетки, между ключиц, прямо под крупной родинкой, что была у меня с самого рождения.

Облегчение, что я испытал, поймав эту птицу в клетку, было сложно описать словами. Все это время я был измотан и тревожился, что никогда не сумею обуздать небесный огонь, и потому каждый день казался мне вечностью, бесконечной тьмой, вцепившейся в меня когтями и утягивающей в бездну страхов и неизвестности.

– Ты – молодчина, Эзара, – одарил меня похвалой Финдир. – Мне на это понадобились годы.

– У меня хороший учитель, – пожал плечами я, и эльф отмахнулся от лести, как от летящей в него стрелы.

Мы переместили фокус внимания с удерживания и поиска силы на ее выход; стали выяснять, на что она реагировала ярче всего. Финдир рассказывал, что при обучении тиаров упор обычно делался на гнев и страх; моя магия вряд ли окажется исключением из правил. Проблема состояла лишь в том, чтобы вызвать нужные эмоции: у нас едва ли получалось разозлить меня в нужной мере, не говоря уже о том, чтобы действительно напугать. Воспоминания о чем-то жутком помогали воссоздать ощущения лишь частично.

Я грезил о сне, но даже несколько часов в ночной тишине всегда способствовали исполнению этой мечты. Я понимал, что телу и разуму отдых необходим, но постоянно тревожился мыслями о лисице. Меня беспокоило буквально все: как она перенесет путешествие, не случится ли с ней морская болезнь, как с ней будут обращаться при дворе Куориана, не захочет ли она остаться в теплых краях? Что подумает и почувствует, прочитав мое письмо? Прочтет ли его?

Что может позволить себе принц, находясь в официальном статусе ее жениха?

Я не имел понятия, как устроены помолвки, особенно у людей столь высокого положения в обществе. Существовали ли строгие временные рамки для того, чтобы сыграть свадьбу? Условия, что вступающие в брак должны были выполнить? Обязаны ли они испытывать друг к другу теплые чувства? Необходимость расспросить кого-либо об этом становилась все острее, иначе росла вероятность, что я направлю молнию себе в голову, не дожидаясь момента, когда та сама разорвется от наполняющих ее мыслей.

Азаани наконец занялась вопросом исходящей от людей опасности. Ее совет собирался так часто, как не делал этого уже несколько сотен лет, и очевидно занимался планированием ответных действий на каждый из вариантов развития событий. Собрания были серьезными и длительными, и лишь Финдиру разрешалось их пропускать. Это означало, что совет рассматривал мое обучение как нечто более важное, чем разработка стратегии защиты или нападения. Меня считали оружием. Нестабильным, неумелым, непонятным, и все же сильным и страшным оружием. Война определенно смогла бы вызвать во мне и страх, и гнев, и множество других сильных чувств, но это означало не только то, что они помогут вызвать магию, но также и то, что ей едва ли можно будет управлять.

– Как ты считаешь, откуда она взялась? – однажды спросил я у учителя. Спустя какое-то время мы перешли на «ты», так как Финдир заявил, что мое вежливое обращение заставляло его чувствовать себя старцем. – Больше ста лет, и ни капли необычного во мне не проявлялось.

– Магия всегда была внутри тебя.

– Но почему она проснулась именно сейчас?

– Что-то ее подтолкнуло. – Громко выдохнув, он присел у костра, что мы разводили по вечерам, и я понял, что разговор будет долгим. – Магия есть в каждом из нас, таков уж наш народ. Однако годы шли, нас становилось больше, и магия стала потихоньку гаснуть в сердцах эльфов. Засыпать. Но никто и никогда не сможет забрать ее у нас. Не пока сердца бьются у нас в груди.

– Но ведь люди тоже владеют магией.

– Это верно. В некоторых людях магия спит так же, как и в нас, дожидаясь нужного момента, но другие насильно наполняют ею свои души. Когда тебе доведется встретиться с чародеем, знай: если он молод, то тебе стоит его опасаться.

– Почему? – недоумевал я.

– Людская жизнь коротка. Так уж заведено, и бороться с этим – все равно что бороться с волей Богини, а потому ради молодости и красоты колдунам приходится делать страшные вещи. Ты знаешь, что магия деструктивна, – сказал Финдир, и я понимающе кивнул, в ужасе представляя, какие последствия может иметь небесный огонь, используемый в дурных целях. – И она всегда имеет свою цену. Как правило, она проявляется лишь в тех, кто может выдержать это испытание, ведь Мать Природа бережет свои земли. И все же бывали случаи, когда эльфы не справлялись с дарованными силами. Они становились похожими на зверей без тени разума, жаждущих лишь крови и исполнения низменных желаний. Впрочем, в последние столетия Богиня стала более избирательна.

Как бы ни хотелось смиренно принять уготованную мне судьбу, я был уверен, что Природа вновь сделала неверный выбор. В мире наверняка существовал кто-то, кто желал этой силы, грезил покорять мир и властвовать над народами, но мне это было не нужно. Желание наполнить жизнь приключениями обернулось нестерпимой ношей, вдруг отяготившей существование всех, кто имел несчастье знать мое имя.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы эльф вместо стрел пускал в воздух молнии? – наконец спросил я. – Не то чтоб я лелеял мысль о своей исключительности, просто… куда проще думать, что в этом нет ничего необычного.

– Слышал, – спокойно ответил учитель. – Пусть и не знал этих эльфов лично. Судя по всему, твоя сила работает точно так же, как моя или любая другая. Их природа одинакова, а это значит, что мы с ней справимся. Разве что молния куда быстрее, чем огонь, и долетает она, наверное, до более далеких целей, но с этим мы разберемся чуть позже.

– А какова… цена? Ты говоришь о ней время от времени, но я, хоть и пользуюсь магией постоянно, не чувствую никаких изменений.

– Действительно?

Финдир удивленно вскинул брови, и я на какое-то время замолк, задумавшись. Пожалуй, в свете последних событий у меня не было достаточно времени, чтобы прислушаться к своему телу. Я вспоминал последние месяцы, дни в которых были одновременно одинаковыми и непохожими друг на друга, и пришел к нескольким выводам. Трехчасовой сон никак не влиял на мою бодрость и продуктивность в течение дня, особенно учитывая то, как плохо и беспокойно я спал. Более того, я был ловок, стал легче сосредотачиваться, увереннее касаться огня в груди, а вечное сидение на снегу не заставляло меня мерзнуть, словно что-то изнутри защищало мое тело.

– Чувствую, – проговорил я наконец. – Но…

– Пока ты лишь слегка касаешься своей силы, она подпитывает тебя, – пояснил Финдир. – Ты чувствуешь себя живее всех живых, потому что огонь внутри тебя горит, как печка, что греет свой дом. Однако если ты решишь подкинуть дров сверх меры, дом может сгореть.

– То есть пока я пользуюсь силой по чуть-чуть, она работает мне во благо, но если сделаю что-то масштабное, она меня убьет?

– По меньшей мере значительно ослабит. Или сведет с ума, – кивнул учитель. – Но мы для того и учимся, чтобы ты чувствовал, где проходит та самая граница. Взгляни на меня: молод, умен, привлекателен, а ведь я почти ровесник азаани.

– И скромен, – вставил я, но, услышав концовку, изумился. – Тебе шесть сотен лет?!

– Пятьсот восемьдесят семь, если быть точным, – поправил он, наигранно задрав подбородок, и я понял, почему он вообще заговорил о своем возрасте, прося перестать обращаться к нему официально. – Я же сказал «почти ровесник».

– Ты вообще собираешься стареть? – возмутился я.

– Магия, – пожал плечами Финдир, не скрывая довольной улыбки. – В разумных размерах.

Его возраст действительно поражал; будь он обычным эльфом, уже, скорее всего, поседел бы и ворчал на внуков, бегающих по его двору. На деле же он выглядел немногим старше меня: по людским меркам ему бы едва перевалило за тридцать.

Порой до нашего отшельнического уголка долетали отголоски новостей из Греи, и в них не было ничего особенного или пугающего. Ни король, ни его старшая дочь не совершали вызывающих подозрения поступков, хоть мы и не прекращали напряженно ждать от них чего-то безрассудного. Королевская семья всерьез занялась подготовкой к свадьбе: закупка тканей, провизии и рассылка приглашений шли полным ходом. Одно из них пришло даже Маэрэльд, которую Эвеард, по заверениям его друида, безмерно уважал. Я использовал мысли о предстоящем торжестве как один из поводов вызвать гнев на тренировках, но одна деталь все же грела мою душу: раз Эвеард готовил свадьбу, значит, она должна была пройти в Грее. Значит, лисица еще хотя бы раз приедет на родину.

Однажды, в середине самого морозного месяца зимы, какая-то новость все же сотрясла совет настолько, что Финдир позволил мне провести весь день так, как захочется. Попробовав отдохнуть в полной тишине, я понял, что во мне плескалось невероятное количество энергии, которую я прежде не замечал из-за постоянных занятий с наставником. Малейший шорох заставлял вскакивать и искать источник шума, а ощущение, что я должен был что-то делать, но вместо этого бессовестно бездельничал, преследовало ежеминутно.

Я представлял, чем могла бы заниматься Ариадна. Гулять по вечнозеленым садам Куориана, блуждать в лабиринтах его улиц, поедать персиковые пирожные, которые она постоянно притаскивала на наши встречи в башне, находиться в объятиях принца… Раз за разом мысли приводили к картинкам, которые я предпочел бы не воображать, и их приходилось силком выталкивать из головы. Ревность, которую раньше я считал глупейшим и неправильнейшим из чувств, съедала меня, и я не знал, правда ли испытываю ее, или же все это – следствие изменений, к которым неизбежно приводит обретенная мной сила.

Я не смог провести наедине с собой и часа. Впрочем, это позволило мне, наконец, насладиться общением со всеми, кто мне дорог. Мать заметно повеселела, и тень беспокойства на ее лице мелькала все реже. Я несколько раз пытался поговорить с ней о ночи, когда мой дурной сон чуть не лишил нас дома, но она пресекала все попытки, по-матерински понимающе смотрела в глаза и гладила меня по волосам. Сестренки, как и всегда, едва давали мне вдохнуть, чтобы ответить на очередной интересовавший их вопрос. Талани представила мне составленный втайне от сестер алгоритм действий, которого следует придерживаться, если меня вновь будут мучить кошмары, и ее бесконечная забота о глупом старшем братце в очередной раз меня поразила. Шаэль продемонстрировала ряд шутовских номеров, суть которых, как по мне, была в том, чтобы изваляться в снегу и заполнить пространство вокруг звонким смехом. Файлин же сдержанно, пытаясь казаться безразличной, и все же невероятно смущаясь, показала мне свои рисунки, и они, без сомнений, были выше всяких похвал.

Индис все так же заражал жизнерадостностью, и это оказалось спасением для моего измученного разума. Глядя на то, что прежде было главным поводом для раздражения, я понимал, чего все это время мне больше всего не хватало. Время шло, а Индис, благодаря или вопреки, не сходил с избранного им пути. По крайней мере, его улыбка была искренней, а глаза стреляли такими искрами, что те посоревновались бы с моими молниями. Мы прекрасно поговорили, легко и ни к чему не обязывающе, как и многие годы до этого, и это теплым одеялом укутало мою душу, порадовав, что хоть что-то в этой неразберихе остается прежним.

Бэтиель, завидев меня издалека, помчалась навстречу и повисла на моей шее, душа в объятиях. Едва не захлебываясь словами, она принялась за рассказ, из которого я едва мог выловить отдельные фразы, не говоря уже о том, чтобы понять суть; сосредоточиться не выходило, даже учитывая недавно приобретенные навыки.

– Когда мы выезжаем, ты не знаешь? – из урагана слов эта фраза выскочила резко, застав врасплох.

– Куда?

Бэтиель обиженно надула губы.

– Ты меня вообще слушал?

– Это было сложно, – признался я, пытаясь спрятать взгляд.

– Когда мы выезжаем в Армазель?

– Это еще зачем?

Эльфийка тут же испуганно закрыла рот рукой. Я нахмурился, пытаясь вытащить из памяти слова, что Бэтиель недавно произнесла, ведь хоть какие-то из них должны были зацепиться за края моего разума, но попытки оказались тщетны. Поездка в Армазель, столицу горных эльфов, казалась бредом сумасшедшего. Я был там лишь однажды, в далеком детстве, и даже та поездка была невероятной удачей, которая подворачивается не каждому жителю Аррума.

Лишь подле Греи эльфы делились на лесных и горных. В остальных уголках мира это – один и тот же народ, живущий вместе; часть – в горах, часть – в лесах, что всегда располагаются у их подножий. Армазель и Аррум – самые крупные места обитания эльфов, но они друг с другом не слишком ладили. И потому, к счастью или к сожалению, жили обособленно. Лесные эльфы продолжали сотрудничать с людьми и приходить к компромиссам, что позволяли нам жить в мире. Горные же презирали людей, считая их недостойными внимания существами, и не хотели пачкать свои души даже общением с ними, не говоря уже о межвидовых связях, которые у них, разумеется, запрещены. Они мало сотрудничали даже с нами – казалось бы, их братьями и сестрами, – а потому я не видел никаких причин отправляться в Армазель, тем более в компании чересчур воодушевленной путешествием Бэтиель.

– Тебе, наверное, скажут чуть позже, – виновато пробормотала девушка, переступая с носка на пятку. – Я подслушала, как советчики Маэрэльд говорят об этом, услышала твое имя и… напросилась с вами, пообещав, что не доставлю хлопот. В итоге на меня повесили шитье новых накидок в дорогу, но это мелочи, с которыми я без проблем справлюсь.

– Я все еще не понимаю, зачем нам ехать в Армазель, – напомнил я.

– Эзара! – крик вонзился в спину, заставив пошатнуться. – Эзара, вот ты где! Пошли, как раз ты мне и нужен!

Я успел лишь мельком взглянуть на Бэтиель и испытанное ей облегчение; Финдир спас ее от мучительного танца вокруг темы, в которую она оказалась посвящена раньше, чем непосредственный участник событий. Помахав рукой, она надела капюшон, скрывая пышную рыжую копну, и упорхнула, быстро замелькав между деревьями. Вновь чувство, будто все вокруг знают обо мне больше, чем я сам, забурлило внутри, грозя в любой момент выплеснуться наружу.

Вероятно, оно так ясно отражалось на моем лице, что, обернувшись, я увидел изображавшего безоружную жертву учителя.

– Драконий пепел, ты чего так пышешь? – воскликнул Финдир. – У тебя сейчас огонь из ноздрей повалит!

Его непритворное изумление помогло слегка умерить пыл. Финдир несколько месяцев учил меня специальной технике дыхания; он утверждал, что отсутствие воздуха для меня равняется либо полному отсутствию магии, либо полному отсутствию контроля над ней, так что данному умению во время тренировок всегда было отведено особое место. В тот момент оно оказалось исключительно полезным: десять секунд, и я полностью восстановил привычный ритм сердца и дыхания, расслабил мышцы и очистил разум и был готов внимать всему, что собирался поведать учитель.

– Девчонка уже проболталась, а? – терпеливо дождавшись момента, чтобы начать говорить, Финдир кивнул в сторону деревьев, за которыми недавно скрылась Бэтиель.

– Мне показалось, что это бессмыслица.

– Если бы. – Учитель похлопал меня по плечу, тяжело выдохнув. – Азаани обратилась к аирати с опасениями, а он, заносчивый ублюдок, потребовал приехать и взять с собой свидетелей и доносчиков, иначе попросту не станет слушать. А ты – наш главный источник.

Я понимающе кивнул, наслышанный о скверном характере короля гор. Говорили, что из-за частого кровосмешения с людьми его презрению к нашему народу не было предела. Я уже предвкушал, как сотни эльфов будут пренебрежительно оглядывать меня, связавшегося с людьми глупца, с тех самых пор, как я ступлю на их земли, и вплоть до момента, когда скроюсь за горизонтом.

– Есть то, о чем не стоит ему говорить?

– Не упоминай принцессу, – посоветовал Финдир. – Королевская семья вызывает у Рингелана… ты, кстати, знал, что его так зовут?.. еще большую ненависть, чем люди в целом. Средоточие человеческого коварства и невежества, как он считает, заключено в правителях. Поверить в их дурные замыслы ему будет просто, но в том, что кто-то из них нас и предупредил, убедить его будет практически невозможно.

– Что-то еще?

– Вряд ли бы ты стал справляться о здоровье его детей, но… в общем, ни слова о жене и детях. Говорят, когда она забеременела, он… выгнал ее. Или она сама ушла… Давняя история, но разговор склеить не поможет. Понял?

– Понял, – протянул я, прищурившись. – Когда выезжаем?

– Завтра на рассвете.

Я кивнул, и Финдир по-дружески приобнял меня, направляя на север, в сторону тренировочной площадки. Мой вздох был настолько тяжелым, что чуть не стряхнул снег с ближайшего куста, и настолько разочарованным, что учитель чуть в него не поверил. Уже смеркалось, и Финдир решил несколько отойти от привычной программы упражнений. В тот вечер он, удивительно быстро по сравнению с предыдущими трюками, научил меня произвольно вызывать небольшие молнии, выходящие с поверхности ладоней; иногда они были одиночными и крошечными, будто колыхающиеся от ветра колоски, а иногда их набиралось столько, что они соединялись в небольшой шар, кишащий светящимися змейками. Финдир заверил, что вскоре я смогу держать их дольше, чем несколько мгновений, что и так давались с большим трудом, а затем научусь постепенно отделять их от своего тела без необходимости постоянной подпитки. Это казалось чем-то, что я никогда не осилю, однако понимание, что еще летом я не смел и помыслить об обладании какими-либо способностями, придавало веры в то, что мое тело способно превзойти все мои ожидания.

Утро в лесу выдалось непривычно беспокойным. Подобного крупного похода, к тому же с участием азаани и половины ее совета, Аррум не видел давно. Повсюду сновали эльфийки с провизией и вещами; матери, дочери и жены провожали мужчин так, будто не увидят их до самой весны, а оружейники грузили в повозки столько стрел, что хватило бы для полномасштабной войны. Подобные приготовления привели меня в замешательство, но я промолчал, понадеявшись, что все это пригодится лишь для устрашения и защиты от разбойников на трактах.

Индис остался в Арруме в качестве одного из главных доверенных лиц Маэрэльд, хоть по нему и было видно, как отчаянно он желал выбраться из леса и отправиться навстречу приключениям. В этом мы были похожи: однообразность жизни угнетала нас, вытягивая весь свет и силы, что заложила в нас Богиня. Однако по ночам, когда от переизбытка эмоций не удавалось уснуть, я втайне сожалел, что встретить лисицу довелось именно мне. Уверен, открытому и полному сил Индису выпавшие испытания показались бы лишь очередной авантюрой, о которой он позже сам бы сложил легенды, заметно все приукрасив. Мне не хватало той безусловной веры, коей светился мой друг, и решимости, порой доходящей до безрассудства, но я не смел произносить это вслух, чтобы не омрачить решение богов своим недоверием.

Всего в Армазель отправилось около трех сотен эльфов разных чинов и рангов, и каждый четко знал свои обязанности. Путь до гор занимал около семи дней. Из-за многочисленности делегации мы вынуждены были останавливаться на привал за час или два до темноты – на установку палаток и сбора хвороста требовалось много времени. Несмотря на сопровождающего нас огненного тиара, поджигание всех костров лежало на мне, – Финдир настоял на этой практике в силу отсутствия надлежащих тренировок, – но так как отделять молнии от себя я еще не умел, приходилось подносить руку непосредственно к поленьям, и потому ожоги не проходили, день ото дня становясь лишь страшнее. Зимние морозы служили обезболивающим, а учитель в ответ на жалобы утверждал, что страдания дисциплинируют и их необходимо принимать с таким же почтением, что и прочие испытания, ниспосланные нам Богиней.

В походах царила особенная атмосфера. Однообразные пейзажи скрашивали лишь довольные лица всадников, истосковавшихся по седлу и дорогам, и огненно-рыжие волосы, мелькавшие со всех сторон. Студеный ветер развевал бледно-розовые куски ткани, коими была обшита накидка королевы, и создавал впечатление миража в лучах изредка выглядывавшего солнца. Эльфы в телегах распевали старинные песни, которых я, в силу своего возраста, никогда прежде не слышал; их красота и сложность мотивов поражали воображение. Темы, что воспевали мои попутчики, были разнообразны: страшные битвы, стихийные бедствия, предательства, но также и первые влюбленности, богатые пиры и великие эльфы прошлого. Особенно мне запомнилась песня о расколе нашего народа; интересно, что Армазель в ней представляют мужчиной, а Аррум – женщиной, хотя Маэрэльд – лишь вторая женщина, занимающая священный пост азаани. Мне казалось, что раскол произошел настолько давно, что я даже не задавался вопросом, когда именно.

Упало между ними яблоко раздора,

Стало не хватать общего простора,

Не поняли друг друга сестра и брат,

Столько лет и не поймешь, кто виноват.

Больно смотреть, как ссорятся родные,

В детстве были дружные да озорные,

Новый друг пришелся не по вкусу брату,

Не хотел делить сестру он с супостатом.

Но сестра была равна ему, не рабыня,

И действовала, как велела ей Богиня,

Была добра и принимала жизнь, как есть,

А новых друзей, людей, – за честь.

Разделяет их дома невидимая полоса,

Из общего у них теперь – лишь небеса,

Не поняли друг друга сестра и брат,

Так и не ясно, кто прав, кто виноват.

Несмотря на мои ежедневные представления у костра, в дороге каждый считал своей обязанностью уговорить меня вновь продемонстрировать силу. Иногда возникало ощущение, что я участвую в походе в качестве шута, чтобы скрасить путникам дорогу, но отдельная палатка в сердце лагеря постоянно напоминала о том, что миссия моя состояла в чем-то большем. Я пытался отказаться от нее или хотя бы подселить к себе еще нескольких парней, что едва помещались в своих жилищах, но воспоминания о сожженной кровати были еще свежи, и в просьбе мне каждый раз отказывали.

В последнюю ночь пути я долго не мог уснуть, испытывая непреодолимый дискомфорт. Наконец, до меня дошло, что я, презренный сын полукровки, собирался что-то доказывать королю горных эльфов, которого прежде никогда не видел. Окутанный атмосферой недоверия и сомнения, я, юнец, собирался убеждать в чем-то старейшего из ныне живущих эльфов, в чем-то, что, возможно, не стоило даже толики его внимания. Волнение тонкими шипами втыкалось в меня со всех сторон, будто я свалился в цветущий розовый куст.

Ткань палатки задрожала, пошла рябью, и тень маленькой руки опустилась на нее, вынуждая остановиться.

– Пссс! – тихое шипение тут же вытащило меня из мыслей. – Териат, ты здесь?

– Да.

Я подался вперед, потянул за завязки, и полы ткани распахнулись, как шторы, освобождая дорогу лунному свету. Впрочем, вместо него жилище осветил свет огромных зеленых глаз.

– Что ты здесь делаешь?

Недовольно пыхтя, Бэтиель протиснулась в образовавшуюся щель и проникла внутрь. На фоне ее миниатюрного тела палатка смотрелась дворцом, высоким и просторным, благодаря чему она сидела, выпрямив спину, в обыденно комфортном положении. Мне же приходилось держать голову опущенной, отчего шея жутко ныла, но иначе я не смог бы смотреть ей в глаза, находясь напротив.

На щеках эльфийки загорелся румянец, а сердце забилось чаще, – я слышал это то ли из-за звенящей тишины вокруг, то ли из-за обострившихся чувств, – и она перебирала пальцами кончики своих волос, не решаясь что-либо произнести.

– Как настроение?

Слова вырвались из ее уст слишком быстро, а голос прозвучал чересчур громко, и мы оба вздрогнули от неожиданности.

– Уже глубокая ночь, – ответил я, наклоняясь, чтобы в щель между кусками ткани разглядеть положение луны. – Что ты здесь делаешь?

– Волнуешься? – не обращая внимания, спросила она.

– А ты как думаешь?

– Думаю, очень. Встретиться с аирати – великая редкость и честь. Никогда не думала, что смогу побывать в Армазеле.

– Ты права. Но я был бы рад менее печальному поводу.

– Это все люди, – пожала плечами эльфийка. – Ты не виноват.

– Люди не виноваты в той же степени, – возразил я. – Дело в конкретном человеке. У каждого народа бывают представители, о которых им хотелось бы забыть.

– У каждого, но люди грешат подобным с незавидной частотой.

– Тебе надо было родиться в другом месте, – пошутил я, и Бэтиель смутилась; иногда ее взгляды были слишком радикальны. – Любишь горы?

– Не знаю, – призналась она. – Видела лишь издалека.

– Была бы повыше, – поддел я, и эльфийка заметалась в поисках чего-то, чем можно было бы в меня запустить, хоть и знала, что палатка пуста. – Светлые волосы и голубые глаза тебе бы пошли.

– Я же нравилась тебе когда-то?

Я закашлялся, растерявшись от неожиданной смены темы. Бэтиель опустила глаза; ее взгляд метался из стороны в сторону, не находя, за что зацепиться. Я начал переживать из-за того, что провел эти мгновения молча; она и так знала ответ, но почему-то хотела его услышать.

– Когда нам было по… десять, кажется? – задумался я. – Потом я встретил Эллуин и на какое-то время совсем о тебе позабыл.

– Да, это было очаровательно, – с сарказмом произнесла Бэт. – Ты влюблялся в каждую девчонку, попадавшуюся на глаза.

– Я был ребенком.

– Да. И тогда же ты сказал, что не видел девочки красивее меня. Разве что Эллуин, – продолжила она, смело подняв взгляд. – Я жаловалась, что не хочу быть коротышкой, а ты говорил, что невысокие девушки больше нравятся парням.

– Индис подливал масла в огонь? – догадался я.

– Годами, пока, наконец, не забыл, – засмеялась эльфийка, заправляя прядь за ухо. – Но ты – никогда. Ты всегда был ко мне добр.

– А разве не должен был? – слегка нахмурился я. – Я добр ко всем.

– Да, но…

Бэтиель вновь опустила голову, и по ее щекам покатились тяжелые, крупные слезы, заставлявшие нежную кожу безжалостно краснеть. Я много раз видел, как она плачет; мы росли вместе, а дети часто бывают друг к другу жестоки. Однако прежде она всегда плакала от гнева, от досады, от боли, но не так, как сейчас, – тихо, не вздрагивая, едва дыша, будто желая исчезнуть. Я взял ее за руку, поежившись от скрытой под повязкой боли, и наклонился, пытаясь заглянуть в ее лицо.

– Бэт, все в порядке? Послушай, ты же знаешь… – Затекшая шея не позволила мне наклониться достаточно, чтобы увидеть ее глаза, потому я двумя пальцами коснулся ее подбородка и приподнял его. – Если тебе нужна помощь, я…

Ее соленые губы оказались на моих, не дав договорить. Я невольно ответил на поцелуй, сбитый с толку, но, когда напор усилился, взял эльфийку за плечи и мягко оттолкнул.

– Похоже, ты не можешь мне помочь, – обиженно пробормотала она.

– Я понимаю твою тоску, – строго отрезал я. – Но если ты хотела обидеть Индиса этим поцелуем, поверь, это не подтолкнет его в твою сторону. Богиня, его же здесь даже нет!

– С чего ты взял, что я делаю это из-за него?

– Прости, Бэт, но об этом знают все, кроме, кажется, тебя самой.

Эльфийка быстро вытерла слезы, и ее негодование стало столь ощутимым, что заполнило собой воздух моего жилища. Я понял, что обидел подругу, но ее методы казались мне возмутительными; едва ли ее выходка могла хоть как-то помочь Индису пробудить в себе ответные чувства.

– Прости, – хотел сказать я, но голос неожиданно пропал, и мне пришлось прокашляться, прежде чем повторить извинение. – Прости. Но ты правда считаешь, что…

– Что? Что он может полюбить такую, как я? – воскликнула она, и я тут же прижал палец ко рту, намекая быть тише. – Быть может, он, как и ты, больше предпочитает людей? Вы оба боретесь за сердце той девчонки из таверны? Я видела, как она приходила к нему по ночам.

Сила в моей груди затрепетала, но не вышла за пределы дозволенного; тело прошибло холодным потом. Все путешествие я умудрялся не думать о лисице, и теперь одно лишь упоминание о ней пробудило во мне небесный огонь. Я задумался, не говорил ли Бэтиель о статусе Ариадны, но то, что она назвала ее «девчонкой из таверны», значительно облегчало ситуацию.

– Дело не в ней, – прошептал я, поправляя волосы.

– Сначала мать, теперь ты. Дело всегда в них, – ответила она раздраженно, покидая палатку. – Дело всегда в людях.

Глава 11

Вершины гор Армазеля, казалось, царапали небесное полотно. При одном лишь взгляде на них солнце ослепляло, отражаясь в бесконечных снегах, но их величественность так притягивала, что это казалось малой ценой за завораживающее зрелище.

Архитектура всегда была сильным местом горных эльфов. Их дома не гниют из-за плохой погоды и не горят от ударов молнии; с каждым годом горные породы становятся лишь толще и прочнее, а потому местные умельцы творили чудеса, вырубая в скалах тончайшие, сложнейшие узоры, во всей красе демонстрируя изящество, что в них взрастил их народ. Чувство, будто вошел не в город, а в мастерскую лучшего в мире каменщика, не покидало ни на мгновение, и я уверен, что если бы Армазель был открыт для странников, то пользовался бы небывалой популярностью.

Подъем в гору никем не охранялся, хотя дорога и была чиста от снега и льда; нас совершенно точно ждали. Серпантин, петлявший так, что кружилась голова, открывал невероятные виды на земли Греи и верхушки деревьев Аррума. С высоты дом, казалось, был совсем близко, но ноющая от ожогов ладонь напоминала о семи ночах пути. Все казалось неживым, будто находилось в зимней спячке, пока, почти у самой вершины, между деревьев и кустов не стали сновать огромные белые волки.

Они в этих землях так же священны, как в наших – олени. Вдвое больше обычных, с белой шерстью и, как у всех горных эльфов, бледно-голубыми глазами, они не внушали страха, если не желали того, но определенно вызывали любопытство. Один из волков, самый массивный и грациозный, сопровождал меня на протяжении нескольких минут, вышагивая так близко, что его шерсть грела мне ногу. Внимательный прищур едва ли казался животным, и я поежился, ощутив, будто его пронзительный взгляд забрался мне под кожу.

Две исполинские колонны, вырубленные в скале и изображавшие морду волка и лицо безымянного эльфийского короля, означали, что мы добрались до центрального входа в город. Там же нас ждал небольшой отряд из десяти воинов. Бесчисленные ножи и кинжалы сверкали в лучах зимнего солнца, обращая внимание на еще одну отрасль, в которой горные эльфы сильны, как никто другой. Их сталь ценилась дороже золота, а мастера – больше любых придворных кузнецов, и ценность лишь увеличивалась оттого, что предметы их работы достать было практически невозможно. Люди, владеющие подобным богатством, получали его либо по наследству, либо в результате кражи; на деньги, вырученные с продажи одного меча, можно было безбедно существовать всю жизнь, даже если аппетиты близились к королевским.

Местные жители, встречая гостей, выстроились с обеих сторон вдоль дороги, и их лица выражали самые разнообразные чувства; как те, что я воображал, так и те, что увидеть не ждал, – страх и смятение. Вероятно, о нашем приезде предупредили не всех; в таком случае, я был готов аплодировать сдержанности жителей гор – на их месте я напугался бы куда сильнее.

Искусный дворец, в котором восседал аирати, находился в глубине города. Витражи в его окнах играли со светом, преломляя его и завораживая. Горная порода, послужившая основой для дворца, тысячелетиями наслаивалась, набирая мощь, и каждый год ее существования отпечатался в уникальном узоре, видном на срезах; оттенки от темно-серого и коричневого до бледно-голубого переплетались в утонченном танце, и благоговение перед этим зрелищем неизбежно крало дыхание.

Тронный зал был залит игривым, щекочущим светом, контрастирующим с общим настроением. Горный народ был строг и холоден; стражи стояли ровно и молча, устремив взгляды вдаль. Рингелан был единственным, кто смотрел прямо на нашу делегацию, вошедшую во дворец хоть и не в полном составе, но все равно, казалось, огорчившую его своей многочисленностью.

Всем известно, что горные эльфы значительно выше лесных, но король, даже сидя на троне, казался подобием статуи, что встречала путников при въезде в город. Его бледная кожа выглядела почти прозрачной; даже с расстояния в двадцать шагов я мог видеть темно-голубые реки вен, петлявшие по его рукам. Длинные белоснежные волосы были заправлены за уши, оголяя их заостренные кончики и обрамляя строгое лицо. Под высокими скулами зияли впадины щек, а острые линии челюсти сводились к узкому, слегка выступающему вперед подбородку. Высокий лоб и глубоко посаженные голубые глаза создавали эффект прищура, усиленный густыми низкими бровями.

Взгляд короля на мгновение блеснул. Меня кольнуло легкое ощущение повторения момента, будто я когда-то уже проживал его, хоть это и было невозможно.

– Мы приветствуем тебя, аирати, – нарушила тишину Маэрэльд, и все гости Армазеля опустились на одно колено. Королева ограничилась легким наклоном головы. – И благодарим за радушный прием.

– Приветствую, азаани, братья и сестры, – низкий голос короля с легкой хрипотцой эхом прокатился по тронному залу. – Страшно представить, сколько зим наш народ не воссоединялся.

– Страшно, – согласилась Маэрэльд.

Тишина вновь заполнила пространство, но градус напряжения снизился, и я понял, что все это время дышал быстро и неглубоко, не в силах противиться ускорившемуся ритму сердца. Момент оказался даже более торжественным, чем я себе представлял. Это не просто праздный визит; в самом деле, это первое крупное собрание наших народов за долгие и долгие годы. Война без битв, что продолжалась веками, возможно, наконец закончится.

Эльфы поднялись, и многие из них, как и я, облегченно выдохнули. Краем глаза я заметил движение за спиной и обернулся; эльфы отходили в стороны, образуя коридор для следующего к трону белого волка. Подойдя к королю, животное слегка коснулось головой его руки, ласкаясь, и уселось рядом, обратив морду к публике. Я вновь присмотрелся к удивительному волку и понял, почему взгляд аирати показался мне таким знакомым. Одни и те же глаза.

– Мы обеспокоены поведением королевской семьи Греи, – начала излагать проблему Маэрэльд, не дожидаясь, пока ее о том попросят. – Король ведет себя странно, а его старшая дочь проявляет честолюбие, вмешиваясь в дела короны. Они нападают на земли других королевств, не имея на то разумных причин. Войны заденут наши земли, если мы не придумаем, как их прекратить или как от них защититься. И ваши земли. Эдронем и Сайлетис воспользуются горами, как укрытием, из-за которого можно неожиданно напасть, или как баррикадой, за которой можно скрыться при отступлении.

– При дворе Эвеарда есть друид. Лианна, если не ошибаюсь, – ответил Рингелан с легкой самодовольной улыбкой. – Разве она там не для того, чтобы контролировать короля?

– Она настолько же человек, насколько и эльф, – пораженно признала королева. – Лианна выбрала быть верной людям, и мы не можем ее за это винить.

Я повернулся, чтобы бросить взгляд на Бэтиель, стоящую практически около выхода, но стыдливо опущенная голова эльфийки не позволила поймать ее взгляд. Любые разговоры о матери причиняли ей нестерпимую боль, но она никогда не бежала от них, напротив – принимала удар грудью, позволяя разбивать свое сердце вновь и вновь, пытаясь привыкнуть к ней и стать сильнее. И каждый раз маска безразличия, что она пыталась намертво прикрепить к своему лицу, разлеталась на мелкие осколки.

– Кажется, вы обещали привести свидетеля, – Рингелан произнес это, властно направив в мою сторону длань и подозвав коротким движением пальцем. Меня буквально потянуло к аирати, из-за чего шаги сделались неуклюжими и резкими. – А вот и он.

– Приветствую, – вновь поздоровался я, сопроводив слова почтительным кивком.

– Твое имя?

– Териат.

– Рожденный в грозу. – Удивительно искренняя улыбка коснулась его лица, зажигая глаза, и в теплом свете солнца оно показалось вовсе не таким строгим, как прежде. – Что ты видел?

– У меня есть знакомый во дворце, – принялся объяснять я. – Он замечал, что король странно себя ведет. И он, и весь совет беспрекословно подчиняются принцессе Минерве, и она…

– Знакомый во дворце? – перебил Рингелан.

– Слуга. Слуги повсюду, в каждой комнате и каждом дворе, но все забывают, что у них есть глаза и уши, – уточнил я. – Не так давно король отдал руку младшей дочери принцу Куориана, и теперь в их распоряжении будут корабли островитян. Они уже объединялись, чтобы захватить Амаунет, и поход увенчался успехом.

– В степях эльфы не живут, – безразлично заметила ирати. – Нам не за кого беспокоиться в Амаунете.

– Однако они живут подле всех остальных королевств, – донесся голос Маэрэльд из-за моей спины. – Рано или поздно беда доберется до всех. Разве азаани и аирати прежде бросали своих братьев и сестер на произвол судьбы?

– Никогда, – согласился король. – Что еще сообщал твой источник?

– Минерва любит редкости и драгоценности, – продолжил я, пытаясь вытащить из памяти все детали, что Ариадна поведала мне за время нашего знакомства. – Она не раз упоминала об эльфийской стали и изумрудах, что спрятаны в ваших горах. Вполне возможно, пополнив ряды своей армии, она захочет их заполучить.

– Наша армия в разы сильнее.

– Бесспорно. И все же подобные настроения нас тревожат.

Рингелан в ответ лишь медленно моргнул. Его рука легла на голову волка и стала медленно гладить белоснежную шерсть, словно это помогало ему яснее мыслить. Все присутствующие терпеливо ждали. Маэрэльд коснулась моей руки, дав понять, что я мог, занять свое место, и вновь встала во главе отряда. Было интересно смотреть на контраст, что являли собой король и королева: похожие на всполох пламени и ледяную гору, они были настолько разными, что их образы сплетались в один, рисуя в воображении лик первородного эльфа прошлого – короля, единого для всех. Рассорившиеся из-за новых друзей брат и сестра. Далекие, чужие, но притом родные и одинаковые. Беспокоящиеся о своем народе, борющиеся с гордыней, преодолевающие сомнения.

– Информации все же мало, – пробормотал король, и все взгляды вновь обратились к нему. – Лианна совершенно точно не станет помогать?

– Она не желает контактировать, – ответила Маэрэльд, уже уставшая это повторять.

– Тогда нужен свой человек в замке, – предложил решение король. – Эльф. Однако я не могу позволить себе отправить кого-то из наших. Слишком давно нога горного эльфа не ступала на земли Греи, и появление такового станет новостью громкой, а гласность нашему делу – враг.

– Дети Аррума часто бывают в Грее, знают ее земли и обычаи, – согласилась королева. – Полагаю, мы найдем подходящего кандидата. Нам важно знать, что мы единодушны, и при необходимости вы…

– У нас есть кандидат!

Голос Бэтиель, тонкий, дрожащий, становился все ближе. Я замер, понимая, что она собирается сделать. Эльфийка проворно пробралась через толпу сородичей, взяла меня за руку и подняла ее, чтобы свидетеля, и без того привлекшего достаточно внимания, заметил каждый. Ее привычка перебивать повлекла за собой осуждающие взгляды со стороны короля и королевы, и на этот раз мне сложно было обвинить их в высокомерии.

– У Териата есть определенное… преимущество, – продолжила Бэтиель окрепшим голосом, ни капли не смутившись своей бестактности. – Покажи им.

Замершие вокруг меня эльфы слегка расслабились, а с меня и вовсе скатилась лавина холодного пота. Я был уверен, что она расскажет им об Ариадне. Ее бестолковая решительность, усиленная сказанными вчера словами, могла привести к неожиданным последствиям, но либо она в последний момент передумала, либо я был о ней слишком плохого мнения.

Финдир, очевидно испытавший облегчение, схожее с моим, подбадривающе кивнул мне, дав добро на демонстрацию магии. Снятие бинтов с ладоней заняло некоторое время, и я физически ощущал сотни глаз, сверливших меня в нетерпении. Учитель жестом приказал всем, кто стоял рядом, отойти на несколько шагов, и я оказался в центре небольшого круга, будто на сцене; луч закатного солнца, раскрашенный витражами в причудливые цвета, освещал меня, словно факел, а легкий ветерок щекотал шею. Для устойчивости я слегка расставил ноги, выпрямил спину и развел руки в стороны, обратив их тыльной стороной ладоней к полу. Медленно пробираясь к источнику силы в своей груди, я ломал все те преграды, что устанавливал для ее сдерживания, и выманивал ее наружу, будто испугавшегося зверька. Постепенно она стала расходиться по телу, усиливая чувства и ускоряя реакции: я слышал, как снежинки приземляются на каменные ступени у входа во дворец, как дышит волк, лежащий в ногах у короля, как свистит ветер, облизывавший стальные клинки стражи. Молнии стали покалывать кожу, все еще находясь под ней, в поисках наиболее удачного места для выхода наружу. Скромно выбираясь из ладоней, светящиеся змейки собирались в клубок, отбрасывая искры холодного света. Впервые я амбициозно попробовал выпустить их одновременно из двух рук, и это, на удивление, легко мне удалось. Удерживать их было сложно, и все же я, воодушевленный успешным экспериментом, свел руки; шары молний объединились в один, став вдвое больше, и довольная улыбка невольно скользнула по моим губам. Рука Финдира опустилась на мое плечо, напоминая о необходимости соблюдать осторожность в зале, полном эльфов, и я нежно обнял шар, поглощая его. Молнии зароились под кожей, щекоча, и потянулись прямиком к груди, где я тут же вновь их запер.

– Впечатляет, – заинтересованно прошептал Рингелан, наклоняясь и подпирая подбородок рукой. – Немногие могут похвастаться подобным.

– Это значит, что при необходимости он сможет за себя постоять, – аргументировала свою выходку стоящая среди зрителей Бэтиель. – А тот слуга поможет обустроиться в замке и чаще передавать информацию.

– Твои доводы разумны, юная эльфийка, – проговорил король, выпрямляясь. – Но нрав твой своеволен. Прими мой совет, как дар Богини, переданный через посланника: учись смирению и знай свое место.

Бэтиель выслушала напутствие короля без тени вины, а затем сделала несколько шагов назад, прячась среди сородичей. Строй отряда восстановился, возник взволнованный шум. Некоторые восторженно шептались, впечатленные моим представлением, и я столь же восторженно им отвечал. Одна Маэрэльд, холодная и невозмутимая, все так же стояла напротив аирати, ожидая его решения.

– Только научи его лгать, Маэрэльд, – улыбнулся король одним уголком губ, одобряя мою кандидатуру. – И прочим придворным навыкам. Было больно смотреть, как он пытается не проговориться, кем на самом деле является его «слуга».

– Безусловно.

Азаани вновь почтила короля легким наклоном головы, напоминая остальным преклонить колено. Собрание подошло к концу. Атмосфера приобрела теплый, дружественный оттенок, а со стороны жителей гор вновь стали доноситься голоса; все будто бы наконец ожило и встало на свои места.

Советники аирати долго уговаривали нас переночевать в Армазеле, но Маэрэльд упорно отказывала каждому из них. Мы провели в городе не более двух часов. Проделавшие долгий путь дети Аррума не успели рассмотреть и сотой части горных красот, и разочарование тех, кто не сумел побывать даже на приеме, помог скрасить лишь красочный рассказ об убранстве дворца короля.

– Постойте!

Наполовину вышедший за ворота отряд остановился, и все разом обернулись в сторону источника звука. Юная эльфийка с очаровательным, еще детским румянцем на округлых щеках бежала в нашу сторону, с трудом удерживая равновесие. В ее руках был крупный предмет – вероятно, именно он тянул ее к земле, – обернутый светлой тканью и накрепко перевязанный толстой нитью. Она несла его осторожно, на вытянутых руках, и сочувствие кольнуло меня острой иглой, когда я представил, как ныли ее мышцы.

– Аирати просил вручить вам подарок, – сбивчиво пробормотала она, обращаясь к замыкающему в строю. – Передайте некому… мальчишке с молниями.

Очередное потрясающее прозвище. Все вокруг стали подталкивать меня локтями и подбадривать, будто в руках девушки была величайшая награда из известных; когда я подошел и растерянно взглянул на посыльную, эльфийка уже успела отдышаться.

– Мне выпала честь вручить вам это от лица нашего короля, – произнесла она высокопарно, придавая моменту излишнюю, как по мне, торжественность. – Этот камзол прошит золотыми нитями, что не позволит ни одному магу проникнуть в ваш разум. Он пригодится вам во время пребывания в замке Греи. Люди любят играть нечестно.

– Но ведь и мы собираемся… – начал я с саркастичной ухмылкой, желая напомнить всем о многослойной лжи, что мне придется по крупинкам закладывать в разумы придворных, но вовремя остановился, решив не сбивать вдохновенную верность с лица девушки. – Передайте королю, что я глубоко ему благодарен.

Щедрый подарок я оставил на хранение в повозке, что шла рядом с азаани, ибо ощущение ее дороговизны ощутимо меня тяготило. Первый день пути был переполнен разговорами обо мне, моих силах и планах; настолько, что я мечтал упасть в сугроб на обочине тракта и закопаться в него с головой. Вместо этого я, искренне надеясь, что энтузиазм спадет после первой же ночевки, доброжелательно, хоть и несколько устало, отвечал каждому интересующемуся; знал, что их любопытство столь остро лишь потому, что в обычной жизни им не доводилось видеть ничего подобного.

Раны на ладонях не заживали, но боли я уже не чувствовал; либо перестал обращать внимание, либо она действительно исчезла. Напоминать о кострах Финдиру больше не приходилось, и я едва ли видел его на протяжении всех дней обратного пути. Он всегда был подле королевы, задумчивый и хмурый, но при этом активно жестикулирующий, и я надеялся, что сложные вопросы, решение которых возложено на его плечи, хотя бы в этот раз не касались меня. Единственное, что я получал от него, была вымученная, но гордая улыбка каждый раз, когда я без усилий и гримасы боли заставлял дрова светиться и трещать. Этого мне было достаточно.

Если с Финдиром мы отдыхали друг от друга вынужденно, то Бэтиель же избегала меня нарочно. Она умудрялась пройти мимо меня так близко, что наши плащи соприкасались, но сделав настолько занятой и безразличный вид, что я не смел ее окликнуть. Злость за неловкую ночь в моей палатке вряд ли была так велика, чтобы делать вид, что меня не существует, особенно учитывая ситуацию в замке аирати, и все же без причин никто не смог бы избегать общения так долго и мастерски. Меня беспокоили ее чувства. Ни в коем случае я не желал задеть их, причинить ей боль, разбить ее сердце – ее мать сделала это давным-давно, – и мне оставалось лишь надеяться, что дело было в ее вспыльчивой натуре и оскорбленном самолюбии.

Обратный путь был так же наполнен песнями и легендами, как и дорога в горы, но тему конфликта между народами старались больше не поднимать. Реакцией аирати были поражены все до единого, и многие из нас небезосновательно задумались о воссоединении, хоть оно и виделось маловероятным: оба народа слишком привыкли жить отдельно, придерживаясь разных принципов и взглядов. Отношение к людям не перестало быть камнем преткновения и, полагаю, никогда не перестанет. В любой момент это может вновь рассорить сестер и братьев, заставив заново переживать болезненную разлуку.

В последнюю ночь перед прибытием домой в репертуаре певцов неожиданно появилась история, старая настолько, что и вспомнили-то о ней случайно. В моей душе она отозвалась легким дуновением тоски по событиям, коих я не застал.

Возложена на его плечи непосильная ноша,

Но не сломлен сын Богини, он силен,

Верит он в победу, и все же убежден:

Их тела снега Богини запорошат.

Понимает сын, с луком и стрелами за плечом

Он бессилен перед армией, но у него внутри

Огнем пылает магия, какой не найти

И какую не одолеть ни одним мечом.

Глава 12

Я практически перестал спать.

Времени на это попросту не оставалось. Финдир, казалось, ни на секунду не спускал с меня глаз; не только на наших тренировках, но и в остальное время. Я постоянно ощущал на себе тяжесть его взгляда, обеспокоенного и серьезного, хоть он и старался подбадривающе улыбаться каждый раз, когда я поворачивался в его сторону. Весна близилась, и целью нашей стало изучение всего и вся, что было связано с предстоящей поездкой во дворец и моей силой. Старались успеть до возвращения Ариадны.

Думать о ней тоже удавалось не всегда, но это было к лучшему. Я понял, что у меня имелась пренеприятнейшая привычка – дорисовывать и додумывать слова и действия, которых никто не произносил и не совершал; а то, что мой разум упрямо навязывал, как правило, делало мне мучительно больно. Стоило лишь на мгновение дать волю воображению, как в тело вонзался кинжал; не в спину от близкого друга – я сам разрезал свою плоть и раскрывал ребра, чтобы любой желающий смог вырвать мое сердце голыми руками.

Тем не менее я действительно многому научился. Самым сложным оказался этап отделения молний от тела: они совершенно не желали самостоятельной жизни. Шаг в сторону – и они тут же растворялись в воздухе с поистине змеиным, злорадным шипением, будто бы смеясь над моими стараниями. Дело было в форме и в цели. Собранные в шары, они чувствовали себя более комфортно, и, видимо занятые общением с себе подобными, не обращали внимания, что я больше их не подпитывал. Единичные молнии нужно было отправлять в определенную цель, и я сумел увеличить расстояние, на которое можно отойти для удара, до шестидесяти шагов; скорость же была так велика, что, если время не становилось вязким, я едва замечал, как они долетали до цели.

Поляну для тренировок пришлось сменить и переместиться к самому краю леса. Болото, окруженное умирающими деревьями, оказалось единственным подходящим вариантом: молнии сжигали все, до чего могли дотянуться, и мне уже не раз приходилось приносить глубочайшие извинения пострадавшим и упрашивать Маэрэльд их вылечить. После десятого попадания в Финдира он запретил извиняться хотя бы перед ним; сказал, что это лишь издержки его профессии и он готов страдать, чтобы достичь чего-то большего. Мне, в свою очередь, казалось, что острые ощущения и потенциальная опасность лишь подстегивали его, воодушевляя на более рискованные эксперименты.

Маэрэльд долго размышляла над тем, что Рингелан сказал про способность лгать, и еще дольше искала того, кто смог бы с этим помочь. Мы проводили множество занятий с разными эльфами, что проверяли мое умение лукавить, и они утверждали, что не замечали проявлений нечестности. Азаани это не удовлетворяло. Она знала, что в сравнении с людьми дети Аррума наивны, как бы ни были умны. Моей легенде для двора требовалась продуманная предыстория, которую я смог бы рассказать без капли сомнения и сымпровизировать, если будут замечены нестыковки или понадобятся новые факты.

Не найдя иного выхода, королева приняла решение отозвать своего разведчика с задания, о котором никому кроме них двоих известно не было, и я был смущен, что заставил ее сделать это. Киан по прибытии поразил меня своим внешним видом; не будь я осведомлен о его происхождении, совершенно точно подумал бы, что он человек. Высокий мужчина средних лет с широкими плечами – такими массивными лесные эльфы не бывают, – и строгим лицом, обрамленным тонкими прядями русых волос, выбившихся из тугого хвоста, едва ли выглядел одним из нас. Его глаза были полностью карими, хоть возраст того и не предполагал, а имя в равной степени походило как на эльфийское, так и на человеческое.

– Потому я и разведчик, – с улыбкой ответил Киан на немой вопрос, читавшийся в моих глазах. – Смятение глазеющих – мое оружие.

– Я буду присутствовать на некоторых из ваших встреч, – прозвучал нежный голос азаани, и я отвлекся на нее, обрадовавшись возможности скрыть смущение перед новым учителем. – Прошу воспринимать это как заботу и заинтересованность, а не как недоверие.

– Ни в коем случае, – ответил я.

– Мы начнем с контроля над телом. – Киан, сложив руки за спиной, сделал несколько шагов вперед. Голос его стал ниже и серьезнее, но улыбка по-прежнему освещала лицо. – Именно оно чаще всего выдает нас, вне зависимости от того, как хороша легенда. Финдир все подготовил, но разбираться в твоей новой жизни вы начнете завтра. Сегодня – тело.

Я бросил короткий взгляд на Финдира. Тот кивнул, подтверждая слова Киана, и я встал прямо напротив разведчика. Первым делом было необходимо, как и всегда, нормализовать дыхание и биение сердца. Обладая опытом, я быстро с этим справился.

– Отлично, – произнес он, дотронувшись до моей шеи в месте, где пульс чувствуется отчетливее всего, и взял мое лицо в ладони, устраивая наши глаза друг напротив друга. – Всегда смотри в глаза. Будь уверен, не отводи взгляда, не отвлекайся на пышное убранство или роскошных дам. Если ты не сумеешь солгать, глядя в глаза, лучше не начинать притворяться вообще.

Его взгляд сверлил меня, проверяя на прочность. Внезапно все звуки вокруг стали невероятно меня отвлекать: я слышал дыхание Финдира в десяти шагах от нас, как птица, крадущаяся по веткам, царапала кору коготками, треск льда на болоте под палящим солнцем. Держать взгляд в одной точке казалось почти непосильным, но в мгновение, когда я готов был сдаться, учитель отпустил мое лицо, довольно кивая.

– Сколько зим назад ты родился?

– Сто двадцать семь, – ответил я, не задумываясь, все еще прикованный взглядом к его лицу.

– В какой месяц?

– В месяц сбора урожая.

– Братья, сестры?

– Никого.

– Солгал, – резюмировал Киан, не промедлив и секунды. – Обо всем.

– Да, – пораженно согласился я и размял плечи, ощутив, что пребывал в заметном напряжении. – Как?

– Часто сглатываешь слюну, – пояснил он. – Дыхание ровное, но волнение никуда не пропало, поэтому и сохнет во рту. Стоишь прямой и твердый, как палка. А зрительный контакт хоть и необходим, но, пожалуйста, не забывай моргать.

– Понял, – улыбнулся я, представив, как выгляжу со стороны. – Буду над этим работать.

– И не сжимай кулаки, – добавил Киан, усмехнувшись. – Ощущение, будто собираешься мне врезать. Не располагает к общению. В остальном – неплохо, без лишних деталей. Попробуй сесть.

Финдир тут же появился за моей спиной со взявшимся из ниоткуда стулом, и я опустился на него, устроившись так, как мне удобно.

– Расскажи про своего отца.

– Он был полукровкой. Внес вклад в стабильные отношения с Греей, был близок с двумя последними королями, но никогда не жил с людьми, – рассказывал я, ощущая легкое покалывание в груди. На ресницы опустилась снежинка и, начав таять, попала в глаз. Я быстрым движением смахнул каплю с лица. – Был чудесным отцом и мужем. Я рос в любви, но мои сестры, к сожалению, практически его не застали. Он покинул нас не так давно.

– Как он умер?

– Разбойники на тракте. Отец ехал с дарами от короля после праздника осеннего равноденствия, однако задержался там допоздна и добирался уже по темноте. В те годы разбойников тут было больше, чем сейчас, и они действительно порой нападали на путников. Его убили, бесчестно всадив стрелу в спину.

– Хотел бы я, чтобы ты солгал об этом, – сочувственно произнес Киан.

– А я и солгал. Королей было трое.

– Знаю, – усмехнулся разведчик. – Не трогай лицо, когда говоришь. Не чеши нос, не расчесывай волосы, не поглаживай подбородок. Выглядит, будто пытаешься спрятаться за руками.

– Вы тоже солгали, – сказал я, и Киан, изумленно вскинув брови, улыбнулся. – Когда сказали, что знаете про мою ложь, вы скрестили руки на груди. Выглядит, будто пытаетесь спрятаться за руками.

– Хорош. – Он подошел и, смеясь, похлопал меня по плечу. – Быстро учишься. Продолжим завтра, когда узнаешь легенду. Будем отрабатывать.

В такие дни, как этот, мне даже удавалось лечь спать до рассвета, чтобы встать, когда солнце едва покажется из-за горизонта. Однако сон не давал мне сил – лишь отбирал их. В забвении мне часто виделись тревожные вещи: убийство друзей, пропажа сестер, неудача при дворе. Порой в них появлялся Хант, счастливо женатый на Ариадне, и я едва сдерживался, чтобы не пустить молнию прямо ему в лицо, желая больше не видеть этой самодовольной ухмылки. Впрочем, если бы отделять явь от сна было проще, я бы вряд ли себя останавливал.

Повторялись сны, в которых корни деревьев сковывали меня, обвивая руки, ноги, грудь, не давая дышать и шевелиться, и наутро я часто находил на теле синяки, что болезненно сходили в течение долгого времени. Финдир успокаивал, говоря, что обладание магией открывает в нас своего рода порталы в другие миры, миры далекие и незнакомые, и, возможно, кто-то оттуда пытался достучаться до меня, но просто не мог подобрать действенный способ. Звучало как слабая отговорка, но уверенность учителя в своих словах, несомненно, подкупала, и через какое-то время я перестал обращать на синяки внимание.

В ночи, когда заснуть все же не удавалось, я развлекал себя мыслями о лисице. Воспоминания о вечерах, проведенных в башне Восхода, укутывали меня теплом, сравнимым лишь с крепкими, искренними объятиями. Я так часто вызывал в памяти эти моменты, что стал замечать мельчайшие, прежде невидимые мне детали: то, как Ариадна откинула волосы с плеча, раздраженная неверно написанной буквой; то, как ее рука потянулась к моему горлу в желании поправить воротник рубашки, но замерла на полпути, и она с силой прикусила губу, ругая себя за необдуманный жест; то, как она подперла подбородок рукой, мечтательно разглядывая звездное небо, и лунный свет нежно, словно скучавший после долгой разлуки, коснулся ее лица. Впрочем, я не знал, что из этого случалось на самом деле, а что воображение подкидывало мне, пытаясь спасти от надвигающегося безумия.

Мне становилось не по себе от мысли, что придется лгать Ариадне – смотреть на нее так, словно я не имел удовольствия прикасаться к ее губам, и разговаривать, словно она – одна из многих принцесс, которым мне приходилось кланяться. Я смел лишь надеяться, что сочиненная для меня легенда не предпишет избегать общества лисицы.

Легенда о странствующем рыцаре из Сайлетиса, гордо представленная Финдиром, частично оправдала мои надежды. Грея никогда прежде не сотрудничала с северным островом, как мы выяснили благодаря архивам, а ее жители не были связаны родственными или брачными узами ни с кем из местных знатных семей. К тому же внешне жители Сайлетиса могли сойти за лесных эльфов: их кожа бледна и часто покрыта веснушками, а волосы русые или рыжие. О большей удаче нельзя было и мечтать. Цвет глаз едва ли должен был вызвать вопросы; у людей они бывали всевозможных оттенков. Куда большую проблему составляли уши.

Вариантов было всего два. Первый – магия иллюзии, и мы неоднократно пробовали различные ее виды. Советница азаани, Филаурель, владевшая иллюзиями в Арруме лучше, чем кто бы то ни было, сразу предупредила меня, что не обещает верного результата. Вызывать иллюзии, возникающие перед определенным представителем рода эльфов или людей, проще, ведь для этого нужно проникнуть в голову лишь к нему одному. Чтобы замаскировать такую незначительную деталь, как заостренные кончики ушей, необходимо создать туман в разумах сразу всех окружающих, а их количество при дворе неумолимо стремилось к бесконечности. Порой удача нам благоволила, однако вместе с тем пропадала часть моих волос, не было видно глаз, или же лицо менялось до неузнаваемости. Когда уши удавалось скрыть как надо, и мы, довольно выдохнув, смели подумать, что добились необходимого результата, эффект исчезал, стоило Филаурель сдвинуться с места. Становилось очевидно: без ее постоянного присутствия в двух шагах от меня эффект не продержится даже до того, как я ступлю на порог замка, а это означало, что от данного варианта придется отказаться.

– Ты уверен? – в тысячный раз спросил меня Финдир.

– Иного способа нет.

– Они восстановятся, – успокоил он. – Полностью – через несколько лет. Может, пять или семь. А к тому времени, как попадешь в замок, уже успеют покрыться новой кожей. Будут выглядеть обычно, как у человека.

– Я готов.

– Прикладывай лед.

Чтобы снизить чувствительность, мне принесли обернутый в ткань кусок льда, отколотый с поверхности замерзшего пруда, и я послушно приложил его к правому уху, пока Финдир грел огнем лезвие своего кинжала. Поддержать – или позабавиться, или ужаснуться – пришло множество эльфов, близких и не очень, но матери, каждый раз вздрагивавшей при упоминании сей процедуры, я приходить запретил: сестренки совершенно точно увязались бы за ней.

Финдир кивнул, и я повернул к нему правую сторону лица, опуская руку со льдом. Он тут же, не медля, чтобы не дать мне возможности передумать, легким движением скользнул лезвием по уху, отсекая всю вызывающую подозрения часть. Боль нестерпимой волной окатила меня с головы до ног, а тошнота от сладковатого запаха горящей плоти подкатила к горлу. На несколько мгновений я перестал дышать, подавляя возникшие чувства, в то же время охлаждая левое ухо.

– В порядке?

– Нет, – процедил я сквозь зубы. – Но продолжай.

Лишившись еще одного куска плоти, я рухнул на колени, отчаянно пытаясь отдышаться. Горячий клинок запечатал раны, и кровь из них не заливала уши, но внутри пульсировала так, что я не слышал ничего вокруг. Ощущал руку на спине, руку, поглаживающую по волосам и собирающую их на макушке, руку, прикладывающую снег к поврежденным участкам, холодные капли, стекающие по шее, но не слышал ничего, кроме гудящего потока крови.

Других внешних изменений, к счастью, не потребовалось. Хоть Индис и внес предложение отрастить густые усы, которые, по его мнению, должны были добавить солидности и увеличить сходство с рыцарем, от этого отказались в пользу обычной легкой щетины, что была привычной частью моего образа.

Тренировки тела и духа продолжались, и Киан постепенно растерял свою любезность. С каждым занятием его требования повышались, улыбка реже освещала лицо, а серьезно сдвинутые брови оставляли все более глубокие заломы на коже. Самой большой проблемой был контроль рук: я даже не замечал, как часто складываю их на груди, прячу за спиной, как тянусь почесать нос или потереть глаз, как постоянно поправляю волосы. Точнее, в определенный момент разведчик дал добро на последнее; сказал, так мой образ выглядит живее, и посоветовал чаще делать это в присутствии женщин, ибо они могли воспринять это как флирт.

Снег начал сходить, и мое сердце взволнованно трепетало.

Маэрэльд часто мелькала между деревьев во время тренировок, озабоченно наблюдая за всем, что я делаю. Порой она появлялась в неожиданном сопровождении: огромный белый волк плавно скользил меж сугробов, вопросительно поглядывая на королеву. Казалось, они общаются, но я так ни разу и не увидел, чтобы губы азаани или пасть волка приоткрывались. Рингелан, похоже, был заинтересован в происходящем намного сильнее, чем ему бы того хотелось: в его присутствии я неизменно чувствовал на себе холодный пронзительный взгляд, но исключительно через волчье обличие – сам он ни за что не показался бы в Арруме по такой незначительной причине.

– Я должна показать тебе кое-что, – произнесла азаани, как только наше с Финдиром занятие подошло к концу. – Подойди, Териат.

Я сделал несколько шагов навстречу, и она протянула руку, положив ее мне на шею. Простояв так несколько мгновений, Маэрэльд подошла вплотную и прижала меня к груди, обхватив голову руками; так, как прижимают маленького ребенка, не в силах иначе выразить чувства. Я ощутил себя абсолютно беззащитным в ее объятиях. Ее пальцы блуждали в моих волосах, успокаивающе поглаживая их, а грудь усыпляюще ритмично вздымалась от дыхания. Наклонившись к моему левому уху, она аккуратно, стараясь не задеть незажившие раны, развернула мою голову.

– На колени.

Ноги подогнулись невзирая на мое нежелание выполнять приказ, и я упал к ногам королевы. Тело ее светилось, будто окруженное мириадами светлячков, а глаза горели зеленым пламенем.

– Так сможет сделать любой, чья энергия сильнее твоей, – извиняющимся тоном пропела она, и я почувствовал, как ослабло ее влияние; набравшись сил, я поднялся. – Если только он сможет добраться до твоего уха.

– Какую роль здесь играет…

– Вот здесь, – Маэрэльд протянула руку и коснулась места за левым ухом, у самого основания шеи. – Самое опасное место в теле. Его не защищают доспехами, и для многих воинов это становится роковой ошибкой.

– Но вы поразили меня не мечом.

– Если бы ты был при дворе короля хоть раз, ты бы увидел, что его друид или маг всегда сидит слева от него. Это место крайне чувствительно. Если направлять магию конкретно туда или же говорить, находясь к нему вплотную, то тебе будут беспрекословно подчиняться. Разумеется, если обладать необходимыми способностями.

– Покажите, – предложил я.

– Разве предыдущая демонстрация тебя не убедила?

– Покажите, – настаивал я. – Я хочу понять, что происходит в моем теле, когда на меня воздействуют, чтобы определить это чувство, если вновь его испытаю.

– Ты прав. Это может быть полезно, – согласилась королева, наклоняясь к моему левому уху, но тут же замерла там, терзаемая сомнениями. Она не хотела причинять мне боль, но нельзя придумать пример нагляднее; ей просто требовалось время, чтобы найти в себе силы это произнести. – Ты стар и страшно болен.

Сковывающее чувство прокатилось по телу, впиваясь когтями во все кости и мышцы. Магия в груди забилась в истерике, пытаясь стряхнуть с себя цепи и разрушить стены, моля выпустить ее и позволить побороть проникшую в тело заразу, но я нарочно оставил ее запертой. В спину будто воткнулась стрела – так резко она заболела, – и я, с трудом согнувшись и тяжело дыша, опустился на землю. Мысли спутались, а взгляд перестал фокусироваться на близких объектах, и лицо Маэрэльд размылось, превратившись в слегка сияющее светлое пятно. Я лег на спину. Тело стало гореть изнутри, но мерзнуть снаружи, и дрожь захватила все мое существо, заставляя зубы стучать друг о друга. Боль пронзала все тело острыми клинками, а я едва мог пошевелиться. Мне не хватало сил даже сжать ладонь в кулак.

Минуту назад молодой и здоровый, сейчас я был готов молить о смерти.

Неожиданно появившись, болезнь так же мгновенно отступила. Ломота в костях прошла, мышцы перестали ныть, температура тела нормализовалась. Я наконец смог взглянуть в лицо королевы, стыдливо опущенное, и даже заметить слезу, скатившуюся по веснушчатой щеке. Как только ощутил в себе достаточно сил, чтобы подняться, я тут же вскочил на ноги и заключил королеву в объятия.

– Это была моя просьба, – успокаивал я ее, совершенно позабыв о боли, только что разрывавшей тело на куски. – Вам не стоит так переживать.

– Прости мне мою чувствительность. Больно смотреть, как страдает дитя.

– Магия взбесилась, как только почувствовала пробравшегося в разум чужака.

– Возможно, она смогла бы тебя защитить. Однажды ты это проверишь, – сказала она, но затем шепотом добавила: – Но надеюсь, что надобности не возникнет.

Растаявший снег напитал земли Аррума влагой, и первоцветы начали радовать взоры лесных жителей. Завидев гонцов из Греи или услышав любой шум со стороны тракта, все завороженно замирали, ожидая услышать, что принцесса вернулась, однако воды, отделяющие побережья Куориана от материка, упорно не желали оттаивать.

Предвкушая приближающееся приключение, все учителя уменьшили количество тренировок. Чтобы не выглядеть подозрительно во время жизни в замке, мне необходимо было вспомнить и перенять обычный режим дня: люди там позволяли себе здоровый сон, ходили на завтраки, обеды и ужины строго по расписанию, а еще вели непринужденные беседы, о существовании которых я совершенно позабыл. Чтобы восполнить пробел в последних, я вновь стал много времени проводить с Индисом, и тот, казалось, был невероятно счастлив: он в мельчайших деталях рассказывал мне обо всем, что я пропустил в жизни Аррума и Греи, а я непременно переспрашивал, чтобы как можно глубже вникнуть в некоторые из событий.

– Думаете, у меня получится? – спросил я друзей, вновь поддавшись сомнениям.

– Скажу «нет», только если сможешь в красках описать свой будущий провал.

Индис поддерживал меня так, как я и не смел просить. Я видел его и рано утром по дороге к Финдиру, и поздно ночью, возвращаясь от Киана, и днем, когда он, как бы случайно проходя мимо, приносил мне что-нибудь перекусить; каждый раз без исключения он находил слова, чтобы подбодрить, и шутил, чтобы снять не покидающее меня напряжение.

– Ты уверен, что это все необходимо? – спросила Бэтиель.

Ее уверенности во мне, напротив, поубавилось. То, как самоотверженно она вмешалась в разговор аирати и азаани, предлагая мою кандидатуру и считая ее лучшей из возможных, совершенно не вязалось с тем, как она морщилась при каждом упоминании о Грее. Возможно, дело вновь было в ее матери; совет беспокоился, что она могла узнать во мне эльфа, но я совершенно точно знал, что никогда в жизни с ней не встречался, – она безвылазно жила при дворе короля, даже когда должность друида еще была занята моим отцом.

– Не я все это придумал, – напомнил я. – И не я развязываю войны со всеми подряд.

– Я в курсе, – фыркнула она, сложив руки на груди. Вспомнив уроки Киана, я улыбнулся. – И все же, может, есть какой-то… более безопасный для всех вариант? Кто знает, что с тобой сделает король, узнав, что ты следишь за ним?

– Не хотелось бы это узнать, – прошептал Индис, но Бэт, сделав вид или действительно не заметив, продолжила:

– Что, если мать все же почувствует в тебе эльфа и окажется настолько жестока, что поведает об этом королю? Что, если твоя принцесса не станет тебе помогать?

Подтолкнутая гневом, Бэтиель приблизилась на несколько шагов, но вдруг остановилась, и настроение ее переменилось. Беспокойство и нежность отразились на ее лице, и, несомненно, эти эмоции красили ее куда больше. Пухлые губы чуть приоткрылись, а рука потянулась к моему лицу.

– Ты знала, что… – начал я, но она по-прежнему не слышала никаких слов, кроме своих.

– Ты почти не спишь, изнуренный тренировками, – продолжила она, двумя пальцами заправляя пряди моих волос за едва зажившее ухо. – И твои уши… Это ужасно.

– Ты знала, что я говорил об Ариадне? – Накрытый волной беспокойства, я схватил ее руку. – Тогда, в замке аирати, ты… ты хотела рассказать, верно?

– Верно, – бесстрастно подтвердила она. От теплых чувств не осталось и следа. – Но передумала.

– Какая умница, – саркастично подметил Индис. Обернувшись, я заметил, что он тоже заметно встревожился. – Ты же знаешь, что аирати не стал бы помогать, узнай он про принцессу?

– Я не…

– Конечно, скажи, что не знала, – прервал он, подражая ее привычке перебивать. – Что не подумала. А зачем вообще думать, если в итоге мы все равно умрем и не сможем забрать мысли с собой, да?

Лицо Индиса раскраснелось, а дыхание было таким громким и частым, что его услышали бы и в ста шагах. Он ходил из стороны в сторону, размахивая руками, и на каждую попытку эльфийки сказать что-либо карикатурно фыркал, пародируя собеседницу.

– Индис, я…

– Я, я, я! Центр мироздания, великая и ужасная Бэтиель, задумавшая убить целый народ одним необдуманным словом. Так держать! О тебе сложат много легенд и будут воспевать, как ты всегда и мечтала!

Эльфийка хотела выкрикнуть в ответ что-то горькое, ядовитое, но вместо этого яд, не найдя выхода, растекся по ее собственному телу, медленно отравляя его. Она не стала плакать; лишь крепко сжала губы. Бессильно взмахнув руками, она умчалась, мгновенно скрывшись за зеленеющими деревьями.

– Не стоило, – произнес я тихо, подходя к другу. Он сидел на поваленном дереве так, будто только что потратил все силы в изнурительной битве на мечах, а не провел минуту в словесной перепалке. Он не привык делать кому-либо больно.

Несколько минут Индис молчал, пытаясь отдышаться; ритм его сердца восстановился, а краснота схлынула со щек, но напряженная складка меж бровей не исчезла.

– Я сделал это, чтобы не пришлось тебе, – выдавив улыбку, ответил он. – Ты уйдешь в Грею, и у нее не будет возможности простить тебя за громкие слова. Тебя не будет рядом, и ее обида будет лишь цвести, заботливо ей взращенная. Я же еще успею примелькаться, и у нее попросту не будет другого выбора. К тому же к моим выходкам она более-менее привыкла.

Удивленный тем, как он успел обдумать это в секунды между его словами и моими, я импульсивно пододвинулся к другу, крепко его обняв. Несколько ошарашенный, Индис замер, но затем гулко рассмеялся и похлопал меня по спине.

Нас прервало торжественное пение труб, доносящееся со стен города.

Она вернулась.

Глава 13

Праздник в Грее начался с первой же секунды прибытия принцессы; казалось, даже солнце стало светить сильнее, а плодовые деревья цвести охотнее. Мир вокруг заиграл яркими красками, и я понимал, что дело в обычном ходе жизни – весна вступила в свои права, – но все мысли будто вновь закрутились вокруг лисицы. Несколько мучительных холодных месяцев, проведенных как оружие, которое тщательно натачивали перед предстоящей битвой, сменились цветами и птицами, напевающими лишь ее имя.

Подготовка к новой жизни во дворце шла полным ходом. Короткие отработки истории, заученной настолько, что я верил в нее сам; шитье одежды в голубых – традиционных для Сайлетиса – оттенках; ковка оружия, соответствующего моему выдуманному статусу. Было решено, что лук и стрелы – подходящее для странника оружие, но несвойственное северянину, ибо они знамениты бесстрашием и навыками ближнего боя, а потому для меня специально был выкован и искусственно состарен «фамильный» меч и кинжал, якобы сделанный по его образу и подобию. Именно тренировкам по владению мечом отныне были посвящены мои дни; все остальные учителя лишь изредка приходили меня проведать.

День весеннего равноденствия прошел пять недель назад, но король решил отложить его празднование до возвращения принцессы. Также ходили слухи, что в конце праздника он объявит дату свадьбы, которую давно сообщили приглашенным на нее гостям, но все еще держали в тайне от простого народа, так трепетно ожидавшего повода для веселья.

Я хотел ускользнуть на ярмарку тайком, в одиночку, чтобы не привлекать внимания, но стоило поутру открыть глаза, как я тут же наткнулся на добрую половину старейшин совета азаани, что позже стали настойчиво убеждать меня посетить город, смешавшись с толпой. Какое-то время я изображал сомнение, но в итоге все же согласился с целесообразностью их предложения, и меня тут же снабдили всем необходимым. Чтобы войти в город, на тракте я примкнул к возвращающимся с полей людям, что везли товар на продажу. Я предложил им свою безвозмездную помощь, а они, хоть и смотрели на меня с долей недоверия, были не в том положении, чтобы отказываться. Другие эльфы поехали открыто, чтобы при необходимости перетянуть внимание на себя, и скрылись за стенами города всего за минуту до меня.

Сам праздник меня волновал мало, хоть он и был до неприличия роскошным. Деньги, потраченные на подготовку к свадьбе, явно потратили не только на яства и ткани; город стал выглядеть совершенно иначе. Фасады домов отмыли от грязи, выкрасили в один цвет и украсили каждую крышу причудливыми рисунками животных и сценами битв. Площадь выложили новым камнем вперемешку с цветным стеклом, что отбрасывало завораживающие блики под светом солнца, а фонтан и сад, раньше скромно украшавшие двор местного храма, будто бы стали в несколько раз больше. Улицы, помимо ярмарочных лавок и местных зевак, были заполнены артистами – танцовщицами, отдельными певцами и целыми оркестрами, – но все мы знали, что их позвали играть вовсе не на дне весеннего равноденствия.

Я искал ее глазами на протяжении всего дня, прислушивался к разговорам окружающих, но королевскую семью на празднике не видел никто, а потому я скитался по улицам и тавернам, терпеливо ожидая вечерней речи на площади. В одном из заведений я встретил Бэтиель, скучающе слушающую своего собеседника и потягивающую что-то из массивной кружки.

– Тер! – вскочила она с места, бесцеремонно прервав увлеченного рассказом эльфа. – И ты тут.

– Не ожидал такой встречи, – честно ответил я, подходя к их столу. Все присутствующие одарили меня приветственными возгласами, а пинта с элем тут же звучно опустилась передо мной, расплескивая содержимое. Меня окутало запахом карамели и кардамона.

– Я люблю праздники, – пожала плечами она.

Киан учил, что это движение не означало ложь, однако не потому что говорящий озвучивал правду; скорее потому, что сам не знал ответа.

– Обижаешься на…

– Нет, – тут же отрезала эльфийка.

– А на Индиса?

– Он придурок, но я знаю, что он не со зла.

Я попытался развить разговор, но он шел настолько туго, что мы замолкали через каждые два предложения. Мне некуда было деться; я старался утопить взгляд в пьянящей жидкости на дне своей пинты, но молчание все равно давило на плечи. Беседы с другими эльфами тоже не получилось – все они так или иначе сводились к темам, касающимся моих сил или миссии. Я уже собрался встать и покинуть ставшее неуютным общество сородичей, как Бэтиель схватила меня за плащ и резко повернула к себе. Встретив растерянный взгляд, она кивнула, будто убеждая себя в правильности своих действий, и повисла на моей шее, как ребенок, утягивая вниз. Не желая поставить ее в неловкое положение, я обнял подругу, приподнимая; ее тело было напряжено, как тетива, что вот-вот отправит стрелу в цель. Спустя несколько мгновений Бэт резко ослабила хватку, опускаясь на стул, и что-то подсказало мне обернуться. В кусочке улицы, видном благодаря приоткрытой входной двери, мелькнул край золотого узора на серой ткани. Мой взгляд, очевидно, показал Бэтиель все, что я думал об ее отвлекающем маневре, но она схватила меня за рукав своей крохотной ручкой и умудрилась силой усадить обратно за стол.

– Она была с женихом, – пояснила она шепотом, склонившись над моим ухом. Ее дыхание щекотало недавно зажившие раны. – Если бы вы встретились хотя бы взглядами, принц бы заметил это и запомнил тебя. Не знаю, так ли это, но он выглядит как страшный ревнивец.

– Его самолюбие это точно задело бы, – согласился я.

Благодарить Бэтиель не хотелось, но я не мог не признать, что она поступила разумно – попасться на глаза за несколько дней до прихода во дворец было плохой идеей. Я молча крутил в руках пинту с элем, подбирая в голове идеальный вариант для встречи с лисицей: стоит ли мне найти ее на улице и поговорить, притворившись восхищенным горожанином, дождаться ли зажженного в башне факела, или…

– Думаешь, она не любит его?

– Что?

– Они – красивая пара, – пояснила эльфийка, несколько смутившись от того, что вырвала меня из мыслей. – Темноволосые, загорелые, статные. Держались за руки.

– Они еще не женаты, – поморщился я, пытаясь представить руку Ариадны, касающейся принца, и счастье в направленном на него взгляде. И то, и другое даже столь богатое воображение, как мое, нарисовать было не в силах. – Разве им уже можно держаться за руки?

– Не думаю, что для этого есть строгие правила. К тому же они будущие король и королева сразу двух государств. Сомневаюсь, что им есть дело до правил.

Звон приборов, плеск напитков, грохот опускавшихся на столы тарелок, шепот, разговоры, песни – все звуки в таверне сплелись в ужасающую какофонию, больно бьющую по чувствительному слуху. Она затуманивала разум, и время лилось в своем, только ему известном темпе, одновременно летя и медленно стекая, будто густой мед. Когда из уже привычного звукового фона вырвалась мелодия трубы, созывающей на главную площадь, я вылетел на свежий воздух так быстро, как только смог. Еще прохладный весенний ветер ударил в лицо ароматом цветущих яблонь, слишком рано распустившихся в этом году, а поток зевак, как и полагалось, сам подхватил меня на пути к главному месту в городе.

Король под довольные выкрики толпы произносил традиционную, практически не меняющуюся из года в год речь, в то время как я не без труда пробирался к первым рядам зрителей. Ариадна стояла на холме, теряясь за спинами отца и будущего мужа, но отказать себе в удовольствии или, скорее, потребности заполучить ее мимолетный взгляд я не мог, из-за чего упорно подбирал подходящую для того позицию. Эвеард передал слово жене и дочерям, и, подойдя ближе к народу, лисица встала так, что я буквально оказался у ее ног.

Я не мог оторвать взгляда. Она похудела. Лицо осунулось, на месте очаровательных округлых щек серели впадины, а ключицы и плечи стали острыми, как ветки иссушенного дерева. В ее движениях не было прежней легкости и игривости, будто молодую лису продержали всю зиму в клетке, где она неустанно и безуспешно билась в попытках обрести свободу. Лицо ее украшала широкая улыбка, а ямочка, как и всегда, вырисовывалась на правой щеке, но глаза были безразличны и пусты. Впрочем, любовью к массовым мероприятиям и выступлениям она не отличалась и раньше.

Произнеся заученные слова, Ариадна, желая спрятаться, бросила взгляд вниз, но, к ее несчастью, я тут же его поймал. Серо-зеленые глаза на мгновение сверкнули. Сверкнули холодом с толикой отвращения. Казалось, я даже увидел, как крепко сжались ее челюсти; на худом лице движения мышц виднелись крайне отчетливо. Она не смотрела на меня и секунды; я почти физически ощутил, как она отрывает свой взгляд, направляя его в сторону принца, опустившего руку на ее талию. Опасаясь оказаться в поле его зрения, я тут же скользнул в толпу, пропуская многочисленных желающих приблизиться к правящей семье. Этого взгляда мне было ничтожно мало; мало, чтобы согреть продрогшую за зиму душу; мало, чтобы заполнить дыру, зиявшую в сердце все месяцы ее отсутствия; мало, чтобы понять, чем я его заслужил. Сердце замерло в клещах сомнения и жалости к себе: она прочла письмо.

А затем король объявил дату свадьбы.

Последний месяц лета. Двадцать четвертая годовщина свадьбы Эвеарда и Ровены.

Праздновать создание новой семьи в день рождения старой – распространенный у людей обычай. Они считают, что таким образом передают накопленную в браке мудрость и любовь тем, кто впервые в него вступает; к тому же это сокращает расходы – куда проще организовать один грандиозный прием, чем два, – и многие благородные семьи не отказывают себе в удовольствии сэкономить. Впрочем, учитывая выбор спутника жизни по толщине кошелька, а не по зову сердца, беспокойство о деньгах казалось странным.

До самой глубокой ночи я скитался по городу в надежде увидеть огонь в окне восточной башни, но даже если бы он приглашающе загорелся, я бы не сумел к ней подойти: по какой-то причине у ее подножья стояло огромное количество стражи, большая часть из которой были островитянами или греианцами, недавно вернувшимися с островов. Отчаявшись, я покинул город с последними торговцами, сонно выплетавшимися за ворота с остатками нераспроданного товара.

Незаметно от спутников свернув с тракта, я тихо пробрался ко входу в Аррум. Весь путь оглядываясь на башню, я совершенно не заметил, как зашел в лес, а потому не ожидал наткнуться на сгусток чистейшей тьмы, и уж тем более, что она фыркнет в ответ на мою неосторожность.

Исполинский вороной конь затопал копытами, но ласковый шепот тут же его успокоил. Ариадна поглаживала коня по гриве, медленно обходя его. Несколько мгновений я простоял в ступоре; этому долгому дню томительного ожидания суждено было закончиться ничем, однако принцесса, как всегда наплевавшая на все веления судьбы, стояла прямо передо мной, мягко улыбаясь одними лишь глазами. Я несколько раз с усердием моргнул, проверяя, не видится ли мне – мои сны стали намного реальнее прежнего, – но ее тихий смех над нелепым жестом развеял все сомнения.

Не в силах сдерживаться, я кинулся к ней, заключая ее в самые крепкие объятия, на какие только был способен. Ее кожа по-прежнему пахла деревом, что теперь смешалось с запахом соли, от которого трудно избавиться после путешествия по морю. Осознав, что, возможно, слишком сильно прижал принцессу к себе, я отодвинулся, и она тут же зашлась кашлем.

– Может, это было и неприлично, – наигранно поклонился я, удивившись ноткам наглости в своем голосе. – Но я всего лишь лесное чудище, так что…

– Заткнись, – приказала она, стремительно приближаясь.

Ее горячие губы коснулись моих, за мгновение разбивая все стены, построенные для сдерживания силы, и мне пришлось собраться, чтобы тут же возвести их вновь. Магия выплескивалась за края; я чувствовал и слышал, как сверкают мелкие разряды на кончиках пальцев, но и их я обуздал, чтобы обхватить руками лицо лисицы. Густые волосы стали спутанными и жесткими от морского воздуха, но кожа была по прежнему нежной и гладкой. Я жадно пытался выпить из этого прекрасного сосуда все, что мог; пытался распробовать ее чувства, чтобы смаковать их всю оставшуюся жизнь, если этот поцелуй вдруг окажется последним; пытался запомнить охвативший меня трепет. Рука Ариадны также потянулась к моему лицу и, нежно скользнув пальцами по щеке, заправила прядь волос мне за ухо. Медленно отстранившись, она взглянула на меня в полной растерянности; так, будто видела в первый раз.

– Териат?

– Да?

– Что… – Она выпуталась из моих объятий и вновь заправила прядь, уже намеренно касаясь моего уха. – Что случилось?

– Это долгая история, – кивнул я, наконец поняв, что ее смутило. – И тебе она обязательно понравится.

Я не ошибся; Ариадна действительно заинтересовалась предложенным эльфийскими правителями планом. Она была готова помочь всем, что в ее силах, однако, разумеется, скрытно, чтобы ее не сочли предательницей семьи. Впрочем, таковой она не являлась вне зависимости от того, помогала ли мне, или препятствовала; все, чего ей хотелось, – жить по совести, без жестокости и заговоров. Ей хотелось спокойной жизни для себя и народа Греи, хоть у правителей королевства и были на жизни людей совершенно иные планы.

Весь разговор она в шутку фантазировала, как мы будем тайно переглядываться из разных концов залы, зная друг о друге больше, чем все окружающие, но вряд ли в тот момент она в самом деле представляла, насколько это будет тяжело. Лисица обрадовалась, узнав, что мое имя сойдет за сайлетинское и ей не придется морщиться, выговаривая какое-то другое, совсем мне неподходящее.

– Может, ты расскажешь мне о месяцах в Куориане? – предложил я, заметно уставший от повторения планов. Мы лежали на молодой траве, наблюдая за облаками, из-за которых изредка выглядывал лунный свет.

– Небо там совершенно иное, – ответила она.

– И почему же?

– Звезд в сотни раз больше. Ты же знаешь, я люблю звезды. Я рассказывала им о тебе. – Ариадна перешла на шепот, и было сложно понять, пытается ли она создать поистине мистическую атмосферу или же, напротив, высмеивает подобное. И то, и другое было бы в ее стиле. – Многие и многие ночи подряд. Уверена, уж теперь-то ты им нравишься.

Губы невольно дрогнули в улыбке.

– Как тебе их климат?

– Вероятно, кому-то он пришелся бы по душе, – вздохнула она. – Но я люблю, чтобы лето было жарким, а зима – холодной. Ощущение, будто в середине осени жизнь там замирает и вплоть до середины весны стоит, не двигаясь с места.

Я понимал, что она обходит этот вопрос стороной, но чувствовал, что обязан его задать. Разумеется, я был счастлив слушать и о небе, и о погоде – обо всем, о чем она пожелает мне поведать, лишь бы ее голос звучал еще хоть мгновение, – но этот вопрос был так важен, что сам сорвался с губ.

– Он был добр к тебе?

Ариадна села и, обхватив колени руками, наклонила голову так, чтобы лицо скрылось за пышной копной волос.

– Принц – мой муж. В браке это необязательно.

– Вы еще не женаты, – напомнил я. – Ты ничем ему не обязана.

– Куориан дал Грее много золота. Мое королевство обязано ему, и ты знаешь, как отец решил отплатить. Отныне я принадлежу ему.

– Ты не вещь.

Я протянул руку к ее плечу, но лисица дернулась, стряхивая ее еще до того, как я успел дотронуться. Я не понимал, что именно ее разозлило: мое непонимание принципов торговли людьми, которой, судя по всему, занимался Эвеард, или непонимание ее чувств по этому поводу. Вопросов, так или иначе, становилось лишь больше.

– Не прикасайся, – предостерегла она, и тон ее наполнился сожалением. – Я не собиралась с тобой видеться. По крайней мере, так скоро. Но увидела тебя на площади, и… Зря я позволила этому случиться снова.

– Почему? – Я сел перед ней на колени, пытаясь заглянуть в лицо, что она так умело прятала. – Этот момент – счастливейший в моей жизни.

– Хотела бы я сказать то же самое. – Ее взгляд на мгновение встретил мои мгновенно потухшие глаза и тут же вновь опустился. – Я чувствую себя свиньей, что извалялась в грязи и что все никак не забьют, оставляя изнывать в предвкушении мучительной смерти. Вряд ли я когда-либо от этого отмоюсь.

Звук, что вырвался из моего горла, был скорее похож на звериный рык.

– Что он сделал?

Жизнь будто постепенно покидала ее. Бывшие минуту назад румяными щеки посерели, глаза стали пустыми и холодными, а кулаки нервно сжались, белея, что сделало рисунок вен на тыльной стороне ладони отчетливее, словно изображение рек на карте.

– Он овладел мной. – Ее голос стал больше походить на смесь хрипа и шипения, и кровь в моем теле начала вскипать. – Решил, что ему мало владеть мной на протяжении всей моей поганой жизни после свадьбы, и взял все, что ему полагается, как только представилась возможность.

Ариадна не любила проявлений слабости, и потому разразилась яростным криком, отправленным в пустоту ночи. Я в ответ, напротив, не издал и звука. Отойдя на десяток шагов, попытался успокоить выпрыгивающее из груди сердце и силу, жидким огнем разливающуюся по телу. Однако, несмотря на все усилия, знал, что не сдержусь. Позволив магии собраться в кулаках в огромные сферы, каких прежде никогда еще не создавал, я со всей силы отправил их в толщу земли. Молнии пробежали в сторону леса – к счастью, иначе с башни могли заметить свет, – прожигая за собой дорожку, но быстро потухли, затерявшись между деревьями. Лисица едва дышала, наблюдая за импровизированным представлением, и удивленно смотрела на меня, округлив глаза. Удивленно – не испуганно.

– Я убью его, – прорычал я.

– Вставай в очередь, – пытаясь не задавать вопросов, отшутилась принцесса. – Я живу с этой мечтой слишком давно, чтобы позволить кому-то другому воплотить ее в жизнь.

Мысль о том, что кто-то желал ее защитить, очевидно, доставляла ей дискомфорт. Она в силах защитить себя сама, и в этом не было сомнений, как не было сомнений в том, что я действительно готов был пожертвовать всем, даже своим народом, ради мести. Внезапно вскипевший гнев ослепил меня, лишив разума.

– И он… как он…

– Реки вина подхватили его и течением занесли в мои покои, – горько ухмыльнулась она.

– Нет, как он… как этот подонок посмел вернуться в дом твоего отца и делать вид, что ничего не произошло?

– Мне кажется, он вовсе не делает вид. – Ариадна поправила волосы, наконец открывая лицо, и пожала плечами. – Почти уверена, что он ничего не помнит. Я же сказала – реки вина.

Солнечный свет принялся окрашивать небо на востоке в бледно-голубой. Тихое пение просыпающихся птиц стало заполнять тишину. Мы молчали не потому, что нам нечего было сказать, скорее, напротив – несказанных слов было столько, что легче было оставить их таковыми. Ариадна мастерски скрывала свою боль. Я долго рассматривал ее, гадая, сколь многое еще скрывалось за щитом из смелости и очарования. Я коснулся губами ее холодного лба – ночи весной были еще достаточно морозны, – и обнял за плечи, накрывая ее плащом. Будто птенец, она устроилась у меня под боком, уткнувшись носом в грудь, и мне показалось, что на мгновение она задремала; бессонная ночь – едва ли хороший способ отдохнуть после долгой дороги.

– Тебе пора в замок, – прошептал я, наклоняясь.

– Да, не стоит испытывать благодушие стражи в первый же день после возвращения. – Ариадна резво поднялась с земли, смахнув сонливость с лица, и бодро, будто этой ночью нас связывала совершенно обыденная беседа, подошедшая к логическому концу, направилась к своему коню. – Мы увидимся уже завтра, да?

– Нет. – Я подошел к ней, пытаясь подражать ее непринужденности. – Но, возможно, завтра ты впервые встретишься с незнакомцем из Сайлетиса.

Лисица вновь одарила меня мягким смехом. Простота и естественность ее реакций перемежалась неожиданными сменами настроения, и я полагал, что если она когда-либо и лгала, то прочесть такую ложь не сумел бы даже Киан.

– Чуть не забыла. – Уже будучи верхом, Ариадна достала из кармашка на груди сложенный втрое лист и протянула его мне. – Это тебе.

Конь тут же сорвался с места, чтобы поскорее доставить хозяйку домой. В темноте он был абсолютно незаметен, но ранним утром виднелся издалека, и потому стража уже открывала ворота, чтобы впустить увлекшуюся конной прогулкой принцессу.

Я взглянул на сверток. Это был тот же самый лист, что я отдал ей перед отъездом. Она вернула мне его; значит ли это, что она возвращала мне и то, что я отдал ей вместе с этим письмом? Я не сразу решился его прочесть. Он пробыл со мной всю ночь, не оставляя и малейшей надежды на сон, и все же, вообразив самые худшие слова, что он мог бы содержать, я набрался смелости.

Melitae,

Меня завораживает твоя бойкость и забавляет, как ты краснеешь, когда злишься. Нравится твоя нелюбовь к условностям и напускной вежливости, что так ценятся при дворе, и восхищает независимость и решимость. Я бы хотел побывать с тобой на рыцарском турнире, искупаться в горном озере, послушать пение птиц на ромашковом лугу.

Замираю от счастья, когда слышу твой смех, и задыхаюсь от биения сердца, касаясь твоей кожи.

Более не желаю встречать рассветы, если они не будут даровать мне еще один день с тобой.

Я отдаю тебе свое сердце, лисица. И ты вольна поступать с ним, как посчитаешь нужным. Следуй зову своего.

Благодарный Богине за встречу с тобой,

Териат

А снизу – другой почерк.

Эзара,

Мое сердце говорит мне лишь одно – твое имя.

Твоя лисица

Глава 14

Ранним утром у дома нашей семьи собралась добрая половина Аррума. Сестренки едва ли понимали, куда и с какой целью я направляюсь, но их веселило, когда я начинал говорить, имитируя северный акцент, а чужеземные наряды и вовсе приводили в восторг. Их впечатляли рассказы о Сайлетисе и о том, насколько иной там была жизнь. Я рассказывал им историю о странствующем рыцаре, выдавая ее за сочиненную специально для них сказку, и то, что она им нравилась, подтверждало, что история достаточно убедительна. Обмануть можно кого угодно, но детей – сложнее всего.

Мать же, из-за неосторожности некоторых лиц посвященная в происходящее, прекрасно все понимала. Боль от обстоятельств потери отца вспыхнула в ней с новой силой. Она хотела проводить меня, пожелать удачи, попросить быть осторожным и внимательным – я знал это, – но вместо этого стояла молча, направив абсолютно потерянный взгляд куда-то вдаль и изредка смахивая слезы.

Индис хлопотал вокруг, поправляя на мне тот самый камзол, что подарила ирати. Удивительно, как они сумели подобрать размер: любой горный эльф выше меня на голову, но камзол сел так, будто его сшили специально для меня. Не хотелось бы думать, что его создали мгновенно при помощи магии – о такой магии я никогда не слышал, – но мысль о том, что Рингелан знал о содержании предстоящего разговора и подготовил подарок заранее, вызывала мурашки.

Бэтиель не появилась, однако визитом удивил ее отец, попросивший по возвращении рассказать, как при королевском дворе живется его жене. В нем не было той грусти и ненависти, что испытывала Бэтиель при каждом упоминании матери, – лишь интерес, теплота и любовь. Глубина эльфийского сердца поражала меня все больше: не получая и весточки, мужчина продолжал любить покинувшую его жену все так же чисто и беззаветно, приняв выбор, что сделала за них судьба. Разумеется, я пообещал ему, что расскажу все, что только смогу.

Маэрэльд и весь ее совет также пришли, чтобы от имени Богини благословить меня на столь важное дело. Я был счастлив увидеть Финдира; мы обнялись, будто не встречались с прошлой жизни, и я понял, что во всем происходящем, так или иначе, всегда есть что-то хорошее – я, например, обрел потрясающего друга.

Кого я не ожидал увидеть, так это Эвлона, величественно следовавшего за своей королевой. Подойдя, он упал передо мной на колени, настойчиво подставляя голову, будто кот, желающий ласки.

– Прикоснись к нему, – посоветовала азаани, пока я привыкал к свету, исходящему от священного зверя.

Стоило моим пальцам дотронуться до пушистой макушки, по телу прокатилась волна тепла. На мгновение показалось, что меня затащило в водоворот – закружилась голова, появилась тошнота, а грудь сдавило, выбивая оттуда остатки воздуха, – но чуть позже вздохнуть все же удалось, и это был лучший воздух, которым я когда-либо дышал. Разум стал ясным и свежим, а в теле прибавилось сил; казалось, я смогу взлететь на самую высокую гору, сделав лишь пару шагов, и за минуту возвести на ней самый большой из известных миру замков. Олень посмотрел мне в глаза, замерев в таком положении на несколько секунд, после чего встал и ушел по коридору, выстроенному сотнями восторженных эльфов.

– Что он сделал? – повернулся я к Маэрэльд.

– Не представляю, – пожала плечами она. – Он не рассказывает о своих намерениях, но, уверяю тебя, он способен на многое. Ты узнаешь, чем он одарил тебя.

– Когда придет время?

– Когда придет время, – улыбнулась королева.

Неделю назад в Грею пришло письмо – примерно такое, какое мог бы позволить себе странствующий рыцарь, находящийся в соседнем королевстве, – с просьбой приютить его в замке. Для людей благородных кровей это было обычным делом: в замках всегда пустует несколько десятков комнат для высокородных гостей, прибывших с теми или иными целями, надолго или проездом, потому мы не ожидали отказа. День моего приезда был указан неточно, а потому стража не знала, когда именно ждать странника. И все же, опасаясь быть замеченным, я решил выехать из леса с противоположной от Греи стороны.

Впервые в жизни у меня появился конь. Его шерсть была темно-серой с редкими белыми подпалинами, а нрав – буйным. Таких коней ценят и любят в Сайлетисе, насколько нам удалось выяснить; заполучить его было необходимо, хоть это и потребовало значительных усилий. Впрочем, любые сложности меркли на фоне попыток его оседлать. Мы мучились полтора месяца, пытаясь подружиться, и каких бы успехов мы ни достигали вечером одного дня, утром следующего приходилось начинать заново. На то, что он не поведет себя как капризный жеребенок, а сможет притвориться моим верным другом и союзником, оставалось лишь надеяться. Однако, подойдя к нему тем утром, я обнаружил, что он спокоен, дружелюбен и совершенно не противится тому, чтобы какой-то эльф взобрался на его спину. Я прозвал его Пеплом.

Притвориться путешественником было несложно: потрепанное седло, пыльные мешки с вещами и снаряжением, загнанный конь. Понадобилось почти полдня, чтобы выехать из Аррума с другой стороны, учитывая время, что мы останавливались на полях с цветами. Мне творения природы нужны были для подарков принцессам; Пепел же, как истинный аристократ и эстет, завороженно вдыхал их аромат.

Из-за внезапно наступившей жары пыль на тракте вздымалась от каждого удара копытом, и я порадовался, что ни за кем не следую, иначе бы задохнулся, не проехав и минуты. Добраться до ворот Греи удалось, только когда солнце уже опустилось за горизонт, но все еще окрашивало небо в нежно-розовый цвет, предвещающий продолжение ясных дней.

– Кто, куда и с какой целью? – раздался со стены знакомый скучающий голос.

– Странник, – звучно ответил я, не забыв об акценте. – Сэр Териат Эрланд из Сайлетиса. Я присылал весть о своем визите.

Послышался звон доспехов и шепот десятка стражников. Они забегали по стене, вероятно, договариваясь, кто отправится с сообщением в замок. Спустя несколько мгновений ворота загремели, открываясь.

– Разумеется, – ответил мне уже другой, более низкий голос. – Мы ожидали вас, сэр.

Как только щель стала достаточной для того, чтобы через нее протиснуться, Пепел нетерпеливо подался вперед. За воротами меня встретили два рослых стражника. Прием показался мне чересчур серьезным, но я понимал, что это – капля в океане внимания, что должно было обрушиться на меня в будущем.

– Добрый вечер, сэр, – произнес один из мужчин в доспехах, снимая шлем. Воин средних лет поприветствовал меня с улыбкой на покрытом шрамами лице. По его глазам становилось понятно, что он не был настроен враждебно, и все же в них виделась твердость, присущая бойцу, многое повидавшему на своем пути. – Какая у вас любопытная кобыла!

Он протянул руку к гриве Пепла, желая погладить, но тот встретил его настолько недовольным взглядом, что воин тут же отпрянул.

– Конь, – поправил я. – Лучше не путать. Уж больно гордый.

Мужчина расхохотался, держась за живот. Второй стражник по-прежнему не показывал лица и хранил молчание.

– Сэр Бентон, – добряк протянул мне руку, представляясь, и я пожал ее. – Начальник городской стражи.

– Рад встрече.

– Мы проведем вас в замок. Там вас встретит советник короля, – продолжал он, легонько подталкивая меня в спину. – К сожалению, сегодня познакомиться с семьей короля вы уже не успеете, но вас разместят и назначат слуг, что обеспечат вам ванну и сытный ужин.

– Не смею просить о большем, – кивнул я.

На несколько секунд задержав на мне недоверчивый взгляд, Бентон смутился, будто боролся с желанием что-то произнести.

– Простите мне мою реакцию, но… Мне казалось, люди с севера ведут себя иначе.

– А вы встречали кого-то с севера?

– Нет, – честно признался он. – Но казалось, что раз там суровый климат, то и люди суровее наших. А вы такой учтивый и опрятный, будто…

– Я много путешествую, – прервал я, и стражник выдохнул, более не нуждаясь в оправданиях. – Знаете, когда много общаешься с другими народами, начинаешь несколько им подражать, забывая свой собственный характер.

– Человек мира, – понимающе кивнул он.

По дороге к замку Бентон рассказывал мне о городе и отпугивал зевак, собравшихся посмотреть на внезапно прибывшего гостя. Я рассматривал все так, будто вижу в первый раз, особенно восхитившись садом около храма. Мужчина согласился, что это – одно из тех мест в Грее, которыми он гордится.

– Знаете, а ведь Грея – это, по факту, заслуга всего одного человека!

– Полагаю, он был из достойнейших, – ответил я заинтересованно, словно еще ребенком не слышал об этой истории.

– Он был прадедом нынешнего короля. Его звали Уинфред, – завороженно рассказывал мужчина. – И говорят, что в стенах замка по-прежнему замурован меч, сделавший его таким великим воином.

– Хватит трепаться, Бентон, – из-под шлема невозмутимого прежде спутника раздался напряженный голос. – Пришли уже.

Добряку я вновь пожал руку, благодаря за познавательную беседу, а второго одарил лишь сдержанным кивком. Пепла пообещали отвести в королевскую конюшню, где о нем позаботятся ничуть не хуже, чем обо мне, и где я без труда смогу навестить его в любой удобный момент. Меня же оставили ждать у входа в замок, и я оказался укутан одурманивающим жаром от нагревшихся за день камней, что повеял на меня как со стороны стен, так и снизу, от брусчатки. Оглушающий скрип тяжелых дверей прозвучал спустя несколько минут этой пытки, но полностью их открывать не стали – точно так же, как и ворота. Из помещения вышел высокий, статный мужчина, которого я бы прозвал чужаком, если бы не был о нем наслышан и сам не являлся таковым. Вечно полуприкрытые глаза, жесткие темные волосы и высокие, острые скулы сообщали о восточных корнях их обладателя, а низкие брови делали взгляд подозрительным и суровым. Белоснежная улыбка говорила также и о том, что потомок уроженцев земель, находящихся к северо-востоку от Амаунета, давно научился фальши и притворству, столь необходимым для выживания при любом дворе; роль советника шла ему, как никакая другая.

– Добрый вечер, сэр Эрланд, – сложив руки на животе, мужчина почтительно кивнул. На нем были легкие кожаные доспехи, что служили скорее эстетической цели, нежели действительно могли защитить, и все же выглядел он так, будто нападать на него в любом случае не стоило. – Меня зовут Лэндон. От имени короля Эвеарда и его семьи я счастлив поприветствовать вас в Грее. Мы рады страннику из столь далеких земель и с удовольствием будем считать вас нашим гостем до тех пор, пока вы сами не захотите покинуть наши края.

– Безмерно признателен. – Я сильно наклонился вперед; в Сайлетисе принято таким образом выражать свое почтение. – Надеюсь, смогу быть вам полезным или хотя бы скрашу будни двора рассказами о своих путешествиях.

– Уверен, вам есть о чем поведать. Прошу, проходите.

На протяжении всего обмена любезностями Лэндон внимательно разглядывал мои доспехи и снаряжение; я знал, что нервничать нельзя ни в коем случае, и потому внешне, уверен, был спокоен, но глубоко в душе на мгновение засомневался в том, смогу ли сделать все, чего от меня ждут. Советник вел меня по тускло освещенным коридорам, периодически раздавая указания проходящим мимо слугам и страже; поднявшись по массивной лестнице на второй этаж, он провел меня в левое крыло и остановился около шестой двери справа, в самом конце коридора. Дважды ударив по ее поверхности сложенными указательным и средним пальцами, он повернулся ко мне.

– Фэй и Лэсси сделают все, о чем вы их попросите, – кивнул он на дверь, откуда показались два юных девичьих личика. – Чувствуйте себя как дома. Король будет ждать вас к завтраку, но, прошу, не заставляйте его ждать слишком долго.

– Разумеется.

Сверкнув дежурной улыбкой, Лэндон растворился в темноте оживленных лабиринтов из комнат и залов. Я впервые был в замке; точнее, однажды отец брал меня на какой-то торжественный прием, но я тогда был слишком мал, и с тех пор там все заметно поменялось. На стенах теперь висело больше портретов – что неудивительно, ведь столько членов королевской семьи с тех пор появились на свет и покинули его, – полы отныне покрывали амаунетские ковры, а окна украшали причудливые и, очевидно, дорогие витражи.

Одна из служанок распахнула дверь, жестом предлагая войти. Комната оказалась больше и богаче, чем, как я ожидал, должны были предоставить страннику. Огромная кровать из красного дерева, застеленная темно-зеленым покрывалом, скрывалась под тонким балдахином, укутывающим спальное место, словно туман. По обе стороны от кровати – тумбочки, на каждой из которых стояло по тройному подсвечнику. На противоположной стене располагалось огромное окно, выходящее на юго-запад, а под ним – стальная ванна, пышущая паром.

– Горячая ванна, господин, – прозвучал тонкий голос одной из девушек. Она отличалась худой и высокой, слегка угловатой фигурой, а вьющиеся русые локоны спадали на спину, сдерживаемые лишь двумя передними прядями, что были заколоты на затылке.

– Меня зовут Лэсси, – поклонилась другая.

Обладательницу округлых и мягких очертаний красила ее смуглая кожа, и все ее существо будто было воплощением лета и плодородия. Казалось, двух настолько разных девушек намеренно приставили к одному знатному лицу, чтобы точно угодить его вкусу.

– А вы, выходит, Фэй? – обратился я к первой девушке, и та молча кивнула. – Приятно познакомиться. Вам не стоит беспокоиться, я справлюсь сам.

– Но, сэр, – возразила Лэсси. Очевидно, из них двоих она была менее кроткой. – У нас есть приказ.

Приказ наверняка заключался не в том, чтобы помочь мне отдохнуть и помыться, а в том, чтобы детально рассмотреть меня без пыли слов и одежд. Пожав плечами, я понял, что просто так от служанок не избавиться – по крайней мере, не в первый день, – и принялся снимать с себя оружие. Девушки тут же подскочили ко мне, хоть помощь была и необязательна. Фэй аккуратно складывала все снятые вещи на специальном полотне, расстеленном на полу, а Лэсси настойчиво расстегивала всевозможные пуговицы и распускала завязки. В момент, когда она стянула с меня штаны, у меня сперло дыхание; все, что я раньше считал неловкими моментами своей жизни, вдруг померкло на фоне этого.

Ванна была обжигающе горяча. Кожа покраснела и зачесалась, но Фэй тут же вылила на меня несколько кувшинов холодной воды, и стало значительно легче. Я впервые мылся вот так. Делать вид, что для меня это обыденная вещь, было несложно – процесс не такой уж и удивительный, – и все же его новизна забавляла и будоражила. Положив руки на бортики, я откинул голову назад и закрыл глаза, расслабляясь. Жесткие губки заскользили по телу, отмывая его от пыли.

– Вы, верно, устали в дороге? – завела разговор Лэсси.

– Не слишком, – ответил я. – Это была лишь одна из многих. Я привык.

Я поднял веки и, встретившись с парой хитрых карих глаз, невольно улыбнулся в ответ. Рука девушки скользнула глубоко под воду, оставив губку плавать на поверхности, и потянулась к моим бедрам. Я с трудом сумел сдержать изумление. Похоже, работа этой служанки состояла в том, чтобы раз за разом вгонять меня в краску.

– Не стоит, – невозмутимо, насколько это возможно, произнес я, вновь откидываясь назад. – На это у меня все же нет сил.

– Хорошо, сэр.

Позже Фэй показала мне огромный шкаф, который я, войдя в комнату, заметил не сразу; он был полон нарядов на любой случай – от повседневных до торжественных. Мое телосложение едва ли сильно отличалось от того, какое имел любой другой рыцарь в возрасте от двадцати до тридцати, а потому проблем с размером, полагаю, не предвиделось.

Ночь я провел беспокойно. Сон то и дело забирал меня в свои цепкие лапы, но любой едва заметный шум вырывал из них, заставляя оглядываться и прислушиваться. Когда послышалось пение первых птиц, а солнечные лучи стеснительно прокрались в комнату, я все же поднялся с постели.

Одежда, в которой я приехал, лежала все там же, но оказалась уже постиранной и высушенной. Неторопливо надев ее, я встал у окна: такой Грея моему взору еще не открывалась. Люди с высоты второго этажа казались крошечными, а город выглядел совсем иначе – ярче, живее; на миг я позавидовал птицам, что смотрели на это каждый день.

Раздался стук в дверь, и тут же, не дожидаясь ответа, в проеме показалось лицо Лэсси.

– Ох, сэр, вы уже встали, – разочарованно протянула она, глядя на меня в полном обмундировании. – В таком случае сообщу господину советнику, что вы уже готовы.

– Да, пожалуйста.

Лэндон появился спустя полчаса; вероятно, я встал чересчур рано. Он выглядел еще лучше, чем вчера, – свежий, отдохнувший, в белой рубашке под темно-синим жилетом, выгодно оттенявшим цвет его волос и кожи. В глаза бросился незаметный во вчерашнем полумраке темный рисунок, спускающийся по его шее и ниже, под одежду. Заметив, что я глазею, он понимающе кивнул и улыбнулся.

– В юности я побывал в плену, – вежливым тоном объяснил он, не скрывая, однако, усталости – очевидно, ему надоело раз за разом тратить время на одну и ту же историю. – Я не хотел пугать матушку шрамами, что получил во время пребывания там, и нательный рисунок оказался приемлемым и эффектным решением проблемы.

– Простите, – поклонился я. – Не хотел обидеть. Рисунок очень любопытный.

– Это древние руны. Наш друид по достоинству оценила качество их исполнения. Вероятно, даже имеют определенную силу, но для ее раскрытия необходимо быть чуть более чем простым советником. – Лэндон будто напрашивался на лесть, которую я не решался изображать, будучи столь мало с ним знакомым. – Пройдемте, сэр Эрланд.

Коридоры утреннего замка вызывали совершенно иные чувства, нежели вечером. Свет пробивался через многочисленные окна, подсвечивая мириады частичек пыли в воздухе. Повсюду сновали слуги, будто страшно боясь куда-то не успеть. В какой-то момент мне показалось, будто стены стали сдвигаться, зажимая меня в тиски, но я успокаивал себя тем, что попросту не привык к большому количеству людей в столь ограниченном пространстве.

Когда двери королевской столовой распахнулись, я даже прикрыл глаза рукой – таким ослепительным было зрелище. Помимо обычных окон и витражей, завораживающих игрой света, комната была обставлена огромным количеством вещей, его отражающих: натертые до блеска приборы, камни в украшениях дам, отполированные доспехи стражи. Это настолько сбивало с толку, что я не сразу обратил внимание на буйство витающих в комнате запахов, самым ярким из которых мне показался запах печеных яблок. Глубоко вдохнув, я, на несколько мгновений замерший на пороге, сделал шаг в столовую.

– Дорогой гость!

Королева поднялась с места, приветствуя меня. Взглядом она приказала встать и остальным, но пока они пытались сконцентрироваться, рассматривая, на кого же указывает королева, я решил перехватить инициативу.

– Рад приветствовать вас, Ваше Величество, – поклонился я.

Женщина тепло улыбнулась мне, и лишь затем король, совершенно рассеянный и мало на себя похожий, наконец заметил вторжение чужака на семейный завтрак. Минерва безразлично подняла на меня взгляд, лениво размешивая кашу в тарелке. Не повернув головы и не выдав лицом ни единой эмоции, Ариадна все же едва заметно напряглась, как только звук моего голоса добрался до ее ушей.

– Я безмерно благодарен вам за столь радушный прием. Не каждый решится впустить в дом странника, учитывая предстоящее торжество и огромное количество гостей, что вскоре на него прибудут. – Я сложил руки перед собой, зная, что это демонстрирует некоторую закрытость, и все же нервничать при первой встрече с королевской семьей показалось мне естественным для человека любого статуса. – Но я знаю, что слова в нашем мире ничего не стоят, а потому…

Я обернулся, кивая Фэй, что любезно согласилась мне помочь, хотя, вероятно, и думала, что у нее не было выбора. Девушка внесла две бархатные подушки, взятые с моей постели, на одной из которых лежали два цветочных венка – из ромашек и из ирисов, а на второй – драгоценное колье. Взяв светлый венок, я подошел к той из сестер, в чьих волосах подобный бывал не раз, и оказался поражен ее актерской игрой: Ариадна впервые посмотрела на меня с тех пор, как я вошел, и в этом взгляде не было ничего, за что можно было бы зацепиться.

– Вы позволите?

– Разумеется, – чуть приподняв уголки губ, ответила она. Опустив венок на ее волосы и отойдя на шаг, я тут же понял, почему именно эти цветы она любила больше всех; они бесконечно ей шли.

– Принцесса?

– Сэр, – ответила Минерва. Голубовато-фиолетовые ирисы практически повторяли невероятный оттенок ее глаз. Удивительно, что я так точно подобрал цветы; не помню, чтобы обращал внимание на ее глаза раньше, но, быть может, это знание само пробралось на задворки памяти.

Подняв с подушки колье, я проследовал к королеве, спешно перекладывающей волосы на одно плечо. К моей удаче, за завтраком украшений на ней еще не было.

– Я слышал, что вы родом из Драрента, – произнес я, безуспешно пытаясь попасть в застежку украшения. Следовало потренироваться заранее. – Рубины там считают символом силы, красоты и достоинства. Уверен, вы, как никто другой, олицетворяете эти качества.

– Сэр Эрланд…

– Прошу вас, – прервал я. – Я годами не вижусь с семьей… можно даже сказать, что я практически ей не принадлежу, и оттого мне странно слышать, как повсюду звучит мое фамильное имя. Зовите меня Териат.

– Териат, – вдруг заинтересованно повторила Минерва. – Необычно.

– Присаживайтесь, Териат, – наконец гулко произнес король, указывая во главу стола напротив него. Вероятно, поглощенный завтрак все же вдохнул в него силы; голос стал бодрее, а цвет лица – ярче. – И угощайтесь. Полагаю, у девушек к вам куча вопросов.

Согласно кивнув, я проследовал к указанному месту. Напряжение начало понемногу спадать; казалось, я неплохо справляюсь. Иногда мне даже думалось, что я и не лгу вовсе; будто бы я всегда вел себя как высокородный богач с раздутым самомнением и изысканными манерами. Стол ломился от угощений, и я, чтобы не терзаться муками выбора, просто взял то, что стояло ближе всего, – те самые печеные яблоки: мед придавал ранним фруктам сладость, а орехи добавляли пикантности.

– Расскажите, как давно вы путешествуете, сэр… Териат? – поинтересовалась королева, вежливо выждав несколько минут, чтобы не отрывать меня от трапезы.

– Уже восемь лет, – ответил я.

– Либо вы покинули отчий дом слишком рано, либо очень молодо выглядите.

– Скорее второе, но только не «очень», – усмехнулся я. – А первое зависит от того, какой возраст вы подразумеваете под «рано». Мне кажется, я даже слегка припозднился.

– И как часто юноши уходят в путешествия по миру, как вы? – продолжала Ровена. – Простите мне мое любопытство. Я так мало знаю о вашей родине.

– Достаточно часто. Наш народ хоть и обосновался на земле, но его постоянно тянет в море. Однако я, будучи подростком, решил выпустить на волю кипящее во мне бунтарство и отправился странствовать по суше.

– И почему же вы взбунтовались? – подала голос Ариадна. В ее глазах сверкнул едва заметный огонек.

– Не хотел жениться, – не сдержал улыбки я.

– И что же вы, просто сбежали? – засмеялся король. – Расстроили свадьбу! Знатно вы, полагаю, подставили отца.

– Свадьба еще не была назначена, – пожал плечами я. – Нельзя расстроить то, чего нет.

Король многозначительно посмотрел на мгновенно поникшую Ариадну. Разговоры о свадьбе ранили ее; хотя, имея представление о ее темпераменте, я бы сказал, что они разжигают в ней нечеловеческий гнев, отчего загорелые щеки покрываются багровым румянцем. Ханта, вопреки моим ожиданиям, нигде не было видно; по какой-то причине я был уверен, что он принимает участие в подобных семейных собраниях.

– Расскажите нам о Сайлетисе, – почти потребовала старшая принцесса. – Чем люди там зарабатывают на пропитание? Чем богаты ваши земли?

Ровена тут же заметно встревожилась. Ее губы поджались, взгляд уткнулся в тарелку, а пальцы стали нервно перекладывать приборы на столе. Пытаясь снизить градус напряжения, я ответил намеренно непринужденным и дружелюбным тоном:

– Наш главный ресурс – море. Кораблестроение, рыболовство, редкие в здешних краях морские гады, все это – будни любого островного жителя. Земли богаты железом и драгоценными камнями, а умы людей кишат легендами и жаждой приключений.

– Насколько богаты? – прищурилась Минерва, проигнорировав мою попытку пошутить и сменить тему.

– Достаточно, чтобы не закупать ничего у других.

– Интересно.

Многие считали, что богатства, которые ей еще не принадлежат, – лучший способ привлечь ее внимание. Минерва будет изучать меня и пытаться разузнать все, что может помочь ей в получении ценных ресурсов, и именно поэтому я так акцентировал внимание на драгоценных камнях. Когда я преподносил колье в подарок королеве, Минерва не пыталась скрыть раздражения, что оно застегивается не на ее шее.

– Ваше Высочество! – В дверь просунулась голова оруженосца; судя по доспехам и лицу, куорианского происхождения. – Госпожа Ариадна, простите за беспокойство, но принц Хант уже ждет вас, чтобы начать обещанную конную прогулку.

– Дочь, не заставляй его ждать, – поторопил ее отец. – Вижу, ты не доела, но давно стоило бы. Давай, ступай к жениху.

Недовольно фыркнув, точь-в-точь как ее вороной конь, Ариадна встала, со скрипом отодвинув стул, и бросила салфетку прямо в тарелку. Приборы задребезжали, а бокал с водой опрокинулся на скатерть, оставив темное влажное пятно. Ровена едва слышно ахнула, пораженная бесцеремонностью дочери, а король недовольно сжал губы и громко выдохнул.

– Итак, Териат, – возобновила беседу королева. – Сбежав от одной невесты, обрели ли вы другую?

– Прошу прощения, что отвечаю вопросом на вопрос, но, Ваше Величество, стал бы я странствовать в одиночестве, будь у меня дама сердца?

– Мужчины поступают так постоянно, – буркнула Минерва.

– В таком случае, – расправил спину я. – Могу вас уверить, я женюсь лишь на той женщине, которую не захочу покидать ни на мгновение.

– Прекрасные слова, – кивнула королева.

В дверь вновь постучали. Лэндон вошел в зал в компании пожилой женщины в зеленом плаще, и они молча остановились. Король, поняв их без слов, аккуратно вытер рот салфеткой, положил ее и поднялся из-за стола. Встретившись с советником в середине зала, он наклонился, и тот что-то ему шепнул на ухо.

– Териат, если у вас нет других планов, – повернулся ко мне Эвеард, – то после завтрака идеальным вариантом времяпрепровождения будет прогулка по нашим садам.

– С удовольствием последую вашему совету.

– Отлично, – удовлетворенно кивнул он. – Наш друид Лианна сопроводит вас. Она многое знает о здешней растительности.

Лианна наконец опустила капюшон. Встретив ее в других обстоятельствах, я бы вряд ли распознал в ней ту мать Бэтиель, о которой слышал столько историй. Нам не доводилось встречаться лишь потому, что большую часть времени она проводила в Грее в надежде снискать благосклонность королей, а оставшиеся крохи оставляла дочери, и все же я весьма ясно представлял ее красоту, так ярко описанную Бэт. Теперь же я видел испещренное морщинами лицо, усталый взгляд, потяжелевшие, поплывшие черты. Лишь серебристые волосы по-прежнему могли похвастаться густотой, что было не свойственно женщине ее возраста, и, вероятно, потому она прятала их в тугой косе. Иссушенные руки заметно дрожали без всякой на то причины; тремор слегка унимали разве что тяжелые кольца, украшенные драгоценными камнями, что красовались практически на каждом из ее пальцев.

Молча встав из-за стола и кивком поблагодарив королевскую семью за чудесный завтрак, я последовал за друидом к выходу из столовой. Внешняя слабость оказалась лишь маской; прыти Лианны позавидовал бы любой гвардеец. Она ловко лавировала по коридорам, очевидно, зная их наизусть; создавалось впечатление, будто стены давили на нее – то же утром испытал и я, – и единственным спасением ей виделось поскорее вырваться на свежий воздух.

Как только распахнулись двери, ведущие в роскошный цветущий сад, Лианна сделала глубокий вдох и обернулась. Половина ее крови все же была эльфийской, а потому связь с природой едва ли покинула ее так же легко и быстро, как сама она покинула Аррум. Лицо друида, стоило ей вдохнуть аромат цветущей вишни, наполнилось светом и легким румянцем, а темно-карие глаза стали медовыми.

– Что ж, дорогой гость, – произнесла она легко и радостно, вторя пению птиц. – Рада приветствовать вас в наших краях. Что привело вас сюда?

– Душа моя находится в вечных странствиях, а тело лишь бредет за ней, – с легкой улыбкой ответил я, пропустив этап благодарностей. – Рано или поздно я бы все равно забрел в Грею.

– Откуда вы прибыли?

На руках и шее Лианны стала заметно разглаживаться кожа, а в лице – четко угадываться родство с дочерью. Поразительно, как эта милая с виду женщина – а еще четверть часа назад и вовсе старушка – могла так беспощадно поступать со своим собственным дитя. Интересно, знала ли она, что творится в сердце Бэт, а если знала – неужели ей было так решительно наплевать?

– Я провел некоторое время в Альвертоне – небольшой деревушке на драрентском побережье Золотого залива. Удивительное, умиротворенное место, – вздохнул я, будто действительно скучал по тишине сельской жизни. – Жил со старым рыбаком. Он делился жизненным опытом, а я взамен обучал его рыбацким хитростям, каким в детстве научился в Сайлетисе.

– А при дворе Драрента не останавливались?

– Когда-то давно, да, но ненадолго. Спешил на турнир, что проходил в окрестностях Лоустофта. К сожалению, совсем не успел познакомиться с местной знатью.

Лицо Лианны наконец закончило меняться. Я никогда не слышал о подобной магии среди друидов, и потому, вероятно, был так поражен. Пухлые губы, которые Бэт точно унаследовала от нее, выглядели так, словно вот-вот взорвутся от наполняющего их ягодного сока, а медовые глаза окидывали меня оценивающим взглядом. Магия в моей груди преспокойно спала, не поддаваясь на провокации; я буквально ощущал, как друид прощупывает мое существо на предмет незаурядных способностей тела и души, но все они были надежно спрятаны под толстым слоем лжи. Киан был прав, говоря, что прежде всего нужно поверить в ложь самому, и тогда у любого скептика не останется шансов.

Ничего не отыскав, Лианна, вероятно, решила, что я – обычный богатенький дурень, на которого вовсе необязательно тратить время, хоть цели моего пребывания были ей не ясны. Наш разговор плавно перетек в обсуждение красот местного сада; больше всего меня поразили экзотические для местных краев ломкие ивы, а друида, в свою очередь, мой интерес к обычному дереву, а не диковинным цветам. Некоторое время мы даже провели в беседе с садовником, жалующимся на сложности в уходе за недавно привезенными с Куориана розами, однако она быстро оборвалась, когда напарница бросила в садовода тяпкой, чтобы тот перестал болтать попусту.

– Приятно поражена вашими познаниями в сфере садоводства, сэр, – сладкозвучно отметила Лианна, скидывая с плеч накидку, очевидно лишнюю под палящим солнцем. Я молча предложил ей согнутую в локте руку, и друид позволила помочь ей с этой ношей. – Где-то обучались и этому?

– Боюсь, сыновей лордов не учат копаться в земле, если только они не закапывают в ней своих врагов, – горько пошутил я. – Эти знания, скорее, результат моего любопытства – много времени провел наедине с книгами и окружающим нас миром.

– Что ж, если вас интересуют книги, наш замок может похвастаться своей коллекцией. Хоть Грея и молода, ее библиотека впитала в себя множество столетий истории разных народов и культур. Вы обязательно найдете что-нибудь по вкусу.

С тех пор как выучил людскую письменность, я много читал, однако выбор был скуден, и потому приходилось брать одни и те же произведения по несколько раз. Возможность довести навык до совершенства и узнать что-то прежде неведомое о людской культуре – отличный способ понять живущих в замке, а еще – лучший ответ на вопрос, почему мне постоянно не спится.

Всю прогулку я краем глаза наблюдал за друидом. За тем, как жизнь с каждой секундой все больше наполняла ее тело. Что, если эта магия направлена не на нее, а на меня? Проверка на сладострастие? Что, если глазу обычного человека ее молодость не видна и тем самым она проверяла меня на наличие древней крови? Я был одинаково вежлив и обходителен с ней как в облике старушки, так и в облике юной девы, но не знал, насколько искусно мне удалось скрыть удивление.

Сады Греи действительно были прекрасны. Даже под нещадно палящим солнцем там трудились десятки слуг, несмотря на то что все цветники и так были доведены до совершенства. Идеально ровные дорожки кружили голову и одурманивали запахом первых цветов и плодовых деревьев. Рабочие корпели над кустами, выстригая из них фигуры разнообразных животных. Стоящий в самом центре сада лев возвышался над прочими: на двух лапах, угрожающе оскалившийся, он олицетворял боевую славу семьи Уондермир – наконец в уме всплыло фамильное имя Ариадны, которое так давно не удавалось вспомнить, – а также их благородство и силу. Любопытно, что львы в здешних краях никогда не водились; разве что в горах Армазеля, куда нога человека не ступала сотни лет.

Лианна поклонилась и покинула меня, сославшись на необходимость посетить королевский совет. Я поблагодарил ее за составленную компанию. Обед в тот день решили пропустить, так как завтрак был поздним, а день правящей семьи наполнен множеством дел, которые я своим присутствием был не в праве, да и не желал срывать.

Я оглянулся на замок: в этой части бывать еще не приходилось. Видно, его архитектор обожал закаты: на западную сторону выходили десятки балконов из разных покоев. Я помнил, что окно напротив моей кровати смотрело на юго-запад, но также знал, что не исследовал никаких комнат, кроме спальни, а потому вполне возможно, что и у меня была возможность наблюдать, как вечернее небо переливается всевозможными красками. Фасад замка украшали многочисленные витражи, так любимые здешними королями; это роднило их с горными эльфами. Флаги на башнях увлеченно танцевали под безмолвную музыку, напеваемую им ветром.

Вдалеке послышался перезвон женских голосов, и я, неготовый к очередной светской беседе, поспешно ретировался по направлению к замку и ближайшему стражнику, попросив его сопроводить меня до библиотеки. Светловолосый мальчишка в доспехах, явно слишком молодой для этой работы, удивленно взглянул на меня, подняв брови, но спустя несколько мгновений дрожащим голосом приказал следовать за ним.

Тяжелые двери из красного дерева лениво, но плавно открылись, не издав ни малейшего скрипа: все же в замке имелись любители чтения. Масштаб зала застал врасплох. Окон здесь было немного – солнечный свет пагубно влияет на качество книг, – а потому бесконечные ряды стеллажей подсвечивал лишь тусклый, слабый свет свечей. Из-за густой темноты в конце комнаты она и вовсе казалась бесконечной, а запах пыли страниц и застарелой кожи обложек намекал на бессчетное количество изданий, которых годами не касались любопытные руки. Стражник довольно улыбнулся тому, под каким впечатлением остался гость, пожелал приятного времяпрепровождения и закрыл за собой дверь.

Я блуждал меж стеллажей несколько часов кряду. Разнообразие томов действительно поражало, и я разрывался, решая, с чего мне больше хотелось начать: с истории различных государств, с подробной летописи Греи, с поэзии или прозы. Разумеется, поэзия являлась обладателем самых цепляющих названий: «Когда солнце встретилось с луной», «Рассвет каторжника», «Шрамы от слов». Встречались даже эльфийские сборники стихов и песен: «Фелаадар и Андвен», «Avamarwavala». Однако любовь к прекрасному словосложению оказалась слабее, чем желание узнать больше о мире, в котором я поселился, и я мысленно пометил несколько книг, к которым собирался вернуться после ужина.

Верх стеллажей окрасился светом закатного солнца. Дверь едва заметно приоткрылась, и оттуда показалось уже знакомое смуглое личико.

– Господин, – прошептала Лэсси, не решаясь войти в святилище знаний. Интересно, учили ли ее читать? – Нам приказано собрать вас к ужину.

Я глубоко вдохнул, набирая в легкие тяжелый запах пыли, еще раз взглянул на примеченные книги, стараясь точнее запомнить их местоположение, и молча проследовал за служанкой.

Я почти не рассматривал свои покои в день прибытия и последующим утром, однако, вернувшись после затянувшейся прогулки, загорелся желанием подробно их изучить. Прежде неприметная комната теперь пестрила множеством деталей, а дверей в смежные комнаты оказалось несколько, хотя днем раньше я заметил лишь ту, что находилась слева от кровати. Как раз за ней располагался небольшой кабинет – вероятно, для гостей, находившихся в Грее с дипломатическими миссиями, – обставленный мебелью из темного дерева и свечами разных размеров и форм. За другой – скромная и все же личная столовая: полагаю, не всех удостаивали милости ежедневно обедать с королем; впрочем, возможно, и я вскоре лишусь этой привилегии. Именно столовую наградили небольшим балконом, позволяющим любоваться цветущим садом; высота второго этажа позволяла как разглядывать результаты трудов садовников, так и успешно подслушивать разговоры, ведущиеся среди искусно стриженных кустов и деревьев. Третья дверь вела в умывальню, и я поморщился, представив, как служанки по неведомой мне причине вытаскивали оттуда ванну, чтобы искупать меня в главной комнате.

– Сэр, – тихо прошептала Фэй, стоявшая за моей спиной. Она передвигалась, будто бы не касаясь земли; совершенно не слышал ее шагов. – Нам приказали одеть вас торжественно. На ужине будет вся королевская семья и их приближенные.

Я тяжело вздохнул, и девушка удивленно, если даже не оскорбленно, подняла на меня взгляд.

– Прошу простить, – тут же объяснился я, слегка кланяясь. – После месяцев и лет в пути менять наряды дважды в день становится утомительным.

На лице девушки появилась теплая улыбка. Ее взгляд был столь чистым, а руки так невинно сложены на животе, что она едва ли напоминала служанку; я бы сказал, что она больше похожа на служительницу храма.

– Милорд, – опуская глаза, произнесла она. – Вы не обязаны предо мной объясняться.

Обращаться с подданными как с низшим сортом людей или не людьми вовсе я был не намерен: моя роль все же предполагала человека благородных кровей, с хорошим воспитанием и безупречными манерами. И даже если такие люди ведут себя, как звери, по отношению к тем, кто не равен им по статусу, я все равно не был готов им уподобляться. Пусть принимают меня за чудака – все же я чужестранец, чье поведение вполне обоснованно могло быть непонятно местным жителям.

– Этот камзол сшили для вас по приказу королевы.

Лэсси подвела меня к зеркалу и поднесла камзол, а затем, кивнув сама себе, махнула рукой Фэй, и та стала робко снимать мою одежду. Нижнюю белую рубашку переодевать не стали – с утра она осталась относительно чистой, – однако все остальное надлежало сменить. Подаренный мне аирати камзол полетел в общую кучу вещей, и я только открыл рот, чтобы попросить обращаться с ним аккуратно, как Лэсси тут же предугадала мои возражения.

– Не переживайте, милорд, все ваши вещи бережно выстирают и вернут на их законное место.

Новый камзол оказался темно-серого цвета – национального цвета Греи. Бархат перемежался вставками из темно-коричневой кожи; на груди, прямо над сердцем, красовалась золотая брошь в виде дубового листа. Сделанные из той же кожи штаны доставляли дискомфорт; внутри была подкладка из мягкой ткани, и это делало их ужасно жаркими для теплой весны. Я чувствовал себя поросенком на королевской кухне, что медленно коптился в печи.

Дорога до столовой в этот раз показалась волнительнее прежней. Возможно, потому, что мне предстояло познакомиться с еще большим количеством высокопоставленных лиц; потому, что наряд душил меня и в нем было ужасно жарко; или потому, что я окажусь в опасной близости к принцу Куориана и мне придется всеми силами сдерживаться, чтобы не метнуть столовый нож, прицелившись ему между глаз.

Двери распахнулись. За столом находились лишь некоторые из гостей; королевская семья к ним пока не присоединилась. С одной стороны, отсутствие знакомых лиц могло напугать; с другой – стать отличным поводом взглянуть на придворных в отсутствие их правителя. Стражник, провожавший меня к столовой, указал на мое место и покинул зал.

Лианна, сидевшая в непосредственной близости от места короля, приветственно кивнула мне. В стенах замка она вновь стала несколько старше.

– Уже побывали в библиотеке, сэр Эрланд?

– И остался под большим впечатлением, – улыбнулся я. – Уже предвкушаю, как проведу за чтением не одну бессонную ночь.

– Не стоит чересчур усердствовать, – предостерегла друид. – Однако рвение ваше похвально.

Места рядом с ней пустовали, и было их слишком много, чтобы расположить одну лишь королевскую семью. Вероятно, к нам также присоединится жених принцессы, советник Лэндон, а также еще двое или трое приближенных.

За половиной стола, где место было отведено и мне, несколько стульев уже были заняты. Грузный мужчина с багровым лицом и редкими темными волосами, торчащими во все стороны, был одет исключительно богато; перстни на его руках ослепляюще сверкали и своей тяжестью доставляли очевидные неудобства, а расшитый золотом камзол норовил лопнуть сразу в трех местах. Из-за лишнего веса и, как следствие, разглаженного от натяжения кожи лица его возраст едва угадывался: он мог быть как избалованным сыном богатого человека – в таком случае ему не было и двадцати пяти, – а мог быть и высокопоставленным советником, находящимся в возрасте, когда двадцатилетняя дева могла приходиться ему как дочерью, так и любовницей.

Слева от него сидела женщина – обладательница классического образа благородной воительницы. Высокая, статная, широкоплечая, с короткими, зачесанными назад белыми волосами и молочной кожей. Глаза ее были голубыми, но такими светлыми, что казались почти прозрачными и обжигали холодом. Ее умение держать себя, строгость и непоколебимость читались в каждом, даже самом мимолетном движении, особенно на контрасте с соседом по столу. Будучи женщиной средних лет, очевидно, ни в каких битвах она давно не участвовала, если вообще хоть раз держала в руках оружие, однако, уверен, управление людьми и борьба за влияние для нее ничем не отличались от поля боя.

По другую сторону от зажиточного здоровяка располагался молодой мужчина лет тридцати. Серо-зеленые глаза, темные волосы, крупными волнами спадающие на лицо, не сходящая с лица едва заметная ухмылка. Он был чересчур молод для должности капитана королевской гвардии, которую занял еще пять лет назад, – слухи об этом какое-то время гуляли меж деревьев Аррума, – но, полагаю, он служил короне верой и правдой, раз все еще занимал столь высокий и ответственный пост.

В отсутствие хозяина стола никто не приступал к трапезе; гости потягивали освежающее вино, общались и изредка лакомились легкими закусками. Капитан отвлекся от разговора со стражником, принявшим от него ряд приказов, и обратился ко мне:

– Сэр Эрланд, вас обеспечили всем необходимым для проживания в замке?

– Прошу, зовите меня Териат, – с улыбкой поправил я. – Разумеется. Со мной обращаются куда лучше, чем я мог мечтать.

– Если возникнут проблемы или вопросы, прошу, без колебаний и стеснений обращайтесь ко мне, – кивнул он, обнажая чуть неровные зубы. Левый край его губы поднялся, оставив легкую ямочку на щеке. – Особенно если это касается тренировок, оружия или охоты.

Простая приветливость с его стороны любезно спасла меня от неловкого молчания среди незнакомых людей. Он рассказал, в какое время тренировочные залы свободны для посещения, где они находятся, а также предложил свою кандидатуру в качестве соперника для спарринга, и я, поблагодарив за такую возможность, взял с него обещание в ближайшие дни напомнить мне, каково это – держать в руках меч.

Двери в столовую распахнулись, и древки копий в руках стражников приветственно ударились об пол. Все присутствующие поднялись со своих мест, и я, на мгновение замешкавшийся из-за попыток выглядеть Ариадну в толпе зашедших, последовал их примеру.

Король занял место во главе стола, окружив себя друидом и советником. Ближе к середине места заняли его жена, дочери, островной принц и две юные леди, одна из которых села по левую руку от меня.

– Герцог Фалкирк, – приветственно кивнул король, и грузный богач, с облегчением вздохнув, опустился на стул. – Госпожа Аурелия Ботрайд, рады вновь видеть вас при дворе.

– Это чувство взаимно, – усаживаясь, ответила воительница.

– Капитан Фалхолт. Сэр Эр… Териат.

– Я хотел бы поблагодарить ваше величество за столь щедрый подарок, – обратился я к королеве, рукой указывая на камзол, и щеки Ровены тут же залились румянцем. – У вас невероятно меткий взгляд.

– Годы тренировок.

Занимая место за столом, я поймал на себе взволнованный взгляд лисицы, и оценивающий – ее жениха. Он наблюдал, как я обращаюсь со столовыми приборами, как общаюсь с придворными, как жестикулирую; меня порадовало, что я не ощутил никакого магического вмешательства, однако его нахождение в этой комнате и без того разжигало во мне ярость, а его настойчивые попытки дотронуться до руки Ариадны – нещадно терзали сердце.

– Господа, разрешите представить вам моих племянниц, прибывших помочь своей кузине со свадебными хлопотами. Эйнсли, – королева указала на ровесницу Ариадны, сидящую напротив своей сестры. – И Элоди.

Последняя едва заметно толкнула меня плечом и подмигнула. Совсем юная – я бы сказал, что ей не больше двенадцати, – еще по-детски пухленькая и озорная. Смуглая кожа дитя Драрента выгодно оттенялась бледно-розовой тканью ее платья, а темные волосы были заплетены в причудливую косу, берущую начало у самого лба. Эйнсли держалась более хладнокровно, однако бросала игривые взгляды всем без разбора; один даже долетел до герцога, и тот от неожиданности поперхнулся и закашлялся. Если не считать более стройной, уже сложившейся фигуры, а также распущенных волос, то они с сестрой были чудовищно похожи.

Король жестом приказал поднять бокалы и начать трапезу. Слуги сняли клоши с основных блюд, и перед гостями встал очередной сложный выбор. Стол, как, полагаю, и всегда, был заставлен всевозможными яствами; увидев перед собой запеченного кабана, я облегченно выдохнул и потянулся за порцией. От куска пахнуло розмарином и чесночным маслом.

– Откуда вы приехали, сэр? – прощебетала Элоди, проглатывая кусок утки. – У вас такое необычное имя!

– Я родом из Сайлетиса, но долгие годы там не бывал, – с вежливой улыбкой пояснил я, слегка наклоняясь к девушке.

– Я как раз вернулась из поездки в Сайлетис! – заявила леди Аурелия, и все внутри меня похолодело. – И где же ваша родина: на юге или на севере?

– На севере.

– К сожалению, там бывать еще не доводилось, – поджав губы, ответила она. – Невеселое у вас было детство в таких краях, полагаю.

– Ну что вы, по-моему, выковыривать мальков из толщи льда и соревноваться, кого дольше ветер не собьет с ног, – весьма забавно.

Среди гостей прокатилась волна смеха. Финдир говорил, что юмор – легкий и верный способ расположить людей к себе. Сложность состояла лишь в том, чтобы в один день не проснуться шутом.

– Сколько вам лет, сэр Териат?

Голос Минервы раздался громко и внезапно, прервав все разговоры. Ее повышенный интерес вызывал у меня некоторую тревогу. Ариадна не знала, куда направить свой взгляд, чтобы наши глаза не встречались слишком часто, отчего он часто упирался в сидящую напротив мать или жениха.

– Двадцать пять.

– И вы по-прежнему не женаты? – возмущенно выдохнул принц Хант.

Его не было с нами за завтраком, как и некоторых других присутствовавших сейчас лиц, и потому ему простили повторное поднимание темы. Впрочем, это было несколько неуместно; он открыто осуждал меня за безбрачие, совсем не подумав о том, что старшая принцесса находилась в том же положении. Поразительно, но по заинтересованным лицам стало ясно, что этот вопрос действительно волновал придворных; я ответил не сразу, подбирая слова так, чтобы не повторять утренних реплик.

– Не могу позволить себе обречь прекрасную даму на скитальческий образ жизни.

– Или же вы скитаетесь, потому что не желаете себе этого позволить?

Самодовольная улыбка заиграла на его губах.

– Вас, как и прочих мужчин, это должно лишь радовать. Меньше претендентов – больше шансов заполучить сердце желаемой дамы, – сказал я, заталкивая в рот небольшой кусок кабанины, и Ариадна едва заметно хихикнула. – Не сочтите за грубость.

Сгусток магии в груди задергался, пуская легкие импульсы по телу. В разуме всплыл образ мягких губ Ариадны, ощущения тепла ее лица в моих руках, тяжелого дыхания и гулко бьющегося сердца. Взгляд серо-зеленых глаз. Ее ярость. Слова о том, что сделал Хант.

Чтобы не выдать свой гнев, я обильно запил еду вином, скрывая лицо за массивным кубком.

– Почему же вы решили задержаться в нашем замке, раз так презираете оседлый образ жизни? – недоумевала старшая принцесса.

– Будь гостеприимней! – зашипела Ровена.

На лице Минервы не дрогнул ни единый мускул.

– Так получилось, что я совсем не бывал в ваших краях и совершенно ничего не знаю о Грее и ее окрестностях. Наслышанный о вашем радушии, а затем и о предстоящем торжестве, я решил, что наступило время наверстать упущенное.

– И мы рады, что вы приехали именно в такую чудную для нас пору, – наставнически произнесла королева, не спуская глаз с падчерицы.

– У нас хорошо и без больших пиров! Но с ними, конечно, еще лучше.

Герцог захохотал и вновь поперхнулся, на что Минерва и Ариадна закатили глаза.

Элоди рядом со мной нетерпеливо ерзала на стуле, мечтая вклиниться в разговор, но была слишком воспитанной, чтобы прерывать старших. Как только в столовой воцарилась тишина, она тут же ей воспользовалась.

– Ариадна! – позвала она, и та ответила ей теплейшим из взглядов. – А у твоего платья будет длинный подол?

– Полагаю, да.

– Ты позволишь мне нести его во время торжества?

– Я знала, что могу на тебя рассчитывать, – подмигнула лисица.

Девочка довольно захохотала. Хант повернулся к Ариадне, пытаясь погладить ее по руке, и я с ужасом разглядел в его глазах неподдельную нежность. Он смотрел на нее, практически затаив дыхание, а уголки его губ сами по себе ползли вверх. Ариадна, с трудом скрывая отвращение, выдержала и прикосновение, и взгляд; она знала, что за ней наблюдают не только его глаза, но и добрая дюжина прочих.

Король довольно улыбался. Мысль о предстоящей свадьбе, вероятно, радовала его больше всех: он уже получил обещанное золото, в скором будущем прославится как гостеприимный хозяин и могущественный союзник, а чуть позже получит еще и внука-наследника двух королевств. Безусловно, выгодная сделка.

Выгодная, если сердце и душа дочери для него – лишь товар. Возможно, Ариадна так и не поделилась с отцом своими мыслями по поводу брака, однако горечь, коей сочилась ее вымученная улыбка, не должна была остаться незамеченной взором любящего отца.

– А гостей будет много? – подала голос Эйнсли, и я с удивлением обнаружил, что ее голос был еще тоньше, чем у младшей сестры.

– Неисчислимое множество, – гордо ответил Хант.

– Матушка сказала, что есть вероятность подыскать мне хорошую партию среди молодых людей, приехавших на праздник, – расправила спину она, демонстрируя всем округлившийся стан и загоревшиеся глаза. – Надеюсь, не все гости женаты?

– Мы рассмотрим все варианты.

Королева попыталась закрыть тему, и все понимающе замолчали. Ровене было чрезвычайно важно, какое представление сложится у других о ее семье, и если в него не входили безупречные манеры и чистейшие помыслы, значит, многолетние старания прошли зря. Это не было честолюбивым желанием; напротив, она делала это лишь из искренней любви, которую невозможно скрыть или замаскировать. Ее бесхитростность подкупала. Мать, способная на все ради благополучия детей. Вероятно, она, как и ее супруг, думает, что деньги и плодородные земли островитян обеспечат благополучие ее дочери.

Ужин закончился, как только король вместе с капитаном гвардии встал из-за стола и пожелал гостям доброй ночи. Вместе с присоединившимся к ним Лэндоном они покинули столовую, увлеченные беседой, а королева собрала племянниц и дочерей, чтобы продолжить общение по пути в их покои. Хант опустился перед невестой на одно колено, церемониально целуя ее руку на прощание, и кузины принцессы восторженно ахнули. Минерва поджала губы. Ариадна безразлично смотрела сквозь жениха.

Я покинул зал вместе с госпожой Аурелией, мечтавшей поведать мне все, что она узнала в своем коротком путешествии по югу Сайлетиса. Ее поразила там практически каждая вещь: и фасоны платьев местных модниц, и замысловатая резьба на эфесах мечей и древках копий, и количество потребляемых морепродуктов, но особенно – язык. Она попросила сказать что-нибудь на нем – в тот миг я мысленно расцеловал своих учителей, уделивших внимание и этому, – и я понес полную околесицу, перемежая строки стихов с разговорами о погоде. Аурелия была в восторге. Язык Сайлетиса не слишком отличался от того, на каком говорили в Грее, однако был несколько грубее, а гласные в нем звучали глубже; если не знать его устройства – звучит иначе, если знать хоть немного, – тут же становится понятно каждое слово.

Расставшись с госпожой Ботрайд, я направился в противоположную от своих покоев сторону – в библиотеку. Этим вечером выбор пал на летопись о международных отношениях; я решил, что начинать стоит издалека. Притащив больше свечей на столик рядом с большим креслом, обитым красной тканью, я устроился поудобнее и принялся читать.

Слог оказался проще, чем я того ожидал; выходит, язык за это время практически не изменился. Книга делилась на 12 глав, каждая из которых рассказывала историю о крупном конфликте или войне. Первая была наполнена жестокостью и кровью, пролитой на фоне религиозных разногласий между югом и севером: Сайлетис и Куориан – точнее, тот остров, на территории которого ныне находится Куориан, – воевали из-за недопонимания, возникшего в результате неточного перевода Священного Писания. Я невольно ухмыльнулся. Мать Природа не покидает нас ни на секунду – зачем же писать трактаты и устанавливать правила? Она реагирует на наши действия незамедлительно: обрушившийся на страну ураган интерпретировать достаточно легко. Впрочем, многочисленные жертвы привели лишь к тому, что объявился образованный дипломат, указавший на недостатки перевода в обоих вариантах Писания, и правящим семьям пришлось объявить перемирие и поженить своих наследников, чтобы хоть как-то притупить негодование из-за беспричинной бойни.

Дверь едва слышно скрипнула, но я решил не оглядываться и выждать какое-то время. Приглушенный стук каблуков и шуршание платья по полу медленно приближались; я сосредоточился на тексте. Послышался сладкий запах костра и шалфея.

Золотые вставки на коричневом платье Ариадны мелькнули в поле моего зрения. Она подошла к стеллажу, на котором стояла моя книга, и кивнула.

– «12 войн». Неплохой выбор.

– Решил, что она подойдет для начала.

По ее лицу скользнула улыбка, и пламя свечи дернулось под порывом сквозняка от неплотно закрытой двери. Старательно вглядываясь в корешки книг и доставая некоторые из них, чтобы полистать, Ариадна говорила шепотом – так, чтобы ее голос дошел лишь до ушей бывалого остроухого охотника.

– Ты хорошо держался.

– Спасибо.

– Моя мать совершенно очарована тобой.

– Поверь, это взаимно.

Достав книгу с роскошной обложкой из красной кожи с железными вставками, она будто стала зачитывать строчки оттуда; я еле сдерживал смех от того, как старательно она скрывалась.

– Спасибо за ромашки. Этот символ для меня ценен. Разумеется, он не умел так искусно лгать, однако что-то в тебе чудовищно напоминает мне о господине Айреде.

– Что ж, это неудивительно.

Ариадна подняла на меня озадаченный взгляд. Я медленно, как будто ни на что не намекая, заправил выпавшую прядь за пусть теперь и самое обычное ухо. Сдвинутые брови вдруг резко взлетели вверх, а в округлившихся глазах читалась ярость.

– Ах… драконий ты сын!

Мой сдавленный смех эхом прокатился по идеальной тишине библиотеки, и я тут же сделал вид, что закашлялся из-за обилия пыли.

– Не только принцессам дозволено скрывать свое происхождение.

Лисица вернула книгу на полку с гулким стуком. Она едва ли выглядела обиженной или в самом деле оскорбленной; скорее, это было похоже на легкое раздражение из-за проигранного раунда в игре. Уверен, в нашем состязании будет множество партий, и в какой-нибудь из них она непременно одержит победу.

Двинувшись в сторону дверей, Ариадна едва заметно дотронулась моей щеки тыльной стороной ладони. От места ее касания по телу прошел разряд.

– Доброй ночи, скиталец.

Глава 15

Лэсси шумно раздвинула шторы, за которыми я, вернувшись в покои с первыми лучами солнца, старательно прятал комнату.

– Доброе утро, господин! – воскликнула она, не оставляя шансов ухватиться за остатки сна. – Пора вставать! Капитан Фалхолт уже заждался.

Наш короткий разговор за ужином предполагал встречу в тренировочном зале, однако я не думал, что капитан так скоро найдет время и желание провести со мной несколько часов, наполненных потом и тяжелым дыханием. Соответствующая одежда уже была подготовлена и ждала момента быть надетой: черные узкие брюки, свободная светлая рубашка и массивные ботинки; вероятно, капитан надеялся, что хотя бы они помогут мне удержаться на ногах.

Фэй появилась, сопровождаемая звоном посуды. Она с трудом протиснулась в щель меж дверью и стеной, что ей удалось создать нажимом хрупкого плеча, и поставила поднос с завтраком на ближайшую подходящую поверхность – на комод. Завтрак не был плотным: травяной чай, который Грея считала одним из своих достояний, булочка и вишневый джем.

– Капитан сказал, что завтрак полагается после тренировки, а это – чтобы урчащий живот не занимал ваши мысли, – виновато шепнула Фэй.

Отказавшись от помощи девушек, я быстро оделся и на ходу закинул в себя еду. Не хотелось, заставив капитана ждать, предстать перед ним изнеженным соней на третий день пребывания в замке – с этим должны были справиться мои скверные навыки ближнего боя.

На выходе из комнаты меня ждал молодой стражник. Мы кивнули друг другу и молча пошли на первый этаж. В конце правого крыла, прямо перед выходом к конюшням, располагался огромный зал. Полагаю, он использовался не только для тренировок, но в том числе и для торжественных состязаний и небольших турниров; поле битвы было окружено многочисленными рядами сидений для зрителей.

– Вот вы где! – Фалхолт вскинул руки и двинулся в мою сторону, будто увидев старого друга.

– Благодарю за приглашение, – поклонился я, сложив руки за спиной.

– В следующий раз приглашать не буду, – хитро улыбнулся он. – Я бываю здесь каждое утро. Приходите, если возникнет желание.

– Непременно.

Три дюжины гвардейцев заметно замедлились с тех пор, как я вошел в зал. Они внимательно рассматривали, что за чужеземец так привлек внимание капитана, и их мечи едва касались друг друга, лишь создавая видимость боя.

Судя по всему, капитан поднимал подчиненных на тренировку с рассветом; я проспал не больше двух часов, а их рубашки так промокли, будто они гуляли под проливным дождем. Сам Фалхолт же едва взмок – не знаю, из-за отсутствия нагрузок или, напротив, хорошей подготовки, – однако слегка загорелая кожа раскраснелась, и я практически слышал выпрыгивающее из его груди сердце.

– Начните с разминки, Териат, – он обвел зал взглядом, указывая на круг, очерчиваемый ограждениями от зрительских рядов. – Предпочитаете пробежку или что-то другое?

– Пробежку, капитан.

– Кидо, – поправил он. – Раз уж вы просили звать себя по имени, позвольте и мне ответить тем же.

Я благодарно кивнул. Фалхолт все больше удивлял меня своей любезностью и открытостью; я представлял капитана королевской гвардии совсем иначе. Впрочем, это могло быть лишь уловкой, чтобы завоевать доверие и узнать о коварных замыслах, если он подозревал меня в сокрытии таковых.

Пробежка далась мне легко; можно сказать, что я бегал всю жизнь – как в прямом, так и в переносном смысле. Жизнь в лесу и ремесло охотника подразумевали высокую выносливость, а занятия с Финдиром научили управлению дыханием, благодаря чему бежал я долго и без мыслей, абсолютно расслабленный и обо всем позабывший. Продолжал бы еще много часов – уж очень приятное чувство свободы теплилось в груди, – но краем глаза заметил капитана, смотрящего на меня со сложенными на груди руками.

– А вы крепкий парень, – заметил он одобрительно. – Половина моих ребят не пробегут столько даже в случае смертельной опасности, не говоря уже об утренней пробежке. Никогда не думали о службе на благо короны?

– Честно говоря, нет, – прошептал я, изображая легкую одышку и вытирая со лба воображаемые капли пота. – Но кто знает, куда нас может привести судьба?

Капитан ухмыльнулся, а я ощутил сверлящие взгляды оскорбленных гвардейцев за спиной. Махнув в сторону стойки с оружием, Фалхолт вопросительно вскинул брови.

– Я совсем позабыл тяжесть железа в руке и его оглушительный звон.

Кидо тут же достал со стойки два тренировочных меча. Они не были начищены до блеска и заточены так, чтобы резать пергамент на весу, однако при достаточной силе ударе вполне могли нанести серьезный урон. Вес оружия был внушительным; на мгновение я даже пошатнулся, оказавшись с ним один на один. В руках капитана же меч казался не тяжелее бокала с вином, и он играючи обращался с ним – так же, как на вчерашнем ужине заливал скуку ароматным напитком.

Мы встали в стойку. Я не спешил нападать; куда важнее было изучить все приемы и повадки соперника. Капитану я не казался серьезным противником – что, впрочем, было оправданно, – и он без раздумий ринулся в атаку. Меч Кидо мелькал то справа, то слева, то снизу, но я, пусть и едва успевал отражать удары, заметил, что правой рукой он орудовал весьма проворно, тогда как левое плечо доставляло ему дискомфорт – не мог в полной мере отвести руку назад. Вероятно, следствие старой травмы.

– Меч – не ваше любимое оружие, не так ли?

Ухмыльнувшись, капитан передумал церемониться и эффектно закончил поединок, поднырнув под моей поднятой рукой и сделав подсечку. Лезвие к горлу приставлять, однако, не стал.

– После турнира в Лоустофте я нечасто брал его в руки, – пояснил я. – Драться в моих странствиях приходится лишь с разбойниками, а дальний бой в таких случаях предпочтительнее.

– Лучший бой – тот, что не начался.

Капитан подал мне руку, помогая встать, после чего подбадривающе похлопал меня по плечу.

– Мне, пожалуй, пора идти, – откланялся Кидо. – Но я дам вам в тренеры одного из лучших моих воинов. Аштон, подойди!

Мужчина лет сорока с недельной щетиной выполнил приказ начальства и стремительно приблизился. С недоверием взглянув на меня, он кивнул в знак приветствия. Я ответил тем же.

– Териат, Аштон, – представил нас Кидо. – Если меня нет, то проследи, чтобы у нашего гостя всегда был партнер для поединка.

Капитан покинул зал, и Аштон встал в стойку, не произнеся и слова. Я набрал воздуха в грудь. Молчаливый громила, явно побывавший не на одной войне, – отличный соперник. Но не для кого-то вроде меня.

Аштон и не думал прощать мелкие недочеты или учитывать мои «забытые» навыки; он бил в полную силу, и мне оставалось лишь благодарить Богиню, что мечи были тренировочными. От беспрерывного отражения ударов рука предательски ныла, а ощущение бессилия против опытного воина заставляло магию в груди трепетать и пытаться вырваться наружу. Напасть получилось лишь дважды, и оба раза мой удар оказался очевидным и читаемым, а потому пресеченным еще на корню. Дюжину раз я оказывался уложенным на землю. Спина начала докучать, вторя боли в руке, а рубашка промокла настолько, что песок, коим был усыпан зал для смягчения падений, уже не отлипал от одежды. На лбу Аштона виднелась лишь скромная капля пота.

– Ничего, – наконец произнес он. Его голос оказался хриплым и низким. – Потенциал есть. А теперь ступайте, сэр, на сегодня хватит.

Поблагодарив за плодотворное занятие, я с облегчением вернул меч на стойку и покинул зал.

Коридоры встретили меня необычайным оживлением. В этом крыле на первом этаже жила в основном прислуга, потому никто не мог позволить себе спать в такое время. Несколько раз в меня чуть не врезались служанки с подносами, несущие завтрак тем, кто любил подольше понежиться в постели, а один раз я едва избежал столкновения с девушкой, несущей роскошное многослойное платье, иначе точно потерялся бы в складках его ткани.

Свернув к лестнице, я наконец встретил знакомое лицо. Ариадна собиралась на конную прогулку, о чем недвусмысленно намекала ее одежда и собранные в незамысловатую прическу волосы. Я любил смотреть, как ее волнистые пряди спадали на плечи и спину, пружиня при каждом движении, однако так взору открывалось лицо, будто выточенное из мрамора лучшими скульпторами из числа горных эльфов.

Я понял, что рассматривал его чуть дольше, чем то позволяли правила приличия.

– Доброе утро, Ваше Высочество, – поклонился я и вдруг почувствовал, как жутко от меня смердит. Щеки тут же залились румянцем.

– Доброе утро, сэр, – присела она в легком реверансе. – Побывали в утреннем аду от Кидо?

– Прошу прощения за свой внешний вид.

– Не стоит, – чуть обиженно ответила она. – Я тоже иногда там бываю. Может, однажды встретимся.

Подмигнув, она игриво сбежала по ступенькам и завернула в правое крыло.

Порой меня пугала ее беспечность. Что скажут о почти замужней принцессе, почти наследнице двух государств, если увидят, как она подмигивает только приехавшему в замок чужеземцу? Что скажут о ней, когда увидят, как в ее присутствии я краснею и забываю, как дышать? Впрочем, она всегда славилась бунтарским характером и непредсказуемостью; надеюсь, эти мелочи не привлекут лишнего внимания.

Вернувшись в покои, я обнаружил, что они заполнены идущим из ванны паром и запахом обещанного завтрака. Лэсси отмывала с меня песок и пот с усердием, особенно присущим ей, когда дело касалось чистоты. Я несколько раз хотел остановить ее, но стоило мне совершить хоть малейшее движение, служанка вздрагивала и нажимала на губку еще сильнее. Я понимал, что рыцарям нужна помощь с надеванием доспехов, а благородным людям негоже самим стирать свои вещи, но мыться.… Никогда не думал, что с этим можно не справиться.

Предобеденное время я решил вновь провести в садах, но пройтись по ним в одиночестве, обратившись в слух. Щебетанье птиц и шелест листвы наполнили мое лесное сердце безграничным счастьем. Работающие в саду слуги обсуждали все подряд: вчерашний наряд госпожи Аурелии, непотребное поведение герцога Фалкирка с приставленными к нему служанками, чью-то беременность, капризность белых роз и… случайную встречу с островным принцем около покоев его невесты. Они не давали этому событию негативной оценки: общество в Грее не слишком строгое, к тому же Ариадна и Хант были обручены – их встречи даже естественны. Слуги судачили об этом просто так, лишь из-за того, что их жизнь была не так наполнена событиями, как жизни их лордов. И все же мне захотелось вмешаться и запретить им так говорить о лисице, вне зависимости от того, был ли слух правдой и в самом ли деле они занимались чем-либо за закрытыми дверьми ее покоев.

Я задержал дыхание. Глупейшее желание.

Проходив по извилистым дорожкам еще как минимум час, ничего интересного я более не услышал. Молоденькие фрейлины и дочери знатных гостей замка ходили по садам небольшими группами по трое или четверо и непременно обсуждали свою будущую жизнь с красавцем-мужем и чудными детьми, а также пытались выведать, кто в каком наряде придет на свадьбу принцессы. Разумеется, это оказалось секретом едва ли не государственной важности, и все они самоотверженно и стойко его хранили.

Лишь в дальнем углу сада, плотно засаженном цветущими вишнями, было подозрительно тихо. Несмотря на наличие невероятной красоты беседки, украшенной искусной резьбой, ни одна замечтавшаяся леди или ленивый господин обычно не располагались там, утомленные палящим солнцем, – слишком далеко от замка. В этот же раз на лавочке все же виднелась чья-то фигура – хрупкая, в тонком белом платье, со спины больше похожей на ночную сорочку. Отсутствие корсета, ниспадающая ткань, очерчивающая изгибы тела. Струящиеся по спине пшеничные волосы.

Минерва слегка приподняла руку, и одна из бабочек, летавших около недавно раскрывшихся розовых цветов, села на ее палец. Найдя опору, она еще пару мгновений хлопала крылышками, но вскоре замерла. Девушка неторопливо поднесла застывшую бабочку к своим волосам и усадила ее туда, будто та была частью украшения ее прически.

– Подглядываете, Териат? – вдруг раздался ее голос.

Я с трудом поборол желание спрятаться в ближайшем кусте.

– Нет, – ответил я, гулко сглотнув. – Завороженно наблюдаю.

Девушка обернулась и встала с лавки. Двигалась медленно и плавно, будто в танце. Сквозь тонкое платье, едва державшееся на почти незаметных бретелях, четко виднелись очертания ее груди. Она испытывала меня, но мне хватило лишь мимолетного взгляда – все остальное время я смотрел ей прямо в глаза. Платье и впрямь было ночным.

Подойдя ко мне практически вплотную – а в данных обстоятельствах даже расстояние вытянутой руки нельзя было счесть приличным, – она вновь поднесла руку к волосам, сняла оттуда бабочку и слегка на нее подула. Насекомое, будто очнувшись от глубокого сна, невозмутимо покинуло палец временной хозяйки. Минерва встала на цыпочки и прислонилась к моему уху, пощекотав его локонами мягких волос. По шее пробежали мурашки.

– Если очень хочется – можете смотреть.

Едва я успел моргнуть, как она уже вышагивала босыми ногами по дорожке, ведущей к замку.

Внешность их разнилась значительно, но повадки и характер у сестер схожи, даже если они не хотели этого признавать.

– Аарон, – послышался шепот в правом ухе.

Я инстинктивно обернулся, заранее зная, что не найду за спиной источник звука. Имя древнего эльфийского короля давно не звучало в моем разуме. Прежде казалось, что оно каким-то магическим образом указывало мне путь. Раз я услышал его вновь, значило ли это, что я двигаюсь в верном направлении? Или оно звало меня назад?

Вечера я проводил в библиотеке; изредка Ариадна совершенно случайно оказывалась там во время моих визитов, однако все, чем нам удавалось обменяться, – мимолетные взгляды. Королевские библиотекари затеяли опись всех имеющихся книг, чтобы, на радость гостям, к свадьбе принцессы закупить новых, но при этом избежать дублирования экземпляров. Они бесконечно ходили кругами по библиотеке, поодиночке или по двое, и наши встречи не ускользнули бы от их внимательного взгляда. Рисковать было глупо.

Язык «12 войн» с каждым рассказом усложнялся. Авторы становились более образованными, и это отражалось на витиеватости предложений и образности слога – повествование переставало быть сухим пересказом фактов. Оно наполнилось красками, запахами, вкусами; читая, ты ощущал себя на месте событий, оттого испытывая одновременно и благоговение, и ужас. Я читал, как правило, по рассказу за вечер, порой перемежая их поэзией или романтической прозой, чтобы снизить градус напряжения, иначе тревога от ярких описаний сражений неприятным шлейфом тянулась за мной до покоев, пробираясь в сновидения.

Вторая война развернулась между Сайлетисом и островом Тиавел, которые разделяет бескрайний Сапфировый океан. Тиавел – скромный по размерам, но гордый и могущественный остров; этим загадочным землям мир обязан появлением магии – люди полагают, что именно там она зародилась и набралась сил. Оттуда происходили первые великие маги – Сильвия Крылатая и Эларий Змееуст, – о чьем противостоянии тоже складывали легенды, писали поэмы и пели песни. Благодаря своей истории Тиавел являлся обладателем несметных богатств в виде магических артефактов и драгоценных камней, а правители Сайлетиса были слишком нетерпимы к тем, чья слава превосходила их. Собрав крупнейшую армию, какую в те времена видел мир, и построив столько кораблей, что для них было мало целого моря, Сайлетис отправился к магическому острову в надежде отобрать у него все, чем он тогда владел. В ответ Тиавел поселил ужас в сердцах смельчаков, смевших мечтать о его сокровищах: магия его обитателей погубила громадное войско Сайлетиса и потопила их корабли, а Тиавел не понес ни единой потери.

Одним из участников третьей войны тоже был Тиавел, но, к сожалению или к счастью, так же быстро, как от Сайлетиса, от Кристальных Скал ему отделаться не удалось. Множество мелких скалистых островов, заселенных горными эльфами, называли Кристальными потому, что их горы отражали солнечный свет, будто исполинские драгоценные камни, а воды вокруг них всегда были прозрачны и холодны. Преисполнившись чувством собственной непобедимости, маги Тиавела решили, что им подвластно все, а прародители с Кристальных Скал отныне должны им подчиняться. Среди людей в ту пору отсутствовало понимание природы эльфов – все, кто с ними воевал, непременно погибали и не могли рассказать сородичам о представителях древней крови, – а потому, подгоняемые алчностью, они нападали вновь и вновь. Эта война длилась два столетия и видела семерых верховных магов и двух аирати, тысячи жертв и моря слез, однако закончилась сама собой – в один день обе стороны попросту отступили, не желая продолжать кровопролития. Не было заключено мирного договора, не были возмещены убытки, не было встречи двух глав – они просто прекратили войну. С тех пор прошли сотни лет. Государства хранят подозрительное молчание относительно друг друга: между ними нет конфликта, но между соседями не налажены торговля и морское сообщение. По миру ходит легенда, что кто-то заколдовал острова, чтобы местные жители и их предки впредь никогда не видели друг друга – в прямом смысле, видели пустоту на месте земель и людей, – но мага или аирати, обладающего такой силой, невозможно даже вообразить.

Четвертой войне хватило пяти лет. Два брата-близнеца из династии Ромберов, что в те времена правели Драрентом, после смерти отца отчаянно боролись за его трон. Они раскололи страну надвое, погрузив ее в хаос: старший из близнецов, Нэш, собрал на своей стороне вассалов отца и их армии, пообещав тем полную самостоятельность и свободу в случае победы; младший, Нокс, заручился поддержкой придворных и королевской гвардии, пообещав тем роскошное жалованье. Они перебили друг друга, превратив некогда влиятельное государство в пепелище, и погибли одними из последних, когда их ближайшие последователи, уставшие от бессмысленной бойни, перерезали обоим горло. На трон взошла их младшая сестра, во время войны бежавшая из страны и вышедшая замуж за странствующего рыцаря с запада. Так началась династия Кастелло, к коей принадлежит и нынешняя королева Греи – Ровена.

Закончив историю о четвертой войне, я закрыл книгу и отложил ее в сторону. Когда-то я уже слышал о ней, и уже тогда она чудовищно напоминала мне положение, в котором оказались два эльфийских народа. Страх, что наша история закончится похожим образом, не покидал моей души, хоть противостояние между аирати и азаани было холодным, а оба правителя казались к нему равнодушными. Если мы все же уничтожим друг друга, миром целиком и полностью станут править люди – а это значит, что ему вскоре придет конец.

Наблюдать за королем и его старшей дочерью вне совместных обедов и ужинов оказалось сложнее, чем я ожидал. Охотничье чутье, что я, казалось бы, развил за долгие годы, совсем не помогало в слежке. Откуда бы я ни смотрел, как бы ни скрывался – Минерва всегда ловила мой взгляд. Стоило мне лишь задуматься о том, чтобы повернуть голову в ее сторону, – она всегда делала это первой. Эта удивительная чуткость и пугала, и восхищала; никогда прежде я такого не встречал. Возможно, ее проницательность – одна из причин, почему она так влияла на отца и совет; она знала сильные и слабые стороны собеседника. Не только то, на что следовало надавить для исполнения ее желаний, но и что предложить взамен.

Однажды я проходил мимо зала совета во время утреннего собрания; стражники были так заняты обсуждением прошлой ночи, что не заметили, как бесцеремонно я заглянул в щель между дверьми. Король и его старшая дочь возвышались над остальными участниками совета как в прямом смысле – стояли, пока остальные покорно сидели за овальным столом, – так и в переносном – их тени казались настолько большими, что накрывали своей тьмой всех присутствующих. На короля члены совета смотрели с большим почтением и уважением, внимая каждому его слову. На принцессу – с преклонением, безумным желанием следовать и не упустить ни один ее вдох. Минерва могла даже не утруждаться складыванием слов в предложения – эти взрослые, знатные мужчины и женщины, обладающие землями и богатствами, в любом случае едва удерживались от того, чтобы не начать рукоплескать ей.

На большом ужине, посвященном концу недели, присутствовал расширенный круг придворных. С недавних пор капитан королевской гвардии стал садиться либо напротив, либо рядом со мной; совместные тренировки порождали множество тем для обсуждений, и на ужинах мы восполняли нехватку сил и дыхания между взмахами мечей, с упоением беседуя о множестве вещей. В Кидо удивительным образом сочетались искусность в бою и неловкость в жизни; вино постоянно проливалось мимо его рта, соус капал на колени, а куски убегали из-под вилки, заставляя голодного гвардейца шептать ругательства. Ариадна, наблюдая за этим, всегда одаривала его взглядом, полным веселья и какого-то необъяснимого, но глубокого и сильного чувства.

Минерва явилась на ужин с опозданием, лишь ко второму блюду. Двери широко распахнулись, и все, что заметила большая часть присутствующих, – ее черно-красное платье с узким вырезом на лифе, доходившим чуть ли недо самой талии. Когда она, самолюбиво задрав подбородок, сделала шаг вперед, жадные взгляды переместились к небывало высокому разрезу юбки. Кидо, нахмурившись, с недовольством осмотрел открытые рты гостей; у герцога Фалкирка так отвисла челюсть, что на тарелку выпал только что поглощенный им кусок мяса. Хант, которого я мечтал уличить в непристойных мыслях о других женщинах, однако, смотрел лишь на свой нож.

Проходя мимо, принцесса кончиками пальцев провела по моей шее.

Той ночью я видел ее во снах.

И проснулся в холодном поту. То, что я делал с ней в своем воображении, было недопустимо и непростительно, однако бесстыдные сцены никак не покидали разум.

В дверь постучала Фэй. Я встряхнул головой и быстро поднялся с постели. Стараясь ни о чем не думать, позволил девушке одеть меня на уже традиционную тренировку и, отказавшись от завтрака, направился на встречу к капитану.

Кидо сразу заметил, что со мной что-то не так. Мои и без того неумелые движения были вялыми и неаккуратными; из-за невнимательности я совсем не понимал, куда он ударит в следующий раз. Очередной пропущенный выпад – и песок окрасился в красный; ноги подкосились. Падая, я подумал, что обволакивающие объятия песка куда приятнее, чем голая земля во время занятий в лесу.

– Териат! – Капитан подбежал, подавая мне руку. Кровь лилась безостановочно, за несколько мгновений успев превратить рубашку в промокшую тряпку. – Мне стоило учесть вашу рассеянность при планировании атаки.

Капитан виновато поклонился перед знатным гостем короны, коим, как он считал, я являюсь. Я совсем не чувствовал боли; лезвие прошло в сантиметре от уха по челюсти, задев вену, отчего кровотечение и было столь сильным, но в остальном повреждение не было значительным. Я коснулся раны рукой, и маленькая молния с едва заметным треском пробежала по коже. Кровь тут же запеклась, запечатывая ссадину.

– Все в порядке, Кидо. – Я отряхнулся от песка и устало улыбнулся капитану. – Посмотри. Рана не такая серьезная, какой могла показаться.

Фалхолт тут же с облегчением выдохнул. Собрав мечи и вернув их на стойку, он взял лук и бросил на меня вопросительный взгляд. Капитан запомнил мои слова о дальнем бое; к тому же любимое оружие могло бы немного меня развлечь.

Из-за большого количества гвардейцев и стражников, проводящих утреннюю тренировку, было решено перенести стрельбу на небольшое поле за садами. Мы стреляли долгие часы, с каждой стрелой стараясь улучшить предыдущий результат. На наше беззлобное состязание собрались посмотреть многие придворные, волею судеб зашедшие вглубь садов. К моменту, когда мишени отодвинули на максимально возможное расстояние – прямо к стене, ограждающей королевские владения от города, наша тренировка стала больше похожа на турнир. Как и положено, среди наблюдающих появились лица короля и его семьи.

Толпа по очереди скандировала наши имена.

Финальный выстрел. Первым был Кидо. Его стрела попала в центр – точнее, так близко к нему, что издалека выстрел казалась идеальным. Толпа ликовала, а король аплодировал своему подданному; никто и не думал, что я смогу его переплюнуть.

Если рассуждать разумно, у меня не было шансов. Не было бы, если я бы не был рожден в Арруме и Богиня не даровала мне талант охотника с чутким слухом и ясным зрением.

С легкой улыбой я поднял лук и натянул тетиву. Прицелившись, был готов стрелять, но разум вдруг наполнили картинки, напоминавшие о недавнем сне. Пытался сконцентрироваться на стреле и мишени, но образы становились лишь ярче, дыхание тяжелело, а сердце ускоряло свой ритм. Я обернулся. Минерва смотрела на меня с той же ухмылкой, что я видел минувшей ночью. Магию, коей она обладала, не заметит лишь слепой.

Она пыталась меня сбить.

Какой ей с этого толк? Кидо очевидно сильнее меня; незачем помогать капитану победить странника, если он мог сделать это своими силами. Хотела меня опозорить? Опрометчивое решение; будь я в самом деле скитальцем, то разнес бы по миру слухи о негостеприимности и враждебности Греи по отношению к заезжей знати.

Магия в груди взбушевалась. Я справился с тем, чтобы не выпустить ее наружу, однако не ожидал, что она самовольно пустит разряды внутри тела, оставшись незаметной для других. Я вздрогнул; разряд ушел в руки и голову. Удар был достаточно сильным, чтобы вышибить все постыдные мысли из головы.

Пальцы слетели с тетивы, и стрела вонзилась в стрелу противника, расщепив ее.

Толпа удивленно ахнула. Кидо, по-дружески спокойно приняв поражение, похлопал меня по спине и поднял мою руку, демонстрируя зрителям победителя. Ариадна смущенно хлопала, скрываясь за плечом отца. Минерва, нахмурившись и согнав улыбку с лица, покинула поляну.

– Нужно как-нибудь взять вас на охоту, – крикнул мне смеющийся король. – Вот это будет добыча!

Принимая приглашение, я убрал одну руку за спину и почтительно поклонился.

День в библиотеке прошел зазря. Три следующие войны, о которых велось повествование в книге, были совершенно одинаковыми. Удивительно, как люди попадались на одну и ту же уловку три десятка лет подряд. Тогдашний король Куориана был счастливым обладателем шести дочерей. Вместо того чтобы растить и воспитывать их, он распоряжался ими, преследуя мечты о богатстве и землях. Женив трех дочерей на наследниках других государств, он решил, что получает от этого непозволительно мало, и придумал беспроигрышную тактику. Для начала король устраивал бал для претендентов на руку одной из дочерей и выбирал самого богатого из них. Отец претендента писал королю расписку, согласно которой обязывался выплатить сумму, призванную пойти на организацию роскошной свадьбы. Как только подходило время торжества – а точнее, приезда гостей – король инсценировал смерть невесты и обвинял в этом случайного гостя из приближенных жениха. Развязывалась война между «скорбящим» и оскорбленным отцами, и первый выигрывал в каждой из этих схваток. О его постоянно растущем богатстве по миру ходили такие впечатляющие слухи, что в эту ловушку могли бы попасть еще множество наследников честолюбивых богачей, если бы король не умер, немного не дожив до конца шестого десятка, вследствие пристрастия к вину и заморским курительным смесям.

Возможно, эти три войны чем-то и отличались друг от друга; возможно, каждая последующая дополнялась какими-либо интересными деталями. Возможно. Но я не замечал их, с трудом улавливая хотя бы суть истории. Голову занимали совсем иные образы.

На ужине я едва мог смотреть на Ариадну; если мне удавалось поймать ее долгожданный взгляд, я невольно прятал свой. Не мог взглянуть в серо-зеленый водоворот, помня всепоглощающий океан в глазах ее сестры. Минерва же демонстративно не обращала на меня внимания, чем раздражала даже больше, чем когда показывала, что может иметь надо мной власть, если ей того захочется. Я знал, что она пыталась ее заполучить.

Той ночью она снилась мне снова.

Мы находились в том дальнем углу сада, где я видел ее завораживающий фокус с бабочкой. На теле принцессы вновь была сорочка из тончайшего шелка, повторяющая изгибы тела. Ночная прохлада заставляла мурашки бегать по коже, но бушевавший внутри огонь безжалостно их прогонял. Я поднял принцессу на руки, и она обхватила меня ногами. Мне казалось, что сердце мое билось так часто и сильно, что не давало мне дышать, но дело было в губах Минервы, что не отвлекались от моих ни на мгновение.

Наконец, нащупав место, где грань между сном и явью максимально тонка, я выскочил из объятий забвения и тут же вылез из кровати.

Я вышел на балкон. Ночи стали теплее; поздней весной они самые романтичные и ароматные. Прохладный ветер приятно обдувал разгоряченную кожу. Я взглянул на свои руки: свежих мозолей после занятий с капитаном заметно прибавилось, а на сгибе правой руки красовались три маленьких синяка; странное место для удара. Вероятно, пропустил в пылу битвы с капитаном.

Спать мне больше не хотелось.

Утром, когда Лэсси наряжала меня на приветственный завтрак, устроенный ради новоприбывших гостей, я попросил сделать это напротив зеркала, которого до этого настойчиво избегал.

– Лэсси, достань, пожалуйста, камзол, в котором я приехал, – бросил я девушке, старательно копающейся в шкафу, что недавно по приказу королевы вновь пополнился вещами. – Хочу надеть его.

– Конечно, господин.

Чтобы прошитый золотыми нитями камзол сел точно по фигуре, Лэсси пришлось придумывать, как дополнительно затянуть его; видимо, похудел. Она делала это аккуратно, внимательно следя за моей реакцией; если я вдыхал чуть более напряженно, чем обычно, или крепко сжимал губы, девушка испуганно ослабляла хватку и начинала все сначала. Завидев кожаные штаны, я измученно выдохнул, представляя, какой жаркий день мне предстоит, но Лэсси тут же успокоила, что это – облегченный вариант, который она выпросила после предыдущего раза, на что в ответ получила искреннюю благодарность.

Набравшись сил, я наконец взглянул на свое отражение. Фэй брила меня почти каждое утро, и на лице едва успевала появиться небольшая рыжая щетина. Волосы, чуть закрывающие уши, не отрастали; служанка следила и за этим. Учтивая улыбка даже в собственных покоях не сходила с лица, а зеленые глаза смотрели так, будто видят кого-то впервые. Неудивительно.

Это лицо мне незнакомо.

Я сам согласился жить в этой оболочке. Долго готовился, учился, убеждал себя, что это необходимо, что это могу сделать лишь я. По какой-то причине боги и совет выбрали меня. Так почему меня должна напугать девчонка, вскружившая голову паре десятков представителей знати? Я – эльф, сын лучшего из друидов, к тому же обладающий недюжинной силой, хоть и не имеющий возможности использовать ее прилюдно. Разве я недостаточно силен духом и разумом, чтобы противостоять зазнавшейся принцессе?

Хотелось бы мне ответить отрицательно.

Глава 16

Стражники перестали меня сопровождать; теперь – хоть я и достаточно изучил коридоры замка, чтобы в самом деле не заблудиться, – если задумаю зайти куда-то, куда пути знать не должен, то мог легко притвориться, что заплутал в многочисленных поворотах и закутках.

Как и всегда, я пришел на прием одним из первых. Аурелия Ботрайд, уже сидевшая на своем излюбленном месте, вновь завела со мной разговор о Сайлетисе. Эта женщина умудрялась сочетать в себе благородство и строгость, граничащую с жесткостью, и проявлять детский восторг при виде всего, чего ей еще не доводилось видеть. Сочетание этих качеств делало ее в каком-то смысле очаровательной.

Новоприбывшими гостями оказалась сестра королевы и по совместительству мать Элоди и Эйнсли – госпожа Беатрис – и какие-то купцы, имена которых я даже не пытался запоминать. Беатрис, судя по возрасту детей, должна быть младше Ровены, однако ее внешний вид свидетельствовал об ином. Седеющие волосы редки и тонки, кожа покрыта морщинами, а некогда изящная фигура стала угловатой и иссохла. Все движения ее были медленны и как будто ленивы. Женщина подняла на меня уставшие, покрасневшие глаза.

Похоже, ей осталось не больше полугода.

Ее болезнь не была заразной, иначе бы король не позволил ей присутствовать на свадьбе, однако вид ее заражал усталостью и нагонял тоску. Вероятно, именно поэтому она и выразила надежду найти жениха для юной Эйнсли на празднестве – хотела устроить жизнь хотя бы одной из дочерей. Хотя бы одну из них отвести под венец.

Над столом повисло молчание, но я неожиданно осознал, что чувствовал себя на удивление легко. Несмотря на беспокойные ночи, моя голова была чиста, а в теле чувствовалась сила. Окна в столовой слегка поскрипывали под порывами теплого ветра. Волосы Ариадны развевались, открывая ее чудные черты, а лежащие под тарелками салфетки поднимались, норовя запрыгнуть в еду.

Советник отказался присоединиться к трапезе и занял позицию наблюдающего у входа в столовую. Увлеченный раздачей приказов капитан врезался в него, едва не повалив с ног; на несколько мгновений они замерли в объятиях друг друга, после чего отряхнулись и рассмеялись, в очередной раз подшучивая над неуклюжестью Кидо.

Минерва с недовольным лицом рылась в своей порции, будто капризное дитя.

– Тетя Беатрис, мне так нравится ваш наряд, – произнесла она, чем вызвала румянец на щеках посеревшей госпожи. – Он элегантен, но при этом так прост.

– В Драренте мы стараемся не одеваться роскошно, если дело не касается грандиозных празднеств.

– Может, и нам поступать так же?

Минерва повернулась к отцу с очевидным вызовом в глазах. Эвеард тут же передумал есть и раздраженно бросил ложку с кашей обратно в тарелку. Недоумевал не только он; все присутствующие знали, что роскошные и в особенности провокационные наряды – это то, без чего старшую принцессу невозможно представить.

– Ну, не совсем не наряжаться, – одумалась она, и некоторые гости тихо выдохнули. – Но хотя бы убрать золото и не злоупотреблять драгоценностями. Перед торжеством, учитывая такое количество гостей, нам не помешает поддержка народа. А если мы будем чуть больше похожи на них, чем обычно, это может помочь.

Король задумчиво закивал и оглядел свою одежду, после чего медленно снял с груди брошь в виде дуба с изумрудом, с трудом стянул два кольца с левой руки и погладил себя по голове, видимо, проверяя, нет ли на нем короны. Рядом с ним уже стояла служанка. Отложив все символы власти и богатства на предложенный прислугой поднос, он продолжил завтракать, бросив в ответ лишь одну короткую фразу:

– Разумное предложение.

Минерва довольно ухмыльнулась, взглянув на меня с легким прищуром.

Мой камзол.

Мне стало легче, потому что я надел прошитый золотыми нитями камзол. Нити эти слишком дороги и сложны в изготовлении; куда проще сотворить толстые и выдать их за элемент декора, хоть об их свойствах и было известно повсеместно. Она только что заставила всех придворных лишиться драгоценностей, что были так милы их жадным сердцам, чтобы снять с меня камзол? Кто-то из нас двоих точно сходил с ума.

Я не расставался с ним до конца завтрака, хоть в воздухе и витало безмолвное повеление сделать это.

Теперь у меня не было сомнений – положение слева от короля не было для принцессы случайным. Она знала, как воздействовать на людей, и постепенно шла к тому, чтобы отобрать у них остатки воли и инакомыслия.

Жители Сайлетиса всегда славились боевым духом и любовью к оружию. Хоть наши с капитаном тренировки и дали понять, что обращению с мечом мне предстоит лишь научиться, желание позаботиться об имевшемся у меня арсенале после долгих недель дороги никого не удивило.

Я направился в кузницу, выждав пару часов после завтрака; этого времени как раз хватило, чтобы переодеться, отыскать Пепла и справиться о его самочувствии. О нем действительно хорошо заботились – он выглядел даже лучше прежнего, хоть я и не думал, что этот великолепный жеребец мог быть еще красивее.

Когда я прибыл к месту, откуда стук молота о наковальню разносился по ближайшим улицам, первым, что я увидел, была безумная улыбка широкоплечего подмастерья.

– Не обращайте внимания, – махнул рукой кузнец, предварительно вытерев ее о свой фартук. – Он страшный, да дурачок совсем. Безобидный. Зато какой работяга! Даже выгнал всех остальных помощников, ни к чему они мне больше. Чем могу помочь вам, сэр?

– Я долгое время не ухаживал за оружием должным образом. – Меч, что выдавал за фамильный, выглядывал из-под ткани, в которую я заботливо его завернул. – Прошу вас исправить мою ошибку.

– Ого, сэр… какой клинок… произведение искусства!

– Благодарю, – кивнул я с легкой улыбкой. – Мой дед был бы в восторге от такой похвалы.

– Ваш дед?! – недоверчиво воскликнул кузнец, и я забеспокоился, что искусственное состаривание не дало должного результата. – Как чудесно он сохранился! Господин, почту за честь поработать с таким мечом и не приму от вас ни грамма золота.

– Если не примете за меч, возьмите за прочее. – Я положил две золотые монеты прямо перед ним. Глаза кузнеца округлились. – Все остальное я погрузил на коня. Позволите одолжить вашего подопечного?

– Да, разумеется. Отдайте ему, что потребуется, и на следующей неделе можете приходить – все будет готово.

– Благодарю.

Кузнец буркнул на подмастерье, и тот гулко зашагал в мою сторону. Стараясь не выказывать особого интереса к его персоне, я пошел к выходу прежде, чем он меня настиг. На полпути к Пеплу мы поравнялись.

Серьезный и эрудированный Киан так мастерски справлялся с ролью слабоумного, что я на миг засомневался в собственном здравомыслии. Здоровяка сложно было спрятать, а потому он решил нарочно остаться на виду, но в роли того, на кого не посмотрят даже в случае острой необходимости.

– Она обладает магией, – шепнул я, смотря в противоположную от громилы сторону. Для обычного человека звук моего голоса смешался бы с шумом толпы. К счастью, Киан не был обычным – да и человеком не был. – Ей подчинится любой, хочет того или нет. Она умеет внушать… полагаю, что угодно, но предпочитает благоговение и слепую преданность.

Киан молча снимал мешки с оружием с коня. Его движения были неловкими и резкими, как и полагалось согласно образу. Пепел едва заметно ерзал, недовольный прикосновениями незнакомца; даже хорошее отношение конюхов не исцелило его строптивость.

– Она пытается залезть ко мне в голову, но пока у нее выходит лишь вбивать туда непристойные мысли, – продолжал я, гладя Пепла по морде. На мгновение на лице Киана появилась тень улыбки. – Король поддержал ее инициативу избавиться от золота в нарядах и частично украшений. Мне больше не надеть свой камзол, а сфера ее влияния в скором времени значительно расширится.

– Что-нибудь придумаем, – прогремел собеседник, закидывая мешки себе на спину, и тут же направился обратно в кузницу.

Восьмая и девятая войны были описаны в стихах; в те времена поэзия стремительно набирала популярность. Однако слог был настолько сложен и витиеват, что я едва ли понимал, о чем шло повествование. Ударение смещалось в угоду ритму, превращая написанное в чуть ли не новый язык, совершенно мне непонятный. Несмотря на трудности, я продолжал читать, пытаясь вытащить из потока мысли автора хотя бы главные повороты сюжета. Не усвоил ни слова.

Десятая же война заставила меня сосредоточиться, как только на странице возникло его название – «Эльфийская песнь». История о том, как Уинфред завоевывал земли Греи.

По какой-то причине эта плодородная земля оказалась никому не принадлежащим полем. В те времена такие края подвергались неизбежному заселению: предшествующий этим событиям многолетний мир дал людям чувство безопасности, отчего среднее количество наследников в семье значительно возросло. По достижении зрелости родители отправляли детей на поиски новых земель, что можно было бы включить в свои владения – силой или умом. Так около Аррума появилось скромное войско парня по имени Уинфред – сына знатных родителей и почитателя добрых традиций. Поначалу они просто разбили лагерь в тени деревьев Аррума, чтобы понаблюдать за жизнью в незнакомых краях; Уинфред был мудр и аккуратен и не имел цели уничтожать, напротив – он хотел созидать. Когда запасы еды подошли к концу, а командир еще не желал решительно действовать, войско было вынуждено охотиться в лесу, куда до того заходить не осмеливалось; там Уинфред и встретил эльфийку по имени Таэнья. Он был очарован. Рыжеволосая девушка с небесными глазами дразнила его, постоянно убегая, но что-то неведомое тянуло его к ней, и он не мог сопротивляться. Таким образом, запутав в лабиринте лесных дорожек, она отвела его к Маэрэльд, которая, по легенде, позволила парню начать строительство города неподалеку от Аррума. В книге ничего не говорилось о том, околдовали ли его, и это неудивительно: люди предпочитали ставить себя выше всех, а оттого не допускали и мысли о том, что ими могли манипулировать так же, как они манипулировали своими сородичами. Среди эльфов же бытовало мнение, что при встрече с будущим королем азаани применила дарованное ей умение и очистила его и без того бескорыстную душу от малейших нечистых помыслов.

Таэнья стала спутницей его жизни. Ее происхождение было удивительным, редчайшим из возможных – она была дочерью лесной эльфийки и горного эльфа; сведений о рождении таких гибридов ничтожно мало. Все это Уинфред считал знаком воли Богини, ее благословением, и не зря: мир не знал более честного и удачливого короля, чем он. Поразительным образом ему удавалось все, за что он брался. Еще более поразительным было то, что он никогда этим не злоупотреблял, направляя силы не на войны за стенами города, а на его расширение и приобретение Греей статуса королевства.

Уинфред и Таэнья никогда не были женаты; им было достаточно того, что их союз одобрен Богиней. Когда эльфийка забеременела, король заблаговременно объявил дитя наследником престола, вне зависимости от его пола. Объявление дошло до Армазеля.

Аирати был взбешен. Он отправил в Грею посланников, что сообщили Уинфреду об увиденном королем эльфов пророчестве. Дитя человека и горного эльфа родится на этих землях лишь с одной-единственной целью – уничтожить их. Их и все земли, что ему когда-либо удастся увидеть и возжелать.

Предложение аирати было бескомпромиссным – оборвать жизнь ребенка еще в утробе. В случае отказа – вместе с матерью.

Уинфреду хватило ума не убить посланников, хоть он и страстно того желал; он отправил их обратно в Армазель с категорическим отказом и пояснением: Таэнья – наполовину лесная эльфийка. Аирати это не устроило.

Горные эльфы, давно не питающие к людям теплых чувств, беспрекословно последовали приказу своего короля и собрали войско для нападения. Осада Греи длилась вплоть до рождения ребенка; скромная гвардия Уинфреда каким-то чудом все эти месяцы умудрялась не пускать эльфов в город. Когда ребенок наконец родился, Уинфред договорился о примирительной встрече с аирати, на которой пообещал дать тому собственноручно умертвить дитя. Встретившись у ворот в город, глава эльфов убедился, что дитя является человеческим – из-за малой доли горного или лесного наследия он не родился полукровкой, – и отступил.

Приостановленное на время войны строительство города возобновилось. Поклявшись никогда не вступать в войны, Уинфред замуровал свой знаменитый меч где-то в стенах еще недостроенного замка, чтобы более его не касаться. Об этом в первый день прибытия мне рассказывал Бентон, начальник постовой стражи.

Таэнью отравили спустя два года. Виновник не был найден.

Сладкий весенний воздух окутал пространство. Этот запах пробирался к тебе, где бы ты ни был: в садах, в городе, в конюшне, в покоях. Вот и я, покинув обитель пыли и тьмы и попав в коридор, тут же вошел в облако дурмана.

Я понимал, почему тело друида чахло в стенах замка, оживая лишь за его пределами. Долгое нахождение в окружении каменных глыб создавало ощущение клетки, в которую ты самовольно зашел, хоть и был свободен в передвижениях. Стены давили на душу и тело, привыкшие к свежему воздуху и простору, к солнечному свету и мягкой траве. Становилось нечем дышать.

Но сейчас, поздней весной, полной цветущих цветов и деревьев, я был счастлив даже в окружении серых стен.

– Териат! – послышался голос справа, и я тут же обернулся. Кидо в сопровождении дюжины своих лучших гвардейцев неорганизованной толпой направлялись к выходу из замка. – Мы решили провести вечер в «Трех ивах». Не желаешь присоединиться?

– Почту за честь, – воодушевился я. Мой ответ был слишком формален для столь неформального приглашения, но капитан никак на это не отреагировал. – Полагаю, мне стоит переодеться?

Я осмотрел себя; легкая темно-серая рубашка и узкие черные брюки вряд ли подходили для похода в питейное заведение. Никто из гвардейцев, несмотря на свободный вечер в компании друзей, не снял облегченных доспехов.

– Нет, госпожа, вы выглядите превосходно.

Все подопечные разразились хохотом над шуткой капитана, и я, тщетно попытавшись сдержаться, поступил так же. Его непосредственность и простота были, вероятно, не самой хорошей чертой для того, кто должен был относиться с подозрением ко всем, кого встречал в замке. Его работой была охрана королевской семьи, и он замечательно с ней справлялся; и все же это совсем не вязалось с его характером. Мог ли этот человек при необходимости делаться властным и жестким, быстро реагировать, рубить головы во имя короля? Я едва ли мог вообразить его таким.

Дорога до таверны искрилась песнями и анекдотами. Гвардейцам редко удавалось отдохнуть: их количество было ограничено, ведь для этой службы выбирались лучшие из лучших, но когда выдавалась возможность – об их пире знали все в округе. Люди на улицах расступались, с уважением освобождая дорогу стражам порядка, и те в ответ обязательно рассыпались в благодарностях.

Самый большой стол в углу таверны, вероятно, по договоренности с хозяином, пустовал, терпеливо ожидая нашего прибытия. Я бывал в этой таверне множество раз, в том числе и задолго до рождения даже самых взрослых из моих спутников, однако, как только вошел, изобразил удивление и одобрительно отозвался об убранстве заведения. Гвардейцы махнули на меня рукой, непрозрачно намекая, что я ничего не понимаю в подобных местах.

– Капитан сегодня угощает! – довольно захохотал юный гвардеец, усаживаясь на свой стул.

– И как же он перед вами провинился? – поинтересовался я. – Спихнул вину за непереданный приказ?

– Проиграл спор.

– Стоило мне отойти на пять секунд, как ты уже рассказываешь всем подряд о моих неудачах, – прогремел голос Кидо, вернувшегося после разговора с хозяином. – Нужно подумать о том, чтобы урезать тебе жалованье.

– Не делай вид, что имеешь право им распоряжаться, – деловито буркнул Аштон.

Сегодня он выглядел куда менее напряженным, чем тем утром в тренировочном зале. Его лицо раскраснелось сразу же, как мы вошли; возможно, из-за духоты, возможно, из-за расслабленной обстановки, но теперь он стал обычным дружелюбным мужчиной в компании добрых друзей. Я заметил, что среди присутствующих гвардейцев он был самым старшим – особенно на контрасте с сидящим рядом с ним парнишкой, – но вне замка этого совершенно не ощущалось.

Самого юного из них звали Марли. Он неловко хихикал, если его взгляд останавливался на одной из разносчиц или зашедших в таверну девушек, а бледная кожа покрывалась не просто румянцем – он становился пунцовым, будто вот-вот взорвется. Товарищи не упускали возможности над ним подшутить. Вероятно, поэтому нас обслуживала разносчица с самыми выдающимися формами; когда она наклонилась рядом с Марли, бедняга чуть не залез под стол от смущения.

Местный эль, расплескавшись по столу, ударил в нос запахом кардамона. Зажаренные перепела, свиные ребра, соленья… капитан подарил нам стол не хуже тех, что накрывают в королевской столовой.

– Тост! – Кидо крикнул так, что вдобавок к нашему столу замолчала еще половина таверны. – Пусть спор я и проиграл, но я плачу свои долги. Так пусть каждый из нас никогда не проигрывает, а если так и случается, то принимает поражение с достоинством!

Гвардейцы одобрительно засвистели, поддерживая капитана, и мы гулко стукнулись кружками, вновь беспощадно разливая эль на стол. Я сделал два больших глотка; Кидо же выпил огромную пинту залпом, после чего громко отрыгнул. Его товарищи засмеялись, и он карикатурно откланялся проходящей мимо даме в знак извинения.

– Так о чем был спор? – спросил я капитана, выждав, пока тот заест эль огромным куском копченых ребер.

– Он был о тебе, – пожал он плечами.

– Обо мне?

– Видишь ли, все приезжающие в замок мужчины так или иначе до безумия влюбляются в принцессу… – ответил он, и я в свое оправдание придумал лишь то, что был влюблен еще до прибытия. – В принцессу Минерву. И мы поспорили, что к концу первой недели ты уже будешь валяться у ее ног, умоляя об ответных чувствах. Я спорил так уже много раз, и до этого момента всегда выигрывал.

В любом случае она прилагала усилия, чтобы ситуация развивалась именно таким образом.

– Но парни сразу поняли, что с тобой это не пройдет. – Кидо указал на своих подчиненных. – «Что-то в тебе есть», – говорили они. Ты не выглядишь таким глупцом, как остальные.

– Что ж, мне лестно знать, что я произвожу такое впечатление, – поднял кружку я, благодаря гвардейцев; они ответили тем же. – Но почему ты так следишь за этим? Может, тебе самому нравится принцесса?

Кидо поперхнулся, и рука его дрогнула, выливая половину вновь наполненной пинты на рубашку. Гвардейцы засмеялись так громко, что, казалось, в таверне затряслись стены. Я не понял, чем вызвал такую реакцию, и потому старательно оглядывал зал в ожидании какого-либо объяснения. Откашлявшись и утерев слезы, капитан похлопал меня по плечу.

– А ты часто проявляешь романтический интерес к сестрам?

– К сестрам?

– Я – бастард короля, – пояснил он без тени самодовольства или гордыни. – Думал, ты знаешь.

Его сходство с Ариадной, отмеченное мною при первой встрече, и ее теплый взгляд на проявления дружбы, что мы с Кидо демонстрировали на королевских приемах, теперь обрели смысл. Словно маленькие кусочки картины, вырванные и потерянные, но теперь возвращенные на место, они объяснили мне многое, в том числе назначение молодого добродушного парня на столь серьезную и высокую должность.

– Нет, не знал, – чуть виновато улыбнулся я. – В таком случае приношу извинения за непотребство, в котором я тебя заподозрил.

Я не понимал, как такую важную информацию могли утаить от моего народа – в особенности от Маэрэльд, Финдира, Киана и прочих старейшин. Либо Кидо посчитал меня тем, кому он может доверять, либо об этом знали все в Грее, и я предстал перед капитаном гвардии полным идиотом.

– Расслабься, Териат. Я не принц, так что тебе нет нужды угодничать.

– Но почему нет?

– Я был рожден вне брака.

– Насколько мне известно, Минерва – тоже.

– Тут несколько иная ситуация… – Кидо почесал затылок и отставил эль, чтобы удобно расположить локоть на столе и подпереть подбородок рукой. За то короткое время, что мы были в таверне, он на радостях осушил уже три пинты, и теперь они, наконец, дошли до его головы. Вероятно, это стало одной из причин его откровенности. – Моя мать родом из Куориана, а дед – купец. Однажды они приехали в Грею с товаром, и… мать и король сдружились. Больше, чем кто-то мог подумать. Но они были еще слишком юны, даже не знаю, лет по пятнадцать или около того…

– Разве твой дед, как оскорбленный отец, не стал требовать, чтобы его величество и твоя мать поженились?

– Он ни о чем не знал, пока они не вернулись в Куориан. Мать никому не сказала. Ее… положение становилось заметным, и дед быстро устроил ей свадьбу с одним из своих придворных. Не представляю, знал ли он, что я не его сын, но растил меня, как родного.

– А когда ты узнал?

– Когда родители погибли в страшном шторме, не доплыв до Куориана всего полдня. Утром обломки их корабля принесло на берег, а уже вечером дед все мне рассказал.

– Выходит, после этого ты приехал в Грею. И король так просто поверил тебе?

– Он не сразу решился со мной поговорить, а потому сначала отправил ко мне друида. Айред расспрашивал меня, но, как мне кажется, не слушал, а смотрел внутрь меня, куда-то глубже. И когда я удостоился аудиенции, король.… По правде говоря, он даже не сразу вспомнил имя моей матери, – горько усмехнулся он. – Сначала я смертельно обиделся, но позже понял, что прошло много лет, а их знакомство длилось не больше месяца. Кто знает, сколько таких девушек может быть в жизни мужчины? Пообщавшись, он согласился, что возможность нашего родства существовала, но все равно опасался, что это было уловкой. Он не винил в этом меня. Думал, что юнца мог одурачить предприимчивый дед.

– Но как вы доказали родство? Ваше внешнее сходство очевидно, но если сомнения велики…

– Айред два месяца ездил по миру и нашел колдуна, который владел какой-то специальной магией, благодаря которой можно узнать о человеке все, имея одну-единственную каплю его крови, – говорил Кидо с нескрываемой благодарностью. Я совершенно точно помнил эти два месяца: отец исчез, ни слова не сказав о цели своей поездки и о том, как долго планировал отсутствовать. По возвращении он также молчал, ссылаясь на невозможность разглашать подробности. Мать это страшно разозлило, и она не говорила с ним, кажется, еще несколько последующих недель. Пустяк в жизни эльфа, но для провинившегося мужа, живущего в разы меньше жены, – вечность. – Он привез колдуна, и тот сообщил королю, что я совершенно точно являюсь его прямым потомком.

– Но почему ты не стал принцем? Иметь наследника мужского пола – мечта любого короля.

– Я сам не захотел им быть.

Я моргнул трижды, чтобы увидеть капитана чуть яснее. Мне казалось, что дым от курящих сомнительный табак пьяниц застлал мне глаза, и я не видел, как Кидо язвительно ухмыляется, но нет – он оказался совершенно серьезен. Я заметил, что гвардейцы слушали рассказ капитана так же внимательно, как и я; либо он впервые рассказывал эту историю так подробно, либо я был первым, кто не побоялся задать все интересующие слушателей вопросы.

– Ты самый странный человек из всех, что мне доводилось знать.

Кидо искренне засмеялся. Эта оценка наверняка польстила ему, но я не считал, что он принял столь важное решение, преследуя цель выделиться на фоне прочих внебрачных детей короля; я был почти уверен, что их было гораздо больше, чем позволялось знать обществу. Не все из них выживали, не все решались заявить о родстве, но бурная молодость Эвеарда долгое время была плодородной почвой для доходивших до Аррума слухов.

– Я знал, что настоящим принцем уже никогда не стану. Меня воспитывали в высших кругах общества, но, пойми, это не сравнится с королевским двором. И, как бы странно это ни звучало, я не хочу править целой страной. Возможно, от всех людей, что тебе доводилось знать, я отличаюсь лишь тем, что честно могу признаться себе: мне это не по плечу. Я с этими-то головорезами не всегда справляюсь.

Гвардейцы отозвались на слова капитана поднятием пинт с элем, и мы ответили тем же.

– И как ты сообщил об этом королю?

– Сказал, что не претендую на наследование трона. К тому же тем утром я видел, как в садах играют принцессы. Такие юные, милые, но при этом волевые и умные… я понял, что не могу у них этого отобрать. Они рождены для этого, а я – нет. Я попросил короля обучить меня и дать место в королевской гвардии, и он ответил, что счастлив иметь сына с сердцем, в коем нет места гордыне.

– Не говорил он такого, – поддразнил капитана Аштон. – Сам не похвалишь – никто не похвалит.

– Ну, смысл был в этом, – пожал плечами Кидо, и я заметил характерный для пьяного человека блеск в глазах. – В общем, я стал капитаном только год назад, когда умер предыдущий. До этого был его правой рукой.

– Сэру Кинкардину было столько лет, что, когда Кидо появился при дворе, тот уже едва передвигался по замку в одиночку, – пренебрежительно добавил Аштон. – Считай, он был обеими его руками и ногами. Но старик был умный!

– Это точно, – согласился капитан. – Всегда можно найти достойного соперника для меча, но не всегда – для ума.

Кидо приятно удивлял меня с каждой встречей. Я зря так поверхностно о нем судил; этот юноша был куда глубже, чем я и многие прочие могли представить.

К тому же, судя по всему, я недооценил количество сердец, тронутых моим отцом. Я всегда старался откреститься от нашего сходства, не видя в себе способностей, что все так ценили в нем; мечтал не повторить его судьбы, не метить в герои, не вершить судьбы. И вот он я: притворяюсь тем, кем никогда не являлся, чтобы спасти людей, что никогда не знал, ради мира, в котором прежде не был.

Помимо шокирующей истории Кидо тем вечером прозвучала еще дюжина прочих, некоторые из них были моими. Большая часть в них даже была правдой; я менял лишь места, имена и статусы, для красочности добавляя несущественных деталей, в чем мне заметно помогали опыт чтения и эль. Много эля. Кружки сменяли друг друга так быстро, что я едва успевал замечать делающих это разносчиц. Если я и видел их лица, то лишь когда они игриво верещали, напуганные приставаниями моих спутников; к концу вечера одна из таких девушек и вовсе поселилась на коленях у капитана.

Кудрявая хохотушка с русыми волосами не затихала ни на секунду, не давая переключить внимание на что-то другое. Руки Кидо блуждали по пышным формам, вырывающимся из-под грязного рабочего платья, хотя создавалось впечатление, что этого не замечает даже он сам.

– Что-то ты засмотрелся на Скайлу, – ударил он меня кулаком в плечо. От резкого движения головы в глазах поплыло. – Хочешь, отдам ее тебе сегодня?

– Не стоит.

– Чем я тебе не угодила, господин? – захихикала Скайла, наклоняясь к моему лицу. – Не отказывайся, пока не попробовал.

– Давай, Териат! Прими мой дружеский подарок!

Кидо подтолкнул девушку, чтобы та встала с его колен, и звучно шлепнул ее по заду. Она ответила привычным смехом, уже беспрестанно звучащим в ушах, и упала на мои колени.

– Я не в состоянии ублажать женщину, – оправдывался я.

– Так тебе и не нужно – я буду ублажать тебя.

Девушка опустила лицо к моей шее и стала покрывать ее поцелуями. Я не мог сосредоточить взгляда, а от вида плавающего зала таверны к горлу подступала тошнота. Плотно зажмурившись, я с трудом нашел в себе силы, чтобы поднять руки и отстранить Скайлу; обиженно надув губы, она встала и скрестила руки на груди.

– Иди ко мне, девочка. – Кидо вновь принял ее в свои объятия. – Ребята, кажется, кое-кому пора возвращаться в замок. Проследите, чтобы он не упал где-нибудь в коридоре, три шага не дойдя до постели?

Я не услышал, что ответили гвардейцы, и не увидел, что дальше делал их капитан; лишь почувствовал, как чьи-то сильные руки схватили меня под мышки и заставили встать на ноги, на которых я едва держался. Подхватив с двух сторон, парни почти несли меня к выходу из таверны.

– Соберись с силами, евнух, – буркнул недовольный Аштон. – И только попробуй опоздать на утреннюю тренировку.

И я на нее не опоздал. Ведь как можно опоздать туда, куда не пошел вовсе, верно?

Минерва вновь снилась мне всю ночь, но характер видений разительно изменился. Я больше не чувствовал вожделения и должен был бы радоваться этому, однако… я чувствовал нечто иное. Каждый раз, когда в забвении мне встречался ее лик или мысль о нем возникала в голове, меня переполнял восторг. Детский, бескомпромиссный восторг, с которым я ничего не мог поделать.

В одном из снов я жил в Арруме, будто бы никогда и не притворявшись странствующим рыцарем, но ее образ все равно преследовал меня повсюду; в каждом отражении вместо своего я видел ее лицо. Однажды, умываясь в пруду, я поймал взгляд сапфировых глаз. Он смотрел из глубин, молча, но властно, не позволяя уйти. Я не отрывал взгляда три дня и две ночи, пока совсем не обессилел. Лицо в отражении вдруг пошевелилось: приблизилось ко мне, чуть вытянув губы вперед, и, воодушевленный тем, что нимфа наконец обратила на меня внимание, я потянулся к ней в ответ.

И проснулся, отчаянно пытаясь откашлять воду, якобы скопившуюся в моих легких.

На плечи навалилась небывалая тяжесть, не давая вздохнуть. Минерва могла забивать мне голову подобными глупостями сколько угодно, но эльфийская кровь в моих венах не позволит ей взять верх над сознанием. Если проявить упорство и сопротивляться достаточно сильно, она не сможет мной управлять. Да, я все равно испытывал внушенные ею чувства – это магия совсем иного характера, – и не смог бы подавить их, если бы не знал силу искренней любви, что не сравнится ни с каким волшебством.

Завтракать я отказался и прогнал Фэй из покоев. Долго ходил туда-сюда по комнате, бормоча что-то под нос, но это ни капли не помогало отвлечься. Тяжесть в груди и туман в голове также могли быть следствием вечера в компании с гвардейцами, однако примешанные к остаткам алкоголя и стыд лишь усугубляли ситуацию.

Практически не открывая сонных глаз, по выученному наизусть маршруту я добрался до библиотеки. Впервые мне хотелось зарыться в книгу не из-за интереса к ее содержанию, а из-за отсутствия желания видеть все, что находилось за пределами пыльных страниц. К тому же до конца книги осталось всего две войны.

Вытащив сборник с полки, где нарочно оставлял его перевернутым вверх ногами, чтобы не потерять среди десятков похожих обложек, я услышал смех. Звонкий, но низкий, эхом раздающийся по залам; казалось, это место впервые встретило такой громкий звук.

Ариадна и Минерва находились через два стеллажа от меня. Пока я медленно обходил разделяющие нас полки, сестры общались, совершенно не подозревая о том, что в библиотеке мог находиться кто-то помимо них.

– У меня уже голова идет кругом, а ведь не приехало и десятой части родственников, – жаловалась Ариадна, шумно доставая книги и возвращая неподходящие на место. – Если мы не разберемся, кто из них кто, обязательно попадем в неловкую ситуацию.

– Со мной это произошло уже дважды, – колко ответила Минерва. Судя по звукам, тщательно отобранные книги находились в ее руках, и стопка постоянно пополнялась. – Ничего страшного, если после этого виновато улыбнуться.

– Ничего страшного, если в их руках не находится судьба твоей свадьбы.

– Выглядит тяжело… позволите мне помочь?

Я появился за спиной Минервы, пока ее младшая сестра отвернулась за очередной книгой. Обе они синхронно вздрогнули от звука моего голоса, Ариадна – еще раз, когда встретилась со мной глазами. Взгляд Минервы же, напротив, стал хитрым и высокомерным, будто она знала чуть больше, чем следовало бы. Она молча передала мне книги и принялась помогать сестре с выбором необходимых экземпляров.

– Ищете что-то конкретное?

– Все, что сможет объяснить мне, как наша семья разрослась до такого размера и расположилась сразу в четырех странах, – недовольно бросила Ариадна. – Как бы замок не взорвался от такого количества напыщенных задниц.

– Не переживай, в темницах полно места, – безучастно ответила Минерва, и я не сдержал сдавленного смешка. – К тому же многие едут семьями, а их можно селить в одну комнату.

– Пожалуй, все.

Лисица отряхнула руки от пыли и громко чихнула. Присев в легком реверансе в качестве извинения, она указала на стол, куда надлежало сложить книги, и, с грохотом упав в кресло, громко выдохнула.

– Ну что ж, приступим.

– Если вам пригодится еще одна пара рук и глаз, я к вашим услугам, – вмешался я, когда сестры принялись спешно листать страницы в поисках нужных имен.

– Вы уверены, что у вас есть на это время?

– Все время мира.

Минерва едва слышно хмыкнула.

– Тогда вот эта стопка – ваша. – Ариадна с улыбкой указала на стол. – Все просто: нужно искать всех ныне живущих людей из династий Кастелло, Эскилинос, Долабелл и, разумеется, Уондермир.

Я тихо поднес стул и поставил его к столу так, чтобы вновь оказаться за спинами принцесс. Поиск оказался действительно простым: члены семей, что были достаточно молоды, чтобы быть живыми, всегда находились на последних страницах, а потому большую часть книги можно было смело пролистывать. Однако некоторые из книг оказались старыми: сведения о древних родах начинали записывать сразу же, как первый их представитель становился знатен, а потому страницы изданий иссохли и надламывались от прикосновений. Приходилось проявлять осторожность, отчего просмотр отдельных экземпляров затягивался надолго; затягивался, но лишь для нас с Ариадной. Минерва проворно пробиралась через хрупкий пергамент прямо к нужным ей сведениям и тут же выписывала их в свой лист, прорисовывая импровизированное семейное древо. Я пригляделся: мне казалось, что она совсем не касалась страниц. Те будто переворачивались сами, ловко подхваченные порывом одним им заметного ветра.

– Получается? – Принцесса обернулась, словно почувствовав мой внимательный взгляд.

– Не так хорошо, как у вас.

– Будет лучше, если смотреть в книгу.

Я тряхнул головой, отгоняя мысли, и с усердием погрузился в родословные прежде незнакомых мне семей. Мы просидели до позднего вечера, пока не разобрали все книги до единой. Список возможных гостей королевских кровей получился внушительным: три листа с именами и сложными переплетениями родственных связей, разбирательству в которых придется уделить не один вечер.

– Мы обещали перед ужином зайти к отцу, – вставая, сказала Минерва. Она прошлась рукой по юбке, стряхивая пыль и чуть морщась от брезгливости. – Ты идешь?

– Скажи ему, что я скоро буду, Мина, – захлопнула последнюю книгу Ариадна. – Сэр Териат поможет мне вернуть книги на место, и я тебя догоню.

Старшая принцесса в ответ лишь пожала худыми плечами и тут же покинула темный зал библиотеки – да с таким рвением, будто нахождение в нем стоило ей небывалых усилий. Я наконец вздохнул полной грудью; Ариадна поймала себя на том же.

Лисица потянулась к одной из стопок, на которые я распределил прочитанные нами книги, но тут же поймала мой напряженный взгляд.

– Что?

– Не стоит носить тяжести, Ваше Высочество, – попросил я. – Я разберусь с этим.

– Нет, я разберусь с этим, – ответила она раздраженно. – Не нужно обращаться со мной, как с принцессой.

– Но именно ей вы и являетесь.

– Замолчишь сам или мне тебя заставить?

Ее раздражение тут же сменилось смущением: я почувствовал, как на моих щеках тоже появился румянец. Неуправляемое, глупое, но такое захватывающее чувство. Я кивнул. Ариадна ловко подхватила стопку книг и уже через секунду стояла у стеллажа, раскладывая их в алфавитном порядке; оставив ее, я все же успел перетаскать все книги сам.

– Между третьей и четвертой книгой слева, кажется, что-то застряло, – обернулась она, уже направляясь к выходу. – Справитесь с этим?

– Справлюсь, – ответил я шепотом, наблюдая, как подол ее платья скрывается за тяжелыми дверьми.

Между книг действительно торчал кусок листа; одного из тех, на которых записывали имена гостей. Я подумал, что она нарочно оставила их там, чтобы найти повод вернуться, но все равно решился прочесть. Дрожащей рукой, будто бы детским почерком, там были выведены эльфийские письмена.

«Смотря на полотно ночного неба, я вижу твое лицо, вышитое лунными нитями. Я же говорила: ты им нравишься».

Глава 17

Всю ночь я не спал – сила пыталась вырваться из своей клетки. Плотные облака упорно скрывали темно-синее полотно, но мачеха звезд Луна раз за разом находила способ выглянуть и озарить Грею своим светом. Не в силах совладать с бьющимся сердцем, я решил усмирить его физической нагрузкой, и выбор пал на пробежку. Через минуту после того, как я покинул замок, на Грею обрушился сильнейший дождь. Я остановился, полностью отдавшись моменту: холодная вода успокаивала жар внутри, а магия в груди счастливо трепетала от звуков грозы. Я промок насквозь, волосы прилипли к лицу, а ботинки издавали хлюпающие звуки при каждом шаге, но чувство свободы и близости к природе вдохновляло меня, наполняя еще большей энергией и желанием жить.

Войдя в свои покои, я застал там встревоженных служанок. Лэсси кинулась ко мне с раскрасневшимся от злости лицом и принялась снимать мокрую одежду, хотя сначала мне показалось, будто она спешит отвесить мне пощечину.

– Господин, вы сошли с ума! – причитала девушка, выжимая рубашку над ванной. – Вы обязательно сляжете с лихорадкой, если еще раз позволите себе такую дурость!

– Лэсси, не стоит так беспокоиться, – тепло ответил я, приятно удивленный ее совершенно искренней, бескорыстной заботой, хоть и поданной под видом раздражения. – Я не такой хрупкий, как тебе могло показаться.

– До поры до времени!

Фэй торопливо обтирала меня сухим полотенцем, но, дойдя до поясницы, заметно замедлилась, а потом и вовсе замерла. Я напрягся; из них двоих Фэй была более тактичной и тихой, а значит, она увидела что-то, о чем хотела спросить, но никак не могла решиться.

– Фэй?

– Господин, вы… точно в порядке?

Я постарался изогнуться так, чтобы рассмотреть то, что так удивило служанку, но моей гибкости оказалось недостаточно. Фэй тут же схватила с комода зеркало и поднесла так, чтобы я мог рассмотреть свою спину: она оказалась покрыта шрамами, как и прежде, но в области поясницы расцвели соцветия синяков, свежих и настолько темных, что почти превращали кожу в сгусток тьмы. Удивительно, что я не ощущал и тени боли.

– Я много тренируюсь с капитаном Фалхолтом, – пояснил я скорее сам себе, нежели служанкам. – И часто ему проигрываю. Рабочий момент.

– Вам нужно показаться лекарю, – упорствовала Фэй. – Они выглядят… нездорово.

Закончив со сборами, я тут же отправился на тренировку. Во мне было куда больше сил, чем обычно, а это значило, что я приложу все усилия, даже если мне придется упасть еще тысячу раз и превратить свою спину в чернильное полотно, подобное беззвездному небу.

Гвардейцы встретили меня приветственными криками; за всю прошлую неделю помимо капитана я перекинулся парой слов лишь с молчаливым и серьезным Аштоном, а потому поход в таверну оказался хорошей возможностью разом завести множество приятных знакомств. Кидо задерживался на срочном собрании у короля, а потому моим первым партнером вызвался быть юный Марли. Несмотря на то, что при одинаковом росте он был заметно худее меня, его силе и проворности с тяжелым – хоть и тренировочным – двуручным мечом я мог лишь позавидовать. Он не уложил меня на песок, как это обычно происходило с капитаном, но заметно измотал, заставив так мечтать о глотке холодной воды, будто от него зависела моя жизнь.

Аштон снисходительно смотрел на двух, по его мнению, никудышных воинов, сложив руки на груди. Каждый раз, когда я неверно ставил руку, отражая атаку, или оставлял открытыми места, удар в которые в реальной битве стоил бы мне жизни, он шумно выдыхал, плотно сжав губы. Опыт воина был ценен, а потому его поведение не обижало и не расстраивало, напротив – лишь помогало совершенствоваться. Внимательно наблюдая за ним во время боя, я выяснил свои самые слабые места – те ошибки, видя которые он оскорбленно фыркал, как конь Ариадны, – и в следующие разы старался поступать иначе.

Как только Марли поднял руку, сигнализируя о необходимости перерыва или смене партнера, послышались громкие аплодисменты. Все, как по команде, настороженно обернулись на звук.

Ариадна улыбалась, довольная своим представлением, но несколько смущенная, что привлекла так много внимания: на лицах мужчин, увлеченных битвой, едва ли виднелось дружелюбие. Заметив принцессу, одетую теперь не в платье, а в обтягивающие штаны и свободную рубашку с коротким рукавом, кто-то из гвардейцев тут же преклонил колено, а кто-то встал ровно и почтительно склонил голову. Из-за спины лисицы вышел ее припозднившийся брат.

– Чего уставились, громилы? – взревел капитан, и по тихому залу его голос прокатился, как утренний гром. – Работаем!

В ответ прозвучал оглушительный хохот. Даже Аштон, прежде позволявший себе лишь самую скромную из улыбок, не сдержал эмоций; он смеялся так, что не мог толком вздохнуть, отчего вена на его лбу вздулась, а лицо покрылось багровыми пятнами. Причиной всеобщего веселья оказался обновленный образ капитана Фалхолта: пренебрегавший в последние дни бритьем, он обзавелся небольшой бородкой, от которой затем избавился, оставив тонкие, чуть подкрученные усы. Поначалу Кидо присоединился к всеобщему веселью, но, поняв, что объектом шутки являлся он сам, растерялся. Не удостоив подчиненных более ни единым словом, он махнул рукой, напоминая о произнесенном минуту назад приказе. Следующим утром от усов не осталось и следа.

Мечи вновь скрестились, заполняя тренировочный зал оглушающим звоном. Кидо пропустил сестру вперед, галантно подав ей руку; Ариадна в ответ лишь язвительно ухмыльнулась, направившись к стойке с оружием. Капитан закатил глаза и выдохнул, но не стал противиться; принцесса говорила мне, что иногда тренируется с гвардейцами, и мнение ее заботливого братца по этому поводу, судя по всему, не слишком ее волновало.

– Кого из моих ребят заставишь попотеть сегодня? – спросил Кидо. – Удивляюсь, как их сердца не останавливаются, когда им приходится заносить меч над головой принцессы.

– Раз они так боятся, возьму кого-то не из твоих ребят, – пожала плечами Ариадна. – Териат, как смотрите на небольшой поединок?

Я с трудом сдержал улыбку и слегка поклонился, принимая вызов. Я знал, какова она в бою – быстрая, хитрая и азартная, тонко чувствующая опасность и замыслы противника, – потому и прозвал ее лисицей. Предвкушение блестело в ее глазах, сейчас казавшихся металлическими, и заставляло ее подпрыгивать от возбуждения.

Ариадна начала поединок с намерения измотать меня, а потому без конца прыгала и кружила, толком не нанося удары. Она знала, что я вырос в лесу, не знал езды верхом, а ноги – средство передвижения, никогда меня не подводившее; как знала и то, что я не мог работать в полную силу. Я упорно делал вид, что она вскружила мне голову, и демонстрировал признаки плохой координации. Закончив это представление, она, наконец, принялась работать мечом; в этом я действительно не был ей ровней. Поразительно, как сильны были ее руки; прежде я не видел ее в одежде с коротким рукавом. Исхудав в поездке на остров, в родных краях принцесса вновь набрала вес, завораживая округлыми формами; болезненно торчащие кости ключиц, впавшие щеки и серая кожа сменились здоровым румянцем и плавными линиями. Ее тело дышало силой, которую нельзя было однозначно определить как женскую или мужскую: присущие ей напор и наглость позволяли брать необходимое силой, но очарование ее улыбки и пышных ресниц сражало любого и без меча.

Удары становились все более сильными и замысловатыми. Лисица била туда, где я и не думал защищаться, ожидая встретить ее меч в совершенно другом месте. Каждый раз, принимая такие ходы от принцессы, краем глаза я видел капитана, явно переживающего за исход боя, и переживания эти касались вовсе не его высокородной сестры; он щурился и сдвигал брови, шумно втягивая воздух, но расслабленно выдыхал, если я уходил из-под летящего на меня меча. В очередной раз пытаясь не предугадывать действия Ариадны, а полагаться на реакцию смотрящих со стороны, я выполнил, как мне казалось, хитрый маневр, который должен был помочь мне вынырнуть из-под руки принцессы и оказаться за ее спиной, но она оказалась хитрее, и мгновение спустя я уже грел песок теплом своего тела.

Лисица наклонилась ко мне, подавая руку, чтобы помочь встать. В какой-то момент наши лица оказались очень близко; я глубоко вдохнул, вбирая в легкие ее запах, дарящий мне невероятное успокоение. Толпа аплодировала принцессе – не знаю, честно радуясь или пародируя ее появление в зале, – но одни ладони встречались усерднее остальных. Мы не торопились оборачиваться. Медленно пожав друг другу руки, благодаря за достойный – правда, только со стороны принцессы, – бой, мы еще на несколько мгновений задержали взгляд друг на друге. Ее глаза сияли.

Я готов был с позором проигрывать до конца жизни, чтобы видеть, как блестят ее глаза.

– Это невероятно! – послышался голос, который я узнал не сразу. Восторг в глазах Ариадны мгновенно пропал, а улыбка сошла с лица, будто ее никогда там и не было. – Если бы до приезда в Грею мне сказали, что моя невеста будет владеть мечом не хуже королевских гвардейцев, я бы поставил кучу денег на то, что такого быть не может.

– Жаль, что не поставил, – пожала плечами принцесса. – Кидо, ты же любишь пари. Тебе стоило заключить и это.

– Сделанного не воротишь, – ответил тот слегка растерянно, не ожидав столь резкой перемены настроения.

Хант не обращал внимания на язвительность Ариадны; он направился к ней, протягивая руку, но девушка резко развернулась и отправилась к стойке с оружием, чтобы вернуть меч на место. Принц будто бы не заметил ее жеста.

– Териат, позволите однажды присоединиться к вашим тренировкам? – складывая руки на животе, спросил он одновременно с добродушной улыбкой на лице и с напряжением в каждом мускуле. – Было бы интересно узнать, каким воином на фоне принцессы окажусь я.

– Буду рад, – равнодушно бросил я, изо всех сил стараясь изобразить почтение.

Ариадна молча покинула зал, но ее походка говорила сама за себя: раздраженная и оскорбленная его присутствием, она вылетела за дверь, словно среди гвардейцев был охотящийся за ней убийца. Хант, перед тем как последовать за ней, кивнул мне и гвардейцам; мы с Кидо переглянулись с непередаваемой палитрой эмоций на лицах.

Желания завтракать не было, и я сразу отправился в библиотеку. Дождь все еще барабанил по крышам, создавая уникальную мелодию, успокаивающую и убаюкивающую: как раз то, что нужно для чтения.

Последние две войны были описаны коротко и сухо.

Одиннадцатая была обусловлена желанием жителей юго-восточного острова Шааро перебраться на большую землю. Их остров затапливает, стоит морю чуть взволноваться, однако при этом вся его поверхность чудовищно иссушена; земле будто мало, что она окружена водой со всех сторон, и она постоянно требует больше. Жить в подобном месте сложно, так как в такой почве ничего не растет и питаться приходится лишь дарами моря, которые часто кишат паразитами, – иначе говоря, причин покинуть остров у его жителей было предостаточно. Древесины на Шааро почти нет, а потому нет и кораблей – плоты их лишь отдаленно напоминали плавательные средства; чудо, что они вообще доплыли до Амаунета через Песчаный океан. Некоторые разбились о скалы у береговой линии, но другие сумели поджечь портовый город и добраться до замка, где высказали свои требования. Их расстреляли, не дослушав. Эта битва внесена в книгу не из-за размаха конфликта и не из-за важности его причин или последствий, а потому, что прежде люди никогда не думали, что, учитывая климат острова, на Шааро еще осталась жизнь. Нападение было значимым для истории: опасность может подстерегать везде, и чрезмерная уверенность в безопасности, как правило, является предвестником скорой смерти.

Двенадцатая история была так свежа, что ее страницы едва не сочились кровью. Настолько, что не была дописана, ведь все еще продолжалась. За Кристальными Скалами и островом Тиавел есть большая земля, о которой в наших краях знают немного; известно лишь о трех государствах, расположенных относительно недалеко от ближайшего к нам берега. Заффари – самое южное королевство, отгороженное от других горным хребтом, хранящим легенды о живущих в его пещерах драконах. За горным хребтом – Бесрад, крайне воинственное и ненасытное королевство. Именно Бесрад развязал войну с Ауритом, находящимся еще выше, на севере. Никто не знал, как эта битва началась, как идет и когда закончится; маги в их краях сильны и не позволяют никакого воздействия со стороны себе подобных чужеземцев. Доплыть туда никто не пытался; любопытных летописцев мог поглотить как Сапфировый океан, так и ожесточенная война.

Я с облегчением закрыл книгу. Это было полезным опытом: знать историю необходимо, однако жестокость людского рода с каждой страницей все больше разрывала мою душу. Люди не ценили того, что имели: им всегда не хватало земель, денег, власти. Всегда и всего им было мало. Эльфам не свойственны подобные чувства: Богиня дала нам все, что нужно для жизни, и мы с благодарностью пользовались ее дарами. Она создала нас лишенными честолюбия, и потому наша жизнь так длинна и размеренна. И единственное, за что нам приходилось бороться, – это мир, который люди так усердно старались предать огню.

Следующим томом, взятым мною с полки, оказался сборник поэзии некого Ренара Дувуа – известного барда, самостоятельно пишущего стихи для своих песен. Я выбрал его лишь потому, что после описаний кровопролитий мне хотелось чего-то светлого и легкого, однако я никогда не подумал бы, что стихи могут настолько меня затянуть. Услада для разума. Я не представлял, как можно так искусно обращаться с языком. Образы, коими он выражал, казалось бы, самые обыденные понятия, захватывали, заставляя душу трепетать. Рифмы были неочевидными, но вписывались в ритм так легко и естественно, что я вручил бы эту книгу тому, кто описывал восьмую и девятую войны как идеальный пример стихосложения. Первый том был прочитан моментально; я едва дышал в перерыве между произведениями, некоторые зачитывал шепотом, чтобы представить, как прекрасна была музыка, на которую их положили. К моему счастью, томов оказалось множество, и я просидел в библиотеке до глубокой ночи, пропустив все приемы пищи. Возвращался в покои я лишь из соображений приличия, дабы не позволить распространиться небылицам о причинах моего отсутствия, но добирался до них таким окрыленным, что слухов было не избежать. По прибытии я встретил сонную Лэсси; она вновь в сердцах отругала меня за отсутствие предупреждающей записки, которую можно было бы передать капитану или советнику. Королева Ровена переживала, что весь день я отсутствовал на приемах, однако я, по словам Лэсси, так предсказуем, что она тут же нашла меня в библиотеке и сообщила всем об отсутствии причин для беспокойства.

К следующему утру земля полностью просохла, а солнце принялось испепелять королевство яростным жаром. Мне спалось удивительно спокойно: никаких сновидений. На контрасте с предыдущими пробуждениями, когда я ощущал на себе груз стыда, это утро показалось мне лучшим в жизни, и радостное щебетание птиц лишь подтвердило это предположение.

Пропустив встречу с гвардейцами в тренировочном зале, я несколько часов бесцельно бродил по саду. Разглядывал цветы, деревья, кусты, прислушивался к птицам, шороху листьев, ругани садовников. Ощущал свои шаги, землю под ногами, вдыхал сладкий воздух. Думал о том, что вдохновляло Дувуа на те прекрасные стихи, что он писал десятками, сотнями, а может, и тысячами. Да, в основном он писал о женщинах и их любви, о любви чистой и порочной, но никогда – с горьким послевкусием. В его стихах герои всегда обретали покой в объятиях друг друга, обитель, которую уже никогда не захочется покидать. Но разве могло все быть так однозначно? К сожалению или к счастью, не каждая любовь преодолевала препятствия, встретившиеся на ее пути; а преодолев, не каждая получала благословение Богини.

Я подумал, что тоже чувствую потребность выразить то, что сложно облечь в простые слова. Их можно сложить в предложение, но разве не будут они иметь больший вес, если оформить их рифмой? Разумеется, ничем подобным я раньше не занимался – оттого интереснее становился новый опыт. Прикидывая в голове возможные формы и образы, я не заметил, как к голосу в моей голове добавились еще два.

– Расходы не заходят за установленную черту? – послышался жесткий женский голос.

– Нет, – ответил мужской. – Если король Дамиан привезет все то, о чем мы условились.

Старшая принцесса говорила строго, что не вязалось с обычно присущей ей капризностью и кокетством, однако я совершенно точно знал, что этим едва ли ограничивался спектр ее качеств. Королевский советник покорно выслушивал приказы, не отводя взгляда от ее лица. В голове Лэндона она вряд ли взращивала зерно похоти, что старалась посеять в моей, потому как это сильно помешало бы его честной службе. Однако без безропотной преданности дело явно не обошлось.

Они оживленно что-то обсуждали, но, как только я подошел достаточно близко, чтобы быть замеченным, тут же замолчали.

– Господин Эр… Териат. – Советник слегка поклонился. – Чудесный день, не правда ли?

– Совершенно точно, дражайший советник, – ответил я схожим поклоном. Обмен любезностями едва ли обрадовал Минерву: она стояла ко мне спиной, но я легко мог представить недовольство на ее лице. – Ваше Высочество.

Соизволив обернуться, принцесса одарила меня дежурной улыбкой, которая должна была, по-видимому, растопить лед в моей душе, однако внимание привлекло вовсе не это, а нечто выше сапфировых глаз. По дереву, ветки которого находились прямо над головой Минервы, ползла змея. Тонкая, почти незаметная на фоне коричневой древесины, но с блестящими глазами и приоткрытой пастью, откуда исходило едва слышное шипение.

– Ваше Высочество, – тихо повторил я. – Постарайтесь не двигаться.

– Что? – разъяренная приказом, бросила она, задрав подбородок вверх.

Привлеченная – или напуганная – резким движением змея тут же сбросилась с ветки прямо на голову принцессы. Возможно, мне стоило позволить змее ужалить Минерву и закончить то, что еще не началось, но я не мог позволить себе хладнокровно смотреть, как совершалось нападение на наследницу престола. Усилия Минервы не прошли даром: я не хотел, чтобы она умирала. По крайней мере, не так.

Время замедлилось, как когда я впервые ударил молнией Финдира, и я отчетливо видел, как змея летит, хищно раскрыв пасть. Прыгнул к принцессе, занес руку, перехватывая змею у основания ее головы, так, чтобы она не смогла выгнуться и ужалить меня вместо Минервы, а с ладони сорвалась маленькая молния – с половину пальца – и вошла под кожу змеи; рептилия обмякла, покорно сворачиваясь в моей ладони.

– Чертовы змеи! – воскликнула принцесса, как только время вернулось в привычное русло. – Я же приказывала найти их и вытравить всех до единой!

Принцесса кинулась ко мне, полная внезапно вспыхнувшей ярости. Лэндон попытался дернуться, чтобы остановить ее, но застыл, словно превратился в статую. Минерва достала из-за пояса скромно украшенную мизерикордию и настойчиво протянула ее мне.

– Отрежьте ей голову.

– Ваше Высочество, она не ядовита, – нагло врал я, чувствуя, как усыпленная рептилия пытается дергаться в моих руках. – Она попросту напугалась резкого движения, и…

– Зачем же тогда вы меня спасли?

– Никто не обрадуется, если ему на голову свалится змея.

– Убейте ее сами, или это сделает Лэндон.

Я чуть наклонился, прикрывая змею своими волосами. Еще одна едва заметная молния отправилась в путешествие по ее холодным венам; спустя мгновение рептилия полностью обмякла.

– В этом нет необходимости. – Я протянул руку к принцессе; она тут же отпрянула, не скрывая отвращения. Впервые я увидел тень страха в ее глазах. – У этого вида змей слабое сердце. Больше опасности она не представляет.

И Минерва, и советник с недоверием покосились на меня. Лэндон медленно потянулся к змее; коснувшись ее холодной кожи, на мгновение одернул руку, но, убедившись в моей честности, взял несчастное тельце и продемонстрировал принцессе. Та тут же схватила его и стала подробно рассматривать, видимо, на предмет моей причастности к смерти животного; не найдя такового, бесцеремонно бросила тельце в ближайший куст.

– Спасибо, – выдавила она с явным усилием.

Лэндон знал, что принцессе захочется тут же покинуть сады; она продемонстрировала мне свою тайную сторону – хрупкую и пугливую, – а такие люди, как она, ненавидят быть слабыми в чьих-то глазах. Как только они скрылись из вида, я заглянул за куст. Тело рептилии лежало на траве, иссушенное, словно чучело.

Вернувшись в покои, я впервые за долгое время вошел в примыкающий к ним кабинет. В первом же ящике стола я нашел набор для письма: стопка листов, чернильница, перо. Мне искренне хотелось попробовать, каково это – мыслить рифмой, облекая свои чувства в нетривиальные формы, создавать то, что нельзя выразить простыми словами.

Я писал весь день вплоть до ужина. Не потому, что написал много, напротив – мои скромные потуги едва ли можно было назвать стихотворением; потому, что мысль мчалась с бешеной скоростью, а я за ней не поспевал. Одни образы в разуме сменялись другими, не давая времени для их описания. Взять верх над разыгравшимся воображением непросто, особенно когда даешь ему полную свободу.

Я поставил последнюю точку в момент, когда Фэй заглянула, чтобы сообщить о приближающемся ужине. Взглянув на изуродованный чернилами лист бумаги, я ответил служанке, что мне нужна еще минута, и переписал все аккуратно, стараясь ровно выводить столь непривычные для меня буквы.

Оставшись относительно довольным результатом многочасовых стараний, я аккуратно сложил лист вдвое и спрятал его в карман брюк. Придется убедить служанок, что штаны, в которых утром я дрался с принцессой на мечах, достаточно хороши, чтобы вечером предстать в них и на ужине перед королем.

За столом я жутко нервничал. Королева трижды спрашивала, все ли в порядке, когда я в очередной раз проверял, не потерял ли заветный лист по пути в столовую. Все же эта женщина была сердцем замка: ее тепло казалось безграничным и распространялось на любого, кого однажды касалось. Она бесконечно любила дочь, при этом не докучая ей излишней заботой, – Ариадну она контролировала куда меньше, чем Минерву. Большой любви по отношению к падчерице во взгляде Ровены не было, однако совершенно очевидно, что она уважала старшую принцессу как личность, имеющую власть и превосходство над ней. Но и королева была не так проста, как хотела казаться.

Она все держала под контролем. Ее гостеприимность и доброта, разумеется, были искренни, но это не значило, что она не разглядывала каждого присутствующего и не замечала все до мельчайших деталей: как одет, как разговаривает, как ведет себя за столом, как реагирует на подарки; уверен, она делала их не просто так. Взгляд Ровены внимателен и проницателен, но мягок и честен. Такой человек мог лгать лишь ради безопасности своих близких, глядя на которых его большое сердце наполнялось счастьем.

Эвеард смотрел на жену с благодарностью и уважением, иногда с иронией и насмешкой, но никогда – с любовью страстной и глубокой. Его сердце было где-то далеко, потерянное во времени и пространстве. Тень этой любви сверкала в его глазах, когда он обращался к старшей дочери; душа его трепетала при виде любимых черт, но энтузиазм быстро меркнул, подавленный болью потери. Никто не знал о матери Минервы чего-либо достоверного: они с королем не были женаты, ее имя никому не известно, а происхождение покрыто тайной. Все, что можно сказать о ее жизни, отражалось в лике дочери: сапфировые глаза и пшеничные волосы. С ее смертью все было просто: мать не пережила родов. Силу и стать же старшая принцесса точно взяла от отца.

Весь ужин Эйнсли заинтересованно щебетала, расспрашивая про всех молодых мужчин, что будут на свадьбе в качестве гостей. Ариадна не принимала участия в дискуссии; не уверен, что она знала, кто из гостей подходит под выдвинутые Эйнсли критерии. Хант упорно продвигал своих далеких родственников, описывая их как молодых, но опытных воинов самой приятной наружности и превосходных манер. Заинтересованная в материальной составляющей брака, Беатрис постоянно намекала дочери о том, что при выборе жениха не стоит ставить жесткие рамки возраста, и сэр Фалкирк хищно облизывался, ковыряясь в зубах после очередной порции зажаренных утиных ног и не сводя отвратительных блестящих глаз с юной племянницы королевы.

– Зачем вообще жениться? – фыркнула Элоди, облюбовавшая место по левую руку от меня. – Неужели я не буду считаться полноценной женщиной, если подле меня не будет достойного мужа?

– Ты еще мала, сестра, – огрызнулась Эйнсли. – Не рассуждай о том, чего не понимаешь.

– Позвольте не согласиться, Ваша Светлость, – вмешался я, заметив слезы, собирающиеся в глазах самой младшей гостьи ужина. – Я считаю, что госпожа Элоди сделала весьма верное замечание. Разве Богиня не задумала нас целыми и самодостаточными? Любовь – это выбор.

– Выбор, который делают все разумные люди, – ответила девушка равнодушно, старательно жуя сухое мясо, предварительно лишенное жира. – Попробуйте вспомнить кого-то великого, в чьей истории нет ни слова о любви?

– Простите, господин Териат, – вмешалась Беатрис. Розовое платье придавало ее коже здоровый цвет. – Эйнсли растет задирой, и я ничего не могу с этим поделать.

– Ее задиристость всегда касается только меня, – буркнула Элоди. – Ни перед кем другим она не посмеет открыть своего поганого рта.

Эйнсли тут же вскочила из-за стола, со звоном бросив приборы прямо в тарелку. Элоди довольно заулыбалась, совершенно не стыдясь своей грубости; оскорбленное лицо сестры явно доставляло ей недюжинное удовольствие. Беатрис взяла старшую дочь за локоть и что-то шепнула, отчего та тут же уселась на место с совершенно невозмутимым лицом.

– Их скверный характер – от отца, от меня – лишь скверное здоровье.

Беатрис горько усмехнулась; лицо Ровены же мгновенно потускнело. Предвкушение потери родного человека посеяло семена боли, что совсем не вписывались в идеальный мир, который королева старательно возводила вокруг себя на протяжении многих лет. Уверен, она заботилась о сестре все детство, взращивая свою к ней любовь, и оттого ей была невыносима мысль, что та не просто больна, а полностью смирилась со своей скорой кончиной.

Знание родственных уз, связывающих капитана гвардии и короля, так или иначе подстегивало меня внимательнее наблюдать за характером их взаимодействий. К моему удивлению, ни один из них не выказывал особенных чувств относительно другого: Кидо, хоть и вел себя свободно, всегда обращался к королю как к своему непосредственному начальнику – с должным уважением и дистанцией, – а король, в свою очередь, сухо отдавал ему приказы. Зато королевский советник совершенно точно получал от главы Греи необъяснимо большую порцию отцовской любви. Среди приближенных короля он был самым закрытым, а его история – самой размытой. Сын незнатных беженцев из восточных земель, родившийся и выросший в Грее, он чудом оказался в высшем обществе. Известные мне факты не составляли цельной картины, и потому не объясняли, почему Эвеард смотрел на советника с такой надеждой и безропотностью, будто решение, предложенное им, всегда являлось безошибочно верным. Взгляд Лэндона не выражал того же; он был усталым и постоянно упирался в стену за спиной капитана Фалхолта, изредка бросающего ответные взгляды.

– Ариадна сегодня отлично показала себя на утренних занятиях с капитаном, – вступил Хант, прервав все остальные разговоры. Его голос намеренно прозвучал так громко; он хотел, чтобы слушали лишь его. – Верно, сэр Териат?

– Лучше, чем того ждешь от наследной принцессы.

Кидо заметно нахмурился, хоть и старался спрятать лицо за массивным бокалом с тягучим красным вином. Принц не стал упоминать, что она победила именно меня, но его намек считывался куда проще, чем он думал.

– А чего вы ждете от наследных принцесс? – прозвучал голос Минервы. – Какими, по вашему мнению, они должны быть?

– Признаться честно, я ничего от них не жду, – пожал плечами я, вцепившись в остатки спокойствия всеми силами. – Мне ли говорить о том, что каждый должен следовать уготованному ему пути? Однако традиционно принцессам не полагается держать в руках меч и отбиваться от ударов подданных. Разве что в условиях бунта против власти.

– Бунта не предвидится, – прервал король. – А общество в Грее прогрессивно и понимает, что женщина может постоять за себя не хуже многих мужчин. Я горд, что мои дочери умеют обращаться с оружием.

– Каково же ваше любимое оружие, Ваше Высочество? – обратился я к Минерве. – Сталь, как по мне, не слишком вам идет.

– Лук и стрелы. Не люблю пачкаться, – выдавила она, а затем хищно улыбнулась: – Разве что при смешивании ядов.

Гости на мгновение перестали жевать. Повисла тишина, сопровождаемая настороженными взглядами на многочисленные яства. Минерва, терпевшая, сколько была в силах, заливисто засмеялась; в ее природе было бы закрыть на глупость придворных глаза, но она сумела сыграть куда более привычную для людей реакцию на шутку. Все с облегчением вторили ее смеху, и лишь взгляд Ровены остался встревоженным. Что-то в словах падчерицы всерьез беспокоило ее, но королева быстро взяла себя в руки и тут же вступила в ничего не значащий разговор с соседями по столу.

Хант разочарованно копался в своей тарелке; его попытка привлечь внимание обернулась очередным представлением Минервы. Он взглянул на Ариадну в надежде отыскать необходимую ему поддержку, однако младшая принцесса лишь натянуто улыбнулась, краем глаза заметив обращенное к ней лицо.

После ужина я, не нарушая привычный порядок вещей, направился в библиотеку. Поздним вечером там всегда бывало пусто – если кто-то из придворных и читал, то у себя в покоях, – однако быть замеченным по дороге к книжному хранилищу мне было необходимо. Больше получаса проблуждав между стеллажами в тщетных попытках сосредоточить свое внимание на каком-либо из многочисленных названий на переплетах, я все же решился на авантюру.

Глупую, безрассудную авантюру.

Никогда прежде там не бывав, я направился в правое крыло третьего этажа. Если я верно интерпретировал слухи, покои Ариадны находились именно там.

Сориентироваться на месте без точных данных было практически невозможно. У каждой из одинаковых дверей крыла стояло одинаковое количество стражи, а их лица выражали одинаковую тоску и невозмутимость; казалось даже, что и стражники везде стоят одни и те же. Никаких опознавательных знаков, надписей, рисунков. Потеряв уверенность и обретя проблески разума, я уже начал поворачивать в обратном направлении, пока кто-то не увидел меня в месте, где я находиться не должен, как одна из дверей распахнулась, и из нее выбежала хрупкая служанка с рубашкой в руках. Рубашкой, которая тем утром красовалась на Ариадне.

Оглядевшись по сторонам, я сделал несколько шагов по направлению к нужной двери, пока будто не уперся в невидимую стену. Вероятно, так мой разум пытался достучаться до взбунтовавшегося сердца. Неужели во всем замке была лишь одна рубашка подобного кроя? Что, если я ворвусь в покои к другой женщине – возможно, слишком юной или, напротив, замужней, – и меня с позором выгонят из замка? Это мог быть кто угодно, и если я ошибусь…

– Придурок!

Одно резкое движение, и я оказался по ту сторону двери.

Ариадна раскраснелась от ярости. Пытаясь подыскать слова, что в полной мере выразили бы ее негодование, она дышала, будто загнанный конь.

– Твоя стража… – прошептал я, рукой указывая на дверь. Пальцы мои дрожали. В ее присутствии я робел, а осознание совершенной глупости окончательно меня обезоружило. – Если им заплатить, они промолчат?

– Они и так промолчат, – бросила она. – Они мне должны.

– Я не хотел доставить вам неудобства, Ваше Высочество, просто… глупый порыв.

Весь гнев пропал с лица принцессы, сменившись растерянным разочарованием. Опустив глаза, она глубоко вдохнула, но вдруг закашлялась. Из коридора послышались шаги. Ариадна подбежала к двери, высунула голову, и, сославшись на плохое самочувствие, приказала прислуге не приходить до утра. Никакие уговоры служанки принцессу не переубедили. Закончив разговор, она закрыла дверь на щеколду.

– Раз уж я прогнала Мию, тебе придется помочь мне со снятием платья, – равнодушно констатировала она, и я отметил знакомое имя. – Я не протяну в нем больше ни единой минуты.

– Как скажете, Ваше Высочество.

Мы давно не были наедине, и я совершенно позабыл, каково это. Не знал, как стоило вести себя: как с незнакомкой, напавшей на меня в лесу, как с девушкой, которая, наплевав на правила, сбегала, чтобы мы могли обсудить созвездия на ночном небе, или как с принцессой, перед отцом которой я ежедневно преклонял голову. Между нами образовалась пропасть, природа которой ясна: я наконец осознал, что она в самом деле принцесса. Наследница престола, обещанная другому наследнику. Я не был бы достоин ее взгляда, даже если бы и вправду происходил из знатной семьи Сайлетиса; а о том, чего достоин обычный эльф, забивавший кабанов на охоте дважды в месяц, не приходилось и задумываться.

Ариадна повернулась ко мне спиной. Ее все чаще заставляли надевать корсеты, хоть ее тело и не нуждалось ни в каких манипуляциях, чтобы производить впечатление. Я, чувствуя, как щеки заливаются краской, аккуратно потянул за ленточки, развязывая бант, коим было увенчано прикрытое тканью орудие пыток. С каждой ослабленной лентой дыхание девушки становилось более глубоким и ровным, и я старательно прислушивался к нему, чтобы отвлечься от всевозможных мыслей.

– Если еще раз, когда мы будем наедине, ты назовешь меня «Ваше Высочество», – обронила она; голос был низким и ужасающе спокойным, – я больше никогда с тобой не заговорю.

– Прости, просто…

– Просто у меня есть имя, – перебила она, не желая выслушивать оправдания. – И чудное прозвище, что ты дал.

– Мне кажется, что я не вправе.

Дождавшись, когда я развяжу последнюю ленту, Ариадна обернулась. Между нашими лицами остались считаные миллиметры, и я кожей ощущал ее дыхание. Запах лимонного мыла перебивал естественный запах лисицы, однако его теплые ноты я угадал бы и на улице, по которой она однажды прошлась.

– Произнеси его.

Серо-зеленые глаза прожигали во мне дыру. Я до боли сжал кулаки, чтобы вернуть себе чувство реальности; магия в груди проснулась и попыталась вырваться, воспользовавшись волнением.

– Ариадна, я…

– Вот и умница, Эзара!

Широкая улыбка озарила юное лицо, добавив ударов моему сердцу еще на несколько секунд. Довольная маленькой победой, Ариадна щелкнула меня по носу и через секунду уже спряталась за стоящей в трех шагах от нас ширмой. Я улучил секунду, чтобы оглядеться; покои принцессы оказались ничуть не шикарнее моих; разве что цветов в них было куда больше. Вазы стояли на каждом из подоконников, а одну из стен украшали многочисленные засушенные венки, развешанные по лишь лисице ясному принципу; один из них казался совсем свежим.

Я взволнованно опустил руку в карман брюк. О чем я думал, когда пришел, чтобы вручить Ариадне результат своих жалких попыток приблизиться к прекрасному? Что за идиот пишет любовные письма почти замужней даме? Что я ей скажу?

– Почему ты пришел? – будто прочитав мои мысли, спросила принцесса. – Обычно ты более осторожен. Что-то случилось?

– Нет, я… – начал придумывать ответ я, но, не найдя слов, засмеялся. – Ты была права. Просто придурок.

– Не похоже на тебя, – не согласилась она, появляясь из-за ширмы в ночном платье и плотно завязанном бордовом халате. Цвет чарующе оттенял ее кожу и волосы. – Что бы ни случилось, ты можешь рассказать мне.

– Нет, дело не в этом. Ничего не случилось. Как уже сказал, поддался порыву, и… это тебе.

Я протянул принцессе тот самый лист; он был настолько помятым, будто путешествовал в кармане годами. Озадаченная, она принялась медленно разворачивать письмо. Когда она присела на край кровати, застеленной бордовым покрывалом, ее глаза уже бегали по строчкам.

Я не представлял, куда себя деть. Сначала мне стало безумно стыдно за написанные слова, через секунду я уже гордился, что смог выразить на бумаге хоть что-то, а еще через секунду в панике искал пути отхода. Я смотрел в окна, рассматривал картины на стенах, разглядывал узор амаунетского ковра на полу – проще говоря, делал все, чтобы не смотреть на реакцию принцессы.

– Териат, – позвала лисица. Голос ее прозвучал будто бы издалека, полный незнакомой мне доселе эмоции. – Ты это написал?

Смущенное молчание и очевидное желание спрятаться в ближайшем углу она приняла за положительный ответ. Странные, но удивительные чувства. Новые, как и многие другие, что Ариадна во мне пробуждала.

– Это потрясающе, – приближаясь, прошептала она. Ее рука коснулась моей, и на контрасте с теплом Ариадны я осознал, что по температуре она была близка к глыбе льда. – Еще недавно ты совсем не умел писать, а теперь… это…

Стук в дверь.

– Ариадна, ты не откроешь мне?

– Кнорд! – неожиданно для себя выдохнул я, зажмуриваясь.

Происходящее в покоях принцессы казалось мне сном, и я проверил, не могу ли оборвать его, как делал всегда, если воображение подкидывало мне неприятные образы. Стук не остановился.

– Кнорд? – переспросила лисица, игнорируя настойчивость жениха. – Что это?

– Правда думаешь, что сейчас – самое время, чтобы выучить эльфийские ругательства?

Ариадна несколько раз моргнула, и после короткого взгляда на дверь осознание мелькнуло в ее глазах. Она испуганно заметалась по комнате. Зачем-то поправив мятое покрывало, она бросила лист со стихотворением на тумбу у кровати и рукой указала мне в сторону прилегающего к спальне кабинета. Я послушно спрятался за тяжелой дверью, однако оставил тонкую щель; гнусное желание подслушать разговор взяло надо мной верх.

Звук щеколды. Скрип двери.

– Я встретил Мию в коридоре, – объяснился принц. – Она сказала, что тебе нездоровится. Ты простудилась?

В три широких шага он преодолел половину комнаты, не оставляя Ариадне шансов уйти от разговора. Принцесса раздраженно захлопнула дверь; она хотела отвязаться от него парой быстрых фраз.

– Вовсе нет, – отчеканила девушка, сложив руки на груди. – Просто хотела побыть одна.

– Ты чем-то расстроена?

Сам того не заметив, я подобрался ближе к двери и нашел угол, под которым щель позволяла мне видеть обоих участников разговора. Хант выглядел искренне озабоченным. Он находился на приличном расстоянии от принцессы, руки держал в замке за спиной, а взгляд его все так же искал внимания и поддержки невесты. В попытках узнать что-либо об испортившемся настроении Ариадны он стал бродить по комнате.

– Что это?

Кровь застыла в жилах. Принц поднял лист, что Ариадна так небрежно бросила на тумбу. Напряженная, как струна, она тут же бросилась к Ханту.

– Это не твое дело.

Лисица попыталась выхватить кусок пергамента, однако Хант, будучи искусным воином, легко ушел от столь предсказуемой атаки. Казалось, ему хватило мгновения, чтобы ознакомиться с содержимым листа.

– Кто он?

– Это не твое дело.

– Я собираюсь жениться на тебе! – вспылил он, нервно комкая лист в руке. – Это мое дело!

– Это твой выбор, – пожала плечами принцесса, стараясь сыграть полное безразличие. – И отца. Я не принимала участия в переговорах.

– Это стражник?

– С чего ты взял?

– Почерк. – Хант расправил лист и пальцем указал на буквы, что я так старательно выводил. – Либо тебе в любви признается ребенок, либо это стражник или слуга, плохо обученный грамоте.

– Я не знаю, кто это, – соврала лисица. – Подсунули под дверь.

– Нет нужды лгать, Ариадна.

Хант кинул письмо на пол и сделал шаг по направлению к принцессе. Она напряглась, но не поддалась на провокацию и осталась на месте. Принц сделал еще шаг и взял обе ее руки в свои.

– Я знаю, что ты не любишь меня, – прошептал он, губами приблизившись к ее пальцам. – Ты и не должна. Мы оба понимаем, что этот брак задуман не для нашего счастья, а для благополучия наших домов. Если ты любишь другого, я не расторгну помолвку. Но и ты должна понимать, что тебе нужен человек, равный тебе по статусу.

– Позволь мне решать самой.

– С тобой иначе никак, – улыбнулся он. – Свадьба состоится в любом случае. Как мы будем жить после – зависит от нас. И я хочу, чтобы ты знала, что я буду бороться за твою любовь.

– Хант, я не уверена, что…

Их шепот стал настолько тихим, что я невольно пододвинулся ближе к щели и… задел дверь. Скрип заржавевших петель тут же привлек внимание принца, и он мгновенно вытащил кинжал из ножен. Мне даже померещилось, будто он сумел поймать мой взгляд.

– Хант!

Принц повернулся к Ариадне. Та, стараясь как можно скорее отвлечь жениха от очередной глупой выходки с моей стороны, обеими руками схватила его лицо и, на секунду замерев в пути, припала к его губам. Хант мгновенно обмяк. Кинжал под собственной тяжестью спустился обратно в ножны, а руки принца оказались на спине невесты, крепко прижимая ее к груди. Подобно клинку, мое сердце потяжелело и потянуло меня к земле.

Их поцелуй длился вечность; неважно, секунду или минуту, – в любом случае слишком долго. Настолько, что в моем теле похолодела и покрылась коркой льда, казалось, каждая клеточка, еще недавно горевшая от прикосновений принцессы. Я не мог смотреть, но и не мог оторвать взгляда, потому что неизвестность происходящего еще ожесточеннее мучила бы воображение. Когда поцелуй, наконец, закончился, нежность в глазах Ханта была такой настоящей, что я едва поборол желание выскочить и, подобно дикому зверю, вонзить когти в его шею.

– Тебе пора идти, – напомнила Ариадна.

Хант молча повиновался, ошарашенный внезапной благосклонностью невесты. Слегка поклонившись, он улыбнулся и покинул покои. Ариадна же не спешила сдвигаться с места: она застыла, вероятно, обдумывая свой поступок. Медленно подняв руку, она дотронулась до своих губ и слегка погладила оставленный мной шрам.

Я выбрался через окно.

Оно выходило на слабо охраняемую башню Восхода и примыкающую к ней стену; исполнив пару несложных трюков, я спустился на каменную дорожку, предназначенную для наблюдения за городом с высоты, и бесцельно побрел вдоль, изображая задумчивого гостя короны, полюбившего ночные прогулки. А за закрытыми дверьми спальни, несмотря на успокоительный свежий воздух, оказался сражен всепоглощающим приступом паники: грудь сдавило, сердце застучало в ушах, пальцы рук похолодели. Я прислонился к стене, найдя в ней опору, но тело сотрясало такой дрожью, что затылок вскоре заболел от ударов о камень.

Тогда я пообещал себе больше не подвергать нас с лисицей такой опасности, хоть и не знал, сумею ли это обещание сдержать.

Глава 17

Ночью меня терзали беспокойные сны. В некоторых из них я был дома, кружил сестер на руках – о, Богиня, как я по ним скучал – и будто бы никогда не встречал королевской семьи. Не встречал, но жил с чувством, что в моей душе зияет дыра, поглощающая всю радость, что мне доводилось испытывать в жизни. Я улыбался, смеялся, но в груди на месте сердца сверкала льдина. Я был живущим существом, но не чувствовал ничего, кроме боли и пустоты; живущим, но не живым.

Однако в одном из снов я все же точно знал, чего мне не хватает. В нем не было Минервы, но я мечтал о ней так сильно, что не видел иного выхода, кроме как создать ее копию. Подле меня по счастливой случайности оказались каменная глыба и необходимые инструменты, и я незамедлительно приступил к работе долотом и молотком. Работал днями и ночами, неделями, может, месяцами, пока камень не стал идеально повторять черты ее лица и тела. Я не ел и не пил; лишь смотрел на любимый лик. Смотрел так долго, что стало казаться, будто безжизненные глаза смотрят на меня в ответ. Каменная кожа Минервы постепенно светлела и покрывалась румянцем, глаза набирали цвет, а прежде неподвижные волосы едва развевались на ветру. Испытываемое мною чувство счастья было неописуемо, и я обнимал статую, передавая ей всю свою любовь. Обнимал до тех пор, пока она не обняла меня в ответ. Окрыленный, я поднял ее и закружил, однако статуя тут же вновь обернулась камнем и намертво придавила меня к земле.

Проснулся я с мерзким привкусом разочарования во рту. Создавалось впечатление, что старшая принцесса проникала в мою голову, не прилагая для этого никаких усилий, и развлекалась, оставляя на задворках сознания свои проклятые записки, позже воплощающиеся во снах. Я был счастлив, что ее воздействие ограничивалось лишь безобидными видениями, но раз они удавались ей так легко, возможно, скоро она сможет управлять мною и наяву – оставила на десерт, желая в полной мере распробовать мое унижение.

За окном едва рассвело. Солнце лениво поднималось из-за горизонта, будто потягиваясь и даже не пытаясь растолкать плотно висящие на его пути облака. Вынырнув из-под одеяла, я тут же схватил вещи, заботливо подготовленные прислугой с вечера. Лэсси вновь будет ругаться, ранним утром не застав меня в покоях, но мы как-нибудь это уладим.

Мне необходимо было увидеть дом.

Сначала пришлось наведаться к Киану и посоветоваться, не будет ли мой выезд причиной для подозрений и какое оправдание помогло бы скрыть мои истинные мотивы. Подмастерье кузнеца работает с рассвета, еще до того, как сам кузнец соизволит открыть глаза после вечерних увеселений, потому у нас была возможность поговорить без лишних ушей и глаз.

В отсутствие зрителей Киану не было нужды притворяться, и он стоял прямо, идеальной осанкой превращая свой рост и широкие плечи в образ существа из ночных кошмаров о великанах. Уверен, Киан знал, что шаги за дверьми кузни принадлежат именно мне, – он абсолютно не удивился моему появлению.

– Вы по поводу оружия, господин?

Я тихо хмыкнул и закрыл за собой дверь. Киан не отрывался от работы, увлеченно натачивая чей-то простенький кинжал.

– Могу я как-то попасть в Аррум?

– В этом есть необходимость?

– Да, – просто ответил я.

Посчитав мою краткость и категоричность достаточным основанием, Киан молча кивнул. Закончив с оружием, он аккуратно, почти с любовью засунул его в ножны и отправил на полку, где тому предстояло дожидаться своего хозяина. Обтерев руки лежащей на столе влажной тряпкой, он наконец обратил ко мне лицо. Оно стало темнее, будто пламя, в котором закаляется сталь, многократно опаляло и его; брови истончились, став практически незаметными.

– Подойди к капитану постовой стражи и скажи, что хочешь присмотреть места в лесу, ведь через несколько недель начинается сезон королевской охоты, а тебя обязательно туда позовут. От сопровождения, разумеется, откажись, – пояснил он, глядя мне в глаза. – Не задерживайся. И не глупи. К обеду будь готов снова целовать руки и преклонять голову.

– Спасибо, – ответил я. Взявшись за ручку двери, остановился и обернулся. – Ты справляешься?

– Я же сказал, – расхохотался он. – Не глупи.

Сэр Бентон встретил меня у ворот, дружески похлопав по плечу. Он едва мог держать глаза открытыми, так что ему понадобилось время, чтобы понять, кто пришел к нему в такую рань. И еще немного, чтобы составить внятное предложение.

– Для охоты? – наконец переспросил он. – Я дам вам одного из своих ребят, они отлично знают эти места! Быстро справитесь.

– Если позволите, я хотел бы сделать это сам, – отказался я. – Если бы я не умел охотиться, то не прожил бы и года в своих странствиях. Привык работать один.

– Что ж, как пожелаете, – махнул он рукой и повернулся к стражникам. – Открыть ворота!

Завидев простор за стеной, Пепел довольно заржал. Заскучавший в стойле жеребец даже будто слегка присел, чтобы я поскорее взобрался на него и отправил рассекать теплый летний воздух. Благодарно кивнув капитану постовой стражи, я так и поступил.

Горячий ветер подарил мне мимолетное чувство полной свободы. Забытое чувство. Перед глазами мелькали картинки юности, в которых я был счастлив и беззаботен, совершенно не представляя, что жизнь может быть иной. Множество сверстников и друзей, многих из которых я давно позабыл. Полукровки, с которыми я боялся сближаться, чтобы не потерять близких людей слишком рано. Боялся настолько, что Богиня наказала меня за малодушие; отныне я жил со знанием, что неминуемо увижу, как с любимого мной лица испаряются последние капли жизни.

Позволив Пеплу вдоволь насладиться пустым полем, я не воспользовался западным входом в лес и проехал чуть дальше, тем самым к тому же скрывшись от глаз стражников на стене. Проникнув в Аррум по тайной, едва заметной дорожке, я спешился и надежно привязал коня к дереву, после чего направился к посту, на котором надеялся застать друга.

Индис скучающе сидел у дерева, заплетая длинные травинки в причудливые косы. Услышав шаги, он тут же вскочил и насторожился, сдвинув густые брови. Слух его был чуток, но эльф не сразу поверил тому, что услышал.

– Не может быть, – прошептал он.

Я выскочил на поляну и тут же набросился на друга с объятиями; он в ответ сжал меня так, что у меня едва не поломались ребра. Индис заливисто хохотал, и я понял, что мне этого чудовищно не хватало; натянутый смех придворных и коварные смешки Минервы ни за что не заменят настоящий, искренний смех самого светлого из эльфов. Отстранившись, он оглядел меня с головы до пят и похлопал по плечам.

– Вот это наряд, – присвистнул он. – Что за важный вельможа!

– Прекрати, – отмахнулся я.

– Слышал, ты неплохо справляешься.

– Так говорят?

Индис указал на примятую им траву, и мы оба с удовольствием упали на нее, устремив взгляды в кучерявые облака.

– Киан передает новости почти ежедневно, – наконец, ответил он. – Он каким-то образом постоянно присматривает за тобой. Наверняка в замке есть еще кто-то, не до конца верный короне.

– Любопытно было бы узнать кто, но совсем не хотелось бы, чтобы еще кто-то так же любопытствовал, – горько усмехнулся я. – Я знаю, что происходит в замке. Лучше расскажи, как дела в Арруме.

– Я… не знаю.

– Ты всегда все знаешь.

– Не в этот раз, – пожал плечами он. – Азаани и аирати, кажется, объединились для общего дела. Жуть как странно, да? Но дело, как оказалось, еще и тайное, и мать не говорит ни слова о нем ни мне, ни своему совету.

– Объединились? – изумленно протянул я. – Когда такое было в последний раз?

– Ужасающе давно.

Мы переглянулись. Скрытность матери не давала сыну покоя; его беспокойство было столь явным, что отражалось даже в цвете кожи. Природа подходила к пику жизни, а лицо Индиса посерело, будто не замечало всеобщего цветения, и оттого образ его казался мне незнакомым, словно я видел лишь тень друга, а не его самого.

– Вы с Бэтиель помирились?

– У нее не было выбора, – усмехнулся он. – Тебя нет, и нам нужно крепче держаться друг за друга.

– Я рад.

– Разумеется.

Шелест листьев, восторг от кипящего жизнью леса, запах полевых цветов.

– Я бы хотел, чтобы это был ты.

Индис повернул ко мне полное недоумения лицо. Я не знал, зачем выпалил это. Думал об этом столько раз, что мне казалось, будто эта тема затерта до дыр, но совсем забывал, что обсуждал ее лишь с собой.

– Что ты имеешь в виду?

– Я бы хотел, чтобы у тебя были эти странные силы, чтобы ты отправился в замок, чтобы ты попытался предотвратить войну… – захлебывался в словах я. Они полились непрерывным поток, словно давно ждали, что их произнесут. – Ты бы справился с этим лучше. Не уверен, что у меня вообще хоть что-то выйдет.

– Дурень.

– Что?

– Не гневи Богиню, говорю, дурень, – буркнул он в ответ. – Не нужны мне никакие силы. Я бы прибил Финдира после первой тренировки, а если бы мать распоряжалась моей жизнью так же, как она поступает с твоей, я бы вплавь перебрался через Сапфировый океан, чтобы она меня не достала.

– Я не хотел тебя обидеть.

– Прекрати печься о моих чувствах, Тер. Прекрати желать мне лучшего, прекрати возвышать меня. Мы близки, и я ценю это, но подумай наконец о себе. – Тон его голоса был непривычно низок и настойчив. – Богиня даровала тебе силы не просто так. Если бы ты не был готов с ними справиться, они бы убили тебя, а ты, как мы знаем, давно взял над ними верх. Тебе осталось только не прибить нечаянно какого-нибудь важного дядьку своей молнией, и всего-то.

Казалось, Индис сам не ожидал, что его серьезная речь обернется шуткой, и мы неловко рассмеялись. Заряд тепла, что этот эльф давал моему сердцу, несравним ни с чем, и это наверняка было причиной, по которой я так рвался в Аррум. Да, я хотел увидеть семью. Но стоило ли? После встречи матери будет лишь сложнее отпустить меня вновь, а сестренки повиснут на моей шее, и я физически не смогу покинуть их до тех пор, пока они не заснут от моих бесконечных историй и сказок.

Оставив Индиса, я все же пробрался вглубь леса, но пошел тропами, что обычно были пусты, стараясь не попасться никому на глаза. Скрывшись в месте, из которого открывался отличный вид на поляну у дома, я увидел мать в объятиях ее старого друга и был счастлив, заметив ее горящие глаза; мне бы хотелось, чтобы она вновь почувствовала вкус жизни. Девочки бегали вокруг, словно зверьки, не знающие, куда девать лишнюю энергию, и их кудри пружинили и переливались в свете выглянувшего из-за облаков солнца. С ними все было в порядке. О большем я и не мечтал.

На мое появление Пепел ответил недовольным фырканьем. Возвращаться в стойло ему не хотелось так же, как и мне возвращаться в покои со служанками и нарядными кафтанами, но выбора не было у нас обоих – солнце уверенно двигалось к середине неба.

Как только я передал поводья тучному конюху и напоследок посмотрел в грустные глаза боевого скакуна, на мое плечо опустилась тяжелая рука. Сдержав порыв отреагировать ударом, я медленно обернулся.

– Уже успели совершить конную прогулку, сэр Териат?

– Совершенно верно, Ваше Высочество, – процедил я сквозь зубы.

Я с удивлением обнаружил, что глаза Ханта находятся на уровне моего носа; прежде я никогда не стоял рядом с ним так близко и, следовательно, не имел возможности объективно оценить его рост. Разве что в сравнении с ростом Ариадны.

Он весь светился – как изнутри, так и снаружи; казалось, пребывал в хорошем расположении духа, а потому был открыт к общению. Я подозревал, зачем он обратился ко мне, ведь намерение уже было высказано; хуже всего то, что я ни в коем случае не мог ему отказать.

– Может, присоединитесь к моей тренировке? – заискивающе произнес он. – Одному не так весело, а со всеми здешними воинами я уже имел счастье побороться.

– Почту за честь.

– Отлично! – Хант вновь попытался закинуть руку мне на плечо, чтобы направить мой шаг в нужную сторону, но это доставило ему заметный дискомфорт; он сделал вид, что просто потягивался, и вытянутой рукой указал в сторону ворот в сад.

– Может, начнем с пробежки?

Вопрос, конечно, не требовал ответа. Я снял с себя кожаный нагрудник и отдал его первому попавшемуся слуге; даже если он не знал, кто я такой, этому скромному доспеху в замке непременно найдется замена.

– После вас.

Ухмыльнувшись так, будто эта фора означала мое неминуемое поражение, Хант начал бежать еще за несколько метров до входа в сады. Сомневаюсь, что богатенький южанин сумел бы обогнать эльфа, что на своих двоих порой мог за день оббежать половину Аррума. Выждав еще несколько секунд, я отправился в погоню.

До тех пор, пока я не поравнялся с принцем, тот торжествующе оглядывался, но чем ближе я был, тем отчетливее слышал его сбивчивое дыхание; он едва ли разумно пользовался теми дарами, коими его одарила Богиня. Я бы сказал, что бег – совершенно точно не то, в чем он по-настоящему хорош; его торс и руки слишком тяжелы и мускулисты для его ног, о существовании которых он будто забывал, работая над телом. Что ж, для скорости он, очевидно, предпочитал использовать лошадь; это значило, что упор был сделан на другие составляющие боя. Не прилагая особых усилий, я обогнал его еще на середине дистанции, хоть пробежка для разминки и не должна была являть собой соревнование.

Встретившись у входа на поляну для стрельбы, где пригодная для бега дорожка как раз кончалась, я вопросительно взглянул на стойку с луками. Хант, едва взглянув на меня, проследовал к ней и разъяренно схватил самый большой из них. Вновь ошибка. Для комфортной стрельбы из такого оружия ему не хватает целой головы роста и значительно не хватает длины рук. Внимательно оценив представленный арсенал, я подобрал подходящее оружие и встал на исходную позицию напротив мишени, что находилась левее той, в какую целился принц.

Рука островитянина постоянно соскакивала и дрожала, мешая прицелиться; всему виной учащенное после бега сердцебиение и, вероятно, тревожащий его разум гнев. Проигрывать он не любил, и я ликовал, наблюдая, как ему не удавалось спокойно принять даже столь незначительное поражение. Ярость бушевала и во мне, но эта ярость была холодной. Я знал, что мне не следовало так поступать, но все равно собирался долго и мучительно отравлять его ум и тело той неуверенностью, что селилась в его сердце каждый раз, когда он понимал, что на свете был кто-то, кто в чем-либо его превосходил.

Я был совершенно спокоен. Лук стал продолжением моей руки. Стрелы отправлялись прямо в середину мишени одна за другой, в то время как из лука принца они выскакивали так, будто мечтали сбежать от бьющей руки – неважно куда, лишь бы поскорее. Хант раздражался все сильнее с каждым выстрелом, пока, наконец, по-дикарски не отбросил оружие на траву.

– Солнце печет так, что затуманивает разум и мешает глазам, – с фальшивой улыбкой произнес он. – Переберемся в замок?

В ответ я лишь сдержанно кивнул. Тут же ринувшись к ближайшему входу в холодные каменные стены, разгорячившийся принц так и не поднял брошенное оружие. Не спеша следовать за ним, я поднял лук и поставил его вместе со своим на стойку. Стрелы из мишеней уже старательно вынимал один из оруженосцев принца.

После полудня зал для тренировок почти пуст: все гвардейцы, упражняющиеся там с утра, были заняты на службе короне. Однако капитан не спешил оставлять прохладный зал в угоду уже летней жаре; их с Ариадной занятия как раз выпадали на эту часть дня. Лишь завидев принцессу, Хант тут же расплылся в искренней улыбке и поднял руки, приветствуя будущих родственников. Те, в свою очередь, лениво помахали в ответ, не отвлекаясь от дела.

Присутствие невесты здорово зарядило куорианца на победы и свершения, а я лишь почувствовал новую волну ненависти, застилавшую глаза пеленой. Он улыбался ей, строил из себя влюбленного, старательного, добропорядочного жениха, и в то же время упивался властью, что имел над Ариадной. После того, что он сделал, он владел ей и ее репутацией; знал, что ей нельзя ему отказать. Прикрывался необходимостью женитьбы и попытками сделать ее желанной, но на деле желал лишь всепоглощающей власти над женщиной, что не хотела ему принадлежать. Не мог позволить себе проиграть.

Но я его заставлю.

Принц жестом пригласил меня на песок, не выбрав никакого оружия. Значит, рукопашный бой. Вновь неверный выбор.

Его массивные руки били больно, но медленно. Торс неповоротлив: мешали перекачанные мышцы. Желая показать себя хорошим воином при принцессе и ее сводном брате, он настойчиво нападал, пытаясь застать меня врасплох одной из многочисленных атак. Многочисленных, но предсказуемых. Я видел его так, словно он двигается в воде; предугадывал каждое движение по импульсу, что он придавал телу, отталкиваясь от земли, и уходил от каждого из них еще до того, как рука долетала до цели. Мне стоило притвориться и намеренно поддаться, но я не мог заставить себя сделать это, ведь наслаждение от выражения бессилия на раскрасневшемся лице Ханта казалось безграничным. Я попросту заставлял его бегать за мной, пытаться достать, пока он не начал задыхаться от усталости. Когда принц был на волоске от того, чтобы остановить бой, я, наконец, сократил разделяющее нас расстояние и ударил его в челюсть снизу. Не сумел до конца проконтролировать магию, и вместе с моим кулаком в тело принца вошла едва заметная молния.

Хант рухнул на землю. Он был в сознании, а на его подбородке даже не осталось ожога – молния была слишком слаба, – но он совершенно точно почувствовал, как та проходит по его телу. Пару мгновений его лицо выражало неподдельное изумление, как и лица Кидо и Ариадны, на которых я успел взглянуть краем глаза, но затем окрасилось еще большей яростью.

– Ваше Высочество, – обратилась к нему принцесса; к моему удивлению, он не среагировал ни одним мускулом. – Совсем скоро обед. Быть может, пора закончить бой?

– Не сейчас, – ответил он, отряхиваясь от песка. – Остались мечи.

Не видя на своем пути ничего, кроме двух сверкающих кусков железа, Хант уже через мгновение стоял у стойки, откуда буквально кинул мне меч. Неестественно выгнувшись, я чудом сумел поймать его за рукоятку.

– Небольшой поединок на мечах, – повторил он. – И закончим.

В его глазах легко читалась одержимость победой. Он едва успевал сжать губы, чтобы слова не вырывались из его рта; слова, которые испортили бы его образ в глазах Ариадны и капитана гвардии. Слова, которые не надлежало произносить устами принца Куориана, благородного наследника и жениха принцессы. Я сдерживался точно так же.

Удивительным образом, стоило рукоятке меча соприкоснуться с ладонью принца, движения его стали проворнее и изящнее. Хант любил меч – оружие, позволяющее рубить головы на полном скаку, прямо из седла; оттуда, где его не достал бы ни один обычный человек. Оружие, из-за которого его руки и стали такими мускулистыми, а плечи – широкими; то, во владении которым я очевидно ему проигрывал.

Сталь замедляла меня; островитянин подметил это и хищно ухмыльнулся. Я учился обращаться с мечом, но это давалось мне нелегко; мне не был близок характер этого оружия, и у меня не выходило с ним договориться. Вот и тогда, когда сотрудничество было крайне необходимо, а мои руки отчаянно пытались направить меч в нужную сторону, он меня не слушал. Каждый раз, когда меч принца встречался с моим, тот отвечал жалостливым лязгом, а мое плечо едва не вылетало из сустава.

Я бы не успевал нападать, даже если бы пытался; на защиту времени катастрофически не хватало. Внимание Кидо и Ариадны медленно перетекло к нашему бою, и капитан, до последнего имитировавший замахи, взвыл, когда выпавший из рук меч приземлился на его ногу. Интерес зрителей льстил принцу и подстегивал его на еще более хитрые и сложные атаки. Лицо его светилось триумфом. Он был на высоте и смаковал это ощущение каждой клеточкой своего тела. Понимая, как выигрышно выглядит со стороны, с течением боя он все чаще оглядывался на невесту, что так отчаянно старался впечатлить. Ошибка.

Я поднырнул под его левую руку, когда обеими он обхватил рукоятку, казалось бы, одноручного меча, чтобы замахнуться и обрушить на меня сильный рубящий удар. Поднырнул, рукояткой нанес удар по ребрам, стараясь выбить из легких воздух, и отскочил за спину. Пропустивший удар Хант тут же развернулся, с головы до пят облитый липким позором, и разъяренно зарычал.

Я отступал. Хант смотрел мне в глаза, не отрываясь и медленно поднимая меч. Град ударов обрушился на меня неожиданно, и не все из них я сумел отбить – все они пришлись на руки, – но последний удар он с предвкушением растянул. Разразившись звериным ревом, Хант занес меч и вонзил острие мне в щеку.

Тренировочные мечи намеренно заточены плохо – во избежание травм там, где их быть не должно, – а потому лезвие вошло в кожу лишь под действием большой силы, оставив неаккуратную, рваную рану. Я удержался на ногах, но потянулся за мечом, когда Хант дернул его на себя, и немного наклонился вперед. Песок с каждой каплей все больше окрашивался в красный. От боли заложило уши. Я слышал взволнованное щебетанье Ариадны и неловкие оправдания принца, но лишь звуки, без слов. Кидо слышно не было; вероятно, умчался за лекарем.

Я слегка пошевелил челюстью; от вспышки боли потемнело в глазах. Я чувствовал, как сквозь щель в щеке проходит воздух, щекоча разорванную кожу, и не хотел поднимать голову, чтобы не залить кровью одежду; лишь смотрел вниз, терпеливо ожидая, пока кто-либо окажет мне помощь. Первым, кто ко мне прикоснулся, был Хант – я узнал его по сладкому запаху муската, коим обладали все южане, – и спустя несколько секунд я нащупал опору в виде ограждения за спиной. Спустя еще несколько – провалился во тьму.

Я приходил в сознание несколько раз. В первый – от нового выстрела боли, вызванного иглой, коей лекарь старательно сшивал куски разодранной плоти на моем лице. Во второй – от удушающего запаха лечебной мази. И, наконец, в третий, когда разум мой прояснился, и я был готов мыслить фразами длиннее двух слов.

За окном смеркалось. В покоях никого не было, но Фэй и Лэсси, очевидно, не оставляли меня одного надолго: повязка была свежей, таз, стоявший у кровати, полон чистой воды, свечи на комоде зажгли совсем недавно. Я проспал до вечера? Коснувшись пальцами куска ткани, что прикрывал щеку, я обнаружил, что рана больше не кровоточила, а боль заметно притупилась и осталась лишь легкой пульсацией на поверхности кожи, не посылавшей сигналов тревоги по всему телу. Вероятно, меня чем-то напоили.

Дверь заскрипела. Я сел, чтобы не встречать гостя, как умирающий.

– Господин! – воскликнула Лэсси командирским тоном. – А ну-ка быстро ложитесь обратно! Не смейте вставать!

– Все нор… – попытался сказать я, но вместо слов изо рта вырвалась непонятная мешанина из звуков. Только сейчас я заметил, что щека изрядно опухла и мешала говорить, – …нормально.

– Бу-бу-бу, очень интересно, – передразнила служанка. – Будет еще интереснее, если вы ляжете.

Старательно укрывая меня одеялом, ненужным в теплый летний вечер, Лэсси осматривала повязку. Оставшись довольной ее состоянием, она отправилась задвигать шторы. Промычав что-то нечленораздельное, я рукой указал на вид за окном.

– Да, уже вечер. Вы проспали два с половиной дня. Лекарство было сильным, и вы все это время бредили. Болтали без умолку. Я бы даже послушала, – хихикнула служанка. – Но ни слова не разобрала.

Вновь не получив в ответ ничего внятного, Лэсси продолжила:

– Тренировочное оружие редко чистят, и в рану попало много грязи, вот и пришлось прибегать к таким средствам. Ну как можно было получить такую рану от этих тупых железок? Их же специально не точат! Это правда, что это сделал принц Хант? Вы ему чем-то не угодили?

Я осуждающе взглянул на служанку. Да, мы подружились, и она, чувствуя мою благосклонность, вела себя фривольно – Фэй, в силу своей стеснительности, не могла позволить себе того же, – однако делать мои покои рассадником придворных сплетен я считал стратегической ошибкой. Лэсси понимающе поджала губы и лишь помахала мне на прощание.

Спустя еще четыре дня с меня сняли повязку. Лекарь восторженно ахнул, увидев затянувшуюся рану, и стал петь оды своей фирменной чудодейственной мази. Я едва заметно улыбался: разумеется, не хотелось бы портить ему настроение, но дело было совсем не в ней. Щека перестала беспокоить еще два дня назад; я попросту пользовался возможностью проводить время в тишине наедине с книгами, что доставляли в покои по первому требованию. К тому же столь скорое исцеление могло вызвать множество вопросов.

Все это время меня не выпускали из покоев, а подниматься с кровати разрешали лишь для похода в уборную. Тело ныло, требуя движения, и именно поэтому я так активно заменял физические тренировки умственными. Книги, что мне приносили, не всегда имели какую-либо историческую или практическую ценность, но, тем не менее, среди них не было ни одной, что мне бы не полюбилась.

Меня вновь пригласили на королевский ужин, но в этот раз не негласно, а официально – в покои прислали корзину фруктов с письмом, в котором выразили желание видеть меня среди гостей за столом. Удивительно, но я даже соскучился по их напыщенным манерам и важным лицам.

Во время сборов к ужину Лэсси сделала мне комплимент по поводу здорового румянца, удивительного после недели постельного режима. Сосредоточившись на виде за окном, я старательно не смотрел в зеркало; не хотелось увидеть шрам. Не потому, что я переживал об испорченной привлекательности, которой и без того не наблюдал в отражении. Потому, что, увидев этот памятник превосходства Ханта, я буду мечтать лишь о том, как заставлю его пожалеть о содеянном. Эти низменные желания заставляли меня чувствовать себя задиристым и глупым молодым львом, не думающим ни о чем, кроме как о своем статусе в прайде, и я ненавидел себя за них. Дисциплина и смирение – то, что я прежде принимал как данность, и то, чего мне теперь отчаянно не хватало.

Столовая встретила меня коллективным сочувствующим вздохом. Заинтересованным был только взгляд юной Элоди, по-прежнему сидевшей по левую руку от меня; она без стеснения разглядывала рану, наклонившись так, что кончики ее волос возились по, к счастью, еще пустой тарелке. Я лишь улыбался в ответ; она напоминала мне сестер.

Впервые за долгое время я вновь увидел Лианну, что не так часто присутствовала на подобных приемах; вероятно, за столько лет они ей чудовищно наскучили. Сегодня ее лик был особенно цветущим и свежим, но во взгляде не было и капли участия. Ее снова загнали в каменную клетку.

Почему она была так верна короне? Настолько, что забыла о муже, о дочери, о народе, хоть и страдала в стенах своей обители. Верна, но несчастлива. Разве преданность не должна идти от чистого сердца, от и во имя любви? Друид не может направить свою силу по принуждению – лишь по искреннему желанию, исходящему из глубины души. Служат ли ее силы на благо Греи или король не отпускает Лианну, ожидая, когда силы вновь в ней проснутся?

Ранее надоедающая своей бессмысленностью, сейчас светская беседа ласкала мои уши. Гости стеснялись смотреть на меня, хоть и хотели, а я, в свою очередь, с упоением рассматривал их; за неделю одиночества я будто позабыл многие лица. Интереснее всего было наблюдать за принцем Куориана. Его лик не выражал ничего, что я привык на нем видеть; он выглядел, как провинившийся щенок, ожидающий от хозяина прощения. Ариадна почти не смотрела на него, зато часто смотрела Минерва – с плохо скрываемым презрением.

– Сэр Териат, – обратилась ко мне королева. – Рады видеть вас снова. Как ваше самочувствие?

– Я в полном порядке, Ваше Величество. Благодарю за беспокойство.

– Жаль, что так получилось. Надеюсь, вы не держите зла.

– Несчастный случай, – пожал плечами я. – Могло быть хуже.

– Вам так даже красивее! – влезла Элоди, по-детски хлопая ресницами. – У героев легенд всегда есть какие-то шрамы!

– Вряд ли я гожусь для легенд, но благодарю, Ваша Светлость.

– Пф, – фыркнула она в ответ, слегка обиженная, что ее комплимент не польстил адресату. – Легенду могут сложить о каждом.

– Говорят, вы потеряли сознание, – вступила Минерва. – Разве прежде вы не получали ран?

Принцесса изображала полную незаинтересованность – даже не обратила головы в мою сторону, – однако тон ее голоса рисовал совсем иную картину. Это было излюбленным ею приемом; по какой-то причине она считала, что безразличие пробуждало в мужчинах страстное желание доказать свою значимость.

– Разве детство в Сайлетисе не научило вас стойко переносить подобные травмы? – продолжала она. – Мне казалось, детей там обучают воинскому искусству с тех самых пор, как они впервые встают на ноги.

– Вы совершенно правы, – согласился я. – Так было и со мной, но странником я был всегда, даже в собственном доме. Я без зазрения совести сбегал, пропуская уроки, которые считал неважными. Разумеется, это было ошибкой, за которую я множество раз поплатился и, без сомнений, поплачусь еще.

– Воины северного острова славятся своей безжалостностью и непреклонностью. Разве могли они так просто позволить вам такие вольности?

– Меня множество раз пытались вразумить, используя самые убедительные доводы – розги и работу на псарне, – но характер оказался крепче. Было решено сделать упор на моих сильных сторонах. Без толку заставлять учиться тому, к чему не лежит душа, – говорил я быстро и убедительно, сам удивляясь, какой складной выходила история. – Что ж, и это решение было спорным. Каждый волен оценивать его, оглядываясь на свой опыт.

– Я наслышана, что род Эрландов поставляет стране ее лучших полководцев на протяжении многих веков, и полководцы эти жестоки и бескомпромиссны, потому как снимают кожу с владельцев завоеванных земель. Так как же ваш отец, будучи верным последователем вековых традиций, смог позволить старшему сыну, наследнику, так бесцеремонно от всего отказаться?

Провокация. Безрассудная. Глупая, я бы сказал. Она не могла ничего знать о моем роде – его не существовало, – а значит, она либо догадывалась, что я лгу, и пыталась в этом убедиться, либо точно знала о моей лжи и хотела публично меня опозорить. Скорее всего, первое; будь она уверена, моя голова уже лежала бы на плахе, а покои были бы перевернуты вверх дном. Но вот он я, сижу за огромным столом, и от королевской четы меня отделяют шесть человек – слишком опасно было бы оставлять так странника, в чьих гнусных намерениях ты совершенно точно уверен.

Я противостоял ее чарам. Не так хорошо, как хотел бы, но все же не позволял взять полного контроля над разумом и чувствами. И она это понимала. Злилась, что не получает желаемого, пыталась выяснить, с какой стороны подойти, чтобы пробить мою броню, и потому так отчаянно выдумывала истории о несуществующих порядках в моей несуществующей семье.

– Вероятно, Ваше Высочество, вы ошиблись, – ответил я непринужденно, но голос мой дрогнул. Хант это заметил. – То, о чем вы говорите, едва ли относится к моей семье, однако, вполне возможно, является правдой, если говорить о семье с фамилией Элианд.

– Вы знакомы с ее представителями? – оживился Хант, словно стервятник, налетевший на ослабевшую жертву. Весь стыд и сожаление тут же покинули его, вновь обнажая кровоточащее самолюбие, в то время как моя щека давно затянулась. – Удивительно, что есть две известные семьи со столь похожим фамильным именем.

– Да, их поместье находится неподалеку от нашего, однако теплыми отношениями с представителями этого рода похвастаться не могу. – Я старательно изображал расслабленность, в паузы между словами закидывая в рот кусочки печеных овощей. – Их методы слишком жестоки и противоречат нравам моей семьи.

– Что ж, выходит, дрянная военная подготовка соответствует нравам вашей семьи? – чуть не вскочил принц. – Любой уважающий себя наследник должен уметь держать в руке меч, как воин, а не как пятилетнее дитя.

Минерва торжествующе улыбалась. Я недооценил ее намерения: она не просто хотела вывести меня из себя, оперируя заведомо ложными сведениями, но и задеть Ханта, нестабильного на фоне произошедшего, сыграть на его чувстве стыда. Хотела спровоцировать конфликт, напрямую ее не касающийся, но играющий ей на руку; я бы сказал, добавить огня туда, где все и так горело синим пламенем.

– Кто сказал, что я – наследник?

На несколько секунд в зале повисла тишина. В процессе разговора я заметил, что абсолютно все следили за его ходом, не произнося и звука; лишь Кидо и Лэндон, сегодня стоящие у массивных дверей вместе со стражей, тихо переговаривались. Хант растерянно взглянул на Минерву, обронившую это в числе прочих глупостей несколько минут назад.

Король выглядел заинтересованным исходом нашей словесной битвы, но лишь в масштабе перебранки за столом; предпосылки и последствия его не волновали, ведь существовали специальные люди, доносящие обо всем, что ему действительно следовало знать, и без необходимости Эвеард не играл роль сурового правителя во время трапезы. Казалось, разум его находился совсем далеко от столовой. Королева же, напротив, была крайне обеспокоена. Ее взгляд метался от гостя к гостю, менялся от гнева до жалости, и лишь ко мне обратился с мольбой; мольбой закончить это дешевое представление.

– Я – не старший ребенок и даже не старший сын, – не дождавшись ответа принца, продолжил я. – У меня трое братьев, двое из которых старше, и четыре сестры. Недавно отец женился в третий раз, и не исключаю, что вскоре он порадует мир очередным дитя. Потому все претензии к наследникам меня не касаются. Я – избалованное дитя, росшее в атмосфере любви и вседозволенности.

Последняя фраза была очевидной шуткой; почти все гости за столом расплылись в улыбке и расслабились, начав, как и прежде, переговариваться друг с другом. Хант же вскипал все больше с каждой секундой; казалось, он не мог найти слов, чтобы выразить свое недовольство подобными методами воспитания. Однако стоило руке невесты коснуться его плеча, он мгновенно расслабился. Обращенный к Ариадне взгляд абсолютно четко давал понять: он влюблен в нее. Каждый шаг, что она делала навстречу ему, растапливал его черное сердце. Действительно влюблен, хоть и обладал своим, возможно, только ему ясным понятием любви.

Проводя так много времени с людьми, я уподоблялся им. К тому же мой отец был наполовину человеком; иного оправдания своему низкому поведению я придумать не мог. Мне казалось, я достаточно умен, чтобы держать себя в руках, но каждый раз, когда принц так смотрел на мою лисицу, я мечтал навсегда лишить его возможности видеть. И о том, что когда-нибудь у меня будет право звать лисицу «моей».

«Аарон».

Вспышка боли.

Я так сильно сжимал челюсти, стараясь незаметно перетерпеть момент отчаянной ревности, что, казалось бы, давно сросшаяся щека начала кровоточить; у меня разошлись швы.

– Вы так давно выросли, мальчики, – гулко произнес король. – А так и не поняли, что слова бывают опасней любого оружия.

Люди за столом переглядывались, и я был удивлен не меньше любого из них. Щека совершенно точно затянулась; более того, порез оброс свежим слоем бледно-розовой кожи, формирующим очертания шрама. Разве шрамы имеют свойство расходиться?

Спешно извинившись, я покинул столовую.

Ошеломленный лекарь наказал мне вечером посетить храм, чтобы обратиться за защитой к Богине, и я, прежде не интересовавшийся людским вариантом поклонения Матери Природе, воодушевленно пообещал последовать совету.

Я не знал, больше ли был местный храм, чем те, что возведены в других королевствах, но он совершенно точно был роскошен. Огромный сад, за которым ухаживали не меньше королевского, и помпезный фонтан соответствовали внутреннему убранству. Потолки бесконечно высокие, но притом украшенные рукой, что искусно владела кистью, фигурные окна, многочисленные горшки с цветами на стенах. Плющ обвивал ряды скамей. Храм казался совсем новым, но притом будто бы был молодой версией Дворца Жизни, когда величие лишь начало зарождаться в его стенах. Войдя в обитель богов, я не ожидал испытать столь всеобъемлющее восхищение.

Эльфам не нужны стены, чтобы общаться с Богиней, напротив, – они были лишь преградой, – но люди всегда избирали особенный путь, как бы старательно мы ни навязывали им свой. Мы видели ее повсюду – они смели думать, что загнали ее в клетку. Мы воспевали Природу – горожане приносили на ее алтарь дары.

Мои руки были пусты, и это тут же заметила проходящая мимо служительница храма. Пожилая женщина сложила руки на животе и чуть склонила голову; я тут же вспомнил это выражение лица. С таким же взглядом она провожала самых юных жриц, что после исполнения песни на празднике равноденствия исчезли в толпе.

– Вам помочь, господин?

– Я пришел под наплывом чувств и совсем забыл о благодарности Богине, – вздохнул я. – Около храма есть овощная лавка. Примет ли она подношение, если я куплю его там?

– Нет, – мягко улыбнулась жрица. – Она принимает лишь то, что дала однажды сама. Подарила теплое лето, и фермеры приносят ей овощи. Оградила скот от болезней, и ей приносят кусок мяса. Заставила сердце разбиться, и люди плачут, заливая алтарь слезами.

Я кивнул, и женщина удалилась, вероятно, решив, что ее слова не требовали пояснений. Разумность подхода несколько удивила меня, хоть я и не думал, будто бедняков заставляют осыпать алтарь золотом, и это натолкнуло меня на мысль о той благодарности, что я мог воздать.

Дождавшись своей очереди, я приблизился к сердцу храма. Алтарь представлял собой статую женщины, полностью покрытую мхом. В ее руках – наполненная водой чаша, у ног – бесчисленные дары горожан. Я внимательно вгляделся в невозмутимое каменное лицо, проглядывающее сквозь зеленое полотно. Мать Природа дала мне все, что могла, чтобы научить меня обороняться, и о большем я просить не смел. Всему свое время.

Кончиком пальца я коснулся воды. Молния нырнула в нее, на мгновение заставив ту вспыхнуть мириадами светло-голубых прожилок, и померкла.

Возвращаясь в свои покои, я не мог отделаться от странного предчувствия; мне казалось, будто бы я иду на встречу, которой не планировал. И, только заглянув в изученную вдоль и поперек комнату, мгновенно ощутил – в ней кто-то был. Легкий, но терпкий цветочный запах витал по комнате, и он точно не принадлежал ни одной из моих служанок. На комоде стоял небольшой букет – Фэй часто выпрашивала свежие цветы у молодого садовника, испытывавшего к ней чувства, – но он пах совершенно иначе; к тому же теплый запах человеческой кожи сложно с чем-то спутать.

Больше в комнате ничего не изменилось: все стояло на своих местах, нетронутое с тех пор, как я покинул покои. Однако стоило приблизиться к кровати, как внимание привлекло что-то серо-коричневое, стеснительно выглядывающее из-под подушки. Маленький мешочек размером с ладонь. Плотно завязан. Никаких знаков или надписей. Внутри – тончайшие золотые нити и записка: «Прошейте швы изнутри».

С тех пор, как король согласился с инициативой Минервы отказаться от всех кричащих проявлений богатства, стало несколько сложнее противостоять чарам принцессы. Прежде известные мне нити были такой толщины, что неизбежно исцарапали бы кожу, будь они вшиты изнутри, но эти… столь роскошный подарок помог бы мне значительно усложнить Минерве задачу. Прачки, безусловно, разгадают мой трюк, но в Грее не существовало запрета на защиту от невидимых сил.

И все же откуда они взялись? Неужели Киан сумел пробраться в замок? Или смог уговорить своего шпиона передать мне послание? В любом случае слишком опасно. Я был преисполнен благодарности, но все же не уверен, стоило ли так рисковать.

Заперев комнату изнутри, я вытащил все вещи, что хранились в моем шкафу, и вывернул их наизнанку. К счастью, в нижнем ящике комода нашлась игла.

Глава 18

Ночи я все чаще стал проводить в компании своего «фамильного» меча. Занимался до тех пор, пока не начинало темнеть в глазах, а уши не заполнял уже забытый мной мерзкий писк. Как только сердцебиение приходило в норму, а все признаки наступающей потери сознания отступали, я начинал снова. Снова и снова, на протяжении нескольких недель я проводил ночи в саду, в тренировочном зале или за стенами замка, ни на мгновение не расставаясь со стальным спутником. Я пообещал себе, что больше не позволю взять надо мной верх, как бы плох ни был мой навык; я создам хотя бы видимость умения. За одним заброшенным домом на окраине Греи я тренировался пускать молнии посредством меча – отправлять их в цель, направляя лезвие в нужную сторону, – и выжег все живое, что смог там найти. К счастью, судьба этого забытого Богиней места не интересовала ни одну живую душу в королевстве.

Неделя постельного режима пробудила во мне небывалую жажду физической активности, и я практически перестал спать, находя источник энергии в смене деятельности. Как только начинало светать, я возвращался в покои, обмывался и менял одежду, скрывая следы ночных похождений, дожидался Лэсси и делал вид, что рад наступившему утру, после чего сразу же направлялся в тренировочный зал.

Сначала капитан Фалхолт искренне удивлялся моему рьяному желанию пропускать разминку, не делать перерывов и не выпускать меча из рук, но спустя пару недель он привык, ясно понимая причину моих стремлений. Каждый день он отмечал, как быстро я двигаюсь к цели, хотя до этого долго стоял на месте, и со временем стал обучать меня сложным схемам атак и блокировки удара. Мне казалось, он знал, какую дыру я заполнял в своей душе и на чьи глаза изредка отвлекался, если наше занятие вдруг затягивалось до обеда.

Если сначала я старался не смотреть на шрам, то теперь я ежедневно старательно его разглядывал. Он больше не вызывал во мне ненависти к Ханту – его лицо при встрече в столовой справлялось с этим куда лучше, – но напоминало об ожиданиях и надеждах, что я собой являл. Когда-то я думал, что взял на себя чересчур много, но все оказалось иначе – этого было недостаточно. Я был недостаточно умен, недостаточно тренирован, недостаточно хорош в своем деле, и, глядя на шрам, я находил силы не прекращать бороться с несовершенствами. Я жил в замке уже несколько месяцев. В замке, куда меня отправили, чтобы я разузнал о планах старшей принцессы по захвату власти и военных стремлениях Греи. И что же я узнал? Ничего. Мне казалось, я собирал информацию по крупицам, но в то же время многое упускал. Однажды это выльется в то, что я слишком поздно обрушу новости на головы эльфов. Или же все обернется так, что на мою голову обрушится топор палача.

Я стал больше гулять по замку. Забавно, что люди были так внимательны к слухам о скандалах и непотребствах, но в коридорах проходили мимо, никого не замечая на своем пути. Я лишь однажды видел, как кто-то в самом деле остановился, чтобы обменяться несколькими ничего не значащими фразами, но это был кто-то из новоприбывших к свадьбе гостей, и я не знал их имен.

Убранство замка со временем казалось мне все более очаровательным. Каменная кладка будто бы рассказывала, как долго строилось здание: от комнаты к комнате менялись цвет и фактура камня, кое-где даже покрываясь неким подобием мха. Находящиеся под потолком витражи в противоположных концах коридора не впускали достаточно света, а потому на каждом пригодном для того выступе красовались канделябры ручной работы, и каждый – уникальный в своем роде. Пламя свечей колыхалось каждый раз, когда кто-либо проходил мимо, но почему-то никогда не гасло, создавая впечатление, что давно мертвые лица с портретов провожают живых обитателей замка взглядом.

Больше всего времени я проводил на первом этаже. Он был самым старым, а значит, хранил больше памяти о членах королевской семьи и, в частности, ее основателе – Уинфреде. История о замурованном оружии, как я думал, была лишь красивой выдумкой, призванной приукрасить нежелание правителя вступать в войны, но если тот меч и существовал, то наверняка прятался в одной из этих стен.

На первом этаже находилось все самое необходимое: кухня, из которой по вечерам доносился хохот Ариадны, притащившей служанку полакомиться пирожными; вход в конюшню и тренировочный зал; опустевшая оружейная. И камин, что я прежде не замечал. Он располагался в левом крыле – я обычно бывал лишь в правом, – в самом его конце, и размеры его поражали воображение. Деревья для меня важны настолько же, насколько голос матери или лик отца, но даже я не мог отрицать, что зрелище завораживало. По ночам я часто бывал в том крыле, что казалось безлюдным, и подолгу наблюдал за горящими поленьями, жадно вдыхая запах, что так сильно напоминал мне о лисице.

Как оказалось позже, место полюбилось не мне одному. Из одной из дверей, что открылась внезапно, нарушив мое безмолвное наслаждение камином, вдруг вышел мужчина, сверкающий белоснежной улыбкой.

– Господин советник, – поприветствовал его я, и лик того мгновенно потускнел. Он испугался, обнаружив меня; взгляд его взволнованно забегал по сторонам, проверяя коридор на наличие лишних ушей.

– Доброй ночи, сэр, – нарочито громко ответил он.

Дверь тут же захлопнулась, и советник поспешил покинуть этаж, чтобы избежать неловкого разговора. Я же совсем не почувствовал неловкости; напротив, меня позабавило, что я сумел смутить столь важного чиновника. Сам он точно жил в том же крыле, где и король; я слышал об этом другой ночью около прачечной, когда одной из служанок объясняли, куда отнести свежее белье. Кто же жил здесь? Может, советник предпочитал взрослых серьезных женщин вроде Аурелии Ботрайд? Или, наоборот, бегал к юной кузине принцесс Эйнсли? А может, уже завел близкое знакомство с кем-то из без конца прибывающих гостей? Несмотря на частые прогулки по крылу, я так и не понял, кто его заселял. Что ж, нужно запомнить: первый этаж, левое крыло, пятая дверь слева.

Гостей действительно было много; я поражался, что замок мог вместить в себя столько постояльцев. Меня утомляли постоянные знакомства и ежеминутно растущее количество стульев в королевской столовой, и потому я иногда пропускал приемы; сомневаюсь, что кто-либо успевал это заметить, ведь если попробовать лично поздороваться со всеми присутствующими за ужином, то наверняка вернешься в покои не раньше полуночи. Лицо Ариадны выражало постоянную усталость, и с каждым днем она наваливалась на нее все сильнее; свадебные хлопоты, и без того не доставляющие ей удовольствия, усугубляли родственники, что считали невероятно важным внести свой вклад в организацию торжества.

До свадьбы оставалось пять недель. За четыре полагалось устроить приветственный бал – опять же, для гостей, что должны к тому моменту прибыть все до единого, – на котором, помимо пира и бала, проводится церемония подношения даров Богине. Все на балу обязаны быть в черном – это символизировало траур по свободной жизни будущих молодоженов.

Так как в моем разросшемся гардеробе не нашлось подходящего одеяния, его пришлось шить.

– О, Богиня! – сетовала Лэсси. Фэй тихонько ей вторила. – Зачем вам костюм, господин, если ваша спина и так черна, как ночь?

Синяки не проходили. Темные сгустки также встречались на коленях и локтях, а на груди появилось несколько новых шрамов – следствие неудавшихся попыток управиться с магией, когда молния вылетала не из того конца меча.

Разумеется, у придворных портных было невероятное количество заказов. Неужели никто из гостей не знал об этом обычае? Меня не волновало, что именно мне сошьют; проблемой было время. Мне пообещали выдать наряд лишь в день бала.

Я не успевал прошить его нитями.

Без них я не был обречен, но нельзя было отрицать, что жизнь с ними виделась куда более простой. Я в самом деле чувствовал меньше попыток Минервы пробраться в мой разум: мне перестали сниться сны о ней, и я не ощущал благоговения пред ее ликом, хоть что-то внутри и предательски щекотало то ли от страха, то ли от восхищения. Я мог ей противостоять, и она, казалось, на какое-то время отвлеклась от попыток меня подчинить; у нее обнаружились куда более важные дела.

Минерва постоянно куда-то пропадала. Однажды даже уехала на несколько дней в полном одиночестве, не сообщив о цели путешествия никому, кроме отца и советника; по крайней мере, лишь они не были взволнованы ее отсутствием. Вернувшись, она привезла с собой седовласого юнца, который исчез так же внезапно, как и появился, вновь ничего не объяснив широкой публике. Впрочем, никто и не смел требовать от нее отчета.

Отсутствие Минервы порождало лишь больше обсуждений ее персоны; я слышал их отовсюду, в каждом коридоре и зале. Проходя мимо кабинета, в котором по утрам заседал королевский совет, я слышал ее имя из уст всевозможных чиновников. Удивительно. Знал, что все одержимы ей, но лишь слегка сбросив эту пелену с собственных глаз по-настоящему заметил, насколько слепы окружающие.

Я не мог назвать Минерву злым и плохим человеком; подобные суждения поверхностны и сухи. Ее внутренний мир и разум куда более интересны, чем кто-либо мог себе представить. К тому же предположения – это все, чем она позволяла довольствоваться; дверей в сердце старшая принцесса не открывала никому. Ее властность и жажда внимания и поддержки казались мне панцирем, под которым она попросту чувствовала себя в безопасности. А так как безопасность – естественная потребность, позволяющая жить в гармонии с собой и миром, Минерва, осознанно или нет, пыталась обеспечить себя ей, насколько это было возможно.

Недовольства по поводу того, что в центре внимания находится ее младшая сестра, принцесса не скрывала, старательно переводя фокус на себя. Не преследуя цели тем самым помочь Ариадне, она все же значительно облегчала ее ношу.

– Жду не дождусь сегодняшнего бала, – было слышно практически от каждой леди, что я встречал тем утром. – Интересно, что наденет принцесса Минерва!

– Я слышала, что портной готовил ее платье еще с весны, – непременно отвечали ей.

Бал начинался исключительно с наступлением темноты; весь день до этого был занят активной подготовкой зала и гостей. Такого ажиотажа я не видел никогда; нельзя было ступить и шага, чтобы не врезаться в слугу, несущего чье-то платье или украшение. Не желая быть затоптанным, я отказался от ежедневных прогулок и, закончив привычные часы в компании меча, до самого вечера заперся в комнате.

Как только начало смеркаться, в дверь требовательно постучали. Фэй держала мой наряд, а Лэсси уперлась кулаками в талию и выжидающе смотрела мне в глаза.

– Что? – рассмеялся я, не выдержав.

– Вы разденетесь сами или мне вам помочь?

– Помоги.

Лицо служанки мгновенно изменилось. Глаза расширились, а руки опустились, превращая яркую девушку лишь в бледную тень себя. Отвыкшей от подобного отношения, ей по спине будто дали плетью, чтобы не дать забыть о своем месте. Я вспомнил, как она рассказывала мне о детстве, что провела в фактическом рабстве у пьяницы-отца; точнее, у его друзей, которым он продавал дочь каждый раз, когда ему не хватало на выпивку. Рассказывала, что первое время вздрагивала от моих резких движений, потому что ждала удара.

В сердце вонзилась стрела осознания.

– Прости, – виновато пробормотал я, стягивая с тела рубашку. – Глупая шутка.

– Я схожу за обувью, – будто не заметив, ответила она.

Фэй растерянно смотрела то на уходящую девушку, то на меня.

– Дело не в вас, – наконец, тонким голосом пропела она.

– Мне стоило держать язык за зубами.

– Просто сегодня не ее день.

Вернувшись, Лэсси сделала вид, что ничего не произошло. Наглая улыбка, шутки, резкость движений. Нижний слой моего наряда состоял из мягких и легких тканей, с которыми не возникло проблем, однако верхний кожаный слой доставил служанкам немало проблем: в него я еле втиснулся. Мускулатура плеч и рук заметно развилась с тех пор, как я стал активнее заниматься искусством владения меча, и я с неудовольствием подумал, что, продолжая в том же духе, фигурой стану походить на Ханта.

Отойдя на два шага и заставив меня обернуться вокруг своей оси, Лэсси оценивающе осмотрела меня, после чего довольно улыбнулась. Я взглянул в зеркало. Наряд действительно смотрелся впечатляюще: добротная кожа богатого, глубокого черного цвета. Если бы она не была отполирована настолько, что отражала свет, в темноте человека в таком одеянии не разглядел бы даже самый зоркий эльф. Кожаные брюки снабжены двумя карманами по бокам и поясом, к которому удобно крепить любые ножны, а жилет – множеством декоративных ремней и заклепок, металлические детали которых были также окрашены в черный. Нужно будет непременно оставить этот комплект себе.

Обернувшись, я тут же бросился к Лэсси, заключая ее в объятья. Ее сердце билось как бешеное с тех пор, как я сказал то проклятое «помоги», и мне хотелось забрать у нее хоть каплю той обиды, что я так бездумно влил в ее душу. На мое удивление, ее руки тут же обвились вокруг моей талии, а голова прижалась к моей груди.

– Прости, – вновь прошептал я.

– Я не держу на вас зла, – ответила она.

Уверен, среди знати не принято водить дружбу с прислугой, но я не знал, как можно было жить иначе: эти прекрасные девушки проводили со мной столько времени, что стали мне родными. Им было плевать, лгу я о своем происхождении или говорю правду: они видели меня, а не маску, что я так старательно демонстрировал остальным. Эта дружба могла сыграть со мной злую шутку, но я точно знал: Фэй и Лэсси меня не предадут.

– Еще кое-что, – воскликнула Лэсси, и, достав из ниоткуда длинную черную накидку, надела ее на мои плечи. – Так-то лучше.

Бальный зал преобразился до неузнаваемости. Свечи исчислялись тысячами, создавая невероятную атмосферу интимного ритуала. Цветы, отобранные для украшения, были исключительно белыми или оранжевыми. Белый символизировал начало нового этапа, оранжевый – Куориан, серый камень стен – Грею. Найти кого-то среди гостей было невозможно из-за однородности цвета; когда будущие супруги поднимутся на пьедестал, все мы станем лишь тенью, что отбрасывает луна, глядя на них через искусный витраж под потолком.

Все прибывающие на бал выстраивались в шеренги от входных дверей до пьедестала, образуя коридор, по которому должны пройти виновники торжества. По нелепой случайности я оказался в той стороне, большую часть которой составляли воины с острова. Восприняв это как возможность, я напряг слух, стараясь выловить их слова из общего гула. Мне повезло: южане до ужаса болтливы.

– А король Дамиан уже прибыл? – спросил один из воинов.

– Не-а, – лениво ответил другой. – Будет ближе к свадьбе. Своих дел хватает.

– Скорее бы. Достала меня эта дыра.

– Это ты еще в теплые месяцы приехал, – поддакивал он. – Я тут был зимой… Мерзость, да и только.

Стоило мне сосредоточиться на разговоре, как все тут же умолкли. Я инстинктивно повернул голову к входу.

Комнату будто залило светом; все до единого открыли рты. Минерва вышагивала медленно, высоко задрав подбородок и с ощущением полного превосходства над мелкими людишками, млеющими от одного ее вида. Было очевидно, что слухи о том, что на ее платье портному понадобилось полгода работы, оказались правдивы; к тому же черный невероятным образом контрастировал со светлыми волосами и сапфировыми глазами старшей принцессы. Платье было до безумия откровенным; так открывать тело позволяют себе лишь блудницы. Тонкие бретели оголяли хрупкие ключицы, по наклонной уводя взгляд к двум треугольным лоскутам ткани на бюсте. Юбка была прямой и многослойной, но тонкая ткань позволяла без труда разглядеть каждый изгиб и движение принцессы. Наплевав на собственную инициативу отказаться от кричащих украшений, Минерва являла собой воплощение богатства. Ее шею плотно облегало золотое колье толщиной в два пальца с прозрачными драгоценными камнями, и от него к плечам направлялось множество тонких золотых цепочек. Там они соединялись с золотыми наплечниками, имитирующими драконью чешую, из-под которых струилась ткань, полностью прячущая руки. Талию принцессы обнимало некое подобие корсета – разумеется, тоже из золота, – в виде переплетенных между собой ветвей. Голову украшала тонкая тиара, от которой так же, как от колье, вниз по волосам утекали струйки золота тонкого плетения. Каждый провожал ее взглядом, ведь взору тут же открывалась оголенная белоснежная спина. Проходя мимо меня, Минерва на секунду задержалась. Внимательно посмотрев в глаза, она слегка ухмыльнулась: почувствовала, что я не защищен.

Следом за принцессой в зал вошли Ровена и Эвеард; их наряды смотрелись скучными и невзрачными, хоть они и обладали эффектной внешностью. На фоне черных одеяний благородная седина Эвеарда выделялась еще сильнее, подчеркивая загорелое лицо, а точеные скулы и пухлые губы Ровены служанки удачно подчеркнули высокой прической. Королевская кровь поистине не доставалась кому попало.

Следующим вошел принц Хант; в белых одеждах, не до конца скрытых под плащом в традиционном цвете его страны. Наследнику Куориана рукоплескали, и тот отвечал публике взаимностью, по пути обмениваясь комплиментами со случайными гостями. Я так сильно ненавидел его, что был совершенно спокоен, ведь знал – именно это пугало его больше всего. Холодная ярость и безразличие, умение сдержаться и выждать момент, когда соперник будет уязвимее всего; ему подобный уровень самообладания недоступен. Принц знал, что мы соперничаем и что соперничество закончится лишь тогда, когда сердце одного из нас замрет навеки, притом не зная, в чем истинная причина вражды. Этим знанием обладал лишь я, и в этом было еще одно мое преимущество.

Толпа вновь умолкла.

Ариадна.

Плотная темно-серая накидка закрывала все тело принцессы, и ее платья не было видно. Амаунетский бархат переливался в теплом свете свечей, подсвечивая лик лисицы, сегодня смущенный и робкий. Ариадна не стеснялась пить в таверне и спать на постоялом дворе, украдкой сбегать из замка, сквернословить и грубить, но быть в центре внимания и удерживать груз, что ложился на ее плечи под взором сотен любопытных глаз, ей стоило немалых усилий. Лишь заметив меня, она едва заметно выдохнула, ощутив поддержку; я знал, что ей тяжело, и мы обязательно снимем эту ношу с ее души. К сожалению, не сегодня.

Обрученные заняли место напротив королевы, что стояла на пьедестале, являя собой олицетворение Матери Природы. В ее руках глиняный горшок с молодым деревцем, на поясе – кинжал. Взглянув на короля и получив его одобрение, Ровена прочистила горло.

– Благородный народ Греи и дорогие гости нашего королевства, – начала она, и в полной тишине голос эхом разнесся по огромному залу. – Сегодня мы узнаем, благословляет ли Богиня брак Ханта из династии Гаэлит и Ариадны из династии Уондермир. Прошу, подойдите ближе, дети мои.

Поднявшись по ступеням, они встали напротив королевы и вытянули левые руки, обратив ладони к потолку. Далее ритуал не сопровождался словесными пояснениями; тем интереснее было наблюдать. Я впервые видел его вживую и потому заранее отыскал в толпе место с наилучшим обзором.

Свободной рукой королева сняла с пояса кинжал и с легким нажатием провела им по ладоням наследников. Кровь закапала на каменный пол, в полной тишине отбивая гулкий ритм. Я не видел лиц, разгадывая эмоции лишь по звуку дыхания и ритму вздымающихся плеч: Хант был возбужден, Ариадна – холодна и безразлична.

Прислонив кровоточащие ладони друг к другу, обрученные пролили кровь на землю в глиняном горшке и принялись ждать. Считалось, что если деревце расцветало, то Богиня благосклонна к планам молодых, если нет – свадьбу надлежало отменить. Разумеется, если бы Мать в самом деле что-то решала, она бы ни за что не позволила этому случиться. Но, к моему сожалению, ритуал был лишь представлением. Забавной традицией. В темноте за пьедесталом, на котором происходило действо, скрывалась что-то тихо приговаривавшая Лианна. Друидская магия способна на многое; с несчастным деревцем она уж точно сумела бы справиться.

Листья спящего дитя природы распустились, и рядом с ними тотчас возникли розовые цветы. Это была вишня, которую так любила принцесса; теперь и она омрачена связью с островным принцем.

Толпа ликовала.

– Никто не знает, куда вас может завести судьба. Даже Богине это неподвластно. Потому, дети мои, я прошу вас обратиться в белый, – церемониально вещала Ровена. – В знак чистоты, с которой начнется история вашего, несомненно, многообещающего союза.

Речь королевы была складной и торжественной, но взгляд ее переполняло сочувствие к дочери. Она знала, каковы истинные чувства Ариадны. Знала, но, как и все прочие, ничего не могла с этим поделать. Ее мнение ценилось при дворе, но я сомневался, что с ней советовались, принимая столь масштабные решения. Она не хотела того же для дочери, но здесь круг замыкался, и бессилие терзало материнское сердце.

Пока королева говорила, обрученным уже обработали и перевязали руки, и теперь, не боясь запачкать плащи кровью, они развязали их и отбросили в сторону, поворачиваясь к толпе. Белый наряд Ханта был виден и до этого: прямые штаны, легкие ботинки, плотный кафтан с множеством накладных карманов. Но на Ханта никто не смотрел.

Платье Ариадны ослепляло своей белизной. Метров ткани, ушедших на этот наряд, с лихвой хватило бы на дюжину пышных свадебных платьев. Она будто закуталась в облако – мягкое, пушистое, но легкое и полупрозрачное. Длинные широкие рукава спереди оголяли ее запястья, но сзади уходили к полу, сливаясь с юбкой. Как противоположность старшей сестры, Ариадна была одета скромно – виднелись лишь кисти рук и шея, – но смоляные локоны и чувственные губы делали ее образ куда более притягательным. Если бы Богиня имела своих посланников среди людей, уверен, они бы выглядели именно так.

Далее бал не представлял собой ничего особенного. Королевский друид и приглашенный мастер – люди звали его чародеем, но магией он не владел, – дополняли праздник различными деталями: плывущий по полу дым, вылетевшие из пустоты бабочки, огненное представление. Для самых юных гостей был приглашен жонглер, развлекавший их в стороне от танцевального зала. Музыка лилась, заполняя собой все пространство, а голоса бардов вторили ей, рассказывая невероятной красоты истории. Атмосфера располагала, и я, боясь показаться неблагодарным гостем, вошел в водоворот танцующих. Привыкнув кружиться по залу, я приглашал на танец каждую, перед кем доводилось остановиться перед началом новой мелодии. Когда я поднял глаза во время очередной остановки, перед ними сверкнуло золото.

– Ваше Высочество, – слегка присаживаясь, я склонил голову и вытянул вперед правую руку. – Изволите?

Дав молчаливое согласие, Минерва вложила свою ладонь в мою. Холодная, как лед.

До конца вечера я не отпускал ее руки. Мы танцевали песню за песней, не обращая внимания ни на кого вокруг, полностью поглощенные головокружительным ритмом. Будто плывя в воздухе, не касаясь ногами земли, я полностью растерял себя. Не мог оторвать взгляда от взмахов черных ресниц, что заставляли сапфиры ее глаз сверкать еще выразительнее; утопал в пшеничном поле ее волос. Минерва часто прижималась ко мне ближе, чем то позволяли рамки приличия, и я сквозь кафтан чувствовал холод ее оголенной кожи. Звон золотых цепей стоял в ушах, заглушая музыку. Ее магия когтями вцепилась в мой разум.

Я пытался противиться, но был почти бессилен; умудрялся лишь не подпускать ее к левому уху – месту, о котором мне рассказывала Маэрэльд, – и она замечала, что я намеренно отворачиваюсь, якобы отвлекшись на что-то. Магия в груди яростно металась по клетке из ребер, желая защитить меня, но я не мог позволить ей выбраться и потому отчетливо ощущал все, что Минерва заставляла меня чувствовать.

Я хотел сорвать с нее это проклятое звенящее платье. Желание пылало во мне, сжигая низ живота, а принцесса лишь хищно ухмылялась в ответ. Она пыталась сделать из меня животное, идущее на поводу у инстинктов, и ей бы удалось, если бы не многочисленные гости торжества, снующие где-то на фоне. Она закусывала губу, и я делал то же самое, сдерживая порывы.

Вдруг музыка прекратилась: король взял слово. Минерва отпустила мою руку, и мы, как и все, остановились, обратив лица к правителю. Я не слышал ни слова из того, о чем он говорил; лишь жадно вдыхал запах принцессы, стоящей в сантиметрах от меня. Подняв затуманенный взгляд, я столкнулся с глазами Ариадны: разочарованными, пустыми. Разумеется, она нас видела. Будто получив пощечину, я слегка пришел в чувство и оглянулся в поисках ближайшей двери. Двигаясь медленно, маленькими шагами, к концу королевской речи я выскользнул из бального зала.

Коридор показался мрачным и холодным. Я не мог отдышаться, выгоняя запах Минервы из легких; в глазах темнело, и я прислонился к каменной стене всем телом. Я не знал, сколько времени провел, пытаясь очистить разум, но, открыв глаза, увидел спадающие по волосам золотые цепи.

– Ты сбежал.

– Я не пес, чтобы сорваться с привязи и сбежать, Ваше Высочество.

– Ты правда так считаешь?

Она приблизилась к моему уху – правому на этот раз – и обожгла кожу касанием губ.

– Взять, – властно скомандовала она.

И я не смог воспротивиться. Жадно впившись в ее губы, я позволил рукам исследовать ее тело. Как во снах, где я не знал, взаправду ли касаюсь ее кожи; этот раз не казался более реальным. Желание накатывало волнами, и я чуть не рычал, когда успевал вдохнуть. Начав покрывать поцелуями шею, я обратил внимание, как дышит принцесса – тяжело, прерывисто; наплевав на вероятность быть увиденной, она наслаждалась одержанной победой. Я открыл глаза, до того блаженно прикрытые, чтобы взглянуть в ее лицо; рука запуталась в ее волосах.

В проеме за ней мелькнули смоляные пряди.

Меня обдало холодом. Я замер, мгновенно забыв обо всех порывах. Да, Минерва имела власть над моим телом и разумом, могла заставлять делать все, что вздумается, но этой власти никогда не сравниться с той, что имела надо мной Ариадна, – над моей душой.

– Зачем вы делаете это, Ваше Высочество? – взмолился я. – Зачем играете со мной?

Улыбка на лице старшей принцессы тут же превратилась в оскал. Она уперлась руками мне в грудь и оттолкнула так, что я чуть не пробил древний камень стен.

– С детства привыкла отбирать игрушки у сестры.

Спешно поправив прическу, Минерва тут же вернулась в зал.

Мне возвращаться не хотелось. Не хотелось смотреть Ариадне в глаза. Точнее, хотелось, разумеется, каждую секунду, но не хотелось увидеть в них то же безразличие, с коим она смотрела на Ханта. Безразличие, которое пугало его больше всего, и, как оказалось, пугало меня не меньше. Я был готов на все – на гнев, на слезы, на обиду, на жалость, – но не на отсутствие чувств.

Однако, вернувшись, я не увидел и этого, ведь попросту не смог поймать ее взгляда. Ариадна мастерски уходила как от меня, так и от жениха, кружась в танце с кем угодно, кроме тех, кто отчаянно пытался удостоиться хоть капли ее внимания. Она ни с кем не общалась, бездумно глядя куда-то за лица и стены, в пустоту, но не в пустоту коридоров или ночного неба за окном; в ту, что зияла внутри нее.

Когда бал подошел к концу, гости выстроились в коридор, подобный приветственному. Торжественно взявшись за руки, будущие супруги проследовали к выходу из зала. Согласно традиции, жених должен проводить невесту в ее покои, где, взамен на его обещание быть верным ей до свадьбы и после, она должна подарить ему свой первый поцелуй. Я знал, что этот поцелуй не будет первым ни для нее, ни для их пары, и все же поежился, невольно его представив.

Гости стали лениво разбредаться; потребовалось даже позвать стражу – эль в тот день был особенно хмельным, и некоторые гости не могли сами добраться до кровати. Капитан Фалхолт без конца раздавал указания, едва успевая справляться с потоком навалившихся дел. Я так и стоял на месте до тех пор, пока зал полностью не опустел.

– Следуй за мной, – как будто издалека прозвучал голос, и я поднял глаза. Кидо по-дружески похлопал меня по плечу.

Всю дорогу он что-то говорил, и, хоть я и не понимал ни слова, звук его голоса помогал мне вернуть чувство реальности. Мы спустились на первый этаж, свернули в левое крыло.

– Куда мы идем?

В ответ он лишь пожал плечами, будто бы знал, что ответ в самом деле не слишком меня заботил. Камин в конце коридора становился ближе, а я все больше приходил в себя. Как только Кидо остановился и снял с пояса ключ, я обернулся назад, отсчитывая количество пройденных дверей. Слева. Пятая.

Покои оказались простыми, лишенными роскоши, к тому же маленькими; неудивительно, ведь этот этаж заселяла в основном прислуга. Кидо никогда не хвалился благородным происхождением, и расположение его покоев лишний раз подтверждало кротость и бескорыстность юного капитана.

– Что это было?

Он сел на край кровати, сложив руки перед собой, и голос его прозвучал тяжело, вопросом придавив меня к земле. Взгляд требовал ответа.

– О чем ты?

– Мне казалось, ты влюблен в другую принцессу.

По спине пробежали мурашки. Я так расслаблялся в компании капитана, поддаваясь дружеской атмосфере, что совсем забывал о лжи, служившей основой моего существования в замке. Забывал скрывать взгляды, намерения, чувства. Забывал, что он служил короне, а значит, в первую очередь представлял ее интересы.

– Кто я такой, чтобы любить ее?

– Прекрасный человек, – тут же отчеканил он. – Не упивающийся обожанием толпы и кровью захваченных земель.

– Ты и сам все знаешь. Я не мог ей отказать.

– Знаю, – подтвердил он. – Но Ариадна была разбита. Почему ты не пригласил ее хоть раз?

– А почему ты не пригласил Лэндона?

Кидо закашлялся. Глаза его забегали по комнате, точь-в-точь как у советника ночью, когда я застал его покидавшим спальню капитана. Он будто не мог подобрать слов, чтобы ответить на мой вопрос.

– О чем ты?

– Я видел, как ночью он уходил из твоих покоев.

Капитан протянул «а-а-а» и рассмеялся так громко, что мне стало не по себе; я не хотел обидеть его, но посчитал, что увиденное нельзя трактовать иначе… впрочем, сцена в таверне должна была намекнуть на несостоятельность моей догадки. Пытаясь отдышаться, Кидо кругами заходил по комнате, но каждый раз, когда его взгляд скользил по моему озадаченному лицу, он заходился новым приступом смеха.

– Мы друзья, Териат, – хлопая меня по плечу одной рукой, а другой держась за разболевшийся живот, объяснил он. – И всего-то.

– Не хотел тебя обидеть, – вместо извинений пробормотал я.

– Знаю, что со стороны не выглядит, будто мы особенно близки. Просто Лэндон… не очень умеет открываться людям.

Я понимающе кивнул; казалось, люди с самого рождения знали, что доверять чужакам опасно.

– И как же вышло, что он открылся тебе? – поинтересовался я.

– Он уже работал на какого-то герцога, когда я только приехал в Грею, а ведь он на два года младше! Я поразился его целеустремленности. Захотел подружиться. Он, конечно же, сразу дал мне понять, что его это не интересует, – усмехнулся Кидо, усаживаясь на стул. – Но не учел, что я куда более упертый, чем кажусь на первый взгляд. Сначала спросил отца и господина Айреда, но те не интересовались работниками такого рода, так что я выяснил о нем все, что было известно стражникам, кухаркам, служанкам герцога. – Капитан загибал пальцы, с удовольствием отчитываясь о проделанной работе. – Затем пошел с расспросами по городу. Он узнал и испугался, что я хочу лишить его работы. Тогда король только признал меня сыном, и, быть может, это было в моей власти. Я не стал ничего отрицать. Поставил условие: будет моим другом – останется на своей вшивой работенке.

Я с трудом представлял, как новообретенный наследник трона бегает по городу, расспрашивая всех о безродном подростке, выносящем ночные горшки одного из жителей замка. Еще более абсурдным образ делало то, что речь шла о Лэндоне – вечно надменном, серьезном, непоколебимом советнике, чьи мысли ныне внимательно выслушивали все, и даже король предпочитал его не перебивать.

– И он охотно согласился?

– Как же, – закатил глаза Кидо. – Врал, как проклятый. Каждый раз выдумывал что-то новое.

– С удовольствием бы на это взглянул, – улыбнулся я.

– Кто знает, может, он все еще лжет, – пожал плечами капитан. – Но в таком случае в какой-то момент он начал придерживаться одной легенды.

Я внутренне содрогнулся, понимая, что поступаю с Кидо точно так же; разница состояла лишь в том, что я заранее подготовился к своей роли. Пожалуй, он был одним из немногих, с кем я предпочел бы быть предельно честным.

– Его ведь даже зовут иначе…

– Это многое объясняет, – протянул я; мысли об этом бывали у меня и раньше.

– Точнее, его и вправду назвали Лэндоном. Так он записан в бумагах. Ну, ты понимаешь. Внешность у него и так… очень выразительная. Но родители звали его Хюн Ки.

Не заметить Лэндона в толпе действительно было сложно: узкое лицо, пухлые губы, черные глаза без складки верхнего века и иссиня-черные локоны – иначе говоря, необычная внешность для окрестностей Греи. Я однажды виделся с группой полукровок-кочевников, прибывших с восточных земель, но они выглядели и вели себя совсем по-другому.

Мы проговорили много часов, почти до рассвета. Капитан совсем позабыл, о чем хотел расспросить меня считаные минуты назад, и с упоением делился историей их дружбы, пронизанной юношеским любопытством и напористостью, полной взлетов и падений, шуток и ссор. А я с нескрываемым интересом слушал. Разумеется, Кидо раньше попал в близкий к королю круг, и оттого их связь пришлось спрятать от чужих глаз: амбициозный Хюн Ки не желал, чтобы пробиться ему помогло близкое знакомство с королевским сыном, – предпочитал всего добиваться своими силами. Как итог, он занял еще более высокое положение в обществе – и из-за теплых чувств к другу Кидо не видел, как это повлияло на распределение симпатий его отца.

В дверь трижды постучали. Мы переглянулись, но не сдвинулись с мест. Не дожидаясь ответа от владельца комнаты, Лэндон по-хозяйски отворил дверь.

– Сэр Эрланд, – почти не выразив удивления, поклонился он, однако добродушная улыбка мгновенно исчезла, а губы напряженно сжались. – Капитан Фалхолт, простите за поздний визит.

– Расслабься, Хюн Ки. – Кидо откинулся на кровать, зевая.

Глаза советника сузились в характерном прищуре. Я вдруг понял, что он не был очень уж красив; его притягательность возникала на совершенно ином уровне, идя изнутри, невзирая на внешние черты. Если Кидо был готов делиться со мной подробностями своей жизни, то Лэндону это желание было чуждо – я являлся для него одной из множества сомнительных придворных персон, недостойных доверия в столь деликатном вопросе.

– Не помню, чтобы разрешал называть меня так при посторонних.

– Я сохраню это втайне, – вмешался я, вставая с места.

– До тех пор, пока вам это выгодно, – огрызнулся советник.

Я не понимал, по какой причине его второе имя так строго им охранялось. Это лишь забавная подробность; никакой причины для оскорблений или шантажа. Его гнев вызвал бы во мне чувство вины, если бы я видел для этого хоть какие-то основания.

– Я вам не враг.

– В замке все – враги.

– В любом случае для меня все равны, – спокойно продолжил я. – Если вам угодно, я забуду о том, что услышал, и никогда впредь об этом не упомяну.

Разумеется, он ни на мгновение не поверил в мою искренность.

– Полагаю, вам пора вернуться в покои, – холодно произнес он, приближаясь к постели Кидо и бросая взгляд на почти заснувшего капитана. – Я бы предпочел, чтобы вы не распространялись об… что бы он вам ни наговорил. Как обдумаете, сообщите мне, какие условия покажутся вам приемлемыми. Возможно, у меня есть информация, которая покажется вам достаточно ценной.

Я не стал объяснять, что в сделке не было нужды, ведь того, что мне нужно, он не расскажет ни за какие деньги, – и молча вышел в коридор.

Оказавшись на лестнице, я с трудом поборол желание подняться на один этаж выше своего. Воспоминания о произошедшем на балу нахлынули, сбивая с ног. Я так хотел объясниться перед Ариадной, что тело само несло меня к ее двери, но я сумел его остановить, собрав волю в кулак. Время было неподходящим: в лучшем случае она спала, в худшем – в сердцах отправила бы в мою голову какой-нибудь тяжелый подсвечник, не желая слушать лжеца и предателя. Она плохо справлялась с сильными чувствами, превращая их все в одно – в ярость. В этом мы с ней похожи.

Шел до дверей в свои покои я мучительно долго: каждый шаг давался тяжело, будто сам воздух отталкивал мое тело. Слышалось тихое пение птиц; за окном светало, но в темных коридорах не горели свечи, и я двигался почти на ощупь, помня зазубрины на каждом сантиметре каменных стен. По мере приближения к нужной комнате, мне все сильнее слышался запах – теплый, терпкий, с нотами цветов и вишни, – и я не мог вспомнить, где встречал его раньше.

– Сэр Териат, – послышался из темноты голос королевы. – Мы можем поговорить?

Глава 19

Я предложил королеве войти, и она без раздумий спряталась за дверью. Ее грудь взволнованно вздымалась и опускалась, а руки нервно перебирали подол платья. В свете рассветного солнца, пробирающегося в комнату через окна, я впервые заметил серебряные нити волос в ее прическе.

– Я поступаю неправильно, – заявила она. – И, возможно, глупо. Потому прошу вас выслушать меня, не задавая лишних вопросов, и дать мне уйти, будто этого разговора никогда не случалось.

Я молча кивнул. Ровена тревожно металась по комнате, не в силах остановиться; в таком состоянии она едва ли могла говорить. Я слышал, как бьется ее сердце; казалось, стоило ей выдавить из себя хоть слово – оно утонет в его грохоте. Спрятав руки за спиной, я терпеливо ждал, когда королева будет готова. Остановившись у окна, она повернулась ко мне спиной; ей было легче говорить, не глядя мне в глаза.

– Вас собираются заключить под стражу. Моя падчерица отдала приказ.

Я, как она и просила, не задавал вопросов, хоть они и рвались наружу. Кровь в венах забурлила, вскипая, и паника охватила мой разум. Я лгал не так хорошо, как мне казалось.

– Ныне меня не ставят в известность о делах подобного рода, но я слышала их разговор. Хочу, чтобы вы были предупреждены.

– Когда?

Королева не подала виду, но явно была разочарована нарушением единственного – и, очевидно, несложного – правила.

– После охоты. За измену и угрозу жизни короны.

Я глубоко вдохнул. До начала королевской охоты три дня. Что ж, в лесу перед группой воинственно настроенных стражей у меня найдется целый ряд очевидных преимуществ.

Мысли стремительно вернулись к капитану. Наверняка Лэндон уже убеждал его в том, что я не так уж и доброжелателен, каким пытался казаться. Друзья не должны друг другу лгать – а я, что бы он себе ни вообразил, наверняка лгал. Рыцарь из неизвестной семьи, странствующий без цели и причин – разумеется, я попросту выжидал, отыскивая место, в которое смогу больнее всего ударить. Возможно, меня подослали правители соседних земель. Да и разве можно подпускать к себе кого-то, кто по ночам расспрашивает тебя о личных делах королевского советника?

– Она утверждает, что вы выведываете сведения, которые в будущем применит Сайлетис для уничтожения нашего рода и захвата города, но, сэр, я… – задыхаясь, щебетала Ровена. – Даже если это правда, я не желаю ей верить.

Королева наконец обратила ко мне лицо; светло-зеленые глаза сверкнули влагой. Утреннее солнце влюбленно ласкало ее оливковую кожу, напоминая о теплых землях Драрента, где прошли ее детство и юность. Я с удовольствием подумал, что примерно так же будет выглядеть Ариадна спустя два десятка лет, и невольно улыбнулся этой мысли, завороженный зрелым очарованием королевы.

– Благодарю вас, Ваше Величество, – слегка поклонился я. – Надеюсь, этот разговор не принесет вам неприятностей.

– Не принесет, – уверенно ответила она, как бы невзначай касаясь уголка глаза указательным пальцем. – Ведь никакого разговора не было.

Тем же утром я оказался в кузнице, где позаимствовал подмастерье для подготовки моего оружия к охоте; наконечники стрел, как и клинки, нуждались в качественной заточке. С такой просьбой в последние недели к кузнецу прибывали многие знатные мужи, и это не выглядело как жест нездорового интереса к предстоящему событию.

Киан выслушал дословный пересказ сведений, полученных от королевы, и после долго и мучительно пытал меня о каждом слове и каждом действии в стенах замка. Я признался ему во всем, даже в самом глупом и постыдном, но он не дал никакой оценки; как ни странно, это меня раздражало. Порой мне хотелось, чтобы меня отругали, указали на ошибки и сказали, как поступать правильно, но Киан лишь отмахивался, твердя, что каждый из нас идет своим путем. Даже если этот путь важен для всех – он по-прежнему мой, и лишь мне решать, каким он станет.

– Мы все подготовим, – после долгого размышления произнес он. – Раз тебя планируют задержать за угрозу жизни короля, значит, вас должны оставить наедине. Отведи короля на западную поляну.

Королевская столовая встретила меня чудными запахами и новыми лицами. Помимо многочисленных не интересовавших меня персон – троюродных тетушек королевы из Драрента, внучатых племянников короля из Эдронема и прочих, – присутствовали и весьма любопытные лица. Дамиан Гаэлит – король Куориана – сидел подле своего сына, всем видом демонстрируя свое над ним превосходство. Его осанка была ровна, поза открыта, улыбка широка. Он бесконечно долго говорил обо всем на свете, позволяя вмешиваться в разговор кому угодно, но не своему сыну; как только тот смел подать голос, король одним взглядом отрубал у того желание говорить. Хант не противился, что шло вразрез со всеми представлениями о его характере, – он замыкался и, стоило отцу поднять руку, вжимал голову в плечи, будто пес, которого этой рукой ежедневно бьют. Его челюсть напрягалась, лишь когда Дамиан говорил что-то о его невесте, но и тогда слова застывали на губах, оставаясь невысказанными. Ариадна неотрывно смотрела в тарелку.

Она вообще никому не смотрела в глаза. Ее кожа была бледна, а дыхание тяжело. Я чувствовал от нее странный кисловатый запах; так обычно пахнут люди, стоящие на пороге болезни. На следующий день она не появилась ни на одном приеме. «Принцессе нездоровится», – отрепетированно отвечали служанки. Несколько раз я проходил под ее окнами и забредал в крыло, где находились ее покои: отовсюду был слышен страшный кашель и проклятия, что лисица отправляла ему вслед. Собрав все известные мне травы, что могли бы помочь избавиться от недуга, я оставил их у дверей лекаря с соответствующей запиской. По слухам, ей становилось лучше.

Еще одним новым гостем был Рагна – тот самый седовласый юноша, появившийся при дворе после таинственной поездки Минервы и позже так же таинственно исчезнувший. Он являлся известным во всем мире – хоть я прежде о нем и не слышал – магистром магии и, несмотря на юные черты чарующе красивого лица, появился на свет больше полутора веков назад.

– Мое настоящее имя – Магнус Ардгласс, – признался он Аурелии Ботрайд, еще не представляя, сколько восторга вызовет у нее своим происхождением. – Сайлетис был мне домом, пока родители не погибли и магистр Матео не забрал меня под свое крыло.

– Сколько же вам было лет, дорогой? – не скрывая ликования, причитала она.

– Восемь, – бросил Рагна. Эта история давно не задевала его чувств.

– А вот господин Териат покинул Сайлетис по своему желанию, и, кажется, совсем об этом не сожалеет!

Колдун впервые за вечер взглянул на меня с интересом; прежде его взгляд скользил по мне быстрее, чем по блюдам на столе. Неудивительно: золотые нити защищали меня от лишнего внимания.

– Когда-то и у меня были рыжие волосы, – произнес он с нотой грусти, гладя себя по седым прядям.

– Уверен, в ваших силах вернуть им краски.

– Как и многое другое, – усмехнулся он. – Ваш акцент потрясающ. Так напоминает мне о детстве! Северный?

– Все верно.

– Как вас зовут?

Разумеется, он не раз слышал мое имя; его интересовало другое – фамильное, – что все так тщательно избегали по моей же просьбе.

– Териат Эрланд, – представился я, сопроводив слова легким наклоном головы. – Но, прошу, просто Териат.

– Эрланд… – проигнорировал он мою просьбу, задумчиво прищурившись. – Незнакомо мне. «Чужак». Похоже, не вы избрали для себя судьбу странника – ваш род сделал это за вас.

Я пожал плечами. Каждый из нас идет своим путем.

Когда король собрал всех участников охоты и объявил о ее начале, стояла невероятная жара. Палящее солнце было беспощадным и ненасытным, будто старалось вытянуть из природы всю влагу до последней капли. Доспехи в такую погоду были лишними – они висели на теле бесполезным, мертвым грузом, – но большинство из участников и не подумали от них отказаться. Я ограничился кожаным нагрудником, самым тонким из тех, что смог выторговать в королевском хранилище. Смотря на претенциозных рыцарей, вроде тучного сэра Фалкирка, едущих в полной амуниции, я с трудом сдерживал смех, представляя, как быстро звон железа распугает всех животных на их пути.

Охота в Арруме была разрешена для людей, но лишь в строго отведенных местах: там, где они не встретят оленей или не набредут на поселения местных жителей. Самым удобным способом найти такие места было идти вдоль реки Эйлдре, что спадала с гор Армазеля и, слегка задевая земли Греи, проходила по краю леса. Король не нарушал договоров с азаани; мирное сосуществование и без того давалось нелегко.

– Мы разделимся по парам, – объявил Эвеард, когда все остановились в ожидании дальнейших приказаний. – В каждой должен быть тот, кто прежде охотился в этом лесу и знает соответствующие правила.

– Не убивать оленей, – послышался голос из толпы. Юный; я бы даже сказал, детский.

– В том числе, – сдержанно согласился король. – Капитан Фалхолт распределит вас, дождитесь его указаний. Сэр Териат, вы идете со мной.

Я почтительно поклонился, изобразив изумление и несказанную благодарность. Не будь я предупрежден – в самом деле отреагировал бы именно так.

Пепел разочарованно фыркнул, когда пришлось спешиться и привязать его к дереву; он, верно, предвкушал, как будет бороздить прохладные лесные просторы, скрытые под тенью деревьев, но охотиться верхом – верх глупости. Я мысленно извинился перед ним, и тот на мгновение понимающе уткнулся горячим носом мне в плечо.

Поначалу король не давал мне вставить и слова, и у меня не выходило направить его на запад. Он то и дело рассказывал истории из своей юности, спугивая всю живность в округе, но делал это без высокомерия, искренне – не как правитель, а как старший товарищ. Я вспоминал, как много о нем мне рассказывал отец: он называл его справедливым правителем, хоть и не считал его достойной сменой предшествующему королю. Народом правила Ровена – ей эта роль пришлась по вкусу, – а войнами заведовал Эвеард. В молодости он лез в драки без причин, но все же был отличным воителем, победившим во многих сражениях и принесшим славу многим благородным домам; его путь к короне был тернист, но неизбежен. Вероятно, так же себя чувствовала Минерва – неприкосновенной победительницей.

Заметив, как внимательно я рассматриваю землю на предмет следов животных, Эвеард все-таки вернулся к охоте. Он заинтересованно расспрашивал, где я успел поохотиться в своей жизни, и я бессовестно выдумывал, пытаясь примерно соотнести местности и обитающих в них животных. Его впечатлило мое чутье – он посчитал это даром свыше, но этим даром были лишь присущие каждому эльфу слух и зрение, – и он позволил мне быть главным, направлять его. Вероятно, это было лестью, что должна была расслабить меня и сделать легкой мишенью для гнусного заговора, придуманного принцессой, но она сыграла мне на руку.

Я, согласно указаниям Киана, вывел короля на западную поляну; там водилось невероятное число самых крупных зайцев, что мне доводилось видеть в жизни. Следы их лап вводили в заблуждение даже опытных охотников, и король подозрительно щурился, выслушивая мои аргументы, пока, наконец, не услышал шорох.

Огромный серо-коричневый заяц гордо вышагивал по поляне. Его челюсть двигалась: он увлеченно поглощал пучок молодой травы, что торчал изо рта. Король изумленно замер, но я тихонько коснулся его лука, намекая, как следует поступать при виде потенциальной добычи. Доставая стрелу из колчана, он задел ветку стоящего сзади дерева; шум спугнул животное, но моя стрела оказалась быстрее заячьих ног.

– Впечатляющая скорость, – с легкой опаской прошептал король. Я никогда не давал ему поводов сомневаться в моей дружелюбности, но он, казалось, медленно начинал верить в верность выдуманного для меня приговора. – Дождемся еще одного?

Я кивнул. Мы занимали разные позиции, успели освежевать пойманного зайца, поесть ягод и собрать несколько редких грибов, но собратья убитого будто чувствовали, что ступать на поляну опасно, и успешно прятались в своих жилищах. Разочарованный Эвеард предложил отыскать новое место, и я чуть не увел его, как вдруг за спиной раздался оглушающий треск веток.

– Ваше Величество, – окликнул я, но его глаза уже были намертво прикованы к источнику шума.

Эвлон шел медленно, позволяя прочувствовать его мощь и величие. Шерсть оленя блестела на солнце, будто была усыпана мириадами драгоценных камней, а на месте каждого его шага следом распускались цветы. Жизнь и магия, заключенные в теле животного, в самом чистом своем воплощении приближались к двум пораженным охотникам.

– Эв… Эвлон… – король едва выговаривал слова, сбитый с толку, но восхищенный божественным ликом оленя. – Я слышал о нем лишь… лишь в сказках.

Эвеард опустил оружие, но божество это едва ли волновало; его не пугали жалкие человеческие стрелы. Он знал, что гнев Богини страшит людей пуще прочего; смевших так рисковать история никогда не знала. Эвлон направил взгляд на меня: глубокий, всепоглощающий.

«Пусть он коснется меня».

Голос прозвучал в моей голове, и я вздрогнул; прежде он никогда со мной не говорил. Я думал, такой чести могла удостоиться лишь азаани.

«Не медли».

Голос был столь низким, что все мое существо будто вибрировало от его звука. Я застыл, пораженный необычным ощущением. Король ничего не слышал, но его удивление все равно было необъятным. Эвлон подошел к нему почти вплотную; Эвеард, казалось, забыл, как дышать.

– Прикоснитесь к нему.

– Что?

Король повернулся ко мне, не ожидавший подобных сумасбродных предложений. Воздух, выходящий из ноздрей оленя, колыхал его седые пряди.

– Не кажется ли вам, что вам выпала великая честь? – шептал я. – Я читал, что ни одному человеку прежде не доводилось встретить короля этого леса.

Король с надеждой взглянул на Эвлона; темные озера глаз смотрели на него в ответ. Огромные ветвистые рога возвышались над королем, делая его маленьким, даже игрушечным на фоне исполинского животного. Нереальность происходящего захватила короля, и он самозабвенно протянул руку к мохнатой морде.

Стоило его пальцам коснуться кожи оленя, как все вокруг залило ярким светом; мне пришлось прикрыть лицо рукой, иначе казалось, будто я навеки ослепну. Свет постепенно исчезал, и, открыв глаза, я увидел, что весь он сосредотачивается в правителе Греи. Он лился из его глаз, рта, ушей, горел в груди, руках, ногах, каждый палец его испускал лучи, будто он, будучи главнейшим из богов, сумел съесть солнце. Иногда свет мерк, и из короля выходили сгустки тьмы; я наконец понял, что задумал Эвлон. Он очищал короля. Очищал от всех нечистых мыслей и недобрых побуждений, что в его душу заложила дочь, желавшая захватить волю отца. Очищал от лжи, делая его тем, кем он являлся на самом деле, – справедливым правителем с добрым сердцем и храброй душой, что не стал бы прятаться за юбкой принцессы, выполняя ее приказы. Тем Эвеардом, которого знала Грея; тем, кого Грея заслужила.

Свет исчез. Колени короля подкосились, и я тут же подхватил его под руки. Взгляд был пустым, будто тело его проснулось, но разум еще находился в глубоком сне.

«Отведи его в замок. Сейчас».

– Зачем?

«Ему нужен сон. Он придет в себя очень скоро, но лишь после сна все его защитные барьеры возродятся с новой силой. Сейчас он уязвим».

– Солнце в зените. Охоту не заканчивают так рано.

Эвлон поднял взгляд к небу и двинулся вглубь леса. Я ждал от него указаний, но молчание с каждой секундой все больше давило на плечи. Эвеард замычал; сознание стало возвращаться к нему.

«Сделай это».

Я осторожно оставил короля, дав ему новую опору в виде ствола векового древа, и взглянул вслед уходящему оленю. Он не оборачивался; либо знал, что я все пойму правильно, либо не интересовался исходом событий, возложив всю ответственность на меня. Впрочем, от этого мало что менялось.

Глубоко вдохнув, я отошел от короля на несколько больших шагов и встал посреди поляны. Я никогда не делал подобного и не знал, что из этого могло выйти. Но разве у меня был выбор? Сделай это. Снова глубокий вдох. Снова. Еще один. Удар по ребрам, боль волной прокатилась по телу. Клетка, заскрипев заскучавшими петлями, открылась.

Вторя рисунку вен, молнии забегали по телу, наполняя каждый его сантиметр. Меня ощутимо трясло; казалось, я никогда не давал своей силе столько свободы, но и никогда еще не требовал от нее столь многого. Эзара, дракон тебя подери, соберись! Голос Финдира ударил наотмашь. Он не зря потратил столько месяцев, думал я.

Грудь сдавило, выбивая из легких воздух. Сам того не ожидая, я разразился криком, взревел, спугивая птиц с веток. Магия отправилась в путешествие по вскинутым рукам, и к безоблачному небу поднялись две огромных молнии. Столкнувшись с облаками, они окрасили их в темно-серый, и дождь тут же окропил листья.

Прозвучал рог. Охота подошла к концу.

Не сумев удержаться на ногах, я упал на землю. Ладони горели; на них красовались два огромных красных ожога. Я спешно достал из колчана перчатки для стрельбы, которые за ненадобностью никогда не надевал, и натянул их, превозмогая боль и крепко сжимая челюсти. Услышав движение, я тут же метнулся к королю; его взгляд уже приобрел осознанность.

– Надо же, – захохотал он. – А ведь ни облачка не было!

– Погода – удивительная вещь, – согласился я, не солгав о своем изумлении.

– Что ж, в таком случае пора возвращаться.

В рог протрубили снова. Сигнал выдвигаться в оговоренное место встречи.

Всю обратную дорогу мы поддерживали милую беседу о погоде, животных и особенностях охоты, а когда дошли до оставленных нами коней, долго смеялись над возмущенным выражением их морд. Король будто стал ребенком, до ужаса невинным и доверчивым, и это, полагаю, то, о чем предупреждал Эвлон, – он стал уязвим, как никогда.

Мы прибыли к выходу из леса последними; вероятно, успели уйти дальше других. Некоторые гвардейцы, что были наследниками знатных родов и были приглашены в числе прочих, при виде нас мгновенно спешились и обнажили мечи. Король удивленно вскинул брови.

– Вы что же, не узнали своего правителя?

Гвардейцы недоумевающе переглянулись. Эвеард не следовал намеченному плану.

– Ваше Величество, – поклонился один из них, подыскивая слова. Я оглядел присутствующих в поисках капитана; тот стыдливо опустил глаза, прячась за чьими-то спинами. – С вами все в порядке?

– А не должно быть? – расхохотался он. Ему были неведомы их намерения. – Вы не поверите, кого я видел в лесу! Про это нужно написать балладу!

Гвардейцы растерянно отступили, оседлав лошадей, и в арьергарде последовали за королем, рассказывавшим всем о невероятной встрече, состоявшейся на западной поляне. Подданные наперебой называли Эвеарда избранным богами, а тот лишь отмахивался, повторяя, что был не более чем удачливым неудачником. О моем присутствии на той поляне, увлекшись речью короля, мгновенно позабыли.

Капитан Фалхолт стал единственным, кто обратился ко мне. Приблизившись справа, он слегка наклонился, чтобы не говорить слишком громко; дождь оглушающе барабанил по доспехам знати, старательно заглушая слова. Впрочем, со мной он мог говорить хоть шепотом.

– А с тобой все… с тобой все в порядке?

– А не должно быть? – улыбнулся я.

Сославшись на усталость, король укрылся в своих покоях сразу после возвращения в замок. Люди шептались, предлагая варианты истинной причины: «старик уже не тот, что прежде» – хоть он вовсе и не был стариком, «поранился и не хочет, чтобы об этом кто-то знал», кто-то даже выдвигал предположения о назначенной встрече с фавориткой, однако королева разрушила почву для сплетен, проведя все время «болезни» рядом с ним. Ее любящий взгляд и теплые руки не отпускали его ни на минуту, пока он не нашел сил вернуться к делам. Восстановление заняло два дня.

Как только Эвеард включился в придворную жизнь, люди зашептались уже об ином – о разгладившихся морщинах и огне в пепле серых глаз. Правитель Греи действительно помолодел как внешне, так и внутренне; стал веселее, разговорчивее, активнее. Одним ранним утром я даже встретился с ним в тренировочном зале, и мое удивление разделили абсолютно все присутствовавшие. Король обнял Кидо, шепнув ему что-то вроде «ты молодец, сынок», и тот едва смог сдержать эмоции. Даже всегда строгий и сухой Аштон толкнул меня локтем, изумленно таращась на отца с сыном, пусть так и не смог ничего вымолвить.

Почти повсюду Минерва ходила следом за королем. Будто дитя, от скуки достающее родителя, она не отходила ни на шаг, без устали бросая в него колкие фразы; ее тон был приказным, тяжелым – другие от его звука падали ниц и клялись в вечной верности, – но Эвеард игнорировал все капризы недовольной дочурки. Члены совета вторили ей, донимая вопросами, почему на заседании отсутствует принцесса, и король вновь и вновь отвечал, что для этого попросту нет причин. Он поручил Минерве помочь королеве в организации предстоящей свадьбы, и ее полный ярости крик в тот же миг услышали на всех этажах.

Я изображал искреннее недоумение, обсуждая со знатью перемены, столь внезапно произошедшие с королем. В первые дни никто не давал им положительной оценки: резкие изменения настораживают, заставляя задуматься о стороннем вмешательстве в дела короны. Подозрения большинства падали на новоприбывшего Рагну, что заставляло его хмуриться; воздух вокруг него в эти моменты будто бы сгущался. Я заметил, наконец, изменения и в нем; о них тоже говорили многие. Его глаза.

Когда колдун был спокоен и дружелюбен, они – светло-голубые, яркие на фоне загорелой кожи; многие из последних десятилетий, по слухам, он провел на юге. Когда до его ушей доносились сплетни о причастности «седовласого» к «неразберихе в замке», радужка глаз тут же заливалась янтарными оттенками. Пока что я знал лишь две эти ипостаси, но был уверен, что существовали и другие.

Несмотря на настороженное отношение, каждый шаг Рагны сопровождался компанией дам разных положений и возрастов. Мягкие черты юного лица в сочетании с высоким, худощавым, но обладающим кошачьей грацией телом привлекали женщин и без применения особых чар. Они просили его о личных встречах без лишних глаз, о зельях, о гаданиях – что особенно его оскорбляло, – но их общество ничуть его не интересовало. Лишь изредка он тешил самолюбие юной Элоди, исполняя для нее небольшие фокусы; впрочем, и этот жест выглядел вымученным. Его интересовали беседы – беседы обо всем на свете, – будто он много лет провел в тюремной камере, мучаясь в одиночестве и безмолвии, и теперь наверстывал упущенное. Эту его потребность с лихвой удовлетворяла Минерва, с которой он проводил большую часть свободного времени, заставляя прочих дам разочарованно вздыхать. Советник Лэндон – со встречи в покоях капитана старательно меня избегавший – часто составлял им компанию.

Спустя некоторое время к поведению короля привыкли, и плюсы от изменений стали очевидны. Магия Минервы на фоне этого будто ослабла: либо она не пыталась вновь управлять разумом отца, либо Эвлон заметно усложнил этот процесс. Весь королевский совет вновь подчинялся только законной власти, хоть одержимость принцессой и не исчезла, а лишь покинула зал переговоров. Как и Лэндон, теперь часто пропускающий собрания и получающий заметно меньше королевского внимания. Все встало на свои места: Эвеард будто вспомнил о родственной связи с Кидо, и все тепло его отцовского взгляда теперь направлялось к капитану, а не к советнику. Первый все еще не научился принимать отцовскую любовь; второй же быстро привык быть в немилости.

Дамиан Гаэлит – каким бы неприятным человеком он ни был, имя у него звучное, будто скользящий по языку мед, – почти всегда находился в компании куорианских воинов. Каждый день подолгу общался с ними, выслушивая их проблемы и замечания; те без конца жаловались на скучную Грею и тоску по морю. Казалось, что он искал прорехи в делах сына, чтобы затем ткнуть его в них носом, как щенка, и мне становилось искренне жаль Ханта – я никому не пожелал бы такого отца; не таким должен быть родитель. Выражение его лица всегда было дерзким и самодовольным, точь-в-точь как у сына, когда тот только прибыл в Грею, копируя поведение властного отца. Эвеард предпочитал избегать любого личного общения с Дамианом, делая исключения лишь для решения безотлагательных деловых вопросов.

Прогуливаясь по садам после завтрака, рядом с пышными ломкими ивами я встретил уже привычную взору пару. Минерва что-то увлеченно рассказывала, активно жестикулируя; колдун молча слушал, изредка подтверждая слова принцессы еле заметным кивком. Завидев меня, Рагна одними лишь глазами намекнул принцессе на мое присутствие; резко обернувшись, она одарила меня мягкой улыбкой, от которой почему-то стало не по себе.

– Сэр Териат, – поприветствовала она, присаживаясь в легком реверансе. Я нахмурился: с каких пор она так любезна? – Что-то не так?

– Все прекрасно, – услужливо ответил я. – Надеюсь, и Ваше Высочество находится в добром здравии.

– Со мной все прекрасно, и моя дражайшая сестра тоже в ближайшее время вернется в общество. Свадьба совсем скоро, вы представляете?

– Не могу дождаться, – выдавил я.

Минерва ухмыльнулась. Вот лицо принцессы, что мне знакомо: довольное уколом в самое сердце. Самой ей не было дела до свадеб: ни до свадьбы Ариадны, ни до своей. Я не помнил, чтобы ее руки приезжали просить принцы или прочие благородные мужи. Не слышал, чтобы в ее честь устраивали турниры, чтобы она влюблялась и сбегала на встречи с любимым, что странно, ведь она старше сестры на три года. В ее сердце не было места для любви; ей неведомо, каково это, когда сердце наполняется счастьем. Или она хотела, чтобы все остальные так думали.

– Магистр Рагна, – поприветствовал я.

Его глаза, до того бывшие светло-серыми, начали медленно желтеть, набирая цвет, будто лимон на ветке; зрачок сделался выразительным, но в какое-то мгновение резко сузился, сделав мага похожим на змею. У меня защекотало в груди.

– Териат, – обратился он, опустив все ненужные титулы. – Не хотите ли присоединиться к нашей беседе?

– Не смею вас беспокоить.

Магистр резко приблизился ко мне, и я инстинктивно сделал шаг назад. Руку обожгло короткой вспышкой боли; розовый куст за моей спиной обладал крупными шипами, без усилий впившимися в покрытую мозолями кожу.

– Поранились? – Рагна протянул руку, предлагая помощь, и глаза его заблестели торжеством. – Позвольте помочь.

Я тут же сунул раненый палец в рот, слизывая кровь, и почти смущенно улыбнулся.

– Не стоит, – отказался я. – Я переживал и более серьезные ранения.

Магистр, казалось, был приятно удивлен моей сообразительностью, и, будто бы сделав мысленную пометку, отпрянул. Глаза стали меркнуть, но, обратив лик к Минерве, он не позволил мне рассмотреть их. Как и принцесса, Рагна чувствовал неладное. Магия помогла бы ему разобраться с пробелами в моей истории, но он не сумел ее применить. Он не выполнил условия – не заполучил ни капли моей крови.

То, что мой отец однажды обращался к подобному магу, совсем его не красило; магия крови, хоть и негласно, была запрещена в большинстве известных нам королевств. Она позволяла узнать о человеке столь многое и столь многое с ним сделать, что и цену запрашивала соответствующую; я старался не размышлять, чего отцу стоило признание Кидо наследником короля. Немногие решались следовать кровавому пути, но те, что ступали на него однажды, уже не могли с него сойти. А отказаться от власти, что уже вкусил, – все равно что отказаться дышать.

Минерву утомило ожидание разрешения молчаливого конфликта.

– Хорошего дня, Териат, – бросила принцесса. – Будьте аккуратны в саду – розы в это время года страшно агрессивны.

В следующий раз я увидел их тем же днем на ужине. Ариадна действительно появилась в столовой – но лишь на минуту, чтобы перекинуться парой слов с Лианной, вероятно, принимавшей участие в ее лечении. Платье принцессы было простым и мятым – полагаю, в нем она последние дни лежала в постели, – волосы растрепаны, взгляд источал усталость. Я ощутил почти физическую нужду прижать ее к груди, забрать все недуги себе, чтобы вновь увидеть ее сияющей и улыбающейся, но в сердце кольнуло: я не видел ее такой мучительно давно. Она перестала выходить в город, где так любила бывать раньше, и проводила столько времени в компании ненавистных ей людей, что сама едва ли помнила звук своего смеха. Зато его помнил я – звонкий, искренний, заразительный, – и отдал бы все, чтобы услышать его вновь.

Неприятно признавать, но к обществу ненавистных лисице людей я привык и прикипел. В каком-то смысле мне нравилась их предсказуемость: я знал, что сэр Фалкирк сметет все блюда со своей половины стола в первые десять минут приема, а мадам Ботрайд осуждающе на него взглянет; знал, что милая Элоди попросит рассказать ей историю о странствиях, а ее старшая сестра будет флиртовать с кузеном принца Ханта; знал, в конце концов, что Минерва будет с презрением смотреть на непокорного отца, а король Дамиан вновь упрекнет сына в какой-нибудь мелочи. Их стабильность позволяла мне считать, что у меня все еще было время для хитростей и маневров, было время, чтобы придумать план по решению проблемы, из-за которой я оказался в замке. Проблемы, которую я по-прежнему затруднялся сформулировать, не понимая, что, кроме праздной жизни, я должен был познать за месяцы жизни в замке. Их стабильность оправдывала мою затянувшуюся слежку.

Глубокой ночью я тренировался в дальней части сада, что за последние недели стала мне родней покоев. Соловьи тихонько переговаривались на деревьях, будто обсуждая – а порой и осуждая – каждый мой выпад. Двигаться я стал лучше: увереннее, проворнее, точнее. Но особой связи с куском металла так и не почувствовал; тисовый лук все равно был мне ближе прочего оружия.

Когда небо на горизонте стало светлеть от первых лучей солнца, уши заложило от оглушающего звука. Несколько секунд я приходил в себя, отыскивая источник, пока, наконец, не понял: звенел колокол на вершине башни Заката. В ответ на пробежавшую на задворках разума мысль сам воздух будто бы переменился. Я тут же сорвался с места.

Бежал изо всех сил, мысленно проклиная себя за то, что зашел так далеко; сегодня я не пользовался магией, и прятаться не было нужды. Магия трепетала, реагируя на небывалое возбуждение разума, а ноги несли так, будто я скакал верхом, и лишь ускорились, завидев вход в замок. Я не успел отворить их сам; тяжелые деревянные двери распахнулись, будто весили не больше птичьего пера, и из-за них выбежала лисица.

Она жива. И она бежала ко мне. На ее лице не отразилось ни капли удивления от возникшего в рассветном тумане знакомого лица; она знала, что найдет меня тут, – некоторые из окон в ее покоях выходят на мою любимую часть двора.

Некогда ослабевшее тело вдруг набралось силы и гнева, и она, раскрасневшись, выкрикивала одно ругательство за другим. Я едва успел замедлиться, чтобы не сбить ее с ног, но сама Ариадна замедляться не собиралась; приблизившись, она стала яростно колотить кулаками в мою грудь. Я крепко обнял ее плечи, наплевав на глаза и уши, что стены замка отрастили за многие годы, и прижал ее к себе. Воздух вокруг пропитался болью и отчаянием, и, вырываясь, она била меня, пока силы совсем не иссякли. Когда лисица обмякла, я услышал жалобное всхлипывание. Рукав рубашки мгновенно намок.

– Она… она… – охрипшим голосом шептала принцесса. – Она его отравила.

Грудь стиснуло болью. Меня придавило к земле.

Оглушающий звон колокола. Звук голоса стражника со стены:

– Король мертв! Стража, к оружию! Король мертв!

Дополнение. Стих Териата

Говорят, если лиса оставила на земле следы,

Ступать по ним нельзя по доброй воле —

Иначе, помимо счастья, не миновать беды,

И вторить тебе вовеки будет горе.

Но знаешь, лисица, твои глаза не черны,

Шерстка не переливается рыжим огнем,

А нежные взгляды на тебя полной луны

Сменяются жаркими ласками солнца днем.

Предание бессильно, если не имеешь веры,

Как гибнет чувство без встречных взглядов,

Как пропадает душа, утопая в днях серых,

Как без друида и жриц не бывает обрядов.

Коли нужно горе, вырывай мое сердце – отдам.

Хочешь остановить – заколачивай двери.

Иначе я пойду по лисьим следам.

И лишь в лучшее буду верить.

Content

Рау Александра
Предание о лисьих следах

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Дополнение. Стих Териата