Александр Оганович Чубарьян

Научная дипломатия. Историческая наука в моей жизни

Предисловие

Приступая к написанию воспоминаний, я сразу же столкнулся с большими трудностями, поскольку, не имея собственных мемуарных устремлений, подробно не фиксировал огромное количество своих встреч и событий. Но один пример иного отношения к записям всегда сохранялся в моей памяти. Многие годы я был связан с выдающимся ученым, академиком, директором Эрмитажа Б.Б. Пиотровским. После каждой командировки за рубеж Борис Борисович безупречным каллиграфическим почерком записывал, с кем он встречался и каковы его впечатления от людей и от мест, где он бывал.

Позднее после смерти Бориса Борисовича были найдены десятки записных книжек, в которых он фиксировал свои встречи в зарубежных поездках. (Они были опубликованы.) И я понял, что такие записки – бесценный материал для мемуаров и вообще для воспоминаний о жизни и о людях, с которыми я встречался.

Стремясь восполнить досадный пробел, я начал вспоминать свои зарубежные встречи, как бы постфактум посещая страны Европы и США, международные организации, в которых работал. В итоге, когда пару лет назад я решил начать свои мемуары, у меня уже был собран значительный материал.

Но главным, конечно, для меня были собственные воспоминания. Я не хотел писать подробные мемуары обо всех перипетиях и событиях моей жизни, а решил обратиться прежде всего к моим международным контактам. С этим была связана практически вся моя жизнь.

Формально меня побуждали к этому, по крайней мере, два обстоятельства. Прежде всего, мои научные интересы. Так сложилось, что с 60-х годов я занимался историей советской внешней политики, а затем навсегда увлекся европейской историей, связями России с Европой. И это побуждало меня к постоянным контактам с европейскими историками, общественными деятелями, дипломатами.

И второе обстоятельство, повлиявшее на мои зарубежные контакты, заключалось в том, что с конца 1960-х годов я был заместителем председателя Национального комитета советских (а затем и российских) историков. Осуществление международных связей и являлось главной функцией Национального комитета.

В итоге, начиная с 1960-х годов, я участвовал во всех всемирных конгрессах историков, собиравшихся каждые пять лет, во многих десятках международных встреч и конференций. Я побывал почти во всех странах Европы и много раз – в США. Моими партнерами и собеседниками были многие ученые из всех стран Европы и США.

Все эти обстоятельства предопределяли мой выбор при написании воспоминаний. Я решил писать о моих зарубежных контактах, о связях с историками Европы и США.

Из других сторон моей жизни и деятельности я включил в мемуары несколько драматических эпизодов: дело Некрича, «мятежный партком».

Любые мемуары субъективны. Разумеется, и мои впечатления о людях и событиях – это мое личное восприятие. Учитывая нынешние события, все же рискну сказать, что наши связи с Европой в 1960–1980-х годах прошлого века, то есть в острый период холодной войны, и в последующие 1990-е годы создали солидную и весьма разностороннюю систему взаимоотношений зарубежных и отечественных ученых. Мне кажется также, что и люди того времени, наши партнеры во Франции, в Англии, США и в других странах (что, кстати, показывали и международные конгрессы) демонстрировали готовность к международному сотрудничеству.

Сейчас все большую популярность приобретает термин «научная дипломатия». О ней пишут специальные книги и статьи, ей посвящают научные конференции и международные проекты. Как писал известный французский ученый профессор П. Руффини, формула «научной дипломатии» включает в себя своеобразную триаду: «наука для дипломатии», «дипломатия для науки» и «наука в дипломатии».

В сущности, вся моя международная деятельность, начиная с 60-х годов и по настоящее время, может быть названа «научной дипломатией». Я и мои коллеги стремились использовать приемы и методы дипломатии в наших научных контактах, а с другой стороны, мы пытались своими научными контактами содействовать оздоровлению международного климата и смягчению международной напряженности. При этом не следует забывать, что все мои контакты пришлись на годы холодной войны, затем на тот короткий период, который виделся прелюдией к включению России вместе с Западом к широкой международной кооперации, а вскоре оказался предшественником нового обострения отношений России с США и с Европейским Союзом.

Я думаю, что описываемый мною опыт наших международных контактов может быть использован и сегодня.

Мне кажется, что он полезен в двух обстоятельствах. Во-первых, очевидная реальность того, что наука интернациональна и в этой связи она (даже в социально-гуманитарной сфере) оказывается выше или сильнее политической конфронтации и межгосударственных страстей (как в период холодной войны, так и в «санкционное» время). Находясь довольно часто в острых идеологических спорах и дискуссиях, мы с обеих сторон как бы соблюдали «правила игры», не выходя за рамки, определяемые общим убеждениям опасности столкновений.

Во-вторых, исторический опыт международного общения ясно показывает, что это общение (как и дипломатия в целом) основано на компромиссах, на учете интересов и особенностей другой стороны.

Эту совокупность факторов я хотел обозначить и показать в своих воспоминаниях и впечатлениях о моем участии в международном сотрудничестве, начиная с 60-х годов ХХ столетия и по настоящее время.

* * *

Вся моя жизнь проходила в Академии наук. Я работал ученым секретарем Отделения истории и, естественно, был в курсе всех событий и перипетий, происходивших не только в Академии наук, но и в идеологической сфере страны в целом. Помимо Отделения я был тесно связан с начала 1958 года до 1968 года с Институтом истории, а затем с Институтом всеобщей истории.

Работая в Отделении и в Институте, я встречался со многими десятками и сотнями людей, но пока решил не писать об этом в мемуарах. Может быть, позднее я вернусь к этому. В числе прочих соображений меня удерживает от описания работы в Академии то, что многие мои коллеги продолжают свою деятельность, а в истории нашей совместной с ними жизни и работы было много напряженных, а иногда и драматических событий.

В последнее время меня занимает еще один вопрос. Сейчас представления российских историков весьма существенно обновились и изменились. И в этих условиях приобретает особую важность наше отношение к прошлому наследию отечественной историографии. В этом плане я решил обратиться к своим основным трудам, чтобы оценить их с позиций сегодняшнего дня.

Перечисляя свои основные научные интересы, я могу назвать следующие: историю Брестского мира 1918 года и конференцию в Генуе 1922 года, предвоенный международный кризис 1939–1941 годов, историю холодной войны, а также проблему взаимодействия и взаимоотношения России и Европы в контексте истории формирования и эволюции «европейской идеи».

Свое нынешнее обращение к этим проблемам и соответственно к моим трудам по ним (а фактически по всем этим сюжетам я публиковал монографии и статьи) я решил обозначить в публикуемых мемуарах. Не призываю моих коллег заниматься подобной работой, но в отношении собственных трудов такое обращение мне казалось важным и интересным.

Кроме того, я решил включить в эти так называемые мемуары часть своих статей и интервью последних лет в современных средствах массовой информации (газеты, телевидение и радио), которые касаются моих нынешних зарубежных контактов и моих соображений о современных проблемах исторической науки.

Наконец я решил дополнить мемуары специальным разделом о моем участии в развитии сферы образования, связанном со школьными и университетскими проблемами преподавания истории и гуманитарных дисциплин в целом.

Часть первая

Мои воспоминания

Введение

Рискуя показаться банальным, я все же скажу, что на формирование человека, особенно в раннем возрасте, воздействуют многие факторы, и среди них прежде всего семья, родители, затем друзья и соседи, школа и институт. С какого-то возраста на человека начинает активно влиять общественная атмосфера, средства информации и коммуникации. И наконец, я возьму на себя смелость упомянуть и наследственный фактор. Я уверен, что гены закладывают в человеке нечто такое, что остается с ним на всю жизнь.

Я родился в Москве, и моя жизнь также навсегда оказалась связанной с Москвой. Этот огромный город, реальный мегаполис стал частью моего мироощущения. Столь большой город, да еще в течение многих лет с весьма малоорганизованной инфраструктурой (особенно в прошлом), давит на человека, утомляет его. Но для меня городская суета постоянно создавала впечатление чего-то такого, без чего жить невозможно.

За свою жизнь я объездил множество стран, но всегда меня тянуло обратно в Москву. Оказываясь в московском аэропорту или на вокзале и, бывало, раздражаясь от неустроенности и отсутствия комфорта, я тем не менее говорил себе с удовлетворением: «Я дома».

В какой-то мере город словно отравил меня, и, находясь на отдыхе, я очень быстро начинаю скучать по городской суете, по трудно переносимому ритму московской жизни, полной забот и волнений.

Обращаясь к своему детству, я вспоминаю и ту интеллектуальную среду, в которой находился с самых ранних лет.

Интерес к чтению и книге мне привили очень рано. Когда мне было пять-шесть лет, я ходил с другими мальчиками и девочками в скверик со строгой дамой, говорившей с нами по-немецки. Помню, что меня надо было заставлять играть или бегать, потому что я предпочитал сидеть с книгой в руках на скамейке и что-нибудь читать или просто смотреть картинки.

Оканчивая школу, я не колебался, куда идти учиться дальше. Мое гуманитарное призвание было определено ясно и без сомнений.

Я колебался только в одном – идти подавать документы в МГУ или в МГИМО. Думаю, что МГИМО интересовал меня в виду моей сильной политизированности с молодого возраста.

Помню, что под влиянием отца, занимаясь в школе, я составлял картотеки лидеров государств и политических партий. Часто я не мог дождаться утра, чтобы услышать по радио какую-либо новость о событиях в той или иной стране.

Мне нравилась международная деятельность, и я собирался поступать в МГИМО (тем более, что вопрос о поступлении в то время не составлял для меня трудности, так как я окончил школу с золотой медалью).

Вечером, накануне подачи документов в вуз, отец подошел ко мне и осторожно, в свойственной ему мягкой и деликатной манере, сказал, что все-таки, наверное, лучше получить настоящее классическое гуманитарное образование. И к утру я уже сделал свой выбор. Так в 1950 году я оказался на историческом факультете МГУ.

Выбор конкретной исторической специальности также не был для меня большой проблемой. В той или иной форме я знал, что займусь ХХ веком с акцентом на международные отношения и внешнюю политику.

Университетская жизнь всегда имеет свою прелесть. И, вероятно, студенческие будни и радости не давали нам возможности взглянуть поглубже на организацию лекций и на всю систему преподавания. Но не надо забывать и о том, что все мы – университет и его студенты – были частью существовавшей в стране системы и не ставили ее под сомнение.

Но когда я смотрю на те времена сегодняшними глазами, то могу сказать, что на историческом факультете ощущалось большое внутреннее напряжение. Именно в начале 1950-х годов на истфаке, как и во многих других местах, разворачивалась борьба против космополитизма, велись проработки и разоблачения.

Уже тогда мы могли различать характер лекций по древности и средневековью, да и по современности. Мягкие и лабильные характеристики С.Д. Сказкина, академический стиль А.Г. Бокщанина контрастировали с жесткими формулами Н.В. Савинченко, который читал нам курс по истории партии. Он строго следовал установкам «Краткого курса», не терпел никаких отступлений от «линии».

Но следует признать, что большинство студентов не проявляли каких-либо сомнений, хотя и не испытывали большого энтузиазма от этих лекций.

На моем мироощущении эти годы сказались весьма сильно. И опять это было связано с родителями. В конце 1952 года «Литературная газета» напечатала статью (или фельетон) о ситуации в библиотечном институте (МГБИ), где работал отец. Автор громил космополитическое гнездо в институте, называя различные фамилии, а затем специально остановился на роли моего отца. Он был тогда заместителем директора института по науке, и в фельетоне прямо указывалось, что он покрывает космополитов и должен нести ответственность.

Через пару недель отец вернулся домой очень поздно – он был вызван на бюро Химкинского райкома партии, – и я почувствовал, что дело плохо. По разговорам я понял, что отец ожидал худшего; во всяком случае он считал, что будет освобожден от работы. Но что-то не заладилось в райкоме, решающее заседание откладывалось, а затем наступил март 1953 года, и, как известно, все кампании тут же прекратились.

Но с тех пор разговоры о положении в стране, многочисленные дискуссии второй половины 1950-х и 1960-х годов перестали казаться мне чем-то имеющим отвлеченный смысл, не касающимися меня лично. И по моим домашним делам, и по учебе, а затем и по работе в Институте истории Академии наук я был активно вовлечен в общественную жизнь, что, как понимаю теперь, имело свои плюсы и минусы.

Многочисленные «политические» разговоры происходили и у нас дома, и у родственников, и у знакомых моих родителей. Именно тогда я впервые встретил Л.З. Копелева, который часто посещал квартиру родного брата моей мамы.

В 1997 году, находясь в Кёльне, я заехал к Льву Зиновьевичу (это было незадолго до его смерти), и мы вспоминали с ним то далекое, такое трудное и драматичное время. Он сказал, что помнит меня двадцатилетним студентом, жадно слушавшим разговоры о смысле жизни, о политике, о войне, а иногда и о режиме, который господствовал тогда в стране. Передо мной сидел старый человек с большой седой бородой, а я еле сдерживал слезы, вспоминая то время, мысленно видел молодого энергичного человека, только что вышедшего из тюрьмы, который открывал мне совсем другую сторону окружавшей меня жизни. Да и судьба моего дяди, в доме у которого я встречал Копелева, подогревала мой пессимизм. Дядю уволили из Московского университета, где он читал блестящие лекции.

После окончания университета я поступил в аспирантуру Института истории Академии наук, с тех пор моя жизнь оказалась связанной с этим институтом. Сначала это был объединенный институт истории, а затем, после разделения в 1968 году, Институт всеобщей истории.

Значительная часть моих научных интересов в 1950–1970-х годах была обращена на советскую внешнюю политику первых лет после Октябрьской революции, точнее, на историю двух конференций – переговоров о заключении Брестского мира 1918 года и Генуэзской конференции 1922 года.

Естественно, что сегодня есть соблазн сопоставить то, что мною было написано в те времена, с нынешними взглядами и оценками.

Когда я прочитал в одной из статей 1997 года, посвященной советской политике периода холодной войны (по новым архивным материалам), что во времена Сталина и Хрущева, Брежнева и Андропова наша внешняя политика находилась в тисках противоречий между идеологией мировой революции и национальными государственными интересами, то невольно обратился к своей докторской диссертации, опубликованной в 1972 году. Моя главная идея состояла в анализе теоретических основ советской внешней политики и в попытках обосновать тезис о том, что для Ленина центральной была дилемма – как совместить курс на поддержку мировой революции с защитой чисто национальных интересов. Кроме того, я пытался показать (насколько это было возможно в то время), что был один Ленин во время революции и другой – в начале 1920-х годов, накануне своей кончины, что не вызвало большого энтузиазма в тогдашнем Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

Помню, как мой научный руководитель Г.Н. Голиков, возглавлявший тогда сектор по изучению Ленина в ИМЛ, с которым у нас сложились очень добрые дружеские отношения, прочитав мою докторскую диссертацию, сказал с сожалением: «И чему я тебя научил…»

Но скоро я увлекся другой темой, которая занимает меня до сих пор. Познакомившись с несколькими книгами зарубежных авторов по истории европейской идеи, я решил в начале 1980-х годов написать первую в нашей историографии книгу на эту тему[1]. С тех пор Европа и «европеизм» привлекают меня все больше и больше. Я увлеченно работал над книгой примерно три года.

Мои занятия этой темой встречали довольно скептическое отношение. В издательствах, куда я обращался с предложением об издании книги, спрашивали: «А что это такое?»

А затем последовала и более определенная реакция. На одном из международных конгрессов историков я представил доклад о проектах объединения Европы, которые существовали в России в XVIII и в XIX веках.

Когда мы вернулись в Москву, на первом же заседании по подведению итогов конгресса один из весьма известных наших историков обвинил меня в отходе от классовых позиций и в «абстрактном пацифизме».

Действительно, занятие темой об «идее Европы» ввело меня в совершенно иную проблематику. От прежней своей излишней идеологизированности я погрузился в мир других категорий и реальностей, поскольку «идея Европы» (как она трактовалась в западноевропейской историографии) была неотделима от идей пацифизма и гуманизма, от проблемы прав человека, либеральных идей и ценностей.

И с тех пор занятие историей Европы стало, пожалуй, главной сферой моих научных интересов. Мы издали в Институте пять томов «Истории Европы», выпускали ежегодник «Европейский альманах». Я участвовал в международном издании «История европейцев», много лет являлся вице-президентом Международной ассоциации новейшей истории Европы. За эти годы мне довелось участвовать во многих десятках самых разнообразных конференций и круглых столов по европейской истории и европейской идентичности.

Я посетил почти все европейские страны. Европа перестала быть для меня абстрактным географическим понятием. Как известно, это и культурно-цивилизационная общность, и родина демократических идей и ценностей, но это и эпицентр двух мировых войн и холодной войны.

По западной терминологии я должен называться «европеистом», да, собственно, я этого и не скрываю. Одна из тем, которая меня особенно занимает, – «Россия и Европа».

Россия в силу своего географического положения, народонаселения, всей своей истории и культуры служит неким цивилизационным мостом между Европой и Азией, обладает неповторимыми чертами и особенностями, в большей мере связанными с ее духовным богатством и своими культурно-цивилизационными ценностями. Определенным итогом европейских изысканий стала моя книга «Российский европеизм»[2].

В ходе всех этих дискуссий для меня всегда важно ясно обозначить свою позицию. Прекрасно понимая особенности российской географии, цивилизации и культуры, я отнюдь не призываю Россию механически копировать чей-то опыт. Сейчас в России идут дискуссии о российской идентичности и о национальной идее. На многочисленных собраниях явственно обозначились различия между российскими учеными. Наши разногласия напоминают мне дискуссии середины XIX века, которые тогда также раскалывали русское общество. Россия своей историей, культурой и традициями органически связана с Европой, поэтому было бы противоестественно и просто неразумно идти против этого.

Вспоминаю 1989 год, когда я был в числе экспертов М.С. Горбачева, сопровождавших его во время визита во Францию. По программе визита Горбачев выступал в Страсбурге в Европейском парламенте. И я как эксперт, участвовал в подготовке этой речи. Никогда не забуду, как весь зал встал и приветствовал Генерального секретаря КПСС, когда он говорил об общечеловеческих ценностях, о приоритете прав человека, свободы и демократических принципов.

Я считаю, что занятия европейской историей и европейскими делами внутренне сильно повлияли на мое мироощущение или, как теперь говорят, ментальность, на мои политические пристрастия и ценностные ориентации. Они подготовили меня к тому, что я не только согласился, но и внутренне принял те перемены, которые произошли в нашей стране во второй половине 80-х годов прошлого века.

Я не собирался отрекаться от своих прежних трудов, но легко и с внутренним убеждением воспринял курс на обновление наших исторических представлений, на выработку новых подходов к истории в целом и, естественно, к истории ХХ столетия.

Считал ранее и продолжаю считаю сейчас, что прямолинейный консерватизм и нежелание что-либо менять в своих убеждениях не могут рассматриваться как достоинство и признак «цельности» мировоззрения. В сущности, вся наша жизнь и, следовательно, история – это цепь постоянных изменений и эволюций.

Ведь очевидно, что мы жили в обстановке жесткого идеологического контроля, и этот контроль велся не только извне, но и существовал внутри каждого из нас. Может, самоцензура была пострашнее любой цензуры, потому что она эрозировала человека, порождала страх, апатию и постоянную рефлексию.

Свобода и независимость для историка (как и для любого ученого), возможность самовыражения составляют такие ценности, которые превышают остальные. И это раскрепощение мне представляется одним из главных событий и моей жизни, хотя я понимаю, что наше поколение не может полностью уйти от прошлого; это удел уже следующих, более молодых поколений.

Но, конечно, вопрос о свободе и независимости не так уж прост, потому что за всем этим стоят не только проблемы методологии и психологии, но и коллизия политических и идейных пристрастий, жизненных установок, и, наконец, вся прожитая нами жизнь с ее успехами, достижениями, неудачами и ошибками. За этим стоят наши родители и друзья, жизнь которых не уходит из нашей памяти и заслуживает нашего уважения.

Возвращаясь к 1960–1970-м годам, к периоду моей работы в Институте истории Академии наук, я не могу не вспомнить, какие это были сложные годы. Научное творчество было сильно политизировано и идеологизировано. В институте проходили постоянные обсуждения и проработки. Особенно запомнились заседания, касающиеся так называемого дела А.М. Не-крича, а также наших скандинавистов (К.М. Холодковского и А.С. Кана).

Я помню и заседания, направленные против А.А. Зимина и его концепции происхождения «Слова о полку Игореве». Большая аудитория института на улице Дмитрия Ульянова была заполнена до отказа, было впечатление какого-то важного, экстраординарного политического события, а отнюдь не научного заседания. Я лично мало знал А.А. Зимина, но его убежденность, даже некоторый род фанатизма, производили впечатление.

Как это часто бывало в истории, его версия, хотя и не принятая научным сообществом, вызвала всплеск интереса к «Слову» и к новым исследованиям его истории, содержанию и структуре.

Институтская атмосфера тех лет была весьма противоречивой.

С одной стороны, в институте работали прекрасные ученые – А.З. Манфред, Б.Ф. Поршнев, С.Л. Утченко, С.Д. Сказкин, А.Н. Неусыхин и многие другие. Они превосходно знали европейскую историю, были широко образованы, умны, остроумны. С некоторыми из них у меня сложились подлинно дружеские отношения. Они знали и соблюдали тогдашние правила игры, но при этом понимали суть происходившего, знали, кто и что собой представляет. Ко многим из них, людям неординарным, в руководящих инстанциях относились без большого энтузиазма.

Но наряду с ними в институте работали и те, кто был сторонником жесткого идеологического контроля, готовым продолжать привычную практику проработок.

Впрочем, мне было заметно, что даже тогдашние руководители старались спускать на тормозах идеологические преследования.

Я вспоминаю, пожалуй, одно из самых острых заседаний тех лет – обсуждение в Отделении истории так называемого нового направления в науке (П.В. Волобуев, К.Н. Тарновский и другие).

Соответствующий отдел ЦК КПСС оказывал сильное давление, требовал принятия идеологических и организационных мер. Заседание проходило почти целый день. Но только позднее я понял, как умело и продуманно тогдашний академик-секретарь Отделения Е.М. Жуков и многие выступавшие старались избежать крайних мер, формально удовлетворить инстанции и в то же время спасти «обвиняемых» историков.

Словом, это было сложное время.

Большая часть моей научной деятельности была также связана с историей и предысторией Второй мировой войны. Вокруг этой проблемы накопилось много «горючего материала». Причем основные дискуссии были сосредоточены вокруг пакта Молотова–Риббентропа. Вскоре после окончания войны американцы опубликовали сборник документов о нацистско-советских отношениях, куда впервые поместили секретный протокол к советско-германскому пакту августа 1939 года о разделе сфер влияния в Европе. В течение многих лет советские историки отрицали наличие этого протокола, пытались усмотреть разночтения в подписи Молотова на договоре, в приложениях к нему и т.п.

Практически на всех конференциях по истории международных отношений периода Второй мировой войны зарубежные коллеги постоянно задавали нам вопросы о пакте. Я помню формулу, которую использовал академик В.М. Хвостов. Он долгие годы возглавлял историко-архивное управление МИД и, конечно, был в курсе многих дел. Вообще, это был человек своего времени и типичный представитель той системы, хотя и несколько своеобразного толка. Его отец был известным историком дореволюционной России, сам В.М. Хвостов получил прекрасное образование. Он сочетал в себе черты ученого, государственного деятеля и чиновника. Я в течение ряда лет работал с ним, когда он был директором института, а я – ученым секретарем. Он был очень требовательным человеком в отношении подчиненных, но ценил преданность делу и четкость в работе.

Так вот, на одной из конференций, кажется, это было в Западной Германии, на прямые вопросы о существовании секретного протокола В.М. Хвостов ответил: «Я этот протокол не видел». Только спустя много лет я понял смысл ответа – он явно не хотел связывать себя с какими-то обязывающими формулами.

Но вернемся к пакту. В конце 1980-х годов развернулась острая дискуссия о пакте и секретных протоколах к нему. Думаю, что не так часто не только в нашей истории, но и в истории других стран, историческими сюжетами занималось руководство страны и парламент.

Именно в это время я вплотную решил заняться периодом 1939–1941 годов. Я принимал участие во многих дискуссиях и присутствовал на заседании Съезда народных депутатов, осудившем заключение советско-германского пакта.

Особенно мне запомнилось одно драматическое заседание интеллигенции, которое проходило в середине 1989 года в Таллине. Пожалуй, я не помню большего накала страстей и столь яростных обвинений в адрес Советского Союза как на этом мероприятии. Тогда мы еще официально не признавали существование секретных протоколов к советско-германскому пакту, но все шло к этому. Я искал аргументы, пытаясь найти контакт с аудиторией, но все было напрасно. Только спустя час, за ужином, мои эстонские собеседники несколько смягчились, во всяком случае признали, что персонально ко мне их претензии мало относятся.

Я думаю, что для раскрытия исторической правды и обновления наших исторических представлений те события имели большое значение.

Важным этапом для меня стала конференция в Берлине, тогда Западном, (в здании рейхстага), посвященная 50-летию начала войны, с участием многих представителей западногерманской исторической элиты. На конференции с приветствием к участникам обратился канцлер Г. Коль. Здесь я делал доклад о пакте Молотова–Риббентропа; здесь же я впервые после его отъезда из страны увидел А.М. Некрича, ранее мной упомянутого, известного историка, в прошлом сотрудника нашего института.

Позднее я опубликовал ряд статей на тему пакта Молотова–Риббентропа; много раз работал в архиве Public Record Ofif ce в Лондоне и в архиве французского министерства иностранных дел. Разумеется, работал я и в наших архивах, в том числе в Президентском.

По этому периоду я уже опубликовал статьи по советско-финляндской войне, по советской политике в сентябре–октябре 1939 года, и, наконец, в 2008 году издал большую книгу о Сталине периода 1939–1941 годов[3].

Но занятия этой проблемой имели не только чисто научный смысл. Они ввели меня в круг общественных дискуссий, познакомили со многими людьми.

В этих работах и, главным образом, в упомянутой книге я стремился изложить свое представление о событиях той драматической эпохи. Моя основная мысль заключается в том, что события того времени (как, впрочем, и других периодов) – это сложная и противоречивая, многофакторная и многовариантная история.

Я предполагал, что моя «центристская» позиция в объяснении таких сложных и идеологически острых вопросов вызовет критику и «слева», и «справа», но изложил все так, как это тогда понимал. А что касается критики, то, как я представляю, это судьба всех тех, кто исповедует срединную позицию, стараясь избегать крайности и односторонности.

Думаю, что в оценке предвоенных событий, как и во многих других случаях, мы уже прошли период излишних эмоций и крайностей. И сегодня мы нуждаемся в синтезе, в понимании всей сложности событий того времени. Определив наши гражданские позиции, мы как историки должны в комплексе рассмотреть и геополитические факторы советской политики, позицию западных стран и влияние идеологии, вопросы морали и права и воздействие личностей на формирование и реализацию внешнеполитического курса. В этом плане большая международная конференция, посвященная периоду 1939–1941 годов, которую мы провели в Москве в начале 1996 года, имела чрезвычайно большое значение. На ней мы как бы подвели итоги нашей работы по исследованию российских архивов и определили программу на будущее.

Думаю, что аргументированные выступления наших коллег из Германии и США, да и российских специалистов, расставили точки над «i» и в истории с версией В. Суворова (Резуна) о том, что Сталин якобы готовил превентивное нападение на Германию в июле 1941 года. Серьезных документов и доказательств в подтверждение этой версии не было обнаружено ни в наших архивах, ни в архивах других стран.

Но исследование всего этого времени несомненно будет продолжаться, ибо это был один из самых драматичных периодов в истории ХХ века. Прошло ведь уже 80 лет, но и по сей день во многих странах создаются все новые и новые труды, ведутся поиски новых документов.

Видимо, такие критические периоды в истории, как Вторая мировая и Великая Отечественная войны, становятся «вечной» и постоянной темой, привлекающей внимание историков. И особенно это важно для нашей страны и историографии, учитывая множество версий, оценок и позиций, и недоступность в прошлом многих документов, и, наконец, то, что некоторые последствия того времени мы ощущаем и сегодня (наши споры с прибалтийскими странами об оценке событий 1940 года и т.д.).

Мои занятия проблемами внешней политики и международных отношений развивались по двум направлениям. Помимо событий 1939–1945 годов я начал активно интересоваться историей холодной войны.

Все началось с того, что в институт обратился исполнительный директор проекта по истории холодной войны Центра Вудро Вильсона в Вашингтоне Джим Хершберг. Он предложил нам длительное сотрудничество в реализации проекта. И в результате в 1993 году мы провели в Москве большую и представительную конференцию о новых документах (в основном из российских архивов) и новом взгляде на историю холодной войны.

Эта тема привлекала внимание многих международных и национальных организаций. Помимо упомянутого проекта в Центре Вудро Вильсона в США существовали и другие центры по изучению холодной войны. В Европе группа ученых из Италии, Франции, Англии и Германии также создали некую структуру и периодически организовывали конференции. В Чехии интересуются прежде всего событиями 1968 года, в Венгрии был создан специальный институт по изучению революции 1956 года, поляки исследовали события 1980–1981 годов.

Я рад, что наш институт стал головным, во многом определяющим центром по изучению в России истории холодной войны. Мы организовали специальную группу, привлекли молодых историков, провели две конференции по теме «Сталин и холодная война». В Институте всеобщей истории РАН по итогам этих конференций опубликованы работы: «Холодная война: новые документы и подходы» (1994) и «Сталин и холодная война» (1998).

И постепенно, с расширением сферы нашей вовлеченности в изучение истории холодной войны, я сам также все больше увлекался этой темой. Для конференции в Эссене я сумел поработать в президентском архиве по обстоятельствам подготовки известной советской ноты по германским делам в марте 1952 года.

Еще во времена М.С. Горбачева по поручению тогдашних властей я отвозил в Прагу комплекс документов о событиях 1968 года из наших архивов и принял участие в конференции с участием А. Дубчека и других деятелей Пражской весны. Это была очень интересная конференция; меня поразил тогда сам Дубчек – он оставался романтиком, приверженцем идеи «социализма с человеческим лицом». И уже тогда я видел, что новое поколение чешских политиков и ученых смотрели на Дубчека и его единомышленников как на утопистов и людей далекой прошлой эпохи.

В 1995 году в Осло мы провели совместно с Нобелевским институтом (который тоже имел специальную программу по истории холодной войны) конференцию об обстоятельствах ввода советских войск в Афганистан.

Мы привезли на конференцию в Осло большую делегацию, включая бывших партийных функционеров, крупных военных и дипломатов; от американцев были прежний руководитель ЦРУ, люди, близкие к Картеру и Бжезинскому. Интересно, что степень противоречий между российскими и американскими участниками были порой ниже, чем между представителями России. Наши «ответственные» генералы и партийные функционеры явно не одобряли «новые мышления» историков, велик был их критический запал в отношении тогдашнего советского руководства. Подробнее об этой конференции я рассказываю в разделе о проектах по истории холодной войны.

Наконец по приглашению телекомпании Си-эн-эн в США и известного деятеля и владельца лондонского театра «Ковент-Гарден» Джереми Айзекса в Англии я согласился участвовать как консультант от России в подготовке восемнадцатисерийного документального фильма об истории холодной войны. Эта работа оказалась увлекательной и интересной. Специально подобранная команда проводила опросы в разных странах. Я поражался, какое количество людей они нашли в России. Здесь и маршалы, и бывшие министры, и дипломаты, и простые колхозники. В итоге фильм получился весьма интересным. Он продавался Си-эн-эн в разные страны (естественно, за немалые деньги), впрочем, российскому телевидению этот фильм руководство Си-эн-эн подарило

В ходе работы над фильмом для меня особый интерес состоял еще и в том, что я находился в курсе многочисленных интервью, подготовленных в разных странах. Мне периодически привозили в Москву уже отснятые кадры; словом, это оказалось новой и несколько неожиданной стороной исторического знания.

В связи с этим я очень заинтересовался так называемой устной историей. В Институте всеобщей истории мы организовали специальный проект и записывали интервью со многими нашими политиками, дипломатами, учеными, военными и другими деятелями.

В итоге я очень сильно и глубоко вник и в эту проблематику. Помимо чисто конкретных и весьма увлекательных материалов я занялся теоретическими проблемами, находящимися фактически на стыке истории и политологии.

Но в связи с этим меня заинтересовал вопрос о механизме и процессе принятия решений в советском руководстве в кризисных ситуациях периода холодной войны. Я прочитал лекцию на эту тему в Нобелевском институте в Осло и закончил большую статью, пытаясь рассмотреть процесс принятия решений на четырех примерах: плана Маршалла, советской ноты по германским делам в марте 1952 года, ввода войск в Чехословакию в августе 1968 года и в Афганистан в 1979 году.

В процессе своей работы и во время реализации разных проектов я познакомился с десятками людей – участниками событий периода холодной войны, как из нашей страны, так и со стороны Запада. Среди них – бывший председатель КГБ и руководитель ЦРУ, руководители советского МИДа и американского Государственного департамента, ведущие советские и западные дипломаты.

Проект устной истории позволил не только собрать воспоминания участников, но и самому снова обратиться к обстановке тех лет, свидетелем которых было наше поколение.

Как историк я открывал для себя новую в отечественной историографии тему – изучение процесса принятия внешнеполитических решений, главным образом в советском руководстве; получил возможность поработать в наших архивах и в итоге поставить некоторые общие вопросы теории и методологии международных отношений второй половины ХХ столетия.

Было очевидно, что есть еще очень много неразгаданных историй – упомяну только дискуссии вокруг так называемой инициативы Берии по германскому вопросу в 1952–1953 годах, намеки в документах на некоторые взаимные движения навстречу друг другу Черчилля и Сталина в 1947–1948 годах (т.е. в самом остром периоде начала холодной войны), неясный поворот в намерениях советских лидеров в отношении Афганистана в 1979 году (от твердого заявления ни в коем случае не использовать наши войска до неожиданного решения в декабре 1979 года осуществить ввод войск) и другие важные темы.

Реализация проектов по истории холодной войны значительно расширила международные контакты Института всеобщей истории РАН и мои личные связи со многими историками.

Впрочем, международная деятельность и раньше составляла чрезвычайно важный компонент моей работы, оказала большое влияние на меня как на историка, воздействовала и на мою общественную позицию.

Впервые я поехал на мировой конгресс историков в 1965 году в Вену. Я был секретарем нашей делегации и работал в постоянном контакте с академиком А.А. Губером. Это был обаятельный человек, перенесший страшную трагедию (его сын утонул у него на глазах), и общение с ним было в высшей степени приятным и полезным. Теперь это кажется просто смешным, но тогда нам надо было учиться общаться с нашими «идеологическими оппонентами». Подробно о нашем участии в мировых конгрессах я пишу ниже, а здесь хотел бы рассказать об особой роли академика А.А. Губера.

Александр Андреевич Губер был председателем Национального комитета историков и в этом качестве участвовал во всех заседаниях в ЦК партии и других инстанциях. И я потом видел Губера, так сказать, «в деле», на самих конгрессах. Конечно, это была отличная школа. Александр Андреевич амортизировал жесткие идеологические разногласия, он старался не спорить с «инстанциями», но реально на конгрессах в советской делегации царила обстановка деловитости и доброжелательности, без навязывания и проработок.

Губер стал для меня примером в том, как надо вести себя с зарубежными партнерами. Он защищал интересы советской страны, но и искал с западными партнерами общий язык и общие решения. Думаю, что в сложных условиях того времени А.А. Губер представлялся нашим зарубежным коллегам приемлемым партнером и собеседником.

После мирового конгресса историков в Москве в 1970 году я практически был вовлечен уже во все международные контакты наших историков. Вначале в качестве ученого секретаря, а затем многие годы как заместитель Председателя Национального комитета советских, а затем и российских историков. Я участвовал в подготовке и организации мировых конгрессов историков в Вене (1965), Москве (1970), Сан-Франциско (1975), Бухаресте (1980), Штутгарте (1985), Мадриде (1990), Монреале (1995), Осло (2000), Амстердаме (2010), многих двусторонних встреч с историками США, Англии, Франции, Италии, Испании, Швеции, Польши, Чехословакии и других стран.

В течение многих лет я работал в Национальном комитете с академиком Е.М. Жуковым, а затем длительное время – с академиком С.Л. Тихвинским.

Поездки с Сергеем Леонидовичем Тихвинским на многие заседания бюро и Генеральной Ассамблеи Международного Комитета исторических наук (МКИН) стали для меня отличной школой.

Я видел, как умело, принципиально и вместе с тем очень тактично вел С.Л. Тихвинский переговоры со своими коллегами, добиваясь повышения престижа нашей науки и заслуживая уважение многих представителей зарубежной исторической науки.

С 1990 года я сам стал членом бюро МКИНа, а с 1995 года по 2000 год был вице-президентом этой самой крупной мировой организации исторической науки. Более подробно я описал эти вопросы в разделах, посвященных деятельности МКИН и моего участия в его работе, но некоторых моментов стоит коснуться и в этом «Введении».

Многим памятно, сколь острыми и непростыми были наши встречи с зарубежными историками.

Я не забыл, например, как напряженно проходила подготовка к Международному конгрессу историков в Москве в 1970 году. Постоянные заседания в Отделе науки Центрального Комитета партии, рассмотрение всех дискуссий сквозь призму идеологической борьбы – составляли фон, на котором в течение нескольких месяцев мы готовились к конгрессу.

Нечто похожее проходило и во время других не столь крупных встреч. Справедливости ради надо сказать и о том, что наши западные партнеры так же довольно жестко и весьма идеологизированно относились к нашим концепциям.

Я увидел, так сказать, «в деле» гражданскую позицию известного польского историка, президента Международного Комитета исторических наук и президента Польской академии Александра Гейштора. Группа венгерских историков – специалистов по экономической истории Ж. Пах, Д. Ранке и И. Берендт – воплощала в себе новые тенденции в историографии. С ними активно сотрудничали наши академики И.Д. Ковальченко и В.А. Виноградов. Я знал многих моих коллег-соотечественников, которые испытывали тогда такие же чувства и настроения. Поэтому, когда в конце 1980-х годов мы заговорили о том, что советские ученые должны стать частью мирового сообщества, для меня это было и естественной программой действий, и одновременно запоздалой формулой.

Но международная сфера не ограничивалась для меня лишь профессиональной деятельностью. В течение многих лет я был активно связан с Комитетом молодежных организаций СССР, с Пагуошским движением ученых, с Комитетом за европейскую безопасность и сотрудничество. Эта сфера познакомила меня с десятками людей и в нашей стране, и за рубежом, также подталкивая к мыслям о нашей органической связи с мировой общественностью.

Из многочисленных поездок и встреч я особенно хотел бы выделить две.

В 1961 году в составе молодежной группы (нас было семь человек) мы проехали по многим американским университетам от Вашингтона до Техаса, провели десятки встреч. Не будем забывать – это был один из самых острых периодов холодной войны. И, может, впервые я реально почувствовал, что между нами – молодыми людьми СССР и США – нет особых противоречий, что существуют те самые общие ценности.

И вторая поездка состоялась через несколько лет – в Брюссель. Я был в составе небольшой молодежной делегации, которая направлялась на встречу с лидерами молодых социалистов Бельгии.

Перед отъездом в Москве в ЦК комсомола и в ЦК партии нам подробно объяснили, какая «ценностная» пропасть разделяет коммунистов и западных социал-демократов. Но поездка снова дала мне возможность поразмышлять о сущности западной социал-демократии; я увидел, что она пользуется широкой общественной поддержкой. Все эти многочисленные контакты по общественной линии укрепляли мое устремление к нашему включению в мировое сообщество.

В конце 80-х годов наша историография отходила от идей и практики конфронтации, мы все чаще находили общий язык с нашими зарубежными партнерами не только по конкретным историческим проблемам методологии и философии науки. Мы как бы заново открывали идеи и концепции Макса Вебера и Арнольда Тойнби, Артура Шопенгауэра и Фридриха Ницше, Николая Бердяева и Владимира Соловьева. И в этом смысле мы действительно по-иному включались в мировое сообщество историков.

Я уже писал, что вся моя научная деятельность в той или иной мере была связана с Институтом истории, затем с Институтом всеобщей истории Академии наук. Совершенно новый этап наступил после моего избрания директором Института всеобщей истории. И дело было не в том, что я обрел новые обязанности и ответственность; у меня появилась возможность реализовать многие идеи и мое видение места и роли института в общей системе исторического знания в стране. В связи с этим я хочу сказать несколько слов еще по одному вопросу.

По роду своей работы в Национальном комитете историков я очень часто бывал в контакте с сотрудниками Центрального Комитета партии; там работали разные люди, с различными характерами и склонностями, со многими из них у меня были хорошие отношения. Но дело было не в людях. Почти всегда возникало ощущение какой-то зависимости от «высшей силы», которая могла многое разрешить или запретить. Я не могу пожаловаться на какие-то большие притеснения, но меня не оставляла мысль, что для моей деятельности постоянно существовали некие лимиты и пределы, которые я не мог переступить, и это вызывало чувство неуверенности и сомнения.

Последним и, может, самым серьезным проявлением эпохи лично для меня стали обстоятельства моего утверждения директором Института всеобщей истории в 1988 году.

Сначала были выборы, первые реальные выборы в нашем институте. Было три кандидата, велась честная борьба; мы представляли разные программы, старались мобилизовать наши силы, способности и возможности, т.е. все происходило так, как и при любых выборах с несколькими кандидатами, к чему мы сейчас уже привыкли.

Я был избран с большим преимуществом и испытывал естественное чувство удовлетворения. А дальше началось нечто не очень понятное. Меня не утверждали несколько месяцев – тогда еще продолжала существовать система утверждения директоров институтов в высших инстанциях.

И опять у меня возникло ощущение постоянных «лимитов» в отношении меня, за которые пускать было не положено.

Один из академиков, а это был Евгений Максимович Примаков, с которым у меня были хорошие отношения, по своей инициативе позвонил тогдашнему секретарю ЦК по идеологии, и тот, как мне рассказывали, без особого энтузиазма сказал: «Раз коллектив его выбрал, пусть работает». Все же за окном был уже 1988 год, и времена кардинально менялись.

Принципиальный вопрос, который после избрания директором встал передо мной и моими коллегами-единомышленниками, заключался в том, чтобы понять, насколько глубоко и кардинально мы готовы и должны пересмотреть наши прежние исторические представления. Не будем забывать, что в тот период в стране, обществе и в нашей науке было довольно широко распространено мнение, что следует перечеркнуть все старые идеи и всю старую историографию, признав их устаревшими и несостоятельными.

Мы провели в 1989 году большую конференцию российских специалистов, в основном сотрудников института, на которой фактически определили направления и перспективы развития изучения всеобщей истории в целом и задачи института.

Я думаю, что эта конференция, хотя и не получившая большой общественной известности, имела для нас принципиальное значение. Материалы конференции были опубликованы в двух небольших книгах, которые очертили пути обновления наших исторических представлений на длительную перспективу.

Одновременно в институте была проведена международная конференция по проблемам цивилизаций.

Как видно, мы обратили основное внимание на проблемы методологии. Надо было уйти от одномерного понимания истории, не отбрасывая полностью марксизм, но воспринимая его как одну из политических теорий, рассматривая исторический процесс как сложное и многофакторное явление.

Наши теоретические новации были в большой мере связаны также с новым пониманием роли человека в истории. Мы вышли на совершенно новые трактовки, касающиеся духовной сферы деятельности и так называемой ментальности людей, делая акцент на их повседневную жизнь.

Важными этапами нашего нового видения истории, по моему мнению, стала серия конференций по социальной, политической и интеллектуальной истории. Фактически мы вырабатывали совершенно новый взгляд на содержание и место социальной истории.

Я понимал, что на начальном этапе любого переходного периода и особенно на этапе такой ломки старых представлений бывает необходимым «перегибать палку», действовать более резко, чтобы достичь результата, иначе возникает опасность, что сила инерции и стагнации, приверженность устоявшимся теориям (а их сторонников всегда немало) помешают движению вперед и коренному обновлению наших представлений. Меня обрадовало, что большинство ученых института поддержало эту линию. Видимо, сказывалось и то, что в силу самой специфики нашего предмета (всеобщая история) мы были менее идеологизированы, чем специалисты по отечественной истории, и открыты для бóльшего включения в мировую историографию.

Став директором, я столкнулся еще с одной весьма сложной проблемой, которая существует и поныне.

В институте (наверное, как и в других учреждениях, особенно связанных с идеологией) работали люди разных исторических взглядов и политических убеждений. Я никогда не скрывал своих позиций и свою ориентацию на обновление наших представлений и пересмотр многих сторон нашей деятельности. Но с самого начала моим стремлением была выработка неких «правил игры». Мы не подписывали пактов или соглашений, у нас не было каких-либо договоренностей. Но мои коллеги приняли то, что мы элиминируем политическую и идеологическую деятельность из стен института (особенно в рабочее время). Кроме того, я и мои коллеги в дирекции были едины в том, что мы должны давать возможность для выражения разных взглядов и исторических позиций.

Я убежден, что реальный плюрализм в научной работе должен быть нормой, правилом и стимулом. Но важно, чтобы историк не оказывался бы в плену идеологических схем и стереотипов, а в своих исследованиях основывался на реальных фактах и документах.

Опираясь на открытие архивов, мы наметили новые рубежи в исследовании истории ХХ столетия в целом. Я сделал об этом доклад на заседании Президиума РАН, и для меня это событие стало важным рубежом в научной работе.

После трех лет напряженной и творческой работы пришло осознание, что мы действительно сделали решающий шаг к новому пониманию истории, и новые подходы стали доминирующими в нашей деятельности.

Но нам предстояло также утвердиться как реальной и органичной части мирового сообщества историков. Довольно неожиданно представился благоприятный случай – предстоял юбилей известной французской школы «Анналов». Отношение к этой школе, близкой к марксистским методам, стало в советские времена неким символическим мерилом. Известно, что в нашей идеологической, да и весьма часто в политической практике наиболее «опасными» считались не столько крайне правые и консервативные течения, сколько левоцентристские, иногда даже близкие к марксизму.

И вот мы решили провести в Москве (потом выяснилось, что подобная встреча состоялась только в Москве) большую международную конференцию, посвященную юбилею школы «Анналов».

В Москву приехал цвет историков из многих стран. Здесь были Жак Ле Гофф, Пьер Тубер, Морис Эмар и другие – из Франции, Карло Гинзбург – из Италии. В это же время мы пригласили в Москву мэтра французской, да и, пожалуй, всей европейской историографии профессора Жоржа Дюби.

Эта конференция как бы символизировала утверждение нового образа Института всеобщей истории в Москве в мировой историографии. После нее я посещал многие страны и повсюду видел положительную реакцию на проведение институтом этой конференции.

Институт значительно повысил свой международный престиж. Поставив задачу добиться кардинального обновления в изучении всеобщей истории и в деятельности института, мы понимали, что важнейшим средством для этого станет сохранение наиболее квалифицированных кадров, способных к восприятию новых идей, и привлечение молодежи. В условиях трудной финансовой ситуации пополнение института было весьма непростым делом.

Мы отвергли линию на тотальное сокращение численности сотрудников института, хотя и испытывали постоянную нехватку средств. Курс на сочетание опытных ученых и молодых специалистов себя полностью оправдал.

В институт было взято более 40 молодых сотрудников (либо через аспирантуру, либо после окончания университета). Любопытно, что больше всего мы получили специалистов по древней и средневековой истории. Все-таки престиж этих исторических дисциплин оставался по-прежнему высоким.

Отрадным стало и то, что в последние годы на работу в институт пришли молодые специалисты по истории ХХ века. Я объясняю это тем, что их привлекает возможность работать в архивах, причем не со второстепенными и региональными материалами, а с документами высших органов власти (протоколы Политбюро и т.п.).

Кроме того, хочется надеяться, что общий высокий престиж института сыграл свою роль в стремлении молодежи прийти в институт работать или учиться в аспирантуре.

Но полнокровное участие молодежи в научной деятельности оставалось еще делом будущего, а пока я видел одну из первостепенных задач, чтобы максимально активизировать так называемое среднее поколение – тех, кому было от 40 до 50 лет. Именно они реально могли уже «делать погоду» в исторической науке. Я видел, что многие из представителей этого поколения были свободны от идеологических клише, стереотипов и предубеждений, хорошо знали зарубежную литературу и теоретические новации последних лет (концепции постмодернизма, макро- и микроистории и т.п.), были открыты новым методам исследования, использовали в своей работе компьютеры и прочие технические новинки.

Впрочем, я был далек от идеализации положения в институте и ситуации в области исторической науки в целом. Многие из наших сотрудников оставались малоактивными, а старое мышление с трудом уходило в прошлое. Можно было наблюдать и элементы стагнации, которая всегда проявляется там, где нет постоянного генерирования новых идей и методов. Да и старая приверженность российской интеллигенции к конформизму снова давала о себе знать. Я часто наблюдал апатию и равнодушие.

И все же жизнь показала, что курс на обновление, взятый институтом тридцать лет назад, принес свои результаты. С удовлетворением я наблюдал, как стремление к более фундаментальному и синтезирующему взгляду на прошлое становилось преобладающей тенденцией. Именно поэтому я отвергал весьма распространенные идеи о кризисе российской исторической науки.

Но моя жизнь была во многом связана еще с одним событием, которое представляется мне весьма важным и перспективным для института. В 1995 году состоялось решение правительства создать на базе курсов переподготовки преподавателей общественных наук нового гуманитарного университета в системе министерства образования. Теперь он носит название Государственный академический университет гуманитарных наук (ГАУГН). Его особенность и уникальность состояла в том, что каждый факультет университета (а их более десяти) базировался на каком-либо академическом институте, и таким образом впервые в жизни Российской Академии наук стала осуществляться интеграция науки и образования. Мы получили возможность готовить кадры для себя и смогли привлечь лучших представителей академической науки (в том числе и молодежь) для преподавательской работы.

В течение десяти лет я был ректором университета и теперь являюсь его президентом, одновременно возглавляю исторический факультет ГАУГН.

При этом меня воодушевляла идея выстроить некую систему непрерывного образования. Наш исторический факультет подписал соглашения с несколькими средними школами и лицеями, и мы намеревались готовить будущих историков со средней школы через новый университет и далее через академические институты. Вскоре эта линия была оформлена в виде создания научно-образовательного центра исторических исследований.

В дальнейшем нам понадобились новые программы, учебные планы, новые учебники и учебные пособия. Речь идет о системе, когда каждая новая ступень является органическим продолжением предшествующей с новыми элементами.

В 1996 году я включился еще в одну сферу деятельности – меня избрали Президентом Российского общества историков-архивистов. Эта область стала для меня относительно новой, хотя и весьма интересной. Я был вовлечен в обсуждение вопросов, связанных с архивными делами, со многими международными архивными проектами.

Совершенно очевидно, что в последнее время произошла подлинная революция в архивном деле нашей страны; в распоряжении историков оказались многие тысячи документов, в том числе и из высших эшелонов партийного и советского руководства.

* * *

Одновременно с перестройкой Института всеобщей истории, с укреплением Государственного академического университета гуманитарных наук, со многими другими сферами деятельности я продолжал поддерживать активные связи прежде всего со странами Европы.

Европа для меня была не только культурно-психологической абстракцией, а в том числе и суммой более тридцати национальных государств, сохраняющих и свою идентичность, и культурное своеобразие.

Париж – это реальный центр Европы, романтический город, в который снова и снова хочется приезжать. Может быть, для меня ощущение этого города связано с классической литературой XIX века, из нее к нам пришли образы Латинского квартала, бульвара Сен-Жермен и, конечно, Елисейских полей – улицы, которая такой же символ Парижа, как и Бродвей для Нью-Йорка.

Лондон, в отличие от романтического Парижа, продолжает сохранять свой прежний имперский стиль. И хотя давно нет Британской империи, и Англия переживает не лучшие времена, однако стиль жизни сохраняется в поведении и в укладе жизни британской элиты.

В молодости я оказался под влиянием знаменитой «Саги о Форсайтах». И, находясь в Лондоне, я обязательно стараюсь пройтись по Стрэнду, по которому ходил герой саги – Сомс. А сравнительно недавно я открыл для себя на Стрэнде ресторан «Симпсон». По-моему, это один из лучших ресторанов в Европе, где для каждого посетителя индивидуально в его присутствии режут любое выбранное им мясо.

Италия для меня – это прежде всего музей античного наследия, а Испания – во многом синтез Европы и арабского мира.

В течение многих лет я увлекался Скандинавией и, в частности, Норвегией, в которой бывал десятки раз. В значительной мере мой интерес к Норвегии объяснялся семейными причинами. Неожиданно выяснилось, что у моей жены оказались норвежские корни. И тогда же мы нашли в Осло ее кузенов и кузин, обаятельную тетю, в годы войны пережившую немецкий концлагерь.

Норвегия – это страна фьордов и суровой природы. Несколько раз я выступал в Норвегии в Нобелевском институте и в университете в Осло. Мои норвежские коллеги, как правило, люди немногословные, даже суровые, в этом отражается природный и человеческий стиль Скандинавии.

В начале 2000-х годов я получил грант от немецкого фонда Гумбольдта, который позволил мне побывать в основных (и больших, и малых) городах Германии и почувствовать стиль и уклад немецкой жизни.

Но некоторые страны Европы имели для меня и политическую окраску.

Мне приходилось часто бывать в Праге, и однажды я уезжал оттуда 20 августа 1968 года, т.е. за день до ввода войск стран Варшавского договора в Чехословакию. У меня в памяти остались многотысячные демонстрации на Вацлавской площади в Праге 15–20 августа 1968 года.

Я часто бывал в республиках Прибалтики. В советское время мы много раз отдыхали в Юрмале (на Рижском взморье) и затем снимали квартиру в окрестностях Таллина.

Конечно, Балтийские страны – органическая часть Европы (в виде балтийской цивилизации c ее ганзейской архитектурой). Но для меня Рига, Таллин и Вильнюс – это и места, в которых я налаживал непростые контакты с новыми элитами этих стран в 90-е годы ХХ века, в первые десятилетия XXI столетия.

Для меня европейские страны и города – это еще и те места, где я читал лекции или выступал с докладами. Прекрасно помню престижный лондонский Чатем-Хаус, где я делал доклад о предвоенных годах; это и Нобелевский институт в Осло с моей лекцией о процессе принятия решений в советском руководстве по вопросам внешней политики. Это и Дом наук о человеке в Париже, организовавший мой доклад по теме «Россия и европейская идея». У меня всегда в памяти доклад в Таллине в 1989 году о внешней политике СССР в предвоенные годы и доклады на эту же тему в Берлине и в Бонне.

Совсем недавно я выступил в Москве (сначала в Отделении историко-филологических наук, а затем в Институте мировой экономики и международных отношений) с докладом о столетии выхода в свет книги Освальда Шпенглера «Закат Европы» и ситуации в современной Европе.

Я упоминаю обо всем этом в связи с наметившейся тенденцией считать Европу находящейся «в закате», в глубоком кризисе, и в контексте рассуждений о необходимости «переориентации» российской внешней политики на Восток. В принципе, я вообще не принимаю слова «о нашей переориентации». Россия – европейская страна, часть европейской, да и мировой культуры. Скорее можно говорить о «восточном» векторе российской политики и о нашей роли на евроазиатском пространстве.

Понимаю и принимаю необходимость усиления наших геополитических связей со странами Востока. Но надо помнить, что Россия – это европейская страна, естественная и важная составляющая европейской культуры.

Не нужно забывать и о том, что русское православие – это органическая часть христианства, которое является духовной основой Европы.

Общаясь с зарубежными коллегами и отмечая их готовность к сотрудничеству, я в то же время постоянно сталкивался с заранее определенным предвзятым отношением к нашей стране. В годы холодной войны на поверхности лежал антисоветизм, т.е. идеологическое и политическое неприятие идей социализма и коммунизма, которые исповедовали Советский Союз и его граждане. Эта невидимая стена как бы влияла на все наши взаимные контакты.

Профессиональные историки Запада, с кем мы общались, высказывали предубеждения, которые часто существовали даже помимо их воли и настроения. Это проявлялось и на мировых конгрессах, и на многочисленных международных и двусторонних встречах.

Конечно, и мы сами были нацелены на противостояние, но это не снимало вопросов об общих лимитах для западных ученых для сотрудничества с учеными из СССР и стран социалистического лагеря.

Подобная ситуация, как правило, не распространялась на наши личные взаимоотношения с учеными Запада. Но, разумеется, общий фон оставался трудным и конфронтационным.

Положение начало меняться с конца 1980-х годов и в 1990-е годы. Казалось, что с изменениями в России ценностные разногласия должны были снять или хотя бы уменьшить противостояние. Но в действительности в 2000-е годы оно возродилось уже под новым флагом. Это было неприятие России с геополитической точки зрения, которое распространялось и на оценки исторических событий. Я особенно остро ощутил это во время контактов с историками стран Балтии и частично Польши. Их жесткая позиция, интерпретация истории, фактически исключавшая многофакторный подход к истории, ангажированность, стремление подчинить оценку исторических событий сиюминутным политическим интересам влияли на возможности конструктивного сотрудничества с ними.

При этом надо отметить, что в стремлении доказать свою точку зрения на события 1939–1940 и последующих годов, они, вопреки принятым в мировой историографии оценкам, обвиняли Россию во всех смертных грехах с глубокой древности и до наших дней.

В подобном подходе к исторической памяти никакие контраргументы и очевидные всем доводы не воспринимались и отвергались без особых доказательств.

В основном эта позиция была свойственна историкам, политологам, журналистам не академического плана. Серьезные историки, как правило, старались не включаться в антирусские акции.

Они предпочитали отмалчиваться, поскольку антироссийская направленность поддерживалась официальными кругами и особенно средствами массовой информации.

В этой сложной ситуации мы продолжали линию на сотрудничество и контакты с теми многочисленными профессиональными историками академического плана, которые действуют в разных странах мира.

* * *

Работая в институте, по совместительству я преподавал в некоторых вузах. Из всех я бы выделил Дипломатическую академию МИД СССР. Это было в период с 1966 по 1976 год. Там читался курс по истории советской внешней политики. Я разделил его с известным дипломатом Валерианом Александровичем Зориным, который был советским послом во Франции, а затем какое-то время заместителем министра иностранных дел. Моим предметом была советская внешняя политика с 1917 по 1945 год, а Зорин читал курс по периоду после окончания Второй мировой войны.

И сегодня я вспоминаю свою работу в Дипакадемии с большим удовлетворением и даже с удовольствием. В то время в Дипакадемии были разные курсы. Были обычные слушатели, пришедшие учиться после школы. Но наиболее интересными были курсы для действующих дипломатов, причем самыми привлекательными были лекции для дипломатов высшего звена. Они все понимали с полуслова, имели большой жизненный опыт.

Другое воспоминание связано с лекциями, которые организовывались в Дипакадемии для жен руководящих работников, причем не только дипломатов. Я читал им лекции, кажется, раз в две недели.

Накануне первой лекции ректор пригласил меня в кабинет и попросил быть максимально осторожным и тактичным. Он прекрасно понимал и боялся того, что скажут эти жены своим мужьям вечером дома о Дипакадемии.

Однажды ректор позвал меня и поблагодарил за лекцию. Он сообщил мне, что какой-то высокопоставленный генерал позвонил ему и сказал, что в академии очень хорошие лекции.

В целом, работа в Дипакадемии была для меня очень интересной. Впоследствии во время зарубежных поездок я встречал в наших посольствах многих людей, которые слушали мои лекции. Не скрою, мне было приятно услышать их позитивные воспоминания о наших встречах и моих лекциях.

Говоря о своем участии в работе в других университетах, замечу, что я ограничивался эпизодичными лекциями в МГИМО, а позднее – в РГГУ.

Но сравнительно недавно я оказался вовлеченным в новую для меня сферу деятельности. Речь идет о преподавании истории в средней школе. В прессе начал муссироваться вопрос о так называемой вариативности образования, которая привела к появлению в школе многих десятков учебников по истории. Впрочем, так же было и в отношении других школьных дисциплин.

Одновременно развернулись острые споры о «едином государственном экзамене». По инициативе тогдашнего министра образования и науки я был привлечен к работе по этим проблемам. В отношении ЕГЭ у меня уже была своя позиция. Сама идея мне сразу же показалась полезной. Формализация процесса экзаменов и их введение по всей стране должны были позволить абитуриентам из провинции поступать в столичные вузы и т.п. Но как это часто бывало в нашей стране, «добродетели оборачивались другой стороной». Началось резкое снижение качества образования в школе. Многие школы заботились не о содержании преподавания, а о натаскивании учеников для сдачи ЕГЭ.

В дополнение к этому, вариативность обучения и преподавания, которую я считал одним из главных достижений нашей образовательной системы, позволявшей учителям выбирать тот или иной учебник, также обернулась другой стороной. Например, в распоряжении учителей оказались более ста наименований учебников по истории, утвержденных министерством. Вследствие этого возможность выбора стала некоей профанацией, поскольку школа не могла физически приобретать такое количество учебников.

В дискуссию включился даже Президент страны, который заявил, что надо иметь по истории единый учебник.

Сразу же оживились противники всякой вариативности, они начали призывать вернуться к старым советским временам, когда был один учебник по типу «Краткого курса истории ВКП(б) – КПСС».

«Прогрессивная общественность» активно выступила против этих попыток. И в итоге был найден некий компромисс – было объявлено, что Президент имеет в виду общую единую концепцию преподавания истории в школе, в рамках которой могут быть рекомендованы три линейки учебников по истории России.

Была сформирована рабочая группа по подготовке такой концепции, названной культурно-историческим стандартом, и меня пригласили возглавить эту группу.

Я был очень воодушевлен этим поручением. Мы работали увлеченно. Главным институтом для нас был Институт российской истории. Конечно, в составе группы были люди с весьма разными взглядами на российскую историю. Наша задача мне виделась в том, чтобы представить сбалансированную точку зрения, без крайностей и без односторонности. Мы исходили из того, что подход к истории не должен раскалывать общество. Все-таки школа – это не научный институт или университет, где могут сосуществовать различные мнения и позиции.

Мы полагали, что подготавливаемый «стандарт» – это не обязательный вердикт или идеологическая установка. Но все же я хотел, чтобы в нем были не только успехи и достижения, упоминались бы и мрачные страницы нашей истории, включая ошибки. Предполагалось, что стандарт должен быть своеобразным «навигатором». Мы включили в него необходимость упоминания о сталинских репрессиях, о катынском преступлении и т.д.

Любопытная коллизия произошла с трактовкой термина «татаро-монгольское иго». Слова о татарах и монголах были подвергнуты сомнению еще ранее, но здесь мы подошли к самому понятию «ига». Бытовавшее с советских времен умолчание о связях русских князей и, в частности, князя Александра Невского с татаро-монгольскими ханами уже стало предметом внимания историков. Я помню нашу поездку вместе с С.Е. Нарышкиным в Казань, где я имел интенсивные контакты с «главным» историком-идеологом, советником глав Татарстана и директором Института истории Р.С. Хакимовым. В итоге мы заменили слово «иго» фразой о взаимоотношениях русских князей с Золотой Ордой.

Во многих регионах России (если не во всех) в школах существуют учебные пособия, касающиеся истории этих регионов. Они очень различаются и по содержанию, и по объему. В Татарстане это объемный том. Формально они не утверждаются на федеральном уровне. Из всех этих обсуждений я вынес убеждение о том, сколь сложно найти общие оценки и трактовки исторических событий даже в пределах Российской Федерации.

Мы завершили культурно-исторический стандарт и доложили об этом Президенту.

В целом, он не только одобрил текст, но и явно дал понять, что доволен проделанной нами работой. Мне рассказывали, что он был особенно доволен тем, что подготовленный материал не вызвал особенных возражений ни у коммунистов, ни у так называемых либералов.

Вскоре Президент вручил мне Государственную премию. И в своем выступлении он говорил о моих заслугах в европейских исследованиях; но люди, близкие к Президенту, поведали мне, что одним из аргументов в пользу присуждения мне премии была и моя работа над культурно-историческим стандартом для нашей школы.

* * *

После достижения определенного, отнюдь не молодого возраста, кажется, что время начинает двигаться очень быстро.

Я продолжаю жить в непрерывном калейдоскопе дел и событий. Когда, после тридцати лет работы директором, я перестал им быть и стал научным руководителем института, казалось, что теперь начнется более размеренная жизнь. Но, видимо, есть не просто привычка, а устоявшийся ритм и стиль жизни, а их трудно изменить. К тому же я следую советам своего врача-кардиолога, которому, кстати, самому более 90 лет. Он рекомендовал мне жить в том же темпе, к какому я привык.

Я с большим интересом и воодушевлением работал над «Всемирной историей», которая была закончена совсем недавно. Это стало неким итогом многолетних занятий. И когда на исходе 2018 года мы отмечали 50-летие нашего Института всеобщей истории, с которым я прожил практически всю жизнь, мне было приятно и грустно.

Близкие друзья говорили, что это был мой день.

Когда я думаю, чтó дает мне силы и оптимизм, то прихожу к выводу, что их источником является постоянный поиск новых дел и новых увлечений, размышляю о новых трудах и о новых проектах, может быть, и о новых поездках (если позволит здоровье).

* * *

Словом, моя жизнь была и сейчас продолжает быть заполненной и насыщенной. И хотя все это интересно, но я сожалею, что так мало времени остается для прочтения массы книг и изданий по литературе и искусству, что поток всяких дел и текущей информации (в исторических трудах, в газетах и журналах, на телевидении) явно затрудняет возможность побольше и поглубже поразмышлять о вечных истинах.

Родители

Существует довольно банальная и расхожая истина, что все в жизни человека начинается с семьи и родительского уклада. Мое детство проходило в семье, где я – единственный ребенок – был предметом постоянного внимания и обожания. Надо прямо сказать, что, как и во многих других семьях, подобная концентрация внимания по-разному влияет на детей, но очень часто культивирует у них преувеличенное чувство собственного достоинства и даже превосходства. Оглядываясь назад, должен признать, что обстановка в семье, конечно, формировала мое ощущение, что я могу многое сделать. Я не чувствовал своего превосходства над сверстниками, но понимание известной исключительности нашей семьи, ее интеллектуального климата присутствовало во мне многие и многие годы.

Важнейшим фактором был, конечно, характер, цели и весь жизненный путь моего отца – Огана Степановича Чубарьяна. Это был гуманный человек высокой порядочности и нравственных принципов. Я никогда не видел и ни от кого не слышал, чтобы он говорил с кем-либо неуважительно, повышал голос. Он был настоящий труженик, влюбленный в книгу, которая была культом и в доме, и на работе.

Отец родился и провел детство в Ростове-на-Дону, в армянском квартале Нахичевань, и каждый год летом мы ездили в Ростов. Я хорошо помню одноэтажный домик с садом, прогулки на Дон, изумительный «залóм», которым меня угощал дедушка. Еще помню, как дедушка резал кур прямо во дворе, ловко отрубая курице голову.

В 20 лет отец приехал в Москву, где познакомился с мамой, получил библиотечное образование и с тех пор постоянно жил в Москве. Я мало ощущал его армянские корни.

Трудно писать о близких людях, особенно, когда речь идет не о личной переписке или о мемуарах, а, к примеру, о сборнике статей или воспоминаний многих людей. Я, конечно, мог бы вспомнить сотни примеров и событий из нашей жизни, ведь всю жизнь мы прожили совместно, и я никогда не расставался с родителями надолго. Уже в моем зрелом возрасте я жил с ними на одной лестничной площадке.

Все это означало, что я находился в постоянном общении с моими родителями, и перипетии моего жизненного пути были для отца с матерью постоянным и ежедневным атрибутом их собственной повседневности. Фактически каждый день мы обсуждали события минувшего дня или прошедшей недели. Только в последние 20 лет перед уходом отца из жизни мы часто расставались (хотя и ненадолго).

По характеру работы отец сам много ездил по стране и за рубеж и, как правило, брал с собой маму. Да и я с середины 1960-х годов практически по несколько раз в году ездил за границу или в другие города нашей страны на различные встречи историков.

Но и в этих случаях дома был заведен абсолютно неизменный порядок – мы каждый день разговаривали по телефону. Кстати, когда выяснялось, как дорого это обходится семейному бюджету, мы вспоминали слова отца, что эти затраты – часть жизни, такая же необходимая, как покупка одежды, еды или летние поездки на отдых.

Вообще к деньгам у моих родителей было весьма «потребительское отношение» – они считали, что деньги существуют, чтобы их тратить; поэтому, насколько я помню, у нас никогда не было больших накоплений, а меня приучили покупать книги, ездить на такси и т.п.

* * *

Я хотел бы отметить, может быть, наиболее интересные и, как мне кажется, существенные события в жизни отца и черты его характера.

Известно, что его многогранная деятельность в разных библиотеках страны, и особенно в последние годы в Ленинской библиотеке, вызывали общее одобрение и поддержку. Он отличался, я бы сказал, стратегическим видением места и роли библиотечного дела в нашей стране; его доклады всегда поражали масштабной постановкой вопросов. Библиотечное дело было, по его мнению, частью более общей проблемы развития культуры и, конечно, как это было принято в то время, связывалось с общей идеологической направленностью всей страны.

Отец обладал умением поставить даже второстепенные вопросы в более широкий контекст, соединять иногда весьма разнородные факторы и явления. Поэтому его выступления, книги и статьи, как правило, имели системный характер. Фактически, и это признавалось большинством специалистов, отец внес очень большой вклад в разработку теории библиотечного дела.

В этой связи мне вспоминается значительный период его жизни, когда в стране развернулась острая дискуссия, которая имеет определенные аналогии с нашими днями. Речь идет о соотношении библиотек и органов информации. Тогда, кажется, это было в начале 1970-х годов, в стране стали создаваться различные информационные центры, и среди ряда специалистов, а также работников правящей номенклатуры начались разговоры о том, что библиотеки как самостоятельные учреждения больше не нужны, и их следует включать в эти органы информации, которые, конечно, при том уровне технического развития в нашей стране имели весьма примитивный характер.

Я помню многочисленные страстные и острые споры, которые велись на совещаниях и в личных беседах. Эта тема превалировала и в наших домашних беседах.

Как я теперь понимаю, для отца этот вопрос был наполнен принципиальным смыслом. Он умело связывал его с общими задачами библиотек, доказывая, что они не должны потерять свою воспитательную и просветительскую функцию и утратить значение как общественный институт.

Страсти вокруг этого вопроса были накалены, и в итоге состоялось какое-то заседание, кажется, в министерстве культуры, оно и решило вопрос именно в том направлении, которое предлагал О.С. Чубарьян. Но этим, конечно, проблема не была исчерпана, поскольку все это стало предметом обсуждения уже и на международном уровне, в рамках международных организаций по библиотечным делам и по информатике.

В принципе отец был мягким человеком, абсолютно не склонным к каким-либо интригам, он не имел опыта, как теперь говорят, лоббирования того или иного вопроса. Поэтому я знаю массу примеров, когда отец оказывался фактически беззащитным, когда искушенные в интригах люди либо обходили его, либо ставили в трудное положение.

Для него было естественным и привычным открытое и прямое обсуждение; здесь он заражал людей своей логикой и умением убеждать, и в таких ситуациях его аргументы были практически неотразимы. Так произошло и с вопросом о взаимодействии библиотек и органов информации.

Но одновременно отец оказался глубоко вовлеченным и в другую, даже более принципиальную тему. Речь идет о предмете, которым он начал активно заниматься также в начале 1970-х годов – «местом и ролью чтения в современном мире и в нашей стране».

Вообще-то в узком кругу отец говорил о том, что ему не очень импонирует формулировка о советском народе как о самом «читающем в мире». Однако сама идея – раскрыть и резко поднять вопрос о роли чтения – была ему не только интересна, но и стала одной из ведущих в его деятельности. Он готовил большую монографию на эту тему, особенно привлекая тот материал, который готовился в специальном секторе социологии чтения, который под руководством В.Д. Стельмах существовал в Ленинке. Но закончить работу он не успел, и мы с мамой с помощью коллег отца издали по этой теме небольшую книгу (целиком основанную на записях отца).

Я упоминаю о проблеме чтения потому, что она снова стала не только актуальной, но и приобрела чрезвычайную остроту, особенно в контексте необычайно высокого уровня развития информационных технологий и интернетизации. Не будет преувеличением сказать, что эта проблема стала не только российской, но и мировой.

Социологические опросы показывают, что современная молодежь крайне мало читает. Об этом бьют тревогу и в России, и в Англии, и во Франции, и в других странах. По инициативе ряда российских организаций и общественных деятелей выдвигается идея формирования общенациональной программы по чтению.

Я говорю об этом здесь, потому что вспоминаю начало 70-х годов, мысленно перебираю доводы и аргументы отца, отчетливо вижу перекличку эпох и с удовлетворением отмечаю, что современные аргументации во многом напоминают идеи отца и его единомышленников.

Из общих вопросов, также волновавших отца, я бы назвал и проблему развития библиотечной сети в нашей стране. Отец, как известно, написал специальную работу об областных библиотеках, о повышении их роли и превращении в культурно-просветительские центры регионов страны.

Я также вспомнил об этом в связи с проектом создания в России Президентской библиотеки. Как член Совета по организации этой библиотеки я присутствовал на заседаниях. И на одном из них шла речь о формировании региональных центров этой библиотеки, причем, может быть, на базе существующих областных библиотек. И также, к своему большому удовлетворению, услышал от нескольких губернаторов, что главное, чтобы этот процесс не привел к ослаблению или даже к ликвидации областных библиотек, создание и функционирование которых имеет громадное значение для всей культурной и научной жизни страны и для образовательной деятельности в регионах. В этих доводах я также услышал отцовские мысли и вспомнил его деятельность по повышению роли областных библиотек.

Следующая особая для меня тема – о связях отца с библиотечной общественностью советской периферии. Не боясь впасть в преувеличение, могу сказать, что отца уважали практически все библиотечные руководители Советского Союза. У нас был всегда открытый дом; редкий день, когда к нам кто-то не приезжал. Теплые почтительные чувства к отцу и к маме испытывали директора республиканских библиотек. Их подкупали демократизм отца, его искренность и открытость. Для этого человека никогда не существовало никакого чинопочитания и чванства. Он привлекал людей не должностью, не властным превосходством, а научным авторитетом и обаянием.

Мама очень любила готовить и принимать гостей. Часто это было утомительно, но всегда приятно; я уже с раннего детства испытывал гордость за отца, за его авторитет. И то, что я с молодости понял, какие ценности и человеческие качества должны преобладать у человека, – в этом заслуга моих родителей, этому я научился у них.

Я усвоил, в частности, одно важное качество – вся жизнь отца была связана с работой, с общением с людьми. Именно от него я получил в «наследство» весьма трудную привычку, которой и мой отец, и я следую всю жизнь. Каждый год отец с мамой и со мной ездили в отпуск. Мы предпочитали Подмосковье или Рижское взморье, но при этом всегда во время отпуска отец работал. Мама часто выражала свое неудовольствие и огорчение, однако папа был непреклонен.

И сегодня окружающие меня люди имеют ко мне те же «претензии». Каждый год последние десять лет я тоже провожу в Подмосковье или за границей, предпочитая Францию или Англию, а в последние пять лет – Германию.

И я, так же, как мой отец, работаю в отпуске практически каждый день. Учитывая множество моих обязанностей, я работаю над книгами в основном именно в отпуске и написал в последние пять лет три больших монографии. И эту привычку я не могу, да и не хочу менять.

Тогда, в папины времена, средства коммуникации не играли столь значительной роли, как сегодня, поэтому папа мало говорил по телефону; дома он вообще этого избегал, особенно в отпуске. В этом отношении я сейчас попал в жизненную ловушку; помимо привычки работать, много времени уходит на телефоны (и обычные, и мобильные). Видимо, следует упорядочить все эти общения, учитывая многие факторы, в том числе и возрастные.

Еще одна сфера деятельности отца – его международные контакты. Долгие годы он был председателем международной Комиссии по библиографии, играл фактически ведущую роль в совещании директоров национальных библиотек тогдашнего «социалистического лагеря». Отец не очень любил «путешествовать» по заграницам, но, насколько я помню, он побывал практически во всех странах социализма.

Тогда была иная идеологическая атмосфера. «Старший брат» уже в силу своего положения считался лидером и фактически руководителем, в данном случае, сообщества директоров библиотек стран социализма. Но уже тогда, и особенно сейчас, для меня совершенно очевидно, что это положение отца не было только следствием отношений, сложившихся внутри социалистического лагеря.

Авторитет отца был подкреплен, а может, и более всего зависел от его личности, от уважения к нему как ученому и человеку. Когда сегодня я реализую свои функции председателя Ассоциации директоров институтов истории стран СНГ, передо мной всегда стоит пример отца. Он уважал своих зарубежных коллег, не терпел чванства и подчиненности; его главным качеством была терпимость к иным взглядам и вкусам.

Он был с ними на равных, и они платили ему той же монетой.

Уже в 70-х годах в нашем ЦК партии много занимались изучением ревизионистских настроений в социалистических странах, в том числе и в библиотечном деле. Отец, конечно, работал в той идеологической системе, в контакте с отделом ЦК. Но, как я помню, в общении отца с представителями зарубежных стран идеологические стереотипы не играли существенной роли.

Хорошо зная настроения западных коллег (например, в области истории), я всегда ощущал уважение и признание отца со стороны и западных коллег, находившихся на других идеологических позициях. Кроме того, они хорошо знали порядочность отца. Из мемуаров тогдашней заведующей отделом рукописей Ленинской библиотеки С.В. Житомирской и из архивных документов можно выделить лишь один маленький пример. В США вто время значительную активность развивал один из крупнейших американских советологов Ричард Пайпс, автор ряда трудов по истории России и Советского Союза. В процессе подготовки книг Пайпс запросил разрешение поработать в Отделе рукописей Ленинской библиотеки. И отец, который в то время исполнял обязанности директора библиотеки и хорошо понимал «образ» Пайпса в нашей стране, дал такое согласие, что вызвало резкое недовольство в идеологическом Отделе ЦК.

Я хорошо помню, какие отношения и контакты имел отец с руководителями библиотек и известными учеными библиотековедами в западных странах. И в итоге фигура отца как бы символизировала признание нашего опыта и внутри страны, и в странах социализма, и на Западе.

Путь отца к такому признанию был нелегким. Я приведу лишь несколько примеров. Наиболее трудным для него был период начала 50-х годов. В стране набирала силу кампания против космополитизма. И в ее разгар появилась разгромная статья в «Литературной газете» о библиотечном институте, о космополитическом, сионистском гнезде, которое свили космополиты в институте.

Далее следовал набор фамилий лиц еврейской национальности, которые «заняли в библиотечном институте руководящие позиции». Среди упомянутых в статье фамилий фигурировал и мой отец, который обвинялся в том, что, будучи заместителем директора, подбирал такие кадры и покровительствовал им.

Последствия этой публикации были весьма серьезными. Химкинский райком партии, в ведении которого находился институт, завел дело о библиотечном институте и персонально об О.С. Чубарьяне.

Я прекрасно помню те тревожные недели, когда отец ждал решающего заседания бюро райкома и предполагал самые различные решения, в том числе и в отношении его самого, ожидая и самого худшего. Заседание бюро откладывалось несколько раз, и в последний раз оно было назначено на 10 марта 1953 года.

Но, как мы понимаем, все изменилось после 5 марта, и больше райком партии к этому вопросу не возвращался.

Следующий серьезный кризис для отца был связан с последними годами его жизни. Фактически он был руководителем Ленинской библиотеки, но формально министерство культуры не назначало его директором, сохраняя в течение длительного времени его положение как и.о. директора. Сегодня трудно точно определить причину таких действий работников и руководителей министерства. Говорили, что в рамках тогдашних веяний в ЦК не хотели иметь на посту директора – человека с нерусской фамилией.

Но наиболее тяжелым для отца было то, что назначенный директором библиотеки человек начал всячески третировать отца, подрывал его позиции и внутри, и вовне библиотеки. А сменивший его вскоре другой директор, хотя и был учеником отца, фактически отравил ему последние годы жизни.

К сожалению, обычная человеческая несправедливость и жестокость, равнодушие чиновников и приспособленцев всегда разрушающе действует на ранимых людей, не искушенных в интригах и пасующих перед напором закулисных манипуляций.

И если можно говорить о том, что состояние нервных клеток влияет на происхождение многих, в том числе и самых страшных болезней, то я думаю, что на болезнь отца и его уход из жизни немалое воздействие оказало и его общее психологическое состояние.

Но, как я уже писал, отец был плохо приспособлен к тем методам, которые применялись против него, не хотел и не мог что-либо им противопоставить.

* * *

При постоянной загруженности организационными делами все свое внимание отец всегда уделял научной работе. Он часто использовал для своих докладов материалы, которые ему готовили сотрудники, но сами доклады, а тем более все его личные работы – книги, статьи и т.п. –писал сам, причем увлеченно, часто засиживаясь за письменным столом до глубокой ночи.

Вообще отец был необычайно четко организованным человеком. Практически каждый год – 1 января, после новогодней ночи – любимым и обязательным для него делом было составление подробного календаря своих занятий на наступающий год.

Он и меня приучил к этому; теперь я также привык к такому распорядку, и мне тоже комфортно и весьма приятно составлять расписание жизни на год.

Ярким примером организованности отца и приверженности науке может служить его поведение в годы войны. После ранения на Ленинградском фронте около 3 месяцев отец находился в госпитале в Ленинграде. Госпиталь был расположен недалеко от известной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина. И каждый день после больничных процедур отец на костылях ходил в библиотеку, итогом чего стала его кандидатская диссертация на тему «Техническая книга в эпоху Петра I».

Отец был человеком, весьма чутко реагирующим на все, как теперь говорят, инновации, но одновременно он всегда следовал классическим образцам и традициям в науке, да и в жизни в целом. Он сам прекрасно изучил труды всех своих предшественников – и XIX, и ХХ вв. Такие классики библиотечного дела, как Н.А. Рубакин и Л.Б. Хавкина, всегда служили ему ориентирами.

И, как я уже писал, когда передо мной стоял выбор высшего учебного заведения после окончания средней школы, он мягко, но настойчиво советовал мне выбрать исторический факультет Московского государственного университета, который служил для отца символом академического классического образования.

В своих литературных и музыкальных пристрастиях отец также был академичен и, как бы теперь сказали, старомоден. Он часто перечитывал Толстого и Чехова, очень любил исторические романы.

Кстати, я перенял от отца любовь к мелодраматическим, сентиментальным кинофильмам, которые мы часто смотрели вместе. Мама не очень разделяла этих наших увлечений, все-таки сказывалось то, что она училась в Гнесинском училище по классу фортепиано. Она любила по вечерам, сидя за бехштейновском роялем, подаренном ее отцом, играть сонаты Бетховена и Шопена, посмеиваясь над нашими увлечениями Клавдией Шульженко или Любовью Орловой. На всю жизнь я, как и мой отец, сохранил интерес и увлечение к фильмам со счастливым концом.

* * *

Не так просто писать сегодня о политических и идеологических пристрастиях отца. Естественно, он учился, формировался и трудился в советскую эпоху. На его отношение к жизни значительное влияние оказала война. Он был призван в армию в 1942 году и был направлен в престижное офицерское училище Верховного Совета (под Москвой), которое окончил в чине лейтенанта. Мы с мамой в то время были уже в эвакуации в Челябинске.

Позднее, уже после войны, отец рассказывал, что девизом офицеров, окончивших училище, были слова: «Меньше взвода не дадут, дальше фронта не пошлют». После окончания училища отец был направлен на Ленинградский фронт, где уже вскоре был ранен. После длительного лечения в ленинградском госпитале отец преподавал тактику в офицерском училище в освобожденной Гатчине. Для меня сам этот факт был весьма примечателен, в плане творческих возможностей отца – сугубо штатский человек сумел освоить военный предмет до такой степени, что преподавал его офицерам.

Возвращаясь к затронутой теме, отмечу, что отец всегда с большим волнением вспоминал свои военные годы и то, как он и другие участники войны защищали страну, и в этом был их патриотический долг.

Но одновременно уже в послевоенные годы отец испытал на себе (как я уже писал) идеологическое (и не только идеологическое) давление во время кампании по борьбе с космополитизмом, организованной сталинским режимом.

В последующие годы, когда отец уже был одним из руководителей библиотечного дела в стране, он, конечно, вписывался в общую систему советской политики. Он не был диссидентом, но для всех окружавших его людей всегда был образцом глубоко порядочного человека. Отец никогда никого не предавал, не участвовал ни в каких так называемых идеологических проработках, отстаивал принципы добра, справедливости, уважения иных взглядов и мнений.

Люди, работавшие под руководством отца, знали это, ощущая это в своей повседневной жизни. И все это вызывало у них уважение к отцу и желание работать вместе с ним.

Этот гуманизм, доброту и порядочность отец старался внушить и мне с самого молодого возраста.

* * *

Отдельная тема – повседневная жизнь нашей семьи. Отец был глубоко домашним человеком, все свободное время любил проводить дома – за письменным столом или в мягком удобном кресле. Он был избавлен от всех домашних забот, в том числе и от таких, как сборы перед отъездом куда-либо, коммунальные платежи, ремонт бытовой техники и т.п. – всем этим распоряжалась мама, причем это ее не тяготило, а было чем-то само собой разумеющимся.

Отец рассказывал маме и мне обо всех своих делах, он нуждался и в нашем соучастии, и в наших (особенно маминых) советах. Долгое время мы жили в очень плохих условиях, в перенаселенной квартире. Отец все это понимал, видел мамино недовольство, а иногда и ее отчаяние. Но никакая сила не могла заставить его пойти к министру или к какому-нибудь начальнику с просьбой о квартире. И так это продолжалось многие годы, пока не появились кооперативы, и мы смогли построить две квартиры в Измайлово – для родителей и для меня – на одной лестничной площадке, что в корне изменило нашу жизнь в лучшую сторону.

Я уже писал, что мама очень любила принимать гостей, и папа был этому всегда рад, мы также часто сами ходили в гости, хотя процесс длительных застолий не особенно привлекал отца. Никогда не забываю, как после обильных ужинов у кого-нибудь из гостей, мы возвращались домой, и папа, переодевшись, говорил: «Ну, теперь мы можем, оставшись втроем, с удовольствием поужинать».

Сейчас очень модно всех расспрашивать о том, какое хобби имеет тот или иной человек. Если говорить об этом применительно к отцу, то можно с полной уверенностью ответить, что отца в первую очередь интересовало все то, что было связано с книгами и близкими к ним вещам.

Именно отец был инициатором создания Московского клуба любителей миниатюрной книги. Там собирались истинные почитатели миниатюрных книг, и отец стал подлинным энтузиастом и теоретиком этого клуба. Отец написал несколько статей о роли миниатюрной книги, он сотрудничал не только со специалистами или такими же любителями в других городах России, но и со своими коллегами за рубежом. С ним переписывались коллекционеры из Венгрии, Польши, Франции и других стран.

Он был поистине счастлив, когда ему дарили какую-либо «маленькую» миниатюрную книгу, особенно если это было раритетное издание. У нас дома хранится коллекция, собранная отцом. Тогда таких книг в нашей стране издавалось сравнительно немного, но сейчас это превратилось в подлинную индустрию, и собирать книги и пополнять коллекцию стало трудным делом.

У нас дома есть еще одна удивительная коллекция – во время войны, находясь в Ленинграде, отец собирал почтовые ленинградские открытки времен войны, и сейчас я очень ценю это собрание.

Отец собрал и небольшую коллекцию старых советских бумажных денег, выпущенных в нашей стране после революции 1917 года и в 1920-е годы.

Еще одним увлечением отца было собирание марок. И здесь папа был верен себе. Он понимал, что просто собирать любые марки – это невозможная и невыполнимая задача.

Поэтому он собирал марки, выпуск и смысл которых были связаны с книгами, с юбилеями писателей и т.п.

И эта коллекция вызывает мое глубокое уважение и почитание отца за его гуманность, приверженность к памятникам культуры.

* * *

Когда я пишу об отце, о его жизни и пристрастиях, то не могу, конечно, не остановиться особо на роли моей матери. Я сам уже много повидал в своей жизни и сейчас ясно понимаю, какое огромное место во всей нашей жизни принадлежало маме – Крейне Александровне.

Я уже говорил о неприспособленности отца к решению житейских трудностей, о его ранимости, о том, каким он становился беззащитным, когда сталкивался с подлостью и закулисными интригами. Мама была той скрепой, которая наполняла нашу жизнь смыслом, возможностью и уверенностью преодоления всех трудностей.

У папы в Москве не было родственников, поэтому наша московская жизнь проходила в общении с родными моей мамы. Это были прежде всего ее три родных брата с трудной судьбой. Ее старший брат – Абрам Александрович Белкин – был хорошо известен в кругах московских филологов. Он читал прекрасные лекции по истории русской литературы XIX века (особенно о Достоевском и Чехове). В трудные годы «борьбы с космополитизмом» его уволили из Московского университета. Он работал потом в театральном институте при МХАТе. Именно у него на квартире, как я уже писал выше, будучи студентом, я познакомился с известным диссидентом Львом Копелевым. Кстати, одним из обвинений против него было как раз то, что он носил «передачи» Копелеву, когда тот был в тюрьме.

Средний брат моей мамы – Анатолий Александрович Белкин – был специалистом по экономике. Его также уволили из института, где он читал лекции. Именно с ним я был особенно дружен, и для меня было большим ударом, когда он внезапно заболел и рано ушел из жизни.

Младший из братьев Белкиных прошел войну, женился и начал усиленно работать. Но однажды, в 1948 году, возвращаясь из командировки в Подмосковье, он был убит в вагоне пригородного поезда. Эта смерть была страшным потрясением для всей семьи.

В общем, мамины братья были честными интеллигентами. И то, что с ними случилось, несомненно оказывало влияние на мое восприятие жизни. Я помню, что мама стойко переносила трудности, но я видел, что в те годы (конец 1940-х, 1950-е годы) мама с папой часто беседовали, и по обрывкам разговоров я мог понять их скепсис по отношению ко многому, что происходило в стране.

Мама была в курсе всех дел. Она сама всю жизнь работала в библиотеках, поэтому она понимала проблемы, которые волновали отца и всегда тактично давала ему советы или возражала ему. Она в молодости училась в Гнесинском институте (по классу фортепиано) и стимулировала интерес в нашей семье к эстетике и к музыкально-творческим пристрастиям. Я помню, как часто по вечерам мы отдыхали дома, а мама играла на фортепиано любимые ее произведения Шопена и Моцарта. Меня учили играть на пианино, и когда мне было лет 6–7, мама повела меня к одной из сестер Гнесиных. Я сыграл какие-то гаммы и был очень рад, когда Гнесина сказала маме – не мучайте ребенка, у его нет никакого музыкального слуха. На этом закончилось мое музыкальное образование.

Но главным для мамы была наша семья. Теперь я понимаю, каким для «еврейской мамы» был ее единственный сын. Она, конечно, влияла и на мое самоутверждение. Я вспоминаю, как тяжело и с какой экспрессией мама переживала годы, когда в течение многих лет блокировалось мое избрание в члены Академии. Кажется, для нее это был даже больший удар, чем для меня.

Но завершая описание того, что царило в нашей семье, я хотел бы особо подчеркнуть, что интеллектуальная семейная обстановка прививала мне понимание добра и зла, необходимость уважения и готовность к соглашениям и компромиссам, т.е. основные принципы, которым я старался следовать в своей жизни и работе.

Трудные страницы истории

«Мятежный партком»

Одна из самых драматичных страниц жизни Института истории АН СССР – идеологические баталии 1960-х годов. Я хорошо помню эти события, так как в них были вовлечены почти все сотрудники института. Крупная немецкая газета назвала то, что происходило в те годы в Институте, – «Противостоянием с ЦК». Может, это и было очевидным преувеличением, но на поверхности было реальное столкновение партийного комитета института с высшим начальством в лице отделов Центрального Комитета Коммунистической партии и Московского горкома партии.

Новый партком института, куда вошли ряд известных и молодых историков (В.П. Данилов – секретарь парткома, К.Н. Тарновский, Я.С. Драбкин и другие), выступил с программой некоторой демократизации институтской жизни и большей свободы творчества. Среди высказываний были и пожелания смягчения или даже отмены цензуры.

В стране уже явно наблюдался отход от «оттепели» второй половины 1950-х годов и ужесточение идеологического контроля. И в этой ситуации позиция «мятежного парткома» вызвала неприятие со стороны идеологического партийного руководства. Но дело не ограничилось лишь одним недовольством. На партком и на институт в целом начал оказываться жесткий нажим с требованием прекратить «идеологическую ревизию» и отход от принципов марксизма-ленинизма.

Ситуация обострялась тем, что в самом институте было значительное число сотрудников, привычных к нормам и принципам партийной жизни и организации научной деятельности.

В дело вмешались московский горком и работники районного партийного комитета. Я прекрасно помню беспрерывные собрания и дискуссии в институте, проходившие в нервной обстановке, с накалом страстей и разногласий. На одном из таких собраний известный историк А.Я. Аврех потерял сознание прямо в зале заседаний.

Раскол обнаружился и в руководстве института. Директор его в той обстановке пытался защитить «мятежников». В то же время заместители директора солидаризировались с официальной линией партийных органов. Все это создавало условия для дополнительного напряжения в институте.

Несколько членов парткома были сторонниками «нового направления» в изучении истории России в начале XX столетия.

Следует особенно подчеркнуть, что по большому счету все сторонники демократических перемен отнюдь не были диссидентами или противниками социалистической и коммунистической идеологии. Они стремились лишь к смягчению идеологического контроля, к большей самостоятельности ученых в выборе тем для исследования и в их решениях.

Но руководство Отдела науки ЦК во главе с С.П. Трапезниковым было готово пойти на крайние меры. Им «помогали» и западные средства информации, писавшие о конфликте части советских историков с партийным и советским руководством страны.

Я помню, как на самом пике напряженности Трапезников устроил расширенное заседание актива историков, на котором тон задавали сотрудники Института марксизма-ленинизма и других аналогичных учреждений. Из Института истории были приглашены в основном сторонники официальной позиции. Общий тон заседания был необычайно резким. Многие выступающие ссылались именно на публикации на Западе, обвиняя тем самым «ревизионистов» в следовании за западными идеологами.

На этот раз резолюция собрания напоминала последнее предупреждение, она изобиловала формулировками, в которых говорилось об отступлении от принципов марксизма-ленинизма, о ревизионистской идеологии и т.п.

И все же в ЦК не решались на такие предлагаемые меры, как роспуск парткома или на возбуждение персональных дел против наиболее активных его членов. В итоге в ЦК приняли далеко неординарное решение. Институт истории Академии наук был ликвидирован, а вместо него было создано два новых института: Институт отечественной истории и Институт всеобщей истории.

Соответственно, перестал существовать прежний партком, а «мятежные» ревизионисты разделились по разным институтам.

Но история на этом не закончилась. Ряд сотрудников, активно работавших над новыми подходами к методологии, перешли в Институт всеобщей истории, в новый сектор по подготовке многотомного труда «Всемирная история» во главе с талантливым историком М.Я. Гефтером.

Они организовывали интересные творческие конференции, подготавливали научные труды. И теперь уже против этих людей и их изданий был направлен гнев «начальства». Директором института стал (по совместительству) академик-секретарь Отделения истории Е.М. Жуков. Он был большим мастером компромисса, соглашался с мнением вышестоящих инстанций о том, что в деятельности сектора было много недостатков, но одновременно не отдал их на ликвидацию и заклание.

С тех пор прошло уже много лет; для молодого поколения, которому мы рассказываем о тех событиях, они кажутся малозначительными и, откровенно говоря, не слишком интересными. Но я вспоминаю об этом случае, прекрасно понимая, что в той непростой жизни «люди из парткома» и многие десятки им сочувствующих, как правило, прошедших войну, выросли на идеях ХХ съезда и борьбы с культом личности Сталина. Как я их помню, они верили в идеалы социализма, считали, что Сталин и неосталинисты предавали «святое дело» Ленина и его идеалы.

Я пишу об этом еще и потому, что для моей жизни и восприятия, для эволюции моего внутреннего мира это были важные и существенные события. Они помогали мне преодолевать конформизм, укрепляли осознание того, что честность и порядочность, свобода творчества и право на собственное мнение – не абстрактные категории, а реальные ценности, вокруг которых сталкиваются разные интересы, в том числе и идеологическое противостояние.

Такой опыт не проходит даром, он никогда не исчезал ни из сознания, ни из истории моей жизни.

Выборы в Академию наук

Одно из моих ярких воспоминаний – выборы членов Академии наук.

В Отделениях Академии наук через определенный промежуток времени проводились выборы новых действительных членов и членов-корреспондентов. Всегда было много претендентов на избрание. Как и при любых выборах кипели страсти, сталкивались интересы отдельных личностей и групп влияния. Выборы всегда заканчивались победой для одних, разочарованием и обидами для других.

Выборы проходили и в Отделении истории. В течение длительного времени я был ученым секретарем Отделения и, соответственно, секретарем при выборах в члены Академии. Хорошо помню, как я ездил с членами избирательной комиссии с урной к тем членам Академии, которые по тем или иным причинам не могли лично присутствовать на выборах в здании Отделения.

Я видел, как сталкивались факторы объективные и чисто субъективные. Довольно часто в них проявлялись и общественные настроения, идеологические принятия или отторжения тех или иных кандидатов. Но я бы не стал писать обо всем этом, если бы не то, как проходили выборы уже на Общем собрании всей Академии.

По устойчивому порядку сначала проходили выборы по Отделениям, а затем избранных кандидатов должны были утвердить или отклонить на Общем собрании. И в Отделениях, и на Общем собрании для избрания требовалось 2/3 голосов. Я присутствовал на Общих собраниях как секретарь Отделения и мог наблюдать весь выборный процесс.

И где-то в 70-х годах довольно неожиданно этот выборный процесс получил некий общественно-политический характер. Началось с того, что в Отделениях естественных наук (прежде всего, в физике и в математике) члены Академии стали проявлять недовольство тем, как проходят выборы в Отделениях общественных наук.

Знакомые физики рассказывали, что речь идет о том, что по специальностямистория, философия и экономика выбирают в члены Академии людей с крайне ортодоксальными консервативными взглядами. Не следует забывать, что все это происходило в тот период, когда в стране шел процесс явного отхода от настроений ХХ съезда и возврата к оправданию сталинских времен.

Думаю, что этот процесс повлиял на настроения наших коллег из сферы естественных наук, где традиционно превалировали более либеральные настроения. И эти настроения явно и ярко проявились при выборах в Академии наук.

Сегодня, вспоминая об этом, я понимаю, что был выработан определенный механизм. Он состоял в следующем. Когда на Общем собрании рассматривались кандидатуры тех, кто был избран на собраниях Отделения, то, как правило, не было подробных обсуждений, а задавались вопросы. И когда шла речь о кандидатах из профиля общественных наук, то прежде всего физики начинали задавать вопросы, особенно тем кандидатам, которые казались слишком ортодоксальными.

Наиболее очевидно это проявилось при рассмотрении кандидатуры тогдашнего зав. отделом наук ЦК КПСС С.П. Трапезникова. Он был избран в члены-корреспонденты АН по специальности история. Перед выборами он сделал доклад на Общем собрании Академии, который был подготовлен по всем параметрам жестко догматическогохарактера, с осуждением всякого инакомыслия, что, конечно, расходилось с представлениями многих членов Академии, особенно из Отделений естественных наук.

Я помню, как в Доме ученых на Кропоткинской улице в ходе Общего собрания академику-секретарюОтделения истории, который докладывал рекомендации Собрания Отделения, избравшего С.П. Трапезникова, начались вопросы. Их задавали известные академики, в том числе и те, кто был связан с созданием атомного и водородного оружия.Вопросы были не лицеприятные и отнюдь не дипломатического свойства.

А один из физиков, выйдя на трибуну, уже не в форме вопросов говорил о том, что труды кандидата не содержат никаких научных открытий и достижений. И все это происходило в присутствии на заседании секретаря ЦК КПСС. Выступившие как бы задавали тон и давали сигнал всему Собранию.

В результате при голосовании он не получил требуемого большинства. Прекрасно помню, как в очереди к диспетчеру для вызова машин один из академиков сказал своему соседу: «Это вам не выборы в Верховный Совет».

В дальнейшем Трапезников был все же избран в член-корреспонденты АН СССР, но дело не ограничилось только его кандидатурой.

При помощи таких же вопросов Общее собрание не выбрало одного из кандидатов, про которого был задан вопрос: «Правда ли, что он выступил против кибернетики как отрасли науки?» И этого вопроса было достаточно для отрицательного голосования.

С высоты сегодняшнего дня я думаю, что Академия наук в то непростое время была, может быть, единственной организацией, которая могла продемонстрировать свою независимую гражданскую позицию, что в немалой степени определялась тем авторитетом, который имели в стране прежде всего представители тех наук, которые были связаны с оборонным комплексом.

Дело Некрича

История с так называемым делом Некрича и по сей день появляется в книгах, издаваемых в нашей стране и за рубежом, и посвященных истории советского общества в послевоенное время. В деле Некрича сошлись разнообразные факторы: и особенности функционирования советской политической и идеологической системы, и настроения людей, и столкновение наследия оттепели с возрождением неосталинистских идей и т.п.

Я был активно вовлечен в эту историю, которая оказала значительное влияние на формирование моего самосознания; она отняла у меня много сил и нервов.

С А.М. Некричем я познакомился сразу же после прихода в Институт истории. Он был молод, талантлив и энергичен. На специальном стенде, висевшем в институте, была помещена его фотография в офицерской форме. Некрич и многие другие были представителями молодого поколения фронтовиков. Он был уже известен как специалист по истории Великобритании, опубликовавший несколько книг и статей. Некрич был членом КПСС, как и большинство тех (особенно офицеров), кто воевал против фашизма. Он входил в круг любимых учеников академика И.М. Майского, собиравшего у себя дома своих учеников и единомышленников.

С учетом последующей истории я понимаю теперь, что здесь встречались молодые люди и представители среднего поколения, весьма скептически настроенные в отношении трактуемых исторических проблем. Их явно не устраивала система жесткого контроля за научной и общественной деятельностью. Они, как правило, были ироничны, любили острые шутки и анекдоты. Близким другом А.М. Некрича был историк – специалист по Латинской Америке – Л.Ю. Слёзкин, человек примерно такого же склада мыслей и настроений.

И вот в такой обстановке А.М. Некрич выпускает в 1962 году в издательстве «Наука» небольшую популярную книгу (типа брошюры) под названием «Июнь 1941 года», в которой критически оценивал действия Сталина накануне войны. В выводах и приводимых фактах в книге А.М. Некрича не было ничего нового, фактически они соответствовали тем же оценкам, которые давались этим событиям на ХХ и XXII съездах КПСС, проходивших незадолго до выхода книги.

Но в этот короткий промежуток времени обстановка в стране стала существенно меняться. Среди руководящих военных кадров делались попытки вернуться к прежним позитивным и высокопарным оценкам Сталина. Они явно хотели пресечь публикации антисталинского направления. Со стороны идеологических органов усилился контроль за развитием общественных наук и прежде всего за историческими исследованиями.

И в этой ситуации небольшая и в другой обстановке вряд ли кем-то замеченная книга Некрича «удачно» подвернулось под руку и была использована как жупел против «ревизионистских» настроений и проявлений. Против книги и ее автора развернулась кампания острой критики. К ответу призывали также издательство «Наука» и ее директора, тогда чл.-корр. АН СССР А.М. Самсонова, за выпуск книги, «наносящей серьезный вред марксистско-ленинскому пониманию истории и извращающей “правдивую” картину событий кануна Великой Отечественной войны».

Я помню различного рода совещания, на которых А.М. Некрич подвергался жесткой критике. Особую активность в этом проявляли сотрудники Института марксизма-ленинизма при ЦK КПСС и других учреждений, близко стоящих к партийному руководству. От автора требовали покаяния и признания ошибочности точки зрения и выводов в книге. В самом институте также проходили собрания, но критические выпады в отношении автора носили скорее дежурный характер и не были столь агрессивны, хотя в руководстве института были люди, тесно связанные с партийными инстанциями.

Но для «начальства» ситуация обострилась, поскольку А.М. Некрич отказался признать свои ошибки. По установленному и заведенному порядку результатом всего должно было стать персональное дело автора, которое рассматривалось бы на партийном собрании в институте. Но в ЦК, очевидно, не были уверены в том, что в институте можно было добиться исключения Некрича из партии. В итоге было принято довольно редкое в практике тех лет решение: вопрос о книге и ее авторе рассматривался Комиссией партийного контроля ЦK КПСС, то есть одним из высших органов партии.

На ковер, помимо автора, были вызваны вице-президент АН СССР А.М. Румянцев и директор издательства А.М. Самсонов.

В первоначальном варианте решения планировалось объявить партийное взыскание директору издательства А.М. Самсонову, который в своих трудах о войне 1941–1945 годов резко критиковал действия сталинского руководства. Но полностью намеченный план партийным начальникам выполнить не удалось.

Первый вице-президент Академии Миллионщиков взял под защиту Самсонова, заявив, что он как куратор издательской деятельности берет ответственность на себя. Миллионщиков был кандидатом в члены ЦК и влиятельным человеком. Его поддержал и А.М. Румянцев. В итоге Самсонову просто указали на ошибочность издания книги. Но что касается самого А.М. Некрича, все усилия Румянцева успеха не имели, и он был исключен из партии.

Был на этом заседании и такой момент. Дело в том, что в западной печати уже появились публикации о книге Некрича и его критике в СССР. Накануне и во время заседания Комиссии ее председатель поставил перед Некричем вопрос о том, чтобы он публично отмежевался от западных публикаций, что Некрич сделать отказался, и, видимо, это также повлияло на окончательное решение Комиссии партийного контроля.

Но этим дело не ограничилось. Все издательства и средства информации получили предписания не публиковать никаких произведений А.М. Некрича. Фактически это решение означало отлучение историка от научной деятельности. И я хорошо помню, как переживал всю эту ситуацию сам Некрич. Ведь речь шла не только об истории Советского Союза и войны. Автор не мог опубликовать даже небольшие статьи и заметки по истории Великобритании. Формально его не увольняли из института, но он не мог продолжать научную работу, не имея возможности публиковать результаты своих исследований.

Так продолжалось почти год. И в результате А.М. Некрич принял решение эмигрировать из Советского Союза. К этому времени уже ушла из жизни его мать, с которой Некрич был необычайно близок. Детей у него не было, личная жизни не сложилась, так что и в этом плане его мало что связывало.

И все же фронтовик Некрич тяжело переживал свой вынужденный отъезд. Я думаю, что он страдал и от того, что сотрудники института публично не встали на его защиту. Многие выражали ему личные сочувствие, но дальше этого дело не шло. Таковы были реалии того времени.

А.М. Некрич уехал сначала в Италию, а затем в США, где и поселился. За границей он опубликовал ряд книг, в том числе и в соавторстве с Михаилом Геллером «Историю России».

Но в моей жизни история с А.М. Некричем имела свое продолжение. В 1989 году, только что став директором Института всеобщей истории, я поехал в Западный Берлин на конференцию, посвященную 50-летию подписания советско-германского пакта 1939 года.

Среди предполагаемых участников значилось и имя А.М. Некрича. Прекрасно помню, что я был крайне взволнован предстоящей встречей с ним спустя 20 лет. Я знал о его глубоком разочаровании позицией коллег по институту, в том числе, как мне казалось, и моей.

Я практически не спал всю ночь и с трепетом вошел в зал заседания. Увидев друг друга, мы с Некричем сдержанно поздоровались, но уже вечером за бокалом вина у меня отлегло от сердца, поскольку я понял, что Некрич не хочет вспоминать прошлое. Я официально пригласил его в Москву, и вскоре он приехал. Мы организовали его лекцию и прием в его честь. И мне показалось, что обиды и разочарования остались в прошлом.

А личная жизнь А.М. Некрича не сложилась и в эмиграции. Он работал в русском исследовательском центре Гарвардского университета, а жил в небольшом съемном домике неподалеку от Бостона. К несчастью, Александр Моисеевич тяжело заболел; рак терзал его несколько месяцев, и он ушел из жизни в 1993 году.

На международной арене

Значительная часть моей деятельности была связана с международными контактами, с участием в мировых конгрессах, конференциях и встречах, поэтому я решил посвятить этому большее место в моих воспоминаниях. При этом мне бы не хотелось, чтобы у некоторых читателей создалось впечатление о наших международных связях в 60–70-е годы как об идиллической картине. В связи с этим необходимо сделать следующие уточнения и разъяснения.

Описываемые международные контакты проходили в условиях холодной войны, что не могло не сказаться на их содержании, формах и интенсивности. Однако среди тех, кто представлял наших зарубежных коллег в отношениях с советскими историками, преобладали ученые, либо дружественно настроенные к СССР, либо реалистично понимающие необходимость контактов и сотрудничества с историками из Советского Союза и других социалистических стран. Разумеется, прежде всего, в США и Европе тон задавали советологические центры крайне жесткого направления, тенденциозно освещавшие историю нашей страны. Но это не мешало им на международных и двусторонних встречах соблюдать известные «правила игры», «спокойно» принимать советскую концепцию истории нашей страны.

С позиции современности даже трудно представить такую ситуацию, когда наши даже жесткие оппоненты поддерживали какие-либо санкции против нашей страны или ее дискриминацию в ходе международных контактов.

В более общем плане следует сказать, что существует неоднородность западной научной элиты. В контактах с ней мы «давали отпор» попыткам искаженно интерпретировать историю России, но одновременно демонстрировали нашу готовность сотрудничать с теми историками Запада, которые были согласны воспринимать советскую точку зрения.

Опыт подобного сотрудничества отражал некоторые более общие направления взаимодействия ученых в годы холодной войны. Многие западные академические историки как правило избегали вовлечения в политическое противостояние и в те антисоветские кампании, которые проводили идеологические круги и средства массовой информации в США и странах Западной Европы.

Мне представляется, что и сегодня в условиях обострения международной ситуации и жесткого антироссийского давления в том числе и в области интерпретации истории многие историки из тех же академических кругов также избегают вовлечения в так называемую «политизацию» истории.

Следует иметь в виду, что, как и ранее, в эпицентре противостояния находятся несколько наиболее острых тем в истории нашей страны и международных отношений. Это, прежде всего, история Второй мировой войны и общие оценки исторического развития России и ее роли в мировой истории.

К особенностям современного периода следует отнести и то, что на авансцене исторического противостояния с Россией находятся не историки США и «классических» стран Европы, а представители стран Восточной Европы, входившие ранее в состав России, или находившихся ранее в социалистическом блоке. В современных условиях, когда российские историки противостоят попыткам тенденциозной интерпретации отечественной и мировой истории и одновременно стремятся активизировать диалог, представляется весьма полезным использовать опыт международного сотрудничества историков нашей страны в годы холодной войны.

Конгрессы и Международный комитет исторических наук (МКИН)

Впервые я столкнулся с МКИНом в 1965 году на Всемирном Конгрессе историков в Вене. Я уже знал к тому времени, что главной задачей МКИНа была подготовка мировых конгрессов историков каждые 5 лет.

Российские историки официально вступили в МКИН в 1954 году и уже на следующий год приняли участие в Конгрессе, который проходил в Риме. Советская делегация тогда была небольшой; такой же скромной по численности через 5 лет она представляла нашу историческую науку и на следующем Конгрессе в 1960 году в Стокгольме.

И вот наступал 1965 год. На сей раз в Москве было решено направить в Вену большую делегацию и туристическую группу. В это время я уже довольно активно занимался международной деятельностью, и в Москве меня назначили секретарем советской делегации, которую возглавил академик А.А. Губер – председатель Национального Комитета советских историков. Александр Андреевич уже был хорошо известен в научной среде за рубежом. Он участвовал на многих международных встречах и конференциях. Кроме того, А.А. Губер представлял Советский Союз на Генеральной Ассамблеи МКИНа, которая собиралась между конгрессами (через 2 года после очередного конгресса), т.е. в 1962 году.

Для меня А.А. Губер стал первым примером и даже эталоном человека, прекрасно осуществляющего международные контакты. Он был настоящим интеллигентом с большой буквы, принадлежавшим к семье обрусевших немцев. Его младший брат Борис в 1920–1930-е годы был известным поэтом и прозаиком, к несчастью, погибшим в годы Большого террора. Двоюродный брат – Андрей Александрович Губер – стал крупным искусствоведом, на протяжении четверти века он возглавлял в качестве главного хранителя Музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина.

Сам А.А. Губер занимался историей Юго-Восточной Азии. Его узкая специализация – история Индонезии, Филиппин. Это был прекрасно образованный человек, способный с успехом вести переговоры по самым разным вопросам. Он как никто другой подходил для роли руководителя Национального комитета советских историков. К тому же он свободно говорил по-английски и по-французски. А.А. Губера поддерживали в «инстанциях»; он умел быть не просто лояльным, но и точно знал запросы и интересы идеологических органов.

Почти все свое время он посвящал выполнению служебных обязанностей. К тому же ему довелось пережить страшную семейную трагедию. Во время отпуска, который он проводил с женой и сыном на пароходе, его сын утонул у родителей на глазах. После этого жена Губера потеряла интерес к жизни. Она почти всегда находилась дома, а сам Александр Андреевич согнулся и полностью поседел. Вся его жизнь была наполнена работой.

Я видел его «в деле», на многочисленных переговорах. Он не был ортодоксален и производил впечатление не ангажированного интеллигента; умел находить общий язык и общие интересы с коллегами. Употребляя современную терминологию, навеянную событиями XIX–XX веков, я бы назвал Губера европеистом-западником, хотя его научные интересы были обращены к Азии.

Мы не были с ним в приятельских отношениях, ему рекомендовал меня академик Е.М. Жуков, с которым Губера связывали многолетние общие интересы. В последние годы их отношения охладели. Причина была в том, что Губер был очень хорошо знаком (видимо еще с аспирантских времен) с женой Жукова. Но как раз незадолго до моего знакомства с ними Жуков ушел от жены и женился на своей новой аспирантке Тамаре Николаевне.

Возвращаясь к Венскому конгрессу, хотел бы подчеркнуть, что именно в Вене я приобщился к деятельности Международного Комитета исторических наук и к тем Всемирным конгрессам историков, которые, как я уже отметил, собирались каждые пять лет.

Помимо своей работы секретарем советской делегации я возглавлял еще и группу молодежного туризма. Помню, как мы ехали поездом через границу с Венгрией. Практически для всех молодых историков (в основном, аспирантов) это была первая зарубежная поездка в жизни. На Конгрессе они были слушателями, но и такое участие имело очень большое значение для будущего этих молодых людей, поскольку они стали участниками самой важной и крупной международной встречи историков.

Конгрессы, как правило, собирали от одной до двух тысяч участников из разных стран. Я участвовал, помимо уже упомянутого Венского в 1965 году, на Конгрессах в Москве (1970), в Сан-Франциско (1975), в Бухаресте (1980), в Штутгарте (1985), в Мадриде (1990), в Монреале (1995), в Осло (2000), в Амстердаме (2010).

Постепенно интерес к Всемирным конгрессам стал явно спадать, а число участников снижаться. Организаторам никак не удавалось решить задачу широкого привлечения историков из стран Африки, а в отношении Азии основная доля приходилась на Китай, Японию и в какой-то мере Индию.

Снижение интереса к подобным конгрессам объясняется, по моему мнению, несколькими причинами.

Во-первых, в мировой исторической науке за последние 30–40 лет произошли большие принципиальные изменения, как в содержании исторических исследований, так и в формах их организации. Наряду с сохраняющимся интересом к широким обобщающим проблемам (методология, сквозные темы, охватывающим разные эпохи и периоды истории), в мире явно рос интерес и темам конкретно-исторического характера (истории повседневности и т.п.). А обсуждение конкретных тем трудно было проводить на форумах, где присутствует сотни историков самой разной специализации. Большинство историков, особенно из европейских стран, предпочитали более камерные формы, конференции или круглые столы.

Во-вторых, вплоть до конца восьмидесятых годов одним из главных мотивов научных встреч историков и в особенности больших международных конгрессов было противостояние историков Запада и стран «советского блока», столкновение марксистских и либеральных концепций истории. Подобное противостояние на всемирных конгрессах было особенно заметным, поскольку формат конгрессов включал в себя пленарные и секционные заседания, круглые столы и многочисленные комиссии (аффилированные и внутренние), которые проводили свои встречи во время конгрессов.

Такое противоборство было главным в подготовке историков Советского Союза и стран социализма к всемирным конгрессам. Накануне каждого конгресса, как правило, в Москве, проводились встречи руководителей историков (прежде всего Национальных Комитетов) «стран социализма». На этих встречах намечалась координация действий на предстоящих конгрессах. И хотя единство историков стран социализма постепенно приобретало рутинный и часто формальный характер, идея противостояния не покидала идеологические органы коммунистических партий.

Думаю, что анализ заседаний, особенно тех, которые касались новейшей истории или истории международных отношений, показывает, что многие ученые стран Европы и США были настроены на совместную жесткую критику Советского Союза и его историков за их концептуальные установки.

Такое противоборство было особенно заметно на конгрессах 1960-х – начала 1980-х годов, но постепенно после окончания холодной войны и распада Советского Союза оно во многом ушло в прошлое и это, в свою очередь, сказалось и на популярности самих всемирных конгрессов.

В-третьих, проведение конгрессов и участие в них становилось все более дорогим делом. В сложном положении оказались молодые историки. Именно это в значительной степени привело к тому, что в 1990-х годах молодых ученых на всемирных конгрессах становилось все меньше.

В общем плане следует сказать, что значение всемирных конгрессов состоит прежде всего в том, что на них улавливаются общие тенденции мировой исторической науки, демонстрируются приоритеты и перспективные направления исследований.

Причем эти новые тенденции проявляются и в выборе тем для пленарных заседаний, и, что особенно важно, влияют на определение тематики секций и круглых столов. Я помню, как именно на конгрессах были впервые представлены такие инновационные темы как «глобальная история», «история и общество», «война и общество» и т.д. Мировые конгрессы подарили историкам новые подходы к региональной истории, к гендерной истории, к месту и роли исторической антропологии и многие другие.

Конгрессы историков имели еще одну очень важную функцию. Там встречались историки разных стран и континентов. Среди них были уже знакомые друг с другом ученые, а были и те, кто устанавливал личные связи именно на конгрессах. Для меня конгрессы были интересны и хороши именно тем, что на них я познакомился с десятками ученых из разных стран. С некоторыми и после конгрессов мы продолжали сотрудничать и поддерживать рабочие отношения на протяжении многих лет.

Поскольку в течение 1970–1980-х годов я участвовал в десятках встреч с историками большинства стран Европы и США, а затем многих из них встречал на мировых конгрессах, для меня было очевидно, что именно так – в ходе встреч, в работе над совместными проектами – и формируется мировое сообщество историков. Уже к 1980-м годам я понял, что в этом сообществе складываются специфические отношения и определенная система доверия.

У нас подробно и детально изучали не только содержание, концепции и основные труды историков Европы и США, но и внимательно анализировали кадровый состав историков этих стран.

В центре внимания отечественных идеологических организаций при подготовке конгрессов был и подбор советских участников. Общая координация работы была возложена на Национальный Комитет советских историков. Комитет запрашивал институты и университеты, другие организации исторической направленности об их мнении по поводу формирования наших предложений по тематике предстоящих конгрессов и по составу наших участников.

В результате подготовка к всемирным конгрессам историков становилось одной из центральных задач и функций Национального Комитета историков. Руководящие органы внимательно следили и контролировали процесс участия советских ученых в исполнительных органах МКИНа.

Вспоминая сегодня историю этих конгрессов и деятельность МКИНа, следует помнить, что в МКИНе при выборах в бюро и в комиссиях две страны имели предпочтение и обладали приоритетом – СССР и США. Каждые 10 лет происходили перевыборы членов бюро МКИНа, состав которого формировался с учетом географического принципа. Это означало, что в бюро должны были быть представлены разные регионы мира. Но, повторяю, участие представителей США и СССР в бюро было практически заранее определено. В этом порядке было не только осознание роли биполярного мира, но и признание известного идеологического паритета – «капитализма» и «коммунизма».

Забегая вперед, скажу, что в конце 1980-х и в начале 1990-х годов после распада СССР и краха коммунизма в МКИНе заговорили о приоритете географического фактора, согласно которому одно место отдавалось Восточно-Центральной Европе, и что в этой связи данное место не обязательно должно принадлежать России. Но большинство членов МКИНа все-таки решили не менять старый порядок, и советские, а затем и российские представители входили в бюро.

В 1985 году после окончания полномочий академика С.Л. Тихвинского это место отдали мне, а позднее, в 1995 году по моей просьбе место в бюро МКИНа передали российскому академику Г.М. Бонгард-Левину. С 2005 по 2015 год членом бюро от МКИНа был известный российский византинист М.В. Бибиков.

В сложной обстановке 2015 года, в условиях резкого усиления антироссийских настроений можно было ожидать, что российские представители не будут рекомендованы в новое бюро. Но благодаря позиции тогдашнего президента МКИНа, финского историка Марьятты Хиеталы, Лорина Репина была избрана новым членом бюро. И это справедливо, потому что объективно Л.П. Репина – одна из ведущих отечественных специалистов по теории и методологии истории, пользующаяся широким международным признанием.

Несомненно, для нас самым важным событием являлся Московский конгресс 1970 года. Проведение конгресса в столице СССР стало очевидным признанием значения советской исторической науки и, если угодно, марксизма как исторической концепции, которой в то время придерживались советские историки и ученые союзных с СССР государств.

В Москве Всемирный конгресс историков рассматривали как важнейшее идеологическое мероприятие года. Дело было в том, что в 1970 году отмечался столетний юбилей со дня рождения Ленина. И именно этому событию советское руководство хотело посвятить предстоящий Конгресс. Оно считало большой победой сам факт решения МКИНа о проведении конгресса историков в Москве в 1970 году и согласие того же МКИНа открыть Конгресс докладом советского ученого академика Е.М. Жукова на тему «Ленин и история».

Сегодня это кажется почти невероятным, что в разгар холодной войны Конгресс с такой повесткой состоялся. Программа Конгресса, как и положено, была утверждена за два года до его открытия на заседании Генеральной Ассамблеи МКИН. Академик А.А. Губер, который представлял нашу страну на заседании Ассамблеи, рассказывал позднее, что при обсуждении программы не последовало никаких возражений открыть Конгресс докладом о Ленине.

Согласно программе, должны были, как обычно, проходить секционные заседания, а также встречи в рамках различных международных комиссий, ассоциированных с МКИНом. Из программы было видно, что можно ожидать острых дискуссий по теме, связанной с историей Второй мировой войны.

В Москве задолго до Конгресса был создан организационный Комитет по подготовке к Конгрессу; во главе всей этой работы стояли академики А.А. Губер и Е.М. Жуков. Я стал секретарем Комитета, так как к тому времени уже был тесно связан с Национальным Комитетом советских историков.

Всю работу курировал Отдел науки ЦK КПСС и персонально зам. заведующего отделом К. Кузнецова. Она была очень энергична и довольно авторитарна. По образованию она, кажется, была историком, но никаким профессиональным авторитетом не пользовалась. Но вместе с тем она была весьма дружелюбна, и у меня лично с ней установились неплохие, а может быть, даже и дружеские отношения. Накануне Конгресса проходили бесконечные заседания, возникало множество организационных вопросов, требовавших решения. Помню, что в критические моменты нам приходилось прибегать к помощи тогдашнего первого секретаря Московского городского комитета партии В.В. Гришина, которому мы звонили по прямому телефону (по так называемой вертушке) из кабинета вице-президента РАН.

За несколько месяцев до открытия Конгресса по заведенному порядку в Москву приехал с инспекционной целью тогдашний Президент МКИН профессор К. Эрдманн из ФРГ. Это был высокий мужчина, «истинный ариец» со стальными глазами. Во время войны Эрдманн воевал на советско-германском фронте и побывал в советском плену.

Было известно, что по своим взглядам Эрдманн принадлежал к консервативному крылу германской исторической науки. Приехав в Москву и ознакомившись с ходом подготовки к Конгрессу, Эрдманн пожелал посетить Киев. Я сопровождал его в этой поездке и увидел «в деле» этого жесткого и весьма популярного в ФРГ и в Европе историка. Он не скрывал своего отношения к «социалистическим идеям» и концепциям, но одновременно принимал советские принципы и идеологию как некую данность, с которой президент МКИН должен был считаться.

Помню, как в вагоне поезда «Киев–Москва» Эрдманн расспрашивал меня о том, что делал мой отец во время войны. Естественно, я рассказал, что мой отец был на фронте под Ленинградом, и далее Эрдманн поставил передо мной вопрос о теме, которая и сейчас находится на авансцене мировой исторической науки. Речь шла об исторической памяти в общественном смысле и о личной памяти советского народа.

После торжественного открытия Конгресса с советским докладом академика Е.М. Жукова о Ленине Конгресс пошел по накатанному пути. Для советских участников и, главных образом, для начальства важное уже состоялось – Кремль, около 2000 участников и гостей, советский доклад о Ленине и аплодисменты.

Накануне Конгресса, когда в Москве планировалось присутствие советских участников, было выделено несколько наиболее острых тем, по которым советские историки должны были «дать идеологический бой» буржуазным теориям и трактовкам. Весьма популярные в мировой историографии темы по истории античности или средневековья мало интересовали идеологические отделы Центрального Комитета. Но несмотря на это, мои коллеги по Институту истории, МГУ и других институтов и университетов смогли показать, что по этим и по другим периодам мировой истории советские ученые ведут исследования весьма успешно.

Но, конечно, главным для советских организаторов Конгресса было противостояние с западными и прежде всего с немецкими участниками в Комиссии по истории Второй мировой войны. Я уже упоминал, что главным оппонентом наших историков был «сам» К. Эрдманн. Помню, что он признавал ответственность нацистской Германии за развязывание Второй мировой войны, но при этом жестко критиковал Советский Союз и Сталина за политику накануне войны и после ее окончания. Хотя и с оговорками, Эрдманн и его западные коллеги говорили о поддержке Советским Союзом Восточной Германии, об установлении коммунистической диктатуры в Восточной Европе и т.п.

Все это воспринималось официальными кругами в Москве как антисоветские и антимарксистские взгляды, требующие отпора, который, естественно, последовал. Эту миссию взял на себя академик В.М. Хвостов. Известный ученый, дипломат в ранге посла, он некоторое время возглавлял Архивное управление МИДа СССР. В.М. Хвостов котировался на пост замминистра иностранных дел, который должен был одновременно возглавлять созданное управление планирования внешней политики, задуманное как некий мозговой штаб МИДа. Но, как рассказывали, при голосовании его кандидатуры в Политбюро ЦК один из членов Политбюро проголосовал «против», и назначение не состоялось. Тогда для принятия решений по кадровым вопросам требовалось единогласие всех членов Политбюро.

Возвращаясь к Конгрессу, упомяну, что В.М. Хвостов резко обвинял ФРГ в стремлении к реваншу и т.п.

В целом, зарубежные участники Конгресса были довольны поездкой в Москву, для желающих были организованы туристические экскурсии в Среднюю Азию (Ташкент и Самарканд) и в Закавказье.

Но уже после Московского Конгресса начались осложнения. На самом Конгрессе (на заседании Генеральной Ассамблеи в Москве) новым президентом МКИНа был избран А.А. Губер. Это было явным признанием успеха Конгресса и очевидной данью уважения к самому Губеру.

Прошел лишь один год, и Александр Андреевич неожиданно трагически умер. Случилось это в Москве на улице Димитрова (теперь на Большой Якиманке). Губер был за рулем автомобиля (он очень любил водить машину), и перед самым въездом на Большой Каменный мост у него остановилось сердце. На заднем сиденье была его жена, и она даже не смогла понять, что случилось. В последний момент он успел затормозить и тем самым избежал аварии.

Перед Международным Комитетом исторических наук встала неожиданная проблема, которая ранее не имела прецедента. Этот вопрос обсуждался на следующем заседании Генеральной Ассамблеи, которое происходило в Югославии. Наш Национальный Комитет предложил оставить это место за Советским Союзом и избрать на остающиеся три с половиной года академика Е.М. Жукова. Перед Международным Комитетом встала весьма непростая проблема. В принципе, его члены не возражали продлить полномочия советского представителя, однако фигура самого Жукова их не устраивала. Е.М. Жуков был человеком иного плана, чем Губер. Он был явным представителем советской и партийной номенклатуры, хотя при этом не слыл слишком ортодоксальным. Будучи длительное время руководителем Отделения исторических наук и директором Института всеобщей истории (с 1968 года) он не устраивал гонений на инакомыслящих; деликатные поручения инстанций выполнял без «горячности» и излишней инициативы. При нем в институтах Отделения истории не было широких идеологических проработок, но рамки свободы в исторических исследованиях точно соблюдались. С иностранцами Жуков был любезен и немногословен, он соблюдал правила игры, явно избегая обострений.

И вот этого человека Генеральная Ассамблея МКИН должна была избрать на 3,5-летний срок своим Президентом. Я не присутствовал на заседании, но мне рассказывали, что обсуждение было недолгим – все решилось за кулисами и с помощью голосования. В итоге Е.М. Жуков был избран большинством с перевесом всего в один голос. Директор Института военной истории министерства обороны, член-корр. АН СССР П.А. Жилин, принимавший участие в голосовании как исполнявший обязанности председателя Международного комиссии военной истории, потом всем говорил, что именно его голос решил судьбу голосования, и академик Е.М. Жуков стал Президентом МКИНа до 1975 года.

Это было тем более знаменательно, потому что следующим после Москвы местом проведения Международного Конгресса был американский Сан-Франциско. Мне приходилось писать о том, что Конгресс в социалистической Москве открывал консервативный немецкий ученый, а Конгресс в США – советский историк Е.М. Жуков.

Международный Конгресс в США ничем примечательным отмечен не был. Европейцев и ученых из Африки и Азии было не так много: все-таки проезд в США – не самое дешевое предприятие… Американцы, конечно, предъявили участникам Конгресса красоты Сан-Франциско и организовали поездку в Лос-Анджелес. На Конгрессе сильно чувствовалось желание хозяев пропагандировать реализацию американской мечты, удобства и преимущества жизни в США. Но на ученых, увлеченных своей профессией, это, кажется, оказывало не слишком большое впечатление.

Для нас этот Конгресс был примечателен еще и тем, что мы как бы открывали для себя «русскую Америку». Помню, как с помощью советского консульства мы посетили знаменитый Форт-Росс. И, может быть, именно это стимулировало интерес наших ученых к серьезной исследовательской работе над историей Русской Америки.

В моей жизни Конгресс в США заканчивался на трагической ноте. Когда я уезжал, мой отец начал медицинское обследование, поскольку уже довольно длительное время чувствовал себя неважно. И вот моя мама позвонила мне и сообщила, что у папы очень плохие результаты обследования.

Я немедленно вылетел в Москву, не дожидаясь завершения Конгресса. И действительно, у папы обнаружили рак легких, и спустя несколько месяцев он ушел из жизни.

Следующий международный Конгресс проходил в 1980 году в Бухаресте. Я думаю, что решение международного Комитета о проведении Конгресса в Румынии имело в большей степени политическую подоплеку. Все-таки это был разгар холодной войны с противостоянием двух блоков и двух систем. Уже некоторое время румынское руководство по ряду вопросов придерживалось позиций, не всегда совпадающих с мнением Москвы. В числе проблем, которые поднимало румынское руководство, были и чисто исторические сюжеты.

В Бухаресте восприняли решение о проведении Конгресса как очевидную поддержку их «независимой» линии.

Открытие Конгресса напоминало грандиозные античные торжества, что вполне соответствовало установкам идеологов Румынии, поскольку во главу Конгресса они хотели поставить идею происхождения румынского народа (даков) непосредственно от римских античных времен. Румыния как бы становилась наследницей античной цивилизации. Именно этому был посвящен главный пленарный доклад, который по традиции дали хозяевам Конгресса. Патроном Конгресса была супруга румынского лидера мадам Чаушеску. Фактически она направляла всю идеологическую машину страны.

Конгресс открывался в огромном дворце, своей архитектурой воспроизводивший античный стиль. Словом, идеологические стереотипы превалировали в зале Конгресса.

Правда, затем Конгресс шел по заведенному порядку, но именно его открытие, как и последующие доклады, в идеологическом отделе ЦК в Москве оценили как националистический тон, отходивший от принципиальных установок марксизма-ленинизма.

С этим Конгрессом меня связывают и личные воспоминания. Как раз в этот период я занялся новой для меня темой – «европейской идеей в истории», в том числе и историей европейских проектов в Западной Европе и в России.

Я решил подготовить доклад в рамках этой проблематики, с которым и выступил на Конгрессе в Бухаресте. Название доклада мне показалось достаточно нейтральным: он назывался «Европейские идеи и проекты в общественной мысли России и Западной Европы в XIX столетии». Конечно, все эти проекты имели в своей основе идеи «вечного и справедливого» мира и связывались с пацифистскими проблемами.

Доклад, как мне показалось, вызвал интерес на секции Конгресса. Но вскоре после возвращения в Москву меня пригласил зав. Сектором истории Отдела науки ЦК КПСС, с которым у меня всегда были неплохие рабочие контакты, и смущенно показал мне записку в ЦК одного из наших известных ученых, который тоже присутствовал на Конгрессе. В этой записке он излагал свое мнение о Конгрессе и довольно жестко и критически отозвался о моем докладе. По его мнению, мой доклад проповедовал идеи «абстрактного» неклассового пацифизма в космополитическом духе. И вообще вся миротворческая проблематика казалась ему явным отступлением от классовых марксистко-ленинских позиций.

Написавший письмо явно метил не столько в меня, сколько в Председателя Комитета академика Е.М. Жукова. Словом, записка была частью большой игры. Меня это озаботило еще и потому, что я собирался заниматься данной проблематикой всерьез и надолго и начал готовить монографию.

Но, видимо, то, что существовал какой-то более общий замысел, чем конкретно моя роль на Конгрессе, сыграло, как ни странно, положительную роль.

Жуков, которому я, естественно, сообщил обо всем, сказал, чтобы я не обращал внимания, и инцидент был исчерпан. Вероятно, Жуков переговорил с «товарищами» в инстанциях и сумел замять дело.

Конгресс 1985 года в немецком Штутгарте был довольно традиционным. Может быть, самым примечательным было участие в нем большого числа ученых из Германии. Они преобладали во всех секциях и в международных комиссиях; и, конечно, получили право на традиционный доклад по одной из важных тем Конгресса. Как и на Московском Конгрессе 1970 года, одной из наиболее контроверсных оказалась дискуссия по истории Второй мировой войны. Тот год был годом 40-летия со времени окончания войны и победы над фашизмом. И, как и ранее, немецкие историки задавали тон в дискуссиях, снова демонстрируя осуждение своего нацистского прошлого. Но так же, как и в прошлом, главный немецкий докладчик Эберхард Еккель возлагал на Советский Союз ответственность за роковое развитие событий накануне Второй мировой войны, что естественно вызвало возражения советских историков.

В остальном Штутгартский Конгресс, может быть, был одним из тех, на которых много говорилось о проблемах теории и методологии истории. И здесь немецкие историки (и ФРГ, и ГДР) также были очень активны.

На дискуссиях явно сказывалось смещение акцентов в мировой историографии в сторону микроистории, в направлении истории повседневности. По этим вопросам на Конгрессе, как во всей мировой исторической науке, тон задавали ученые Франции. Школа Анналов тогда еще оставалась на авансцене мировой науки. Такие мэтры как Жорж Дюби и Жак Ле Гофф (как, впрочем, и представители других стран) были властителями дум молодых историков в разных странах Европы и США.

Я бы отметил также активную роль в Штутгарте польских ученых. Это было связано, во-первых, с общим подъемом исторической науки в Польше, а, во-вторых, с ролью Александра Гейштора, которого в Штутгарте избрали президентом Международного комитета исторических наук. Кроме того, полякам (как и французам, да и другим европейцам) было очень удобно приехать в Германию.

Избрание А. Гейштора президентом стало его настоящим триумфом, хотя он и прежде был широко известен в кругах историков Европы и всего мира. В Штутгарте А. Гейштор произнес блестящую речь при закрытии Конгресса, на котором его провозгласили президентом МКИНа. Он повторил свою речь на трех языках (немецком, английском и французском), сказал несколько слов на русском, польском, испанском и итальянском. Он словно хотел показать себя президентом организации, объединяющей историков Европы и всего мира.

В Москве к Гейштору относились с уважением и дружественно. Но одновременно в инстанциях и в кругах, активно исповедующих более ортодоксальные взгляды, с подозрением и неодобрением воспринимали приверженность Гейштора к европейским и (как они это называли) космополитическим взглядам. Но Советский Союз уже стоял на грани кардинальных перемен.

Кроме того, в Москве с беспокойством следили за ростом «ревизионистских» настроений среди историков и в кругах общественности стран социализма, среди которых Польше (как, впрочем, и Венгрии) принадлежала явно немаловажная роль.

Конгресс в Штутгарте для меня имел большое значение. Как я уже писал, в качестве заместителя председателя Национального комитета историков я участвовал во всех международных Конгрессах с 1965 года и был вторым делегатом на заседаниях Генеральной Ассамблеи, проходивших во время Конгрессов, и один раз между ними (регламент разрешал каждой стране посылать на заседание Ассамблеи одного делегата с решающим голосом и еще одного – с совещательным).

С 1970 по 1980 год я сопровождал на заседания бюро академика Е.М. Жукова, который до 1975 года был президентом, а следующие пять лет был советником МКИНа (по регламенту бывший президент имел право быть на следующий срок советником МКИНа). Кроме того, с 1975 года я сопровождал советских представителей почти на всех заседаниях бюро МКИН, которые собирались каждый год.

С 1975 по 1985 год нашим представителем в бюро был академик С.Л. Тихвинский. Несмотря на свой известный на Западе статус и дипломатическое прошлое, он пользовался большим уважением членов бюро. Он производил впечатление своей интеллигентностью, доброжелательностью, умением тактично вести переговоры и конструктивно работать вместе с членами бюро.

В Штутгарте закончился срок представительства в бюро для С.Л. Тихвинского. На заседании Генеральной Ассамблеи в заключительный день Конгресса я был единогласно избран членом бюро главной международной организации историков по крайней мере на следующие пять лет. Разумеется, по заведенному порядку моя кандидатура должна была быть одобрена в «инстанциях». При поддержке С.Л. Тихвинского и, видимо, учитывая, что я уже более 10 лет был связан с МКИН, в Отделе науки ЦK КПСС против моей кандидатуры не было возражений.

Для меня, естественно, это было большим событием. Во-первых, я представлял нашу страну в главной международной организации историков. Во-вторых, я получал возможность уже на равных основах сотрудничать с членами бюро от разных стран.

Избрание меня на тот же срок, когда президентом был избран А. Гейштор, с которым у меня уже были хорошие контакты, обещало конструктивный характер моей будущей деятельности в составе бюро. Кроме того, генеральным секретарем МКИН на том же Конгрессе была избрана француженка, профессор Элен Арвайлер, крупнейший специалист по истории Византии. Она получила известность как ректор Парижских университетов. Я уже был знаком с ней и с удовольствием ждал совместной работы в бюро МКИН. Арвайлер была сильной авторитарной личностью, с большими амбициями; я напишу о ней в разделе о моих связях с Францией, и здесь лишь повторю, что она очень дружественно относилась к нашей стране – я не помню ни одного факта каких-то действий или просто заявлений не в пользу нашей страны.

Конгресс 1990 года проходил в Мадриде. В общественно-политическом плане это было прежде всего иберо-латиноамериканское мероприятие, как по составу участников, так и по содержанию.

Наш Национальный Комитет историков имел постоянные и дружеские контакты с испанскими историками; мы проводили каждые два года двусторонние коллоквиумы, имели в Испании надежных партнеров, и вот теперь, по крайней мере, двое испанских грандов Эспадас Бургос и Бенито Руано открывали Конгресс в красивом дворце в центре Мадрида, недалеко от знаменитого музея Прадо.

Внимание к латиноамериканскому миру выражалось и в том, что новым президентом МКИН был впервые избран историк из Латинской Америки.

Вообще, в принципе, от президента не так много зависит в конкретной организации работы историков, но его роль имеет значение как фактор престижа и имиджа МКИНа. Во всяком случае, в историческом сообществе американского континента факт избрания президента из Латинской Америки был встречен с явным удовлетворением.

По традиции на заключительной фазе Мадридского Конгресса решался вопрос о выборах новых или переизбрании старых членов бюро. И на следующие пять лет я был избран уже как вице-президент МКИНа, что, несомненно, укрепляло мои связи с учеными других стран. Кроме того, это имело для меня особое значение, поскольку в 1988 году я стал директором Института всеобщей истории, избрание меня вице-президентом МКИНа укрепило мое положение и в России.

Конгресс 1995 года состоялся в канадском Монреале. Этот город как бы символизировал соединение англо-американской и французской культуры. По общему мнению, Монреальский Конгресс был прекрасно организован, и как бы в награду за это и как выражение признательности стало избрание в последний день Конгресса на заседании Генеральной Ассамблеи на пост генерального секретаря МКИН руководителя канадского организационного комитета по подготовке Конгресса Жан Клод Робера. Это нарушало давно сложившуюся традицию, когда генеральным секретарем МКИНа избирали француза, а штаб-квартирой МКИНа был Париж.

На Монреальском Конгрессе снова выявился один из главных недостатков предыдущих международных конгрессов – крайне незначительное число участников из стран Азии и Африки. Не помогали ни льготные условия проживания, ни дотации МКИНа, видимо, дело было и в уровне развития исторической науки в Африке, как и в большинстве стран Азии, кроме, разумеется, Китая, Японии и Индии.

С Конгрессом в Монреале у меня было связано еще одно воспоминание. По заведенному порядку в конце Конгресса на заседании Генеральной Ассамблеи должен был решаться вопрос о месте проведения будущего Конгресса. Обычно этот вопрос считался предрешенным в результате предшествующих согласований. Но на сей раз столкнулись две кандидатуры. Это были Китай и Норвегия.

Помню, как активно лоббировались обе стороны. Делегации устраивали приемы, демонстрировали фильмы; они организовывали яркие выставки. Вопрос должен был решаться на заседании Генеральной Ассамблеи. Для меня выбор был довольно сложен. С одной стороны, я не мог не учитывать позиции моего коллеги академика С.Л. Тихвинского, с которым мы оба представляли нашу страну. Тихвинский имел право голоса как председатель Национального Комитета российских историков, а я имел голос как член бюро МКИНа. Я знал, что Тихвинский – один из самых известных и влиятельных китаистов нашей страны, и был, конечно, за проведение Конгресса в Китае.

Но с другой стороны, у меня к этому времени сложилось очень тесное и конструктивное сотрудничество с историками Норвегии. Мой давний коллега, профессор Олаф Ристе, директор Института оборонных исследований Норвегии – нашего основного партнера, вел себя тактично и ни разу не обратился ко мне за поддержкой.

Следовало иметь в виду, что советское время закончилось, никаких партийных инстанций и указаний больше не было, и наше голосование было делом личного выбора. В итоге голосования большинством голосов право проведения следующего Конгресса в 2000 году получил Осло.

Конгресс 2000 года, проходивший в норвежской столице, оставил у меня противоречивые чувства и впечатления.

Прежде всего, конечно, Осло был для меня уже в течение многих лет знакомым городом. Я имел связи с Нобелевским Комитетом, с университетами в Осло и в Тромсё. Я был хорошо знаком с ректором университета Осло профессором Люси Смит, и уже был избран иностранным членом Норвежской Академии наук. Поэтому проведение Конгресса в Осло было для меня очень интересно. Я снова встретил много старых знакомых. Председателем Норвежского Организационного Комитета был известный специалист по экономической истории Эве Ланге. В преддверии Конгресса я несколько раз посещал Осло и встречался с ним.

Сам Конгресс проходил в помещении Норвежского университета. Церемония открытия была довольно скромной, что вообще свойственно для этой маленькой страны, где преобладали скромность и сдержанность. На Конгрессе было довольно много молодых историков из разных стран. Все было организовано четко и удобно.

Для меня Конгресс был примечателен еще в одном отношении. Я словно прощался с двумя моими давними и старыми друзьями. Помню, мы ужинали в известном в Осло ресторане на набережной в районе главного фьорда. Со мной были Александр Гейштор и бывший президент МКИНа англичанин Тео Баркер. Оба выглядели неважно. Гейштор тяжело дышал, дома у него продолжались неприятности: многие годы физически и психически болела жена, а дочь жила далеко от них – в Канаде. Гейштор был не похож на себя, он мало шутил, был усталым и каким-то погасшим.

Не похожим на себя был и Тео Баркер. Он прилетел в Осло один. Хотя обычно с ним всегда ездила его супруга. Но на этот раз она осталась дома, по словам Тео, ей нездоровилось. А сам Тео, этот живой и жизнерадостный английский джентльмен с аристократическими манерами, трудно ходил (у него, как он сказал, очень болели ноги). И он, как и Гейштор, выглядел погасшим и уставшим от жизни. Мне тогда показалось, что мы теряем их. Так и случилось. Довольно скоро Александр Гейштор и Тео Баркер ушли из жизни. В этом смысле Конгресс в Осло завершался для меня на грустной ноте.

А в целом считалось, что Конгресс прошел скромно, но с большой пользой для науки. Следующий Конгресс 2005 года проходил в далекой Австралии, в Сиднее. Это был единственный за 35 лет Конгресс, в котором я не участвовал. Как мне было известно, в далекую Австралию съехалось не так уж много историков; все-таки сказывались сложности и финансовые трудности с поездкой на столь отдаленный континент. И наконец, в 2010 году историки снова вернулись в Европу, на этот раз в Амстердам.

Хотя для европейцев практически не было проблем с участием в мировом Конгрессе, Амстердам ясно указывал на снижение интереса историков (в том числе и в Европе) к самим мировым конгрессам. Тенденция, заметная за последние 10–15 лет, не только продолжалась, но все более набирала силу. По-прежнему на мировые конгрессы приезжало небольшое число ученых из Африки и Азии. Было много китайцев, явно меньше японцев и совсем мало ученых из Индии, не говоря уже об историках из других азиатских и африканских стран.

В историческом сообществе наблюдалось снижение влияния французской историографии. Новые идеи в Амстердаме, как и на некоторых последних конгрессах, как, впрочем, и в мировой историографии в целом, во многом шли из Англии и особенно из Германии.

Специалисты отмечают, что в современной физике и биологии, так же, как и в использовании современных технологий, много новаций по-прежнему идет из Соединенных Штатов Америки. Но в гуманитарных и социальных науках, как и в современной политологии, большое место принадлежит исследовательским центрам Германии, Англии и ряда других европейских стран.

Бурными темпами идет развитие гуманитарного и социального знания в Китае. Сохраняя «идеологическую чистоту» и приверженность идеям коммунизма, китайцы стремятся максимально поощрять у себя западные технологии и содействовать командировкам своих ученых в США и в Европу.

Говоря в этой связи о международных конгрессах, следует отметить, что многие представители китайской научной элиты прошли учебу, стажировки или имели длительные научные командировки, главным образом, в американских университетах. В последние годы китайских ученых становится все больше в университетах и научных центрах Германии, Англии, Франции и других стран Европы.

В Амстердаме уже с новыми руководителями МКИНа – президентом профессором Марьяттой Хиеталой из Финляндии и генеральным секретарем французом Робертом Франком – я установил рабочий контакт. По нашему приглашению проф. Хиетала посетила Россию, ее принял Председатель Государственной Думы, председатель Российского исторического общества С.Е. Нарышкин. Хиетала проинформировала о структуре МКИНа и о следующем всемирном конгрессе, который должен был состояться в 2015 году в Китае. С.Е. Нарышкин предложил следующий конгресс провести в России, но Хиетела сообщила, что скорее всего он будет в другой стране. Тогда встал вопрос о том, не провести ли следующее заседание Генеральной Ассамблеи, которое должно было быть в 2017 году, в Москве.

8 ноября 2014 года в Париже было заседание бюро МКИНа. Я в те ноябрьские дни находился в Лондоне на встрече российских и британских историков и утром в день заседания бюро поездом «Евростар» приехал из Лондона в Париж. С собой у меня было официальное предложение Национального Комитета историков России о проведении заседания Генеральной Ассамблеи МКИНа в 2017 году в Москве. Направляясь в Париж, я испытывал смутные чувства; в это время Россия находилась под жестким прессом санкций; помимо экономических и политических санкций отменялись и некоторые научные и культурные мероприятия. Этого нельзя не было не учитывать, потому что членами бюро МКИНа являлись историки США, Франции, Англии и других стран. Наш посол во Франции А.С. Орлов по моей просьбе, согласованной с руководством МКИНа, пригласил всех членов бюро на обед, который прошел в дружеской обстановке.

И уже спустя три часа мне сообщили в гостиницу, что на закончившемся заседании бюро МКИНа единогласно приняли решение о проведении заседания Генеральной Ассамблеи МКИН 2017 года в Москве.

Любопытно, что во время обеда с членами бюро МКИНа они проявили интерес к 2017 году, как ко времени, когда будет отмечаться 100-летие русской революции. Они попросили меня провести в период заседания Генеральной Ассамблеи конференцию, посвященную этой годовщине. Членам бюро, как они заявили, было бы интересно узнать, как российские историки сегодня оценивают русскую революцию. Естественно, я обещал, что Национальный Комитет историков России такую конференцию проведет.

Решение бюро МКИНа было важным еще в одном отношении. Оно показало мне, что сфера науки и культуры, интернациональные по своей сути, должны быть выше политических страстей, противоречий и санкций. И я был очень рад, что мои коллеги из бюро МКИНа это понимали и принимали.

Для меня, связанного с этой организацией десятки лет, решение бюро МКИНа в такой трудный и переломный период для России было неким знаковым событием, показывающим, что представители нашей страны не зря так много лет поддерживали связи и контакты и имели конструктивные отношения с теми, кто на разных этапах истории руководил этой, самой влиятельной и крупной международной организацией мирового сообщества историков

Бюро МКИНа (Англо-французское напряжение)

Я уже отмечал, что в течение 10 лет я официально был сначала членом бюро МКИНа (1985–1990), а затем и вице-президентом этой организации (1990–1995). Кроме того, и многие предшествующие этому периоду годы я неоднократно присутствовал на заседаниях бюро МКИНа, сопровождая академика Е.М. Жукова, а затем С.Л. Тихвинского.

В состав бюро входили представители разных стран и континентов. Их состав менялся, но фактически постоянно в бюро входили историки России и США, а также очень часто Франции, Германии и Англии. В ходе этих заседаний бюро я мог видеть основные тенденции развития мировой историографии, почувствовать ее приоритеты и национальные особенности.

Бюро МКИНа не было политизированной организацией, его члены избегали вовлечения в идеологическое противостояние, которое во многом определяло общее положение тогдашнего мира. Но все же ветры холодной войны не могли обойти и МКИН. В программу конгрессов, которая утверждалась на бюро и на Генеральной Ассамблее, включались острые политизированные темы. Особенно остро влияние политики я ощущал в деятельности МКИНа несколько раз.

В 1970 году при подготовке Конгресса историков в Москве сложилась ситуация с так называемым делом известного чешского историка академика Мацека. Во время чехословацких событий 1968 года Мацек был в числе тех, кто выступал с критикой советского вмешательства. И вот теперь в 1970 году Мацек решил участвовать в Московском Конгрессе. Он обратился в советское консульство в Праге за визой, в которой ему было отказано. Мацек информировал об этом западные средства массовой информации, и последовали письма и протесты многих западных историков и общественных организаций.

Эта ситуация стала темой и заседания бюро МКИНа. Члены бюро выразили озабоченность сложившейся ситуацией и обратились к советским представителям с просьбой пересмотреть советскую позицию. Помню, что тон заседания был довольно сложным. Теперь, спустя почти полвека, я понимаю, что руководство МКИНа хотело продемонстрировать западной общественности свою поддержку чешского диссидента и его право на участие в научных конференциях.

С другой стороны, было совершенно очевидно, что руководители МКИНа не хотели международного скандала и осложнений с советскими властями и организациями накануне Московского Конгресса. Эта двойственность предопределила «спокойную» позицию бюро МКИНа. Ситуация была понята в Москве, и инцидент был улажен через чешские власти в Праге. Они сделали какие-то примирительные шаги в отношении Мацека, и в итоге он согласился не настаивать на поездке в Москву.

Другой случай был уже связан с прямо противоположным случаем. После объединения Германии в 1989 году власти в Бонне начали чистку в рядах историков ГДР. В это время членом бюро МКИНа от Германии был директор Института древней истории ГДР Йоахим Херрманн. Новые общегерманские власти отстранили Херрманна с поста директора и поставили перед бюро МКИНа вопрос о замене Херрманна в качестве члена бюро. Президентом МКИНа в тот период был англичанин Тео Баркер, а генеральным секретарем – француженка Элен Арвейлер. Вопрос о судьбе Херрманна приобрел принципиальный смысл. Демонстрируя «западную» солидарность, руководители МКИНа одновременно заняли единодушную позицию защиты своего коллеги. Они твердо заявили, что Херрманн останется членом бюро до конца своих полномочий, а затем можно будет рассмотреть вопрос о новом члене бюро от объединенной Германии.

Пребывание в бюро МКИНа дало мне возможность не только улавливать направления и тенденции развития исторической науки, но и воочию увидеть расстановку сил и взаимоотношения между представителями разных стран. Общее единство не исключало человеческих страстей и исторических наслоений. Одним из проявлений этого были порой довольно острые разногласия (иногда в весьма раздраженной форме) между тогдашними президентом МКИНа англичанином Тео Баркером и генеральным секретарем Элен Арвейлер.

В разделах воспоминаний о моих контактах с британскими и французскими историками я рассказываю об этих видных представителях мировой исторической науки. Но здесь все же упомяну, что англичанин Баркер был человеком весьма уравновешенным, спокойным и хладнокровным; в то время как француженка Арвейлер отличалась нравом весьма эмоциональным и порой взрывным. Разногласия между ними возникали довольно часто и иногда в острой форме. Конечно, было бы преувеличением связывать это с историей взаимоотношений между Англией и Францией с древних времен. Но все же во время этих «дискуссий» меня не покидала мысль, что англо-французская напряженность, возникшая еще в раннее Новое время, продолжается в какой-то форме и поныне.

Разногласия между президентом и генеральным секретарем возникали по разным поводам, иногда и по второстепенным организационным вопросам. В некоторых случаях члены бюро МКИНа были вынуждены искать какие-либо согласительные формулы и слова, чтобы смягчить или сгладить противоречия. Помню, что в качестве медиаторов обычно выбирали А. Гейштора и меня.

Вообще опыт общения с членами бюро, особенно в конфликтных ситуациях, был для меня чрезвычайно полезен и интересен. Англо-французские отношения, даже на личностном уровне, видимо, имели длительную историю и традиции. В нашем случае англичанин Тео Баркер и француженка Элен Арвейлер были представителями интеллектуальной элиты обеих стран, они были неизменно вежливы; мы вместе обедали, говорили о разных вещах, смеялись и прочее, но за этими вполне жизненными и обыденными проявлениями чувствовалось явное напряжение. По деловым вопросам обычно спокойный и уравновешенный Тео Баркер спорил со своим генеральным секретарем с плохо скрываемым недовольством, а эмоциональная Элен Арвейлер внешне также была предельно вежлива, но за этим чувствовалось эмоциональное напряжение, проявляемое в горячности тона и возражений.

Разногласия между ними касались различных аспектов деятельности бюро МКИНа, иногда весьма незначительного свойства. Для членов бюро часто складывалась неловкая ситуация. Мы уважали обоих наших коллег, совместно работали несколько лет, и нам было далеко не так просто занять чью-либо сторону, тем более что часто разногласия между ними касались второстепенных проблем.

Для меня, во-первых, было хорошей школой видеть наяву «западные» способы дискуссий и методы выдвижения конфликтных вопросов и их разрешения. Во-вторых, не скрою, для меня было приятным, что я рассматривался моими коллегами, весьма уважаемыми в их странах, как медиатор, как посредник в разрешении споров во влиятельной международной организации.

Говоря в более широком контексте, хочу отметить, что хотя формально бюро МКИНа в основном занималось подготовкой и проведением международных (всемирных) конгрессов, но члены бюро были хорошо осведомлены о состоянии исторических исследований в различных странах. Кроме того, бюро уделяло большое внимание деятельности международных комиссий и комитетов, аффилированных с МКИНом.

Формально бюро МКИНа собиралось один раз в год, но мы довольно часто общались между собой либо по телефону, либо путем переписки. Я пишу об этом, потому что, как мне кажется, в последние годы активность, да и в целом роль МКИНа, снизилась. По крайней мере, я это вижу из опыта своего общения с некоторыми нынешними членами бюро.

«Социалистическое» содружество историков. Единство и эрозия

Перед каждым большим форумом историков, а иногда и без связи с какими-либо крупными собраниями ученых, происходили встречи руководителей (или их представителей) исторических комитетов стран социализма. Они имели целью обмен мнениями по актуальным проблемам науки и выработки общей тактики и подходов. Как заместителю председателя Национального Комитета историков мне приходилось участвовать в большинстве из них, и я хорошо знал многих ученых этих стран.

Главная цель нашего идеологического партийного руководства состояла в том, чтобы добиваться единодушия во взглядах. Сначала казалось, что такое единство существовало, но постепенно стали выявляться различия толкований, а иногда и явные расхождения во взглядах. На каждый такой случай обращали внимание в ЦК, и он становился предметом обсуждений.

С годами стали ясно вырисовываться особые позиции венгров и румын, а затем и поляков. Даже среди «верных» болгар звучали собственные оценки македонского вопроса, сущности фашизма и т.п. И теперь, оглядываясь далеко назад, я могу определенно утверждать, что «монолитность» социалистического лагеря была далеко не столь твердой.

Ряд историков стран Восточной и Центральной Европы многими нитями были связаны с тем временем, когда в этих странах была иная общественная система, существовала многопартийность и т.п. Память о тех периодах истории и так называемая ментальность не исчезали ни из массового, ни из индивидуального сознания. И не явилось ли это одним из тех факторов, которые обусловили столь поразительно быстрый крах коммунистической системы в этих странах и их возвращение к системе свободного рынка и предпринимательства, либеральных ценностей и реальной многопартийности.

В этом плане я хотел бы вспомнить наиболее ярких людей из «социалистического лагеря», которые как раз в наибольшей степени воплощали эти тенденции. Начну с колоритного человека, частые встречи с которым переросли в нашу доверительную дружбу.

Александр Александрович Гейштор был одной из самых ярких фигур в польской общественной мысли послевоенной эпохи. Он родился в России, имел квартиру в Москве, в районе Большой Спасской. Получил блестящее образование, прекрасно говорил по-русски, на английском, немецком, французском языках, по-итальянски, знал латынь и греческий.

Он достиг высших научных административных высот в социалистической Польше, являясь в течение многих лет президентом Польской Академии наук. Он не был жестким польским националистом, но «идея Польши», национальная польская идентичность лежали в основе его общественных и политических воззрений. Но одновременно Гейштор был примером и образцом «польского европеизма», он был человеком Европы (и по образованности, и по знанию европейской истории и культуры). Он как бы впитал в себя и европейские ценности – демократизм, уважение прав человека, правовые основы и т.п.

Разумеется, эти принципы часто не совпадали с марксистско-ленинской идеологией, господствовавшей в то время в Польше, но Гейштор умел обходить острые углы, он был мастером компромисса. И когда в Польше разразился внутриполитический кризис, именно Гейштор был выбран в качестве посредника между тогдашним польским руководителем маршалом Ярузельским и движением «Солидарность».

Гейштор был одним из наиболее уважаемых и принимаемых историков в Европе. Его авторитет был чрезвычайно высок во Франции и в Германии, в Италии и в США, в Англии и в Скандинавии. В 1985 году его без колебаний избрали президентом Международного Комитета историков.

Гейштор имел еще одну важнейшую особенность – он любил Россию, прекрасно знал ее историю и искренне и твердо стремился к глубоким отношениям и связям между польской и российской (тогда советской) интеллигенцией.

Причем он имел хорошие отношения и с более либеральными, и с откровенно националистически настроенными историками. Гейштор активно сотрудничал с А.А. Зиминым и С.М. Каштановым, но в то же время я однажды был с ним на блинах у такого ортодоксального академика, как Б.А. Рыбаков.

Он хорошо знал и понимал все то, что происходило в Советском Союзе. Когда я стал ездить на заседания МКИНа (сначала вместе с Е.М. Жуковым и С.Л. Тихвинским, а затем и сам, став членом и вице-президентом МКИНа), мы много гуляли с Гейштором, обсуждая жизнь в СССР. Мы не называли многие вещи своими именами, но мне были понятны его истинные настроения и чувства. А в последние годы я хорошо помню наши прогулки по аллеям Бельведера в Вене и Трианона в Версале. В то время уже не было Советского Союза, и Польша стала иной, тогда мы с тревогой говорили о будущем российско-польских отношений.

Когда я думаю о дне сегодняшнем, то ощущаю, как Польше не хватает таких авторитетных интеллектуалов, как А. Гейштор, которые могли бы соединить «польскую национальную идею» с европеизмом и с сотрудничеством с Россией. Как много они могли бы сделать, чтобы миллионы поляков сумели бы перешагнуть через трагические страницы истории российско-польских отношений, через предубеждения, обиды и недоверие.

Вероятно, нынешнее нежелание значительной части польской элиты пройти через это проявляется и в том, что Гейштора больше помнят и почитают в Париже, в Берлинеи в Москве чем в Варшаве или в Кракове.

Но вспоминая Гейштора, я думаю и о том, как важно и российской элите пройти свою часть пути, ясно осознать и донести до поляков наше неприятие действий царизма во время польского восстания 1863 года, осуждение сталинских преступлений в Катыни и многое другое.

Гейштор остался для меня в памяти и как мастер компромисса, которого он часто достигал через диалог. Когда в бюро МКИНа, о чем я уже упомянул, шли острые разногласия между его президентом (англичанином Т. Баркером) с генеральными секретарями – французами (Э. Арвейлер, а затем и Ф. Бедарида), то именно Гейштор выступал как некий примиритель, как автор компромиссных формулировок.

У Гейштора была трудная, порой даже трагическая семейная жизнь (об этом я уже упоминал). Но он мужественно переносил все это, оставаясь на людях жизнерадостным и дружелюбным человеком, с которым было всегда хорошо и удобно общаться.

Последний раз я виделся с ним в Осло на заседании бюро МКИНа в 1999 году. Я уже писал и повторю, что тогда, может быть, впервые за многие годы наших встреч он жаловался на здоровье; я не забуду, как еще в ресторане на берегу фьорда в Осло, где Гейштор как всегда с большим умением выбирал сорт вина, я увидел в его глазах усталость и тоску.

В течение многих лет я испытывал чувство неудовлетворенности, что мы словно забыли про память о А.А. Гейшторе. Поэтому я связался с руководителями польских университетов и прежде всего с ректором Академии им. Гейштора. И в результате в феврале 2013 года в Институте всеобщей истории совместно с ведущими учеными Польши и ряда других стран мы провели научную конференцию, посвященную памяти А. Гейштора. Это было какой-то частью нашей общей благодарности и нашим долгом вспомнить все то, что он сделал для мировой исторической науки.

Столь же неоднозначно как и польскую историографию можно оценить деятельность известной в 1960–1970-е годы школы венгерских специалистов по экономической истории во главе с тогдашним вице-президентом венгерской Академии наук Жигмонтом Пахом.

Я познакомился с ним на одном из международных конгрессов. Элегантный профессор с изящно подстриженными усами, блестяще образованный, знающий много иностранных языков, Пах был в фаворе у венгерских властей. И именно он демонстрировал европейский международный уровень, совсем не был похож на сторонников догматического марксизма. Он фактически создал школу «экономических историков», начав с использования количественных математических методов. Параллельно с ними в том же ключе работала группа американцев, эстонский историк Ю. Кахк и советская группа во главе с академиком И.Д. Ковальченко.

Помню, как в идеологических отделах ЦК с подозрением отнеслись к этому направлению в науке, увидев в нем такую «формализацию» историко-экономической проблематики, которая могла подрывать принципы марксистского подхода. К тому же в Москве были явно недовольны подключением к этому американцев.

Активность венгерских ученых вписывалась в ту общую специфику, которая была связана с позицией венгерского руководства в целом.

Рядом с Пахом находились два его самых успешных и активных ученика и последователей – Дьердь (Георгий) Ранке и Иван Беренд.

Я был хорошо знаком с обоими – Ранке был моложе и более ориентирован на национальные приоритеты, в то время как Беренд был международной фигурой. И оба они занимали существенные позиции в венгерской науке – Ранке был короткое время директором Института истории АН Венгрии (он умер неожиданно, совсем молодым), а И. Беренд был избран президентом венгерской Академии наук, а затем подобно Гейштору стал президентом Международного Комитета историков. (Позднее Беренд переехал на жительство в Лос-Анджелес, в США).

Смягчение позиции советского ЦК в отношении этой венгерской группы произошло в значительной мере благодаря авторитету академика И.Д. Ковальченко, а затем и активному сотрудничеству с венграми будущего академика, директора ИНИОН В.А. Виноградова.

Частое общение с Пахом, а затем и дружеские отношения с Берендом усиливали мое понимание глубокой дифференциации внутри историков социалистического содружества, органических связей многих из них с международным научным сообществом. Одновременно такие люди как Пах, Гейштор, Беренд и также в будущем президент венгерской Академии наук Домокош Кошари – специалист по европейскому Возрождению и Просвещению – создавали совершенно иной образ историков социализма, чем тот, который отвечал догматическим официальным идеологемам. Кроме того, их позиции и явное неприятие многих канонов марксистко-ленинского объяснения истории, а главное, их поддержка настроений своих молодых коллег, которое они совмещали с руководящим положением в их странах, давали хорошие уроки и примеры компромиссов, умение адаптировать свои взгляды политической реальности.

Монолит в виде социалистического содружества (особенно в таких странах, как Польша и Венгрия) медленно, но верно подвергался эрозии. Как и устои марксизма-ленинизма в общественных науках этих стран.

Предметом беспокойства были и «резивионистские» настроения среди ряда историков Болгарии и Румынии.

В Болгарии это было, в частности, связано с публикацией книги о фашизме, в которой авторы отошли от «классических» определений фашизма, принятых в теории марксизма. Я помню, как зав. сектором истории ЦК инструктировал выезжающих в Болгарию, чтобы они выступали с критикой упомянутой книги.

Конечно, темой, постоянно обсуждаемой в ЦК, был так называемый македонский вопрос. Болгарские историки постоянно обращались к ранней истории, чтобы обосновать постоянную принадлежность Македонии к Болгарии (в том числе и той части Македонии, на которую претендовала Греция).

Что касается Румынии, то в этом случае за «ревизионизм» принималось стремление румынских властей (и историков) «удревнить» происхождение румынской нации, вывести ее истоки ко временам Римской империи.

Из Идеологического отдела ЦК (и из Отдела науки) постоянно шли запросы с просьбой подготовить аналитические справки о положении в исторической науке в Болгарии и в Румынии. Насколько мне известно, советские идеологические организации обсуждали эти вопросы и с соответствующими отделами в ЦК Болгарии и Румынии. Как бы компенсируя свои «прегрешения», болгарские коммунисты максимально поддерживали советскую позицию и активно критиковали своих соседей (венгров и поляков).

Но помимо этих вопросов, которые оценивались в Москве как проявления ревизионизма, наш советский Национальный Комитет историков, как и соответствующие научные институты, сталкивались и с противоположными настроениями.

Опыт иного толка долго накапливался в общении с историками из ГДР.

Наши встречи и контакты были весьма частыми и активными. В Берлине было так же, как и у нас – существовали два ведущих исторических института: один – германской истории, а другой – всемирной истории. Оба они, как и Институт древней истории, возглавлялись членами ЦК СЕПГ.

И немецкие коллеги как бы постоянно подталкивали всех нас «влево», к борьбе с любыми проявлениями ревизионизма и отступлением от принципов марксизма-ленинизма. Следует ясно представлять, что, как и в политической области, так и в сфере общественной мысли, с их стороны шли постоянные импульсы и инициативы к ужесточению наших позиций и в германском вопросе, и по другим проблемам.

Я помню, как неоднозначно выслушивали в Москве выдвинутую в Берлине идею о «двух германских нациях», которая разрывала немецкую историю. При этом немецкие историки, следуя тезисам ЦК СЕПГ, причисляли, например, Лютера и все, что было с ним связано, именно к передовой германской нации. И постоянно шло это странное толкование различных периодов и персонажей германской истории.

Так или иначе эта идейная близость и совпадение целей, а во многом и методов, сохранялись вплоть до второй половины 1980-х годов, когда с началом перестройки обозначились перемены в наших отношениях с ГДР и с другими социалистическими странами.

У меня осталось в памяти начало 1989 года, когда я, только что став директором Института всеобщей истории, возглавил делегацию советских историков на очередной съезд историков ГДР. Это было странное и поучительное мероприятие. За окном все бурлило, в Москве проходили многочисленные митинги, социалистическое содружество трещало по швам, а в Берлине, на съезде, все шло в таком же духе, как и прежде. Жесткие формулы о противоречиях между социализмом и капитализмом, многочисленные доклады о «единственно верном научном подходе» и т.п. довольно сильно смущали советскую делегацию.

Теперь, оглядываясь назад, можно только констатировать то, что историки ГДР (в том числе и молодые) вросли в систему взглядов и представлений, которые во все большей степени не соответствовали реалиям и новым тенденциям в мире.

Размышляя об этом в более общем плане, можно утверждать, что очень многое шло именно из Берлина. Я прихожу к такому выводу, опираясь на свои занятия историей холодной войны и, в частности, германским вопросом, включающем и берлинские кризисы, и возведение «берлинской стены», и на свои поиски ответа на вопрос, откуда шли истоки и инициативы в строительстве, в частности, «стены». Тогдашнее руководство ГДР подталкивало Москву на более решительные шаги и действия, что, естественно, не отменяет позиции руководителей Советского Союза. И нечто подобное происходило и в идеологии, и в науке, и во взгляде на историю.

Но одновременно следует отметить, что историки ГДР внесли существенный вклад в мировую историографию. Их труды по проблемам теории и методологии истории, многочисленные работы по конкретным историческим вопросам (особенно древней и средневековой истории) отличались высоким профессиональным уровнем, традиционно свойственным германской историографии.

После объединения Германии практически все научные институты ГДР были распущены или реформированы, а большинство историков остались без работы.

* * *

Оглядываясь назад, я прихожу к выводу, что тогдашние настроения национализма в среде науки и интеллигенции стран социализма подготавливали почву для последующего перехода этих стран к развалу «социалистического содружества».

Франция в моей жизни

Франция занимает особое место в моей жизни.

Я бывал в этой стране множество раз. Последние двадцать с лишним лет приезжал во Францию каждый год. Иногда я жил там по месяцу, несколько раз по два месяца. Но чаще всего приезжал на несколько дней для участия в самых разнообразных конференциях и встречах.

С Францией меня связывают многие десятки партнеров, близких коллег и друзей из самых различных сфер. Это ученые, политические и общественные деятели, дипломаты, журналисты.

Интерес к этой стране объяснялся и подогревался несколькими обстоятельствами.

Во-первых, это было следствием моих занятий в течение многих лет историей европейской идеи и в более широком плане проблемами европеизма. Франция была много десятилетий мотором европейской интеграции (особенно в послевоенные годы). Но и в более отдаленной ретроспективе французская элита постоянно ассоциировала себя с Европой, с ее ценностями, культурой и преобладающим влиянием на европейском континенте. Начинать можно с «великого европейского проекта» герцога де Сюлли, с европейских планов Сен-Пьера и Руссо, с гегемонистских идей Наполеона Бонапарта. Европейские амбиции Франции перешли и в ХХ столетие. План Аристида Бриана в конце 1920-х годов и вклад отцов-основателей Европейского Союза Жана Монне и Мориса Шумана символизировали «французский европеизм» ХХ века.

Поэтому Париж был для меня Меккой европейских идей; поездки во Францию стимулировали мой интерес к изучению истории Европы и, главным образом, европейских идей и проектов.

Во-вторых, пребывания во Франции были связаны и с моей многолетней деятельностью в Международном Комитете исторических наук, где в течение длительного времени именно французские представители играли заглавную роль, как бы заказывая музыку для сотрудничества историков на международной арене.

Кажется, почти ни у кого не вызывало сомнений, что именно Франция должна была занимать пост генерального секретаря Международного Комитета исторических наук. И до определенного времени эта традиция не нарушалась. И мои частые поездки в Париж имели целью встречи и контакты с французскими представителями МКИНа, многих международных комиссий и ассоциаций.

Сюда же следует отнести и те годы моей жизни, которые связывали меня с ЮНЕСКО, штаб-квартира которой, как известно, также находится в Париже.

В-третьих, последние 20–25 лет и я лично, и Институт всеобщей истории РАН были связаны с целым рядом французских научных организаций и университетов. Это прежде всего Дом Наук о человеке (Maison des Sciences de L’homme), Национальный научно-исследовательский центр (Centre national de la recherche scientifique, CNRS), Сорбонна (Университеты Париж I и Париж IV), Высшая школа социальных наук (École des hautes études en sciences sociales) и другие организации. Пожалуй, по степени интенсивности период с начала 1980-х и до второй половины 1990-х годов в наших контактах с Западом Франция занимала первое место, и это также было одной из причин моих частых поездок в эту страну. Ситуация начала меняться с середины 1990-х годов, но это уже другая история.

Мои контакты с французскими учеными и с отдельными историками и политологами вписывались в общий контекст наших отношений с Западом и в активное включение Института всеобщей истории РАН в международное сообщество историков.

Русисты Франции

Французская историческая наука в послевоенные годы оказывала не просто заметное, но и в каком-то смысле преобладающее влияние на мировую и особенно европейскую историографию. Видимо, это было связано с традициями и опытом гуманитарного знания во Франции еще с XIX столетия.

Я уже упоминал, что на положение французской исторической науки в послевоенные и особенно в 60–90-е годы XX века сказывалось и то обстоятельство, что в Париже располагалась штаб-квартира ЮНЕСКО, в деятельности которой гуманитарной проблематике принадлежала ведущая роль, а также и то, что в Международном Комитете исторических наук именно французские представители по традиции занимали пост генерального секретаря (т.е. ключевой фигуры всемирной организации историков).

Я помню генерального секретаря Мишеля Франсуа (одновременно бывшего директора École de Chartres), которого сменила Элен Арвайлер, чьи энергия и амбиции в весьма значительной степени повышали общий статус французской историографии.

Ее сменил на посту генсека Франсуа Бедарида, после которого на 10 лет этот пост ушел к канадцу Жан Клоду Роберу, что было знáком признательности мирового исторического сообщества Канаде за прекрасное проведение очередного мирового конгресса в Монреале.

А уже на Конгрессе в Амстердаме в 2005 году все стало на свои места, и пост генерального секретаря вернулся к Франции. Им стал профессор Сорбонны (Университет Париж IV) Робер Франк.

Но несмотря на все это, можно было видеть, как постепенно снижался вес и значение исторических исследований во Франции. Ушли из жизни столпы и мэтры французской и общеевропейской историография Фернан Бродель, Жорж Дюби и Жак Ле Гофф, фактически закончилась эпоха знаменитой французской школы «Анналов», занимавшая в 1950–1980 годы умы историков во всем мире.

И это привело к явному снижению влияния французской историографии, что, в частности, проявилось и на мировых конгрессах историков. Если посмотреть на программы конгрессов 1960-х – начала 1980-х годов, то видно явное преобладание французских ученых, причем по всем периодам и темам исторического знания.

А в программах конгрессов 1995 и 2000 годов доля французских докладов неуклонно снижается. И если участие, например, в конгрессе в Монреале было связано с непростыми финансовыми условиями, то в конгрессе в Амстердаме в 2010 году (в трех часах езды от Парижа) французам участвовать было легко и комфортно. Но и в Амстердаме французских ученых было немного.

Соответственно явно «увядает» и французская русистика. В течение многих лет во Франции выходило большое число трудов по различным периодам российской истории. Тогда же во Франции было создано несколько руссикологических центров. Можно назвать центр в École des hautes études, где работали такие известные специалисты, как Владимир Берелович, Жак Сапир, Ален Блюм, Юта Шерер и другие.

Значительный вклад в изучение России вносили ученые из Сорбонны (Университеты Париж I и Париж IV).

Многие годы меня связывали дружеские отношения с профессором Париж IV Ренэ Жиро, с которым мы немало поработали вместе. Он часто бывал в нашей стране, мы неоднократно встречались в Париже. Почти каждый год вместе участвовали в заседаниях Международной Ассоциации по истории международных отношений, президентом которой в течение многих лет был Р. Жиро.

Он интересовался историей советской внешней политики, особенно 1920-х годов, занимая в условиях холодной войны сбалансированную позицию, отличную от многих «советологов» Франции и других стран.

Ренэ был человеком общительным и остроумным. Я познакомился с ним и с его женой (полькой по национальности), которую он вскоре оставил и женился на молодой, очень красивой француженке, работавшей вместе с президентом французской комиссии по истории французской революции.

Р. Жиро неоднократно бывал в нашей стране и неизменно демонстрировал свое уважение к советским историкам.

Он начал активно заниматься проблемами теории международных отношений, но жизнь неожиданно изменила его планы. Ренэ поехал в Таиланд, чтобы посмотреть эту страну, там он подхватил какую-то болезнь. Вернувшись во Францию, начал болеть и вскоре скончался.

Место Жиро в Сорбонне занял Робер Франк. Это человек иного склада и не столь открытый. Он известен как европеист, интересующийся больше Европой, чем общей историей международных отношений. Его также нельзя упрекнуть в невнимании к историкам нашей страны. Мы с ним неплохо сотрудничали, но он всегда занят, даже французские коллеги жаловались, что с ним трудно о чем-то договариваться и даже созваниваться по телефону.

После Всемирного конгресса в Амстердаме в 2010 году он, как я уже писал, стал генеральным секретарем Международного Комитета исторических наук.

В течение многих лет русской историей во Франции занимались и занимаются по сей день три брата Береловичи – Владимир, Алексей и Андрей. У них были русские корни, все они прекрасно говорят по-русски. Владимир Берелович – один из лучших французских специалистов по истории России XVIII века, он много лет работал в École des hautes études, последние годы до выхода на пенсию был одновременно профессором университета в Женеве. Многие годы у него была русская жена.

Алексей Берелович больше известен не как ученый, а как организатор науки. Несколько лет он возглавлял Центр социальных наук при французском посольстве в Москве и сделал довольно много для развития научных связей между российскими и французскими историками.

В 1980-е – начале 1990-х годов факультет славянских исследований в Париже I возглавил Френсис Конт, известный французский славист, автор книги «Славяне», вызвавший много критических отзывов во Франции.

Мы были хорошо знакомы, во время моего пребывания в Париже Конт часто приглашал меня домой или в ресторан (неизменно на Елисейских Полях).

Он очень увлекался изучением русского фольклора, особенно в Вологодской области, куда наведывался почти каждый год.

Говоря обо всех этих людях (по преимуществу о французских русистах), следует отметить, что во Франции при этом было и есть немало русофобов (можно назвать, например, известного историка Безансона, который активно влиял на создание во французских средствах массовой информации негативных представлений о России). Но не историки с такими настроениями в те годы определяли позиции ведуших французских университетов и научных организаций в их отношениях с советскими учеными.

Опыт 1950–1980-х годов ясно показывает, что во Франции в те непростые годы холодной войны сформировалась группа историков, которые активно и плодотворно сотрудничали с научными организациями и учеными нашей страны; именно эти историки влияли на представления французской научной и политической элиты, преподавателей вузов и школ об истории России.

Но, к сожалению, сейчас эти люди уже сошли со сцены, и после них интерес к российским исследованиям во Франции заметно снизился. В наше время складывается новое поколение ученых. Их наиболее яркие представители – это профессор Мари Пьер Рей (профессор Сорбонны и Тулузы) с ее прекрасной книгой-биографией Александра I; Доминик Лихтенан из университета Париж I, опубликовавшая книги о русской императрице Елизавете Петровне и Петре I. Прошедшие в недавние годы большие конференции (и в России, и во Франции) о русско-французских культурных и научных связях в XVIII–XIX веках показали, во-первых, что во Франции научные интересы русистов (особенно молодых) явно концентрируются вокруг русской истории периода XVIII–XIX веков; и, во-вторых, что начался процесс формирования новой группы исследователей по проблемам российской истории и культуры, которые активно работают в российских архивах. Как это не звучит парадоксально, но они своей деятельностью стимулируют российских ученых к тому, чтобы заниматься историей связей между Россией и Францией.

Картина моих впечатлений и размышлений о французской историографии была бы явно неполной, если бы я не упомянул еще одно имя. Это Сергей Сергеевич Пален. Он владеет крупным издательством «Сирт», находящимся в Швейцарии и во Франции; у него прекрасная квартира в Париже и дом в Лозанне. В последние годы он активно сотрудничает с крупным российским бизнесом.

Я познакомился с Сергеем Сергеевичем в Москве случайно. Он потомок российской аристократии и, в частности, графа Палена, участвовавшего в заговоре против Павла I. Сергей Сергеевич – родственник Элен Каррер д’Анкосс. Он всю жизнь симпатизирует России и стремится объединить представителей русской эмиграции во Франции. Я был несколько раз в его квартире в Париже, где он собирал большую группу русских эмигрантов.

С.С. Пален выпустил в своем издательстве мою книгу «Россия и европейская идея». В его лице мы имеем в Европе надежного и постоянного друга России. Кстати, его дочь вышла замуж в России и жила некоторое время (до развода) на Алтае (в поисках экзотики и спокойной жизни, как она говорит, в отдалении от больших городов).

Элен Каррер д’Анкосс и Французская Академия

Особое место в системе французских научных учреждений принадлежит Французской Академии. В сущности, этих Академий во Франции всего четыре: собственно Академия (в которой состоят 40 «бессмертных академиков»), Академия естественных наук, Академия изящных наук и словесности, Академия политических наук. Все они входят в Институт Франции.

Судьба свела меня с непременным (постоянным) секретарем Академии, выдающимся историком Франции мадам Каррер д’Анкосс.

Сначала я познакомился не с ней, а с ее трудами, вернее, с нашумевшей книгой «Расколотая империя» (“L’empire éclaté”), изданной в 1978 году. Фактически эту книгу у нас тогда почти никто не читал, но в СССР сразу же по официальной команде развернулась кампания против нее. Автора назвали фальсификатором и обвинили во всех грехах.

Конечно, для советской идеологии идея автора о возможном крахе советской империи была абсолютно неприемлема; при этом Каррер д’Анкосс считала, что развал империи начнется в Средней Азии под влиянием ислама.

После выхода книги автора сделали, как тогда говорили, невъездной в Советский Союз. А тем временем Каррер д’Анкосс, которая в тот период еще не была секретарем академии, работала в Институте политических исследований (“Sciences Po”), и где под ее руководством готовились молодые специалисты по истории России и Советского Союза.

Элен по своему происхождению – наполовину русская, наполовину грузинка. Ее предки по линии матери Натали фон Пелькен связаны с графским родом Орловых и с Паниным и принадлежали к самым элитным и знатным фамилиям России. По линии отца Георгия Зурабишвили ее родственником был губернатор города Поти, т.е. представитель грузинской аристократии.

Тем временем в Москве намечалась крупная международная конференция, на которую организаторы решили пригласить и Э. Каррер д’Анкосс. Я работал тогда заместителем председателя Национального Комитета историков СССР и был вовлечен в подготовку конференции. Помню, нам пришлось приложить массу усилий, чтобы добиться разрешения на ее приезд в СССР. Именно тогда я встретил Элен впервые. При первом же знакомстве она производила яркое впечатление: красивая, изящная женщина, прекрасно говорящая по-русски, и в то же время, что было сразу заметно, человек с твердым и решительным характером. С тех пор мы встречались с ней почти каждый год и стали добрыми друзьями.

Франция традиционно считалась близкой к России страной. Во Франции действительно всегда были очень сильны симпатии к России и русским. Но одновременно во Франции так называемая советология и «россика» были сильно политизированы и тенденциозны в описании русской и советской истории.

В этих условиях Каррер д’Анкосс и ее школа играли существенную роль в размывании антирусских клише и стереотипов. А вскоре начали выходить в свет многочисленные книги Каррер д’Анкосс, посвященные русской истории. Это биографии Екатерины II, Николая II, В.И. Ленина, книги «Несчастная Россия», «Победоносная Россия», «Евразийство», «Императрица и аббат», «Де Голль и Россия» и др.

Фактически став во главе Французской Академии («бессмертных»), – статус непременного секретаря был пожизненным, в то время как президент Института Франции периодически менялся, – Каррер д’Анкосс приобрела положение главы одного из самых престижных учреждений во французском научном и даже политическом сообществе, а может, и не только во Франции.

Одна из немногих во Франции Элен удостоилась того, чтобы в России было опубликовано собрание ее сочинений в восьми томах. Она награждена российскими орденами «Дружбы» и «Почета», избрана иностранным членом РАН.

Элен Каррер д’Анкосс сразу же приняла новую Россию, у нее были хорошие отношения со всеми тремя президентами страны. Она постоянно стремится устанавливать контакты с новым поколением России: с историками, политологами и другими. Каррер д’Анкосс регулярно участвует в ежегодных Валдайских встречах, устраиваемых российским президентом.

Я не припоминаю подобных аналогий в отношении других стран. Честно говоря, людей такого масштаба, с таким отношением к нашей стране в других странах я не встречал раньше и не встречаю по сей день.

При общении с Э. Каррер д’Анкосс постоянно чувствуется ее какая-то необъяснимая ностальгия по России. Это ощущается даже в интерьере ее великолепный квартиры, которая находится в собственности Института Франции, в старинном особняке напротив Лувра (на противоположной стороне Сены). В квартире много портретов представителей старой российской аристократии и членов семей русских императоров.

Следует сказать и о том, что далеко не все во Франции, мягко говоря, одобряют действия и позицию Элен Каррер д’Анкосс, с ее симпатией к России. Антирусскими настроениями особенно грешат французские средства массовой информации, и их действия вынужденно лимитируют некоторые заявления Э. Каррер д’Анкосс.

Но в этих, часто непростых условиях Э. Каррер д’Анкосс и в прежние годы, и в период своего членства в Европарламенте, и сейчас – на посту непременного секретаря Французской Академии и президента или члена комитетов многих французских общественных организаций, – демонстрирует свое понимание ситуации в России, не скрывая симпатий к традициям российской истории.

В тоже время Элен Каррер д’Анкосс – патриотка Франции, вся ее жизнь принадлежала и принадлежит этой стране. Помню, как на собрании европейских Академий в Париже Элен выступила с блестящим докладом «Французский язык и величие Франции». Своей жизнью и деятельностью она как бы связывает две культуры и две традиции – русскую и французскую, и все это она вписывает в европейский контекст и в общеевропейскую историю.

Общаясь с такими людьми, как Элен Каррер д’Анкосс, я получал подтверждения своему убеждению, что Россия с ее великой культурой принадлежит Европе и ее истории.

Дом наук о человеке. Клеменс Эллер и Морис Эмар

Среди французских партнерских организаций в последние годы наиболее интенсивные контакты с российскими учеными в гуманитарных науках поддерживал Дом наук о человеке.

Это действительно уникальное учреждение, созданное выдающимся французским историком и антропологом Фернаном Броделем, автором многочисленных трудов по вопросам методологии и теории истории. С его именем была, в частности, связана концепция «долгого времени» (“long duréa”) и исследования в области Средневековья.

Бродель мыслил себе Дом наук о человеке как место встреч гуманитариев разных стран, как организацию, содействующую стажировкам молодых ученых (в том числе предоставляя стипендии Дидро) и командировкам ученых во Францию для научной работы, участия в конференциях и встречах в различных научных учреждениях и университетах Франции.

Наибольшая активность Дома наук о человеке пришлась на период 80–90-х годов прошлого века. За это время многие десятки российских ученых приезжали во Францию. Особенно плодотворными эти контакты были для молодых ученых Российской Академии наук и высших учебных заведений.

Для меня деятельность Дома наук о человеке в те годы была связана с двумя именами, исполнительными директорами Дома – Клеменсом Эллером и Морисом Эмаром.

Я познакомился с Эллером во время своей первой поездки в Париж по линии Дома наук о человеке в 1989 году. Он пригласил нас с женой на обед в ресторан рядом с Домом наук. Сам Дом располагался на бульваре Распай, 54, совсем неподалеку от известной площади Севр-Бабилон. Вблизи был знаменитый в Париже дорогой магазин Le Bon Marché, четырехзвездочная гостиница «Летиция».

Эллер, видимо, любил небольшой ресторанчик в пяти минутах от Дома наук на маленькой уютной улочке. В Москве я много слышал об Эллере и о Доме наук в целом. В Президиуме Академии наук, да и в руководящих инстанциях на Старой площади, отношение к Эллеру и его учреждению было довольно скептическим.

Превалировало мнение, что Дом наук о человеке и его исполнительный директор были связаны с американцами, спонсировались ими и, соответственно, проводили линию США, считавшихся в те годы главным противником Советского Союза.

И в более общем плане очень часто европейские союзники США представлялись лишь американскими клиентами; и к их числу в данном случае причисляли и Дом наук о человеке. Соответственно, и связи с ним, хотя и сохранялись, но не приветствовались в Президиуме АН СССР.

Я только недавно перед своей поездкой в Париж в 1988 году стал директором Института всеобщей истории и рассчитывал лично познакомиться с руководством Дома наук о человеке. Помню, как Клеменс Эллер, высокий, с импозантной внешностью, появился в ресторане и сразу же привлек к себе внимание.

Общаясь с ним в течение нескольких лет, я убедился, что это был человек разносторонних знаний, с государственным умом и характером. Что бы о нем ни говорили, это была крупная личность. К. Эллер сумел так построить Дом наук о человеке, что он постепенно превратился в престижное и крупное научное учреждение европейского масштаба.

Дом наук о человеке занял в европейской структуре место подобно Британской Академии наук или Института Макса Планка в Германии.

Довольно скоро изменилось и отношение Москвы к Дому наук. Это было связано с позицией тогдашнего вице-президент Академии наук П.Н. Федосеева, который оказался лично заинтересован в контактах с этой организацией. Итогом стало подписание формального соглашения между Академией наук и Домом наук о человеке. К. Эллер, к сожалению, не успел приехать в Москву; в начале 1990-х годов он перенес инсульт и был вынужден оставить свой пост.

Он постоянно жил в Лозанне, где обосновался после болезни. В конце 1990-х годов в Швейцарии проходило заседание Международного комитета исторических наук, и в один из дней А. Гейштор (в то время президент МКИНа), француз Ф. Бедарида (генеральный секретарь МКИНа) и я поехали в Лозанну навестить Эллера.

В красивой гостиной в кресле-коляске нас встретил Клеменс. Он с трудом передвигался, но глаза по-прежнему излучали энергию и интерес к жизни. Во время беседы Эллер интересовался состоянием и организацией научных исследований в Европе и в США. А в конце беседы задал мне вопрос, который, видимо, волновал его довольно сильно. Он спросил: «Как там Дом наук с новым директором, не стал ли он хуже?» Я понял, что он беспокоился за свое детище. Я ответил, что, по-моему, Дом наук работает хорошо, продолжая дело, начатое Эллером.

Он с грустью провожал нас, полагая, и не без оснований, что это наша встреча больше не повторится. И действительно, вскоре его не стало.

С новым исполнительным директором Дома наук Морисом Эмаром нас связывают уже многие годы плодотворного сотрудничества и большая личная дружба. Он имеет репутацию видного ученого-историка Средних веков и Нового времени. Особый интерес у него вызывала история Италии.

М. Эмар превратил Дом наук в динамичный и активно действующий институт. Значительно расширилась география приезжающих ученых – помимо Европы и США в Доме наук появилось много представителей из Китая, Индии и стран Латинской Америки.

По-прежнему «русское направление» оставалось одним из ведущих, и мы это почувствовали очень скоро. Только в нашем Институте всеобщей истории через парижский Дом наук о человеке прошли более 30 молодых ученых, как по стипендиям Дидро (предоставляемым, как правило, на год), так и по краткосрочным (1–2 месяца) стажировкам во Франции. Схожая картина была и в некоторых других академических институтах.

В главном здании Дома наук на бульваре Распай и особенно в Доме для приезжающих ученых проводились многочисленные заседания и встречи.

Эмар сам очень интересовался Россией и поддерживал контакты с нашей страной. Он часто приезжал в Россию. Большим событием стало его избрание иностранным членом РАН, чему и я, и мои коллеги-историки весьма энергично способствовали.

Морис Эмар стал моим большим личным другом. Мы часто перезванивались, он поддерживал многие наши научные проекты, постоянно подчеркивая свой интерес к развитию сотрудничества с Россией.

Его уход с поста директора стал большой потерей для Дома наук о человеке, который почти сразу во многом утратил динамизм и активность, в том числе и на «русском направлении».

В 1990-х годах и в начале XXI столетия Морис Эмар был ключевой фигурой сотрудничества российских и французских ученых гуманитариев.

Элен Арвейлер. Парижские университеты

Еще одной крупной фигурой французской политической элиты, с которой я был связан многие годы, была Элен Арвейлер.

Я познакомился с ней, когда она была ректором Парижских университетов. Была такая структура в системе французского образования. Ректор как бы объединяет Парижские университеты по решению некоторых общих проблем.

Арвейлер – одна из самых известных византинистов Франции; мое главное и наиболее длительное общение с ней происходило в то время, когда она была генеральным секретарем Международного комитета исторических наук. Но ее роль в системе французского образования и последующая деятельность выявили характерные особенности французской политической элиты того времени.

Арвейлер всегда рассматривала французское образование и науку в европейском контексте. Она, как и М. Эмар, принадлежала к тем представителям французской интеллектуальной элиты, которые очень доброжелательно относились к России, неизменно поддерживали российские инициативы и российских кандидатов на участие в многочисленных международных конференциях и комиссиях.

Я часто бывал дома у Элен, при этом она и ее супруг постоянно и очень подробно интересовались делами в России. И неизменно Арвейлеры (так же, как и Морис Эмар) с пониманием воспринимали идею о национальной специфике России и невозможности для нее просто копировать западноевропейский опыт и традиции.

Арвейлер очень уважала академика С.Л. Тихвинского, долгие годы бывшего членом МКИНа, причем подчеркивала как положительный фактор неизменную приверженность Тихвинского принципам и ценностям, которые он исповедовал многие десятки лет.

Арвейлер демонстрировала французскую систему высшего образования, решающим звеном которой была возможность выбора для студентов предметов и специальностей. Тогда эта система на фоне устоявшейся централизованной и обязательной системы казалась мало приемлемой для России. Но теперь я вижу, что при всех недостатках французский опыт вписывался в то понимание демократических приоритетов, которые имела не только французская, но и вся европейская система, которую сейчас мы пытаемся внедрить у нас, даже в столь консервативной сфере, как средняя образовательная школа.

Впоследствии, будучи на пенсии, Арвейлер снова оказалась связанной с Россией, уже в личном плане. Уже много лет назад, после длительных трудностей, ее дочь усыновила ребенка из Екатеринбурга. А сама Элен продолжала активную деятельность уже в Греции на ниве византиноведения и проблем диалога культур и цивилизаций.

Когда сейчас я бываю в Сорбонне и в других Парижских университетах, то вижу, что мало кто вспоминает бывшего ректора. Но такова обычная судьба администраторов во всех странах.

Жорж Дюби

Говоря о связях с учеными Франции, я не могу не вспомнить свою короткую встречу с мэтром французской и европейской историографии Жоржем Дюби – классиком европейской истории, автором многочисленных трудов, непререкаемым авторитетом в истории Средневековья и многих других областях исторического знания. Во время одной из поездок во Францию я заехал в Экс-ан-Прованс, где жил Дюби. В это время он был уже на пенсии, но согласился встретиться со мной.

Дюби жил в небольшом уютном доме с садом. Мы сидели в этом саду и говорили об истории, о перспективах сотрудничества. Блестящий ученый, он сразу же произвел впечатление человека с глубокой внутренней жизнью; его пронзительные и добрые глаза выдавали человека мудрого и благожелательного.

Дюби – типичный француз и одновременно очевидный европеец; он стал знаковой фигурой европейской истории 60–80-х годов. Именно тогда рождался новый синтез истории и антропологии, а тема человека в истории получила иное измерение. История женщин, которую написал Дюби, была одним из ярких проявлений нового взгляда на историю повседневности.

Во время беседы Дюби выглядел порой усталым, и тогда его взгляд проходил словно мимо собеседника.

Вспоминая сегодня встречу с этим выдающимся человеком, я думаю, что с ним уходила не только выдающаяся личность, но и его эпоха. В любом книжном магазине Франции и многих других стран Европы можно найти десятки книг Жоржа Дюби, ставших классическими, и все же сегодня в мировой исторической науке уже наступают новые времена, появляются новые методы и интерпретации.

Но и в этой новой эпохе Дюби остается непревзойденным классиком и авторитетом.

Соединенные Штаты Америки: интерес к России Дж. Кеннан, Д. Биллингтон и другие

На определенном этапе моей жизни американское направление занимало большое место. Причем наши связи с американцами мало зависели от внешнеполитической конъюнктуры. Годы наиболее острой и жесткой конфронтации между Советским Союзом и США были одновременно и периодом интенсивных контактов «русских» и «американцев». В сфере науки существует мнение, что интерес в США к Советскому Союзу объяснялся желанием лучше понять и узнать «главного врага».

А широкие связи 1990-х годов объясняют противоположными тенденциями – желанием США лучше понять новую жизнь в России, а в России – общим желанием улучшить международный климат.

Сейчас я очень редко бываю в США, стараюсь не летать на большие расстояния, да и старые устойчивые связи с американскими партнерами уже ушли в прошлое. Но память о 1960–1980-х годах часто дает о себе знать.

Итак, все началось в 1961 году; я был научным сотрудником Института истории Академии наук, но моя первая поездка в США никак не была связана с моей научной «карьерой».

В США отправлялась делегация Комитета молодежных организаций (КМО) Советского Союза. Принцип комплектования делегации был очевидным и апробированным. Возглавлял ее зам. главного редактора «Комсомольской правды» уже известный журналист Борис Панкин; из комсомольских активистов был и зам. председателя КМО Владислав Шевченко.

В составе делегации – шахтер из Челябинска, «ответственный работник» Братской ГЭС, аспирант из Еревана, сотрудник московского филиала ЮНЕСКО и др.

После этой поездки прошло уже более 50 лет, за эти годы я объездил много стран, в том числе не раз бывал и в США, но до сих пор вспоминаю ту первую поездку в Америку с удовольствием и волнением.

Мы провели в США почти месяц, проехав страну с севера на юг, от столицы Вашингтона до Техаса. Встречались со студентами и преподавателями, жили в кампусах, хозяева устроили нам встречи с сенатором на Уолл-стрит, с представителями масс-медиа, профсоюзных, религиозных, молодежных организаций.

Я помню, что мы отправлялись в Америку с ощущением тревоги, связанной с пониманием того, что холодная война находится в самом разгаре. В США превалировали враждебность и, в лучшем случае, явное незнание того, кто же эти «неведомые русские».

Уже после этой поездки нам показалось, что многие американские молодые люди, с которыми мы общались, как бы заново открывали для себя Россию. Они увидели, что молодые представители из мало известной им России – вполне нормальные люди, с такими же интересами, как и у людей из других стран. Мы играли с американцами в кампусах в волейбол и в баскетбол, танцевали до упаду, в том числе с экзотическими для нас черными девушками. Конечно, в беседах в духе тех времен мы защищали советские порядки, наш строй и идеологические принципы. Но делали это нормально, «играючи».

Разумеется, были у нас и грустные, и острые моменты. Помню, мы были в США в самом начале мая. Тогда 1 и 2 мая были для нас светлыми днями. Но американцы именно на эти дни оставили нас одних. Из американцев был только один из сопровождающих, служитель протестантской церкви.

Мы сказали ему, что должны отметить наш советский праздник.

Денег у нас, естественно, не было. И вот вечером мы все собрались; у нас были две бутылки водки, один граненый стакан, один огурец и кусок черного хлеба. И, к ужасу американского протестанта, мы выпили обе бутылки из одного стакана, фактически без всякой закуски. И именно тогда, мне кажется, американец понял, в чем секрет «русской исключительности» и «непознаваемости».

С другой стороны, эта поездка показала нам, что американские молодые люди такие же обычные ребята, со своими страстями и интересами, и что они отнюдь не являются адептами «холодной войны».

Но, говоря о серьезных вещах, я особенно запомнил два момента.

Первое – посещение Оберлинского колледжа. Этот колледж, расположенный недалеко от Вашингтона, – один из самых престижных в США.

Там шли занятия, такие же, как и в других американских учебных заведениях подобного рода. Но именно в день нашего визита в колледже был традиционный час музыки. Оказалось, что каждую неделю все учащиеся колледжа собирались вместе, чтобы послушать музыку. Нас пригласили посетить этот зал; как обычно, в США многие молодые люди предпочитали сидеть прямо на полу.

И в полной тишине начался концерт. Приглашенные музыканты в этот день играли Бетховена и Моцарта. В те годы, да и в дальнейшем, у нас превалировало мнение о крайнем прагматизме и о потребительских настроениях американцев, насаждаемых всей системой и укладом жизни. Конечно, массовая американская культура, распространяемая по всему миру, давала для этого основание и аргументы.

Но наряду с этим – Бетховен и Моцарт, причем как обязательный час в колледже. Вспоминая сегодня об этом и в сопоставлении с впечатлениями от многочисленных будущих контактов с американцами, я вижу подтверждение глубокой противоречивости американской политической системы и культуры.

Свидетельством этого может служить и другое впечатление от той поездки. Мы посетили ряд обычных школ, и в одной из них нам показали начало занятий.

Рано утром все ученики, пришедшие в школу, выстроились во дворе, и началась обычная процедура – подъем американского флага. И это тоже были США с их системой обучения и воспитания. На сей раз это был не урок «общечеловеческих ценностей», а урок воспитания американского патриотизма.

Не будем забывать, что все это происходило на фоне конфронтации между нашими странами в ходе холодной войны.

Наша делегация, как это было тогда заведено, была «заряжена» на идеологическую защиту советских принципов и норм, а американские представители, особенно официальные лица от молодежных организаций и от средств массовой информации, жестко критиковали советские порядки и защищали ценности американской демократии.

И все же, вспоминая ту поездку, я могу сказать, что для нас она была своеобразным прорывом, размывающим распространенные клише и стереотипы. А для меня это посещение как бы подготавливало будущие частые визиты в США уже по научной линии.

Но с упомянутой поездкой у меня было связано еще одно, весьма неприятное воспоминание, оказывавшее влияние на меня в течение многих лет. После трехнедельного пребывания в США мы возвращались из Техаса в Вашингтон. Общее время полета составляло часа три-четыре. И посередине полета неожиданно салон самолета наполнился дымом. Я сидел рядом с моим коллегой из Братской ГЭС с Евгением Верещагиным (он сидел около окна). Я спросил его, что происходит, и он ответил, что мы, кажется, горим. Действительно, из иллюминатора был виден огонь, вырывающийся из двигателя.

А дальше в салоне началась паника: кто-то молился, кто-то кричал. Затем летчик объявил, что он пытается посадить самолет на ближайший аэродром. Наша делегация сидела молча, и только тот же Верещагин сказал, чтобы мы при посадке шли в хвост самолета (меньше опасности при взрыве).

Закончилось все благополучно. Мы видели из иллюминаторов, как к возможному месту посадки мчались пожарные и санитарные машины. Наконец самолет остановился без всякого взрыва.

Мы выходили из самолета; у трапа стоял капитан в белой рубашке с засученными рукавами. Помню, кто-то из наших дал капитану бутылку водки, и он при нас прямо из горла выпил полбутылки. А дальше, через три-четыре часа, на маленький военный аэродром, на котором мы приземлились, прибыл новый самолет, который довез нас до Вашингтона. На следующий день мы улетали в Москву, но с тех пор, уже в течение 50 лет, когда я сажусь в самолет (а летаю я по 5–8 раз ежегодно), довольно часто у меня в ушах слышен тот скрежет, который предшествовал пожару в самолете.

Вот на такой ноте и завершалась моя первая поездка в США.

История с самолетом не прошла даром. В Москве у меня случился приступ вестибулярного аппарата, несколько месяцев я пролежал и решил больше не летать, но честолюбие оказалось сильнее, и спустя 8 месяцев я полетел вместе с Панкиным в Канаду на конференцию. От этой поездки у меня тоже остался в памяти один эпизод.

Мы прилетели в Канаду, и сразу же нас взяли в оборот представители средств массовой информации. Основные острые вопросы касались проблем холодной войны, причем оказалось, что по телевидению это был прямой эфир. Б. Панкин тогда еще не говорил по-английски, и основная тяжесть ответов легла на меня. Впрочем, и мой английский был далек от совершенства.

Сразу же после прилета мы поехали в резиденцию советского посла, который пригласил нас на ужин. Когда мы вошли в резиденцию, наш посол сказал мне, что видел мое интервью по телевидению. С волнением я спросил у посла о его впечатлении. Посол произнес фразу, которую я запомнил на всю жизнь. Он сказал: «Глаголов было мало, но линия партийная была».

Отвлекаясь от этого шутливого эпизода, я готов повторить, что моя первая поездка в США показала, что между нашими великими державами (или, по терминологии того времени, сверхдержавами) отношения складывались весьма противоречиво. Господствовавшие во времена холодной войны непонимание, негативные образы и представления друг о друге, казалось, преодоленные после ее окончания, возрождаются снова и снова. Видимо, все-таки общее противостояние и конкуренция, возникшие сразу же после Второй мировой войны, отражают некие общие геополитические противоречия, связанные в том числе и с историческим прошлым обеих стран, их менталитетом и амбициями.

Но, возвращаясь к прошлым временам, я не могу не сказать о значительном периоде 1960–1970-х годов, когда я участвовал в сотрудничестве ученых-обществоведов наших двух стран.

В конце 1950-х годов была создана совместная советско-американская Комиссия по общественным наукам. С советской стороны Комиссию возглавлял вице-президент Академии наук, а с американской – руководитель Совета познавательных обществ. Совместная Комиссия собиралась каждый год, а иногда раз в два года попеременно в России и в США.

Помимо администраторов в заседании участвовали и ученые-гуманитарии. По линии этой Комиссии в те годы (конец 1960–1970-х годов) я ездил в США довольно часто, представляя в ней Национальный Комитет советских историков. Деятельность этой Комиссии демонстрировала особенности отношений между нашими странами в годы холодной войны. Обе стороны словно отделяли официальную конфронтацию от контактов по линии науки, образования и культуры. Фактически и в СССР, и в США отнюдь не ограничивали контактов представителей общественности. Конечно, мы понимали, что и в СССР, и в США отбирали «объекты» для посещений, дозируя их интенсивность и количество. Но все это как бы отражало более общие ограничения холодной войны, которая была и эпохой жесткой конфронтации, и одновременно в определенной степени эпохой стабильности.

Именно в те годы по линии этой Комиссии я посетил основные «русские центры» ведущих американских университетов (Гарвард, Стэнфорд, Колумбийский университет в том числе) и познакомился с теми, кто задавал тон в американской советологии. Разумеется, советские участники сталкивались с «идеологическими нападками» со стороны наших американских коллег с их явным стремлением принизить роль нашей страны в мировой истории. Но в ходе длительных общений у нас установились и личные отношения, и взаимосвязь. Я помню, что и тогда у меня вызывало большое сомнение утверждения моих известных коллег в СССР о существовании в США некоего центра, который снабжал историков США, а может быть, и всего Запада «цитатами» и фактами с соответствующей антисоветской интерпретацией, которой следовало придерживаться и в научных трудах, и в личных контактах.

Теперь я понимаю, насколько поверхностными были подобные утверждения, ибо в те годы я видел, что американские советологи типа Р. Пайпса, или А. Улама, или даже З. Бжезинского имели собственные взгляды и концепции, не нуждаясь при этом в чьих-либо рекомендациях.

Но при всем этом, очевидно, что историки США работали в той системе идеологических и политических координат, которая превалировала в США в отношении Советского Союза. Эта система лимитировала их контакты с российскими учеными и в содержании, и в формах взаимодействия. Больше всего эта система влияла на деятельность и публикации американских советологических центров. Не случайно, что в подавляющем большинстве случаев эти центры возглавлялись людьми – сторонниками более жесткого курса. Может быть, исключением был Стэнфордский университетский центр во главе с А. Даллиным.

В среде американских специалистов уже и в тот период появились молодые историки (типа Т. Эммонса или У. Розенберга), которые пытались оценивать российскую и советскую историю с более лояльных позиций. Да и в среде так называемых мэтров были историки типа А. Даллина, Р. Такера, Л. Хаймсона и других, которые были лично весьма дружественно настроены и стремились анализировать советскую историю как более сложный феномен. В перестроечные годы и в начале 1990-х годов многие из них часто бывали в Советском Союзе, а потом и в России, и мы продолжали контакты. Они были уже в другом настроении. Помню, как жена Р. Пайпса (оба они были по происхождению из Польши) говорила мне в середине 1990-х годов, что если ранее на имя Пайпса в СССР было наложено табу, то теперь различные издательства наперебой предлагают издать его книги в России.

Но, возвращаясь к временам наших контактов в 1970–1980-е годы, следует сказать, что и в среде моих советских коллег были люди весьма разных позиций. В рамках одних и тех же идеологических установок и у нас также были свои «ястребы», убежденные критики американской системы и ученые более спокойных и умеренных взглядов.

Конечно, во время больших встреч с американскими адептами с обеих сторон следовали вопросы и комментарии часто весьма жесткого характера, но было бы странным, если бы подобный стиль преобладал на рабочих или узких встречах. Кажется, такое понимание было с обеих сторон.

Наблюдая и общаясь с американскими специалистами по России и СССР, я видел довольно противоречивую картину. С одной стороны, как я уже отмечал, идеологическое и политическое влияние на всю американскую русистику и советологию было весьма сильным. Но, с другой стороны, для американских специалистов это была профессия, и заниматься ею, находясь в конфронтации или даже во враждебности к стране изучения, было малоперспективным делом.

И здесь влияли даже факторы чисто прагматические. Историки США (впрочем, и других стран) нуждались в российских и советских архивах, и даже в силу одного этого они сохраняли лояльные отношения с нашей страной и с историками Советского Союза.

Этот дуализм постоянно чувствовался, мои коллеги и я постоянно с ним сталкивались. Он накладывал определенные лимиты на характер наших отношений (и в плане конструктивного сотрудничества, и в плане идеологических разногласий).

Из контактов с американскими русистами и советологами я понял и то, что они очень хорошо знали «расстановку сил», настроения и взгляды различных советских историков. Я помню, как разволновался, когда впервые прочитал отзыв о себе одного из крупнейших германских специалистов по России Д. Гайера. Он написал его в начале 1990-х годов, спустя некоторое время после того, как я стал директором Института всеобщей истории. Гайер посчитал меня официальным историком с либеральными проявлениями.

Потом, в эпоху расцвета Интернета, я уже привык почти ежедневно читать о себе самые разные оценки и мнения. Но тогда, в 1970-е – начале 1990-х годов реагировал на подобные отклики весьма болезненно.

Вместе с тем, именно в тот период сформировался стиль общения советских и американских специалистов (и западноевропейских также), который позволял вести дискуссии и совместно обсуждать даже самые острые политические и исторические события.

Я думаю, что этот стиль, сохранивший нормальные связи и отношения, позволил в начале 1990-х годов довольно спокойно перейти на новый этап сотрудничества, когда многие прежние точки зрения наших оппонентов фактически совпадали с новыми взглядами российских историков, особенно на историю России в ХХ столетии.

Современное молодое поколение не знало, к счастью, того противостояния ученых, которое превалировало в 1960–1980-х годах. Упомянутое противостояние было характерно не только для двусторонних встреч историков, но и для мировых конгрессов. Начиная с 1990-х годов, ушла жесткая конфронтация, однако наблюдалось и снижение общественного интереса к изучению России. Мне кажется, что этим объясняется и явное снижение внимания исторической общественности к международным мировым конгрессам.

В связи с моими частыми встречами с американскими и западноевропейскими историками хотелось бы высказать некоторые наблюдения над частной жизнью зарубежных коллег. Меня всегда удивляло, как мало и редко общаются друг с другом мои американские коллеги, хотя они считали друг друга друзьями. Бывали случаи, когда я спрашивал кого-либо из них о том, как дела у того или иного из их коллег, но чаще всего узнавал, что они не только не встречались по несколько месяцев, но даже не перезванивались.

Но если это можно было объяснить в американском случае (американские ученые жили в разных городах и работали в различных университетах), то в отношении Западной Европы это часто ставило меня в тупик.

Вначале меня это удивляло, но потом я понял, что подобный стиль общения –отображение западного менталитета: индивидуализм – кредо и уклад жизни западных людей, в том числе и близких мне интеллектуалов.

Я пишу об этом еще и потому, что для меня это тоже жизненная проблема. На протяжении долгих лет у меня было множество знакомых, но весьма мало тех, кого принято называть друзьями. Но все же я привык к такому общению, когда я созванивался со своими друзьями или даже обычными знакомыми постоянно и часто. И, как правило, меня обижало, когда я не получал таких же отзвуков или звонков от моих друзей или знакомых.

Постепенно с годами я терял друзей: они или уходили из жизни совсем, или из моей жизни и моего круга общения. А просто знакомые проходили как в калейдоскопе, причем нас связывали в основном только служебные или полуофициальные отношения.

И на этом жизненном пути я уже не реагирую болезненно, как ранее, на специфику моих отношений с зарубежными коллегами. Я спокойно реагирую на то, что прежние историки разных стран меняли приоритеты знакомств. Реальная жизнь и прагматика почти всегда становятся намного важнее, чем «эфемерные» приятельские чувства.

* * *

Я упомяну имена нескольких американских специалистов по России.

Александр Даллин – профессор Стэнфордского университета, сын известного меньшевика, создал целую школу так называемых советологов. Это был приятный и доброжелательный человек, он никогда не демонстрировал какой-либо враждебности к нашей стране, неоднократно посещал Советский Союз. Его жена – Гейл Лапидус, известный историк и этнолог, также специалист по СССР, тесно сотрудничала с нашими историками. Вместе они составляли приятную пару. Неизменно мягкий, спокойный Александр Даллин по своим взглядам, видимо, исповедовал старые схемы и оценки меньшевистской историографии.

Историки школы А. Даллина, работавшие не только в Стэнфорде, но и в других американских университетах, отличались взвешенным подходом даже в самые трудные времена холодной войны. А. Даллин был одним из последних могикан того крыла американской советологии, которое сложилось в США еще в 1930-х годах. Именно под его руководством русский центр Стэнфордского университета стал одним из ведущих среди других университетов США.

Одним из наиболее известных и престижных советологических университетских центров был Гарвардский университет. Именно там (в г. Кембридж, недалеко от Бостона) в русском центре сотрудничали такие известные американские русисты, как Р. Пайпс и другие. Их деятельность определяла Гарвардский центр в качестве одного из самых консервативных и политизированных институтов.

Я много раз бывал в Гарварде; во время моих посещений руководителем Центра был Адам Улам – автор нескольких книг о советской внешней политике. Он был так жестко настроен и так напуган, что боялся посетить Советский Союз. Пожалуй, это был единственный американский специалист, который решился приехать в Россию только после 1991 года. Я встречался с ним много раз в Гарварде и был приглашен на обед в американском посольстве в Москве, когда он наконец приехал в Россию. А. Улам не был человеком компромисса; он был одним из ярких представителей наиболее жесткого крыла американской советологии. После распада СССР Гарвардский центр явно утратил свое значение, словно демонстрируя кризис американской советологии.

Последние годы своей жизни известный советский историк А. Некрич, покинувший СССР еще в конце 1970-х годов, был связан именно с Гарвардом.

Параллельно с Гарвардом и Стэнфордом большую популярность в США имел Колумбийский университет в Нью-Йорке. Факультет политологии был известен тем, что там много лет работал Збигнев Бжезинский. Именно он своим авторитетом и международными связями влиял на направленность русского центра, с которым формально не был связан. Как и Р. Пайпс в Гарварде, З. Бжезинский обеспечивал связь этих центров с официальными кругами в Вашингтоне.

Я часто бывал в Колумбийском университете, и у меня всегда было ощущение скованности и двойных стандартов его советологического центра.

Особняком стоит в США Институт Кеннана в Вашингтоне. Этот институт, созданный на средства и в память об известном американском дипломате, отце выдающегося историка и также дипломата Джорджа Кеннана, занял особое место среди американских центров по изучению России.

Я хорошо знал одного из первых руководителей института Фреда Старра. Специалист по русской архитектуре и одновременно автор книг о советском джазе, Старр прекрасно играл на саксофоне в одном из ресторанов Вашингтона. Институт много сделал для изучения нашей страны и стал одним из ведущих в США, кто определял направления исследований в области русистики и советологии.

Институт открыл много программ для стажировок, в том числе для молодых. И вообще Институт претендовал на ведущую роль в США по координации исследований России. В то же время было понятно, что Институт Кеннана, являвшийся частью Центра Вудро Вильсона, был тесно связан с правительственными кругами в Белом Доме.

С Фредом Старром я помню еще один эпизод. Наша делегация находилась в США во время очередных президентских выборов. Старр пригласил нас в день выборов в большой зал, где многочисленная аудитория следила за табло, на котором появлялись данные о ходе и результатах голосования.

Все собрание состояло из сторонников демократической партии США. Наше посольство не очень сочувствовало идее нашего похода на это собрание, но и не слишком протестовало. Я помню, как Фред Старр вышел на сцену огромного зала и под аплодисменты собравшихся объявил: «Я приветствую здесь наших русских друзей и будущего президента США». Не будем забывать, что это были годы холодной войны. Но таковы уж были реальности тех времен.

Из американцев, знакомство с которыми оставило след в моих контактах, я отметил бы также Джеймса Биллингтона – директора библиотеки Конгресса. В США эта должность весьма уважаема и почитаема. Она, как правило, дается пожизненно. Помимо этой деятельности Биллингтон был известен как большой специалист по России. Он много занимался историей русской культуры XVI–XVIII веков.

Его книга «Икона и топор» (а речь шла именно о проблемах культуры) вызвала резкие возражения и критику советской номенклатуры. В общественное сознание в Советском Союзе внедрялась мысль, что эта антитеза «Икона и топор» относилась ко всей российской и советской истории, включая и ХХ столетие.

Дж. Биллингтону фактически закрыли или ограничили въезд в Советский Союз. Но все это было наследием холодной войны. Первый раз я встретил Джеймса Биллингтона в Вашингтоне на научной встрече, посвященной российской истории.

Помню то «новшество», которое сопровождало эту встречу; дискуссия началась и продолжилась за столом во время ланча. Биллингтон сидел во главе стола и вел заседание. Это был высокий породистый джентльмен, большой знаток русской истории и культуры; сколько я его знал, он неизменно доброжелательно и с большой любовью относился к России и к своим российским коллегам.

Я сталкивался с Биллингтоном довольно часто. Позднее он сформировал проект под названием «Встречи границ» (Meeting of Frontiers) (о русской Сибири и Дальнем Востоке и контактов местных жителей и выходцев с американцами на разных этапах истории). Последний раз я встретил Биллингтона уже в 2014 году, на приеме в американском посольстве, который посол США устроил специально в честь директора библиотеки Конгресса. Биллингтон сильно сдал; было видно, что и ходил он с трудом, но взгляд был, как и прежде, проницателен.

Американская политическая жизнь всегда была противоречивой и интересной.

Когда я вспоминаю впечатления от многочисленных встреч с американскими историками и общественными деятелями, я должен назвать имя Джорджа Кеннана. Его по справедливости считают патриархом американской историографии и политологии.

Жизненный путь этого человека весьма необычен. Работая в посольстве США в Москве в качестве дипломата отнюдь не первого ранга, он приобрел широкую известность своей знаменитой «длинной телеграммой», подписанной под псевдонимом Мистер Икс, отправленной из Москвы в Вашингтон в 1946 году. Для многих историков эта телеграмма была неким «кредо холодной войны»: Дж. Кеннан сформулировал «концепцию сдерживания Советского Союза».

К этой телеграмме и ее «роли» возникновения холодной войны обращались многие историки и политологи в разных странах. Да и сам Кеннан в последующие годы в своих книгах, статьях и воспоминаниях говорил о смысле и значении этой телеграммы. Он как бы оправдывался, считая, что начало холодной войны положила отнюдь не эта телеграмма дипломата не первого ранга, и что развертывание холодной войны уже было предопределено на более высоком уровне.

Помимо истории с телеграммой Дж. Кеннан в 1950–1960-е годы вошел в американскую и мировую историографию как автор ряда книг о Советской России после революции 1917 года. Когда я начал готовить кандидатскую диссертацию о Брестском мире, то прежде всего обратился к книгам Дж. Кеннана. Я стал внимательно интересоваться его биографией. Весной 1952 года он был назначен послом США в Москве. В сентябре 1952 года уехал в отпуск и по дороге в Москву выступил на собрании в Западном Берлине, где сказал несколько слов о нарушении свободы в Советском Союзе. Узнав об этом, МИД СССР объявил посла США персоной нон грата. Это был, конечно, беспрецедентный случай, когда такие меры принимаются против посла крупнейшие державы.

Казалось, что Дж. Кеннан никогда не вернется в СССР. Но судьба распорядилась иначе. Он еще какое-то время работал на дипломатическом поприще – был послом США в Югославии. Но затем снова занялся историей. Дж. Кеннан обратился к истории русско-французского союза 1895 года и опубликовал на эту тему большую монографию. Для работы над этой книгой ему нужно было поработать в Архиве внешней политики России. Я был почти уверен, что после известных событий он не получит такого разрешения. Но в нашем МИДе проявили гибкость и благоразумие: в итоге Дж. Кеннан работал в Архиве российского МИДа.

Я встречался с Дж. Кеннаном несколько раз. Помню его кабинет в Принстоне, заваленный книгами. Посреди этих книг сидел высокий статный американец с выразительным лицом. Для него Россия – не просто место его прежней дипломатической работы, но практически большая часть жизни.

Для меня, естественно, встреча с Дж. Кеннаном была чрезвычайно важна. Мне было очень интересно понять смысл его исторического взгляда не только на Россию, но и на советский период ее истории.

Затем я встречал «патриарха» американской истории и политологии уже в нашей стране. Кеннан приехал во главе американской делегации на очередной коллоквиум советских и американских историков. Он проходил в Киеве, но по пути туда и обратно Кеннан останавливался в Москве. Дж. Кеннан самим своим присутствием вносил в обстановку встречи дух научного сотрудничества. Я был с нашей делегацией в Киеве и помню один из эпизодов. После заседания мы поехали на экскурсию; лил проливной дождь, дул холодный ветер, и когда мы вернулись в киевский отель, все чувствовали себя не очень комфортно.

Джордж Кеннан был вместе с женой, норвежкой, родом откуда-то с севера Норвегии. Кеннан рассказывал мне, что каждый год они проводили отпуск в Норвегии и обычно либо по дороге в Норвегию, либо на обратном пути заезжали в Россию.

Возвращаясь к киевской встрече, отмечу, что продрогшая супруга Джорджа спросила у меня, где поблизости есть аптека. Но Джордж сказал, что не нужно никаких лекарств, и попросил дать им обычный водки. Прошли уже десятки лет, но я до сих пор помню, как Джордж и его жена спокойно выпили по стакану водки, почти без закуски. На следующее утро за завтраком Кеннан сказал мне, указывая на супругу, что, как он и предполагал, водка оказалась лучшим лекарством, и теперь все в порядке.

Следующая встреча была в Москве, и здесь я вспоминаю другой эпизод. Академик Е.М. Жуков устроил обед в честь Джорджа Кеннана на двадцать втором этаже гостиницы «Россия». Разговор за обедом касался различных вопросов. Незадолго до визита в Москву Дж. Кеннан опубликовал свою книгу об истории русско-французского союза 1895 года. В Советском Союзе по этой же теме выходила книга нашего известного франковеда А.З. Манфреда, и Е.М. Жуков спросил у Кеннана, что он думает об этой книге. Джордж Кеннан дипломатично ответил: «Профессор Манфред описал историю этого союза глазами из Парижа, а я смотрел глазами из России». И далее, развивая идею о русской дипломатии, Кеннан отметил роль тогдашнего русского министра иностранных дел Н.Д. Гирса, которого, по словам Кеннана, явно недооценили в современной историографии. Говоря о Гирсе, Кеннан сказал то, что я запомнил на всю жизнь: «Гирс как и Громыко, вел дела очень профессионально».

В дальнейшем я еще один раз посещал Джорджа Кеннана в Принстоне, но сталкивался с этим именем довольно часто. Дело в том, что я нередко встречался с известным американским историком Джоном Гэддисом, который был учеником Кеннона и часто общался с ним. Он собирал материалы о Кеннане, мечтая написать его научную и общественно-политическую биографию. Но сам Кеннан выдвинул свое условие: он хотел, чтобы биография вышла после его ухода из жизни. Джордж Кеннан дожил до своего столетия, а Гэддис реализовал мечту и опубликовал биография Джорджа Кеннана. Эта книга действительно была издана и получила в США довольно много критических замечаний.

Джон Гэддис – один из крупнейших историков США, у него несколько книг по теории и методологии истории. Но для меня он был интересен как автор многих трудов по истории холодной войны. Я вспоминаю о нем отдельно в связи с моим сотрудничеством с американцами и европейцами в международном проекте по истории холодной войны.

Открытие Германии. Совместная историческая Комиссия

Мои столь активные и прежде контакты с немецкими учеными особенно усилились в последние 20 лет. До этого они распространялись в основном на историков ГДР. Я многократно посещал Берлин и другие города ГДР.

Нынешнему молодому поколению не понять того, что мы испытывали, когда ездили в ФРГ или в Западный Берлин (обычно поездом). Я вспоминаю, как из Восточного Берлина, пройдя дотошную проверку пограничников и таможенников ГДР, мы в поезде из Москвы в Европу (в Париж или в Брюссель) медленно пересекали Западный Берлин, не имея права открывать двери поезда и тем более выходить из вагона. Я никогда не забуду, как по дороге в Париж, когда наш поезд пересекал «границу», разделяющую Восточный и Западный Берлин, мы увидели в окно вагона музей Пергамон, железнодорожную станцию «300» и прочие достопримечательности (в те времена) Западного Берлина.

Что же до других впечатлений о Западной Германии, то я до сих пор испытываю волнение, когда поездом езжу в Кёльн. Следуя с любого направления, за 3–5 минут до прибытия на вокзал Кёльна поезд словно въезжает в знаменитый Кёльнский собор, усиливая ощущение единения мира и человечества.

Помимо историков ГДР, контакты с которыми я описал в другом разделе, я уже давно, еще в 1970–1980-х годах довольно активно сотрудничал с историками ФРГ. В этом мне помогали международные комиссии и всемирные конгрессы историков. В те годы в ФРГ в историческом сообществе были весьма популярны братья Вольфганг и Теодор Моммзены, набирал силу восходящая звезда Юрген Кока и многие другие. Они шли на смену поколению старой послевоенной немецкой гвардии – Т. Шидеру, В. Конце, К.Д. Эрдманну и другим.

Некоторых представителей этой старой гвардии я еще застал в мои молодые годы. Прежде всего это был профессор Карл Дитрих Эрдманн. Накануне и во время всемирного Конгресса историков в Москве (1970) он возглавлял Международный Комитет историков. Высокий статный немец со стальным взглядом, офицер вермахта на Восточном фронте в годы войны, Эрдманн был воплощением консервативного направления в западно-германской историографии.

На конгрессе в Москве, как я уже писал, у него произошел острый диалог с академиком В.М. Хвостовым по истории Второй мировой войны. К. Эрдманн и В.М. Хвостов как бы демонстрировали крайние оценки одного и того же события (Второй мировой войны) – жесткое осуждение советского режима и столь же категоричная апология.

Другой немецкий ученый – Ганс Якобсен – представлял иную, чем Эрдманн, позицию. Якобсен также был в советском плену, но вспоминал свою жизнь в плену с идиллическими нотками, отмечая доброжелательное отношение местного населения к немецким военнопленным. Якобсен опубликовал ряд книг, используя многочисленные документы, в том числе и российские.

Из представителей более молодого поколения я бы отметил уже упомянутых братьев Моммзенов. Вольфганг был специалистом по проблемам историографии. Я часто встречался с ним на заседаниях Международной комиссии по историографии. Он работал в Дюссельдорфе и участвовал в различных конференциях. В последний раз я видел его на конференции в Тромсё (Норвегия). Незадолго до этого Вольфганг развелся с женой и на конференцию приехал с новой супругой. Многие участники конференции хорошо знали его прежнюю супругу, и новая спутница чувствовала себя неуютно.

Вольфганг во время конференции был невеселым. Чувствовалось, что он был, как говорят, не в своей тарелке. Помню, вернувшись в Москву, я сказал своим коллегам, что Вольфганг Моммзен был не похож на себя. И как же странно устроен наш мир: спустя некоторое время я услышал, что Вольфганг утонул в море в Германии во время отпуска. Вольфганг оставил о себе память еще в одном деле: он завершил многолетнюю работу по подготовке к изданию большого тома об истории Международной организации историков.

Несомненно, одной из самых колоритных фигур в новом поколении историков был Юрген Кока. Профессор Свободного университета в Берлине, видный специалист по проблемам теории и методологии истории, бывший президентом Международного комитета историков, Кока, может быть, больше других немецких (да и не только немецких) историков обращал внимание на гражданские позиции ученых разных стран.

Я вспоминаю, как после объявления в печати о создании в России Комиссии по противодействию фальсификациям истории, Юрген Кока связался со мной и попросил объяснить ему смысл и цели этой Комиссии, добавив, что международное сообщество историков обеспокоено всем этим. Кока жестко выступал против историков ГДР после объединения Германии.

Контакты с германскими историками дали мне основания считать, что в Германии децентрализация в науке была особенно заметна, несмотря на традиционную для Германии тенденцию к усилению государственности.

Во второй половине 1990-х годов в правительственных кругах Германии и России появилась мысль о создании постоянно действующей совместной комиссии историков для обсуждения актуальных проблем истории ХХ столетия. Выбор в качестве объекта для дискуссий именно ХХ столетия, конечно, не был случайным: две мировые войны, в которых столкновение России и Германии было главным и страшным и по потерям, и по последствиям.

Я прекрасно помню тот день, когда меня пригласил на ланч заведующий отделом культуры германского МИДа г-н Брентон. Я был в командировке в Бонне. К этому времени уже проходили переговоры о возможном создании совместной российско-германской Комиссии историков. Во время переговоров возникали многие спорные вопросы.

И вот г-н Брентон хотел прояснить некоторые принципиальные и конкретные вопросы. Во время ланча я понял, в чем состояла заинтересованность немецких коллег. Мой собеседник не скрывал того, что одна из задач будущей Комиссии должна состоять в содействии максимальной открытости российских архивов для историков из Германии. Мы долго обсуждали эту и другие темы и в итоге договорились о том, чтобы в Комиссию были бы включены (с обеих сторон) руководители архивов.

И этот принцип стал обязательным при всех модификациях состава Комиссии. Такое решение устроило наших немецких партнеров. Следует при этом иметь в виду, что в те годы перемены к большей открытости российских архивов еще только начинались.

Я понял также, что развитие сотрудничества с российскими историками вполне вписывалось в общую стратегию Германии в европейских и в мировых делах. С самого начала существования Комиссии над ней был установлен патронат со стороны президента России и канцлера Германии.

В Германии деятельность немецкой части Комиссии проходила в рамках министерства внутренних дел, а в нашей стране персональный состав Комиссии утверждался Президиумом Российской Академии наук, а ее деятельность находилась в поле зрения министерства иностранных дел.

Германскую часть Комиссии возглавил известный историк, директор Института современной истории в Мюнхене Хорст Мёллер. Этот институт имел филиал в Берлине, так что Мёллер, проживающий в пригороде Мюнхена, постоянно бывал и в Берлине.

Насколько я знаю, это была самая успешная действующая Международная комиссия историков – мы не пропустили ни одного года и проводили встречи каждый год.

Я вспоминаю первый год; в Германии нас принимал Хельмут Коль. (Это было еще в Бонне). Коль рассказал, что в молодые годы он был учителем истории в средней школе и с тех пор, будучи уже в большой политике, сохранял интерес к истории.

Что касается Комиссии, то ее деятельность представляла собой действительно уникальное явление. Мы обсудили за прошедшие годы много острых тем, в том числе и по истории Второй мировой войны. Оказалось, что у нас с немецкими коллегами нет больших принципиальных разногласий. Сопредседатель с германской стороны Хорст Мёллер подтвердил, что по основным вопросам истории ХХ века позиции немецких и российских членов Комиссии очень близки.

Достаточно перечислить темы, которые мы обсуждали в Комиссии, чтобы стало ясно, насколько высок был научный и общественный уровень работы Комиссии. Это события 1939–1940 годов и пакт Молотова – Риббентропа, Сталинградская битва, германский вопрос в послевоенные годы, отношения ГДР и Советского Союза.

Через Комиссию я смог познакомиться с большим числом немецких историков. Я могу назвать Кетрин Петрофф-Энке из университета в Констанце. Специалистка по России, она создала в своем небольшом университете активно действующий Центр русистики. С этим университетом связана интересная история. В Германии, как и в России, эксперты выделяют лучшие университеты, которые получают приоритетное финансирование от министерства образования.

Я был в Констанце, когда там ждали результатов конкурса. В условиях, когда у нас в России процветала «гигантомания», тенденция к созданию огромных университетов, в Германии конкурс выиграл в числе других небольшой университет в Констанце, причем одним из факторов, обеспечивающих успех Констанца, был гуманитарный аспект, реализация на практике концепции интеграции науки и образования.

В день, когда в Берлине проходило голосование, я уезжал из Констанца. Ректор университета сказал мне, чтобы я позвонил ему вечером. Если он скажет, что они пьют пиво, то значит они проиграли, а если сообщит, что пьют вино, то это означает выигрыш. Поздно вечером я позвонил в Констанц, и ректор радостно воскликнул: «Мы пьем вино!» Я прилетел в Москву и рассказал нашему министру образования и науки, что в Германии поддерживают и небольшие университеты, но на руководителей нашего образования это не особенно подействовало.

Активными членами Комиссии с германской стороны были Хельмут Альтрихтер (из Аугсбурга, близ Мюнхена), Бернд Фауленбах (видный историк, социал-демократ) и другие.

Многие годы ответственным секретарем Комиссии с германской стороны был Эберхард Курт из министерства внутренних дел. Четкий организатор, доброжелательный человек, относящийся с явной симпатией и уважением к российским историкам, Курт внес большой вклад в успешную деятельность Комиссии.

Для меня было большим удовлетворением, когда наша совместная российско-германская Комиссия стала примером, аргументом и образцом для создания других подобных комиссий, в частности российско-литовской, российско-австрийской и даже российско-украинской.

Для немецкой историографии в целом и политологии наиболее характерны следующие главные приоритеты.

Во-первых, это жесткий «расчет» со своим нацистским прошлым. Всякие попытки оправдания нацизма встречают осуждение и отпор. В равной мере любые проявления антисемитизма в научной и образовательной сфере считаются абсолютно неприемлемыми. Мне рассказывал один профессор, что преподаватель, который однажды позволил себе антисемитское высказывание, должен был немедленно покинуть университет.

Во-вторых, в течение длительного времени германская советология, как правило, жестко критиковала «советские порядки» и многие исторические периоды и события. Многие специалисты из Западной Германии задавали тон в общем хоре советологических исследований.

В-третьих, именно немецкие историки одними из первых стали инициаторами выдвижения на первый план на национальном и на международном уровнях темы «исторической памяти». Сейчас эта тема стала одной из весьма популярных.

За последние 20 лет я как бы заново открыл для себя Германию. Я увидел и понял, что при всем немецком стремлении к централизации и порядку баварцы считают Мюнхен реально второй столицей, так же, как «северяне» рассматривают Гамбург северной столицей. В Германии по-прежнему еще не преодолено ментальное и историческое различие между Западной и Восточной частью Германии.

Для меня остается исторической загадкой, как Россия и Германия смогли преодолеть тот разрыв и противостояние, которое происходило в ХХ столетии в результате Первой и Второй мировых войн. Согласно некоторым международным опросам, касающимся образа России и ее восприятия в разных странах, наиболее благоприятные характеристики России были даны именно населением Германии.

Общение и связи с Германией позволяли мне подумать и о процессах адаптации людей различных национальностей, уехавших в другие страны.

Известно, что в Германии проживают более 3 миллионов турок и почти 1,5 миллиона приехавших из России. Многие в Германии признают, что российские граждане, переселившиеся в Германию, лучше турок смогли адаптироваться к немецкой жизни и порядкам, установив хорошие отношения с населением Германии. Для меня это было лишним доказательством того, что российские граждане принадлежат к Европе и легко воспринимают европейские порядки.

Многие годы мои зарубежные связи и поездки в основном касались Франции, Италии, США и в меньшей степени Германии. Может быть, это объяснялось тем, что я не говорю по-немецки, и мне было трудно общаться с моими коллегами из Германии.

В течение многих лет я бывал главным образом в Берлине. Но после того, как Фонд Гумбольдта дал мне стипендию, я смог посетить многие немецкие большие и маленькие города и оценил эту страну. Мне понравились уютные немецкие домики, я понимал, что немецкий менталитет, привычка немцев к порядку придавали их быту и нравам, их жизненному укладу то своеобразие, которое мы знаем с детства из немецкой литературы и истории.

Интерес к пониманию Германии для меня проявился и тогда, когда мне делали операцию в немецкой клинике в Кёльне.

В то же время за последние годы в Германии, как и во всей Европе, выросло новое поколение, оно уже имеет свою шкалу ценностей и свои приоритеты, которые часто размывают сложившиеся устои.

Сегодня очень мало отличий в стиле жизни населения маленьких городков в Германии от городков Бельгии, Австрии или даже Франции и Швейцарии. И все же немецкая профессура (особенно в гуманитарной сфере) дорожит своими традициями и национальными приоритетами. Именно эти факторы особенно привлекали меня; хотелось узнать, как и в какой степени Германия изменилась, что осталось от прежних времен, и какое место в германских современных приоритетах принадлежит России.

Весьма часто я слышал, что в геополитическом плане Германия стремится играть преобладающую роль в Европейском Союзе, используя прежде всего экономическую мощь. Но в контактах и в сотрудничестве в сфере науки и образования немецкие партнеры и коллеги не показывали подобных настроений. Трагический опыт истории ХХ столетия, как мне кажется, принципиально изменил менталитет и поведение немецкой профессуры. Я убежден, что задача российских ученых состоит в том, чтобы максимально сотрудничать с немецкими коллегами в различных областях науки и образования.

Интересной страницей моих связей с историками Германии стала совместная работа над учебным пособием для учителей истории обеих стран. Сама идея такого пособия родилась после обобщения успешного опыта деятельности совместной комиссии историков России и Германии. Помню, как мы обсуждали рутинные вопросы наших перспектив. В это время я был озабочен вопросами интеграции науки и образования в России. В воздухе уже витали идеи подготовки в России новых учебников по истории.

И я спросил моих немецких партнеров по Комиссии, как они отнеслись бы к идее о подготовке некоего совместного учебного пособия по истории для учителей средней школы. С самого начала мы отвергли возможность создания именно учебника, поскольку слишком разными были дидактические основы учебников в наших странах. Кроме того, в Германии школьное образование децентрализовано и варьируется в каждой «земле». Немецкие коллеги обещали подумать и о самой идее, и об источниках финансирования такого проекта.

Прошло несколько месяцев, и на очередном заседании Комиссии мой сопредседатель сообщил, что они согласны подготовить такое учебное пособие; при этом немецкие коллеги представили свой вариант учебного пособия в трех томах, соответственно посвященных XVIII, XIX и ХХ векам.

Мы совместно приняли своеобразный вариант подготовки томов. Во-первых, мы согласились с немецким предложением начать с истории ХХ столетия. Видимо, коллегам из Германии легче было получить финансирование именно по актуальной теме. Во-вторых, мы решили попытаться использовать необычный и максимально трудный вариант, который сильно удивил научную общественность обеих стран. Речь идет о нашем решении, что у каждой из 20 глав тома о ХХ веке будет два автора – российский и немецкий.

В общественном сознании довольно прочно утвердилось мнение о глубоком и принципиальном различии взглядов на историю (особенно ХХ века) российских и немецких историков. Однако опыт работы совместной Комиссии историков позволял констатировать совпадение точек зрения по многим аспектам событий прошлого века.

И теперь в процессе подготовки учебного пособия эта тенденция также была преобладающей. В итоге по 14 из 20 глав книги нам удалось согласовать позиции и найти консенсусное решение. Сделать это было совсем не так просто. Многие недели и даже месяцы проходили согласования между авторами. Конечно, все это требовало компромиссов с обеих сторон.

Как это ни покажется странным, но мы с Х. Мёллером сравнительно легко согласовали совместное предисловие.

Определенную трудность представляла подготовка вступительных статей к отдельным разделам. Они не были совместными, но у нас, да и у немецких коллег, были замечания к представленным текстам. Сложность в этом случае состояла и в том, что по условиям германской стороны тексты изданных томов (на русском и немецком языках) должны были быть полностью идентичными.

Целый ряд положений, особенно в тех шести текстах, по которым не удалось достичь консенсуса и по которым по каждой теме давались две параллельные статьи с разными точками зрения, вызывали возражения с российской, да и с немецкой стороны.

Между тем, в статьях немецких историков по темам о пакте Молотова – Риббентропа и восстании в ГДР 17 июня 1953 года формулировки немецких авторов были жесткими и явно неприемлемыми для российской стороны. По вопросу о пакте я обратился к профессору Петрофф-Энке с пожеланиями изменить формулировку, характеризующую политическое устройство Восточной Польши после сентября 1939 года как советский «оккупационный» и «террористический» режим. Но немецкие авторы отказались это делать, и в статье российского автора на эту тему ему пришлось высказать критику в адрес немецкого варианта статьи.

Среди тем, по которым в книге помещаются разные статьи, помимо темы о советско-германском пакте, следует назвать также события 17 июня 1953 года в ГДР, Берлинский кризис 1948 года, Парижская выставка 1937 года, перестройка в Советском Союзе и глава о Сталинградской битве.

Мы начинали работу над учебным пособием в сравнительно спокойной международной обстановке, но первый том вышел в свет уже в совершенно иной ситуации, в условиях обострения российско-германских отношений. Поэтому мне было неясно, как будет встречено издание этого труда.

Но оказалось, что реакция и в Берлине, и в Москве была необычайно положительной. На презентациях немецкого текста в Берлине в апреле 2015 года и российского в Москве в июле 2015 года было много народа, официальных лиц, звучали многочисленные приветствия.

Такие результаты стимулировали продолжение работ над двумя другими томами учебного пособия.

И эта работа успешно завершилась. Обе стороны оказались удовлетворены изданием всех трех томов, охватывающих период XVIII–XX веков. Окончанием проекта стала презентация всего трехтомника в Москве, в особняке МИД РФ на Спиридоновке 9 июля 2019 года, где были зачитаны приветствия Президента РФ В.В. Путина и канцлера ФРГ А. Меркель, что, несомненно, стало событием, учитывая далеко не простые отношения между двумя странами в тот момент.

Теперь мы думаем о других совместных немецко-российских проектах.

Мне кажется, что завершенным нами проектом открывается новая страница в международном научно-образовательном сотрудничестве в Европе. Недаром вслед за немцами к нам обратились с предложением о подготовке подобных изданий поляки и австрийцы, и в итоге мы успешно подготовили и издали три советских книги с польскими историками и один том с австрийцами.

Реализм и сдержанность британцев. Британская Академия и Лондонская школа экономики

Британская историческая наука и историки Великобритании всегда существенно отличались от континентальной Европы. В послевоенные годы англичане отдавали приоритет связям с Соединенными Штатами Америки. Регулярно, почти ежегодно проходили англо-американские встречи историков. Но это не мешало британским университетам и научным центрам развивать связи с историками на континенте.

Для Великобритании в целом, казалось, были характерны устойчивость и реализм. Одновременно в Англии существовали весьма распространенные антироссийские представления и настроения. Именно исходя из этих предпосылок, англичане выстраивали свои отношения и связи с историками Советского Союза. В Москве с подозрительностью и скептицизмом относились к Англии в целом, рассматривая ее как наиболее верного союзника США, противостояние с которыми являлось главным содержанием периода холодной войны.

В предвоенные годы советско-английские связи историков занимали весьма существенное место. И несмотря на все перепады эпохи холодной войны, в 1960-е годы возобновились регулярные контакты историков обеих стран. В течение 1960–1980-х годов эти связи развивались по нескольким направлениям.

Надо сказать о британской финансово-организационной базе контактов с СССР. Они регулировались общим соглашением между Академией наук нашей страны и Британской Академией наук.

В Англии, помимо университетов, научные связи в области естественных и точных наук осуществляются Королевским Обществом Великобритании, а в сфере гуманитарных и социальных наук – Британской Академией наук.

Именно эта Академия подписала соглашения с АН СССР. По этому соглашению мы получали квоту для научных командировок в Англию, и британские ученые, прежде всего специалисты по истории России, работали в библиотеках и архивах нашей страны. И следует сказать, что это соглашение, постоянно продлеваемое, действовало долго, но в 2011 году Британская Академия уведомила Российскую Академию о сокращении ассигнований, в том числе и на индивидуальные обмены с РАН.

В течение многих лет я поддерживал деловые контакты с руководством Британской Академии, особенно в конце 1980-х – 1990-е годы и в начале ХХI столетия. С исполнительным директором Академии Питером Брауном мы встречались практически в каждый мой приезд в Лондон. Он очень любил общаться со мной в «Атенеуме», престижном английском клубе. Эти клубы отличались своим аристократизмом, британской сдержанностью и вежливостью.

Многие годы я связывался с Британской Академией через двух дам. Одна – Джейн Лидден – заведующая международным отделом Британской Академии, и другая – Френсис Данагер – сотрудница этого отдела, которая в числе других непосредственно курировала связи с Советским Союзом, а после 1991 года – с Россией.

Российские историки должны быть благодарны Джейн и Френсис за их неизменную доброжелательность и за помощь в организации поездок ученых РАН в Великобританию. Приезжающий из России ученый, попав в Лондон, получал исчерпывающую информацию обо всех встречах и визитах, о сроках, о сопровождающих, о транспорте (с указанием времени отъезда и прибытия поездов, машин, автобусов и самолетов). Это был пример типичной английской организации и, по современной терминологии, менеджмента.

Внимание и интерес этих двух женщин к нашей стране я почувствовал снова в 2016 году. К тому времени они уже несколько лет как ушли из Академии. Но я вновь испытал волнение, когда оказался в Лондоне в июле 2016 года на презентации в Британской Академии совместного британско-российского тома – сборника документов по истории холодной войны. На эту презентацию пришло много народу; среди них были известные в Британии специалисты по России. И неожиданно я увидел среди гостей и Питера Брауна, и Джейн Лидден, и Френсис Данагер.

Кажется, что и они были обрадованы, встретившись со мной. Мы вспомнили те годы, когда часто встречались и хорошо сотрудничали. Я пишу сегодня об этом с сожалением от того, как изменилось время, как недружественное отношение к России стало превалировать в словах и делах британских властей, и как следствие этого произошло свертывание связей с Россией.

Но больше всех других организаций мы сотрудничали с Национальным Комитетом историков Великобритании и историческим институтом Лондонского университета и их руководителями. Многие годы две эти должности объединялись в одном лице. Именно эти организации проводили совместные советско-английские коллоквиумы историков.

Я помню профессора Диккенса, Эдварда Томпсона и других. Но в первую очередь я должен назвать профессора Тео Баркера. Мы работали с ним вместе почти 20 лет.

Баркер – типичный английский джентльмен, спокойный и уравновешенный. Главным в его действиях, в походке, осанке, стиле речи было то, что британцы определяют словом «dignity» – достоинство. Тео был специалистом по экономической истории Европы, одновременно хорошо разбираясь в других проблемах и периодах истории. 10 лет он был в руководстве Международного Комитета исторических наук (президентом – пять лет, а затем еще пять лет – советником). Этот период совпал и с моим членством в Бюро и вице-президентством в Комитете истории.

Мы встречались с ним в разных частях света, но больше всего – в Лондоне и в Москве. Я часто навещал его дома в маленьком городке Фавершем, в графстве Кент. Он жил там с женой – бывшей оперной певицей. Джой Баркер – полная, красивая женщина, с веселым нравом, дополняла ту добрую благожелательную ауру, которую излучал Тео.

Он прекрасно относился к нашей стране, необычайно высоко оценивал ее достижения в области науки, образования, искусства. В самые острые моменты (вроде чехословацкого кризиса 1968 года или афганских событий в 1979 году) Баркер никогда не занимался политиканством, критикой или отторжением нашей страны.

Тео любил хорошо и вкусно поесть; в Лондоне у него был любимый итальянский ресторанчик недалеко от Холборна и Британского музея.

Пожалуй, одной из основных черт характера британцев – чувство собственного достоинства с некоторым оттенком превосходства. Многие англичане не очень любят французов и немцев, часто иронизируя по их поводу.

Не зря английская элита, да и массовый обыватель, считает, что Британия не входит в классическую Европу. Как известно, Англия долго сопротивлялась и колебалась – вступать ли ей в Европейский Союз. Да и став его членом, Англия сохраняла дистанцию от европейских учреждений. А потом и вовсе устроила брекзит и вышла из ЕС.

Отношения с Россией всегда были также весьма противоречивыми. В принципе, между Россией и Англией война была лишь однажды – я имею в виду Крымскую войну в середине XIX столетия. В ХХ веке Россия и Англия были в общем союзе в годы Первой и Второй мировых войн. Но несмотря на это, в отношениях двух стран существовал некий синдром исключительности. Русская «самость» сталкивалась с британским чувством превосходства. И на этом фоне отношения двух стран раскачивались как качели – up and down.

Я часто ощущал эту двойственность на себе. Мне довелось однажды выступать в Чатем-Хаус – одном из самых престижных лондонских институтов. Тема была довольно острой: она касалась советской внешней политики в 1939–1941 годах. В то время мы еще не признали существования секретных приложений к пакту Молотова-Риббентропа, и я искал подходящие формулировки и аргументы. Мои английские коллеги были по-джентльменски корректны, не скупились на комплименты в мой адрес, но были безжалостны в оценках и критике советской политики, делая это как бы с высоты своего величия.

Вообще, английские историки и политологи тяготели к широкой постановке вопроса и к более глобальному видению исторического процесса.

Не случайно, именно в Англии активно популяризировалась концепция глобальной истории. Я хорошо знал и активно сотрудничал с Патриком О’Брайаном, который делал основной доклад на одном из всемирных конгрессов о проблемах глобальной истории; он начал издание специального журнала и, конечно, внес свой значительный вклад в исследование так называемой глобальной истории. Патрик жил постоянно в Оксфорде и в Лондоне и многие годы работал в Лондонской школе экономики (LCE) – Мекке британских гуманитариев.

С Лондонской школой экономики у меня связаны еще два воспоминания.

Многие годы профессором LCE был один из крупных специалистов по истории международных отношений Дональд Уотт. Я был знаком с ним в течение длительного времени, мы оба являлись членами бюро международной Комиссии по истории международных отношений. Уотт был к тому же казначеем этой организации.

Уотт являл собой весьма колоритную фигуру. Крупный мужчина, прекрасный специалист, очень общительный. Уотт странно говорил по-английски. Типичный британец, он говорил так, что его не очень понимали даже соотечественники. Он проглатывал слова с полузакрытым ртом.

Одним из первых Уотт ввел в практику термин «международная история». Это не была история международных отношений и не сфера международного сотрудничества.

Понятие «международной истории» связано с упоминавшейся глобальной историей, с поисками синтеза в истории и с интересом к взаимозависимости и взаимосвязанности нашего мира.

Второй человек, который длительное время связывал меня с LCE, был профессор Одд Арне Вестад. Собственно, мое знакомство с ним началось еще в Норвегии, где Вестад был исполнительным секретарем Нобелевского института. Мы продолжили наши постоянные связи и после того, как он переехал в Англию. Арне Вестад стал профессором LCE и поселился в Кембридже.

Вестад – специалист по Китаю и Дальнему Востоку и российско-китайским отношениям. Его успешная деятельность в Англии показала мне взаимосвязанность и интернационализацию научного и образовательного сообщества. Вестад органически вписался в дух LCE. Сейчас он переехал в США.

Я много контактировал с Центром русских исследований в шотландском Абердине и с профессорами университета Эдинбурга. В Шотландии отсутствовал тот английский синдром превосходства, напротив, они ревностно следили за Лондоном, часто жалуясь, например, на то, что Британская Академия наук выделяет ученым Шотландии мало грантов. Руководитель Центра русских исследований в Абердине Пол Дьюкс очень любил посещать Россию; он написал несколько трудов, объективно освещающих историю нашей страны в ХХ веке. Дьюкс прожил непростую жизнь, жена ушла от него к другой женщине, что для середины 1990-х годов было еще странным. Пол Дьюкс заложил хорошую традицию русских исследований в Шотландии.

В Великобритании в послевоенные годы сложилась весьма разветвленная сеть исследовательских центров по изучению России и Советского Союза. В Лондоне это была давно существовавшая Школа славянских исследований. Она занималась в основном русской историей до XIX века, проблемой национальных окраин, историей русской культуры. Яркой представительницей этого центра была Линда Хьюз, написавшая добротную книгу о Петре I и русской истории XVIII века. Она рано умерла от рака. Я встречался с ней в лондонской квартире известного британского русиста и советолога Роберта Сервиса, автора одной из лучших на Западе биографий Сталина. Сервис теперь переехал в Оксфорд. К сожалению, общая тенденция падения интереса к изучению России сказалась и на статусе и значении Школы славянских исследований, в которой большее внимание стало уделяться странам Восточной и Центральной Европы.

Весьма важным центром в «русских» исследованиях в Великобритании был Сент-Энтони колледж Оксфордского университета. Основанный Гарри Шукманом под научным руководством Арчи Брауна – автора одной из лучших в мире биографий М.С. Горбачева, оксфордский центр объединил ряд молодых исследователей, проводил конференции и круглые столы. Несколько раз руководители центра приглашали меня выступить с лекциями и докладами. В основном английских коллег в Оксфорде интересовали проблемы происхождения, эволюции и конца холодной войны.

Собственно, во время всех своих многочисленных поездок в Англию я всегда включал в перечень мест посещения Оксфорд и Кембридж.

В Оксфорде я познакомился с Алексом Правда, который занимался вопросами масс-медиа в СССР и в России в конце 1980-х – 1990-х годов.

Но, как и в отношении лондонской славянской школы, русский центр в Оксфорде в 90-е годы ХХ века и в начале XXI столетия явно снизил свою активность.

Пожалуй, сегодня самым заметным центром в «русских исследованиях» становится LCE, где погоду делают представители другого поколения историков. Джанет Хартли – бывшая одно время вице-канцлером школы, занимается русской историей XIX века; там же работал Доминик Ливен – автор известной книги об истории империй (в книге дается сравнительная характеристика британской, австро-венгерской, османской и российской империй). В 2010 году Ливен выпускает новую книгу о походе Наполеона на Россию, где на основании большого числа документов из российских архивов рассказывается о военной составляющей русской армии (состояние войск, их оснащение и т.п.), т.е. раскрывает то, что почти не исследовалось ранее.

Доминик Ливен – прекрасный собеседник. Его хобби в течение многих лет было коллекционирование оловянных солдатиков, причем их делали по его заказу в России. Ливен прекрасно знал (по картинам, иллюстрациям, архивам) внешний вид солдат и офицеров всех русских полков, и ему изготавливали солдатиков различных русских частей.

В лондонской квартире Ливена в Ноттинг-Хилле в подвальном этаже была оборудована специальная комната, где в шкафах стояли оловянные муляжи (много сотен) солдат и офицеров различных частей русской армии XIX века. Затем Доминик Ливен начал заказывать опять-таки по собственным эскизам муляжи российских чиновников также различных рангов того времени. Думаю, что это единственная в своем роде коллекция, не имеющая аналогов в мире.

В целом, и мы, и британские историки недооцениваем взаимосвязи наших двух народов, культур и династий. В среде российской элиты, к сожалению, сложился негативный образ Великобритании, как чуть ли не главного противника России. Похожий синдром наблюдается и с английской стороны. К сожалению, нынешняя русофобия британского истеблишмента подогревает пропаганду негативного образа России и ее истории.

Между тем исторический опыт свидетельствует о постоянных и довольно устойчивых связях – культурных, общественных и династических – между Англией и Россией. Как мы уже отмечали, между нашими странами не было серьезных войн и конфликтов; наши интересы, конечно, сталкивались в центрально-азиатском регионе, но в Европе Россия и Англия занимают как бы схожее положение. Наши страны – европейские державы, но одновременно мы всегда как бы окаймляли Европу. Не случайно авторы многих общеевропейских проектов прошлых веков или выводили Россию и Англию из «классической» Европы, или отводили им специфическую роль.

Я думаю, что исторические реалии и европейская ситуация требуют от нас, историков, показать, что многие сложности взаимных отношений необходимо преодолевать.

Вена и Женева

Я хотел бы назвать еще два европейских города, где бывал много раз, и которые олицетворяют наши связи с Европой.

Прежде всего это австрийская Вена. Я уже упоминал 1965 год, когда в Вене состоялся Всемирный конгресс историков, в котором я впервые принимал участие. Затем в моих посещениях этого города был большой перерыв, а вот примерно с начала 1990-х годов я стал бывать в Вене довольно часто. Я приезжал туда по приглашению Австрийской Академии наук и пару раз Дипломатической академии Австрии.

Но в конце 1990-х годов у нас появился новый австрийский партнер. Это был Институт по изучению войны имени Больцмана в австрийском городе Граце. Институт всеобщей истории подписал с этим австрийским институтом соглашение, и с тех пор у нас начались регулярные совместные научные встречи, которые проходили по большей части в Вене и иногда в Граце. Душой и организатором этих контактов с австрийской стороны стал Штефан Карнер – директор упомянутого Института имени Больцмана.

Вскоре последовало создание совместной российско-австрийской Комиссии историков, а затем по аналогии с Германией мы начали готовить совместное учебное пособие для учителей средней школы, которое вышло в свет на русском и немецком языках (второе дополненное издание опубликовано в конце 2019 года).

Каждый год мы проводим заседание Комиссии, на котором обсуждаем весьма актуальные и порой непростые вопросы. Я упомяну лишь некоторые из них. Это, например, чехословацкие события 1968 года, история подписания Государственного договора с Австрией, встреча Кеннеди и Хрущева (мы ее назвали «Венский вальс»), встреча Брежнева и Картера (тоже в Вене) и т.п.

Штефан Карнер – доброжелательный и надежный партнер, он прекрасно говорит по-русски. Я бы назвал его классическим представителем Центральной Европы. Он демонстрирует тесную связь Австрии с Венгрией, Чехией и Словакией и, конечно, языковую и культурную связь с Германией.

Мы даже иногда проводим совместные российско-австрийские и российско-германские конференции. Австрия – член Европейского Союза, она, конечно, принадлежит к классической Европе, но ее нейтральный статус придает ей политическое и культурно-психологическое своеобразие. Я никогда не сталкивался с какими-либо антироссийскими проявлениями со стороны австрийских коллег.

Вена органично вошла в мою жизнь. Почти в каждый приезд в австрийскую столицу я останавливался в одном и том же маленьком и комфортном отеле в самом центре Вены «Wandl» (Вандл).

Я стараюсь посещать Венскую оперу и после представления иду ужинать в небольшой ресторан «Rote Bar» напротив здания оперы. В этом ресторане неизменно пианист играет популярные мелодии. Я уже писал о своей склонности к мелодрамам в принципе. И когда слышу в этом ресторане линию Лары из «Доктора Живаго», у меня комок подступает к горлу.

Вена буквально пронизана двумя музыкальными гениями – Моцартом и Штраусом. Они окружают человека со всех сторон.

Но для меня Вена – это еще и связь с тем, чем я занимаюсь последние 40 лет. Вена – некое сердце Европы. Многие годы она была, да и, пожалуй, остается, посредником и местом встречи для урегулирования сложных европейских и мировых проблем. Вена – классическое место истории Габсбургов, многие годы она соединяла Центральную Европу с ее западной и восточной частью.

Австрийцы – деловые и деятельные люди, без романтического налета. Этим же духом проникнута и архитектура Вены, ее прагматический облик. В этом направлении она, по-моему, близка Праге и Будапешту.

Другой город, в который я также очень люблю ездить, – это Женева. В целом, швейцарцы схожи с австрийцами. Их также отличает прагматизм и деловитость. Швейцария – классический и успешный пример европейского конфедерализма. В ней органически соединяются абсолютно прагматичные финансово-деловые немецкоязычные Цюрих и Берн с франкоговорящей Женевой и итальянским Лугано.

Я никогда не был в итальянской части Швейцарии, несколько раз посещал Берн и Цюрих, но чаще всего бывал в Женеве и в Лозанне.

В деловом плане в Женеве у меня были контакты с Институтом международных исследований, с его директором профессором Жаком Фреймоном, а затем и с его сыном Жаном Фреймоном.

В Женеве живет бывший генеральный секретарь Ассоциации новейшей истории Европы Антуан Флёри со своей очаровательной марокканской женой, кстати, дочерью одного из руководителей компартии Марокко. Я много раз бывал в его доме, построенном в марокканском стиле. Он – человек с чувством юмора. Иногда в своем юмористическом стиле он иронизировал над некоторыми проблемами в России, но я, человек терпимый, отвечал ему тоже шутливо.

Женева – также город-посредник, место встреч и переговоров. Но для меня Женева связана с еще одним делом. В этом городе имеется архив Рихарда Куденхове-Калерги – одного из тех, кто настойчиво продвигал идею Пан-Европы и европейских проектов. Несколько раз я специально приезжал в Женеву, чтобы работать в архивах Куденхове-Калерги. Это было в то время, когда я готовил монографию об истории европейской идеи.

Женева всегда казалась мне комфортным местом. Меня привлекало знаменитое Женевское озеро с известным фонтаном, парк «Мон-Репо», где гуляли ухоженные швейцарские стареющие женщины, отнюдь не испытывая какого-либо синдрома от своего одиночества.

Швейцария привлекала меня еще и тем, что здесь по давней традиции находился казначей Международного Комитета исторических наук. В период моего членства в МКИН казначеем был ректор университета в Лозанне. Когда я бывал в Швейцарии, то старался увидеться с ним и с его женой, известным специалистом по истории России и русской по происхождению.

В Женевском университете я познакомился с одним из лучших западных русистов – профессором Жоржем Нивá. Это обаятельный и широко образованный интеллигент, автор многочисленных трудов по проблемам российской культуры и литературы. В середине 1990-х годов я посетил кафедру русской культуры и литературы, которой заведовал Ж. Нива.

Я прочитал лекцию и встретился с одним из профессоров кафедры Симоном Маркишем. С ним связана интересная история. Когда я еще учился в Московском государственном университете, то познакомился со студентом университета филологического факультета Симой Маркишем. Он был сыном известного еврейского писателя Переца Маркиша.

Однажды по приглашению Симы я пришел к ним в гости, где увидел выдающегося Переца Маркиша и его молодую жену, маму Симы. Через некоторое время я узнал об аресте Переца Маркиша вместе с другими членами еврейского антифашистского комитета. Перец Маркиш был расстрелян, а Сима вместе с матерью и младшим братом Давидом были сосланы, кажется, в Казахстан.

Дальнейшая судьба Симы была полна различных пертурбаций. Он женился на жительнице Венгрии, куда и уехал. Потом развелся и обосновался в Швейцарии. Симон Маркиш был хорошим специалистом по проблемам истории и культуры античности. Во время моей лекции в Женеве я был рад встрече с ним. К сожалению, вскоре Сима скоропостижно скончался. Мама и брат Симы после ссылки уехали в Израиль.

Что касается Швейцарии, то известный в свое время Институт международных отношений в Женеве потерял свою популярность и высокий международный престиж.

Швейцарские власти сохраняют неплохие отношения с Россией, но контакты между историками нашей страны и Швейцарии явно пошли на убыль. В самые последние годы швейцарские историки при содействии посла Швейцарии в Москве предложили свои посреднические услуги для проведения встреч российских и украинских историков. Одна из таких встреч уже состоялась в конце 2019 года.

Может быть, мы найдем какие-то интересные темы для новых совместных проектов.

Скандинавские фьорды: избрание в норвежскую и шведскую академии

В последние два десятилетия большое место в моей жизни занимали связи с Норвегией. В 2012 году исполнилось 20 лет со времени подписания первого соглашения о сотрудничестве между Институтом всеобщей истории РАН и Институтом оборонных исследований Норвегии. Директора этого института профессора Олава Ристе я знал к тому времени уже довольно давно. Мы успешно взаимодействовали с ним в Комиссии по истории международных отношений, он участвовал во многих конференциях, в том числе и на территории России.

Я никогда не забуду, как Олав со своей женой Рус, англичанкой из Оксфорда, устроили нам с супругой поездку на машине по Норвегии. Мы проехали полстраны – от Осло до Бергена. Олав был типичным скандинавом, человеком немногословным и хладнокровным, сдержанным в проявлении чувств и эмоций. Олав Ристе – хороший историк, он написал много работ по истории внешней политики Норвегии, много лет отдал проекту, посвященному истории норвежской внешней политики и разведки.

Мы познакомились с ним и с его женой; однажды я организовал им поездку по странам Балтии (как раз накануне их выхода из состава Советского Союза). Мы побывали в Риге и Вильнюсе, они сами заехали в Таллин. Я понимал, что для Ристе Скандинавия и Балтия объединялись общим регионом «европейского Севера».

Активизируя сотрудничество с Норвегией, Швецией и Финляндией и контактируя со многими историками этих стран, я сталкивался с вопросом: существует ли в принципе скандинавская общность, причем не только как географический регион, но и как некое цивилизационное единство? Мы знаем ганзейское единство, воплощенное хотя бы в архитектурном сходстве городов Северной Германии (Любек, Ганновер), Швеции и некоторых других стран.

Постепенно вовлекаясь в сотрудничество со странами Балтии, часто бывая в последние годы в Литве, в Латвии и в Эстонии, я думаю уже о более широком контексте – о балтийской цивилизации, о тех цивилизационных компонентах, которые объединяют все страны вокруг Балтийского моря, включая упомянутые страны Балтии, Польшу, Германию, государства Северной Европы и, разумеется, российский северо-запад. Может быть, именно на этой базе выросло международное объединение руководителей стран Балтийского моря.

Возвращаясь к норвежской теме, отмечу, что считаю большим и важным достижением публикацию тома документов о советско-норвежских отношениях в период 1917–1965 годов. Этот том был наиболее ярким выражением упоминавшегося уже соглашения Института всеобщей истории РАН и Института оборонных исследований Норвегии.

В этом же институте я познакомился тогда с молодым норвежским историком Свеном Хольтсмарком. С тех пор уже более 20 лет мы встречались с ним почти каждый год. Свен был главным составителем и автором упомянутого сборника документов. Рабочие встречи происходили попеременно в Осло и в Москве. Хольтсмарк прекрасно говорил по-русски, у него была польская жена.

Свен сыграл большую роль еще в одном вопросе. Отец моей жены носил фамилию Даниэльсен, говорили, что у него были норвежские корни, но в советские времена упоминать об этом было небезопасно. После смерти в его бумагах нашли старый норвежский паспорт его деда, из которого было видно, что он жил в Петербурге в конце XIX веке и был мастером-часовщиком.

Я сообщил эти данные Свену Хольтсмарку скорее просто для проформы, нежели рассчитывая на практический результат.

Свен сходил в какие-то норвежские архивы, и в результате в один прекрасный день у нас на даче раздался звонок. Мужской голос позвал к телефону мою жену, сказав, что он является ее кузеном. Так моя супруга нашла в Норвегии двух кузенов, одну кузину и очаровательную тетушку, которая, к сожалению, недавно скончалась в 93 года. Она немного говорила по-русски и хорошо помнила своих русских родственников. Во время войны она провела год в одиночной камере в нацистском лагере «Равенсбрюк». Эта история еще более сблизила меня с Норвегией, и мы с женой практически каждые два года ездили туда.

В Норвегии, как мне кажется, нет устойчивого антирусского синдрома, наши страны никогда не воевали друг с другом; кроме того, норвежцы помнят 1944 год, когда советские войска освобождали от нацистов северную Норвегию.

Но с Норвегией меня связало на ряд лет еще одно обстоятельство. В течение длительного периода я сотрудничал с Нобелевским институтом мира. Это престижное учреждение в Норвегии, главная задача которого состоит в ежегодном присуждение Нобелевской премии мира.

С приходом в Комитет в качестве руководителя института известного специалиста, историка-международника Гейра Лундестада Комитет начал выделять стипендии профессорам различных стран для проведения научных исследований. В 1995 году я получил такую стипендию сроком на два месяца. Я с большой пользой провел эти два месяца в Осло, работая над книгой по истории европейских идей.

С этого времени у меня установился тесный и плодотворной контакт с Гейром Лундестадом и с Арне Вестадом – исполнительным директором Нобелевского Комитета.

Нобелевский Комитет снискал себе славу и популярность своей программой по истории холодной войны (о чем я напишу отдельно).

В рамках этого проекта в Осло проводились лекции и круглые столы. Однажды я выступал в Нобелевском институте с лекцией на тему «Процесс принятия внешнеполитических решений в советском руководстве в годы холодной войны». Я рассмотрел этот вопрос на четырех примерах: «Отношение Москвы к плану Маршалла», «Советская нота по германскому вопросу 1952 года», «Советская акция в отношении Чехословакии в 1968 году» и «Решение о вводе советских войск в Афганистан в 1979 году».

Я был на профессорской стажировке в Нобелевском институте всего три раза и один раз по приглашению университета Осло. Эта поездка позволила мне закончить книгу, познакомила меня с десятками ученых и дала возможность близко узнать жизнь и нравы Норвегии.

Но тесное сотрудничество с норвежскими специалистами привело еще к одному результату. По представлению ряда моих норвежских коллег и прежде всего профессора Олава Ристе я был избран иностранным членом Королевской норвежской Академии наук.

Я помню это торжественное заседание, когда меня официально принимали в Академию в присутствии короля Норвегии. После состоялся официальный ужин. Помню, что вскоре после окончания ужина я спустился на первый этаж красивого особняка Норвежской Академии и собрался уходить, когда меня остановил служащий и предупредил, что никто не может покинуть мероприятие, пока король еще находится в доме. Таков был обычай. Вернувшись в один из залов, я увидел, что король сидел в окружении молодых членов Академии и пил популярное в Норвегии пиво.

Таковы были нравы в этой маленькой стране на севере Европы.

Из стран Северной Европы я довольно часто посещал и Швецию. У нас также были двусторонние коллоквиумы с историками Швеции. У меня многие годы был хороший контакт с профессором Р. Торстендалем. Я познакомился с ним через бывшего сотрудника нашего Института Александра Сергеевича Кана – известного скандинависта, вынужденного покинуть Советский Союз. Кан поселился в Швеции, стал работать в университете города Уппсала. И именно там я познакомился с Рольфом Торстендалем. Наши контакты усилились после того, как Рольф женился на русской женщине – специалистке по истории Швеции Тамаре Салычевой. Я очень уважал Р. Торстендаля, выдающегося европейского историка, весьма авторитетного в международном сообществе историков.

Неожиданно Рольф сыграл некоторую роль в моей деятельности. В 2013 году я получил информацию из Стокгольма, что по рекомендации профессора Р. Торстендаля Шведская Академия искусств и словесности избрала меня своим иностранным членом. За этим последовала поездка в Стокгольм, торжественная процедура с участием короля и королевы и последующего обеда.

Мне показалось, что избрание меня членом Норвежской, а затем и Шведской Академий как бы вознаграждало меня за многолетний интерес к истории стран Северной Европы.

Балтийские трансформации

Значительное место в моей международной деятельности, да и в жизни в широком смысле, занимали связи с историками стран Балтии.

Еще во времена советской власти я довольно часто посещал Эстонию и Латвию в основном для летнего отдыха. Но иногда в Риге, Таллине и Вильнюсе организовывались конференции, в которых участвовали известные в то время академики Ю. Кахк (Эстония), А. Дризул (Латвия) и Б. Вайткявичус (Литва). При этом надо сказать, что Кахк имел высокий престиж за рубежом.

Конечно, балтийские историки были активно адаптированы в советскую систему. Упомянутый уже А. Дризул перед самым концом советской власти был даже секретарем ЦK компартии Латвии по идеологии. И в то же время при всем этом историки стран Балтии были явно ближе к западной историографии, чем их коллеги из других республик Советского Союза. Упомянутый Ю. Кахк входил в совместную группу с историками США по вопросам применения математических методов в истории.

Особую близость к зарубежной науке демонстрировали историки Эстонии. Уже в советское время особенно тесными были их связи с соседней Финляндией. Но в конце 1980-х и в начале 1990-х годов, после провозглашения независимости стран Балтии, ситуация коренным образом изменилась. Было очевидным, что в отношениях России с этими странами наступает новый непростой период.

Помню, как в начале 1990-х годов я предложил директорам институтов истории стран Балтии собраться, чтобы обсудить перспективы наших отношений и сотрудничества. К этому времени в странах Балтии уже набрало силу использование истории в политических целях. Многие местные историки возлагали на Россию ответственность (как наследницу СССР) за «оккупацию» Прибалтики в 40-х годах ХХ столетия.

И вот в такой обстановке мы встретились в Вильнюсе. Все институты возглавляли новые люди, пришедшие к руководству в независимых государствах. На этой встрече мы договорились продолжать сотрудничество. На протяжении многих лет наш институт был одним из немногих, кто развивал связи со странами Балтии. И как директор института я лично прикладывал к этому немалые усилия. Должен с удовлетворением сказать, что все прошедшие годы мне удавалось сохранять с прибалтами нормальные отношения, одновременно отстаивая точку зрения российских ученых. Одна из самых популярных латвийских газет назвала меня «ученым с хваткой дипломата», историком с демократическими взглядами, но действующего в рамках государственной идеологии.

В начале 2000-х годов в Риге была создана Международная комиссия по изучению вопросов советской «оккупации», в которую латвийские историки и общественные деятели включали весь советский период Латвии с 1940 по 1991 год. Я был приглашен латвийскими организаторами войти в состав Комиссии. Меня одолевали сомнения, а стоит ли это делать, но учитывая то, что Комиссию формально возглавила президент Латвии и ее курировал советник президента профессор А. Зунда, я решил принять предложение, получив согласие российского министра иностранных дел.

Я ездил на ежегодные заседания комиссии почти восемь лет. Заседания проходили весьма бурно и остро. Мне удалось наладить конструктивный контакт с членами Комиссии из Германии и Израиля, и мы совместно удерживали латвийских руководителей и членов Комиссии от излишнего и крайнего экстремизма.

В рамках и под эгидой Комиссии проходили конференции в основном под флагом «оккупации». Правда, стоит сказать, что все мои попытки расширить тематику деятельности Комиссии и мое стремление склонить латышей к изданию совместных сборников документов по другим историческим периодам и проблемам ими отклонялись. Помню, как особенно рьяно один из членов комиссии от Латвии настаивала, что все мои предложения будут рассматриваться только после того, как я публично «покаюсь» за действия СССР в 1940 году и за последующие годы.

Я постоянно повторял, что мне лично не за что каяться, и что вообще идея покаяния за историю сама по себе неконструктивна и может привести к тому, что все страны будут обязаны беспрерывно каяться. Но все было тщетно. А тут начали выходить книги по материалам деятельности Комиссии. Получилась странная картина.

Издавались книги, с содержанием которых я был не согласен, но на обложке титульного лица печатался полный состав Комиссии, в том числе и моя фамилия. Я как бы становился соучастником издаваемых книг. В итоге я написал письмо руководителям Комиссии о выходе из ее состава.

А затем все мои усилия на «латвийском направлении» были сосредоточены на возможности создания другой исторической Комиссии – двусторонней российско-латвийской.

Постепенно несколько менялась и общая ситуация; новый президент Латвии В. Затлерс в 2010 году неожиданно посетил Москву и в беседе с Д.А. Медведевым (тогда президентом России) согласился с предложением сформировать совместную российско-латвийскую Комиссию историков, и я был рекомендован российским МИДом на пост сопредседателя с российской стороны.

Латвия назначила своим сопредседателем Комиссии профессора университета И. Фельдманиса. Он представлял собой крайнее крыло среди националистически настроенных латвийских историков. Он сразу же начал делать весьма недружественные заявления о том, что его главной задачей будет заставить меня и Комиссию в целом официально признать факт советской оккупации и т.п.

Подобная позиция создала для меня весьма непростое положение. Многие в России начали обвинять меня даже в «предательстве интересов России». Поводом же служили мои действия и стиль работы в Комиссии. Я видел свою цель в том, чтобы не обострять ситуацию, минимизировать жесткую позицию руководителя латвийской части Комиссии и искать пути к конструктивному сотрудничеству.

Я игнорировал выпады и заявления Фельдманиса и аккуратно доводил до сведения латвийской общественности, что деструктивная позиция Фельдманиса противоречит целям и задачам Комиссии, изложенным после визита латвийского премьера в Москву.

В то время мы готовились к заседанию Комиссии в Москве. Мои недруги уверяли (через Интернет), что российский руководитель Комиссии, конечно, признает советскую оккупацию и пойдет на сговор с латвийскими руководителями Комиссии. Но, видимо, наша позиция повлияла на латышей, и они на заседании Комиссии даже не упомянули об оккупации.

Мой общий подход в отношении Комиссии и ее латвийского руководства получил поддержку российских официальных кругов (Администрации Президента и министерства иностранных дел).

В итоге наша принципиальная и сдержанная позиция принесла свои плоды. Рига информировала Москву, что Фельдманис ушел в отставку с поста сопредседателя Комиссии, и на его место назначен профессор Зунда. Я знал его довольно хорошо. Длительное время он был советником по истории президента Латвии. По своим взглядам он не очень отличался от предшественника, но был более осторожен и гибок. В отличие от Фельдманиса Зунда – не публичный человек, он редко дает интервью. Однако очень скоро Зунда включился в общую атмосферу враждебности и озвучил решение Риги приостановить работу Комиссии.

В общем плане моя деятельность в отношениях с Латвией дала мне возможность приобрести опыт осуществления международных связей в необычных условиях, в сочетании внутренних и международных факторов.

Параллельно с Латвией я был вовлечен в активное сотрудничество с Литвой. Собственно, оно началось даже раньше, чем создавались Комиссии с Ригой. Это было следствием того, что еще в 2006 году была создана совместная российско-литовская Комиссия историков. Инициатором с литовской стороны был А. Никжентайтис, тогда директор Института истории Литвы.

Мне он сразу показался человеком, заинтересованным в развитии сотрудничества с Россией. Он неоднократно приезжал в Москву, мы встречались в Вильнюсе. На наших встречах Никжентайтис искал компромиссные формулировки: я никогда не слышал от него слов о советской оккупации.

Помню, мы проводили в Вильнюсе конференцию о перестройке. Из Москвы приехали ученые и некоторые «ветераны перестройки». Никжентайтис вел заседание корректно и, что меня приятно поразило, подчеркивал, что именно перестройка в СССР подготовила обретение независимости Литвы.

С Институтом истории Литвы мы подготовили и издали два дома документов СССР и Литвы в годы мировой войны. Но наши отношения с историками Литвы также зависели от официальной позиции литовских властей, которые в последние годы демонстрировали постоянную враждебность по отношению к России.

В этот же период я активно сотрудничал с историками Эстонии. У нас нет с ними специальной Комиссии, как с Литвой и Латвией. Но у нас есть в Эстонии надежный партнер. Это бывший директор Института истории, а ныне профессор Таллинского университета Магнус Ильмярв. Он выпустил книгу о событиях в Прибалтике в 1939–1940 годах. Основываясь на множестве документов, в том числе и архивных (включая российские архивы), Ильмярв написал оригинальную и серьезную работу, в которой дал анализ драматических событий тех лет. Он часто посещал Россию и во многом способствовал проведению двухсторонних российско-эстонских коллоквиумов.

Обращаясь к нашим контактам со странами Балтии, я должен отметить, что столкнулся с новой ситуацией. Мои коллеги, особенно в Латвии, не хотели слышать никаких аргументов, они признавали правомерность только своих точек зрения; не считались с тем, что в истории были и другие свидетельства, чем те, которые они признавали.

Подобного я не встречал даже в худшие времена холодной войны. Самое печальное состоит в том, что наши коллеги из Риги переносили свое чувство неприятия советской политики и на нынешнюю Россию и, в частности, на российских историков, как бы давая понять, что и мы виноваты и ответственны за прошлые исторические события.

Разумеется, в таких условиях сложно вести диалог, приводить факты, аргументы и излагать свою позицию.

* * *

Но несмотря на эти обстоятельства, я думаю, что в данном направлении мы делаем весьма полезное для России дело.

Синдром Польши

Связи с польскими историками привлекали мое внимание особенно в последнее время. В целом мои связи с поляками проходили и в более ранние времена. Я уже упоминал о контактах с А. Гейштором в 1970–1980-е годы. Я посещал Польшу – Институт истории Польской Академии наук, с которым мы имели связи по изучению проблем европейского Средневековья.

Отдельные связи я имел с проф. Чеславом Мадайчиком из того же Варшавского института. Он был одним из крупнейших польских специалистов по истории ХХ столетия и особенно по истории Второй мировой войны.

Я столкнулся с Мадайчиком в связи с обсуждением истории событий в Катыни. Как известно, в течение длительного времени мы не признавали своей ответственности за катынское преступление (расстрел 20 000 поляков весной 1940 года). По поводу судьбы этих поляков дискуссии шли еще во время войны. После обнаружения тел расстрелянных поляков советская специальная комиссия выпустила заявление, в котором вина за это преступление была возложена на немцев. И только во второй половине 1980-х годов несколько советских исследователей обнаружили документы, свидетельствующие об ответственности НКВД за это преступление. Так возникло катынское дело. Я был вовлечен в обсуждение этой проблемы, поскольку одним из исследователей была сотрудница нашего института Н.С. Лебедева. Затем была сформирована совместная российско-польская научная группа, которая опубликовала три тома документов по катынскому делу. И представители нашего института участвовали в ее работе. Я как директор Института был на презентации этих томов в польском посольстве, на которой посол Польши заявил, что теперь вопрос о Катыни в политической плоскости закрыт и передается в распоряжение историков.

К сожалению, отдельные нынешние польские деятели пытаются снова вернуться к теме Катыни с нападками на Россию.

Но, говоря об этом, я вспоминаю, как проходило обнародование в России обстоятельств катынского дела. Мне позвонили из инстанций, сказали, что предстоит публичное сообщение об ответственности НКВД, и посоветовали обсудить с первым замом председателя Гостелерадио П.Н. Решетовым организацию беседы по телевидению с кем-то из поляков. Я позвонил Решетову и сообщил об этом телефонном разговоре. Решетов отреагировал мгновенно и очень эмоционально: «Как, – сказал он, – и это мы берем на себя?» Но после этого мы договорились провести телевизионную беседу с рекомендованным мною проф. Мадайчиком.

И такая беседа состоялась. Я помню, как в одну из годовщин Катыни на нашем телевидении был проведен круглый стол с участием нескольких российских ученых и архивистов, а также выдающегося польского режиссера, автора фильма о Катыни – Анджея Вайды.

Эта беседа произвела на меня сильное впечатление. Позднее многие средства информации в России и в Польше отмечали высокий уровень гражданственности встречи и подчеркивали значение всего этого процесса для укрепления российско-польских отношений.

Следующим позитивным проявлением наших связей стало соглашение Института всеобщей истории с Польским институтом Центральной и Восточной Европы в Люблине.

Польские коллеги проявили интерес к опубликованному трехтомному совместному российско-германскому учебному пособию по истории. Мы начали переговоры и решили осуществить то же самое между Россией и Польшей. Мы работали довольно интенсивно и напряженно. Мы понимали, как много «горючего» материала накоплено в истории взаимоотношений России и Польши с XVII по XX век.

Особенность проекта состояла в том, что поляки настаивали, чтобы все главы были совместными. Мы начали с XVII века, затем был ХIХ век. И наконец, мы перешли к ХХ веку, который, конечно, был особенно сложным. И именно по истории ХХ века мы договорились сделать исключение и представить две параллельные главы о событиях 1939 года. В итоге нам удалось преодолеть все сложности и завершить проект. На русском языке изданы все три тома (презентация состоялась 15 ноября 2019 года). В Польше тоже издали и представили все три тома.

Но ситуация в конце 2019 и в начале 2020 года резко обострилась. Российско-польские отношения перешли фактически в фазу острой конфронтации. Польские власти наращивают обвинения в наш адрес за развязывание Второй мировой войны. Они не захотели даже признать заявление руководителя германского МИДа о том, что только Германия несет ответственность за начало и за весь ход Второй мировой войны.

Польские власти и многие историки не хотят признать никаких ошибок и никакой ответственности Польши за события 1939 года. Но мы с удовлетворением и весьма позитивно оцениваем издание упомянутого трехтомника, хотя далеко не все с этим согласны (и в Польше, и в России).

Мы предлагаем нашим польским коллегам продолжить сотрудничество и призываем их к диалогу, в том числе и по трудным проблемам истории Второй мировой войны. Недавно мы провели с поляками круглый стол в онлайн-формате, посвященный 100-летию Рижского договора. Эта встреча показала, что несмотря на все трудности в Польше есть историки, которые готовы и заинтересованы в сотрудничестве с историками России.

Израиль. Соглашение с Тель-Авивом

Впервые мои контакты с представителями Израиля начались еще тогда, когда у нас не было официальных дипломатических отношений.

В Москве появился директор русского исследовательского центра Тель-Авивского университета Габриэль Городецкий. Он выступал неким посредником между приехавшим в Москву неофициальным представителем израильского МИДа Левиным и различными деятелями советского общества. Именно по его рекомендации я встретился с Левиным и пообедал с ним. (Этот эпизод Левин потом описал в своих мемуарах). Он высоко оценил мое согласие на встречу с ним в условиях отсутствия дипотношений между нашими странами. Разумеется, я уведомил об этом заранее наш МИД.

Вскоре после этого мы подписали соглашение с Каммингсовским центром Тель-Авивского университета, и началась пора нашего активного и весьма плодотворного сотрудничества с Израилем. Мы провели совместно несколько конференций и в Москве, и в Израиле, и даже в других странах. Габи Городецкий – директор Каммингсовского центра – длительное время учился и стажировался в Оксфорде, а затем стал его профессором. Он и первую жену также нашел в Оксфорде.

Мы встречались с ним часто. Особенно наши контакты участились, когда Городецкий опубликовал в России книгу «Миф “Ледокола”», в которой с помощью многочисленных документов опровергал версию Суворова (Резуна) – автора нашумевшей книги «Ледокол» – о сталинском плане превентивного нападения на Германию.

Вспоминаю и презентацию воспоминаний упоминавшегося уже бывшего израильского посла в Москве Левина. Презентация проходила в помещении израильского посольства в Лондоне. Я в то время находился в Англии и принял в ней участие. Были там, естественно, Левин и Городецкий.

Это было довольно трудное время для Израиля. Я помню, что их посольство в Лондоне напоминало осажденную укрепленную крепость с усиленной охраной.

В принципе, точка зрения Городецкого с осуждением версии Суворова совпадала с позицией наших военных историков. Совместно с израильскими коллегами мы довольно сильно продвинулись в изучении предыстории и истории Второй мировой войны. По своим взглядам Габи был весьма консервативен; однажды он сказал, что он – последний сталинист на Западе. А потом в его жизни произошла резкая перемена: Габи развелся и женился на известной в Германии адвокатессе; каждую неделю она выступала на немецком телевидении, давая советы по юридическим вопросам. Мы были с женой в новом доме у Габи и его новой супруги в Кёльне. Очаровательная женщина, она вскоре очень серьезно заболела, и я видел, как Габи делал все возможное и невозможное, чтобы ее спасти. Ей сделали пересадку печени, и, слава Богу, уже прошло немало лет, и у них все в порядке.

С Тель-Авивским университетом мы провели ряд конференций и осуществили публикацию тома документов по истории советско- израильских отношений. В 2018 году МИДы обеих стран поддержали идею о подготовке второго тома документов.

В тот период, когда Городецкий возглавлял в Тель-Авиве Центр по изучению России, его заместителем был Борис Морозов. После ухода Городецкого и его отъезда из Израиля в Германию, а затем снова в Оксфорд, Морозов стал нашим главным партнером в Израиле.

По стилю поведения и, как говорят, по менталитету Борис Маркович был иным человеком по сравнению с Габи Городецким. Он вел себя и выглядел как абсолютно российский человек. В то же время Морозов повсюду защищал израильские интересы, сохраняя максимальную лояльность к России и к российским историкам-коллегам.

В Израиле я побывал несколько раз. Конечно, это страна поражает воображение. Прежде всего по количеству русских – это настоящий «анклав» России в Израиле. Несмотря на то, что Израиль постоянно живет под угрозой нападения и терактов, его гражданам присущи оптимизм и надежды на лучшее.

В планах сотрудничества историков – подготовка и издание второго тома документов о советско-израильских отношениях и другие совместные проекты. Вскоре зашла речь о создании совместной российско-израильской комиссии историков, в формировании которой я принимал активное участие. И в начале 2019 года эта комиссия была создана.

С католическим миром. Ватикан и Орден иезуитов

Я никогда не предполагал, что значительное место в моей жизни и деятельности в течение многих лет будут занимать связи с представителями православной и католической церкви. Все началось с поручения президента РАН Ю.С. Осипова представлять Академию в научных контактах с русской православной церковью. Я довольно часто встречался с митрополитом Кириллом (тогда он отвечал за международные связи), с архиепископом Мефодием и другими деятелями РПЦ. Кирилл по нашему приглашению выступал в Институте всеобщей истории с блестящей лекцией. Его ораторское искусство завораживало. Меня ввели в состав научного Совета православной энциклопедии и постоянно приглашали на различные приемы и встречи в Патриархии.

В тоже время со мной связались представитель папского Комитета исторических наук в Ватикане и папский нунций в Москве, предлагая сотрудничество. В этот же период у нас в институте был создан Центр по истории религии и церкви.

И мы решили организовать большую международную конференцию по проблемам истории и культуры христианства. Учредителями конференции выступали Ватикан (в лице папского Комитета исторических наук), Патриархия Русской православной церкви и Институт всеобщей истории РАН.

Впервые за многие годы противостоящие друг другу представители православия и католицизма обсуждали вопросы общей истории христианства. И такие встречи стали периодическими. На одной из них делегацию Ватикана возглавлял кардинал Пупар, бывший в то время председателем папского Совета по культуре.

Поль Пупар – известный историк, культуролог и теолог, француз по национальности, блестящий оратор; он выступил у нас в институте с докладом о деле Галилея. Я помню, как в моем кабинете за закрытой дверью сидели Пупар и Кирилл, а я был в приемной и время от времени носил им чай. С тех пор мы встречались с Пупаром довольно часто и в Москве, и в Риме (в том числе, в его квартире с огромным количество книг). В ходе наших контактов мы подписали соглашение между ИВИ РАН и папским Комитетом исторических наук (который тогда возглавлял Вальтер Брандмюллер). И в рамках этого соглашения мы провели несколько конференций по теме «России и Ватикан в 20–30-е годы ХХ века».

Я принимал участие и активно содействовал изданию в России католической энциклопедии, уникального и довольно неординарного издания в нашей действительности.

Наконец на нас вышли историки – представители Ордена иезуитов. Мы провели три совместные встречи, результатом чего явилась книга «Иезуиты в России во времена Екатерины II». Впервые в жизни я общался с членом Ордена иезуитов монсеньером Батлории на заседаниях Международного Комитета исторических наук, членами которого мы были.

Потом Батлории бывал в СССР и России, и я сопровождал его в поездке в Ленинград. Он был хорошо образованным человеком, обаятельным и тихим в общении. В моем сознании с советских времен иезуиты были хитрыми и агрессивными людьми, но Батлории показывал, что все это было совсем не так просто.

И вот спустя много лет меня принимает в Риме глава (генерал) Ордена иезуитов, и мы обсуждаем за ланчем перспективы нашего сотрудничества. Высокий худощавый голландец с аскетичным лицом говорил со мной о вполне мирских делах. В частности, он предложил для сотрудничества тему «Иезуиты и восстание декабристов в Петербурге в 1825 году». Я удивленно спросил у него, какая связь между этими вещами, на что генерал ответил, что большинство декабристов в прошлом окончили иезуитские колледжи.

Я вспомнил в этой связи, что в конце XVIII века большинство правителей Европы запретили иезуитский Орден, и только российская императрица Екатерина II разрешила его деятельность в России, где, в частности, и были открыты несколько иезуитских колледжей, в которых учились представители российской элиты, в том числе и офицеры.

В заключение скромного аскетичного ланча генерал спросил меня, правда ли, что слово «иезуит» в русском языке имеет весьма негативный смысл. Я ответил утвердительно; генерал еще раз повторил «очень негативный», и я снова ответил «да», и мы оба засмеялись. А затем последовал вышеупомянутый первый совместный семинар в Москве. В составе делегации Ордена были итальянцы и поляки. В дальнейшем мы подписали дополнительное соглашение с крупнейшим иезуитским университетом – Грегорианским в Риме.

Надо сказать, что далеко не всем в России нравились наши контакты с Ватиканом и католическим миром. Но официальные круги считали весьма полезными наши связи по линии науки и образования. По моей инициативе во время одного из визитов в Ватикан российский Президент вручил папе Римскому один из томов изданной в России католической энциклопедии.

В итоге моей активности в этом направлении Ватикан наградил меня Орденом Святого Григория (мне его торжественно вручили в Ватикане), а вскоре меня наградил Орденом православной церкви и Патриарх. Я посчитал, что таким образом была оценена и одобрена моя деятельность по исследованиям истории религии и церкви, истории православия и католичества и по развитию научных связей между нами и Ватиканом.

Хорошо помню тот торжественный день, когда государственный секретарь Ватикана вручил мне орден в красивом зале, отделанным красным штофом. Да и сам орден и лента были декорированы в красный цвет.

Во время визитов в Рим мне довелось встречаться и с папой Павлом II, с папой Бенедиктом XVI, и с папой Франциском.

Неким завершением сотрудничества с Ватиканом стала моя поездка в Рим в конце 2013 года по приглашению папского Комитета исторических наук и его руководителя Ардура, который много сделал для сотрудничества историков России и Ватикана. Меня поселили не в гостинице в городе, как обычно, а в самом Ватикане, в доме «Санта-Марта», где стал жить новый папа Франциск. Каждое утро мы завтракали и ужинали в общей столовой; папа, славящийся своим скромным, аскетичным образом жизни, завтракал за отдельным столом. Он ездил на маленьком заурядном автомобиле, при этом, выходя из здания, здоровался отдельно с каждым охранником и водителем.

За неделю жизни в «Санта-Марта» я убедился в правдивости всего того, что писали о новом папе – его гуманности, скромности и необыкновенном укладе жизни и поведения.

Католическая церковь переживает сегодня не лучшие времена, но все же она сохраняет свое влияние в западном мире и его политике, особенно усиливая в последнее время свои позиции в Латинской Америке, в Индии и в ряде стран Азии и Африки.

Международная ассоциация новейшей истории Европы

Более десяти лет я активно участвовал в деятельности Международной ассоциации новейшей истории Европы. Это была довольно влиятельная организация, созданная по инициативе французского профессора из Страсбурга Люилье. Фактически я начал участвовать в ней почти сразу же после ее создания. Оглядываясь назад, я понимаю насколько полезным для меня оказалось сотрудничество с этой организацией, в результате которого я активно подключился к европейской проблематике. Каждый год или, как правило, раз в два года Ассоциация проводила международные конференции. Мы обсуждали международные вопросы европейской истории в основном ХХ столетия, проблемы прав человека и иногда «европеизм» в целом. После ухода Люилье многие годы Ассоциацию возглавлял французский историк Жак Барьети (как президент) и швейцарец Антуан Флёри (как генеральный секретарь). Фактически в каждый приезд в Париж Барьети приглашал меня пообедать в любимый им ресторан около вокзала Сен-Лазар. Выбор вин был для него неким священнодействием; вообще он любил вкусно поесть, и посещение типичных французских ресторанов доставляло ему большое удовольствие.

Барьети был хорошим историком, который занимался конкретными темами, не очень тяготел к общеисторическим и к широким историко-международным проблемам. Он прекрасно знал французскую внешнюю политику 20-х годов ХХ века, особенно бриановский период. Но главной его специализацией была история Германии и франко-германские отношения.

С Барьети и Флёри меня связывали многие годы. Помимо чисто профессиональных дел мне было интересно наблюдать за европейскими настроениями моих партнеров. Может быть, общаясь с ними столь часто, и чувствуя, что Россия – это часть Европы, и ощущая себя частичкой этого европейского сообщества ученых, я в то же время видел разницу в менталитете, в психологии, в жизненных целях и интересах между российскими людьми и европейцами.

Кроме того, и это относится, пожалуй, ко всем моим партнерам в Европе, не говоря уже о США, у меня за многие годы сложилось впечатление, что индивидуализм как кредо и стиль их жизни не побуждали их к тесному общению. Бывая у многих из них дома и зная их семьи, я видел, что такой же сдержанный стиль общения превалировал и в их отношениях со своими соотечественниками. Меня очень удивляло, когда мои коллеги из Германии и Франции, тем более из Швейцарии или Австрии, рассказывали мне о своих близких родственниках, с которыми они общаются даже по телефону раз в месяц, а может быть и более редко.

Постепенно Ассоциация существенно снизила свою активность. В этом плане на своем опыте я убедился, насколько сильно зависит международное сотрудничество от конкретных людей, от их активности и личной заинтересованности. Упомянутые Жак Барьети и Антуан Флёри отдавали много сил и времени деятельности Ассоциации.

В современных условиях очень важно подчеркнуть, что у членов Ассоциации не вызывало никаких сомнений, что Россия была и остается органической частью Европы. И в этом контексте мои долголетние контакты с Ассоциацией укрепляли мои занятия европеизмом и роли России в истории Европы.

Международные проекты.

«История холодной войны».

Многосерийный фильм и Ковент-Гарден

В 1990-х годах я был тесно связан с многочисленными мероприятиями по теме «История холодной войны». Этот сюжет привлекал меня и с теоретической, и с практической точек зрения. За 10–12 лет сложилось некое исследовательское сообщество по этой проблематике. Соответствующие центры были созданы во многих странах – в Германии, Венгрии, Чехии, Румынии, Италии, Норвегии, во Франции и в Англии. Такой центр был создан и в нашем Институте всеобщей истории. Включился в эту работу и Нобелевский институт в Осло, организовавший несколько крупных международных встреч.

Может быть, одним из наиболее активных партнеров по этой проблеме стали Соединенные Штаты Америки. Организаторами и спонсорами были Центр Вудро Вильсона в Вашингтоне и Архив Национальной Безопасности.

В 1990-е годы сложилась целая система мероприятий и публикаций. Достаточно лишь упомянуть конференции в Эссене (Германия), в Сполето (Италия), Париже, Лондоне, Будапеште, Праге и, разумеется, в Москве. Особый интерес всех этих Центров и отдельных исследователей вызывали российские архивы.

Собственно, революция в архивном деле в России, сделавшая доступными тысячи документов, в том числе и из архивов бывшего Центрального Комитета КПСС, Президента России, министерства иностранных дел и т.п., явилась главным источником «нового» направления в мировой историографии.

Наибольшую активность в этом вопросе проявляли американцы. Профессор Дж. Хершберг, бывший советский гражданин Влад Зубок (внук известного советского историка Л.И. Зубока), руководящие работники Архива Национальной Безопасности США – Том Блэнтон, Кристиан Остерман и другие сумели опубликовать копии большого числа документов из различных российских архивов и в том числе из Архива Президента РФ, которые, к слову сказать, до сих пор остаются мало доступными и для наших отечественных историков.

Полученные американцами документы начали публиковаться в специальных выпусках. Именно эти документальные свидетельства легли в основу многих книг и статей, в том числе и отечественных ученых. Сложившееся в 1990-е годы сообщество ученых-международников участвовало в различных встречах; это была как бы корпорация специалистов по проблемам холодной войны – американские профессора Джон Гэддис, Марк Крамер и Мелвин Леффлер, немцы Вильфрид Лот и Герхард Веттиг, французы Жорж Суту и Морис Вайс, итальянцы Сильвио Понс и Виктор Заславский, норвежец, а в последствии англичанин Одд Арне Вестад, англичанин Дэвид Рейнольдс, затем чех Вилем Пречан, венгр Бекеш Чабо и другие.

Со многими из них мы постоянно встречались почти ежегодно. Мы полемизировали друг с другом, но сохраняли и наращивали конструктивное сотрудничество. До окончания холодной войны такое взаимодействие было практически невозможным – слишком велико было идеологическое противоборство сторон.

Но когда мы отошли от одностороннего и одноцветного подхода, когда холодная война предстала как сложный процесс, как система, на которую влияли объективные и субъективные факторы, когда возникло понимание, что мера ответственности за ее возникновение распространялась на обе стороны – тогда настало время для плодотворного и интенсивного сотрудничества и диалога, исключавшего столкновения и различия в позициях историков разных стран и направлений.

Именно в эти годы я участвовал в подготовке сценария и съемках многосерийного фильма о холодной войне с участием CNN и BBC. И моими коллегами-консультантами были все те же: американцы Джон Гэддис и Влад Зубок и англичан Фридман. Мы встречались в Лондоне почти каждый год в течение нескольких лет.

Романтический флер, сопровождавший нас во время съемок и обсуждений отнюдь не романтических тем и исторических сюжетов, странным образом выражался в совместных походах в знаменитый лондонский «Ковент-Гарден». А ларчик открывался очень просто. Главный продюсер нашего фильма Джереми Айзекс владел одновременно этим театром.

Вечная музыка Рихарда Вагнера и Вольфганга Моцарта как бы примиряла нас с жесткими реалиями холодной войны.

На этих съемках я, естественно, представлял Россию. Это была увлекательная работа. Мы искали собеседников в своих странах. Важно, что это были не только политики, дипломаты и журналисты. Мы старались найти и обычных людей. Я помню, как мы были довольны, когда нашли в Москве директора булочной фабрики. Это была очень, как бы сегодня сказали, креативная женщина; ее появление в фильме украсило тот аспект, который сейчас называется историей повседневной жизни.

У нас, разумеется, были сложности с общей концепцией фильма, хотя уже прошли те времена, когда обе стороны СССР и Запад во главе с США обвиняли друг друга в возникновении холодной войны. Для нас все началось после известной речи У. Черчилля в США, а для западных ученых – холодную войну начал Сталин, установив господство над Восточной и частью Центральной Европы.

В центре дискуссии оказались события в Восточной Европе; именно поэтому большую активность развивали историки Венгрии, Чехии, Болгарии и, конечно, Польши. В итоге работы над фильмом нам удалось преодолеть старые стереотипы и разногласия и подготовить 17 серий фильма, который был показан во многих странах, в том числе и в России.

Упомянутый Джереми Айзекс – владелец «Ковент-Гардена» – почти ежедневно переключал нас на совместное посещение великого лондонского театра.

Помимо фильма у меня в памяти остались несколько конференций, организованных Нобелевским институтом. В этой связи одно из самых ярких воспоминаний – крупная международная конференция в уютном доме в местечке Лисебю, в окрестностях Осло, посвященная истории советско-афганской войны.

В Норвегию приехали элитные эксперты и историки. Из США – бывший директор ЦРУ Ст. Тернер, бывший советник З. Бжезинского, в ведомстве которого решался вопрос о реакции США на ввод советских войск в Афганистан; группа американских историков и политологов. Со стороны России были посол А.Ф. Добрынин, бывший короткое время директором ФСБ Л.В. Шебаршин, генерал В.И. Варенников, который принимал активное участие в подготовке ввода советских войск в Афганистан и другие.

Со времени проведения этой конференции прошло уже почти 20 лет, но и сейчас я думаю, что это была одна из самых интересных встреч, где соединились документальная и устная истории. Отмечу лишь некоторые, наиболее впечатляющие моменты.

Сначала отмечу выступление генерала Варенникова, довольно откровенно рассказывавшего, что он и некоторые его коллеги по министерству обороны были против ввода войск в Афганистан. Их главный аргумент состоял в том, что ввод столь ограниченного контингента войск не решит проблему. При этом генерал сослался на английский опыт прошлых веков, которые ничего не смогли сделать в Афганистане. По словам генерала, тогдашнее высшее советское партийное руководство с мнением генералов не посчиталось.

Большой интерес вызвало выступление бывшего помощника З. Бжезинского. Во время дискуссии возник вопрос: знало ли американское и британское руководство о предстоящем вводе советских войск? Английский историк рассказал, что по его сведениям английские дипломаты сообщили советским представителям, что они, во-первых, не советуют вводить войска, опираясь на неудачный английский опыт, а во-вторых, (это мне показалось особенно важным), они предупредили советских дипломатов, что следует ожидать крайне жесткую реакцию Запада.

А затем на те же вопросы представитель США откровенно заявил, что американские представители «успокаивали» советских дипломатов, что ввод войск не вызовет больших потрясений. Когда же один из российских ученых прямо спросил, что, судя по последующим событиям и крайне жесткой реакции США на ввод войск, американцы могли бы предупредить об этом советских дипломатов, бывший советник Бжезинского цинично заявил, что американцы блефовали насчет «спокойной» реакции США, поскольку им было выгодно, чтобы СССР вошел в Афганистан и надолго бы там завяз.

В целом, конференция в Лисебю явилась важным примером в исследовании сложной и драматической истории советско-афганской войны.

Советские национальные республики и независимые государства на постсоветском пространстве

Работая ученым секретарем Института всеобщей истории, а затем и Отделения истории Академии наук, я много раз посещал советские национальные республики. Там проводились научные конференции или организовывались мероприятия. Республики отличались друг от друга, но их, по моему тогдашнему представлению, объединяли связь и «почтение» к «старшему брату», причем эти связи в разных республиках отличались друг от друга.

Говоря в общем плане, следует отметить, что сотрудничество историков в советское время обуславливалось и общими теоретическими и идеологическими практиками. Но их объединяли дружественные связи и частые личные контакты.

В то же время уже и в период перестройки начали проявляться национальные различия и особенности. Но, как мне помнится, я ни разу не слышал со стороны наших коллег каких-либо претензий. Они признавали некое «верховенство» историков из Москвы.

Следует подчеркнуть, что в подавляющем большинстве у историков республик преобладала национальная проблематика. В Узбекистане, Таджикистане, Казахстане были институты или факультеты по проблемам востоковедения. На Украине был Институт мировой экономики и политики (некий аналог Институту всеобщей истории и ИМЭМО в Москве). В Армении одним из акцентов было изучение армянской диаспоры в других странах.

Привязанность ученых из национальных республик к Москве усиливалась тем, что на их поездки за границу должны были быть получены разрешения в Москве. А Москва платила им тем, что на все крупные международные конференции и встречи включались представители республик. Как правило, это были директора соответствующих институтов истории республиканских Академий наук.

Из тем и направлений, которые были наиболее распространены во всех национальных республиках, была история Октябрьской революции. Научный Совет по этой проблеме под эгидой Академии наук СССР постоянно проводил конференции в разных республиках, он имел отделения (или филиалы) при республиканских Академиях наук.

Я часто участвовал в конференциях по истории Октября и видел, что во многих институтах истории росло новое молодое поколение, которое было готово к новому видению исторического процесса.

Наиболее тесными были наши связи с Украиной. Руководители исторической науки в Киеве постоянно ездили в Москву. Нас скрепляло общее славянское прошлое, историки в Центре и на Украине имели общие позиции по вопросу о происхождении древнерусского государства. В определенный период украинцы по национальности имели широкое представительство в Центральном Комитете партии.

Я очень часто бывал в Киеве, у меня там было много друзей. Оглядываясь сегодня на те времена, я вспоминаю, что, сохраняя лояльность и демонстрируя дружеские чувства, наши украинские коллеги не скрывали осознания своей особой роли в нашей общей истории.

Тогда этому не придавалось большого значения, но, видимо, нынешние особые настроения украинских историков (особенно молодых) имели свои корни. Конечно, никто тогда не ставил под сомнение прогрессивное значение присоединения Украины к России в XVII веке или оправдывал гетманов Украинской Рады в 1918–1919 годы.

Но даже по этим проблемам, например, в советские времена в Киеве существовали скептические настроения относительно намерений и действий Богдана Хмельницкого.

Особые настроения были в советские времена у историков Средней Азии. Я помню наши заседания в Ташкенте или в Душанбе. Мы постоянно чувствовали напряжение в отношениях между историками Узбекистана и Таджикистана. Они спорили о значении и хронологии древней истории своих народов. Идея укрепления национальных образований занимала историков на протяжении длительного периода.

Помню, как в Отделе науки ЦК КПСС родилась идея написания региональных историй, в частности Средней Азии. Но эта идея не смогла реализоваться именно из-за разногласий историков, да и, видимо, руководителей этих республик по вопросу их древнего происхождения.

Они апеллировали к Москве. Видный деятель Таджикистана, академик Б.Г. Гафуров выпустил книгу «Таджики», которая сразу же вызвала недовольство и возражения в Узбекистане.

Но идеологические отделы партии в Москве предпочитали не вмешиваться в эти разногласия.

Я помню, как мы любили посещать закавказские республики. Нас очень гостеприимно принимали в Ереване, Тбилиси и Баку. Но уже тогда в Армении имели свою особенную позицию о роли Турции в XIX и ХХ столетиях. И хотя и в Баку, и в Тбилиси местные историки чувствовали себя в составе Советского Союза довольно комфортно, разногласия между историками Закавказья периодически возникали.

Конечно, особое положение в советские времена было в прибалтийских республиках. Естественно, там тоже было «свое» партийное руководство и контроль из Москвы. Но их «буржуазное» прошлое сказывалось и на проблематике, и на менталитете исторических учреждений. Историки этих республик больше занимались всеобщей историей и историей международных отношений. Историки Эстонии (и в Таллине, и в Тарту) активно сотрудничали с учеными Швеции, Финляндии и США. Я встречался со многими историками из Германии и скандинавских стран в Риге. В Вильнюсе активно развивали контакты с историками Польши. Интересно, что историки стран Балтии в оценке событий 1930–1940-х годов следовали общей позиции, развиваемой в Москве; но в то же время они не проявляли особого рвения в этом вопросе.

Я часто бывал в Прибалтике (и на отдыхе, и по делам). Конечно, это была часть Советского Союза, но с иным психологическим климатом. Особенно это касалось молодого поколения. Да и на международной арене, во время мировых конгрессов историки стран Балтии были более умеренными, менее политизированными и идеологизированными. Эти контакты подчеркивали, что конечно ни о какой «оккупации» этих республик речь не может идти.

Последние исследования показали, как успешно развивались в этих республиках экономика, культура и образование. Я полагаю, что для историков стран Балтии необходим поиск новых подходов и определений в оценке советского периода их истории, менее политизированных и идеологизированных.

* * *

Новые моменты и тенденции в наших отношениях с историками союзных республик проявились в период перестройки.

Я помню, как в 1980-е годы напряжение, которое все более ощущалось в Москве, начало проявляться и в наших контактах с историками национальных советских республик. В исторической проблематике республиканских академий появились темы, ранее находившиеся вне подробного рассмотрения. Прежде всего это была история национальных движений в разные исторические периоды на Украине, в Закавказье, Средней Азии и Молдавии.

Я помню многие встречи во второй половине 1980-х годов. Представители «старой гвардии» в республиках постепенно уходили со сцены, и на их место приходили люди нового поколения. Они еще не утверждали новые исторические темы и представления, но уже как бы подготавливали будущие перемены. В Киеве начали готовить публикацию переписки Богдана Хмельницкого; в республиках Прибалтики появились новые публикации о событиях 1939–1940 годов, в Казахстане заговорили о наследии Чингисхана.

Все это отражало те тенденции, которые происходили в национальных республиках, возникали в политике, науке, культуре и образовании.

* * *

Совершенно новая ситуация возникла в начале 90-х годов после распада Советского Союза и образования новых независимых государств на постсоветском пространстве.

Незадолго до этого я стал директором Института всеобщей истории, и передо мной встала новая задача – формирование отношений со странами, бывшими советскими республиками.

Я уже упоминал о том, что по моей инициативе в литовском Вильнюсе прошла моя встреча с директорами институтов истории Литвы, Латвии и Эстонии. Формально мы договорились о продолжении сотрудничества, но уже на этой встрече я понял, что мы столкнемся с большими трудностями. Новые директора еще не формулировали пересмотр своих позиций к освещению событий 1939–1941 годов, но их поведение обещало явные перемены. К тому же это были, как вскоре выяснилось, временные, переходные директора. Я уже писал, как складывались наши отношения в дальнейшем.

В историческое сознание ученых из стран Балтии возвращались прежние позиции, сформировавшиеся до их вхождения в СССР. Но теперь к ним добавились явно антироссийские настроения, привязанные к событиям 1939–1940 годов. Для меня была очевидной необходимость сохранения и, может быть, даже развития, разумеется, в новых форматах отношений Института всеобщей истории с историками балтийских государств.

Я понимал, что это потребует компромиссов и признания с нашей стороны новых реальностей. К тому же было не так просто это сделать, учитывая настроения общественности в России. По мере роста настроений к осуждению Советского Союза и России в странах Балтии учитывались позиции и тех, кто выступал в России против каких-либо компромиссов с прибалтами. Я сталкивался с подобными настроениями довольно часто.

И все же нам удалась нормализация отношений, результатом чего стало создание двусторонних комиссий историков с Литвой и Латвией. Я уже описал, как развивались наши отношения и какие трудности их сопровождали. Они постоянно зависели от общего состояния межгосударственных отношений, которые, как известно, оставляют желать лучшего.

Перед нами встала неотложная задача установления новых взаимоотношений с историками стран СНГ, руководителями институтов истории. Эти директора частично были теми же, кто работал в составе Советского Союза, но были и вновь назначенные. Практически все директора соглашались создать Ассоциацию директоров для обсуждения общих проблем, для обмена информацией о ведущихся научных исследованиях и путей и форм сотрудничества. Они объявили о своем желании совместно сотрудничать с нашим Институтом всеобщей истории и избрали меня председателем Ассоциации.

Выбор ими в качестве партнера Института всеобщей истории не был только ответом на нашу инициативу. Я понимал, что они не хотят рассматривать себя как часть России (хотя и в прошлом). Им больше импонировало ощущать себя в качестве субъектов мировой истории. Это было понятно, и я всячески старался подчеркивать их суверенность и самостоятельность. Я думаю, что все это время мы сотрудничали весьма конструктивно.

Исторические институции в странах СНГ развивались по-разному. Они зависели от общей политической ситуации в этих государствах. В некоторых Академий наук просто не существовало, или они потеряли принадлежавшие им институты, как, например, в Казахстане или в Грузии. Длительное время возникали трудности с участием в заседаниях Ассоциации представителей Узбекистана и Азербайджана. После 2014 года в заседании не участвовал директор института или его представитель из Украины. Еще раньше мы перестали видеть на наших встречах делегата из Грузии.

Но в целом Ассоциация работала без перерывов. На заседаниях Ассоциации участвовали историки из Литвы и Эстонии. В качестве наблюдателей продолжают участвовать представители Украины и Грузии. Я полагаю, что Ассоциация служит хорошей площадкой для сотрудничества историков на постсоветском пространстве. Мы обсуждали самые различные, весьма сложные проблемы – такие, например, как условия и последствия жизни республик и их народов в составе России, а затем и Советского Союза.

В наше время такие площадки особенно необходимы, учитывая стремление определенных кругов пересмотреть историю, и в первую очередь на примере истории Второй мировой и Великой Отечественной войны. Осознавая это, мы пришли к решению расширить состав Ассоциации, включив в нее представителей архивных учреждений. Полагаю, что в обновленном составе Ассоциация будет вносить свой вклад в сотрудничество историков и архивистов стран на постсоветском пространстве.

Во всяком случае, я испытываю удовлетворение от проделанной мной работы за последние 30 лет в этом направлении.

Архив Коминтерна

Упомяну один крупный международный проект, в котором мне тоже довелось принять участие. Речь идет о программе компьютеризации архива Коминтерна. Этот архив, насчитывающий много тысяч дел и страниц, находится в Российском архиве социально-политической истории (бывший архив ЦK КПСС).

В нашем Институте всеобщей истории в 1990-х годах мы начали готовить многотомную публикацию документов из архива Коминтерна. В течение нескольких лет мои коллеги подготовили и издали тома, посвященные таким темам, как Коминтерн и мировая революция, Коминтерн и строительство социализма в одной стране, а также документы по странам – Коминтерн и Франция, Коминтерн и Латинская Америка, Коминтерн и Польша, Коминтерн и Африка и так далее.

Но параллельно с этим наши коллеги за рубежом и Росархив выдвинули идею оцифровать и сделать доступным этот один из крупнейших архивов в электронном варианте.

Была создана международная редколлегия, которую мне поручили возглавлять. В состав редколлегии вошли руководители национальных архивов Германии, Франции, Швейцарии, Италии, затем к ним присоединились и представители США. Показателем интереса к этому проекту может служить то, что страны-участники вносили в образованный специально фонд по 200 тыс. долларов.

Это была очень интересная и весьма продуктивная работа. В это время я возглавлял Российское общество историков-архивистов, и мне было важно сотрудничать и взаимодействовать с архивными учреждениями ведущих стран Европы и США. Мы собирались почти каждый год, в Москве или в Кобленце (ФРГ), где находится государственный германский архив, и однажды в Берне (Швейцария).

Конечно, у моих зарубежных коллег возникали вопросы, порой весьма острые, по поводу открытия и рассекречивания огромного массива документов из Российского архива. К чести Росархива, я должен сказать, что его руководители (В.П. Козлов и В.П. Тарасов) приложили немало усилий, чтобы сделать доступным максимальное число документов.

В итоге работы за несколько лет нам удалось реализовать проект. Для меня это был очень важный показатель нового этапа открытости и доступности российских архивов. Кроме того, у меня вызывало большое удовлетворение то доверие и уважение, с которым ко мне относились мои зарубежные коллеги-архивисты.

Немцы Х. Вебер и К. Ольденхаген и глава архива Швейцарии были как бы моторами проекта. В итоге теперь исследователи в разных странах мира имеют доступ к одному из важных архивов, который отражает деятельность крупной международной организации ХX столетия, которой был Коминтерн.

* * *

Российские историки прошли большой и разноплановый путь международного сотрудничества – от сложных взаимоотношений в период «холодной войны», когда общая конфронтация между Востоком и Западом оказывала влияние на все сферы жизни и в том числе на контакты в области науки, и когда она сменилась периодом разрядки и поисками новых форм сотрудничества, до новых перспектив, созданных окончанием холодной войны – в течение конца 1980-х и после 1990-х годов.

Однако надежды на широкое сотрудничество и взаимодействие сменились с 2010 года новым обострением отношений между Россией, США и странами Европейского Союза.

Появились санкции, ограничения связей и контактов. И хотя в целом сферы науки, культуры, искусства и образования оказались сильнее, чем санкции и обострения, и основные линии и формы сотрудничества сохранились, все же общее обострение сказывалось и на области исторической науки.

Моя жизнь и деятельность, мои международные связи охватывали все эти периоды. Естественно, за все годы, начиная с 1960-х и до 2020-х годов, я стремился отстаивать ценности, принципы и исторический опыт и традиции нашей страны.

В моей памяти сохраняются многочисленные примеры острых и напряженных дискуссий с историками разных стран по самым различным вопросам исторического прошлого нашей страны и мира.

Но при этом я постоянно исходил из той общей позиции, что Россия – часть мирового сообщества, а советская и тем более российская историческая наука органически включена в развитие мировой исторической науки, преодолевая изоляционизм и противопоставление нашей науки общим тенденциям развития мировой историографии. Это не снимало вопроса о национальных особенностях России, ее истории и, соответственно, о наших исторических представлениях, которые я и мои коллеги стремились отстаивать и обосновывать.

Я постоянно был привержен диалогу с нашими зарубежными коллегами, искал общие подходы или компромиссы, или обосновывал им, что мы должны иметь консенсус в том, что нужно иметь и признавать наличие разных точек зрения и методов познания истории.

Идея поисков конструктивных подходов и решений сопровождала мои многочисленные международные связи и контакты. При этом я всегда придавал большое значение личным контактам с историками разных стран, различных взглядов и позиций.

Я всегда считал, что такой метод важен и полезен для российской исторической науки, он повышает престиж, признание и уважение к нашей науке и к нашей стране в целом.

Разумеется, я и мои коллеги всегда отвергали всякие попытки исказить историю нашей страны и мира, оказывать давление и подвергать дискриминации наших ученых.

Сейчас в мировой науке, в том числе и в исторической, идет смена кадров, приходят молодые люди с новым менталитетом, с новыми подходами к изучению истории. Такая смена происходит и в нашей стране. В этой ситуации мне кажется важным знать и учитывать опыт нашего поколения. Именно это побудило меня рассказать о международных связях историков нашей страны, начиная с 60-х годов ХХ века и до наших дней.

Общественная деятельность

Значительное место в моей жизни занимала так называемая «общественная деятельность».

Я включаю в это понятие два направления. Одно было связано с моим участием в различных мероприятиях, проводимых организациями в сфере международных отношений. В советское время, несмотря на «холодную войну», таких организаций было значительное количество. Можно назвать Советский комитет защиты мира (СКЗМ), Советский комитет за европейскую безопасность и сотрудничество, Пагуошский комитет ученых, Советский комитет солидарности стран Азии и Африки (СКССАА) и многие другие.

Конечно, они ориентировались в своих контактах прежде всего на «прогрессивные» круги в зарубежных странах. Сегодня мы отмечаем черты сектантства в их работе. Но одновременно, по моему мнению, их деятельность была чрезвычайно полезной. Они содействовали налаживанию связей советской общественности с Западом. Сегодня мы бы назвали эти связи контактами гражданского общества СССР с другими странами.

Что касается меня, то я довольно активно сотрудничал с двумя организациями – Комитетом молодежных организаций и Комитетом за европейскую безопасность и сотрудничество.Именно по линии этих организаций я довольно часто ездил в страны Европы и в США (о чем я подробно пишу в других разделах).

Я видел определенную эволюцию в действиях этих советских организаций. Отчасти это было связано с новыми веяниями в политике международного Отдела ЦК КПСС. Глава этого Отдела Б.Н. Пономарев предоставил определенную свободу своим заместителям В.В. Загладину, А.С. Черняеву, Г.Х. Шахназарову и другим, которые явно стремились преодолеть сектантство, расширяя сферу контактов советской общественности. Именно с их подачи я ездил в Бельгию для контактов с молодежной частью бельгийской социалистической партии, отнюдь не разделявшей идеологические ценности и приоритеты советской системы.Помимо социал-демократии международный Отдел ЦК КПСС поддерживал связи с консервативными кругами в Европе и в США.

Участвуя в многочисленных встречах в нашей стране и за рубежом, я мог видеть, как мои советские коллеги и представители других стран искали линии согласия, компромиссные формулировки. Конечно, советские представители действовали в русле советских внешнеполитических интересов, но при этом они избегали конфронтационных взаимных обвинений. Главный пункт согласия состоял в том, что угроза ядерной войны должна служить объединяющим фактором для людей различных взглядов и направлений.

Столкновение ценностных и идеологических точек зрения очень часто словно выводилось за скобки.

Очень часто участники контактов делали «дежурные заявления», обозначали свои идеологические позиции, но одновременно искали пункты согласия и возможных компромиссов. Говоря о влиянии Международного отдела, следует подчеркнуть, что другие Отделы ЦК (идеологический и науки) отнюдь не симпатизировали линии своих коллег и ставили на первый план необходимость конфронтации и идеологического отпора.

Мне кажется, что в начале 90-х годов, критикуя деятельность упомянутых советских общественных организаций, мы вычеркнули ту полезную работу, которую они выполняли, содействуя снижению накала противостояния в годы холодной войны.

Представляется, что в современном мире на новом витке противостояния России с Европой и с США полезно и важно использовать опыт и периода холодной войны. Сегодня, например, идея общей опасности от возможности столкновения ядерных держав словно ушла в сторону. А общая идея мира в условиях, когда в России давно изменились оценки «пацифизма», могла бы сегодня быть дополнительным моментом сближения гражданских обществ России и других стран.

Возвращаясь к теме упомянутых общественных организациях, теперь я ясно понимаю, что приобрел большой опыт того, что теперь называется «научной дипломатией». Я убеждался, что Запад, и в особенности гражданское общество, – это не монолит, а разные политические силы, группы и элиты, которые имеют порой весьма существенные приоритеты и позиции, и поиск согласованных решений вполне возможен.

В то же время было очевидным то огромное, иногда определяющее влияние на западное общество, которое имели правящие элиты и средства информации стран Запада.Было также явным и то, что правила игры периода холодной войны предполагали сочетание политики сдерживания и сотрудничества.

Активное участие в деятельности упомянутых общественных организаций позволило мне быть в курсе многих перипетий в международной политической сфере советского руководства.

Концентрация внимания, прежде всего, на моей международной деятельности объясняется несколькими причинами.

Во-первых, международные контакты занимали значительное, иногда даже преобладающее место в моей жизни, в профессиональной и в общественной деятельности. Это было связано и с моими функциями в Национальном комитете историков, и с работой в Институте всеобщей истории и с сотрудничеством со многими советскими, а затем и с российскими общественными организациями.

Во-вторых, мне кажется, что мой опыт и мое обращение к прошлой деятельности на международной арене весьма актуальны в современных условиях.

В сущности, вся моя международная деятельность проходила в период холодной войны и глобального противостояния.Оно имело геополитические и социально-ценностные основы. С нашими западными партнерами нас, как правило, разделяли различные подходы к объяснению и восприятию истории и представления о месте и роли России на протяжении многовековой истории человечества.

Но при всей остроте мы видели, что наши «оппоненты» и зарубежные дискутанты не представляли собой единую и монолитную команду. Иностранные историки (особенно в странах Европы и в США) отличались друг от друга; одни были крайне агрессивны, не воспринимали каких-либо возражений и контраргументов. Для них Россия (читай, Советский Союз) и марксизм как теоретическая основа и методология были изначально неприемлемы.

Другие отличались большей терпимостью и готовностью выслушивать и иногда даже воспринимать другую точку зрения. При этом накал дискуссионных дебатов очень подогревался средства информации, и, разумеется, общей международной напряженностью.

Следует подчеркнуть, что при всех различиях и взаимных обвинениях споры и контакты (и на мировых конгрессах, и на двусторонних встречах) проходили в форме диалога и сопоставления или столкновениях разных точек зрения.

Отличительной особенностью дебатов того времени было и то, что официальные круги в разных странах не очень активно вмешивались в споры по идеологическим вопросам. Из множества исторических тем тогда выбирались наиболее острые, по которым противостояние было наиболее сильным и по которым очень часто в дискуссии включались и представители официальных кругов.

Обращаясь к тематике многочисленных мировых конгрессов и других международных встреч, можно выделить те проблемы, которые были в фокусе наибольшего внимания.

Наибольшая острота была, прежде всего, по проблеме истории Второй мировой войны. Как и ныне, в центре споров была оценка пакта Молотова-Риббентропа.Официально секретное приложение к пакту в Советском Союзе не признавалось, но это не лишало участников дискуссии остроты и напряжения. Основными оппонентами, как правило, выступали историки Советского Союза и Западной Германии. Так было и на мировом конгрессе 1970 года в Москве, на конгрессе 1985 года в Штутгарте и в последующие годы.

Как и сейчас оценка пакта использовалась для обвинения СССР в развязывании Второй мировой войны.Учитывая тот факт, что республики Прибалтики входили в состав Советского Союза, а страны Восточной Европы (прежде всего, Польша) были союзниками СССР по Варшавскому договору, никаких длительных проблем, касающихся судеб Восточной Европы, не возникало.

Касаясь общих проблем истории войны и вкладе в Победу, наши западные партнеры добивались, в основном, признания роли Второго фронта, ленд-лиза и т.п. в разгроме нацистской Германии. При этом ни историки США, ни Великобритании не оспаривали того решающего вклада, который внес Советский Союз в Победу.

В течение 70–90-х годов историками нашей страны совместно с учеными США и Англии были опубликованы совместные труды, проведены десятки международных встреч, на которых никому (в том числе и нашим партнерам) не приходило в голову отрицать роль Советского Союза в разгроме нацистской Германии.

И руководители этих двух стран (США и Англии) антигитлеровской коалиции не делали каких-либо заявлений, которые могли быть интерпретируемы как отрицание или преуменьшение роли Советского Союза и Красной Армии в Победе.

Как и по другим, более общим вопросам, в годы холодной войны сложились некие правила игры, за которые стороны старались не выходить. В какой-то мере это касалось и интерпретации истории.Об этом стоит напомнить. Шла так называемая холодная война, конфронтация прослеживалась по всем направлениям, но это не мешало историкам сотрудничать, а самое главное, вести научный диалог.

Следующий пункт напряжения касался оценки сущности и роли российской революции 1917 года. По этому вопросу основными оппонентами советских историков выступали советологи США, Англии и ФРГ. Совместить точки зрения историков-марксистов и западных коллег было, естественно, невозможно. Но и по этой теме никакой накал страстей не мешал нам сотрудничать с западными специалистами. Мы посещали советологические и русистские центры США и в других странах, участвовали во многих совместных конференциях. Западные коллеги нуждались в том, чтобы работать в советских архивах.

При обсуждении вопроса о русской революции и советской системы в целом в основе разногласий легли не геополитические, а ценностно-идеологические факторы.

Помимо оценок русской революции и Первой мировой войны в тематику дискуссии по истории включались и многие другие вопросы. Были серьезные разногласия в области методологии и теории, в оценке роли России в историческом развитии Европы и в мире в целом. Я помню острые дискуссии по вопросам о проблеме прав человека в истории, об «образе другого», национальном факторе и многие другие.

Говоря в общем плане и употребляя современную терминологию, можно использовать термин «идеологизации» истории, но даже в самые острые периоды холодной войны историческая проблематика не включалась так остро, как сейчас, в международно-политическую сферу и тем более в официальные отношения между странами.

* * *

Представляется в этой связи весьма полезным сравнить то, что происходило в то время с реалиями современного мира. Прежде всего, отметим кардинальные перемены в историческом видении и представлениях истории России.

В области методологии и философии истории марксизм перестал быть основной методологической основой нашего подхода к истории. В России за последние 30 с лишним лет были изданы основные классические труды историков прошлого и современного периода. В современной России историки в своем объяснении истории опираются на теории М. Вебера, А. Тойнби, Ф. Броделя и многих других.

В результате методологическая конфронтация российских и западных ученых сошла со сцены. Идеологические ценности и философские основы противостояния перестали быть в основе наших дискуссий на международном уровне.

В российской историографии произошел коренной пересмотр содержания, реального смысла и результатов Российской революции 1917–1922 годов. Соответственно, ушло фактическое отрицание роли Февральской революции 1917 года. Сейчас в российской исторической литературе превалируют и иные оценки Гражданской войны 1918–1922 годов, всего советского периода и т.п.

Применительно к истории Второй мировой войны, признаны и включены в научный оборот основные документы из российских архивов, включая и пресловутый протокол к пакту Молотова-Риббентропа. Ушли в прошлое и обвинения в адрес России о «закрытости» российских архивов.За последние годы многие сотни зарубежных ученых смогли работать в архивах России.

В связи со всеми этими обстоятельствами казалось, что отношения и контакты российских и зарубежных историков вышли на новые рубежи. И действительно, были созданы совместные Комиссии историков России и Германии, России и Латвии, России и Литвы, России и Австрии, России и Украины.

Впервые оказалось возможным подготовить и издать совместные учебные пособия для учителей России и Германии, России и Польши, России и Австрии.

Прошли многочисленные международные конференции и встречи, были опубликованы важные труды по проблемам теории и методологии, по различным историческим проблемам.

Но одновременно резко возросли противоречия на международном политическом уровне, в том числе и по исторической тематике. В этой связи отметим ряд обстоятельств.

Во-первых, в целом проявился значительный интерес к истории. Некоторые называют это явление настоящим «бумом» истории в научном и в образовательном сообществе, в сфере культуры, в литературе, в искусстве и в массовом обыденном сознании.

Во-вторых, как мы уже отмечали, ценностно-методологическое противостояние, ушедшее в прошлое на рубеже 80–90-х годов осталось привилегией прошлых времен существования Советского Союза.

Но на первый план вышли факторы геополитики и конкретных политических интересов.Мир захватывают попытки политизации истории, использование исторического прошлого для конкретных внутренних и международных проблем в интересах отдельных стран или различных политических партий и групп.

Всегда существовала связь процессов интерпретации истории с политическими интересами. Но трудно припомнить, были ли такие примеры вообще, чтобы в таких размерах и в таких экстремальных условиях обращение к истории было бы так активно включено в современный международно-политический контекст.

В отличие от времен холодной войны в этот процесс использования исторического прошлого включились реальные политики ряда стран. В результате историческое прошлое стало неким заложником политики. Подобное развитие событий отравляет международный климат, подрывает доверие к объективному и деполитизированному обращению к исторической памяти.

В-третьих, инициаторами подобный политизации стали ближние соседи Российской Федерации (страны Балтии, Польша и т.д.) и, соответственно, в центре их внимания стал комплекс вопросов, относящихся к периодам их пребывания в составе Российской империи, а затем Советского Союза.И в этом комплексе исторических периодов и тем на первое место вышла история возникновения Второй мировой войны и ее итогов (в особенности, касающихся роли СССР в освобождении Европы).В итоге вокруг событий истории Второй мировой войны концентрируется наиболее острая конфронтация.

В-четвертых, в отличие от времен холодной войны, процессы политизации истории, их драматические последствия подогреваются средствами массовой информации.

В-пятых, проходящие в последние годы, санкции и жесткие обвинения в адрес Российской Федерации практически не повлияли на международное сотрудничество ученых, в том числе и на связи историков России и других стран.

И в этом плане опыт международного сотрудничества, о котором я написал, представляется мне весьма полезным и для современного периода. Главное состоит в том, что и в условиях даже самых сложных и острых периодов холодной войны существовал, продолжался и развивался научный конструктивный диалог историков разных стран и континентов.

* * *

Отдельная сфера моей общественной деятельности была связана с участием в мероприятиях по линии комсомола, а затем и КПСС.

Что касается комсомола, то я оказался на позиции члена бюро районного Комитета ВЛКСМ Киевского района г. Москвы.Была такая практика привлечения к участию в работе бюро представителей в том числе и академических институтов. И на небольшой период таким представителем оказался и я.

Наши заседания проходили каждые одну-две недели.Мы обсуждали разные вопросы; в основном они касались молодежных дел. Конечно, мы функционировали в рамках общей политики Комсомола. Но у меня остались добрые воспоминания о тех заседаниях. Мои коллеги члены бюро – обычные рядовые люди со своими интересами и страстями – были комсомольскими функционерами, но не слишком усердствовали в защите идеологических и моральных принципов.Но затем, уже в период второй половины 80-х годов по тем же причинам я стал членом бюро Черемушкинского райкома партии. По традиции Черемушкинского района,райком включал представителей академических институтов.И по той же традиции, один из директоров какого-либо института избирался членом бюро. И по очередности в конце 80-х годов после моего избрания директором Института всеобщей истории я стал и членом Бюро райкома.

Мое пребывание в бюро совпало с периодом близкого распада СССР и конца господства коммунистической партии.По инерции на заседаниях обсуждались хозяйственные или кадровые вопросы. Но все мы чувствовали, что наступает время перемен.Позже я узнал, что практически ни в одной партийной организации не было протестных акций в связи с запрещением компартии.

Наши последние заседания носили ритуальный характер. Для меня и тогда и, естественно, позднее стало очевидным, что система, действующая в течение семидесяти с лишним лет, изживала себя и привела страну к тотальному кризису.

* * *

Обращаясь к своим воспоминаниям, я понимаю, что мое активное подключение к деятельности государственных органов произошло после моего избрания директором Института всеобщей истории в 1988 году.

Из некоторых фактов я хотел бы вспомнить ряд эпизодов.

В 1988 году в связи с 20-летием чехословацких событий в Праге проводилась большая международная конференция.Я был приглашен на нее, и перед моим отъездом в МИДе решили передать чехословацким коллегам некоторые документы из наших архивов, касающиеся событий 1968 г. Было также известно, что возможно участие в конференции А. Дубчека.

Тогдашний министр иностранных дел России Э. Шеварднадзепригласил меня в МИД, вручил подготовленные документы и попросил отвезти их в Прагу. Колорит тех времен виден из того, что я взял упомянутую папку с документами и на следующий день сел в самолет в экономическом классе, без всяких мер предосторожности и повез их в Чехословакию. На следующий день мы вместе с нашим тогдашним послом в Праге передали эти документы чехословацким коллегам. Любопытно, что в дальнейшем у нас никто не поинтересовался ходом конференции и реакцией Праги на переданные из Москвы документы.

В 90-е и двухтысячные годы у меня установились постоянные контакты с администрацией Президента, с Министерством иностранных дел, разумеется, с Минобрнауки и с некоторыми другими ведомствами.Может быть, впервые в моей профессиональной деятельности я почувствовал свою реальную востребованность у представителей власти.Представляется, что это было следствием нескольких причин.

Прежде всего, пониманием со стороны Президента (а за ним следовали и представители властных структур), значения и важности исторической науки для общества и ее использования в практических целях.

Далее для меня это было признание рейтинга Института всеобщей истории во внутриполитическом и в международном контексте, и это становилось дополнительным стимулом для совершенствования работы института.

По линии МИДа (министры – сначала И.С. Иванов, а затем длительное время С.В. Лавров) и публично, и в частном порядке поддерживали мою линию на поиски взаимоприемлемых подходов к историкам Европы и США.Наиболее ярким проявлением такой позиции была презентация семитомной «Всемирной истории», созданной Институтом всеобщей истории. Презентация прошла в Доме приемов МИДа с участием министра С.В. Лаврова.

Мне известно, что на совещании послов европейских стран тот же Лавров заявил, что он поддерживает практику совместных проектов и подготовку учебных пособий ИВИ РАН с историками Германии и Польши. Соответственно, и другие руководители департаментов МИДа активно поддерживали работу ИВИ.

Но главное, о чем я хотел бы сказать в этом разделе, связано с моими контактами с Президентом РФ В.В. Путиным.

Мне пришлось участвовать во многих заседаниях Президентского Совета по науке и высоким технологиям. И с удовлетворением я мог наблюдать постоянный интерес В.В. Путина к истории и к исторической науке. Наиболее активно Президент контактировал непосредственно со мной во время подготовки культурно-исторического стандарта для преподавания истории в средней школе. Я был научным руководителем рабочей группы и помню, как докладывал Президенту итоги нашей работы.В.В. Путин слушал мое сообщение, просматривая текст стандарта.

Неожиданно он спросил меня, увидев в тексте материал об образовании древнерусского государства: «А что, еще продолжаются споры сторонников и противников так называемой “норманнской теории”? Я убежден, что подавляющее большинство наших граждан и тем более государственных служащих не знают ничего о “норманнской теории”».

И далее Президент абсолютно со знанием дела спрашивал или комментировал те или иные исторические события. Именно на том заседании он продемонстрировал высокую оценку царствования Александра III; тогда же я услышал его жесткие оценки идеи и практики Владимира Ленина и планов «революционных трансформаций».

Для меня имел большое значение тот момент, когда после вручения мне Государственной Премии Президент в беседе с лауреатами энергично поддержал мои занятия европейской историей.

Став директором и работая в этой должности почти 30 лет, я виде свою задачу в развитии Института как академического центра для проведения фундаментальных исследований. Я видел, как в 70–80-е годы многие институты использовались в основном для написания для властных структур справочных материалов. И должен с полным основанием отметить, что за 30 лет работы в качестве директора я не сталкивался с подобной практикой.

Разумеется, мы часто готовили аналитические материалы «для начальства», но это была прикладная работа. Деятельность института всегда оценивалась по его вкладу в фундаментальную науку, в частности, в область изучения мировой истории.

Обращаюсь в целом к общей оценке моей жизни в советский период, я хотел бы подчеркнуть, что, во-первых, невозможно вычеркивать из истории той или иной страны какой-либо период, понимая все «про и контра» такого периода.

Во-вторых, советский послевоенный период включал в себя разные исторические эпохи.Было жесткое сталинское время (мои студенческие годы), была «оттепель», породившая у нас большие надежды на перемены, и противоречивые суждения о нашем прошлом; затем на длительное время «брежневская идиллия», когда настроения устойчивости сменились застоем страны во всех сферах жизни; далее «перестройка» и ощущение начала новой невиданной ранее жизни и, наконец, во многом неожиданный распад СССР и то, что мы можем назвать «современная Россия». И я, и мои коллеги – люди старшего, среднего и молодого поколения, могут по-разному оценивать упомянутые исторические периоды, но надо видеть различия в функционировании системы и жизни и деятельности «простых» граждан, их радости и трудности, настроения и заботы и т.п.

Подавляющее большинство из моего окружения с надеждами встретили перемены в 80-е годы.

Конечно, неожиданным был для нас распад великой страны, но я продолжаю считать, что такие глобальные катаклизмы как распад великой страны не могут быть только следствием ошибок или деятельности тех или иных деятелей.

Как показывает опыт мировой истории, эпохальные перемены (а к таким, несомненно, относится распад Советского Союза) являются следствиями глубинных причин, системным кризисом, как правило, приводящим к тому, что подавляющее большинство населения видит необходимость перемен.

Мои научные интересы и основные труды: современный взгляд

Подготавливая свои воспоминания о международных делах, о событиях моей деятельности, я часто размышлял о тех главных научных темах, которыми занимался. Задумался о том, как бы я посмотрел сегодня на мои изыскания прошлых лет. Здесь я выделил темы, которые и сегодня мне интересны и находятся в центре внимания историков. В числе этих тем – Брестский мир 1918 года, Генуэзская конференция 1922 года и позиция Советского Союза, оценка советского периода истории страны, международный кризис 1939–1941 годов, история холодной войны, и Россия и Европа. Исходя из этого, в книгу воспоминаний вошли мои краткие соображения по этим темам.

Брестский мир 1918 года

Моя научная жизнь началась в 1955 году после поступления в аспирантуру Института истории АН СССР. Тогда это было главное ведущее научно-исследовательское учреждение в области истории. В институте работали известные историки, имена которых были нам хорошо известны. Еще в МГУ я решил идти в аспирантуру по истории ХХ столетия. В институте был специальный сектор по истории Великой Октябрьской социалистической революции, который возглавлял сравнительно молодой доктор наук Г.Н. Голиков. Он и стал моим научным руководителем. В качестве темы для кандидатской диссертации он предложил «Историю заключения Брестского мира».

Мой интерес к международно-политической проблематике проявился еще во время учебы в университете. Поэтому и тема Брестского мира мне показалась весьма интересной. Это была первая международная акция советской власти, первый контакт с главным противником России в мировой войне. Меня привлекали и те острейшие дискуссии, которые были в среде большевиков в связи с брестскими переговорами.

Я начал изучать документы и архивные материалы и получил дополнительный стимул, когда обнаружил, что Брестский период ознаменовался еще одним международным фактором – первыми контактами руководителей Советской России с представителями США и Англии. В те времена официально существовала строгая версия всего того, что было связано и с революцией, и с внутренней борьбой, и даже с таким в общем-то малозначительным фактом, как контакты с США и Англией. К тому же переговоры с английским представителем вел Троцкий. Ясно, что истинную историю этих контактов в то время раскрывать было невозможно.

Я старался показать взаимосвязь борьбы вокруг заключения мира с программой мировой революции и с предшествовавшими этому спорами о социализме в одной стране. Сегодня эти споры кажутся довольно архаичными и малоинтересными, но в то время это была жесткая реальность, которая могла определить судьбу страны и революции.

Помню, как у меня возникли небольшие расхождения с моим руководителем. Г.Н. Голиков в то время уже работал руководителем сектора Ленина в Институте марксизма-ленинизма. Чем больше я входил в тему, тем больше меня интересовала проблема эволюции взглядов и представлений Ленина, его ортодоксальные взгляды на ход мировой революции, на возможные преобразования внутри России в случае прихода большевиков, с какими лозунгами они взяли власть в октябре 1917 года. Реальная жизнь оказалась сложнее, чем ожидал вождь революции.

Особенно это касалось обещаний большевиков покончить с участием России в мировой войне. Лидеры советской России начали переговоры с немцами о перемирии, а затем и о мире. Драматические события начала 1918 года заставили Ленина менять или корректировать многие его прежние установки, о чем я и написал в своей диссертации. Тогда это если и не считалось крамолой, то рассматривалось как ошибка, на что и указал мой руководитель. Все это происходило вскоре после ХХ съезда и резкой критики Сталина, но «дела и идеи Ленина» были святыми, и даже такая безобидная вещь, как эволюция политика, считалась недопустимой, особенно в отношении классиков марксизма-ленинизма.

Я смягчил формулировки, но основную мысль оставил, что затем подтвердил в 1964 году, когда издавалась монография о Брестском мире, и особенно в начале 1970-х годов, когда я готовил докторскую диссертацию, а затем и книгу о ленинской концепции внешней политики в 1917–1922 годах.

Следующий момент связан с источниковедческой стороной дела. Все протоколы заседаний Центрального Комитета партии по вопросу о Бресте были опубликованы. Политбюро тогда не существовало, и фактически именно Центральный Комитет из 13–15 человек был руководящим органом партии.

Я использовал также документы архива внешней политики. Но многие другие архивы были тогда недоступны. В те годы я также не мог использовать зарубежные архивы, что, естественно, сказывалось на объеме и качестве документального материала. По этой причине ряд вопросов, связанных с Брестом, не попал в поле моего зрения. И все же я сумел разрешить те вопросы, которые мне казались ключевыми.

Я решаю сегодня вернуться к теме Брестского мира, чтобы с нынешних позиций оценить мою тогдашнюю работу и определить для себя и для общественности, что я мог бы подтвердить из выводов тех далеких времен, а что надо скорректировать и от чего отказаться совсем.

По степени важности тогдашние выводы можно было бы разделить на несколько проблем.

Прежде всего это общая связь концепции русской революции с первыми контактами с «капиталистическим окружением». Я думаю, что мне удалось выявить «дуализм» Ленина – соединить идею мировой революции с возможностью компромиссов с капитализмом. Сегодня наше внимание в связи с анализом Бреста концентрируется на совершенно других вопросах, но не будем забывать, что история требует анализа того, что было ведущим в тех исторических условиях.

А главным был теоретический спор о принципиальных основах в международной политике советской власти. Надо помнить, что большевистский эксперимент составил более чем семидесятилетний период в российской истории. Поэтому, когда сегодня мы вырабатываем новые подходы к советскому периоду отечественной истории, нам небезынтересны и теоретические основы международной политики большевизма.

Кроме того, период Бреста нам также важен для понимания сущности и методов подхода большевиков к мировой революции в общем плане. Ведь идея и модификации концепции мировой революции сопровождали страну на протяжении всего советского периода.

Брест был и первым примером компромисса между страной, объявивший себя страной социализма, и капиталистическим миром в лице Германии. Теория компромисса была оформлена позднее в период Генуэзской конференции, но первые подходы были именно в брестский период.

В то время было еще одно интересное явление: дискуссии вокруг Бреста сопровождались острой борьбой внутри партии большевиков и схваткой их с соратниками по власти – левыми эсерами.

Говоря о дискуссиях внутри правящей партии, как это ни парадоксально, мы можем констатировать очевидный плюрализм, который один из английских историков сегодня называет «большевистским плюрализмом». Как мы знаем, в определенный момент даже лидер партии оказался при голосовании в меньшинстве.

Я писал свою диссертацию и монографию, когда дуализм, особенно на политическом уровне, был явно не в моде, и мне было особенно интересно отметить это обстоятельство применительно к 1918 году.

На улицах российских городов шел процесс, который в то время назывался триумфальным шествием советской власти, назревала угроза гражданской войны, тень революционного террора и гонения против церкви все явственнее обретали реальные черты, а в верхах в январе-феврале большевики голосовали и яростно спорили о судьбах мира, революции и социализма в одной стране.

В этом плане в нашей прежней историографии брестский период описывался на фоне столкновения Ленина и Троцкого. Политический и общественный смысл той трактовки событий был очевиден: доказать преступную «антиленинскую» линию Троцкого. Естественно, это вписывалось в советскую историографию, начиная с 1920-х и фактически до конца 1980-х годов. Я прекрасно помню, как, используя свои библиотечные связи, пытался получить из спецхрана какую-либо книгу Троцкого с описанием его спора с Лениным в 1918 году, но мои усилия не увенчались успехом.

Единственное, что мне тогда удалось, – это привести в книге результаты решающего голосования в Центральном Комитете, одобрившего подписание Брестского мира, на котором ленинская точка зрения победила. За ленинское предложение проголосовало семь человек и против шесть. И решающим был голос Троцкого. Когда этот факт я приводил в подготавливаемой монографии, редактор издательства настоял на корректировке, при которой было лишь сказано, что Ленин победил (и в скобках были названы те, кто голосовал «за», без комментариев).

Теперь, когда труды Троцкого уже давно доступны для историков, можно прояснить историю с позиции Троцкого. Можно также точно определить и другой вопрос, касавшийся общих отношений двух лидеров революции Ленина и Троцкого. Речь идет об известном заявление Троцкого в Бресте 10 февраля 1918 года, когда он объявил, что Россия прекращает переговоры, но мира не подписывает. Это заявление послужило основанием объявить позицию Троцкого как лозунг «ни мира, ни войны».

Впоследствии, Ленин, критикуя Троцкого за это заявление, сказал: «Между нами было согласовано, что мы всячески затягивали переговоры, а потом сдаем, то есть подписываем мир». Уже тогда Троцкий оспаривал данное утверждение. И в этом случае теперь мы можем уточнить эту историю.

Я считал одной из важных тем, которые мне удалось подробно описать, – первый контакт России с представителями США и Англии, конкретно с главой американской миссии Красного Креста Р. Робинсоном и известным британским дипломатом и разведчиком Б. Локкартом.

Упоминание об этих контактах уже было в исторической литературе, но могу утверждать, что в моей книге впервые эта позиция получила столь подробное освещение. А мне тогда эти контакты показались чрезвычайно важными и интересными.

Об этих контактах были информированы лидеры США и Англии. И они даже поощряли эти связи, что по-иному объясняет политику лидеров западных стран по отношению большевистскому режиму.

Помню, что и тогда, когда еще только начинал научную жизнь, я был уверен, что реальная политика, как говорят, геополитика, конкретные интересы в международных отношениях стоят очень часто выше идеологических предубеждений. Не будем забывать, что упомянутые контакты происходили спустя 2–3 месяца после прихода большевиков к власти.

С другой стороны, интересно, что и большевики, в первую очередь лидеры Ленин и Троцкий, в те же первые месяцы после прихода к власти встречались с представителями США и Великобритании. Эти контакты для союзников России в войне имели главной целью помешать выходу России из войны и подписанию Брестского мира. Впрочем, тогда такие контакты не увенчались успехом, но они показали, что и для большевиков идеи мировой революции отнюдь не мешали возможным прагматическим интересам.

Вряд ли существуют какие-либо новые неизвестные ранее факты об этих контактах; может быть, имеется что-нибудь интересное в американских и британских архивах. Известно, например, что британский премьер-министр Д. Ллойд Джордж имел беседу с Б. Локкартом перед его поездкой в Россию. Я писал об этой встрече, опираясь на мемуары Локкарта, но, может быть, что-то есть об этой беседе в архивах британского МИДа.

Конечно, наибольший интерес представляет собой само содержание Брестского мирного договора. В своей книге я обращаю наибольшее внимание на последствия и влияние брестских дискуссий на внутреннюю жизнь советской России и на соотношение сил в партии большевиков.

Значительное место в моих исследованиях занимали отношения России с Германией после подписания Брестского договора. В этой связи я думаю сегодня, что было бы целесообразно включить в книгу специальный раздел о последствиях Брестского договора, и тогда германская тема звучала бы более полно и объемно.

Сегодня, оценивая Брестский мир в духе современной критики ленинизма и революционных мероприятий, многие историки, политики журналисты пишут о предательстве интересов России. При этом имеется в виду прежде всего утрата территорий бывшей Российской империи, фактически отданных под германское влияние.

Я вернусь к этой весьма непростой теме в конце раздела о Брестском мире, но сейчас лишь укажу, что тогда, в начале 1960-х годов, я, естественно, оценивал ситуацию, связанную с Брестом в контексте того, как к нему подходили в советской России в 1917–1918 годах. Возможна и другая точка зрения, но тогда у большевиков должна была бы быть иная позиция и программа.

* * *

Итак, каков же нынешний взгляд на историю Брестского мира, какие новые вопросы и подходы находятся в поле зрения историков в нашей стране и за рубежом?

В ряде работ превалирует идея, что, заключив Брестский мир, большевики и Ленин предали интересы России, потеряв значительную часть территории (Польшу, Литву, Латвию, Эстонию, Финляндию и часть Украины). Россия в результате Брестского мира оказалась вне круга держав-победительниц, прежде всего Англии и Франции, а стала «побежденной» страной.

В общем плане такая постановка вопроса имеет основание, в реальности ситуация была намного сложнее. Заключение мира с Германией было одним из ключевых пунктов программы, с которой большевики смогли привлечь на свою сторону миллионы российского населения. Скорее можно говорить, что революция и сама война способствовали разложению российской армии, которая в 1917 году потеряла способность к ведению военных действий. Лозунги продолжения войны, провозглашенные Керенским и Временным правительством, во многом явились причиной того, что широкие массы населения перестали поддерживать правительство.

Гипотетичным остается вопрос: продолжили ли бы руководители Англии и Франции сотрудничество с большевиками, нацеленными на мировую революцию? Как известно, в результате ноябрьской революции в Германии в ноябре 1918 года советское правительство аннулировало Брестский мир. Но это не вернуло России территории, утраченные ею по подписанному в Бресте договору.

Сложившаяся ситуация в 1917–1918 годах снова высветила проблему взаимоотношений России и Германии. В некоторых трудах последнего времени активно поддерживается идея, что эти две державы в течение многих десятилетий, а может быть и столетий, определяли судьбы стран Восточной и Центральной Европы. Ослабление одной из этих держав вело к усилению позиции другой страны на востоке европейского континента.

Другой альтернативой были соглашения и совместные действия России и Германии в восточно-европейском регионе, что и показывают события XVIII века и последующих эпох. Так случилось в 1918 году, когда в результате революции и ослабления России Прибалтика оказалось в орбите Германии, а Украина фактически находилась под германским протекторатом.

Другой расклад событий мог быть, если бы большевики не взяли власть в России, но это была бы другая история. А в реальности после Октябрьского переворота большевики заключили перемирие и мир с Германией, выполняя свои основополагающие лозунги и обещания.

Что касается Германии, то на этапе реализации Брестского договора она смогла получить контроль над странами и территорией на востоке Европы. Этот контроль был утрачен, и в итоге Версальского мира упомянутые страны на востоке европейского континента получили независимость.

Как мы видим на примере оценки смысла, предыстории и последствий Брестского мира, можно поставить и некоторые общие вопросы: об альтернативности истории, о традициях европейской истории, о взаимоотношении войны и революции и т.д.

Следующие проблемы связаны с сущностью советской власти и большевистского режима.

Историки внимательно изучают легитимность советской власти и ее первых шагов. Известно, что главный лозунг большевиков «Вся власть Советам!» реализовывался в условиях, когда в Советах существовали различные политические партии. В октябрьские дни 1917 года большевики и Ленин шли вместе с левыми эсерами, создавая ощущение возможного плюрализма. В эти же дни велась подготовка к созыву Учредительного собрания, выборы в которое проходили в стране после февраля 1917 года.

В первые месяцы после Октября 1917 года решался вопрос о характере новой власти, о судьбах демократии или жесткого авторитаризма в России. Известно, что вопрос о подписании и принятии жестких германских условий вызвал многодневную острейшую дискуссию внутри большевистской партии, а также между большевиками и левыми эсерами в рамках советского правительства, в котором были представлены именно эти партии.

Ленин назвал дискуссии и острейшую полемику в период Бреста «самым крупным кризисом в партии большевиков». Ранее мы рассматривали эти споры во внутрипартийном контексте и в плане противостояния ярых сторонников мировой революции в лице «левых коммунистов» и сторонников национальных приоритетов «социалистического строительства».

Сейчас, с учетом современных подходов к оценке российской революции, видимо, было бы целесообразно рассмотреть дискуссии в партии в период Бреста и с точки зрения «плюрализма». Я уже говорил, что в современных трудах по истории революции один из британских авторов упомянул термин «большевистский плюрализм», распространяя его не только на события начала 1918 года, но и на партийные дискуссии 1920-х и 1930-х годов, включая и анализ «сталинских репрессий» как «итог» всех этих дискуссий.

Фактически, острые споры по вопросу о Бресте в январе-феврале 1918 года, казалось, создавали впечатление, что Ленин и его единомышленники были готовы на дискуссии по важнейшим вопросам внутренней и международной жизни. Но, как показали эти и дальнейшие события 1920–1930-х годов, это был «плюрализм» особого рода.

С одной стороны, дискуссии в связи с подписанием Брестского мира проходили по «правилам» столкновения различных политических сил и борьбы разных, порой противоположных мнений. Ленин и Троцкий были в центре этих дискуссий. Как и положено, они заканчивались голосованием, которое выявляло «победителя».

Завершением всего процесса стал всероссийский съезд Советов, который должен был окончательно рассмотреть и утвердить решение о подписании Брестского мира. На этот раз в нем участвовали представители большинства регионов России. Учет их мнения, казалось, должен был подтвердить «плюралистические» тенденции в начальный период советской власти.

Но очень скоро ситуация в России стала меняться. Разгон Учредительного собрания, мятеж «левых» эсеров, убийство немецкого посла, активизация антибольшевистских сил, начало «красного террора» ознаменовали новый этап большевистского правления.

Особый вариант «большевистского плюрализма» состоял в том, что проходившие дискуссии не вели к поискам консенсуса или к общим компромиссным решениям. В самом начале работы Учредительного собрания его членам был предъявлен ультиматум – или утвердить решения II Съезда Советов, или распуститься. В итоге собрание было распущено. В ходе дискуссий о Брестском мире Ленин поставил вопрос в ультимативной форме – или принять предлагаемое им решение, или он подает в отставку. И здесь в итоге была одобрена позиция Ленина и его сторонников.

Наиболее рельефно этот «плюрализм» проявился в 1920–1930-е годы, когда итогом жестких споров и дискуссий были массовые репрессии и ликвидация противников и оппонентов.

С переговорами и с подписанием Брестского мира связан еще один вопрос, который в наши дни приобрел особую актуальность. Речь идет об участии в переговорах в Бресте представителей Центральной Украинской Рады. В прежних исторических трудах советского периода эти эпизоды в Бресте упоминались, но без подробного анализа и рассмотрения. Но сейчас особая острота этого сюжета возникла в связи с переменами и новыми веяниями в историографии современной Украины.

Гипертрофированные поиски своей идентичности привели ряд украинских авторов к идеализации и преувеличении роли Центральной Рады. На Украине уже изданы многочисленные труды о периоде 1918–1919 годов. Для их авторов важна не история Брестских переговоров, а то, что эти годы оцениваются как один из важнейших периодов украинской государственности.

В действительности на Украине происходил сложный переход от одной власти к другой. При этом борьба внутренних сил (большевиков, эсеров, кадетов, различных военных формирований) велась на фоне иностранного, прежде всего германского вмешательства.

Делегация Центральной Рады в Бресте известила, что Украина имеет собственную власть и не является частью советской стороны; украинские представители явно действовали в фарватере германской политики. Особенно это стало очевидно в послебрестский период, когда по условиям договора Украина так же, как и Прибалтика, Польша и Финляндия, отошла в сферу влияния Германии. Новый украинский гетман Скоропадский фактически был ставленником Германии.

В целом, позиция украинских участников переговоров в Бресте (которых привезли в Брест немецкие власти) серьезно осложнила положение российской делегации. И теперь перед российскими историками стоит важная задача – более глубоко исследовать действия делегации Центральной Рады в Бресте, донесения из Бреста руководству Советской России, взаимоотношения Троцкого как главы советской делегации с украинскими представителями и дискуссии в советском руководстве в связи с украинскими действиями в Бресте.

В принципе, любые контакты советской делегации с представителями Центральной Рады в Бресте были затруднены в связи с тем, что украинские деятели представляли те «буржуазные» круги и партии, которых большевики считали своими врагами в контексте общей ситуации в стране.

Говоря в целом о Центральной Раде, следует иметь в виду, что на Украине власть постоянно менялась; и если в Киеве это были деятели так называемых буржуазных партий, то в Харькове у руля власти были большевики.

В любом случае, украинский фактор в революции 1917 года в общем плане и в брестских переговорах заслуживает серьезного рассмотрения и анализа.

Российская революция и советский период в истории страны

Важным периодом моей деятельности в 2013–2017 годах была работа над подготовкой историко-культурного стандарта для нашей общеобразовательной школы. Я был утвержден руководителем группы, которая готовила стандарт. И в ходе этой работы я был вовлечен в дискуссию об оценке российской революции 1917 года и всего советского периода в истории нашей страны.

В ходе этих дискуссий нами были выработаны новые подходы и уточнены оценки и русской революции, и всего советского периода. Я решил включить в текст воспоминаний свои размышления по этим вопросам и в том числе мои мысли о том, как обсуждались эти вопросы в советское время.

Я проходил курс аспирантуры в секторе истории Октябрьской революции Института истории Академии наук СССР. После защиты кандидатской диссертации по теме Брестского мира я продолжал работать в том же секторе. В итоге в течение нескольких лет я находился в обстановке постоянных дискуссий об истории Октябрьской революции. Как я уже упомянул, руководитель сектора имел тесные связи с Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС; соответственно, сотрудники нашего академического сектора были в курсе тех научных изысканий по истории Великого Октября, которые проходили в Москве и в других городах Советского Союза.

Все историки работали в русле тех установок, которые сложились в течение многих лет. Учитывая значение тематики революции, идеологические органы Центрального Комитета партии постоянно контролировали научную деятельность по этой тематике, не допуская никаких отступлений от «линии партии».

За многие годы в отечественной историографии и публицистике, в средствах информации, в литературе и в искусстве сложились устойчивые стереотипы и те лимиты тематики и заключений, за которые ученые не могли выходить.

Можно выделить следующие официально одобренные основные отправные точки.

Причинами революции 1917 года явились объективные закономерности развития России в эпоху империализма. Глубокий социально-экономический кризис в России в начале ХХ столетия сделал революцию неизбежной. Одной из отправных точек стало утверждение о том, что к 1913 году Россия была одной из самых отсталых стран, и только революция могла изменить это.

Из этих утверждений следовало, что единственной силой, которая сумела бы вывести Россию из упадка и краха, была партия большевиков во главе с Лениным. В этой общей схеме Первая мировая война выглядела лишь усугубляющим событием, а отнюдь не причиной.

Большевики осуждали войну, клеймили ее как империалистическую с обеих сторон, желали поражения России и призывали к превращению войны империалистической в войну гражданскую, что должно было облегчить им путь к завоеванию власти.

Естественно, царский режим был главным врагом России так же, как и все политические партии, кроме большевиков. Соответственно, февральская революция (типично буржуазная) осуждалась, и развитие событий от февраля к октябрю рассматривалось как этапы, направленные к «великому Октябрю». Все мероприятия Временного правительства оценивались как исключительно реакционные, противоречащие интересам России. Если какие-либо действия Временного правительства не вписывались в общую схему, их либо игнорировали, либо давали им заведомо намеченную интерпретацию.

Так, например, произошло с историей корниловского мятежа, при освещении которого, как правило, не упоминалось, что провал мятежа был в значительной мере обусловлен тем, что Керенский выступил против Корнилова, посчитав, что опасность справа сильнее, чем слева, т.е. опаснее действий большевиков.

Выборы в Учредительное Собрание преподносились как «буржуазные мероприятия», роспуск которого отвечал интересам «пролетарских масс». Октябрьский переворот 1917 года трактовался в историографии как великая революция, перевернувшая историю и будущее России и всего человечества. Все, что происходило после Октября 1917 года, описывалось как «триумфальное шествие» советской власти.

Большое внимание уделялось в историографии Гражданской войне 1917–1921 годов. В изданных трудах концепция истории Гражданской войны полностью совпадала с выводами «Краткого курса истории ВКП(б)» – традиционное осуждение всех небольшевистских сил, оправдание террора в отношении «белого» движения, гипертрофированное преувеличение роли Сталина и т.п.

Одна из ключевых проблем заключалась в постоянном выявлении связи революции с последующим развитием Советской страны. Успехи СССР подавались в научных исследованиях, в пропаганде и во всей идеологической работе как следствие и воплощение коммунистических идей и революции 1917 года. Подтверждением этого служили общие успехи и распространение идей и практики социализма в мировом масштабе.

Применительно к истории страны внимание научного сообщества было направлено на прославление тех событий и периодов, которые могли быть определены как предшественники революционных освободительных идей, связанных с победой революции 1917 года и строительством социализма в СССР.

Наибольший интерес проявлялся к крестьянским восстаниям Разина и Пугачева; в XIX веке это были восстания декабристов, освободительные движения народовольцев и им подобных, соответственно, оправдывались их действия против самодержавия.

Мы все работали в той системе координат, которая тогда существовала. Но уже и в то время научные сотрудники отличались друг от друга. Одни проявляли необычное рвение, хотели быть правовернее «папы Римского» – клеймили позором любые отклонения от «правильной линии», не гнушались организовывать проработку и публичное осуждение тех, кто допускал отклонения от официальной линии. Были и те (и их было, может быть, даже большинство), которые следовали официальным предписаниям согласно ритуалу, не проявляя никакого особого рвения.

Подобные примеры можно продолжить. Но в 1990-х годах произошли изменения, и начался непростой переход к новому переосмыслению истории.

Как известно, переосмысление истории страны проходило неравномерно – были те, кто был готов «переписать» историю с противоположными оценками и характеристиками. Разумеется, были и те, кто ничего не хотел менять, настаивая на прежних трактовках истории. В целом, этот разброс мнений сопровождал научное сообщество все 90-е годы и первые полтора десятилетия XXI столетия.

Мое мнение в принципе состояло в необходимости нового взгляда на российскую и мировую историю. Этому была посвящена и большая конференция, которую мы провели в Институте всеобщей истории РАН и которую так и назвали – «Всемирная история: обновление исторических представлений».

Как это часто бывает в России, в том числе и в научной сфере, поменяв оценки многих событий, некоторые исследователи стали вообще отрицать значение восстания декабристов, фактически вычеркнули из сферы внимания историков революционные выступления народовольцев.

Пугачев и Разин стали отрицательными персонажами. С другой стороны, все российские императоры теперь выглядят как святые, и все их деяния имеют позитивный характер.

За прошедшие годы на основании новых архивных изысканий и ранее малоизвестных документов были закрыты многие «белые пятна» истории России.

Применительно к событиям российской истории начала ХХ века: детально изучена Первая мировая война (военные операции, роль командования, причина разложения армии); содержание и смысл реформ П. Столыпина, которого, по опросам, посчитали одним из самых главных персонажей российской истории; история российского парламентаризма (создание и функционирование Государственной Думы); подробно исследована деятельность Временного правительства в 1917 году (прежде всего роль А.Ф. Керенского); связь В.И. Ленина с Германией; ситуация на окраинах империи в начале ХХ столетия (например, восстание в Киргизии в 1916 году и т.д.).

В итоге весьма важным снова становился вопрос о смысле революции, о ее предыстории и значении для ХХ века.

Хотелось бы сделать замечание методологического характера. Стратегия обновления, отказ от прежних идеологизированных представлений, новый подход к истории революции 1917 года и истории Первой мировой войны, по моему мнению, отнюдь не означает отторжения и забвения тех многотомных изданий, документов и конкретно-исторических наработок, проделанных в предшествующий период. Их также необходимо включить в новый инструментарий, разумеется, убрав те идеологические обрамления и то идеологизированное обоснование, которое пронизывало в прошлом исследования по истории революции.

* * *

Современная историография (и отечественная, и мировая) ставит во главу угла самый основной вопрос: была ли российская революция 1917 года неизбежной?

С этим связана и другая проблема – об альтернативности исторического развития. В научном сообществе распространено утверждение о том, что «в истории нет сослагательного наклонения». Я не склонен полностью разделять эту точку зрения. Она верна в том смысле, что события в истории состоялись, и это очевидная реальность. Но это не исключает того, что всегда события могли пойти и по другому пути; может быть альтернатива и в роли конкретных личностей. В этом плане можно подойти и к определению неизбежности российской революции 1917 года.

Во многих трудах наших зарубежных коллег выдвигается мысль, что вся история могла бы пойти по-другому, если бы, например, полицейский патруль узнал Ленина, когда его остановили в октябре 1917 года по дороге с конспиративной квартиры в Смольный.

Весьма распространенная «альтернатива» состоит в том, что события пошли бы по-иному, если бы Керенский поддержал мятеж генерала Корнилова в сентябре 1917 года. Таких «если» историки приводят в немалом количестве.

С вопросом о неизбежности революции связан вопрос о событиях в России в начале ХХ столетия, а может быть, даже и в XIX веке. Для советского периода ответ на вопрос был очевиден и однозначен. Историки выводили причины революции из общих закономерностей истории России, из кризиса буржуазного строя, особенно обострившегося в начале ХХ столетия. Отвергая идеи о предопределенности исторического развития, следует, на наш взгляд, считать, что при определении причин революции нельзя игнорировать проблему более общих предпосылок революции, как это делают историки при анализе английской революции XVII века и особенно французской революции XVIII века.

Рассматривая этот вопрос с более общих позиций, следует, как нам кажется, учитывать и особенности развития России в более ранние периоды, и прежде всего в XIX столетии. Реформы 1861 года, при всем их значении, не смогли полностью разрешить крестьянский вопрос и принципиально изменить природу и содержание социально-политического самодержавного режима. В политическом плане именно во второй половине XIX века в России появилось и усиливалось революционно-освободительное движение в крайне насильственных формах. «Левые» настроения приобретали анархический характер, сопровождаемый применением террора и убийств представителей власти. Они оказывали влияние и на первые марксистские организации и кружки. Они коснулись, как известно, и менталитета самого Ленина, особенно после казни его родного брата.

Особого внимания заслуживает революция 1905 года и последующие события. Царский манифест и фактическое рождение российского парламентаризма (в виде Государственной Думы) имели большое значение для России, для ее возможного движения по демократическому пути, для формирования гражданского общества. Но все эти меры не снимали напряжения в российском обществе, чему способствовали нерешенность крестьянского вопроса и тяжелое поражение России в русско-японской войне.

Революция 1905 года имела своим последствием и очевидную радикализацию общественных движений, возведение насилия в некую форму разрешения внутренних противоречий. Насильственные действия, захват помещичьих земель, уличные беспорядки как бы закладывали то, что стало нормой спустя 12–15 лет во время революции 1917 года и особенно в период Гражданской войны 1917–1922 годов.

Сегодня многие в России поднимают на щит реформаторскую деятельность Петра Столыпина. Отдавая ему дань и признавая выдающиеся государственные способности Столыпина, следует признать, что предложенная им крестьянская реформа не дала принципиально новых результатов. Может быть, он был прав, когда говорил, что для реформирования России требуется не менее 20 лет. К тому же его убийство в 1911 году прервало его реформистские усилия.

Упомянутая идея «альтернатив» может применяться и в этом случае – если бы Столыпин продолжил бы свою деятельность на посту российского премьера, вероятно, события в России не приняли бы столь драматическую форму.

При рассмотрении вопроса о неизбежности революции, о ее причинах (стратегических и конкретно-исторических) следует отметить еще и вопрос об экономическом развитии России к 1913 году, т.е. накануне Первой мировой войны.

В прежние времена превалировала идея о крайней отсталости России по сравнению с другими ведущими странами Европы и США. Отсталость доказывалась и зависимостью России от финансовых вложений прежде всего Франции и Англии.

Сейчас позиция многих историков принципиально поменялась. Теперь некоторые авторы доказывают, что экономическое развитие России шло бурными темпами, и страна была не только на уровне других развитых стран, но даже превосходила их по многим показателям.

Мне представляется, что целесообразно преодолеть обе крайности. Конечно, новейшие объективные данные показывают, что развитие России шло в хорошем темпе и с неплохой перспективой. Но все же характеристикой общего состояния экономики России может служить то, как она начала стагнировать в ходе Первой мировой войны. Разумеется, состояние экономики России не могло быть причиной революции, но, повторим, она оказалась неспособной выдержать испытания военного времени.

В течение многих десятилетий наши отечественные историки, следуя официальной трактовке, как бы отрицали воздействие Первой мировой войны на возникновение революции. Это вытекало из общего отношения большевиков, Ленина и Троцкого к этой войне; они считали ее захватнической, империалистической, выдвигали лозунг превращения войны империалистической в войну гражданскую.

Итогом такой позиции стало то, что в советское время Первая мировая война оказалась «забытой»; в стране не было памятников жертвам этой войны (в большинстве стран Европы такие памятники существуют).

Между тем, в зарубежной историографии Первая мировая война рассматривалась как важнейшая предпосылка революции 1917 года. Такой подход оценивался в официальной советской идеологии и историографии как ненаучный и реакционный, направленный против марксизма.

И только сейчас, особенно в год столетия начала Первой мировой войны в России вернулись к оценке этой войны. Были, во-первых, мероприятия по увековечиванию памяти жертв войны, установлен большой памятник на Поклонной горе в Москве, открыты памятники в ряде других городов, и, во-вторых, историки рассматривают события Первой мировой войны и ее прямое и непосредственное влияние на революцию 1917 года.

Все выше приводимые обстоятельства позволяют ныне изучить проблему российской революции в плане ее предпосылок и ее «неизбежности» в условиях развития России в начале ХХ столетия.

Прежде всего это вопрос о новой периодизации революции. По аналогии с Французской революцией конца XVIII века мы теперь видим «великую российскую революцию» (и это мы включили в упомянутый историко-культурный стандарт) как процесс, который начался с февраля 1917 года, включая Октябрьский переворот и Гражданскую войну до 1922 года.

Все упомянутые события составили различные части и этапы той революции, которая стала самым драматичным событием российской истории, да и всего мира, в ХХ веке.

Революция стала следствием глубокого социального и политического кризиса, охватившего Российскую империю в начале столетия. Анализ событий 1914–1917 годов показал, что к 1916–1917 годам практически все слои российского общества были недовольны и хотели глубоких перемен. И все это вместе наложилось на Первую мировую войну, которая способствовала в большей степени разложению и кризису российского общества.

Крестьяне были недовольны нерешенностью аграрного вопроса, объявленные Столыпиным реформы не были реализованы, а те крестьяне, которые в солдатских шинелях были на фронтах войны, начали самовольно уходить с боевых позиций, способствуя разложению армии. В такой ситуации недовольство охватило и офицерский корпус, который видел разложение армии. Население в городах (в том числе и Санкт-Петербурге) выражало крайнее недовольство перебоями с продовольствием и перерывами в работе промышленных предприятий. Откровенное недовольство выражали политические силы в столице, в том числе и вокруг императора. Политические партии, лидеры правых – октябристов и кадетов – открыто критиковали бездействие императора и правительства. Левые партии жестко выступали против официальных властей, требуя кардинальных перемен. В начале 1917 года в общую кампанию недовольных и протестующих включился генералитет, в числе недовольных было большинство командующих фронтами.

Мы уже упоминали наследие XIX века и, в частности, ориентацию на насилие оппозиционных самодержавию движений. Напомним также революцию 1905 года, ее наследие, выражавшееся в нерешенности многих социальных проблем (особенно крестьянских), в насилии, использованном сотнями тысяч недовольных и властями.

Несомненно, кризис в России включал в себя и вопрос об управлении империей, развитии национальных окраин. Один из зарубежных историков назвал это «хрупкостью» управления империей. Свидетельством ошибок и малой компетенции управляющих может служить и восстание в Туркестане в 1916 году. Недовольство жителей и национальных сил на окраинах империи входили в совокупность причин, вызвавших революцию в России.

Не будем забывать также о влиянии из-за рубежа. Следует отвергнуть конспирологические идеи и теории (которые существуют и поныне), но нельзя игнорировать того, что при дворе была «германская партия», ее сторонники выступали за примирение с Германией; они могли рассчитывать если не на поддержку, то на снисходительность императрицы и ее окружения. Но были и сторонники английской ориентации, поддерживавшие контакты с британским послом в Санкт-Петербурге. Эти люди содействовали убийству Распутина, они выступали за продолжение Россией войны на стороне Антанты.

Вообще, вопрос об участии России в войне был одним из самых острых в дискуссиях, в политических элитах и в массовых настроениях в России.

И в этих условиях те политические партии и общественные силы, которые сумели бы уловить настроения широких масс населения и прежде всего предложить решение аграрного вопроса, пообещав крестьянам передать им землю и вывести Россию из войны, могли рассчитывать на рост своего политического влияния. Такими партиями оказались большевики во главе с Лениным и Троцким и партия эсеров.

Февральская революция, отречение императора, конец Российской империи произошли в России быстро и почти бескровно в считанные дни февраля-марта 1917 года.

А для Октябрьского переворота, переросшего в революцию, понадобились и другие факторы. Помимо общих причин, они заключались в поддержке широкими массами большевиков и эсеров. Но в общую схему причин Октября и прихода большевиков к власти необходимо добавить слабость Временного правительства, неспособность А.Ф. Керенского понять настроения масс, его стремление продолжать войну и т.п.

Среди важных тем, которые сегодня находятся в поле зрения историков, можно назвать место и роль Февральской революции. Как известно, в прежние времена Февральская революция однозначно оценивалась как реакционная, буржуазная, которая ничего конструктивного не могла принести.

Сейчас поменялась оценка Февральской революции, и мы отмечаем ее демократичный характер и ряда последующих мероприятий. В связи с этим многие историки ставят вопрос: возможна ли была в целом в России либерально-демократическая альтернатива как антитеза будущему большевистскому перевороту? С этим связана обстоятельная объективная оценка Февральской революции и деятельности Временного правительства и политических партий в период с марта по октябрь 1917 года.

Необходим новый непредвзятый подход к событиям Гражданской войны. Именно в этом вопросе, в оценках «красных» и «белых» расхождения в кругах российских людей, в том числе ученых, особенно заметны.

* * *

Работая над культурно-историческим стандартом, наша группа была серьезно озабочена вопросом: как освещать и оценивать в целом советский период отечественной истории? Этот вопрос особо интересует учителей истории. Им явно не хватает современных оценок данной проблемы. Между тем, школьники во многом черпают сведения о семидесятилетнем периоде от своих родителей и из Интернета, в котором разброс точек зрения особенно заметен.

Для меня эта тема имела и сугубо личное звучание. Моя научная деятельность, особенно в 1960–1970-е годы, была связана с исследованиями «ленинского периода» советской истории. Но и в последующие годы, когда я начал интересоваться предвоенным периодом и историей «холодной войны», вопрос об отношении к советской эпохе стал для меня весьма актуальным.

В последние годы вокруг него сталкиваются самые различные, порой противоположные точки зрения. С одной стороны, существуют явные попытки некой апологии советского периода или, во всяком случае, активной популяризации социальных мероприятий (бесплатные медицина и образование) и сверхдержавной роли Советского Союза в мировых делах.

С другой стороны, в определенных кругах российской научной общественности превалирует идея о тотальном негативе в отношении наследия советской эпохи, даже об утраченных или потерянных годах в советское время.

Мне казалось и представляется поныне, что эти крайности теоретически и конкретно исторически не оправданы и мало конструктивны.

В этом плане сравнительно недавно я столкнулся с двумя примерами.

Когда мы готовили вместе с немецкими коллегами совместное учебное пособие и, в частности, том, посвященный ХХ веку, то собирались включить русское и немецкое введение к одному из разделов. И вот я получаю немецкий текст, написанный профессором Х. Мёллером, тогдашним директором Института современной истории в Мюнхене. Это очень известный в Германии ученый с репутацией серьезного и глубокого исследователя истории ХХ века. И в своем введении, описывая период советской истории 20–30-х годов ХХ столетия, он употребляет формулу «советского варианта модернизации». По редкому стечению обстоятельств и в нашей группе по подготовке школьного стандарта была предложена такая же формула.

Для меня эта формула означала включение в понятие «советского варианта модернизации» создание крупных индустриальных центров и принципиальные изменения в социальной сфере и в области науки, образования и культуры, но также коллективизацию сельского хозяйства с трагическими последствиями для жителей деревни и всей страны, массовые репрессии, подавление инакомыслия и т.д.

Другой сигнал я неожиданно получил из Литвы. В течение многих лет российские историки вели острые дискуссии с историками стран Балтии по вопросу о трактовках событий 1940 года и истории этих стран до 1989 года. Официальная точка зрения всех этих государств, включая и историческую общественность, состояла в том, что они оценивали период 1940–1989 годов как время их оккупации Советским Союзом. И, как правило, все наши попытки показать, как шло развитие народов и общества Прибалтики, включая создание промышленной базы, успехи науки и культуры, встречали сопротивление и полностью отвергались. И вот, несколько лет назад в кругах историков Литвы время с 1940 года до конца 1980-х годов было названо как «Литва в советское время».

Я думаю, что постепенно в общем плане будет утверждаться сбалансированная концепция оценки советского периода в истории Советского Союза и России. Убежден, что мы не можем элиминировать из истории страны семидесятилетний период, действительно сопровождаемый масштабными преобразованиями в экономике, социальной сфере, в области науки, культуры, образования и во всем укладе жизни людей, живших в советское время.

Естественно, следует раскрыть и негативные стороны, включая осуждение преступлений сталинского режима и глубокие противоречия развития страны и общества в 1950–1980-х годах.

Предстоит также возродить интерес у молодого поколения ученых к изучению истории советского общества. Это важно, так как за последние 30 лет после распада Советского Союза практически во всех научных учреждениях и университетах мало кто из аспирантов или даже магистров выбирал в качестве темы для реферата или диссертации темы по истории нашей страны советского периода. Между тем, мы именно сейчас нуждаемся в новых подходах, может быть, даже в новой методике изучения и в новых типах документов.

Важно внедрять в сознание очевидную истину, что патриотизм включает в себя гордость и уважение к своей стране, но и понимание того, что ее история включает в себя позитивное и негативное, победы и поражения, трудности, ошибки и даже преступления, которые признавались и преодолевались.

Следует иметь также в виду, что оценки советского периода включены в сферу сотрудничества историков России с учеными стран постсоветского пространства.

На одном из заседаний упомянутой уже Ассоциации Институтов стран постсоветского пространства мы обсуждали именно тему об оценке и месте советского периода в истории наших стран. Из этого и других обсуждений стало ясным и очевидным, что данная тема вызывает большой интерес и в странах бывших республик Советского Союза. И у них тоже существуют различные и часто противоречивые оценки этих исторических периодов нашей общей истории.

Идеология и Realpolitik. Генуя – 1922

Работа над докторской диссертацией, посвященной советской внешней политике 1917–1922 годов, заняла у меня длительное время. При этом главное мое внимание было обращено на подготовку, ход и результат Генуэзской конференции 1922 года – первой международной конференции с участием представителей советского государства.

В нынешних условиях – это не особенно актуальная тема. Но в исторической науке актуальность не может служить критерием и основанием для профессиональной деятельности ученого. Кроме того, значение и актуальность тематики в большой мере определяется новизной подходов, новыми документами и умением поставить тему в контекст определенной исторической эпохи.

Сегодня эта тема, на мой взгляд, вновь звучит достаточно актуально, учитывая выработки нового взгляда на советский период (имея в виду и внутренние, и международные дела).

Для меня эта тема имела более широкий и общий смысл – речь шла об истории дипломатии в ХХ столетии. Все-таки конференция в Генуе была первой международной встречей после Версальского мира. На ней обсуждались проблемы долгов и финансовых систем; главное состояло в том, чтобы найти и обозначить возможности компромиссов в сфере дипломатии, пределы уступок и гарантий, т.е. все то, что и сегодня стоит в новых условиях в центре дипломатической активности.

Есть еще один весьма актуальный аспект этой темы. В тот период повсеместным было неприятие большевиков и новой власти в России. Русофобия или советофобия находились в полном разгаре. Но в итоге оказалось, что прагматические интересы способны брать верх над идеологией. В основе найденного компромисса были экономические интересы и формирование новой международно-политической системы.

В Генуе с новой силой выявилась общность интересов России и Германии. Эта общность отражала не только конкретную ситуацию после Первой мировой войны, но и некоторые более широкие аспекты, связанные с положением этих двух крупнейших держав на европейском континенте.

Как показывает история, интересы двух стран то совпадали, то перекрещивались, то сталкивались или приводили к конфликтам (даже в мировом масштабе, как это случилось в ХХ веке в годы Первой и Второй мировых войн).

Подготовка и проведение Генуэзской конференции сопровождались весьма острыми дискуссиями в Советской России, которые касались не только международных, но и внутренних проблем. Не будем забывать, что конференция совпала по времени с введением «новой экономической политики», отзвуки которой ощущались и на конференции в Генуе.

Книгу о Генуе я объединил с прежним сюжетом о Брестском мире, что позволило мне продолжить анализ личности и деятельности Ленина.

Могу сказать, что сегодня личность Ленина мало привлекает общественность; но для историков и для всех интересующихся русской революцией и советским периодом истории изучение причин и эволюции, взглядов и представлений Ленина представляет несомненный интерес.

Многие труды, особенно изданные за рубежом, уделяют внимание проблеме «наследия революции» и взаимосвязи ленинизма и сталинизма.

Я помню время работы над темой 1918–1922 годов. В тот период Институт истории работал над многотомной историей Советского Союза, и сотрудникам института разрешили использовать архив Центрального Комитета партии. Я был в числе авторов соответствующего тома, и мне позволили познакомиться с материалами партийного архива, относящимся к периоду 1920–1922 годов.

Архив был расположен в Кремле, и я посещал его в течении месяца. Понимая, что такая возможность бывает очень редко, я начинал свой день с похода в архив. Там был смотритель (забыл его фамилию и имя-отчество), и он по моим заявкам готовил документы. Так прошел месяц (а разрешение было лишь на 30 дней), и наступил предпоследний, а потом и последний день моей работы. И вот смотритель, с которым мы почти подружились, мне говорит: «Я хочу показать вам документы, которые выходят за рамки разрешенного вам периода». Он принес мне две папки: одна – о переговорах в августе 1939 года в связи с приездом в Москву Риббентропа (разумеется, без текстов самого пакта) и вторая – материалы пленума ЦК КПСС, обсуждавшего дело и судьбу Берия.

В связи с современными дискуссиями о развитии и перспективах мировой экономики история Генуи также представляет определенный интерес. Это был период, когда большую популярность приобрели труды известного британского экономиста Кейнса с его идеями о сочетании рыночной экономики с элементами серьезного государственного регулирования.

Оглядываясь сегодня на то, уже далекое, прошлое, я с удовлетворением вспоминаю свою работу над историей конференции в Генуе. Она серьезно увлекала меня, вводя в круг интересующих меня с молодых лет международно-политических и дипломатических проблем.

Как и в истории с Брестским миром, я размышляю, что я сегодня мог бы изменить в подходе и интерпретации событий 1921–1922 годов.

Прежде всего о документальной базе. Я уже упоминал о своей работе в «кремлевском архиве». Мне кажется, что тогда я смог получить большинство интересующих меня материалов. Кроме того, в дальнейшем мне удалось поработать в архивах Англии и Франции, познакомиться с ходом обсуждений международных дел в те годы на заседаниях британского и французского кабинета министров.

И, конечно, меня в наибольшей степени интересовали довольно острые дебаты в руководстве партии в Москве. И по аналогии с Брестом в период Генуи действовал «большевистский плюрализм», когда по ряду вопросов выявились серьезные разногласия между Лениным и Троцким, между экспертами по экономике и финансам.

* * *

На какие принципиальные вопросы истории подготовки, проведения и итогов Генуэзской конференции мне бы хотелось обратить внимание сегодня с учетом и новых подходов, и оценок истории российской революции, и последующего развития советской истории, и привлечения новых документов?

Итак, в 1921–1922 годах закончилась Гражданская война, уже прошел период военного коммунизма и обозначился переход к новой экономической политике. Иностранная интервенция против Советской России прекратилась с окончанием Гражданской войны, и перед новой властью встал принципиальный вопрос о ведении международных дел.

Во многих исторических трудах последнего времени справедливо утверждается, что главной целью большевистского режима была реализация концепции мировой революции, перенесения мирового революционного пожара в другие страны.

Первые контакты советской власти с зарубежными странами и организациями объяснялись вынужденными обстоятельствами, необходимостью устоять и победить в Гражданской войне, а также желанием получить экономическую помощь.

Но в конце 1921 года в Москве получили приглашение участвовать в международной конференции в итальянском городе Генуе, открытие которой намечалось на апрель 1922 года. Дело наполнялось более общим принципиальным смыслом.

Концепция мировой революции принимала иной характер и другие формы реализации. Для этого был создан Коминтерн, и хотя он фактически действовал под руководством и в тесной связи со структурами партии большевиков, все же Наркоминдел имел очевидную самостоятельность в сфере внешней политики и дипломатии. В более широком плане, оставаясь в русле «коммунистической идеологии», Наркоминдел находился вне чисто идеологических постулатов.

Отстояв приоритет «социализма в одной стране», Ленин искал новые направления внешней политики страны, объявившей социализм и коммунизм своей конечной целью. Соответственно, на первый план выходили чисто национальные интересы сохранения страны и усиления ее роли в мире (как оплота социализма). В этом контексте особое значение приобретали экономические факторы.

Для восстановления экономики (совпадающего по времени с периодом НЭПа и началом индустриализации или советской модернизации) страна нуждалась в производственном оборудовании. На повестку дня выходило возобновление экспортно-импортных процессов.

Как известно, сразу после прихода к власти большевики объявили об отмене прежних договоров и о разрыве со старой внешней политикой Российской империи. По Брестскому миру де факто в итоге Гражданской войны и по результатам Версальского мирного договора страна лишилась значительной территории, и теперь перед руководителями Советской России в Кремле встали те постоянные вопросы, которые многие века обсуждались в Российской империи.

Риторика и методы революционного натиска 1917–1918 годов явно уходили из реальной жизни. Конечно, неприятие капитализма и резкая критика жизни в странах капитализма, пропаганда преимуществ социализма набирали силу, но все это не соответствовало тому, чем в реальности занимались дипломаты новой России. Даже их подбор был достаточно симптоматичен. Во главе МИДа и в качестве представителей России за рубежом стали не матросы и красноармейцы, а образованные интеллигенты, проведшие большую часть жизни в Европе. Они воспринимали свою главную функцию (как во всех странах) в защите национальных интересов страны, в снижении угроз для страны (прежде всего военных).

И значение Генуэзской конференции для советской страны состоит именно в том, чтобы Россия возвращалась как равноправный партнер в сообщество основных наций. При этом формально Советская страна еще не была официально признана зарубежными государствами.

Я вижу значение этого факта в том, что в течение многих веков Россия составляла важнейший компонент европейской истории и европейского равновесия. Безопасность Европы не может быть обеспечена без участия России – и этот фактор стал основным при решении стран Европы пригласить большевистскую Россию на конференцию в Геную. Для этого европейские лидеры были готовы закрыть глаза на те социалистические эксперименты, которые не принимались и осуждались за рубежом.

Другим важнейшим фактором был экономический. Российские дореволюционные долги были в центре внимания участников конференции.

Таким образом, созыв конференции в Генуе демонстрировал принятие с обеих сторон российского присутствия и участия в судьбах европейского континента. Мы не касаемся здесь культурно-духовной сферы, идеи исторических традиций, поскольку это особая тема. Наше главное внимание обращено на геополитическую и международно-политическую сферу.

Даже в современных принципиально новых условиях обращение к проблеме взаимосвязи внешней политики и идеологии, риторики и Rrealpolitik представляется весьма актуальным.

Весь ход конференции, расписанный в документах и в мемуарах почти поминутно, подтверждает, что дипломатия, как и тысячу лет назад, была основана на компромиссах и сопоставлении мнений. И когда сегодня мы порой беспощадно критикуем наше советское прошлое, следует признать, что по крайней мере в начале и в середине 1920-х годов наша внешнеполитическая служба с помощью дипломатии умело отстаивала национальные интересы и демонстрировала себя в качестве конструктивного и делового партнера.

Ознакомление с подготавливаемыми к конференции материалами показало мне, что конструктивизм превалировал и в Центре – в Москве (в лице Ленина, ЦК и правительства), и у тех, кто реально проводил внешнюю политику, в том числе и в делегации в итальянской Генуе.

С этой точки зрения особый интерес вызывает та программа, которую подготовили в Кремле. В экономическом плане Ленин взял за основу концепцию британского экономиста Дж. Кейнса с его идеей государственного вмешательства в экономическое развитие. Сегодня многие могут посчитать это пропагандой, но, даже соглашаясь с этим, не будем забывать, что данная программа предлагалась большевиками спустя лишь пять лет после революции и до признания Советской России в мире. Далее шла сумма таких мер, как признание интернационализации мировой экономики, такой фантастический проект, как строительство железной дороги из Владивостока до Лондона, что, кстати, и сегодня рассматривается в Китае как продолжение «шелкового пути». Советская делегация выдвигала и идею всеобщего разоружения.

Ленин называл эту программу пацифистской, что по тем временам также выглядело весьма необычно.

Повторюсь, в исторической литературе особенно последнего времени советскую программу определяли как чисто пропагандистскую. Но мне представляется такое мнение конъюнктурным.

Позиция Ленина и его ближайшего окружения вместе с НЭПом отражала способность большевиков к компромиссу. Не случайно и согласие Москвы на создание нескольких концессий с участием иностранного капитала. Помимо очевидных пропагандистских маневров ситуация вокруг Генуэзской конференции показывала действительную готовность советского руководства к широким компромиссам с капитализмом. Это мнение подтверждается и последними ленинскими статьями, в которых он не скрывал своего беспокойства и даже отчаяния из-за ситуации в России (и в экономике, и в социальной сфере, и т.п.).

Весьма интересны и дискуссии, которые происходили в Москве в связи с Генуей. Во время работы конференции возник острый вопрос о степени и возможности уступок и маневров советской делегации. Отметим, что Троцкий немедленно воспользовался ситуацией, обвинив главу советской делегации Г.В. Чичерина в излишней уступчивости, и предложил заменить его на Раковского, который имел репутацию человека, нацеленного на мировую революцию.

Таким образом, речь шла о принципиальных направлениях советской внешней политики. Ленин критиковал Чичерина за некоторые действия, однако решительно выступил против предложения Троцкого и выразил доверие Чичерину.

Говоря современными терминами, можно констатировать, что, формулируя приверженность идеям коммунизма, Ленин поддерживал идею соглашения и компромисса с капиталистическим миром. При этом он придерживался позиции определения «лимитов» и «границ» возможных компромиссов.

Мне сегодня кажется, что в совокупности все это звучит весьма современно, хотя ныне совершенно иная обстановка: нет социалистического Советского Союза, нет разделения мира на капитализм и социализм, но противоречия между Россией и европейскими партнерами существуют, хотя и в иных формах.

Интересен и ход самой конференции. Советские делегаты были людьми высокого интеллектуального уровня и образованности. Партнеры или оппоненты советских дипломатов – это западноевропейская и американская элита, но они иногда даже уступали представителям большевистской России.

Если говорить о позициях Запада, то и в этом случае Генуя была весьма примечательна. После пяти лет враждебности и непризнания лидеры ведущих стран Европы и ряда других государств также были готовы на сотрудничество и компромисс с большевиками, разумеется, на определенных условиях.

В основе их решений были два фактора. Во-первых, экономические трудности, охватившие капиталистический мир вскоре после окончания Первой мировой войны. Во-вторых, речь может идти о более общем вопросе: о месте и роли России в Европе, да и в мире в целом. В течение многих десятилетий и даже веков эта тема занимала ученых, общественных и политических деятелей, писателей и публицистов.

И сегодня в новых исторических условиях опять в центре внимания проблема места России в мировой истории.

После Российской революции 1917 года и Версальского мира многим политикам западного мира показалось, что они окончательно списали Россию из списка мировых держав. Но реальная жизнь и обращение к опыту истории показали, что Россия имманентно принадлежит Европе, что никакие трансформации и катаклизмы не могут изменить того непреложного факта, что все экономические и политические проблемы, а тем более вопрос о безопасности Европы, не могут быть решены без участия России.

В этом, пожалуй, был важнейший итог Генуэзской конференции, хотя она и не принесла реальных результатов.

* * *

Генуэзская конференция ознаменовалась событием, которое не планировали ее организаторы. Речь идет о Рапалльском договоре между Советской Россией и Германией. История переговоров, предшествовавших подписанию договора, и их продолжение в ходе самой конференции хорошо описаны в литературе. Она известна во всех деталях. Я также подробно описал ее в своей книге. Но сейчас эта история интересует меня с точки зрения сегодняшнего дня и в более широком контексте.

Недавно в Англии вышла большая книга, посвященная 100-летию Российской революции. В одной из статей этой книги речь идет об отношениях России и Германии. И автор выдвигает мысль, что на протяжении многих веков две крупнейшие державы Европы – Россия и Германия – либо сотрудничали, либо конфликтовали за влияние в Восточной и в Центральной Европе. По мнению автора, усиление одной из этих стран вызывало желание другой укрепить свои позиции в этом европейском регионе.

Так было в XVIII и в XIX, и тем более в ХХ веках. Британский автор переносит события и в день сегодняшний. Конечно, сейчас ситуация совершенно иная, нежели 100 лет назад. Европа в наше время по большей части принадлежит Европейскому Союзу, и Германия в нем играет главную роль. Уже длительное время многие страны Восточной и Центральной Европы находятся под покровительством и под влиянием Соединенных Штатов Америки.

И все же «старый» европейский баланс, или как это называли – «европейское равновесие», не исчезло. Национальные государства в Европе и прежде всего европейские гранды – Германия, Франция, Англия – имеют сугубо национальные интересы, не всегда совпадающие с целями и интересами Европейского Союза.

И в этом контексте опыт и история Рапалло представляются весьма поучительными. Итак, что же и почему произошло в Рапалло?

О самой конференции в Генуе мы уже говорили. Но интригующий сюжет начался после подписания Версальского мира. Одним из главных результатов Версаля была изоляция Германии и ее международно-политическое унижение. В отличие от Второй мировой войны Германия в Первой мировой не совершала преступлений против человечества, она просто проиграла войну и оказалась побежденной.

На нее наложили контрибуцию, изолировали экономически и политически. Как очень скоро оказалось, решения Версаля посеяли семена реваншизма. Фактически вплоть до начала 1930-х годов идея пересмотра Версальских решений составляла центральную задачу немецкой внешней политики и отвечала настроениям германского общества.

Другой общенациональной задачей было стремление вывести Германию из изоляции. И в этом раскладе единственным решением для Германии было сближение с Россией.

Их судьбы в начале 1920-х годов были в значительной мере похожи. Обе страны находились в положении изоляции. Советская Россия стремилась получить признание других стран и восстановить свой статус крупной европейской державы. Те же цели влияли на политику и действия Германии.

И в этой ситуации приходят на память многочисленные исторические примеры взаимодействия двух крупнейших стран Европы. Ситуацию подробно анализировали в Берлине и в Москве и начали зондировать возобновление контактов и возможность соглашения, может быть, даже в рамках конференции в Генуе.

По дороге в Геную советская делегация сделала остановку в Берлине, где фактически были оговорены содержание и условия возможного двустороннего соглашения. Выделенные эксперты договорились согласовать детали, которые было решено озвучить в ходе конференции в Генуе.

В результате в течение нескольких дней текст советско-германского договора был согласован. А дальше происходило то, что может быть интересным не только в контексте событий того времени, но и для современных реалий.

Когда слухи о советско-германских контактах начали просачиваться, реальный лидер западноевропейских стран британский премьер-министр Д. Ллойд Джордж решительно вмешался в события. Возможное сближение и даже соглашение Германии и России абсолютно не устраивало Британию и их союзников, поскольку подрывало концепцию изоляции и Германии, и России, особенно в условиях, когда Англия и Франция претендовали на господствующее положение в Европе.

В немецкой делегации царила обстановка, близкая к панике. И здесь проявились особенности и потенции дипломатов новой России.

Ночью в резиденции немецкой делегации проходило срочное заседание, получившее название «пижамного» (участники встречи были в ночных пижамах). Глава делегации министр Вальтер Ратенау информировал о звонках Ллойда Джорджа и его требовании прекратить связи с Москвой. Судя по мемуарам некоторых немецких участников, руководство делегации не знало, что делать, опасаясь резких действий Великобритании и ее союзников.

И в этой драматической ситуации последовал звонок главы советской делегации Г.В. Чичерина, который успокаивал Ратенау и говорил ему, что Ллойд Джордж ничего сделать не сможет и будет вынужден принять то, что произойдет. После долгих дебатов немецкая делегация и ее шеф согласились, что общая выгода от договора с Россией явно превышает «угрозы» английского премьера.

В итоге в небольшом местечке Рапалло 16 апреля 1922 года был подписан договор, который был выгоден обеим сторонам – они выходили из изоляции, принципиально повышали свои позиции и статус в европейских делах. Германия признавала советскую Россию как законного преемника старой России; было предусмотрено развитие экономических и прочих контактов. Важным дополнением к договору стало «военное соглашение», предусматривающее довольно тесное сотрудничество в военной сфере, просуществовавшее до начала 1930-х годов.

Рапалльский договор подтверждал идею об особенной роли в Европе двух крупнейших держав, России и Германии, и влияния их сотрудничества или взаимодействия на состояние международных дел в Европе. Повторим, нынешняя ситуация в Европе принципиально иная, чем почти 100 лет назад, но учет исторического опыта и обращение к таким событиям как, например, Рапалльский советско-германский договор 1922 года важен не только для профессиональных историков, но и для оценки современного положения в Европе.

Драма 1938–1941 годов. Канун трагедии

В течение нескольких лет мои научные интересы были обращены на предысторию Второй мировой войны, а точнее на события 1938–1941 годов. Внимание к этой тематике появилось еще в 1980-е годы, с того времени, когда я стал членом советско-польской Комиссии историков, изучавшей начальный период Второй мировой войны.

С советской стороны Комиссию возглавлял тогда директор Института марксизма-ленинизма профессор Г.Л. Смирнов. Это был истинный партийный функционер высокого класса. Помню, что в острых непростых дискуссиях советские представители избегали обсуждения еще не признанного нами секретного приложения к так называемому пакту Молотова-Риббентропа и, разумеется, катынского дела.

Но именно тогда я почувствовал интерес к этой проблематике. Прошло несколько лет, и я снова столкнулся со всей этой историей. Я уже писал об этом – речь идет о крупной международной конференции в 1989 году, тогда еще в Западном Берлине, посвященной 50-летию советско-германского пакта 1939 года.

Затем последовало мое включение в число экспертов Комиссии А.Н. Яковлева, которая готовила постановление об упомянутом пакте. В те времена Съезд народных депутатов осудил «факт подписания “секретного дополнительного протокола” от 23 августа 1939 года и других секретных договоренностей с Германией», рассматривая его как пример нарушения международного права, имея в виду прежде всего судьбу стран Балтии и других стран.

В начале 1990-х годов в Латвии начала работать международная Комиссия, снова имевшая главной целью изучение событий 1939–1941 годов. Меня пригласили войти в состав Комиссии, и я, как уже писал ранее, по согласованию с тогдашним министром иностранных дел И.С. Ивановым, дал согласие.

Комиссия заседала практически каждый год, я регулярно ездил в Ригу и снова оказался в курсе оценки событий 1939–1941 годов.

Одновременно во многих странах, в том числе и в России, проходили международные встречи по этой проблеме. Во многих из них я участвовал или был в курсе их содержания и итогов.

Любопытно, что историки и политологи ведущих западных держав (США, Англии, Франции, Италии и другие) мало специально интересовались этой проблематикой. Даже немецкие ученые были довольно сдержаны в своих оценках.

В основном события 1939–1941 годов были приоритетными темами для историков, общественных и политических деятелей, для средств массовой информации стран Балтии, Польши, Румынии.

И, соответственно, в содержательном плане все труды ученых этих стран отстаивали и пропагандировали схожую точку зрения. Они оценивали советские действия и сам германо-советский пакт и его последствия как советскую оккупацию, причем, по мнению многих адептов этой точки зрения, период советской оккупации длился с 1940 по 1991 год.

Если говорить о международной Комиссии в Риге, то мне в итоге пришлось выйти из нее, поскольку ее руководство не хотело принимать мои предложения о содержании работы Комиссии.

Все эти события подогревали мой интерес к проблематике предыстории Второй мировой войны.

Но к международной стороне дела добавлялись внутренние дискуссии в России. Многие российские историки, политологи одобряли линию Сталина на сотрудничество с Германией, в том числе и секретный протокол о разделе сфер и интересов в Восточной Европе. По их мнению, в основе всех действий Кремля лежали задачи безопасности страны в условиях враждебной позиции Англии и Франции, а также антисоветской политики стран Прибалтики и Польши. Они подробно анализировали внутреннюю ситуацию в странах Балтии, отмечая значительный рост «левых» настроений, что, по их мнению, сказалось на поддержке населением советизации Прибалтики. Основной посыл сторонников этой позиции состоял в том, что Советский Союз стремился получить время для перевооружения и для подготовки к отражению неизбежной войны с Германией.

Говоря в более общем плане, историки согласны, что, заключая пакт с Германией и проводя последующую политику в 1939–1940 годах, советское руководство исходило из защиты национальных интересов страны и проблем обеспечения безопасности в условиях наступившей Второй мировой войны.

В ходе дискуссии в связи 80-летием подписания пакта большинство историков сошлись на том, что это был вынужденный договор в сложившейся геополитической ситуации. Но спектр мнений по этой проблеме не был ограничен только этой точкой зрения.

Другие акценты легли в основу упомянутого постановления Съезда народных депутатов, делавшего упор на проблемы права и морали. Оно было достаточно сбалансированным; главный упор делался не на сам пакт (который в то время был довольно распространен в практике международных отношений), а на секретное приложение.

Отстаивание понятия оккупации для современных политиков стран Балтии является не просто исторической констатацией, а аргументом для требования денежных компенсаций, причем наиболее рьяные политики включали в нее вообще весь советский период, который был назван оккупацией.

Все эти факторы и обусловили мой интерес к проблематике 1939–1941 годов. Я искал какие-либо аргументированные методологические подходы к этой теме. Главным принципом моего подхода был многофакторный метод, который, по моему мнению, отражал реальности мировой политики в целом и особенности международных отношений в тот драматический и полный противоречий период. Это, разумеется, не отменяет фактора оценки тех или иных особенностей международной ситуации, политических шагов правительства СССР и других стран.

Главным результатом моего интереса к проблематике периода 1939–1941 годов стала подготовка и издание большой монографии «Канун трагедии. Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 – июнь 1941 года» (2008).

Еще до выхода в свет книги, в ходе моих выступлений на конференциях в России и за рубежом я довольно часто ощущал противоречивые последствия своей позиции многофакторного подхода. Меня критиковали и «слева», и «справа». «Правые» и многие мои западные коллеги критиковали меня за то, что я при оценке пакта и его последствий брал в расчет соображения интересов защиты безопасности страны как одной из важных целей советского руководства. Если говорить о критиках «слева», то их явно не устраивало осуждение сталинских методов и нарушение моральных и правовых аспектов при подписании секретного протокола к пакту Молотова-Риббентропа. Они пытались преуменьшить или даже отрицать массовые депортации многих тысяч жителей прибалтийских республик и граждан Польши.

В общем, я оказался в довольно распространенной ныне ситуации, когда разные круги общественности требуют «однозначных оценок» событий или отдельных исторических личностей.

Не все приняли и попытки рассмотреть период 1939–1941 годов и действия сталинского руководства сквозь призму обычной дипломатической практики. Мне представлялось важным раскрыть детали и механизм отношений Советского Союза с Германией, реальный смысл и содержание переговоров с другими странами.

Я делал это еще и потому, что во многих изданиях по этой теме превалировали лишь черно-белые тона, а также вследствие того, что все детали переговоров считались несущественными. Главное, что видели многие авторы, состояло либо в полном одобрении действий советского руководства и дипломатии, либо в их тотальном осуждении, считая описание деталей излишним.

Со времени выхода книги и выступлений на упомянутых конференциях прошло уже значительное время, и теперь я могу вернуться к этим сюжетам и высказать свое мнение на основе прошедших и современных дискуссий.

* * *

Прежде всего отметим, что острота этой темы практически не спадает, она остается постоянным и непременным атрибутом исследований российских ученых, общественных деятелей и политиков и их дискуссий с нашими коллегами из Балтии, Польши и некоторых других стран.

В условиях явного обострения общей международной обстановки оценки наших коллег из упомянутых стран остаются жесткими и бескомпромиссными. Они усилились и стали темой официальных представителей Польши и стран Балтии, что может быть охарактеризовано как явная политизация истории, как пример использования истории в сиюминутных политических целях.

Следует подчеркнуть еще одно обстоятельство. За прошедшие годы фактически не было опубликовано ни одного документа, который давал бы повод или аргументы для новых выводов и обвинений против России.

Следовательно, речь идет прежде всего не о документальной и архивной основе, а об интерпретации событий того периода. Практика показывает, что уровень и накал интерпретации очень часто зависит от общей международной ситуации и от состояния отношений России с сопредельными государствами, а они, как известно, сегодня оставляют желать лучшего.

Свою задачу сегодня я вижу в том, чтобы в чисто научном плане проанализировать мои прежние оценки и интерпретации в контексте исторических дискуссий прошедших лет и с учетом нынешней обстановки.

В то же время и на мои современные позиции сильно влияют несколько дополнительных факторов.

Прежде всего упомяну два международных проекта с участием российских ученых. Два года назад мы издали совместное с немцами учебное пособие по истории отношений наших двух стран в ХХ столетии. Несмотря на расхождения многих оценок, нам удалось сблизить многие позиции о событиях, в том числе и 1939–1941 годов.

Следующий фактор – более сложный. Мы подготовили такое же учебное пособие с нашими партнерами из Польши. Уже изданы тома, касающиеся истории XIV–XVIII веков, истории ХIХ и ХХ веков.

Известно, как много горючего материала накоплено в истории отношений нашей страны с Польшей. И позиция поляков в этих дискуссиях, конечно, влияла и на мое восприятие истории того периода, поскольку именно Польша занимала одно из ведущих мест в советской политике и во всей системе международных отношений того периода.

И наконец, современная ситуация с совместными Комиссиями историков России и историков Литвы и Латвии.

Все это я учитываю, когда возвращаюсь к теме событий 1939–1941 годов и пытаюсь проанализировать свои прошлые работы.

Прежде всего передо мной встает вопрос: продолжать ли придерживаться идеи многофакторного подхода при изучении событий предыстории Второй мировой войны?

Я уже писал о тех сложностях для моих внутренних ощущений и для реакции общественности, которые возникали из-за «срединной» позиции, основывающейся на много- и разно- факторном подходе.

Много размышляя по этому поводу, должен признать, что на меня большое впечатление оказали и те дискуссии, которые проходили в 2017 году в связи со столетием Российской революции. В оценках этой революции также сталкивались полярные и крайние точки зрения, которые, казалось, были абсолютно несоединимы.

Однако в результате оживленных дискуссий были найдены близкие и компромиссные формулировки. Впрочем, этот пример не очень показателен, поскольку главные противоречия по теме предыстории Второй мировой войны возникают на международной арене.

Многообразный опыт российской и мировой истории дает, как мне кажется, основания для использования многофакторного подхода.

Сфера внешней политики и дипломатии в этом отношении особенно показательна. Рассматриваемый нами период характерен как раз столкновением самых разных и весьма противоречивых тенденций и факторов. Интересно, что в этих противоречиях и столкновениях тесно переплетались факторы не только геополитические и дипломатические, но и исторические, внутриполитические, проблемы права и морали.

Не будем забывать и о том, что развитие событий в 1939–1941 годах имело очевидный общемировой контекст. На повестке дня была и борьба за мировое господство, и за европейские приоритеты; но в очевидной форме проявлялось столкновение концептуально-общественных тенденций.

Москва оказалась в эпицентре событий, что делало ситуацию весьма сложной и противоречивой, учитывая отношение к «социалистическому» Советскому Союзу в мире, особенно в кругах общественности Европы.

Добавим сюда роль грандов европейской политики – Великобритании и Франции, рвущуюся к мировому господству нацистскую Германию и т.п.

Все это создавало крайне сложный расклад событий, столкновение самых разнообразных факторов и тенденций, и для меня становится очевидной возможность и, вероятно, даже необходимость многофакторного решения.

Хочется добавить еще одно обстоятельство, чисто дипломатическое. Дипломатия повсюду и всегда имеет свои особенности и свою логику поведения, причем часто это не полностью зависит от общих внешнеполитических целей и внутреннего развития той или иной страны.

В фокусе нашего внимания должна быть и деятельность советской дипломатической службы. Она претерпела серьезные перемены после чисток 1937–1938 годов, когда в Наркоминдел пришли новые люди. И именно они приняли активное участие в сложных перипетиях 1939–1941 годов.

Следует подчеркнуть, что многоплановое исследование требует комплексного подхода, соединение факторов социально-политических, дипломатических и даже индивидуальных психологических.

Рассматривая сегодня свою монографию, многочисленные статьи и выступления на конференциях, я прихожу к выводу, что многофакторный метод дает хорошую возможность понять истинные мотивы и логику поведения всех участников той драмы, которая развернулась на мировой арене в 1938–1941 годы.

* * *

Многочисленные публикации прошлого и недавнего времени показывают, что решение в Кремле о контактах с Германией берет свое начало после сентября 1938 года, т.е. после известного мюнхенского соглашения Англии, Франции, Германии и Италии.

Причем мы имеем в виду не только политический и нравственный смысл Мюнхена, а еще то, как это было оценено и воспринято в Москве.

Известно, что в начале 30-х годов ХХ столетия советская дипломатия взяла курс на сотрудничество с западными демократиями, прежде всего с Францией и Чехословакией. СССР вступил в Лигу Наций. Но уже в начале второй половины 30-х годов стали очевидны нереальность и иллюзорность возможности какого-либо союза на антинацистской основе в значительной мере из-за изменения позиции Франции и противодействии Англии.

И в реальной политике, и в пропаганде в Москве явно преобладала критика фашизма. На международном уровне в Москве осудили и аншлюс Австрии Германией, и захват Абиссинии Италией – союзником гитлеровской Германии.

Было очевидным, что нацистская Германия рассматривалась в Москве как главная угроза для страны Советов. В этой общей расстановке для Москвы было также ясно, что необходимо препятствовать включению стран Восточной Европы (прежде всего Польши, Прибалтики и Финляндии) в зону влияния Германии. В этом контексте понятно то недовольство, которое вызывали в Москве любые факты о связях этих стран с Германией.

Следующий важный момент состоит в том, что в Москве на протяжении 1920-х и 1930-х годов постоянно витала мысль об угрозе объединения капиталистических стран против СССР (конкретно речь шла и об англо-французском соглашении с нацистской Германией, и о политике «малых стран» Восточной Европы и т.п.). Синдром антисоветской коалиции был некоей константой в политике и в умонастроении советских руководителей.

Подобные настроения имели объективную почву. После революционных событий в России в 1917 году и установления советской власти, несмотря на восстановление дипломатических отношений и многочисленные контакты, идеологическое неприятие советской власти существовало и влияло на политику и настроения в странах западных демократий.

И это прекрасно понимали советские руководители.

Вот в такой обстановке происходит конференция в Мюнхене, где лидеры Англии и Франции сговариваются с Гитлером, получившей название политики «умиротворения». В Москве расценили Мюнхен как очевидное свидетельство изоляции Советского Союза. И в этом смысле отклик в Москве был связан не только с судьбой Чехословакии. Опасения о возможности объединенного антисоветского блока, казалось, получили подтверждение.

Результатом была еще не смена вех, но повод к возможной модификации советского внешнеполитического курса. Учитывая закрытость советского общества и особенности принятия внешнеполитических решений, возможность перемен официально не обсуждалась ни на заседаниях Политбюро, ни в телеграммах из Берлина.

Новые подходы могли рассматриваться в Москве и как следствие изменения реальной обстановки, и как некая аналогия с событиями 1922 года – советско-германского соглашения в Рапалло.

В глазах мировой общественности осуждались любые связи и контакты с нацистами. Советский Союз ощущал себя как активная антифашистская сила. Но теперь, после Мюнхена, в Москве, видимо, также размышляли о возможности контактов с Берлином.

Настроения и готовность к переменам были понятны в отношении Москвы, но возникает вопрос о намерениях в Берлине. Главной целью нацистских лидеров было мировое господство, в рамках которого покорение России и славянства в целом занимали преобладающее место.

На выставке в Москве в связи 80-летием подписания советско-германского пакта был представлен документ из германского Генерального штаба, датированный июлем 1939 года, с описанием плана действия Германии. В нем не скрывается намерение завоевать господство на европейском континенте. Упомянуты – Польша, Англия, Франция (в 1939 году) и Советский Союз (осенью 1941 года).

Важнейшим долговременным противником Германии всегда (особенно в ХХ столетии) оставалась Великобритания. На основании опыта Первой мировой войны и последующих событий в Германии продолжал существовать «кошмар» войны на два фронта.

В Берлине понимали, что Москва и Лондон будут пытаться договориться, и в этой ситуации, видимо, в Германии также были готовы к возможным модификациям.

Первым сигналом стал, может быть, не столь заметный факт, когда в январе 1939 года на дипломатическом приеме в Берлине Гитлер остановился рядом с советским послом и поговорил с ним, чего ранее не бывало. Ясно, что это был не только жест.

Советское руководство не сразу перешло к новациям во внешнеполитическом курсе. В первой половине 1939 года политика с советской стороны была двойственной. Москва согласилась на тройственные переговоры военных миссий с представителями Англии и Франции. Ход переговоров хорошо известен.

В современной польской историографии не очень хотят признать, что Польша оказалась одной из стран, от которой в большой мере зависел успех переговоров. С советской стороны на советско-англо-французских переговорах выдвигалось требование обеспечить проход советских войск через Польшу в случае агрессии (имелась в виду Германия). Но поляки не соглашались на такие условия.

Следует признать, что Польша на протяжении 1938–1939 годов не смогла определить свое место. Она либо искала соглашения с нацистской Германией, либо ориентировалась на Англию и Францию, но неизменно отказывалась сотрудничать с Советским Союзом. В итоге Германия напала на Польшу, а Англия и Франция не сделали ни одного шага, чтобы оказать Польше помощь после начала сентября 1939 года.

Одновременно с военными переговорами советская дипломатия активизировалась на прибалтийском направлении, стремясь также получить какие-либо благоприятные для СССР условия.

Единственное, что сделали Англия и Франция, – это были гарантии, которые они дали Польше в случае агрессии против нее. В Мюнхене и после него Чемберлен уверял общественность, что он привез мир, отдав Гитлеру часть Чехословакии. Но прошло лишь полгода, и Гитлер без всяких колебаний захватил и остальную часть Чехословакии.

Все эти события усиливали беспокойство Москвы.

Переговоры с Англией и Францией, о которых уже шла речь, не имели успеха. И все чаще в Москве подумывали о контактах с Германией. Явным жестом в этом направлении еще ранее стало смещение с поста наркома по иностранным делам М.М. Литвинова – известного англофила. Сменивший его на этом посту В.М. Молотов должен был олицетворять возможные перемены во внешнеполитическом курсе. Пока, на первых порах, они коснулись возобновления советско-германских контактов по торгово-экономическим вопросам. Сами по себе они еще не приобрели стратегического смысла, но служили примером переговоров со страной, против которой длительное время была направлена советская политика и пропаганда.

В этой ситуации действия Москвы во многом зависели от позиции Берлина. А в Германии, судя по многочисленным документам, летом 1939 года также обсуждались стратегические варианты.

Нацистские лидеры понимали, что после Мюнхена и последующих шагов Германии они вряд ли смогут получить что-либо еще от англо-французского блока. Одной из основных целей Германии была Польша. В Берлине понимали, что после получения Польшей англо-французских гарантий ее захват не будет для Берлина простым делом.

Стратегически, видимо, именно летом 1939 года в Берлине приняли решение сначала снять военным путем свои противоречия с Францией и Англией, а потом вернуться к «русскому вопросу». Но для выполнения первой задачи было желательно, а может быть, и необходимо достичь какого-то соглашения с Москвой.

Историкам ясно, что в тот период Англия и Франция явно не хотели идти на длительные соглашения с Москвой, вероятно, даже рассчитывая на какой-то новый вариант Мюнхена. Недоверие к Москве явно перевешивало здравый смысл и реальности; складывалось впечатление, что в Лондоне и в Париже больше думали о компромиссе с Берлином, чем с Москвой. Кроме того, французские и особенно английские лидеры вяло реагировали на нежелание поляков дать согласие на проход советских войск.

Итак, весной и в начале лета 1939 года в Берлине приняли решение попытаться договориться с Советским Союзом. Для нас наибольший интерес представляет, конечно, то, что происходило в Москве.

Мы уже отмечали, что международная изоляция Советского Союза вынуждала советских лидеров искать какие-то новые ориентиры. Начавшиеся в первой половине года контакты с немецкими представителями в Москве решили не только продолжать, но и активизировать.

Сначала, как уже отмечалось, это касалось прежде всего торгово-экономических вопросов. И завершились эти переговоры подписанием торгово-кредитного соглашения.

Важное само по себе, это соглашение демонстрировало, во-первых, очевидное стремление обеих сторон двигаться навстречу друг другу и, во-вторых, явно подготавливало возможность контактов по политическим вопросам.

Историки до сих пор продолжают обсуждать вопрос о том, кому принадлежала инициатива подписания советско-германского пакта и секретного приложение к нему. История показывает, что движение к соглашению осуществлялось с обеих сторон (и из Берлина, и из Москвы).

Для нас интересен вопрос об «авторстве» секретного приложения к пакту 1939 года. Многие историки утверждают, что инициатива с идеей раздела сфер интересов принадлежала Гитлеру и Риббентропу.

Наиболее резкие критики сталинизма считают, что именно в Кремле родилась эта идея. Вообще-то чисто формально предложение зафиксировать разделение сфер интересов в Восточной Европе пришло в Москву из Берлина. И намеки из Берлина о возможности реализации идеи раздела сфер влияния или интересов (очевидно, в первой половине августа), а затем – неожиданное предложение Гитлера о приезде в Москву Риббентропа и подписание пакта между двумя странами, получили положительный отклик.

И, судя по всему, в Кремле началась активная подготовка к приезду Риббентропа (немцы настойчиво предлагали в качестве даты 23 августа) и к заключению к пакту с Германией.

* * *

История приезда германского министра достаточно хорошо известна, как и последовавшие московские переговоры. Но в оценке пакта и особенно секретного приложения среди российских историков, как мы уже указывали, существуют разные мнения и ведутся дискуссии.

Для понимания современных подходов российских ученых надо учитывать существование постоянного раздражителя, который выражается в позициях историков, общественных и политических деятелей и представителей средств массовой информации стран Балтии и Польши.

Их позиция отличается крайней жесткостью, полным неприятием никаких других точек зрения, кроме обвинения СССР в имперском и антиправовом соглашении с Гитлером, и об ответственности СССР наряду с нацистской Германией за возникновение Второй мировой войны.

Прежде всего хотелось бы сразу же напомнить, что сама идея пакта о ненападении не была чем-то необычным. В 1930-х годах таких договоров было заключено немало. Сам факт аналогичного соглашения СССР с нацистской Германией имеет свои объяснения, особенно после Мюнхенского соглашения 1938 года.

Следующий весьма дискуссионный, особенно в Польше, да и в других странах, вопрос о том, что Советский Союз фактически дал согласие на нападение Германии на Польшу. Многие польские историки не хотят даже упоминать, что решение Гитлера вторгнуться в Польшу было принято еще в июне 1939 года, и вопрос состоял лишь о сроках нападения, намеченного на конец августа, и потом отложенного на неделю до 1 сентября.

Что касается самой идеи пакта, то, как мы уже указывали, для Москвы это решение было связано с двумя факторами.

Конечно, играли роль соображения геополитические. Подписывая соглашение, Советский Союз в целом уходил от непосредственной опасности войны с Германией, об угрозе чего постоянно шла речь на переговорах с Англией и Францией летом 1939 года. Одновременно СССР выходил из положения изоляции и как бы избегал своего постоянного страха об объединении основных европейских держав на антисоветской основе.

В то же время СССР сохранял роль важного фактора международной жизни, обеспечив себе условия для маневра.

Судя по многочисленным документам и оценивая последующее развитие событий, можно предположить, что в Москве сохранилось представление о возможности в перспективе столкновения с Германией. И в этом плане в Кремле, видимо, полагали, что, усиливая свои позиции в ряде стран Восточной Европы и получая выигрыш во времени, Советский Союз в случае возможной войны с Германией будет находиться в будущем в лучшем положении.

Представляется, что для оценки самого пакта и его последствий можно использовать понятия политических и «репутационных издержек» для Советского Союза вследствие подписанного с Германией пакта.

Прежде всего, речь идет о провозглашенной в Кремле идеологической близости Москвы и Берлина, то есть фактически социалистического Советского Союза и нацистской Германии. Это было более чем странно, учитывая, что в Германии не отказались от критики коммунизма, хотя и несколько смягчили ее. В Москве полностью прекратили критику фашизма, запретили использование сюжетов, в том числе исторических, касающихся Германии (наиболее ярким проявлением стал запрет фильма Эйзенштейна и т.п.). Эти идеологические шаги явно дезориентировали население Советского Союза, поскольку для советской общественности борьба с фашизмом была непременным атрибутом советской пропаганды и повседневной практики.

Сталин переориентировал Коминтерн на прекращение критики германского фашизма, дезориентировав коммунистические партии, многие годы считавшие фашизм и нацизм главной опасностью для Европы и всего мира. Из этого можно сделать вывод, что Сталин готовился отказаться от цели и практики мировой революции в пользу концепции национальных интересов. Логическим следствием и завершением такой переориентации стало решение о роспуске Коминтерна в 1943 году.

Вызывает явное недоумение заключение договора СССР с Германией 28 сентября 1939 года, названного «договором о дружбе и сотрудничестве».

В истории международных отношений проблема разделения сфер влияния всегда была связана с нарушением норм морали и международного права. В практике того времени превалировала идея геополитики и национальных интересов, а проблемы морали и т.п. не были на авансцене международных отношений и дипломатии многих государств мира.

Вот эти мнения легли в основу решения Съезда народных депутатов в 1989 году, давшего оценку и осудившего секретное приложение пакта именно в плане моральных аспектов и нарушения международно-правовых норм.

Именно все эти противоречивые явления, как мне кажется, также следует учитывать при многофакторном подходе к событиям 1939–1941 годов.

Хотелось бы обратить внимание на события, связанные с Польшей.

В отношении польских дел нынешние польские историки концентрируют свое внимание на положении населения тех территорий, которые отошли к сфере интересов Советского Союза после ввода советских войск в Польшу в сентябре 1939 года, называя действия Советского Союза оккупацией.

Действительно, в этих землях была проведена национализация промышленности и созданы колхозы и совхозы. Были распущены все политические партии, проведены аресты и депортации. Но это не было проявлением оккупации, то есть на этих территориях не существовало какого-то правового режима, отличного от остальных территорий Советского Союза.

При своем подходе польские историки почти не упоминают того факта, что руководители Англии и Франции, объявившие Германии войну после ввода нацистских войск в Польшу, не сделали ни единого шага на западном фронте против Германии. Как известно, этот период и это бездействие получили название «странной войны».

Что касается ввода советских войск на территорию Польши, то и английские, и французские политики в тот момент официально заявили, что в данном случае их гарантии, данные Польше, не действуют, и они не собираются вмешиваться в ситуацию.

Более того, в конце сентября 1939 года британское министерство иностранных дел выразило удовлетворение тем, что СССР ограничился вводом войск в Польшу до линии Керзона, и Красная армия не продвигалась на территорию центральной Польши.

Все эти события отнюдь не могут служить оправданием массовых депортаций и репрессий против польского населения и жителей Прибалтики в 1939–1940 годах, так же как и преступления в Катыни.

Мы приводим эти факты, чтобы еще раз подчеркнуть значение многофакторного подхода и учета различных аспектов проблемы.

Мне кажется, что не должно быть никаких иллюзий по поводу достижения консенсуса между историками разных стран в оценке событий 1939–1940 годах, поскольку существуют долговременные, в том числе и официальные позиции стран Балтии и Польши, а также ряда других государств.

В этой общей постановке вопроса важным является заявление министра иностранных дел Германии (вместе с директором Института современной истории в Мюнхене), что именно нацистская Германия и никто другой является ответственной за возникновение Второй мировой войны.

В современных условиях было бы важно достичь согласия между историками разных стран по двум моментам.

Во-первых, это согласие в признании того, что в оценке событий 1939–1941 годов существуют разные точки зрения. Важность такого подхода состоит в том, что само признание наличия таких различий – уже есть определенный консенсус.

Во-вторых, необходимо всеми силами избегать политизации этой проблемы и ее включения в современный международный политический контекст, а рассматривать на уровне дискуссии между историками разных стран.

Реализация этих факторов позволила бы вывести оценки событий 1939–1941 годов из политической в чисто научную сферу.

Видимо, осуществление этого согласия возможно в ходе длительного процесса. Одним из направлений подобного развития могла бы стать постановка проблемы 1939–1941 годов в более широкий исторический контекст международных отношений после окончания Первой мировой войны с учетом не только внешнеполитических, но и особенностей внутреннего развития стран-участников событий тех лет.

Феномен и практика холодной войны[4]

В течение нескольких лет мои научные интересы включали проблему происхождения, эволюции и окончания холодной войны.

Я уже упоминал о своем участии во множестве научных встреч в разных городах Европы и США. Особенно примечательными для меня стали, как я уже отмечал, конференции, организованные под эгидой Нобелевского института в Осло (конференция о событиях в Афганистане). В моей памяти и несколько лет работы над фильмом по истории холодной войны, который готовился в Лондоне BBC в сотрудничестве с CNN США.

В наши дни интерес к истории холодной войны проявился с новой силой. Он связан прежде всего с обострением международной ситуации, с новым резким противостоянием России с США и с Европейским Союзом.

Появилось большое число статей и комментариев о том, не наступила ли новая холодная война. И в этой обстановке история реальной холодной войны снова оказалась в фокусе общественного внимания.

И для ученых, и для широкой общественности очевидны слишком многие аналогии и события для сопоставления дней сегодняшних и времен холодной войны, хотя, конечно, существуют и принципиальные отличия. Все же большинство ученых согласно, что эпохи и развитие событий наших дней и почти 70-летней давности отличаются друг от друга.

Нам особенно интересно сопоставление эпох в плане формирования новой международно-политической системы. Сейчас многие наблюдатели согласны с тем, что мир находится на переломе, и что в нем происходит становление новой системы, нового мирового порядка.

Все-таки при всех особенностях опыт истории свидетельствует, что становление и эволюция всякой международно-политической системы включает в себя некоторые общие и постоянные элементы как часть эволюции всякой системы.

Сегодня я могу подтвердить свои прежние публикации по истории холодной войны. Для понимания моей позиции я часто возвращаюсь к содержанию и оценке в своих прежних работах.

* * *

Обращение к истории холодной войны в мировой историографии и публицистике в последние годы было связано с целым рядом причин.

Во-первых, появилась возможность привлечь большие массивы новых документов, прежде всего архивных. В этом плане первостепенное значение имели ранее недоступные архивы бывшего Советского Союза.

И хотя исследователи высказывали недовольство тем, что некоторые архивные материалы все еще недоступны, но в целом те документы, какие уже известны и введены в научный оборот, позволили проследить весь процесс перехода к холодной войне и конфронтации, понять смысл советских намерений и позиции других стран, проследить процесс принятия решений, соотнести вопросы идеологии и конкретной реальной политики.

В дополнение к советским, американским, английским, немецким и французским документам, как опубликованным, так и архивным, исследователи получили возможность воссоздать полную картину происходящих событий, сопоставляя документы с разных сторон и привлекая также огромное количество международной литературы.

Во-вторых, следует отметить, что в мире прошли многие десятки самых различных конференций и встреч, в том числе и с участниками непосредственных свидетелей событий тех лет, на которых обсуждались разнообразные аспекты проблем того времени. В начале 90-х годов появился международный проект по истории холодной войны на основе Центра Вудро Вильсона в Вашингтоне, который не только провел десятки конференций и встреч, но и издал специальные выпуски, в которых публиковались архивные документы ранее абсолютно не известные научной общественности.

Помимо Вашингтона, во многих странах были созданы специальные центры по изучению холодной войны: в России – на базе Института всеобщей истории Российской академии наук; в Англии – в Оксфорде и в лондонском Кингс колледж; в Германии – в университете в Эссене; десятки конференций прошли также в Италии, Франции, Чехии, Словакии, Китае, Японии, Вьетнаме и многих других странах.

В результате сложился некий network, своего рода сообщество, объединившее сотни исследователей истории холодной войны.

В-третьих, за прошедшие годы были изданы сотни монографий и статей, раскрывающих самые различные аспекты процесса происхождения, хода и окончания холодной войны. Авторы книг и статей порой весьма существенно различались по своим точкам зрения, что создавало возможность для дискуссий и сопоставления.

В-четвертых, рассмотрение проблемы облегчалось завершенностью процесса, тем, что холодная война закончилась.

Создавалась возможность раскрыть процесс в его законченном виде: от начала и до окончания. Тем самым перед нами предстает полная картина истории холодной войны, с характеристикой причин ее происхождения, с анализом ее этапов и с факторами, приведшими к ее концу. Исследователи могли сравнить цели участников при начале процесса с реальными результатами.

В-пятых, следовало особо поставить историю холодной войны в более широкий контекст. Как известно, в результате Второй мировой войны была оформлена новая международно-политическая система, получившая название Ялтинско-Потсдамской.

Вообще в мире сменилось несколько мировых международных систем: Вестфальская (после заключения мира в XVII веке), Венская (после наполеоновских войн и разгрома Франции), Версальская (после окончания Первой мировой войны) и, наконец, упомянутая уже Ялтинско-Потсдамская.

Историки получили возможность сравнить эволюцию и условия создания и функционирования этих систем, раскрыть их типологию, общие черты и особенности.

Изучение роли Ялтинско-Потсдамской системы облегчается также тем, что она завершила свое существование с окончанием холодной войны. Таким образом, есть все условия для того, чтобы проследить весь процесс функционирования этой международно-политической системы.

Прошедшие годы в изучении феномена холодной войны и Ялтинско-Потсдамской системы показали также необходимость междисциплинарного подхода, объединения усилий не только историков, но и политологов, юристов, социологов и экономистов. Это тем более важно, так как практически невозможно понять многие факторы развития событий без анализа экономических и правовых аспектов.

Кроме того, изучение истории холодной войны показало чрезвычайную плодотворность системного подхода, анализа событий именно с использованием тех методов, которые политологи применяют при изучении всяких, в том числе международных систем.

Наконец, оказалось необходимым включение в исследовательский процесс специалистов по внутренней истории различных стран. Многие аспекты внешней политики Советского Союза, США и других стран могут быть поняты и объяснены только в контексте внутренних процессов, лишь с учетом взаимосвязи факторов геополитических и идеологических, особенностей складывания и роли военно-промышленного комплекса в СССР по сравнению с ВПК в США и в других странах.

Все перечисленные обстоятельства обусловили не только интерес исследователей различных государств, но и в какой-то мере предопределили те существенные результаты и достижения, которыми было отмечено изучение событий послевоенной истории, особенно в последние годы.

Нужно также отметить интерес к этим историческим сюжетам со стороны широкой общественности. В результате совместного американо-британского производства на экранах многих стран мира, в том числе и в России, показывался многосерийный документальный фильм по истории холодной войны.

За это время было немало и других теле- и кинопередач, причем в разных странах Европы и Азии, издавались популярные книги и брошюры.

В 90-е годы по инициативе российских и британских специалистов в Лондоне начал издаваться специальной международный журнал «История холодной войны», с совместной российско-британской редколлегией и с представительным международным редакционным советом. Периодическое издание по проблематике холодной войны издается также в США.

Ценность нового подхода состоит в том, что он позволяет соединить проблему происхождения и начала холодной войны со складыванием Ялтинско-Потсдамской международной системы. Тем самым может быть рассмотрен вопрос, уже давно интересующий специалистов – о взаимоотношении холодной войны и всей системы международных отношений, существовавших в мире после окончания Второй мировой войны и до конца 1980-х годов. При таком подходе холодная война становится важной определяющей, но все же лишь частью общего развития международных отношений и всей послевоенной международно-политической системы.

Такой подход представляется весьма плодотворным и интересным.

Нет возможности даже просто перечислить те проблемы холодной войны, которые стояли и продолжают находиться в центре внимания историков. Поэтому мы остановимся лишь на некоторых, вызвавших наибольшие споры.

Прежде всего это вопрос о времени начала холодной войны. Известно, что в американской историографии, начиная с двухтомной монографии Д.Ф. Флеминга «Холодная война и ее возникновение», существовала идея, что холодная война началась сразу после русской революции 1917 года. Этой точки зрения придерживаются, как правило, историки «левого» направления.

Однако подавляющее большинство историков и автор рассматривают период начала холодной войны как время после завершения Второй мировой войны.

Другой вопрос, когда появились первые признаки надвигающегося противостояния между союзниками. В Национальном Архиве США исследователи находят документы периода войны, из которых следует, что в США в 1943 году была подготовлена записка, в которой Советский Союз рассматривался как главный противник. В распоряжении историков имеется документальная записка Сталину из НКВД, также датированная летом 1943 года. В ней говорится, что в послевоенное время главным противником Советского Союза будут Соединенные Штаты Америки.

Говоря об отношениях между союзниками, следует иметь в виду, что разногласия по поводу открытия Второго фронта, по поставкам по лендлизу и т.п. значительно усилились в 1944 году, по мере приближения победы над Германией. Постепенно обозначились главные линии разногласий, которые в дальнейшем переросли в жесткую конфронтацию. Главным пунктом стала судьба стран Восточной, Центральной и Юго-Восточной Европы, освобожденных от немецкой оккупации.

Западные союзники стремились всячески сохранить их в орбите западного мира. Дискуссии вокруг будущего Польши как бы сконцентрировали весь спектр противоборства. Борьба велась за каждый правительственный пост. В итоге в Польше, Чехословакии, Болгарии, Венгрии, Румынии, Албании и Югославии были образованы правительства с преобладанием «левых» сил. И очень скоро все эти страны провозгласили намерения строить социализм по советской модели.

В современной западной, особенно американской литературе имеется немало работ, авторы которых критикуют действия Рузвельта именно за то, что он «отдал» Советскому Союзу Восточную Европу. Конечно, оглядываясь сегодня назад, можно сказать, что Рузвельт и Черчилль уступили Сталину в вопросе о составе власти в странах Восточной Европы. Но сейчас очевидно, что это был компромисс, отражавший степень сотрудничества государств антигитлеровской коалиции.

Следует отметить и то, что идея разделения мира на сферы влияния была весьма распространена в то время и, как известно именно У. Черчилль предложил Сталину договориться о таком разделении в Восточной Европе. При этом в так называемом «процентном соглашении» британский премьер распределял проценты влияния между Советским Союзом и западными странами применительно к различным государствам в Центральной и Восточной Европе. Необходимо учитывать и внутриполитические обстоятельства: в странах Восточной и Центральной Европы были очень сильны «левые» настроения и желание кардинальных перемен. В последние годы во многих странах этого региона всячески продвигается идея, что они не были освобождены в 1944–1945 годах, так как на смену немецкой оккупации пришла советская оккупация, которая якобы продолжилась до конца 1980-х годов.

В связи с этим следует отметить следующее. Во-первых, методологически необходимо различать то, что произошло в 1944–1945 годах и позднее. Оценки исторического развития этих стран после 1945 года не могут влиять на непреложный факт роли Красной армии в освобождении Восточной Европы от фашизма. Без разгрома фашизма не было бы никакой истории в регионе Восточной и Центральной Европы.

Касаясь оценок развития этих государств после Второй Мировой войны, было бы очень странным и уничижительным к собственной истории как бы вычеркивать из нее почти 40-летний период, когда эти страны, выбрав определенный вариант развития, играли самостоятельную и часто весьма важную роль в мировой послевоенной истории.

Такой подход не исключает того непреложного факта, что они развивались по советской социалистической модели.

Новейшие документы показывают, что в последующие, особенно в 1970–1980-е годы эти страны, вопреки прежним оценкам, проявляли часто бóльшую самостоятельность от СССР, чем представлялось ранее. Их лидеры либо были даже более жесткими в своих идеологических и политических амбициях, либо позволяли себе бóльшую гибкость в отношениях с Западом.

Другой линией противоборства был германский вопрос. Здесь разногласия проявлялись в довольно острой форме уже с конца 1945 года. Разделенные части Германии шли разными путями; именно в Германии сталкивались и разные системы ценностей, и политические интересы бывших союзников в Европе в целом. Германский вопрос был постоянным источником кризисов, часто доходивших до грани столкновения.

При этом и те и другие боялись объединения Германии: СССР видел в этом угрозу возрождения «буржуазной» антисоветской Германии, а западные страны опасались распространения на Запад той системы, какая оформилась на востоке Германии. Именно в Германии был создан некий символ противостояния в виде Берлинской стены, разрушение которой символизировало конец холодной войны.

Одним из главных компонентов холодной войны была гонка вооружений. Сначала атомная монополия давала США серьезные преимущества в конфронтации с Советским Союзом. Советский Союз компенсировал это значительным перевесом своих войск и обычных вооружений, расположенных в Европе. Затем появление в СССР атомного и водородного оружия выровняло положение.

В итоге созданный паритет ядерных вооружений стал одним из главных признаков «биполярного мира»; причем обе стороны постоянно и пристально следили за поддержанием этого равенства.

Следует сказать, что несмотря на отдельные шаги по сокращению вооружений, осуществляемые в результате длительных переговоров, ядерный паритет поддерживался на весьма высоких уровнях, что было пагубно для советской экономики. Она функционировала с огромным перенапряжением, что особенно очевидно проявилось в кризисе советской экономики к началу 1980-х годов.

Холодная война, эпицентром которой была Европа, распространялась и на весь мир. Противостояние или борьба за влияние происходили в Азии и в Африке. Очень часто это противоборство приводило к затяжным локальным конфликтам, межнациональным и межэтническим, или прямым столкновениям двух систем, как это было в период Корейской войны. В дальнейшем холодная война привела к затяжному противоборству в Анголе, Мозамбике и Эфиопии. Таким образом, противостояние стало фактически общемировым. Оно охватывало и разные сферы, в том числе и международные организации, например, Организацию Объединенных Наций.

В общей системе конфронтации одно из центральных мест принадлежало идеологии. После несколько лет оживленных дискуссий и поисков новых документов историки все еще обсуждают вопрос о том, что преобладало в создании холодной войны и в ее эволюции.

В том, что касается Советского Союза, среди американских историков, не говоря уже о европейских, произошло как бы оформление двух противоположных точек зрения. Для одних – в основе всех действий Сталина и его окружения лежали идеологические цели и амбиции, в которых сочетались идеи мировой революции, расширения социализма и «вечные» цели российской имперской экспансии.

Для других – у Сталина и его единомышленников преобладали чисто прагматические намерения, то, что в международной практике получило название «Realpolitik».

Автору представляется, что обе точки зрения имели под собой основания, и одновременно обе страдают односторонностью, поскольку цели советской международно-политической стратегии были более сложными. Скорее можно говорить о синтезе, в котором органически соединились идеологические вопросы и реальные прагматические цели.

Следует подчеркнуть, что идеология играла весьма существенную роль и с западной стороны. Разгул маккартизма в США, преследование в США за коммунистические взгляды, общее наступление против «советской угрозы» составляли значительный компонент в противоборстве Запада и Советского Союза.

Изучение истории холодной войны в этом отношении позволяет сделать более общие выводы о роли идеологии и об ее взаимосвязи с политикой. Речь идет также о формировании «образов других» и закреплении стереотипов восприятия как среди элит, так и в массовом обыденном сознании. Сложившиеся стереотипы обладают значительной устойчивостью, и их преодоление всегда представляет собой сложный и часто весьма противоречивый процесс.

В перечне причин перехода к холодной войне необходимо упомянуть и так называемую проблему лидеров.

Для советского лидера взаимодействие с руководителями Англии и США было совершенно новым явлением. В течение десятилетий он находился в фактической изоляции. И вдруг Сталин почувствовал себя в положении равного перед Черчиллем и Рузвельтом. Они выказывали ему уважение и даже восхищение. Сталин вместе с Черчиллем разрабатывал разделение сфер влияния в Восточной Европе в 1944 году, а в 1945 году вместе с обоими лидерами Запада конструировал послевоенную международную политическую систему.

Все это увеличило престиж советского лидера и его самоутверждение. Многих интересовал вопрос: может ли сохраниться это сотрудничество и доверие, которое установилось между руководителями стран антигитлеровской коалиции и после войны? Но неожиданно ситуация в этом плане резко изменилась.

Накануне конференции в Потсдаме умер Рузвельт, а Черчилль и его партия во время конференции потерпели поражение на выборах в Великобритании, он потерял пост премьер-министра.

И уже в Потсдаме Сталин столкнулся с новыми западными лидерами, с которыми у него до этого не было контактов. По сведениям очевидцев, Сталин был крайне раздражен, он терял доверие к новым лидерам. К тому же новый американский президент Трумэн за спиной советского лидера провел испытания атомной бомбы, что резко усилило к нему враждебность со стороны СССР.

Подобное развитие событий создавало новый личностный психологический климат в отношениях между лидерами коалиции, что в немалой степени влияло и на межгосударственные отношения. Таким образом, и личностный психологический фактор сыграл свою роль в переходе к холодной войне и конфронтации.

В течение многих лет историки, дипломаты, журналисты и другие соревновались во взаимных обвинениях, возлагая на другую сторону ответственность за возникновение холодной войны. В 1950–1960-х годах историки-ревизионисты в США заговорили и об американской ответственности; затем З. Бжезинский написал в годы разрядки о фатальном стечении обстоятельств, приведших к холодной войне.

Хотя рецидивы попыток переложить ответственность на другую сторону не прекращались, мы разделяем позиции тех, кто считает, что возникновение холодной войны было результатом геополитических изменений после Второй Мировой войны, возрождении ценностных противоречий, которые усиливали резкую критику друг друга, взяв курс на конфронтацию и жесткое противоборство.

А дальше холодная война приобрела собственную логику развития, в которой борьба и конфронтации воспроизводили себя и продолжали усиливать международную напряженность.

* * *

Среди историков и политологов проходят дискуссии о сущности Ялтинско-Потсдамской системы и о том, в какой мере эта система была связана с холодной войной – либо вызвала ее, либо постоянно давала ей новые импульсы.

Ялтинско-Потсдамская международно-политическая система была сложным и противоречивым явлением. Ее создатели стремились сформировать новый мировой порядок, который должен был обезопасить мир от повторения только что закончившейся страшной войны.

Для этой цели создавалась Организация Объединенных Наций – главный гарант мира и безопасности. При этом вся система ООН основывалась на том новом соотношении сил, которое складывалось в результате победы над нацистской Германией.

В решениях Ялты и Потсдама закладывались общие согласованные принципы и решения, и одновременно из них проистекали острые будущие противоречия. Творцы Ялты зафиксировали некий status quo между Советским Союзом и Западом (прежде всего США). Все признают, что эта система в значительной мере базировалась на биполярном соотношении сил, и просуществовала она до окончания холодной войны.

Острая конфронтация и холодная война явились наиболее зримыми и очевидными компонентами Ялтинско-Потсдамской системы; но она не ограничивалась лишь этим. В период с 1945 года и до конца 1980-х годов мир пережил немало спадов и подъемов в развитии международных отношений.

Порой мир оказывался у порога военного столкновения (как случилось во время кубинского кризиса 1962 года и еще ранее Берлинского кризиса 1948 года). Но в рамках этой же системы был и первый «детант» и длительная, породившая столь много надежд, разрядка конца 1960-х – начала 1970-х годов, ознаменовавшаяся таким значительным достижением, как Хельсинский заключительный акт, да и весь так называемый Хельсинский процесс.

Ялтинская система и свойственный ей биполярный мир с характерной глобальной конфронтацией одновременно создали некую стабильную устойчивость. Создавалось впечатление, что основные участники событий выработали (сознательно или стихийно) некие правила игры, позволявшие избежать общего конфликта.

При этом конфронтация останавливалась как бы на границе столкновения (некоторые идеологи и политики так и определяли эту политику – «на грани войны»), но нигде эта грань не была перейдена. За 40 с лишним лет возникало много местных локальных конфликтов и даже войн, причем весьма ожесточенных, но главные державы – СССР и США вместе с своими союзниками смогли предотвратить большую войну и избежать столкновения между собой.

Политика «сдерживания» обосновывалась теоретиками и идеологами с обеих сторон. Очень часто мир находился в состоянии крайнего напряжения, но в итоге у главных противоборствующих держав хватило здравого смысла и воли, чтобы не ввергнуть человечество в пучину ядерной войны.

Холодная война закончилась, символом чего стало разрушение Берлинской стены.

А с распадом Советского Союза закончилось время и для Ялтинско-Потсдамской международно-политической системы. Уходили в прошлое жесткие глобальные противоречия, в том числе и в военно-стратегической сфере. С переходом России на рельсы рыночной экономики и с началом демократического процесса завершилось и время для острейшего идеологического противоречия.

Содержание международной жизни кардинально изменилось, и перед человечеством, казалось, встала задача строительства новой архитектуры и формирования новой международно-политической системы, отражающий мировые задачи и расстановку сил в начале XXI столетия.

Сегодня проблема истории холодной войны снова приобрела актуальность. Это связано с резким обострением международной ситуации, новой напряженностью в отношениях России и США и России и Европейского Союза.

Во многих исследованиях и в средствах массовой информации опять заговорили о новой холодной войне. В связи с этим обострился интерес к истории холодной войны, ее особенностям и эволюции. Утверждается, что существует слишком много аналогий периода холодной войны и современного этапа международных отношений.

Аналогия действительно существует в плане, например, обостренного отношения американской и части западно-европейской элиты к России. Но все же это разные эпохи и иная ситуация. Нет и идеологического противостояния, связанного с различными социально-экономическими системами, с глобальным противоречием капитализма и социализма.

Отличие эпох состоит и в том, что в каком-то отношении нынешнее противостояние содержит элементы непредсказуемости и неопределенности, тогда как в период холодной войны существовали правила игры, о которых мы уже писали. Кроме того, неизмеримо возросла негативная роль средств массовой информации, которые инициируют настроение русофобии.

И все же, как во всей истории, необходим и чрезвычайно важен исторический опыт. В этом отношении учет и обращение к опыту и урокам истории холодной войны полезно для понимания современного этапа.

Один из уроков длительного периода истории холодной войны, прежде всего, состоит в необходимости предупреждения тех угроз и рисков, которые могут привести к обострению на международной арене. Это означает, что противостоящие стороны должны проявлять сдержанность; избегать таких шагов и действий, которые могут рассматриваться другой стороной как проявление враждебности или угрозы.

Учитывая то, что в ядерный век военное столкновение чрезвычайно опасно для всех стран и для человечества, важно попытаться установить пределы и лимиты конфронтации или стремиться к минимизации опасных последствий взаимной неприязни.

Следует постараться понять намерения другой стороны, и, самое главное, всем необходима готовность к компромиссам для предотвращения конфликтов и для снижения уровня напряженности и противостояния.

Во все времена происходила смена согласия и союзов, вражды и войн. Это процессы стали как бы постоянными атрибутами исторического развития. Но опыт мировых войн ХХ столетия и глобальная угроза в случае ядерного конфликта заставляют сегодня думать о новых продуктивных механизмах предотвращения конфликтов и своевременного выхода из возникающих рисков и угроз.

Россия и Европа

По характеру своей работы я часто бывал в разных странах Европы и однажды, кажется, в начале 1980-х годов, попал на конференцию во Франции, на которой один из участников делал доклад об «идее Европы». Меня заинтересовала эта проблема, и я познакомился с многочисленными трудами по данной теме.

Я понял, что фактически речь идет о восприятии Европы как некоего единства, как культурно-психологической общности. В эту тему входит и история многочисленных проектов объединения Европы, существовавших с XIV века и завершившихся созданием Европейского Союза.

С этого времени я «вошел» в европейскую тему, и она заняла практически ведущее место в моих научных интересах. Я опубликовал книгу «Европейская идея в истории. Взгляд из Москвы». Это была весьма необычная тема. Когда я принес в издательство рукопись, редактор с удивлением спросил меня: «А что это за идея Европы?»

Но вскоре после выхода в свет книги на русском языке ее издали в Германии на немецком языке и в Англии – на английском.

Постепенно из этой большой темы я сконцентрировался прежде всего на проблеме «Россия и европейская идея», а в более широком смысле – «Россия и Европа». С этой темой я выступал на многих международных конференциях, затем и с лекциями в Лондоне, Оксфорде, Париже, Берлине, в странах Балтии и т.п. Недавно вышла моя книга в Париже «Европейская идея и Россия». Издавалась новая работа и в России – «Российский европеизм».

Обращаясь сегодня ко всем этим книгам, я все более убеждаюсь, что тема «Россия в Европе» не только не уходит на второй план, но интерес к ней даже усиливается как в России, так и в странах Европы.

Объективным фактом является и то, что этот интерес сильно политизирован.

И в этой ситуации сегодня мне кажется целесообразным обратиться к этой проблеме и, в том числе, оценить то, что написал ранее, и то, что я думаю сейчас, в первом двадцатилетии XXI века, – о нынешней России и ее месте в Европе и в мире в более широком плане, об исторических судьбах Европы и о перспективах ее развития или упадка.

Сначала снова обратимся к истории вопроса. Еще много веков назад авторы первых европейских проектов затрагивали тему России.

Одни включали Россию в число европейских стран, которые могли бы составить предлагаемые общеевропейские общности и институции. Но другие обозначали Европу без России и без Англии, т.е. пространство, называемое в 1970–1980-х годах прошлого века как Европа «от Бреста и до Бреста».

В политическом и культурном планах перелом в восприятии России в Европе произошел в XVIII веке. Этот процесс проявился в экономике и торговле, где после «великого посольства» Петра I началась активная торговля стран Европы с Россией и стал массовым приезд в Россию многочисленных промышленников и купцов.

XVIII век стал примечательным и в культурно-цивилизационном плане. Связи российской императрицы Екатерины II с французскими просветителями открывали новую страницу в культурном взаимодействии России с Европой. Одним из результатов этого взаимодействия было проникновение в Россию идей европейского Просвещения. Новейшие исследования показали, что эти идеи находили в России последователей и сторонников.

В международно-политическом плане Россия постепенно становилась непременным участником европейского концерта. Особенно ярко это проявилось в XIX столетии, когда после разгрома наполеоновского нашествия Россия стала ключевым вдохновителем, главной силой и душой Священного Союза. Да и на самом Венском конгрессе российский император Александр I был в центре внимания, и именно он «строил» посленаполеоновскую Европу.

В XIX столетии сложился тот самый европейский баланс, европейское равновесие, которое стало постоянным атрибутом международного европейского развития и истории европейской дипломатии.

И в эти же годы с наибольшей силой и остротой развертывались дискуссии в самой России об ее идентичности, «самости», о принадлежности к Европе и т.п.

Речь идет о широко известных разногласиях и противостоянии западников и славянофилов. В течение многих лет в советской историографии это противостояние оценивалось довольно упрощенно. В сущности, позиции сторонников западничества и славянофильства по многим проблемам внутреннего развития совпадали. Но в оценке российского прошлого и при оценке перспектив страны они, конечно, существенно различались. Это противостояние на многие годы раскалывало российское общество; это разделение продолжалось и в ХХ столетии, и ощущается в наши дни.

Сторонники российской «самости», которых иногда называют почвенниками, считали, что в духовном и цивилизационном планах Россия не просто отличается, но и противостоит западным цивилизационным моделям. По их мнению, так было в древности, в феодальную эпоху и особенно в XIX веке. Фактически они отрывали Россию от мирового развития; для них духовное наследие, православие были скрепами российской идентичности, которые не просто отличали страну и народ от Европы, а противостояли индивидуализму и потребительским основам европейского общества и Запада в целом.

Но разделение позиций представителей двух течений не было таким уж однозначным. В трудах многих российских литераторов и философов конца XIX – начала ХХ веков обосновывались особенности российской цивилизации, в том числе и в историческом контексте. Одновременно многие из этих же деятелей отнюдь не отрицали органических связей России с европейскими странами; да и сами они подолгу жили в Европе.

Сложность всей этой проблемы состоит в том, что Россия в действительности отличается очевидным своеобразием. В географическом плане это фактически единственная страна, которая располагается и в Европе, и в Азии.

Россия – многонациональная и многоконфессиональная страна. Присутствие в стране многовекового ислама отличает Россию от Европы, где ислам – явление последнего времени. В этом контексте Россия демонстрирует мирное и конструктивное сожительство мусульман с христианским, православным миром. Да и в отношении христианских ценностей российское православие также отличается от католической или протестантской Европы.

И в то же время реальная жизнь XIX и начала ХХ столетия ярко подтверждала неразрывную связь России с остальной частью Европы. Экономические инвестиции Франции и Англии в Россию, создание блока Антанты и другие факторы служили тому подтверждением.

Российские люди XIX и начала ХХ веков считали себя европейцами. И это были не только деятели типа Герцена или Огарева, Тургенева или Чаадаева и т.п., но и русские помещики и промышленники, дворяне и разночинцы и т.д.

ХХ век внес новые краски в проблематику «Россия и Европа». Большевики, победившие в 1917 году и почти на 70 лет установившие в стране Советскую власть, внесли иной идеологический подтекст в отношении к Европе. Они объявили своей конечной целью мировую революцию, в которой важнейшее место отводилось поддержке революции прежде всего в Европе.

Россия для Европы казалась страной повышенной опасности. Со своей стороны, в идеологическом плане для Советского Союза буржуазная Европа была враждебна как оплот капиталистических порядков и как космополитическое зло.

Но несмотря на эти идеологические факторы, Советский Союз активно развивал экономические, торговые и культурные связи со странами Европы.

Эпоха после Второй мировой войны создала в Европе принципиально новую ситуацию. Многовековые проекты и дискуссии о европейском единстве привели к появлению Европейского Союза. С точки зрения внутреннего развития, создание Европейского Союза поставило на повестку дня вопрос о взаимоотношении и взаимодействии общеевропейских реалий и институций с национальными интересами, с исторической идентичностью разных стран, культур и традиций.

Объединение экономическое и финансовое, общие подходы в сфере образования и социальных услуг, общая внешняя политика, даже порой противоречащая национальным международным и геополитическим интересам, все-таки не привели к нивелировке культурно-психологического своеобразия различных европейских стран и народов.

Время от времени лидеры различных стран Европы вспоминают о своих обидах к соседним странам, и тогда появляется стремление к обращению к своим «особенным» историческим традициям, к культурной или цивилизационной идентичности.

Многие, особенно небольшие или «средние» государства Старого Света высказывают недовольство преобладанием или даже диктатом со стороны Германии иФранции при решении общеевропейских проблем.

Особое положение в ЕС и специфические интересы стран Центральной и Восточной Европы, а также Юго-Востока и Балкан побуждает их вспоминать старые времена и постоянное соперничество в Центральной Европе.

В общем европейском раскладе на протяжении многих веков особое место принадлежит Англии. Мы уже упоминали, что в ряде европейских проектов их авторы как бы выводили Англию за скобки общеевропейских интересов и будущих реалий.

Да и само формирование Европейского Союза в течение многих лет сталкивалось с проблемой участия в нем Великобритании. Парадокс состоял в том, что одним из первых, кто публично призвал к объединению Европы, был Уинстон Черчилль в своей известной речи в Цюрихе в 1946 году. Несмотря на это Великобритания долго находилась вне Европейского Союза и вступила в него во времена Маргарет Тэтчер – лишь спустя 16 лет после подписания Римского договора в 1957 году. «Своеобразные» отношения Великобритании с ЕС завершились брекзитом и выходом из Европейского Союза.

Для европейского континента постоянной проблемой в ХХ столетии и особенно после Второй мировой войны были взаимоотношении с США. США оттесняли Европу на второстепенные позиции в экономическом и финансовом планах. США стали сверхдержавой, определявшей судьбы биполярного мира наряду с Советским Союзом. После распада СССР Соединенные Штаты посчитали себя единственной оставшейся сверхдержавой, и их главенство в отношениях с Европой сохранилось.

В современных условиях эта проблема чрезвычайно обострилась после президентских выборов в США и с приходом к власти Д. Трампа в 2017 году.

В последние годы европейские страны и Европейский Союз в целом подвергаются новым вызовам и испытаниям. Речь идет о новых «азиатских гигантах» – Китае, Индии, Японии и ряде других государств.

Они бросили вызов не только Европейскому Союзу, но и США. Именно это привело к тому, что заговорили о новом «закате Европы», как это явление впервые 100 лет назад было охарактеризовано в известной книге Освальда Шпенглера «Закат Европы». Действительно, вес и значение Европы (в лице Европейского Союза) значительно уменьшились. Под влиянием этих событий некоторые аналитики, в том числе и в нашей стране, призывают Россию переориентироваться с Европы на Восток.

В числе аргументов в пользу такого смещения акцентов во внешней политике нашей страны выдвигаются не только факторы геополитические (что в какой-то мере объяснимо), но и соображения культурно-цивилизационного плана.

Применительно к Европе хотелось бы сказать следующее.

Трудности для Европы в нынешних условиях очевидны. Кроме уже указанных сложностей отметим ценностный кризис. Брюссельская бюрократия и преобладание чиновнического духа над идеями отцов-основателей европейской интеграции вызывает недовольство в широких кругах европейской общественности. Расширившийся Европейский Союз создал значительные трудности для процесса принятия требующих консенсуса решений.

Но все это не дает оснований для утверждений о «закате Европы». Экономически и политически Европейский Союз, да и весь континент в целом, сохраняет позиции одного из важнейших и лидирующих актеров современного мира.

Европа по-прежнему остается культурно-цивилизационным центром современного мира. Идеи Шпенглера о постоянных упадках всяких культур всегда вызывали скепсис и возражение. Бурное развитие евразийского мира отнюдь не принижает значение европейской культуры и цивилизации, в том числе и в современном мире.

Европейские системы образования, лидирующие (после США) позиции по числу нобелевских лауреатов и многое другое принадлежат всему миру, и Европу продолжают считать центром притяжения для многих стран и народов.

Не будем забывать о роли античного наследия, об эпохе Возрождения и Просвещения, о том, что многие современные ценности и правовые установления – это наследие европейской истории (Французской революции и т.п.).

Не следует «перегибать палку», как это часто бывало, и считать европейские трудности «закатом Европы». Другой вопрос – это естественное стремительное возвышение ряда стран Востока, их становление как новых мировых центров силы, что повышает интерес к их прошлому, традициям, к их культуре и цивилизации.

Одна из проблем Европы – перспективы и прогноз на будущее.

В современном мире вообще довольно сложно давать какие-либо долгосрочные прогнозы ввиду экономической и политической нестабильности. В общем цивилизационном плане Европейскому Союзу предстоит найти решения, которые помогут адаптировать ислам (и как религию, и как уклад жизни) в европейскую реальность. Не случайно, во многих трудах и прогнозах специалистов фигурирует термин об «исламизации Европы». Наибольший опыт в этом контексте накоплен в Германии, где турецкая диаспора насчитывает уже более 3 млн человек.

Приток беженцев из стран Ближнего Востока и Африки продолжается, создавая проблемы для многих государств Европы.

Еще один из вариантов и способов адаптации связан с расширяющимся составом Европейского Союза. Это прежде всего страны на юго-востоке Европы и на Балканах. Они усиливают экономическое неравенство в Европе, несмотря на все усилия Брюсселя.

Мы уже упоминали об исторических «обидах» одних европейских стран в отношении других. Неким символом исторического примирения было германо-французское сотрудничество, покончившее с длившемся веками противостоянием этих стран.

Но этот пример не стал универсальным. Старые «обиды» сопровождают польскую историю и современность, ее прошлые взаимоотношения с Германией, Россией, Украиной, Швецией и т.д. Греция и Македония, Греция и Великобритания, Сербия и Косово – этот список взаимных претензий в Европе можно продолжить.

В жизни Европы обозначились и принципиально новые моменты. В течение многих послевоенных десятилетий США сохраняли фактическое преобладание и даже контроль над Западной Европой. Он выражался в явном экономическом доминировании, в ядерном и военном «зонтике», обеспечивающем безопасность Европы и защиту от возможного противника.

Новая ситуация возникла после кардинальных перемен в стратегии и политике США, поставивших во главу угла собственные интересы – и экономические, и внешнеполитические. Эти перемены сопровождались явными антиевропейскими заявлениями и действиями.

И, употребляя снова термин «адаптация», отметим, что Европейскому Союзу и отдельным европейским странам предстоит найти новые формы адаптации к изменившимся условиям.

Одним из проявлений этой адаптации может служить и явный поворот европейцев к Востоку. Стратегическое экономическое соглашение между Европейским Союзом и Японией демонстрирует эту новую ориентацию Европейского Союза. Если к этому добавить серьезно расширяющиеся связи Европейского Союза с Китаем, то станут очевидными те задачи и решения, которые стоят перед лидерами стран Старого Света.

При этом Европа остается традиционной «законодательницей мод» в сфере культуры, науки и образования.

Суммируя все эти факторы и обстоятельства, отметим, что Европа, теряя многие прежние преимущества, остается лидирующим игроком в мировом концерте – и в области экономики, и в геополитическом контексте, и тем более в сфере культуры и развитии цивилизации.

* * *

Я уже отмечал, что одним из основных направлений моих научных интересов была проблема «Россия и Европа».

Обращаясь сегодня к этой тематике, я могу повторить, что она не только сохраняет, но и усиливает свое научное и общественное значение.

Некоторые историки и политологи, ратующие за поворот России на Восток, даже пытаются доказывать, как уже отмечалось, что Россия больше принадлежит к азиатской цивилизации, чем к европейской.

Мне представляется, что такая точка зрения конъюнктурна и противоречит реальной многовековой истории. Геополитические интересы России требуют нашего всестороннего внимания к Азии и Дальнему Востоку, к осознанию значения и роли Евразийского континента в мировой истории. Но это отнюдь не снимает того очевидного факта, что Россия принадлежит к Европе о чем свидетельствует история, традиции и наша идентичность.

И в этом вопросе не следует шарахаться в другую сторону.

Поэтому я считаю свои труды по европеизму в России весьма актуальными в современных новых дискуссиях.

Если понимать европеизм в самом широком смысле слова, то есть в плане отношения и восприятия Европы как определенной общности, то можно с полной определенностью сказать, что и «российский европеизм» имеет длительную традицию.

Он включал в себя несколько компонентов.

Прежде всего, уже упомянутое внимание представителей российской общественной и политической мысли к проектам объединения Европы. Многочисленные исторические документы дают основание сделать вывод, что в петербургских салонах начала XIX века хорошо знали проекты Руссо и других европейцев. Директор Царскосельского лицея В.Ф. Малиновский составил в начале XIX века обширный проект объединения Европы, в котором в концептуальном и в конкретно-практическом плане обрисовал Россию как неотъемлемую часть Европы и непременного участника «общеевропейского строительства».

В течение XIX века многие представители общественной и политической мысли неоднократно обращались к тем проектам и общеевропейским идеям, которые распространялись в Европе. В начале ХХ века Россию не обошли стороной и лозунги Соединенных Штатов Европы.

И здесь уже обозначился очевидный водораздел в подходах к европейским идеям. Причем, если в середине XIX века идейное размежевание западников и славянофилов условно можно соотнести со сторонниками и противниками европеизма, то теперь активными противниками общеевропейских теорий выступали большевики. Известна резкая и жесткая критика со стороны Ленина лозунгов и планов Соединенных Штатов Европы; в Москве оценили известные планы Пан-Европы Куденхове-Калерги как «империалистические», нереальные и т.п.

Столь же негативно восприняли в Кремле и первые шаги европейской интеграции после Второй мировой войны. В конце 1950-х и в 1960-е годы Политбюро ЦK КПСС специально рассматривало известные планы Шумана и Плевена и помимо их политического осуждения отвергало возможность участия Советского Союза в европейских планах и проектах.

Но в середине 1970-х годов, подключившись к Хельсинскому процессу, советские лидеры приняли один из составляющих компонентов европеизма – общую ответственность стран и жителей Европы за безопасность Европы и за ее роль в развитии международных отношений.

Окно, прорубленное Петром I в Европу, и просвещенные абсолютистские методы Екатерины II приближали Россию к Европе (в том числе и в интеллектуальном плане), но они не снимали глубокого расхождения и даже раскола в российской общественной и политической мысли в отношении к европейским ценностям.

Идеи российской самобытности, понимаемые часто не только как отличные, но даже враждебные Европе, в разных вариациях пропагандировались в России в XIX и в ХХ столетиях. Очень часто в этом сходились российские реакционеры и либералы. «Русская идея» во многих сочинениях и трактатах противопоставлялась идее европейской.

Советское время добавило к этому новые «аргументы». В идеологических постулатах той эпохи европеизм трактовался как выражение космополитической теории и практики, как воплощение отрицательных черт буржуазного либерализма и реформизма. Со своей «колокольни» советские идеологи имели все основания так считать, поскольку действительно на протяжении многих десятилетий европейские идеи развивались в русле европейского либерализма и реформизма.

Ситуация начала меняться во второй половине 80-х годов ХХ столетия. При всей метафоричности и утопизме горбачевская идея «общего европейского дома» с участием Советского Союза ознаменовала новый этап в эволюции «российского европеизма».

Как бы ни относиться сегодня к горбачевской эпохе, его выступление в Страсбурге на заседании Европейского парламента открывало новый этап в российском отношение к европейским ценностям. Депутаты Европейского парламента стоя рукоплескали словам советского партийного генсека о том, что мы принимаем такие основополагающие ценности, как принципы приоритета прав человека и гражданского общества, гуманизма и пацифизма.

События конца 1980-х и 1990-е годы в России во многом изменили отношение к Европе со стороны российской политической элиты и на уровне массового обыденного сознания. Следует признать, что и ранее антизападничество в Советском Союзе не имело антиевропейской направленности. Скорее оно выражалось в антиамериканизме, питаемом не отторжением американских ценностей, а попытками США утвердить за собой главенство в мире.

Но одновременно с этим в 1990-е годы снова проявились те особенности и тенденции, которые не позволяли говорить о совпадении «русского» и «классического» европеизма. Оживленные и порой весьма острые дискуссии о судьбах России, ее прошлом и будущем, о ее историческом предначертании с новой силой вышли на поверхность. Именно на этой основе возник неожиданный всплеск интереса к евразийству как своеобразной антитезе европеизму.

И в этой связи возникает более общий вопрос о природе подобных взглядов и настроений и о том, почему этот феномен столь устойчив и распространен в российской политической мысли и в российском элитном и массовом сознании. В этом же контексте, видимо, кроется и ответ на вопрос о характере «российского европеизма», его трансформации и будущем.

Можно выделить несколько факторов.

Сначала отметим географическое и геополитическое положение России. Ее огромные территории расположены и в Европе, и в Азии. С древнейших времен российская цивилизация формировалась во взаимодействии влияний и Запада, и Востока. И это взаимодействие не могло не сказываться на формировании политического и культурного сознания российского населения. Сказывалось оно и на настроениях российской элиты. Пожалуй, ни одно государство мира не имеет такого географического и природного разнообразия и таких различий в экономическом и культурном развитии.

Конечно, ускоренная модернизации в конце XIX и в начале ХХ века и усилия советских лидеров по унификации страны и выравнивания уровней ее различий существенно изменили политическую и культурную карту страны, но они не могли устранить различий двух великих цивилизаций (Запада и Востока), и культурно-исторических традиций.

Обращаясь к современным процессам, отметим, что в трактовке европейских идей с акцентом на культурно-психологические факторы, на теории европейской идентичности и на восприятии самого понятия «европеец» некоторые западноевропейские общественные деятели и представители научной и культурной элиты часто еще далеки от признания за Россией и ее гражданами «европейского статуса».

В прошлом, да и в настоящее время во многих странах Запада (Европы и США) всячески внедряются антироссийские стереотипы и представления. Помимо политических элит большую роль в этом играют средства массовой информации.

В начале XXI века взаимоотношения Европейского Союза с Россией резко обострились. Обвинения в российский адрес, враждебные санкционные действия сопровождались новыми утверждениями о «российском экспансионизме» и призывами объединить европейцев против России. Подобные шаги ставили под сомнение российскую принадлежность к Европе, явно противопоставляя Россию и Европу (скорее Европейский Союз). При этом некоторые идеологи и политики Европейского Союза называли эти действия стратегическими, рассчитанными на длительный период. Подобная недружественная по отношению к России позиция Европейского Союза и США побуждает многих в России обратиться к истории и вспомнить о постоянном стремлении многих европейских политиков к «сдерживанию России».

Примеры такой тенденции были и в XIII веке (движение тевтонского ордена и папства). Позднее, в XVII веке в период так называемого «смутного времени» была польская интервенция. Яркий пример того же рода – наполеоновское нашествие в начале XIX столетия, Крымская война и т. п.

В XX веке идея сдерживания России была ясно выражена американскими и европейскими адептами холодной войны.

Термин сдерживания России употребляется многими и сегодня для оправдания антироссийских санкций и т. д.

Представляется все же, что подобная политика будет иметь последствия больше конъюнктурные, чем стратегические.

Во-первых, она не разделяется многими странами Европейского Союза, объясняющими свою солидарность необходимостью, а не стратегическими соображениями.

Во-вторых, российская принадлежность к Европе и роль России в европейском развитии не может быть поставлена под сомнение из-за действий чиновников из Брюсселя. Она подтверждается всей историей, традициями и ролью России, в том числе и в нынешнюю эпоху развития Европы.

Экономические связи России со странами Европы, подключение России ко многим политическим, культурным, образовательным и научным европейским проектам, несомненно, способствовали утверждению и эволюции связей России со странами Европы.

Этому во многом содействует дальнейшая активизация личностного фактора в повседневной жизни и многочисленные поездки российских граждан в европейские страны.

Говоря о восприятии в России европейских ценностей и достижений, необходимо отметить огромное влияние русской культуры и искусства на Европу. Страны Европы продолжают жить под влиянием произведений Достоевского и Чехова, Толстова и Солженицына, Чайковского и Рахманинова. Выставки художников «Серебряного века» и сегодня собирают многомиллионную аудиторию.

События последних санкционных лет показали и в более общем плане, что такие связывающие народы явления, как культура, искусство, наука и образование – универсальные по своей природе, – оказывают значительное влияние, и они важнее чем санкции и политические пристрастия.

Взаимодействие российской культуры с культурой различных стран Европы – это постоянный необратимый процесс. Большое значение имеют и экономические факторы. Торговые связи, взаимодействие бизнеса России и других стран Европы служат значимым вкладом в постоянное и долговременное сотрудничество России с европейскими государствами.

Учитывая негативные, а порой даже враждебные антироссийские действия руководителей Европейского Союза, Россия, видимо, в своих связях с Европой будет делать акцент на двусторонние отношения с отдельными европейскими странами. Поэтому само понятие и сущность «российского европеизма» будет трактоваться не только как развитие отношений с Европейским Союзом, а как восприятие и понимание Россией своей принадлежности к Европе, к ее истории, традициям, культуре и ценностям, а также осознанием непреходящей роли России в современной Европе и в ее будущем развитии.

Часть вторая

Историк об истории

По материалам российских сми 2013-2021

Год 2013

СССР и Литва в 1939–1945 годах.

Академик Александр Оганович Чубарьян: «В научном мире не разговаривают на языке ультиматумов»

16.01.2013, «Янтарный мост», Елена Юркявичене

После презентации в МИДе Литвы второго тома сборника документов литовских и российских историков «СССР и Литва в годы Второй мировой войны» наш корреспондент (еженедельника «Экспресс-неделя». – Сост.) встретился с главой российско-литовской комиссии историков с российской стороны, академиком, профессором Александром Чубарьяном – директором Института всеобщей истории Российской Академии наук (РАН).

– Не секрет, что точка зрения российских и литовских историков на новейшую историю не совпадает: при подготовке первого сборника шли большие споры из-за разной трактовки факта присоединения Литвы к СССР в 1940 году – Литва уже после этого издала закон об уголовной ответственности за отрицание оккупации. Как при наличии таких разных трактовок историкам удалось согласовать интерпретацию исторических фактов?

– Когда нам предложили работать над проектом, я отнесся к нему скептически: многие мои коллеги считали, что выпустить совместный труд по такой острой теме, как события 1939–1945 годов, почти невозможно, учитывая политизированный характер всей проблемы и разные мнения сторон на этот счет. И когда мы начали работать над документами, особенно для первого тома, то действительно выявились существенные разногласия в оценках исторических фактов. Было много споров и дискуссий, но главная цель достигнута: сборник вышел в свет, а через семь лет увидел свет и второй том.

Однако в этих изданиях мало интерпретаций: только вводные статьи и комментарии, но именно документы дают представление о том, что происходило тогда, и в этом – главный позитивный смысл этого издания. Оно показывает, что историки, ученые, если они стремятся уйти от политизации фактов, клише и стереотипов (хотя полностью уйти от этого невозможно), могут сотрудничать. А второй том, как мне кажется, интересен тем, что он затрагивает еще одну очень острую тему: жизнь Литвы в советское время.

Когда 10 назад я впервые озвучил ее в беседе с моими литовскими коллегами, они отнеслись к этому предложению с большим напряжением. Советское время в Литве нельзя оценивать однозначно: были депортации, ссылки, но тогда же, в начале 1940-х годов, была создана Литовская Академия наук, открывались театры, теле- и радиовещание велось на литовском и еврейском языках, повышались зарплаты учителям, крестьянам и т.д.

Почти половина тома посвящена международной проблематике: тому, как на присоединение Литвы реагировало международное сообщество. Там приводятся полные стенограммы переговоров Сталина с Черчиллем, Сталина с Рузвельтом, Молотова с Иденом и Черчиллем в отношении Прибалтики и в том числе Литвы. Литовские коллеги довольно скептически относились к тому, что я, не приемля термин «оккупация», употреблял определение, которое официально употреблялось в отношении Литвы – инкорпорация: документы, подтверждающие это, приведены в этом томе.

Ну и наконец очень существенный момент: положение Литвы в период фашистской оккупации. Я знаю, что сейчас в Литве много внимания уделяется проблеме холокоста, и это хорошо. Но в этом томе есть документы, свидетельствующие о массовом истреблении еврейского населения в Литве, в котором, к сожалению, принимали участие некоторые литовские граждане. То есть этот том подтверждает, что историю нельзя окрашивать лишь в черно-белые тона.

– Задержка с выпуском второго тома связана трудностями нахождения компромиссных решений?

– В первую очередь это было связано с финансированием, но у нас были и острые дискуссии по поводу некоторых документов. Литовские коллеги очень хотели поместить документы, в частности донесения бывшего литовского посла в Англии, который жестко выступал против Советского Союза. Так как документов было очень много, я возражал. Но полгода назад я приехал в Литву, и мы договорились, что публикуем только четыре документа, и российская сторона дает комментарии.

Мы прокомментировали со ссылкой на английские источники, что этот человек никого в Литве не представлял, а его дипломатический статус был не подтвержден правительством Великобритании. Поэтому он выражал свою точку зрения как частное лицо. Вот в таком компромиссном варианте эта проблема была разрешена. Были разногласия по поводу трактовок восстания 22 июня 1941 года, в котором по нашим документам (мы их представили), конечно, участвовала часть литовского населения, но организовано оно было в Германии. Мы дали к этим документам свой комментарий.

– Можно ли сказать, что по этим вопросам достигнут консенсус?

– Нет, консенсуса нет, есть точки зрения. Литовские историки продолжают считать, что в восстании участвовала какая-то часть литовского населения, но документы ясно свидетельствуют, что его организовал германский посол.

– Политическая элита Литвы неоднократно заявляла, что отношения с Россией имеют шанс улучшиться лишь при условии признания факта оккупации Литвы Советским Союзом. Наш парламент [парламент Литвы. – Примеч. ред.] даже принял закон «О компенсации ущерба от советской оккупации»… Как вы относитесь к таким надеждам Литвы – они имеют основание?

– Во-первых, в научном мире не разговаривают на языке ультиматумов – «вот, вы признайте, а мы тогда»… А во-вторых, я не вижу никаких оснований для того, чтобы российские ученые и общественные деятели изменили свою точку зрения. Я не политик и могу смело сказать, что некоторые современные политики, добиваясь признания «оккупации», стремятся вовсе не к научной точности определения действий СССР, а преследуют практические и политические цели, в том числе и финансового характера.

Это создает абсолютно тупиковую ситуацию. Во-первых, литовское правительство, созданное в 1940 году, состоявшее большей частью из коммунистов и левых, тоже представляло часть литовского народа. Во-вторых, есть документы, которые свидетельствуют о том, что у Советского Союза не было цели физически уничтожить литовский народ. Научные дискуссии могут продолжаться, но важно, чтобы они не свелись к политизированным, идеологическим интерпретациям. История не должна быть заложницей политики, а политика не должна быть заложницей истории. Но это в теории, а на практике, к сожалению, сейчас многие обращаются к истории с этой целью.

Что касается требований «компенсации ущерба», то хорошо бы тоже вспомнить историю: в 1922 году на Генуэзской конференции страны Запада предъявили советской России финансовые претензии, требуя оплатить царские долги и возместить ущерб от национализации предприятий. А Москва привезла встречный иск о компенсации за ущерб, нанесенный ей Западом, – все вопросы сразу были сняты. Экономика Литвы в советское время развивалась довольно успешно. Поэтому, если начинать предъявлять взаимные претензии, это может далеко завести.

Мне кажется, что это вообще бесперспективное дело, которое только ухудшает отношения между двумя странами.

– Существует ли в России единый взгляд на события, предшествовавшие началу Второй мировой войны, в частности, на пакт Молотова–Риббентропа?

– Пакт Молотова–Риббентропа обрел такую политическую остроту, что вокруг него продолжаются дискуссии. Оценки очень разные: отчасти они связаны с противоречивостью обстановки того времени, с тем, что там действительно учитывались проблемы безопасности и стремление застраховаться от возможной войны с Германией, но это не делает секретные приложения к этому правовому акту, разделившие сферы влияния, моральными.

– Можно ли исторический процесс оценивать с позиций морали?

– Есть точка зрения, что мораль и политика – вещи несовместимые. Безусловно, любая политика служит определенным политическим интересам, и в этом смысле она ангажирована на то, чтобы защищать не моральные принципы, а конкретные политические интересы страны. Но, с моей точки зрения, тут должен быть ограничитель – желательно, чтобы политика не противоречила основным моральным ценностям. То есть политики не должны использовать силу, насилие, ксенофобию в качестве инструментов достижения политических целей.

И в России сейчас ставится довольно сильный акцент на морально-этические принципы. Отчасти это связано с ролью церкви: и православная, и католическая церковь очень активно оперирует этими понятиями. Мораль должна быть определяющей при выборе политических решений, иначе политики опять могут прийти к ситуации, когда цель оправдывает средства, как это было при тоталитарных режимах. Мы уже дважды были свидетелями пересмотра оценки исторических событий – существует ли правда истории?

– Английский историк, специалист по истории Советского Союза, главный редактор «Таймс» во время войны как-то написал, что историй столько, сколько историков. Что-то в этом определении есть: мы располагаем миллионами фактов, а значит, уже в самом принципе их отбора элемент субъективности, не говоря про их интерпретацию. Так что это деликатный, непростой вопрос.

– Ну, например, Гражданская война в России, революция: у белых была своя правда, а у красных – своя. Одно время считалось, что красные – это и есть правда истории, а все, что делали белые, – от лукавого. Сегодня оценки поменялись на противоположные. Так же, аристократия, знать считались врагами, а теперь об императорах говорят как о святых. Правда состоит в том, чтобы продемонстрировать разные факторы; консенсус состоит в том, чтобы показать и то, и другое.

Да, был пакт Молотова–Риббентропа, и никуда от этого не денешься, но он и последующий договор в сентябре 1939 года вернул Литве Вильнюс. Сложно оставаться объективным в отношении к своей истории, ведь на нее накладываются современные политические баталии. Но историю нельзя рисовать только черно-белыми красками: в ней было и то, и другое, и третье.

– Стремление уравнять сталинские и гитлеровские режимы, закон «О компенсации ущерба от оккупации» – все это связано со стремлением определенных политических кругов посеять чувство вины у России и русских за свою историю. Нас призывают взять на себя ответственность, покаяться…

– Мне лично не в чем каяться, ведь я в этом не участвовал. Например, если чей-то дедушка совершил преступление и его посадили в свое время, то с внуков, что – тоже не снимается ответственность? Россия не может отвечать за то, что сделали руководители Советского Союза. Мы с вами осуждаем депортации, но сами не имеем к этому отношения и не должны каяться.

Одна система не может каяться за другую систему. Тем более, что тема покаяния, поднимаемая современными политиками, это не проявление морально-пацифистского сознания, а тоже политическая цель. Историческая память предполагает моральное осуждение, моральные оценки. Историческая политическая память сложнее, чем культурная.

Мертвые и живые.

В совместном российско-немецком учебнике истории германские ученые написали главу о Сталинградской битве

01.02.2013, «Российская газета», Елена Новоселова

Русские и немцы пишут совместный учебник истории, где право изложить события Сталинградской битвы предоставлено германским ученым. Об этой сенсационной новости, а также о том, как переломный момент во Второй мировой войне трактуют в стане наших военных союзников и противников, в канун 70-летия победы под Сталинградом мы беседуем с одним из авторов российско-немецкой версии войны академиком РАН Александром Чубарьяном.

– Пересмотр итогов Второй мировой войны, судя по количеству публикаций, еще долго будет служить темой для зарубежных историков. Сталинградская битва тоже вызывает сомнения у ваших коллег за рубежом?

Александр Чубарьян: Прошло уже 70 лет, но до сих пор продолжаются дискуссии, связанные не только с конкретными событиями в Сталинграде, но и с общей оценкой битвы. Споры начались сразу после войны. Особенно в Германии. Вышли книги, посвященные истории Сталинграда в Англии, в США. Сразу же обозначился один дискуссионный вопрос: является ли битва поворотным пунктом истории Великой Отечественной войны?

– А есть сомнения? В наших учебниках, по-моему, нет.

А.Ч.: Лично я поддерживаю тех наших историков и военных, которые считают, что в Сталинграде был поворот. Впрочем, есть и те, кто уверен: войну переломила битва под Курском, потому что там были разгромлены крупные бронированные силы нацистской Германии. После Сталинграда война продолжалась больше двух лет. Поэтому вопросу о «поворотном пункте», к примеру, в германской историографии было посвящено так много внимания.

– Какие темы особенно волнуют немецких историков?

А.Ч.: Сразу же после Нюрнбергского процесса они подняли тему ответственности за Вторую мировую войну. Как известно, главная вина была возложена на Гитлера, его окружение, нацистскую партию, СС, гестапо. А вот военные были как бы выведены из круга тех, кто отвечал за ужасы, разрушения и жертвы. Речь шла о том, что они выполняли приказ. Прошло время. И в 2011 году состоялось заседание германского бундестага, на котором обсуждалась проблема нападения Германии на Советский Союз. В первый раз в послевоенной германской истории! К этому времени в Германии образовался круг политиков и историков, которые много писали о готовившейся Сталиным превентивной войне Советского Союза против Германии. Однако полтора года назад все пять партийных фракций, представленных в германском парламенте, единодушно осудили Германию за нападение на СССР. Одновременно в германской историографии усилилась линия, поддерживающая идею о том, что немецкие солдаты, в частности в Сталинграде, были жертвами нацистского режима. Эта тенденция подпитывается большим количеством литературы, связанной с бомбардировками союзной армии, прежде всего англичанами, немецких городов – Дрездена и других, где были сильные разрушения. Для немцев это весомый аргумент в пользу мнения, что немецкий народ был не только жертвой нацистов, но и неоправданной жестокости союзников.

– А что писали и пишут о Сталинграде эти самые «союзники»?

А.Ч.: Как раз об этом мы будем на днях говорить на конференции «Международная панорама Сталинграда». Один крупный английский историк написал, что для Германии был больнее даже не военный, а моральный крах под Сталинградом. Впервые за все время Второй мировой войны немцы терпели такое колоссальное военное и моральное поражение. Эйфория по поводу победоносных войн, которые вела Германия, стала проходить. Пошли крамольные разговоры о недальновидности фюрера, который не согласился с предложением Паулюса выйти из кольца русских. Германия объявила трехдневный траур, который потряс всю страну. На последовавшей вскоре международной Тегеранской конференции Черчилль и Рузвельт поздравляли Сталина прежде всего за победу под Сталинградом. Город превратился в символ: для нашей страны – победы, для Германии – поражения. Ни в одном городе мира нет улицы Курска, но есть площадь Сталинграда в Париже, там же метро имени героического города. Однако, к сожалению, должен сказать, что во многих западных школьных учебниках Сталинграду и Второй мировой войне в целом сегодня отводится очень мало места.

– А чему там уделяют внимание?

А.Ч.: Подробно расписываются итальянские события, действия союзников в Северной Африке, Второй фронт. Это идет в общем контексте попытки принизить решающую роль советского фронта и Советского Союза в победе. Добиться своего ведь можно по-разному: в виде прямого отрицания или просто замалчивания. Скажем, на молодых европейцев гораздо эмоциональнее воздействует то, когда пишут, что союзники превращали в руины немецкие города, чем описание руин Сталинграда. Получается, что память о войне теперь у каждого своя.

– Учебник в соавторстве с немецкими учеными, которые напишут главу, посвященную Сталинградской битве… Это сенсация?

А.Ч.: Мы уже три года работаем над совместным учебным пособием, где в том числе есть глава, посвященная Сталинградской битве. Это действительно делается впервые. Кстати, поляки вместе с немцами пытались написать такую книгу 20 лет, и ничего не получилось. Так вот, когда мы начали обсуждать с немецкими коллегами идею этого учебного пособия, естественно, встал вопрос о Второй мировой войне. Немцы были готовы обсуждать и Московскую битву, и Сталинградскую, все этапы войны, разные их оттенки. Мы составили план нового учебника. Долго говорили о его структуре и решили, что это не будет последовательное пособие, где рассматриваются события год за годом, месяц за месяцем. А просто выберем какие-то ключевые моменты. Скажем, начнем с Октябрьской революции в России и Германской революции. Пишем либо общие статьи, либо каждый свою по параллельным сюжетам. К примеру, пакт Молотова–Риббентропа – видение с обеих сторон. Из 20 написанных статей получилось 15 совместных. Но по пяти сюжетам ни мы, ни немцы не хотели отходить от своих позиций. В истории Второй мировой и Великой Отечественной войн по обоюдному согласию решили осветить три сюжета: пакт Молотова–Риббентропа, Потсдамская конференция и Сталинград. Статью по Сталинградской битве написал немецкий историк. Поскольку книга еще не вышла, я не сторонник того, чтобы раскрывать все детали, но могу сказать, что есть целый ряд положений, по которым немецкая позиция мне импонирует. Например, в статье подчеркивается, что гитлеровский режим Германии – это преступники, а немецкие солдаты оказались жертвами этого режима.

Впрочем, для россиян Сталинград – прежде всего святыня. Поэтому мы решили в новом учебном пособии дать и свою точку зрения на события 70-летней давности. У немецких коллег свой стиль написания, а мы подчеркивали самоотверженность наших людей, их героизм.

– По немецкой логике должно получиться так: если были жертвы, то среди них были и герои?

А.Ч.: Нет, ни о каких своих героях они там не пишут, только о жертвах режима.

– А как немецкие авторы описывают героические проявления со стороны советских воинов? Что сказано, к примеру, о доме Павлова?

А.Ч.: Про это почти ничего. Но много пишут о советских репрессиях, о заградотрядах. Вообще, героический пафос слегка приглушается, когда речь идет о нашей истории. И это одна из причин, почему мы все же решили написать параллельную главу. И там мы не будем скрывать, что был знаменитый приказ: «Ни шагу назад!» Были и заградотряды. Но люди-то наши сражались насмерть потому, что на кону стояла судьба страны, судьба их родных. И это не просто пафос, это реальные настроения войны.

– Когда историки пытаются подсчитать количество жертв Сталинграда, «карты им путают» так называемые «добровольные помощники» – это наши люди, которые сражались на стороне немцев. Их в плен не брали, а расстреливали на месте. Сколько их было?

А.Ч.: Около пятидесяти тысяч. Во многих случаях в отношении этих людей заседали военные трибуналы.

– Сталинград – город, который носил имя «отца народов». Гитлер боролся практически лично с ним. Насколько победить было для Сталина психологически важно?

А.Ч.: Здесь скрыта определенная символика и для немцев, и для наших. В стратегии войны Сталинград сыграл очень важную роль. После поражения немцев Италия вышла из войны, Япония и Турция отказались вступать в войну. И в жизни Сталина Сталинград играл совершенно особую роль. Дело в том, что есть документы, из которых ясно, что Ленин осуждал Сталина за неудачные военные операции в Царицыне в годы Гражданской войны. Поэтому мне кажется, что подсознательно он хотел реабилитироваться в 1942–1943 годах, закрыв эту неприятную страницу своей жизни разгромом немцев под Сталинградом.

– Когда говорят о моральной ответственности немецких солдат и их больной совести, приводят слова генерала Паулюса: «Вы только выполняли приказ». Что это был за человек?

А.Ч.: Паулюс являлся одним из любимых маршалов гитлеровского руководства, очень квалифицированный военный, «цвет нации». Весьма культурный, из старой немецкой военной аристократии. С достоинством. Он и в плен сдавался с достоинством. Хотя мог покинуть армию. Считал, что несет ответственность за все, что происходит. Паулюс не смог добиться у Гитлера разрешения вывести войска из «кольца». И считал это большой ошибкой. И хотя генерал был очень близок Гитлеру, я думаю, что если бы он был в Германии, то мог бы участвовать в оппозиции против Гитлера. Это следует из его характера и принципов. Но это, конечно, только предположение.

Наше школьное прошлое.

Академик Александр Чубарьян о больных вопросах школьной истории

21.02.2013, «Российская газета», Елена Новоселова

Прошлое нужно уважать, о нем следует говорить на хорошем русском языке, а читать о нем – в учебниках без внутренних противоречий и двойных толкований. Такие напутствия российским ученым-историкам дал Президент России Владимир Путин. Значит ли это, что в истории теперь будет главенствовать единственно правильный взгляд на сложные моменты прошлого?

Об этом наш разговор с директором Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном.

Александр Чубарьян: Главная мысль Президента о том, что учебники должны быть основаны на единой концепции. Вообще-то идея некой унификации подхода к учебникам обсуждается уже давно. На последнем съезде учителей истории, который был осенью прошлого года, этот вопрос тоже поднимали. Кроме того, я собирал авторов учебников. Было около 30 историков. И мы решили по наиболее актуальным вопросам школьной истории выработать консенсусный подход. Ведь детям приходится очень трудно, когда, к примеру, на параллельных курсах по отечественной истории XX века и мировой новейшей истории им предлагают разные оценки. Не всякий учитель сможет выйти из положения. Мы составили перечень вопросов, по которым особенно чувствительно отношение общества к истории.

– Например?

А.Ч.: режде всего это оценка истории Великой Отечественной войны. Большой разнобой в учебниках по последним 20 годам истории нашего государства. Настолько большой, что некоторые авторы предлагали ограничить концепцию истории 1990-ми годами. Образование древнерусского государства тоже вызывает споры.

Президент говорил об учебниках, где на конкретных примерах рассказывалось, что судьба страны создавалась единением народов, традиций и культур.

– Глава государства упомянул о 989 национальных культурных автономиях и союзах, которые существуют в России. Какой нужен учебник, чтобы история всех народностей была в нем отражена?

А.Ч.: Идею единства страны и культур, консолидации страны, отраженную в учебниках, я очень поддерживаю. Мы готовим предложения по совершенствованию регионального компонента учебников: здесь действительно нужно навести порядок. Часто трактовки региональных приложений противоречат федеральным учебникам. И это недопустимо. Я считаю, что нужны какие-то общие рамки, принципы подхода к освещению исторических эпох. Это может быть, например, культурно-этнологический подход или какой-то другой. Но у всех региональных приложений этот подход должен быть единый, общий.

– И все же, при таком пристальном внимании к теме школьных учебников, как на партах появляются книги, трактующие Великую Отечественную войну в духе «Ледокола» Суворова?

А.Ч.: Экспертиза учебников должна быть усилена, это бесспорно. Сейчас за нее у нас отвечают РАН и РАО. Мне кажется, что к этой работе нужно активнее привлекать учителей-историков, делать мониторинг их оценки существующих учебников. К слову, недавно утверждены новые стандарты по истории, которые не включают в себя содержательных элементов. Там говорится только о компетенциях учеников.

– Как обществу понимать слова Президента о том, что учебники должны быть построены в рамках «уважения ко всем страницам нашего прошлого»? А ГУЛАГ?

А.Ч.: Уважение к истории как патриотический элемент, который присутствует у всех народов, не исключает оценки и понимания ошибок, трудностей, преступлений. Это общепризнано. Гордиться своей страной не означает забвения и умолчания о тех периодах, которые оставили горький след в истории нашего государства.

– Положа руку на сердце, ответьте: смогут ли наши историки выработать единый взгляд на прошлое?

А.Ч.: Но речь же не идет о едином взгляде. В науке всегда будут люди с противоположными точками зрения. Они пишут монографии, защищают диссертации. Мы говорим лишь о концепции освещения нашей истории в средней школе, с учетом психологических и возрастных особенностей молодого поколения, с учетом того, что история как один из важнейших гуманитарных предметов должна выполнять и воспитательную роль. Но это не значит, что в исторической науке мы начнем добиваться единообразия оценок всех событий.

Школьников направят общим курсом.

Историки выработают единый подход к преподаванию истории

26.02.2013, «Московский комсомолец», Марина Лемуткина

Количество школьных учебников по истории вскоре предельно сократится, а учителям придется демонстрировать «единый подход» к освещению основных проблем отечественной истории – именно это предложил Президент Владимир Путин. Как после этого будет выглядеть главный гуманитарный предмет, решит специально созданная рабочая группа, рассказал «МК» директор Института всеобщей истории РАН, академик Александр ЧУБАРЬЯН.

– Александр Оганович, сколько учебников по истории останется в нашей школе? По одному на параллель?

– Точную цифру вам сейчас никто не назовет, но, конечно, одного учебника, по которому будут учиться все – с 1-го по 11-й класс, – быть не может, это понятно. Пока речь идет лишь о создании рабочей группы для выработки общей концепции подхода к преподаванию истории в средней школе. Причем в ее состав наряду с учеными, чиновниками и деятелями культуры войдут также и учителя.

Хочу подчеркнуть: речь идет не только об учебниках, по которым в школе изучается общий курс, но также и о тех, что написаны для так называемого регионального компонента. То есть регион имеет право добавлять к федеральной программе дополнительные дисциплины. (Например, в Москве в течение нескольких лет изучали москвоведение, предмет, отсутствующий в программах других регионах. – «МК».) Качество этих учебников вызывает очень большую озабоченность, а некоторые и вовсе противоречат тому, что изучается в общем курсе. Думаю, в ближайшие два-три месяца комиссия определится и в этом отношении.

– Оппоненты идеи сильно опасаются, что «единая историческая концепция» и «единый школьный учебник» ознаменуют возврат к единомыслию советского образца…

– Скажу вам больше: кое-кто говорит и о «единомыслии» вообще в исторической науке! На самом же деле это не так. Наука не может развиваться в каком-то одном направлении: она по определению выходит на разные точки зрения, разные подходы. Для науки это нормально. А вот в школе дело обстоит иначе. Не уверен, что на каждую параллель должен остаться один-единственный учебник по истории, но 30–40 учебников, как сейчас, точно не нужны! Не надо только думать, что их можно «отменить» в один момент. Написать хороший учебник – работа большая и длительная. Так что с нынешними учебниками надо будет искать консенсус. Кроме того, нам явно понадобятся учебники по истории с разной степенью подробности. К примеру, в отличие от учебника для общеобразовательных классов средней школы учебник для профильных школ должен быть сложнее. И, возможно, содержать разные подходы к той или иной исторической проблеме. Таким образом, в каких-то учебниках будет больше единообразия, а в каких-то – разнообразия.

Но вот где точно должно быть представлено разнообразие подходов, так это в новых пособиях для учителей. Они не только должны знать основные точки зрения в исторической науке, но и быть в состоянии объяснить их своим ученикам.

Александр Чубарьян отвечает на вопросы Владимира Познера

31.03. 2013, Первый канал

Создание единого учебника истории требует самого широкого общественного обсуждения, и главное – экспертной оценки сообщества учителей. Такое мнение высказал в эфире программы «Познер» директор Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

В. ПОЗНЕР: Позавчера, в пятницу, встречаясь с членами Общероссийского Народного фронта, Президент Путин вновь коснулся вопроса о создании единого учебника истории для школ. Он употребил выражение «канонической версии» этого учебника.

Две недели назад, находясь в этой студии, министр образования господин Ливанов говорил о разных вещах, мы с ним коснулись многих вопросов, но оказалось, что наибольший интерес в Интернете и не только в Интернете вызвал его ответ на мой вопрос, а когда, собственно, появится такой учебник. Он сказал: «Примерно через год». А сегодня гость программы – это человек, который по моим, скажем так, агентурным данным, возглавит работу по созданию этого единого учебника истории для наших школ. Это директор Института всеобщей истории РАН Александр Оганович Чубарьян. Добрый вечер.

А. ЧУБАРЬЯН: Добрый вечер, Владимир Владимирович.

В.П.: Скажите, пожалуйста, а эти агентурные данные – правильные?

А.Ч.: Мне об этом не известно. Я знаю, что сейчас это в процессе обсуждений, как подходить и кто будет заниматься созданием единого учебника. Так что никакого, по-моему, решения на этот счет нет. Во всяком случае, ко мне никто пока не обращался. Хотя я участвую во всех дискуссиях, которые связаны с этим.

В.П.: Надо полагать, что вы будете принимать в этом участие.

А.Ч.: Участие – наверняка.

В.П.: Хорошо. Прежде чем обсуждать эти вопросы, я бы хотел коснуться некоторых вопросов, относящихся непосредственно к вам и к представлению или к определению того, что есть история как наука. Вообще определений очень много и довольно много едких. Я приведу вам три. «История – это всего лишь всеми согласованная басня», – так сказал Наполеон Бонапарт. «История пишется победителями», – сказал Черчилль. И наконец, «Сами чернила, которыми пишется история, это всего лишь жидкие предрассудки», – так сказал Марк Твен. А по Чубарьяну, что такое история?

А.Ч.: Для меня история – это сорт и вид памяти. А поскольку память органически присуща каждому человеку, она существует (история) и для каждого человека, и для общества в целом. Теперь есть термин, называется «коллективная память, историческая память». Это память о прошлом.

В.П.: Хорошо. Вы учились на историческом факультете МГУ в одно время со мной. Вы только окончили в 1956 году, я – в 1958 году. Так вот, 1956 год – согласитесь, это был переломный год для истории России, поскольку тогда, собственно, состоялся XX съезд и разоблачение культа личности Сталина. Какой вообще из исторических переломов запомнился вам больше всего? И в силу каких причин? И кроме того, с чем труднее всего было расстаться из того, к чему вы привыкли? Вы можете вспомнить это?

А.Ч.: 1956 год я, конечно, хорошо помню. Но еще до него большим впечатлением для меня были годы, когда я еще учился на историческом факультете, до XX съезда. И, конечно, у меня в памяти продолжались все-таки эти проработки, продолжался этот идеологический пресс. Уже потом задним числом я общался с людьми, которые жили и во времена охоты на космополитизм, и так далее. Поэтому для меня XX съезд, конечно, и 1956 год как для молодого человека был переломный, стопроцентно.

В.П.: Он был переломный позитивно для вас тогда, когда вы вспоминаете? Или это был для вас шок?

А.Ч.: Нет, это для меня был абсолютно точный позитив, потому что это было связано с моими родителями, с моим папой, который занимал определенное положение, но испытывал довольно сильно на себе все эти идеологические нападки системы. Я прекрасно помню это. Дядька мой родной, брат моей мамы, был уволен из Московского университета в начале пятидесятых годов. Поэтому я знаю эту обстановку в семье. Я тогда встретил это с большим воодушевлением.

В.П.: Уж если мы говорим о переломных моментах. 1991 год и прекращение существования Советского Союза. Это вы как восприняли?

А.Ч.: Я воспринял это раньше еще, на несколько лет раньше. Для меня эта вся перестройка… Я до сих пор это вспоминаю, когда совершенно неведомые нам десятки тысяч людей, которые выходили на улицы Москвы и их никто не гнал туда. Они выходили с лозунгами гласности, свободы. Вот это для меня – на всю жизнь. Это для меня был переломный момент, который вызвал у многих моих коллег огромное воодушевление. Поэтому 1991 год – он как бы фиксировал то, что уже произошло. Хотя сам факт краха не коммунистической системы, а сам крах советского государства (я уже помню и тогда, я уже был взрослый человек совершенно) вызывал во мне очевидные сожаления и опасения за будущее.

В.П.: О вас один из ваших коллег отозвался таким образом: «Не слышит того, чего не хочет слышать. Родившийся в 1931 году ученый не принадлежит к имперски настроенным ястребам истории. Однако напрасно также ожидать, что Чубарьян будет игнорировать политический курс своего государства и его нужды». Как вам эта оценка? Она не лишена оснований?

А.Ч.: Я думаю, что нет. Не лишена.

В.П.: Хорошо. Слова сатирика Задорнова о том, что Россия – это страна с непредсказуемым прошлым, они известны всем, разные люди понимают их по-разному. Я думаю, что речь идет вот о чем. Что каждый раз, когда меняется власть в России, история переписывается, и поэтому всегда она непредсказуема. Она переписывается так, как того хочет власть. Что думаете вы, что он имел в виду, когда говорил о непредсказуемом прошлом?

А.Ч.: Я не знаю, но он все-таки сатирик, он так любит эпатировать публику. Все-таки я думаю, что-то, что произошло у нас в стране после девяностых годов, оно достаточно устойчиво и ясно. Мне кажется, что мы не занимаемся сейчас переписыванием заново всей истории. Мы взяли курс в девяностые годы (профессиональное сообщество историков), и, в целом, я думаю, по крайней мере, большинство идет в том направлении, как оно было взято.

Но сам предмет истории такой, что он внутренне имеет склонность к различным интерпретациям. Был такой английский историк, очень известный, Эдвард Карр, один из самых крупных специалистов по истории Советского Союза. Он написал 8 томов истории нашей страны, редактировал «Times» во время войны, консервативный человек, он как-то сказал, что «историй столько, сколько историков». Потому что каждая история пропускается через голову. В общем, факт становится доступным, пройдя через голову каждого человека, в данном случае историка. Это, конечно, крайний релятивизм, но в этом что-то есть все-таки.

А раз это так, раз в исторических представлениях много субъективного, то каждая эпоха рождает и других людей. И мне кажется, это естественно, что появляются разные интерпретации, разные точки зрения. И слава богу, что они у нас теперь есть.

В.П.: Я бы сказал, что они пока у нас есть. И хочу как раз об этом с вами говорить. Я еще раз вспомню Президента Путина, который до встречи в Ростове-на-Дону сказал, что в учебниках по истории такое написано, что у него волосы встают дыбом. Возможно, что и у вас волосы встают дыбом при чтении некоторых исторических, скажем так, работ.

Хочу спросить: что служит оценкой объективности, точности и честности исторического учебника? Встают или не встают волосы дыбом – это ладно. Наверное, важно, у кого они встают дыбом (это тоже не без значения). Но, например, если взять такую историю, как взятие Казани Иваном Грозным. С точки зрения России – это одно, а с точки зрения татар – это совсем другое. Татары читают русское изложение, и у них, вероятно, волосы дыбом, и наоборот. Как тут примирить? Что объективно? Что реально? Или их несколько реальностей и несколько правд?

А.Ч.: Я думаю, скорее близко то, что вы сказали сейчас в конце. Понимаете, история наполнена фактами, это многофакторный процесс. Это мой главный тезис, который я сейчас стараюсь продвигать уже много лет. И, соответственно, к ней и подходить надо. Это не черно-белая картинка. Поэтому то, что взятие Казани имеет интерпретацию и не только одну, а в себе несет один и другой элемент, и это совершенно нормальное явление.

В.П.: Я почему вас спрашиваю? Представим, у нас учебник. Я вообще зря сказал «Россия», потому что я имел в виду русских и татар. У меня учебник, единый учебник для Российской Федерации. Я – русский, вы – татарин. Как сделать так, чтобы нас обоих устроило то, как это изложено?

А.Ч.: Я вам скажу, что сейчас есть федеральные учебники, по которым обучаются и в Москве, и в Казани. Они приняты, утверждены, рекомендованы, и, насколько я понимаю, нынешний учебник описывает события взятия Казани, и это отличается от того, как описывалось в советское время. По крайней мере, те учебники, которые я знаю, дают достаточно, мягко говоря, сбалансированную картину, показывая как всякое историческое событие, что они имели плюсы и минусы, методы и так далее. Но в Казани, как во всех регионах России, есть так называемый региональный компонент. То есть к федеральному учебнику в каждой республике издается свое нечто вроде приложения, которое утверждается у них там на месте. И вот очень часто здесь есть полный разнобой т.е., нет единого подхода. Это не значит, что они должны быть совершенно одинаковы по содержанию, но я думаю, что это государственная проблема, что в них и оценочные суждения расходятся с федеральным учебником. Поэтому и встал вопрос о том, что люди, которые учатся в Казани, читают в федеральном учебнике одно, а в региональном – другое. Значит, речь идет о том, чтобы выработать такую концепцию, которая была бы приемлема и показывала реальные события…

В.П.: Вы полагаете, что это возможно?

А.Ч.: Я думаю, что это возможно. Владимир Владимирович, я год назад собирал авторов действующих учебников. Их было человек 30, люди разных воззрений. Хотя я должен сказать, что у нас есть некая мифология. Учебники последние лет 10 все-таки похожи друг на друга. И вот мы собрались и начали говорить о том, что есть некие базовые вещи, по которым можно просто договориться. В каком смысле? Учебник – это все-таки особая материя. В монографии, в книге можно писать все, что хочешь. И это правильно. А в учебнике надо выработать какой-то критерий, какие-то принципы подхода. Это очень сложная вещь. И мне кажется, это имел в виду наш Президент.

В.П.: Хорошо. Я надеюсь, что, может быть, он это и имел в виду. Но я уверен, что многие другие имеют в виду совсем иное.

А.Ч.: Может быть. Но вы сослались на его позавчерашнее выступление. Самое важное, что было для меня в этом выступлении, что он сказал, что учебник должен иметь главной целью научить учащихся мыслить.

В.П.: Тут я не могу спорить, я с этим совершенно согласен. И надеюсь, что это так. Значит, вы сами говорите, что есть три вопроса, которые вызывают наибольшее разногласие у наших историков. Это вопрос образования древнерусского государства, это Великая Отечественная война и вопросы, связанные с нею, и наконец, это последние 20 лет. И вы говорите по этому поводу, что «эти темы представляют собой непосильную задачу для наших учебников». Во-первых, почему, если это так? И во-вторых, если это непосильная задача, может, тогда не надо их в учебники включать? Как быть?

А.Ч.: Я не помню, чтобы я сказал слово «непосильная».

В.П.:Я вас уверяю, что мы не передергиваем.

А.Ч.: Нет, вы – нет. Это, может быть, я сам передернул себя. Первое, что касается образования древнерусского государства, – это сложный вопрос не столько для нас, сколько для наших отношений с соседями, прежде всего с Украиной.

В.П.: Не только с Украиной, очевидно. Но не со Швецией же? Хотя, Рюрик, может быть, оттуда.

А.Ч.: С Украиной прежде всего. И я должен сказать, что в общем и целом, то, что касается нас, мы нашли консенсус с украинскими коллегами. И я думаю, что в этом направлении мы будем идти и дальше. Что касается Великой Отечественной войны, то я имел в виду не потому, что это непосильная задача, а потому что это особое место в истории нашей страны. Особо чувствительное место, на которое общество очень реагирует. В конце концов, я вам скажу, при всем значении того, что было в начале XIX века, общество не очень сильно расколото или реагирует не так травматически.

В.П.: Разумеется. А потому что нет живых людей того времени почти что.

А.Ч.: Да. И мы выделили историю Отечественной войны (я выделил) потому, что по этим вопросам идет наибольшее расслоение в обществе. А последние 20 лет – это просто потому, что об этом сложно тоже написать. Очень влияет наличие всех людей, которые это делали.

В.П.: Сложно. Так, может, и не надо?

А.Ч.: А как обойтись без этого? Кембриджская история в Англии каждые три года переиздается, дополняет те годы, которые прошли. Куда ж денешься? Это говорил когда-то Алексей Толстой: «Ходить, бывает, склизко по камушкам иным. Писать о том, что близко? Давайте повременим».

В.П.: Это называется «История государства Российского от Гостомысла до наших дней». Читали. Замечательно. Кстати, не очень в пользу России там это все написано.

А.Ч.: Не очень, не очень.

В.П.: Да, вы помните, конечно. Смотрите. Большой словарь русского языка Института лингвистических исследований РАН дает следующее толкование слова «канон»: «Правило, непреложное положение какого-либо направления, учения». Канон, таким образом, не терпит разночтений, нет сомнений. Так ведь? Но ведь Президент Путин говорит: «Канонический подход, версия». Как? Если это каноническая, значит, никаких разночтений. Тогда это не то, о чем вы говорите? Как примирить?

А.Ч.: Нет, слово «канон», как вы сказали справедливо, – это достаточно определенный термин. Слово «канон» – оно имеет еще и отношение к церкви.

В.П.: Оставим церковную сторону. Там тоже, кстати, это не толкуется…

А.Ч.: Но давайте вернемся к тому, что было сказано в речи президента, потому что помимо этого слова «канонический», он сказал еще одну вещь – что учитель должен рассказать детям о том, что по такому-то вопросу имеются разные точки зрения. Значит, это уже не канон. Есть учебник, который дает какую-то канву событий. А дело учителя их интерпретировать… Это другой вопрос, что у нас учителя, может, не все готовы к этому. Мы не будем разбирать сейчас, что думал Владимир Владимирович Путин по этому поводу, но он совершенно ясно сказал, что есть точка зрения, которая не терпит никаких оценок, кроме одной, и есть люди, которые, конечно, считают, что можно иметь и разные точки зрения. И он перенес центр тяжести, что это должно быть на уроке, на учителе. Это только, мне кажется, ставит перед нами задачу сейчас, когда будет идти речь об учебнике, что он не должен быть один, с моей точки зрения. Во-первых, он не может быть один, потому что у нас есть разные классы. Во-вторых, не только потому, что есть разные классы, а еще есть учебник в школе по Отечественной истории и есть еще по Новейшей, предположим, если это XX век. И было бы неправильно, если бы на уроке одна и та же учительница говорила про события XX века в учебнике Отечественной истории по-одному, а в Новейшей истории – по-другому.

Но есть еще одна вещь. Сейчас есть так называемая профильная школа, то есть, есть люди, которые готовятся стать историками или гуманитариями. Для них должен быть другой учебник, более продвинутый, где эта идея о том, что им надо показать разные интерпретации, должна быть в гораздо больше степени выражена, чем в учебнике для базовой девятилетней школы.

Вы знаете, я был дважды на заседаниях Совета Европы по вопросу, каким должен быть учебник истории. Одно было в Стамбуле, другое – в Осло. Они меня пригласили, я даже сделал доклад. И там столкнулись две позиции.

В.П.: Это вообще принципиальный разговор вообще об учебнике истории? Не российской?

А.Ч.: Нет, европейской истории. Какой должен быть учебник. Потому что эта проблема существует для них тоже. Извините, я отвлекусь, скажу, что у меня сейчас была конференция, был французский профессор, и он говорит: «У нас главная проблема – как в школе писать про французский колониализм». С одной стороны, они, французы, даже извинились за колониализм, а с другой – есть точка зрения сейчас, что колониальный период – это не только порабощение, а что это принесло в колонии новые технологии, какую-то культуру. Извините, профессора в Индии мечтали учиться в Кембридже, Оксфорде и учились там. Так вот, на этих встречах в Совете Европы речь шла о том, что или учебник должен дать только факты, или учебник должен иметь своей главной целью научить ученика мыслить и самостоятельно оценивать события. И подавляющее большинство – за второе. Я – тоже.

В.П.: Но это самое трудное.

А.Ч.: Это очень сложно. Это сложно, потому что есть позиция самого историка. Есть еще учителя, которые имеют разные точки зрения. Есть родители. И наконец, есть дети, для которых, извините, сегодня учебник – это не главное. Я думаю, не надо нам преувеличивать его значение сегодня. Дети получают информацию помимо учебника, из Интернета.

В.П.: Александр Оганович, если Президент страны столько говорит об учебнике, значит, мы никак не можем сказать, что это… Вы же понимаете.

А.Ч.: Нет, просто учебник не играет такой большой роли, как раньше, единственной роли.

В.П.: Может быть. Уважаемые зрители, я не знаю, есть ли у вас школьники, дети, умеют они мыслить или нет, но их будут учить мыслить, имейте это в виду. Этому надо радоваться…

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

А.Ч.: Я хотел еще сказать об одном. Дело в том, что ранее мы говорили о том, что должны выработать какую-то единую концепцию подхода. Что все-таки учебник еще несет воспитательную функцию, естественно, мировоззренческого характера. Поэтому для меня это очень важный вопрос… Учебник в совокупности должен прививать, скажем, на примерах истории такие вещи, как уважение к другим народам, неприятие ксенофобии, неприятие насилия в истории, оценка, по крайней мере, таких явлений. Это должно быть во всех учебниках, некие общие ценности, которые надо прививать людям. Мне кажется, это важный и существенный момент при оценке разных периодов истории.

В.П.: Вы, конечно, помните, что в 2009 году Президент, тогда Дмитрий Медведев, подписал указ о создании комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. Если б я был едким человеком, то бы, конечно, задал вопрос: а что, фальсификации в пользу интересов России можно? Но так как я не едкий человек, я вопрос этот не задаю, а спрашиваю вот что. Комиссия просуществовала три года, вы были членом этой комиссии, и потом тихо почила в бозе. И нельзя сказать, что ваши коллеги, историки, особо похвально о ней отзывались. Я, в частности, могу вам привести слова директора Санкт-Петербургского Института истории РАН, доктора исторических наук Виктора Плешкова. Он назвал эту комиссию мертворожденной. А Михаил Пиотровский, директор Государственного Эрмитажа и тоже доктор исторических наук, сказал так: «Комиссию распустили совершенно правильно. Термин “фальсификация” неприемлем для профессиональной научной дискуссии и для нормального политического диалога». Вы с ними согласны?

А.Ч.: Я вам скажу, что сам термин мне тоже показался неудачным. Я как человек старшего поколения просто помню знаменитую справку сороковых годов о фальсификации истории. Упомянутая комиссия просуществовала определенное время, и я вам должен сказать, что под ее эгидой было издано много книг. Кажется, было одно заседание об облегчении допуска в архивы. Я думаю, это было очень полезно.

В.П.: Это важная вещь, конечно.

А.Ч.:А так, в остальном, она была, просуществовала, как говорится.

В.П.: Да, конечно, это я понимаю.

А.Ч.: Мои коллеги за рубежом были обеспокоены, в какой мере эта комиссия может оказать воздействие на содержание и практику работы наших учреждений. Я бы сказал, что никакого воздействия установочного характера она не имела.

В.П.: Разве нельзя сказать, что в последнее время наблюдаются тенденции как раз к тому, чтобы делать доступ к архивам гораздо более сложным? Было время, после гласности и так далее, когда вообще архивы, на самом деле, были открыты, и это было крайне важно для историков. А сегодня, не на уровне советского времени, но очень тяжело попасть в архивы.

А.Ч.: Нет, я бы с этим не согласился, Владимир Владимирович. Я думаю, что сейчас не так много проблем с доступом в архивы. Я вам хочу привести примеры. Я – председатель комиссии с Латвией и с Литвой. И мы готовили сборник с Литвой и с Латвией, при этом литовские и латвийские историки работают без всяких трудностей в наших архивах, причем по периоду 1939–1945 годов. Я в этом случае не имею больших иллюзий. Но тот самый (я говорил когда-то) запретительный синдром, который был в наших архивах, сейчас отсутствует.

Конечно, главная трудность состоит в чрезвычайно неэффективной работе комиссии по рассекречиванию. Это да. И говорят, что мало экспертов. И потом сложность состоит в том, Владимир Владимирович, что все у нас тогда, вот все, что с грифом «ЦК», все было секретно. И если в этом документе есть что-то секретное, одно какое-то решение, но плюс к этому в этот день еще приняли 100 решений, например о строительстве Пензенского завода, все равно все это секретно.

В.П.: А скажите мне, Александр Оганович, кто решает, что это секретно?

А.Ч.: Гриф поставили…

В.П.: Тогда еще?

А.Ч.: Да.

В.П.: И все? И для сегодняшнего дня тот гриф имеет значение?

А.Ч.: Как во всех странах, извините, то же самое.

В.П.: Не совсем. Потому что наши ЦК КПСС и КГБ, и Политбюро – это не то же самое, что во всех странах.

А.Ч.: Нет, правильно. Но секретность – она в этом смысле когда-то была установлена. Я противник того, чтобы говорить: «А вот у других тоже так». Но все-таки так, действительно, есть. Вот, например, то, что мне близко по моей специальности, – визит Гесса в Англию. Во времена Маргарет Тэтчер это закрыли еще на 25 лет до 2020 года. Но я, в принципе, хочу сказать, это не основание, чтобы нам заниматься тем же самым. Но, в принципе, я хочу сказать, сейчас доступ в архивы достаточно облегчен.

В.П.: Я рад слышать. Я принимаю это, хотя не знаю, все ли с этим согласны. Ну, неважно. То есть важно, но я не знаю. Вернемся к учебнику – все-таки эта тема всех очень задевает. Академик Юрий Пивоваров, вам хорошо известный, считает вот что: «Сначала само общество должно прийти к согласию относительно исторического прошлого нашей страны. Создать общий для всех учебник – это высочайшее искусство. Я бы сам за это не взялся». И далее: «Пока одни будут говорить, что Сталин – герой, а другие, что он – злодей, какой может быть единый учебник? С одной стороны, он был преступником, а с другой – эффективным менеджером. Так не бывает. Обществу придется выбирать». Разве он не прав?

А.Ч.: Он и прав, и в то же время я в чем-то с ним не согласен. Я вам хочу сказать, что случай со Сталиным – это, конечно, одиозный пример.

В.П.: Но очень хороший пример.

А.Ч.: Хороший пример. Понимаете, я представляю, что в учебнике, который будет, надо полно и ясно во весь голос сказать, что сталинские репрессии, сталинское уничтожение цвета нации и сталинская политика не могут быть оправданы никакими иными обстоятельствами. Это совершенно точно должно быть в учебнике прописано. Но если будет рассказываться про историю Великой Отечественной войны, то без всякого славословия надо написать, что Сталин был Верховным Главнокомандующим и командовал Советским Союзом в это время, т.е. был во главе государства.

В.П.: Кто спорит с этим? Это да. А дальше идет оценка. А почему он оказался?..

А.Ч.: Кстати, этот учебник, книга, в которой вы говорите, что он – менеджер, этот учебник больше не используется.

В.П.: Это не я говорю, а Пивоваров. В свое время в Советском Союзе существовала так называемая экспериментальная творческая киностудия. Она недолго просуществовала, неважно. Ее придумал и некоторое время возглавлял мой отец. На этой студии, кстати, был сделан фильм «Белое солнце пустыни». Так вот, был сделан фильм к 25-летию битвы под Москвой. Это был документальный фильм, и писатель Константин Симонов интервьюировал для этого фильма военачальников советских, в том числе и маршала Жукова. Мне, молодому человеку, было позволено присутствовать молча и слушать. И я прекрасно помню, как на одних съемках Симонов спрашивает Жукова: «Георгий Константинович, была ли уверенность, что немцы не возьмут Москву?» Ответ – я его цитирую (Жукова): «Такой уверенности у нас не было». Точка. Это вынули из фильма, не позволили сказать, потому что по идеологии того времени, а речь идет о шестидесятых годах советского времени, не могло быть так, что не было уверенности, что немцы не возьмут Москву. Какая гарантия, что в наших учебниках не будет то же самое? Нет, должно быть так. А Жуков-то все-таки, он сам знает, он же ведь был командующим.

А.Ч.: Почему? Если бы меня спросили, я бы ответил, что этот факт или другой должны быть в новом учебнике.

В.П.: Да. Есть ли гарантии, что какие-то вещи, которые не нравятся руководству страны в данный момент, руководство считает, что эти вещи могут как-то плохо повлиять на формирование молодого поколения, и поэтому пусть их не будет. Какая гарантия, что не будет этого рассуждения, которое к истории не имеет ни малейшего отношения, тем более, когда речь идет все-таки о единой концепции? Что это за концепция? Есть слово «единая концепция». А в чем выражается концепция?

А.Ч.: В подходе в общем плане. Скажем, если идет об истории России, то в общем подходе к российской истории. Такая концепция нужна. Ну как? Она есть во всех больших изданиях… Вы знаете, я уже 20 лет директор института в наше нынешнее российское время. И я вам должен сказать, что ни одного случая, чтобы сверху вмешивались в то, что мы пишем, нет.

В.П.: Вы же не пишете учебники, уважаемый Александр Оганович.

А.Ч.: Почему? У нас есть учебник. У меня есть учебник под моей редакцией. Для 10–11 классов. Отечественная история конца XX – начала XXI века… Не могу поручиться, но, насколько я знаю нынешнее руководство страны,– я не слышал, чтобы они давали предписание написать так или не так. Ведь процедура утверждения учебника теперь совершенно открыта. Учебник написан, он попадает в экспертное сообщество. Куда? В Академию наук. Опять же, извините, к нам. Отечественная история у нас, Всеобщая история у нас. После чего министерство, я бы сказал, даже слишком либерально начинает писать, что он рекомендован.

В.П.: Значит, есть, как я вам сказал, противники вообще самой идеи единого учебника. Есть горячие сторонники. Я вам хочу привести один пример. В данном случае я ссылаюсь на слова наместника Московского Сретенского монастыря архимандрита Тихона (Шевкунова). Он говорит следующее: «Конечно, единый учебник истории необходим. Я как-то спросил у группы студентов в 200 человек, кто такой генерал Карбышев и кто такой генерал Власов. Кто такой Дмитрий Карбышев, не знал никто. А кто такой Власов, знали все. И мнения о Власове разделились пополам. 50% говорили, что это предатель, а другие 50% сказали, что это герой, который воевал против сталинского тоталитаризма. А потом они показали мне учебник, где о Карбышеве действительно не было ни одного слова. А Власов стоит перед строем, и надпись под картинкой гласит: «Генерал Власов – герой или предатель?» Пока будет такой гнилой и преступный плюрализм, мы будем получать абсолютно аморфное поколение за поколением».

Терпимость церкви к плюрализму общеизвестна. Я не буду вдаваться в это, тем более, что здесь-то я не очень объективный человек. Бог с ним, с Шевкуновым. Но действительно, чему должен способствовать учебник истории? И в самом деле, нельзя ли поставить вопрос, а кто такой Власов? Конечно, с одной стороны, предатель. Он перешел к врагу, и в этом смысле бесспорно предатель. Но если представить, что он был противником сталинского строя и, взвесив то и другое, пусть преступно перешел к врагу, его можно назвать борцом со сталинским строем? То есть это сложный вопрос, это заставляет молодого человека шевелить мозгами.

А.Ч.: Вот учитель пусть и рассказывает ему про это. Но учебник не может состоять только из противоречивых суждений, понимаете? Это все-таки дети. Хотя и взрослые, но дети. Поэтому по гамбургскому счету Власов прежде всего изменник, будем говорить так. А ведь в истории много разных вещей, и в древней истории то же самое. Возьмите Александра Невского. Была каноническая, как вы говорите, точка зрения. Сейчас есть другая точка зрения. Есть и факты его деятельности, которые не отрицают его роли в русской истории. Но показывают и другие факторы его деятельности, отношения с Золотой Ордой. Если мы приготовим для учителя (а это надо сделать) учебные пособия, он должен это рассказать.

Сейчас был юбилей войны 1812 года. Этот юбилей вскрыл очень интересные некоторые (для меня, например, было очень интересно) стороны этого события, войны 1812 года. С чем русское офицерство вернулось из Европы? Крепостные с одной идеей, а русское офицерство – с другой. Есть непосредственная связь, как они вернулись и вышли на Сенатскую площадь в декабре. Значит, это должно быть в учебнике. Просто появилось очень много новых фактов.

В.П.: А должно ли быть в учебнике такое рассуждение или учитель должен этим заниматься, что если бы Наполеон, все-таки пришедший из страны революции (свобода, равенство, братство), объявил бы крепостных свободными людьми, дал бы им свободу… Что вообще война могла бы повернуться совсем по-другому? Я где-то читал такое изложение. Или «бы» не годится?

А.Ч.: Мне кажется, это фантастическая точка зрения. А кстати, во Франции Наполеон, тоже в учебниках, – национальный символ Франции, но он – европейский тиран. Он хотел поставить Европу под французские знамена и подчинить всех себе.

В.П.: Понимаете, вы перекладываете (и правильно, конечно) на учителя огромную задачу. Вы ему передаете огромную роль. Да, есть учебник, но он должен помочь ученику дополнительно к учебнику понять, что все не так просто. Не всякий учитель это может.

А.Ч.: Конечно. Но я думаю, что это должно быть и в учебнике. Если речь идет о Наполеоне, то надо сказать… Если о нем, это легче нам написать про Наполеона, чем про Сталина. Поэтому должен сказать, что было и это, и другое.

В.П.: Вообще вы сами как-то сказали о том, что сейчас очень большой всплеск интереса к истории.

А.Ч.: Огромный.

В.П.: Огромный, да. Причины этого всплеска? Хочу вам предложить парочку идей. Александр Минкин, известный журналист «Московского комсомольца»: «Коррупция не побеждается, население сокращается, здоровье не улучшается. Дай-ка я хоть сейчас историю почищу, раскрашу, лампочку вверну, и будет сиять у нас на горизонте что-то такое. Может быть, это даже так, может быть, это бегство от действительности?» А вот другое объяснение, которое принадлежит очень хорошо известному вам и запрещенному строго в советское время английскому писателю Джорджу Оруэллу: «Кто управляет прошлым, тот управляет будущим». Вы скорее согласны с Минкиным или с Оруэллом? Или у вас другая идея?

А.Ч.: Я не согласен, может быть, ни с тем, ни с другим. Я думаю, что бум интереса к истории среди самых широких слоев нашего населения и подъем связан с тем, что люди, особенно в трудные времена, склонны думать о своей нынешней жизни, и им интересны аналогии. Им интересно, а как эта проблема решалась в других странах или раньше. Поэтому такой колоссальный интерес к XVIII–XIX векам, к нашим императорам. Люди ищут ответы на вопросы сегодняшнего дня, используя исторические события.

И поэтому я знаю массу людей абсолютно не интеллектуального труда, которые просто ищут, жаждут узнать, а вот что было там, а как там решались какие-то вопросы. И вообще, если эта история написана по-другому, Владимир Владимирович, то она вызывает огромный интерес. То есть если бы это была не схема, а история людей, история характеров, история столкновений, история, если угодно, и карьеры, и власти. Это очень интересно для всех людей.

В.П.: Как вы относитесь к историку Ключевскому?

А.Ч.: Очень позитивно. В общем, он заложил основы нашей историософии.

В.П.: Вы сами говорите (и не только вы), что беллетристика в значительной степени тоже влияет на то, как люди понимают историю, свою историю в частности. В советское время в школе была одна история без всяких там разглагольствований. Но и не было беллетристики, которая могла бы ей противоречить, потому что она была запрещена. Все, что не соответствовало, было даже иногда уголовщиной. Если иметь ее дома, можно было сесть.

Ныне это не так. Ныне есть Борис Акунин, который собирается написать историю Российского государства, как он сказал, объективно и так далее. Хотя его политические взгляды – я не уверен, что он удержится от них. Это мы увидим. А есть, например, Суворов со своим толкованием Великой Отечественной войны и прочего. Если будет учебник с одной концепцией, а очень увлекательная беллетристика – с другой, не будет ли проблем?

А.Ч.: Нет, в отличие от некоторых моих коллег я терпимо отношусь к исторической беллетристике. Я считаю, что если даже они говорят: «Он искажает такие-то факты», я говорю: «В принципе, это интересно людям. Почему нет?» Это известный художественный вымысел и так далее. Поэтому ничего страшного. Это только ответ на вызов времени, когда люди интересуются историей. Но если это будет учебник, предположим, если я бы занимался этим учебником, то я напишу, что точка зрения Суворова не подтверждается фактами, не соответствует действительности. Хотя, между прочим, Суворов у нас издан чуть ли не миллионным тиражом.

В.П.: Да. И миллионным тиражом, потому что его читают. Вы же понимаете.

А.Ч.: Знаете, людям интересны всякие сенсации. Фоменко тоже издается миллионными тиражами.

В.П.: Когда-то. Мне кажется, сейчас не очень.

А.Ч.: Сейчас уже нет.

В.П.: Вы разделяете точку зрения министра Ливанова, что этот учебник может появиться через год реально?

А.Ч.: Я думаю, что это слишком короткий срок. Сейчас вышло, по-моему, поручение, где сказано: к осени тому же министерству образования, к октябрю-ноябрю, подготовить предложения о составе рабочей группы. Я думаю, через год просто написать первый вариант. Но это должно пройти серьезное общественное обсуждение – я большой сторонник этого – с участием, самое главное, Владимир Владимирович, учительской общественности.

У нас сейчас есть Ассоциация учителей истории. Я возглавляю ее, мы проводили съезд учителей. У меня такое приятное впечатление, я вам скажу, абсолютно новое поколение учителей. Средний возраст был 30–40 лет. Молодые горящие глаза. Люди иного менталитета. И там мы обсуждали, кстати, вопрос о едином учебнике. Я думаю, учительство должно быть включено как абсолютно необходимый элемент экспертизы. Я даже хочу сделать мониторинг нынешних учебников. Мы, собственно, делаем это. Но главное, нового учебника, который будет.

В.П.: В общем, вы – сторонник создания этого нового учебника?

А.Ч.: Да. Новых учебников.

В.П.: Да. Но именно с какой-то единой концепцией.

А.Ч.: Да. Хотя бы согласованной концепции.

В.П.: Хорошо. В конце каждой программы, как, возможно, вам известно, я обращаюсь к своему давнему приятелю Марселю Прусту, который подсказывает мне вопросы. Я сегодня сделал исключение. Только последний вопрос будет по Прусту, а 9 других – это будут цитаты, которые так или иначе касаются истории. И мне нужно только, чтобы вы мне ответили «Согласен», «Не согласен». «У детей должно быть представление об общей культуре и об общих корнях, иначе страна развалится». Согласен, не согласен?

А.Ч.: Согласен в том, что должно быть общее представление о культуре и корнях. Но не думаю, что если нет, то мы развалимся.

В.П.: Вторая. «Если мы скажем, что сталинизм был высшим моментом русской истории, значит, мы к такому будущему стремимся. А если мы скажем, нет, это была трагедия, и нас ждет иное будущее».

А.Ч.: Я согласен, что мы должны оценить сталинизм негативно.

В.П.: Третья. «Авторы учебников в нашем поляризованном обществе имеют разные точки зрения. Учитель тоже имеет свое мнение. На детей воздействуют родители и семья. Наши взрослые дети смотрят телевизор, пользуются Интернетом и тоже имеют свою точку зрения. Поэтому трудно избежать оценочных суждений». Согласны?

А.Ч.: Я согласен, я хотел бы добавить одну вещь. Великий современный итальянский мыслитель Умберто Эко сказал однажды, что есть очень разные точки зрения, а учебник – это некий фильтр, который необходим все равно в этом море разных интерпретаций. Мне кажется, это очень неплохо. Я бы сказал, не только фильтр, а, используя автомобилистов, навигатор, GPS.

В.П.: Четвертая цитата. «Гордиться своей страной не означает забвения и умолчания о тех периодах, которые оставили горький след в истории нашего государства».

А.Ч.: Абсолютно согласен.

В.П.: Пятая. «Нельзя однозначно судить: если в России укрепляется государственная вертикаль, это плохо и это измена демократии. Укрепление государственности – общая черта всех политических режимов России».

А.Ч.: Согласен.

В.П.: Шестая. «Понижение качественного уровня человека – тенденция общая для всего мира. В университетах есть талантливые молодые люди, но состояние середины – удручающее».

А.Ч.: Я бы сказал не удручающее, но плохое. Идет усреднение.

В.П.: То есть вы согласны?

А.Ч.: Да.

В.П.: «Среди потомков солдат победы немало тех, кто искренне уверен, что Великую Отечественную войну мы проиграли, что освобожденная от фашистов Восточная Европа была оккупирована Красной Армией, а ветераны Двадцатой эстонской дивизии СС в Эстонии – славные борцы со сталинским режимом». Вы согласны, что это так?

А.Ч.: Не согласен.

В.П.: Восьмая. «Я считаю, что нужны какие-то общие рамки, принципы подхода к освещению исторических эпох».

А.Ч.: Я думаю, что это так.

В.П.: И последняя из цитат – она довольно большая. «В некоторых бывших советских республиках в учебниках пишут, что из России шло все зло, и вводится термин “колонизация”». Мне кажется, усиливать беспредельно роль национальных приоритетов опасно – можно оказаться на мировой периферии. Моя позиция состоит в том, что пребывание этих стран в составе России и СССР при всех сложностях выводило их на более высокий экономический уровень и включало их в сферу большой политики».

А.Ч.: Абсолютно согласен.

В.П.: Итак, уважаемый Александр Оганович, из девяти цитат вы согласны с восемью, с одной вы не согласны. Все цитаты принадлежат вам. Десятый вопрос. Из Пруста. Оказавшись перед богом, что вы ему скажете?

А.Ч.: Я скажу перед богом, что «видит бог, я всю жизнь старался людям делать добро».

В.П.: Это был Александр Чубарьян. Спасибо большое.

А.Ч.: Пожалуйста.

Концепция единого учебника истории будет готова к осени – директор Института всеобщей истории РАН академик Александр Чубарьян

23.05.13, ИТАР-ТАСС

В январе Президент России Владимир Путин дал поручение подготовить к декабрю этого года концепцию единого учебника истории для средней школы. «Обеспечить разработку единой концепции курса истории России для общего образования», – так оно прозвучало. Как продвигается эта работа и что собой представляет концепция, ИТАР-ТАСС рассказал научный руководитель этого проекта, директор Института всеобщей истории (ИВИ) РАН академик Александр Чубарьян:

– Действительно, имеется поручение Президента Владимира Владимировича Путина относительно подготовки концепции, на базе которой будут создаваться учебники. Работа в этом направлении идет активно и целеустремленно. За организационно-финансовую сторону вопроса отвечает министерство образования и науки. Они готовят так называемую дорожную карту. Работа ведется под руководством замминистра, статс-секретаря Натальи Третьяк.

– На базе чего строится концепция учебника? Ведь известно, что в истории общие взгляды на события встречаются далеко не всегда.

– Я предполагаю, что эта единая концепция должна включать в себя несколько компонентов. Первый компонент – это, так сказать, «бесспорная», объективная часть. В ней должно быть перечисление основных дат, фактов, событий, персонажей и понятий. Этот список должен быть составлен, утвержден и стать обязательным для всех учебников. Это серьезный элемент единой концепции.

– То есть некие скрепы, которые создают единое историческое поле?

– Именно так. В решении этой задачи участвуют коллективы Института российской истории, РГГУ, исторического факультета МГУ, с привлечением специалистов других учреждений.

Кроме того, есть Ассоциация учителей истории, и они также готовят свой вариант.

Эта работа предполагается быть законченной к середине июня. После чего данная часть концепции будет представлена на рабочую группу, которую возглавляет спикер Госдумы и глава Российского исторического общества Сергей Нарышкин. И далее – если будет принята – вывешена для широкого обсуждения на сайтах Российского исторического общества и Ассоциации учителей истории.

Обсуждение будет проходить все лето.

Второй компонент концепции также уже формируется. Это перечень «болевых точек» отечественной истории. Дискуссионные проблемы, которые представляют определенную трудность для преподавания в школе – и с точки зрения содержания, и с точки зрения методики.

– Например?

– Есть исторические события, по которым в обществе имеются разные точки зрения. Скажем, происхождение древнерусского государства. Это так называемая норманнская теория и другие вещи, вокруг которых идут споры. Пусть они частью носят эмоциональный характер, частью идеологический, частью даже вовсе ненаучный, но наука должна дать некое собственное резюме по их поводу. Кстати, это довольно дискуссионная тема и в наших отношениях с украинскими коллегами.

Ну, например, оценки Александра Невского. Появились статьи, где есть некоторые крайности, с одной стороны и с другой. И эта тематика требует некоего правильного подхода.

Есть также такая очень крупная проблема, как история Великой Отечественной войны. И сопутствующие, связанные с этим различные дискуссии. Еще одна тема, которая вызывает общее беспокойство всех учителей – это последние 20 лет. Что это было, как это освещать?

Дискуссионность и проблемность связаны не только с разными интерпретациями, но и с появлением новых документов. Это тоже нуждается в освещении.

Этот перечень, над которым тоже сейчас работают, будет готов к лету. И тоже вывешен на сайтах.

Третий элемент концепции – это содержание и ценностная сторона исторического образования в средней школе. Чего мы хотим? Какие цели должны быть достигнуты в итоге? Это, очевидно, должно быть патриотическое воспитание, понимание национальной специфики России и в то же время России как части мирового сообщества, мировой истории. По этому комплексу также создана группа специалистов, которые работают над этим документом, готовя его к лету для широкого обсуждения.

Вот эти все элементы составят концепцию учебника по отечественной истории.

– А как это будет увязываться со всеобщей историей?

– Действительно, в школе одновременно с отечественной историей преподается всеобщая история. И тут есть некоторые проблемы взаимоу-вязки. Есть пересекающиеся темы. В основном, это те, где рассматриваются международные отношения. Скажем, история Второй мировой войны и история Великой Отечественной войны. История войны 1812 года и наполеоновские войны. Значит, задача состоит в том, чтобы посмотреть и с этой точки зрения на будущие учебники.

И последний вопрос, который требует решения, таков. Сейчас в школе существует так называемая концентрическая система преподавания. То есть до 10 класса изучается вся история, а в 10–11-м – курс вкратце повторяется.

В целом, я противник такого подхода. Но сломать его трудно. Значит, надо решить вопрос, как мы будем поступать. Есть предложение сделать всю историю до 9 класса включительно, а в 10–11 – ввести новый курс. Россия в мире, предположим. Или еще как-то по-другому. А есть предложение сделать один цикл, но закончить его в 10-м классе.

– Это будет один учебник?

– С моей точки зрения, это не может быть один. Каждый класс имеет свой учебник. Кроме того, есть необходимость учебника для профильных классов, когда в старших классах готовят людей для гуманитарного, скажем, исторического цикла. Такой учебник должен быть глубже, подробнее, иначе изложен.

– Когда вся эта работа будет проделана?

– По моей оценке, к осени будет готова концепция, и она должна быть обсуждена, одобрена. И тогда будет объявлен –должен быть объявлен – конкурс на подготовку учебников. Участвовать в нем сможет любой, кто захочет. Но все учебники должны основываться на единой одобренной концепции.

В едином учебнике истории будет много Сталина и минимум Путина

26.06.2013, «Московский комсомолец», Марина Лемуткина

Концепция единого школьного учебника истории готова. Между тем наше общество расколото в отношении к важнейшим событиям отечественной истории, а сама история столь многофакторна и так сильно зависит от интерпретаций, что фактически лежит на стыке науки и искусства. О том, реально ли при таком раскладе добиться общих подходов к изучению истории в школе, и о многом другом «МК» рассказал глава рабочей группы по разработке единого школьного учебника истории, директор Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян.

– Александр Оганович, начнем с самого начала – как вы стали историком?

– Мои родители были специалистами в области библиотечного дела. Папа – профессор, доктор наук, председатель международной комиссии по библиографии, всю жизнь собирал миниатюрные книги, а на склоне лет создал такой клуб в Москве. В доме всегда царил культ книги, чтения. Вот и моими любимыми предметами стали история и литература. Кроме того, я был довольно политизированным ребенком: интересовался современной политической жизнью и еще в 10-м классе составил список основных лидеров мира, печатных изданий и партий. В век Интернета, конечно, это занятие может показаться бессмысленным. Но тогда оно казалось мне интересным, и я, имея со своей золотой медалью право выбрать любой вуз, решил учиться в МГИМО. Утром надо было идти подавать документы. Но накануне вечером папа вдруг сказал: а может, лучше пойти в классический гуманитарный вуз? И я отдал документы на истфак МГУ.

– Ни разу об этом не пожалели?

– Ни разу! Всю жизнь я занимаюсь историей ХХ века, а в последние годы – Европой, и являюсь большим сторонником идеи России в Европе. Моя политизированность сохранилась до сих пор, и это доставляет мне не только удовольствие, но создает некоторые трудности. По сути дела, политизированность связывает человека и ученого с политическими реалиями, а это делает его немного конформистом. То ли дело историки, занимающиеся средневековыми рыцарями, – им решительно безразлично, что происходит у них за окном!

– В истории так много зависит от интерпретации, что кое-кто сомневается: а наука ли она вообще?

– Тут у меня особая позиция. История – не только наука, но и искусство. И даже воображение. Крупнейший специалист в Англии по истории Советского Союза Эдвард Карр, с которым я был знаком, как-то сказал, что историй столько, сколько историков. И это очень точно, ведь история становится доступной читателю, лишь пройдя через голову историка, который отобрал факты, подал их и интерпретировал. А вот с расхожей фразой «история не терпит сослагательного наклонения» я не согласен. Конечно, реальных фактов не отменишь. Но их интерпретация – всегда сослагательное наклонение! В истории мириады фактов и вариантов, и главная задача преподавателя – научить молодых людей видеть возможность выбора, самостоятельно мыслить. Я, например, всегда спрашиваю: что было бы со страной и с обществом, будь у нас не Ленин, а другой человек?

– Такой человек был – Троцкий его фамилия. Но по большому счету, думаю, было бы примерно то же. Только с другими нюансами.

– Ну, это большой вопрос! Знаете, от ученых вечно ждут написания «правдивой», «объективной» истории. А где их право на интерпретацию? Один крупный политический лидер – не буду его называть – как-то спросил меня: «Когда же историки перестанут писать нечестные книги?» А я отвечаю: честность – категория историческая, а история – процесс многофакторный. Увлечение одним фактором и неучет другого не дают приблизиться к реальности. Правда достигается только через столкновение разных факторов: экономических, субъективных, психологических, личностных. Единообразие через разнообразие.

– Есть еще и идеологический фактор: историю не зря называют служанкой политики и идеологии…

– История, по определению, наука политическая и идеологическая. Но меня огорчает и настораживает, что сейчас эта идеологизированность приобретает слишком большой размах и захватывает массовое сознание. Такого бума интереса к истории не было никогда. Но не было и такого большого соблазна у политиков использовать историю как заложницу своих взглядов. Правда, и политика иногда становится заложницей истории. Я возглавляю три очень сложные совместные комиссии России – с Латвией, Литвой и Украиной – и считаю своей главной задачей освободить историю от политических спекуляций и использования в сиюминутной политической борьбе. История не должна быть средством достижения политического успеха на выборах – тогда она и превращается в ту самую служанку, а каждый новый правитель переписывает ее под свои сегодняшние интересы. Впрочем, переписывание истории – не всегда отрицательный факт. Такую необходимость вызывает и открытие новых фактов – как, например, у нас в связи с революцией в архивном деле, открывающей сейчас доступ к огромной массе документов. Я, например, и представить не мог, что буду читать протоколы обсуждения тех или иных вопросов на Политбюро ЦК. Но это случилось. И вот уже к печати готовится интереснейший материал, включая дневник Брежнева: заметки, наблюдения, разговоры и просьбы генсека ЦК, включая бытовые. Найденные материалы существенно меняют оценку его личности, делают ее менее однозначной. Или взять наметившийся поворот в истории – интерес массового сознания всего мира к повседневной жизни: представлениям в разные эпохи о жизни и смерти, болезни и голоде, преступлениям и трапезе, моде и т.д. Люди ищут в истории аналогий с сегодняшним днем, читают исторические книги и говорят: смотри-ка, и в то время, оказывается, была такая ситуация, и вот как ее решали! Это очень расширяет кругозор, а кроме того деполитизирует и деидеологизирует историю. Какая уж там политика, когда читаешь о том, кто что кушал!

– Если говорить об идеологии истории, то, скажем, в СССР она была коммунистической. При Ельцине – либеральной. А какова она сейчас? Имперская? Православная?

– Сегодня наше общество многополярно, многополюсно и крайне неоднородно идеологически. Отсюда и наши трудности в работе над единым курсом школьной истории: ну как найти консенсус между откровенными националистами, шовинистами и либералами? Но господствующей идеологии у нас нет, и это к лучшему. Просто не надо путать две вещи: государственную идеологию и ценности, которые должны быть в обществе, нравственные, моральные, общечеловеческие, патриотические. Без этих ценностей, путем «сверху», национальную идею не построить! Она прорастает только «снизу» – как комплекс важных факторов, к числу которых относится и история.

– Но власть явно озабочена созданием официальной идеологии!

– Власть всегда хочет иметь какую-то идеологию, которая поможет ей функционировать как власти – это нормально. Между тем я возглавляю институт почти 20 лет и не помню случая, чтобы кто-нибудь «сверху» говорил, что я или кто-то другой что-то не так написал. Я много раз встречался с нынешним Президентом. Он очень интересуется историей, может спросить, что историки думают по тому или другому поводу. Но никогда не вмешивался, что, честно говоря, очень облегчает работу института. Скорее мы находимся под давлением СМИ и общественного мнения. И часто – очень сильным.

– Мы говорили, что история многофакторна, многообразна и зависит от интерпретаций, а наше общество расколото в отношении к важнейшим событиям отечественной истории. Можно ли в принципе при таком раскладе сделать единый школьный учебник истории?

– Ну, пока мы пишем не учебник, а концепцию. Концепция должна быть единой. А вот учебники, созданные на ее основе, могут быть разные. Во-первых, разные по сути – для каждого класса свой. Во-вторых, помимо отечественной истории у нас должны быть учебники и по всеобщей. В-третьих, в единую концепцию надо вложить одну из главных целей исторического образования в школе – научить молодого человека мыслить. А для этого, думаю, в рамках одного учебника надо показывать разные точки зрения на ту или иную проблему. Правда, тут придется помочь учителям. Я, например, предлагаю приготовить короткие брошюры – учебные пособия; не толстенные монографии, а буквально 20 страничек текста с информацией о том, что сегодня думают о той или иной исторической проблеме. Скажем, о неизвестных ранее отношениях Александра Невского с Ордой. Или сделать как в немецком учебнике истории. В главе о Бисмарке там даны вопросы для школьников: заслуживает ли положительной оценки то, что делал Бисмарк? Нравится ли вам то, что он делал? Было ли это полезно для Германии? А как вы оцените методы, которыми он пользовался? Может ли благая цель быть достигнута не благими методами? Думаю, это более чем актуально и для нашей истории. К примеру, Петр I – великое благо для России и при этом жесточайшие средства.

Правда, надо признать: многие учителя не одобряют введения одного курса школьной истории. На последнем съезде учителей этого предмета (Александр Чубарьян возглавляет Ассоциацию учителей истории. – «МК») собрались тысячи людей. И практически все высказались против одного учебника. Большинство говорило о воспитании толерантности, инновациях, стремлении к альтернативному изложению истории. Просто учителям надо давать хорошую подготовку. А Минобрнауки, мне кажется, мало занимается судьбой педагогических вузов.

– Там предпочитают радикальный метод – закрывать педвузы.

– Или сливать их с классическими университетами. У нас и в самом деле много слабых педвузов, но нельзя только рубить – надо реформировать. Что же касается достижения консенсуса по основным проблемам преподавания истории в школе, то сегодня это главная цель моей жизни. Знаю, что это очень трудно, поскольку в обществе нет единства. Но есть темы, по которым обязательно нужно договориться – прежде всего по Великой Отечественной войне. Правда, тут не обошлось без мифологии – я имею в виду слухи о невообразимых оценках этого периода, якобы содержащихся в нынешних школьных учебниках истории. На самом деле это не так. Нынешние школьные учебники проходят экспертизу в двух академиях: РАН и РАО, и мы не пропустим учебника, где сказано, что Вторую мировую войну выиграли американцы. Такие учебники и правда были. Но только в 1990-е годы. На них сегодня и ссылаются.

– Где та грань в изучении истории, которую единый школьный учебник не сможет перейти? Возьмем проблему страшных людских потерь СССР в первые месяцы Великой Отечественной войны. Надо ли говорить детям о некомпетентности наших старших офицеров – вчерашних капитанов, занявших места настоящих генералов, расстрелянных на Лубянке перед самой войной?

– Грань между нашей победой и ее ценой очень непроста. Ну что ж, надо договариваться! Думаю, нельзя писать о Великой Отечественной войне как о цепи наших непрерывных побед. Надо показать, что это трагическая часть истории страны. Да, она закончилась победой. Но погибли миллионы людей, а это трагедия. Другой методологически важный момент заключается в том, что мы должны рассматривать себя как часть мировой истории, а не воспитывать изоляционизм. Это позволит понять, что у нас идут те же процессы, что в других странах. Например, что викинги создавали и английское государство, а Земский собор, 400 лет назад избравший русским царем первого Романова, ставит нас в один ряд с другими сословно-представительскими монархиями того периода. Весь мир скроен по общим моделям.

– Какие вопросы школьной истории оказались самыми сложными для консенсуса?

– Последние 20 лет нашей истории. В обществе очень большой разнобой оценок приватизации, экономических реформ начала 1990-х годов. Надо найти путь изложения материала – я даже хочу провести специальное совещание на эту тему. Лично мне кажется так: меньше оценок и больше фактической истории – как что было. Надо написать, какие точки зрения есть по поводу перестройки, а также вовлечь в дискуссию детей, а не давать им готового рецепта. При этом учитель может сказать: ваши родители в этом участвовали – покупали ваучеры и думали, что они будут миллионерами. У меня, кстати, эти ваучеры до сих пор где-то лежат…

– А надо ли вообще давать эти 20 лет?

– Ну а как же? Это же период жизни наших детей, их родителей! И что, мы не расскажем им про Ельцина и Горбачева?

– Ну, про Ельцина с Горбачевым, допустим, расскажем. А вот про нынешнюю администрацию… Каким годом вы думаете закончить школьную историю?

– Думаю, что 2000-м.

– А каким может быть консенсус по оценке роли Сталина?

– Это крайне сложный вопрос. Мое личное мнение, что идеология Сталина сейчас не очень популярна. Но как личность для части населения он стал символом порядка. Люди забывают, какой ценой достигался этот порядок, да большинство тогда не жили и не знают, о чем говорят. Но вот война, и Сталин – Верховный Главнокомандующий, с именем которого ассоциировалась победа. Можно ли описывать ее, не упоминая его как главу государства? Конечно, нет, это объективные вещи, о которых надо писать. Но столь же объективно и то, что не может быть забыто и прощено, – прежде всего репрессии, уничтожение цвета нации. Значит, об этом тоже нужно писать.

– Говорят, нынешняя линейка учебников по истории чрезмерно перегружена фактологией. Что с этим делать?

– Да, вот и сейчас в перечень фактов и событий, обязательных для включения в учебник, включили немыслимое количество имен! Скажите, зачем включать в период феодальной раздробленности всех князей во всех землях? Человек этого просто не может запомнить! Конечно, список надо сокращать, хотя это и нелегко. Особенно в отношении ныне здравствующих персонажей – политиков и бизнесменов.

– А может, надо увеличить количество уроков по истории?

– Это – главное, чего я буду добиваться! Если мы хотим, чтобы история стала главным гуманитарным предметом, необходимо увеличить количество часов. Кроме того, помог бы переход от нынешней концентрической системы изучения истории в школе к линейной. Думаю, он предрешен. Вот только ни предыдущий, ни нынешний министр так и не решились на это – тогда надо все менять, писать другие учебники. Правда, можно сделать переходный период: до 10-го класса все пройти, а в 10–11-х классах не повторять все заново, а ввести другой курс. Например, компаративистскую «Историю России в мире» и сравнивать революции – в России и в мире. Или модернизацию – у них и у нас. Я даже готов написать такой учебник.

– Сколько учебников школьной истории должно остаться?

– Когда концепция будет утверждена, надо объявлять конкурс и посмотреть. Если будет представлено 4–5 хороших учебников, пусть будут все. Но не 200! Кроме того, очень важно предусмотреть в ближайшем будущем учебники в режиме онлайн, и в том числе региональные.

– Когда может появиться новый учебник?

– Если в конце этого года мы объявим конкурс, то к концу 2014 года учебник уже будет.

«Чего бояться, когда еще ничего нет?»

Академик Александр Чубарьян рассказал «Газете.ru» о новом учебнике истории

12.08.2013, «Газета.ru», Елена Мухаметшина

В начале сентября рабочая группа по подготовке концепции нового учебника по отечественной истории проведет два совещания, на которых обсудит, каким образом освещать в учебниках два самых спорных момента – историю советского периода и региональный компонент. Сейчас рабочая группа принимает замечания от общественности по историко-культурному стандарту, на основе которого будет написан учебник. Научный руководитель рабочей группы, директор Института всеобщей истории РАН, академик Александр Чубарьян рассказал «Газете.ru», почему не стоит бояться нового учебника истории.

– Для чего нужен новый учебник истории, если уже сейчас многие учителя говорят, что историко-культурный стандарт, на основе которого будет создан учебник, ничем не отличается от тех учебников, которые есть сейчас?

– Стандарт – это все-таки не учебник, это хронологический каркас. Он представляет собой всего лишь перечень фактов, событий и персонажей, которые должны присутствовать в учебнике. Тут ничего другого мы придумать уже не можем – как в старых учебниках, так и в новых, от фактов мы никуда не можем уйти. Главный вопрос состоит в том, как их интерпретировать. Сейчас идет обсуждение, которое указывает, чего в стандарте, на взгляд общественности, не хватает. Одновременно мы начинаем работу по совершенствованию этого стандарта.

Мы будем писать преамбулу смыслового ценностного плана к каждому разделу стандарта. Это будет самое главное, поскольку внесет новый элемент в трактовку этих событий. Очень важно, чтобы концепция, а потом и учебник были новаторскими и не повторяли предшественников.

– Что это за преамбула смыслового ценностного плана?

– Сейчас она тоже есть в стандарте, но пока она объясняет общие цели и задачи исторического образования в школе. Теперь эта преамбула будет по разделам. Скажем, первый большой раздел – «От Древней Руси к Великому княжеству Московскому». В преамбуле необходимо кратко прописать новые вещи, которые есть в оценках этого события: древняя Киевская Русь как известный цивилизационный синтез, на базе которого потом возникли русское, украинское и белорусское государства. Существуют новые оценки феодальной раздробленности – возможно, это определенный этап на пути к централизации. Или в подразделе про Ивана Грозного будет не просто прописано «Эпоха Ивана Грозного» с перечислением фактов, но и будут даны какие-то смысловые оценки. В отношении него есть совершенно четкая проблема – как расценивать его реформы с ценой, которой они достигались. То же самое относится к Петру I. Когда эта преамбула будет написана, стандарт станет навигатором для авторов учебников, поскольку желательно писать учебники в этом же направлении.

– В этой преамбуле будет прописано, что на спорные моменты необходимо давать различные оценки?

– Да, это возможно. Но, понимаете, учебник – это не научный труд, там не будут по каждой мелочи и мелкому факту выстраивать разные мнения ученых. Но если есть принципиально разные точки зрения на какие-то события, то, по-моему, их надо отразить.

– А обсуждение национального вопроса ожидается?

– Сначала в первых числах сентября состоится большое совещание, на котором мы будем обсуждать, как оценивать советское общество в XX веке и как его следует описать в учебнике. А во второй половине сентября в Уфе как раз будет обсуждение того, как оценивать и писать в учебнике моменты о присоединении национальных районов к России. Это тоже принципиальный вопрос, вызывающий очень большие споры. Сейчас часто региональные учебные пособия вступают в противоречия с оценками того или иного события, которое дается в федеральном учебнике. Поэтому надо договориться, что должно быть в региональных учебниках. Сейчас там полный разнобой: какие-то – по 300 страниц, в других – по 20 страниц, где-то культура преобладает, где-то – политические оценки. Я считаю, что в учебнике можно прописать разные точки зрения на то или иное событие, в том числе, например, на вопрос о присоединении Казани.

– Как вы относитесь к формулировке, которая есть в стандарте, – «история религии, в частности православия, должна пронизывать все содержание учебника»?

– Это неудачная формулировка. У нас школа светская. Хотя роль православия, церкви и других религий должна быть отражена и в стандарте, и в учебнике. Это совершенно очевидно. Но, учитывая, что православие и история православной церкви занимают большое место в российской истории, конечно, этот момент должен занять место в учебнике.

– Почему в России стали обращать такое пристальное внимание на именно преподавание истории?

– Это общемировая тенденция на самом деле. Я был на двух заседаниях Совета Европы, где обсуждалась проблема европейского учебника по истории, каким он должен быть. История превратилась в ведущую гуманитарную дисциплину, которая очень тесно связана с гуманитарным образованием в принципе. В учебниках истории в каждой стране в любом случае есть элементы собственных ценностных ориентаций, если угодно, даже национальной идеологии. Не секрет, что где-то история служит заложницей политики, и наоборот. Поэтому к преподаванию истории такое пристальное внимание. К тому же к истории всегда есть интерес со стороны широких слоев. Во всем мире, в том числе и в России, сейчас бум на историческую беллетристику. Подойдите к любому развалу или книжному киоску – и вы увидите там сотни названий книг, совершенно разных, часто весьма непрофессионально написанных, но вызывающих интерес к истории. Люди ищут в истории ответы на вопросы сегодняшней жизни, они ищут аналогии с тем, что было. Когда история перестает быть просто абстракцией, схемами, а становится живой историей, историей людей, столкновений характеров, настроений, это всегда вызывает интерес.

– Разве не странно выносить вопрос об учебнике на всеобщее обсуждение? Одно дело, когда коррективы вносит профессиональное сообщество, другое – когда своим мнением по поводу учебника может поделиться любой человек.

– Я считаю, что чем больше обсуждений, тем лучше. Как когда-то говорили, что образования слишком много, и на это резонно отвечали: чем его больше, тем оно лучше. Так и здесь: чем больше мнений, тем лучше. Вот сейчас у нас есть редакционная комиссия, которая изучает отклики на стандарт, они самые разные: есть от учителей, историков, научных работников, преподавателей, есть от тех, кто к истории не имеет отношения. Но чем больше будет этих обсуждений, тем лучше. Потому что, если бы мы не стали делать открытое обсуждение, нас бы обвинили в том, что мы келейно что-то делаем, не спрашивая мнения. Если окажется, что даже 40% представленных мнений не заслуживает внимания, я не вижу в этом ничего страшного.

– На что общество просит обратить внимание?

– Высказываются некоторые конкретные предложения по оценкам. Больше всего, конечно, высказывается претензий к оценке XX века, советского периода. По этому моменту у нас больше всего поляризовано общество. Поэтому мы и проводим совещание по обсуждению советского периода. Учителя очень просят, чтобы мы обсудили, как лучше освещать последние 25 лет, в каком объеме их освещать и нужно ли это делать вообще. Есть конкретные предложения – какие-то персоналии убрать, кого-то добавить, что-то исправить, изменить.

– А непрофессиональное сообщество о чем пишет?

– То же самое. Пишут о том, в какой степени и как лучше освещать сталинский период и Великую Отечественную войну. Знаете, мне кажется, это интересный срез общественных настроений по истории. У нас есть соглашение с одной из наших ведущих служб, которые проводят опросы общественного мнения. Они сейчас тоже этим занимаются. Я думаю, интересно понять, как люди относятся к истории.

– ВЦИОМ на днях опубликовал опрос, касающийся учебника истории. Там был вопрос, каким темам необходимо уделять повышенное внимание при изучении истории. Большинство (58%) сказали, что все должно рассматриваться в равной степени; 10% считают, что надо особенное внимание уделить Великой Отечественной войне.

– Я еще не видел этот опрос. Хотя я все-таки считаю, что вся история должна рассматриваться. Но есть, конечно, ключевые вопросы нашей истории, которые вызывают наибольший интерес. Великая Отечественная война и вообще XX век. Но не только. В прошлом году мы отмечали 200 лет Отечественной войны 1812 года. Смотрите, какой был огромный всплеск общественного интереса к этим событиям.

– Есть мнение, которое неоднократно высказывалось, что сейчас учебник для школьников не играет такой большой роли, как 10 лет назад. Вы согласны?

– Я с этим согласен. Учебники перестали быть единственным средством получения информации.

Дети получают огромное количество сведений из Интернета прежде всего. Но это все-таки не снимает значения с учебника как некоего навигатора. И тем более, когда школьник в Интернете получает самые разные сведения, весьма противоречивого свойства, очень важно, чтобы у него было какое-то направление в оценках.

В этом смысле я вижу, как важны учебники для школьников.

– На ваш личный взгляд, каким должен быть учебник истории для нынешних школьников?

– Он должен, давая определенный набор фактов и событий, прежде всего привить школьникам умение мыслить и оценивать события самостоятельно. Им должны быть предложены как раз разные точки зрения, чтобы они научились оценивать и сравнивать события. Роль учителя тут тоже очень велика. И этот новый учебник как раз должен сыграть большую роль в том, чтобы научить школьников самостоятельному мышлению.

– Что будет со старыми учебниками истории?

– По моему мнению, все будут продолжать по ним учиться до тех пор, пока не будут изготовлены новые учебники для каждого класса. Сейчас ведь параллельно решается вопрос, будем мы жить в концентрической системе преподавания истории или в линейной (концентрическая предполагает изучение всего курса истории России с 6-го по 9-й класс, а углубленное повторение этого же курса – в 10-м и 11-м классах; линейная – весь курс истории преподается с 6-го по 10-й или 11-й класс. – «Газета.ru»). Еще до того, как будет объявлен конкурс на написание учебников, решат, по какой системе будут учиться. Склоняются к линейной системе. Но тут тоже есть свои варианты. Будет линейное преподавание, но, скажем, 11-й класс оставим для того, чтобы синтетически обобщить как-то всю историю. Может быть, это будет курс «Россия в мире». В общем, есть разные точки зрения. Я думаю, что это обязательно нужно решить до конца этого года. К тому же у нас обязательно должен быть учебник для профильной школы. И мне кажется, что в 11-м классе нужно сделать некий обобщенный учебник под названием «История для профильной школы».

– И все же получается, что после выхода этих учебников преподавание по старым учебникам прекратится?

– Естественно, после написания новых учебников возникнет вопрос, что будет со старыми. В любом случае, первые учебники появятся не раньше чем через год.

– Один депутат от «Единой России» тоже пишет свой стандарт учебника. Вы об этом слышали?

– Ради бога, пусть пишет, почему нет? Чем больше предложений, тем лучше. Но должен сказать, что я как раз очень доволен тем, как наше российское историческое общество, которое курирует подготовку учебника, готовит новый стандарт и проводит всю работу. Рабочая группа, которая первый вариант обсуждала, включает в себя много разных представителей исторического сообщества с самыми разными взглядами, разной квалификацией. Там и крупные историки, и просто рядовые учителя. Я думаю, что это хорошие условия для того, чтобы сделать качественную продукцию.

– Существует учебник, который многие историки считают одним из самых лучших. Преподаватель, который написал этот учебник, входит в вашу рабочую группу. Когда мы попросили его прокомментировать новый стандарт, он отказался и сказал, что не хочет участвовать в его обсуждении, потому что считает это бессмысленным. Он просил не называть своего имени. Как в данном случае быть?

– Это его личное дело. Я сам очень хорошо отношусь к учебнику этого преподавателя. И ему ничто не мешает написать новый учебник, когда будет готов окончательный вариант стандарта. К тому же, он писал учебники только для определенных классов. Смысл в том, что все, кто хочет, могут написать учебник, но они должны писаться по единой концепции. И будет 3–4 линейки (варианта) учебников для каждого класса, по которым смогут учиться школьники.

– Еще один вопрос, который всех волнует: каким годом заканчивать курс истории в учебнике – приходом Владимира Путина к власти или 2012 годом?

– Мое мнение – нельзя остановиться на 2000-м. Другое дело, что этот период не должен быть предметом подробного изложения, потому что текущие события всегда вызывают обостренные оценки. Мы еще отдельно хотим обсудить, как лучше освещать последние 20–25 лет. Но без этих лет в учебнике нельзя. Школьники родились в эти годы, получается, они не будут знать, что происходило, когда они были детьми. Как они смогут обойтись без того, чтобы узнать, как формировалась новая Россия?

– А как в учебнике будет прописана фигура Ходорковского, например, и будет ли вообще?

– Я пока не знаю. Это уже конкретный вопрос, который надо решать в зависимости от того, кто будет писать учебники. Напишут как есть – как еще? Будут изложены события. Нужно будет это написать без особых оценок, написать, кто это был и что случилось.

– Что вам самому не нравится в этом стандарте?

– Мне кажется, он немного архаичен, в нем мало новизны. В нем мало новых оценок, которые в последнее время достигнуты наукой. Поэтому сейчас идет процесс наполнения этого стандарта новыми формулировками.

– Что будет после того, как стандарт будет готов?

– Будет объявлен конкурс авторских коллективов. Учебник может один автор писать, могут пять авторов. Я знаю, что есть группа учителей, с которыми я знаком, они хотят написать учебник. Потом конкурсное жюри объявит победителей.

– Многие учителя боятся тенденциозности, поскольку учебник готовится под руководством председателя Госдумы Сергея Нарышкина и министра культуры Владимира Мединского, которые руководят рабочей группой по подготовке концепции учебного комплекса по истории. Как вы к этому относитесь?

– Чего бояться, когда еще по сути ничего нет? Зачем заранее бояться? Процесс только начался, идет общественное обсуждение.

Никто не навязывает никакой точки зрения. Вы же сами сказали: самые разные высказываются мнения. И тенденциозности, навязывания оценок не будет.

Я думаю, что концепция в итоге должна будет составляться таким образом, чтобы она позволила учителю изложить разные точки зрения на тот или иной вопрос. И я параллельно сейчас занят тем, чтобы в течение года содействовать подготовке учебных пособий для учителей по наиболее актуальным проблемам отечественной истории, где будет на 20–30 страницах рассказано, что важного есть сегодня в науке в оценке этого события.

История убивает Ивана Грозного.

Учиться по единому учебнику истории в России начнут с 2015 года

30.08.2013, «Российская газета», Елена Новоселова

На школьных уроках сейчас можно услышать и о том, что «Иван Грозный был эффективным менеджером» и том, что «Иван IV был душегубцем и шизофреником». Наверное, поэтому 58% россиян считают, что школе нужен единый учебник истории. Когда учебное пособие будет готово и попадут ли в него альтернативные точки зрения, «РГ» рассказал глава рабочей группы, академик РАН Александр Чубарьян.

Александр Чубарьян: Какое бы ни было это важное дело – делать новый учебник, я не ожидал такого общественного резонанса, такого всплеска эмоций.

– Значит, правильно говорят: «Чем острее и непримиримее споры о настоящем и будущем, тем сильнее воспаляются национальные травмы прошлого…»

А.Ч.: Иногда у меня создается ощущение, что история превратилась в фактор современного общественного сознания, который волнует все население больше других. Этот сюжет используют для решения каких-то своих политических или иных задач. Учебник поднял мощную волну общественного мнения. В принципе, это неплохо, но создает определенные трудности при работе. Хотел бы напомнить, что новый учебник – государственный заказ. Но оказалось, что это и общественный заказ. Самое важное сейчас – остаться в научной колее и не заблудиться в домыслах, комментариях, спорах.

– Народ можно понять, ведь появление концепции учебника – это уже вердикт государства.

А.Ч.: Во-первых, концепция – это не закрытие дискуссий в науке, а только навигатор для учителей, для авторов новых учебников. А во-вторых, мы дискутируем вокруг того, чего пока нет. Ни учебник, ни даже его концепция не готовы.

– А что же я сейчас читаю в Интернете? Что обсуждают люди?

А.Ч.: Это так называемый историко-культурный стандарт. Лишь хронологический каркас будущего учебника с перечислением персоналий, дат и терминов. Замечания специалистов, советы по совершенствованию стандарта принимаются до первого октября. Затем будет сформирована базовая концепция учебника, которую обсудит и проработает наша рабочая группа. Ее представляют ученые, известные писатели, общественные деятели и учителя. Первого ноября стране наконец представят концепцию. Будет объявлен конкурс, и историки возьмутся за дело. Один из них победит.

– Когда же в школах появятся новые учебники?

А.Ч.: Не думаю, что кто-нибудь из авторов справится раньше чем через год после объявления конкурса. То есть учебники появятся не раньше конца 2014 – начала 2015 года. А учить по ним в школах будут с сентября 2015 года.

Впрочем, работу может затормозить еще один очень существенный момент. Сейчас школьники учатся по так называемой концентрической системе: то есть изучают всю историю до девятого класса, а в старших повторяют то же самое, но в углубленном варианте. Члены рабочей группы склонны вернуть линейную систему, которая позволяет не ходить несколько раз по одним и тем же тропинкам. Но для этого нужно внести изменения в закон.

Есть и другие вопросы при переходе к «линейке», которые требуют срочного ответа. Например, в каком классе тогда заканчивать курс? Кто-то считает, что достаточно будет линейно изучать историю до 10-го. Думаю, что в этом есть смысл. А в 11-м можно дать какой-нибудь синтетический курс, скажем, «Россия в мире». Я бы его сделал проблемным, сравнительно-историческим: «Модернизация в России и в мире», «Освободительное движение в России и в мире» и так далее. Для профильной школы можно подготовить углубленный спецкурс для подготовки к ВУЗу. И учебники уже писать под линейную систему, а там другая периодизация. Пора решить вопрос и о месте курса обществознания, о том, можно ли его считать частью исторического образования и когда изучать.

– А в пятом классе начинать не поздно?

А.Ч.: Рабочая группа собирается предложить научному сообществу написать книгу для чтения в младших классах – до 4-го. Есть молодые учителя, которые с удовольствием готовы такую написать. Здесь не грех воспользоваться и международным опытом: есть страны, где выпущены книжечки, детям рассказывают о стране, в которой они живут, об ее истории, населении, национальностях – коротко, интересно.

– Вернемся к тому, что сейчас вызывает такие споры. Кто автор этих предложений? Вы лично довольны историко-культурным стандартом?

А.Ч.: Первый вариант стандарта был разработан в Институте российской истории РАН. Затем были привлечены специалисты из МГУ и РГГУ, из других мест. Как ни называй этот документ, стандарт или перечень, но пока там мало содержательности и оценок. Что были такие цари, как Иван Грозный или Петр I, сказать мало. С моей точки зрения, даже в стандарте нужно обозначить современные проблемы реформ и их цены. Споры-то сейчас идут не о том, что, скажем, Петр I успел сделать за свое правление, а о том, какой ценой эти деяния дались стране.

И второе, по-моему, этот вариант стандарта архаичен. Нужно внести новизну даже в перечень исторических сюжетов. Для этого рабочая группа анализирует все, что вышло в мире по истории России. Самое свежее – две интересные монографии французских авторов о Елизавете Петровне и Александре I. Чего стоит рассказ о взаимоотношениях будущего царя со своей бабушкой Екатериной II! Я бы хотел, чтобы в учебниках по XVIII веку была именно такая «человеческая» подача материала.

– Это профессиональные замечания, а общество критикует?

А.Ч.: Появилась экспертная группа в Думе – в общем, идет массовое обсуждение. Отклики в Интернете часто весьма ворчливы, иногда не очень корректны, но и они полезны.

– Именно педагоги первыми ощутят на себе брак, если его допустит экспертное сообщество, выпустив в школу плохой учебник. Учителя участвуют в обсуждении?

А.Ч.: Сейчас в регионах проходят совещания, где историки разбирают историко-культурный стандарт. К слову, одновременно с ним был опубликован и перечень особенно трудных для преподавания тем. Он почти целиком составлен с помощью педагогов. В сентябре на научное заседание по теме «Советская история. Как ее освещать в школьных учебниках» в Москве соберется около 100 ученых и педагогов. Второе подобное обсуждение пройдет в конце сентября в Уфе. Его тема не менее напряженная: присоединение к России различных народов. Особая ее острота возникла после того, как вице-президент татарской Академии наук Рафаэль Хакимов высказался довольно критически в отношении московских оценок истории Татарстана, имея в виду татаро-монгольское иго и присоединение Казани. Впрочем, острые региональные темы не исчерпываются «взятием Казани». К примеру, среди общественных деятелей Северного Кавказа тоже существует своеобразная трактовка присоединения этих территорий к России.

Думаю, что мы найдем также формулировки и договоримся с коллегами из регионов, чтобы трактовки событий в федеральном учебнике не расходились с теми, которые будут в местных учебниках.

– А как это можно сделать корректно и чтобы все остались довольны, например, в отношении татаро-монгольского ига?

А.Ч.: Будем думать. Может быть, ограничимся просто фактами. Не исключаю, что в освещении самых трудных, острых тем в учебники могут быть включены альтернативные точки зрения. И это тогда тоже должно быть отражено в концепции. Хотя я против того, чтобы по каждому спорному поводу давать альтернативные мнения ученых – это загромоздит учебное пособие и запутает детей.

К слову, сложности будут и с рассказом о присоединении к России бывших союзных республик, ныне независимых стран: в учебниках ряда этих государств этот период описан как колониальный.

– Сейчас пишут, что у русских князей сложился с монголо-татарскими ханами вполне удобный симбиоз, который принес пользу и тем, и другим, в общем, жизнь наладилась. Об этом будет в учебниках? В советское время писали только о тяготах.

А.Ч.: С тем, что не было ига (так считают наши татарские коллеги), я не согласен. Оно на два столетия отодвинуло развитие России. Но в то же время некая адаптация, синтез в восприятии культуры и языка случились. И в советское время было известно, но не популяризировалось по политическим причинам, что Александр Невский служил прямым посредником между русскими князьями и ханской Золотой Ордой. К слову, в мировой истории было множество таких ситуаций. Рюрик пришел на Русь (так же, как он пришел, скажем, в Англию) и синтезировался с местным населением.

– Адаптация эта привела к тому, что погибли малочисленные ростки средневековой демократии – Новгород и Псков? Это я цитирую СМИ.

А.Ч.: Почему погибли? Те же земские соборы – это элемент сословного представительства. Конечно, не английский парламент, не французские Генеральные штаты, но очень похожие вещи. Кроме того, в России перемещались центры государства. Киев, Новгород, Суздаль, Москва.

– А как рассказывают, к примеру, в учебниках Эльзаса и Лотарингии (бывших немецких территорий) об истории Франции?

А.Ч.: В большинстве стран нет хронологического последовательного изложения всей истории, как у нас. И это их недостаток, а не наш. Например, во Франции берут узловые пункты своей истории и изучают без взаимосвязи с ситуацией в других странах. Кроме того, почти нигде в школах других государств не изучают всеобщей истории. Часто другие страны присутствуют постольку, поскольку идет речь о мировой войне или о международных отношениях. В российских же школах дети изучают все, начиная с античности. Они должны знать об Аристотеле, Пелопоннесских войнах и о том, чем человечество обязано древним цивилизациям.

– Министр культуры РФ Владимир Мединский считает, что история в едином учебнике должна заканчиваться на момент вступления в должность Президента РФ Владимира Путина, то есть в 2000 году. Его аргументы: в учебники истории в царской России «царствующий дом… не попадал, речь шла только о предпоследнем государе-императоре».

А.Ч.: Я не очень согласен с этим. 1990-е и 2000-е годы тоже нужно описать в учебнике, может быть, менее подробно, без больших оценочных интерпретаций, но канву основных событий надо представить. Молодое поколение имеет массу источников, где ему расскажут о том, что происходило после 2000 года. Так почему ему об этом не рассказать профессионально и на уроке?

– Не все учителя смогут разобраться в хитросплетениях истории и политики.

А.Ч.: Среди трудных вопросов истории России есть такие важные, по которым нужен консенсус в изложении материала. Это, например, история Великой Отечественной войны. Плюрализм может быть и в учебнике, но в этой ситуации огромная ответственность ложится на учителя. За год, к выходу в свет новых учебников, мы должны издать библиотечку брошюр для школьных историков, чтобы помочь им вести наиболее сложные уроки.

– Даже такие бесспорные истины, как наша победа в Великой Отечественной войне, имеют различные толкования. Они будут учитываться в новых учебниках?

А.Ч.: Во-первых, я не вижу в действующих учебниках какой-либо фальсификации. Во-вторых, ни одно экспертное сообщество не пропустит сегодня учебник, в котором будет написано, что не мы одержали победу. Но в освещении войны все же нужно некое смещение акцентов. В старых учебниках описаны в основном боевые сражения. А я считаю, что с истории сражений нужно переключиться на историю общества. Скажем, сосредоточиться на таких темах: советский человек на фронте, советский человек в тылу, советский человек в оккупации, советский человек в плену. Недавно в Германии я подписал с германским институтом истории соглашение о новом проекте «Первая мировая война в культурной памяти русских и немцев». Я думаю, что то же самое нужно сделать по Второй мировой.

58% россиян считает, что школе нужен единый учебник истории.

Мы пишем совместное с немцами учебное пособие, так вот некоторые ученые из Германии и других стран, например, считают, что в Восточной Европе на смену фашистской оккупации пришла советская, и не приемлют очевидный факт их освобождения от нацизма. Приходится долго совещаться и искать консенсус.

– Нашли?

А.Ч.: Да, «Разгром Советской Армией немецко-фашистких войск на территории Восточной Европы». Это, согласитесь, ближе к «освобождению», чем к «оккупации».

– Вот читаю историко-культурный стандарт, а там написано, что задачей уроков истории является воспитание патриотизма. Это допускает рассказ об одиозных исторических персонажах, о нелицеприятных поступках государственных лидеров?

А.Ч.: В учебнике должно быть описано, что история каждой страны, в том числе и нашей, – это не только фанфары, победы и успехи, но и трагедии, ошибки и даже преступления. Патриотизм воспитывается не только на победах.

– Кроме «сбалансированного» учебника есть Интернет, где много чего расскажут о русских царях и героях. И Сети молодежь доверяет больше, чем печатной книге, тем более школьному учебнику.

А.Ч.: Вы правы. Я человек достаточно опытный, но, когда читаю, что пишут по истории в глобальной Сети, голова идет кругом. Хорошо, что я делаю это по утрам за кофе и отношусь к прочитанному философски. Надеюсь, что учебник станет своеобразным навигатором в этом море несусветных небылиц и вполне научных мыслей. У него другие задачи, нежели у Интернета. Например, он должен показать, что мы – Россия, самодостаточная страна, но и в то же время – часть мира. Для этого нужно синхронизировать это учебное пособие с другим курсом – «Всеобщей историей», чтобы, как один известный человек говорит, школьник понимал, что было в России, когда во Франции жили три мушкетера.

«Мы, по сути, отмечаем 400-летие государства» – академик Чубарьян

11.10.2013, ТАСС, Александр Цыганов

Практически весь нынешний год в России проводятся мероприятия, связанные с 400-летием Дома Романовых. Династия, сыгравшая немалую роль в истории страны, началась 3 марта 1613 года, когда после Смуты на царство был выбран 16-летний Михаил Федорович. Кстати, выбран более чем демократически – Земским собором, который представлял все сословия тогдашнего российского общества.

В Москве к этой дате прошла международная научная конференция, как раз и посвященная развитию демократических институтов в России перед, во время и после Смуты 1598–1613 годов, а также в годы начала романовской династии. В ее кулуарах корреспондент ИТАР-ТАСС побеседовал с одним из организаторов мероприятия, директором Института всеобщей истории РАН академиком Александром Чубарьяном.

– Конференция носит название «Сословное представительство в России в контексте европейской истории». Простите, но разве такой контекст был? Можно ли сравнить российское самодержавие и синхронные ему процессы в Европе, где набирали силы Генеральные Штаты и прочие парламенты?

– Нас многие десятилетия называли страной отсталой, говорили, что она на периферии, нечего ей тянуться к европейским стандартам. Но как раз материалы, представленные на конференции, показывают, что в контексте происходившего в те годы во Франции, в Англии, в Германии и так далее это показатель того, что мы – часть Европы.

– Да, на конференции немало говорили о земских соборах, в которых участвовали выборные от всех сословий. Но вот в чем парадокс: на самом, наверное, известном из них, проходившем в 1613 году, вполне демократическим путем – в пределах, естественно, позволяемого своим временем и развитием политических институтов – был избран царь. И буквально через несколько лет это всенародное представительство оказалось свернуто.

– Я бы сказал так: это, конечно, особенности российского бытия, каким оно было. Многие факторы сыграли свою роль – и природа, и история, и окружение.

Но вообще идея жесткой государственности всегда была востребована в России. И тоже – в силу сложных природных условий, и в силу ее истории, и в силу внешнего окружения. В такой власти видели гарантию в сложных обстоятельствах, опору, защиту, отчего и поддерживали, и воспроизводили. Это и накладывало отпечаток на характер русского абсолютизма.

– Однако в той же Франции даже при Короле-Солнце, который говорил: «Государство – это я», сохранились и действовали Генеральные Штаты, в Англии – свой парламент, и только в России абсолютизм стал действительно абсолютным.

– Земские соборы – это своеобразное явление. Это не английский парламент и не французские Генеральные Штаты. Но это форма определенного сословного представительства, которая начала принимать участие в жизни страны не только в каких-то конкретных частных вопросах, но и в выборах государя. Что очень важно.

С другой стороны, тенденция развития абсолютизма в целом в мире касалась не только России. Абсолютизм – вообще явление европейское, где оно и родилось. Вспомним: несмотря ни на какие Генеральные Штаты французский король вполне мог своей волей распорядиться казнить кого-то неудобного ему. Гильотина Французской революции – это ведь отражение нравов не только самой революции, но и плод длительного развития общества в этом направлении. Есть примеры и в Англии – вспомнить того же Кромвеля с его жестокостью.

Но у России была именно та особенность, что власть правителя укреплялась ради укрепления государственности. А при Петре I это привело еще и к подчинению церкви. Так что этот дефект… если это можно назвать дефектом… вызвался скорее не чьим-то личным стремлением к абсолютизму, а тем, что он признавался в обществе наиболее подходящим инструментом для решения государственных проблем. Из этого возникает особенность русского строя, русского абсолютизма, монархии русской, которая демонстрировала эволюцию то в одну, то в другую сторону – личные взгляды, симпатии, стремления государя вели подчас в одну сторону, а потребности управления государством – в другую.

К примеру, сейчас меняется наше восприятие Александра I. Раньше мы считали его в определенном смысле царем… малопродуктивным. Но недавно американцы обнаружили и опубликовали переписку Александра I и американского президента Джефферсона, из которой видно, что Джефферсон видел ростки и попытки начала конституционных реформ в России при этом императоре.

А Александр II? И даже Николай I, этот самодержец, которого принято считать классикой абсолютизма, воплощением реакции, – при его правлении было заложено немало прогрессивного.

История – это не черно-белая картина. И мы это хотим показать, в частности, молодому поколению, закладывая это в культурно-исторический стандарт образования. История – это смена эволюций, характеров, страстей, смена человеческих отношений.

– То есть можно так сформулировать, что парламентаризм у нас прививался плохо из-за того, что у народа потребность была в сильном государстве?

– Да, в значительной мере – так. Еще ведь есть момент и внешний. Россия постоянно испытывала давление не просто внешних противников, а таких врагов, которые ставили под вопрос само ее существование. Скажу, например, что кочевники, как бы ни идеализировалось ныне некоторыми сожительство с ними, надолго задержали развитие России. И Россия действительно остановила стремление монголов в Европу ценой собственной отсталости. Однако и выбора никакого не было – с Запада на Русь двигались силы, тоже отнюдь не заинтересованные в ее свободе, процветании и прогрессивном развитии.

– Многие, однако, понимающе улыбнулись, когда не увидели в проекте исторического стандарта упоминаний о монголо-татарском иге.

– Что ж, у нас имеет место дискуссия с нашими татарскими историками, коллегами по поводу того исторического периода. Но! Справедливости ради надо сказать, что это понятие отсутствовало и в первом варианте концепции будущего школьного учебника истории. Заметьте, уже в последние несколько лет из научной литературы убрали понятие «татаро-монгольское иго», а заменили на понятие «золотоордынского ига».

Имелось в виду: незачем подчеркивать этнический момент, когда Русь и на самом деле была в зависимости не у этноса – монгольского или татарского, а у государства Золотая Орда. Русские княжества не вошли непосредственно в состав монгольской империи. Они сохранили собственное политическое устройство, собственную администрацию, собственную армию, собственную налоговую и финансовую систему, собственный суд. Даже внешнюю политику вели самостоятельно – достаточно вспомнить отношения Владимира, Новгорода или Смоленска с Ливонским орденом и Литвой.

И эту систему совершенно правильно было бы определить словами: «Взаимоотношения русских князей с Золотой Ордой».

– Но вернемся к прошедшей конференции. Она проходила в рамках государственных мероприятий к 400-летию Дома Романовых. Это, конечно, по-своему знаменательная дата, но уж больно далекая. Что она означает для простых граждан?

– Все страны, где была монархия, почитают свои династии несмотря на то, что подчас у них оказывалась трагическая судьба. В этом есть та традиция, которая тем ценна, что воплощает историческую память народа.

И наш интерес к Романовым имеет отчасти ту же природу – стремления к тому, чтобы включить разрыв в исторической памяти, сделанный во времена революции и при советской власти. Интерес к Романовым связан, мне кажется, как раз с тем, что они долгое время имели негативную славу в обществе, которому навязывались отрицательные оценки по их адресу. Была эпоха сначала физического, а затем и морально-интеллектуального ниспровержения – не только династии, но всей знати, всей аристократии. Это было естественно в силу того идеологического подхода, который царил при советской власти.

А сегодня не менее естественно, что общество качнулось в обратную сторону, в сторону их восхваления. Отрицание сменилось апологией. И сегодня императоров наших воспринимают едва ли не людьми без страха и упрека. А это тоже не слишком хорошо, потому что тоже представляет собой явление, ограничивающее широту взгляда, его объективность, если хотите.

– В чем же объективность?

– Мне кажется, что Романовы и память о них воплощают сегодня в себе не только монархический строй и память или представление о нем. Когда мы отмечаем 400-летие их династии, то, по сути, отмечаем 400-летие государства. Романовы отличались тем, что были государственниками – практически все. Это была одна из сильнейших их черт. Достаточно вспомнить основателей династии, фигуру Петра I… Довольно сильно поднимается в этом плане фигура Елизаветы Петровны, не говоря уже о Екатерине II. Ну, и наконец, цари-реформаторы XIX века. Поэтому я рассматриваю обращение к этой теме, как к теме юбилея государственности.

Кстати, то же самое было при праздновании 300-летия династии. Хотя это было еще при царском режиме, но основным лейтмотивом было не прославление династии как таковой, а возвеличение России. Красной нитью проходит мысль, что государство крепло, развивалось, поднималось материально, духовно и так далее.

– А не потому ли у нас сейчас такое внимание к Романовым, что они ассоциируются с российской империей, которая сегодня потихонечку возрождается?

– Я не вижу никаких признаков возрождения империи. Интерес к нынешней дате связан с тем, что империя ассоциируется с наличием порядка. А у людей сегодня большое стремление к наведению порядка. Идея же порядка всегда возрождает интерес к сильному государству. И сильным личностям во главе его.

– То есть это была сильная династия?

– Это была сильная династия. Которая, к сожалению, кончила слабо. Но она сделала много для России.

«Важно только не политизировать историю, и тогда место в ней найдется всему».

Академик Александр Чубарьян о проекте историко-культурного стандарта

31.10.2013, «Коммерсант», Виктор Хамраев, Глеб Черкасов

Завтра Российское историческое общество (РИО) передаст окончательный вариант историко-культурного стандарта Владимиру Путину, который в начале 2013 года поручил разработать его. Стандарт ляжет в основу новых школьных учебников отечественной истории. О современном взгляде на предмет корреспондентам «Ъ» ВИКТОРУ ХАМРАЕВУ и ГЛЕБУ ЧЕРКАСОВУ рассказал сопредседатель РИО, директор Института всеобщей истории РАН АЛЕКСАНДР ЧУБАРЬЯН.

– Стандарт для единого учебника истории разработан. Уже можно сказать, каким он будет – этот единый учебник?

– Говорить об учебнике что-нибудь конкретное можно не раньше, чем он будет написан. А наша рабочая группа занималась разработкой историко-культурного стандарта. То есть концепцией, на базе которой еще только предстоит написать новые учебники. И, позвольте поправить вас, ни о каком «едином учебнике» речи не идет. Будет линейка учебников.

– Когда они появятся в школах?

– Сначала их надо написать. На это уйдет не меньше года. А до этого надо объявить конкурс, четко объяснив, какие учебники могут быть допущены до конкурса.

– Видимо, те, которые впишутся в историко-культурный стандарт?

– Стандарт – это рекомендации к содержанию. А учебник должен быть современным. То есть написанным с учетом того, что книга сейчас не единственный и не самый главный источник информации. Мне лично понравилась идея, что новый учебник должен стать навигатором в нынешних информационных потоках. Сам учебник должен быть написан хорошим языком, чтобы увлечь школьника. Поэтому группе историков, которая решит выйти на конкурс, наверняка потребуется помощь писателя. К такому учебнику обязательно нужно электронное приложение, куда логичнее перенести таблицы, диаграммы, карты и весь дополнительный материал.

– Кто будет проводить конкурс на новый учебник истории?

– Объявить конкурс должно по логике Российское историческое общество. А проводить его и определять победителей, уверен, должно большое общественное жюри. Развитие государства, развитие общества – это не черно-белая картинка. Это многоцветие. На любом историческом этапе есть масса вариантов, по которым может пойти развитие. И, значит, всегда есть проблема выбора пути. Кто его делает – личность или общество? Альтернативные пути, которые никто не выбрал, – это упущенные возможности или нежизнеспособные, а может, и катастрофические варианты? Ответы на эти сверхтрудные вопросы и должна давать история. Если ученик, оканчивая школу, найдет на них ответы, то не возникнет и проблем с воспитанием патриотизма, с которым чаще всего связывают этот школьный предмет – историю. Патриотизм воспитывается не только на победах, он включает в себя и ошибки, а гордость за свою страну не исключает понимания трудного процесса.

– Можно ли вплести в одну канву, к примеру, такую историческую личность, как Сталин, который для одной части общества – эффективный менеджер, а для другой – кровавый палач?

– Можно. История не складывается исключительно из подвигов, но также из ошибок и трагедий. Важно только не политизировать историю, и тогда место в ней найдется всему. Поэтому мы сразу же в первоначальном проекте определили трудные вопросы, по которым нет единого мнения в обществе, нет общей оценки среди профессионалов-историков. Весь XX век у нас оказался в разряде трудных вопросов, в том числе годы правления Сталина. Был вариант назвать их периодом «сталинского социализма», употреблен и термин «советский вариант модернизации». Но в итоге решили назвать этот период просто – «Советский Союз в 1929–1941 годах». В этом разделе будущих учебников должно быть отражено все: и индустриализация, и коллективизация, и репрессии. С одной стороны, в стране была создана промышленность. Но с другой стороны – какими методами и какой ценой. О коллективизации все, кто работал над стандартом, сошлись во мнении, что она была насильственной. Поэтому голод 1932 года также включен в историю этого десятилетия. И отдельно – тема ГУЛАГа.

– И как после этого школьники смогут вынести однозначную оценку сталинской эпохе?

– Разве реформы бывают однозначно хорошими или однозначно плохими? В том-то и задача истории, чтобы дети научились объективно оценивать свое прошлое. Мне кажется, что в новый учебник стоит включить такое понятие – «реформа и ее цена», которое сопровождало бы не только 30-е годы. Во всяком случае, в стандарт мы заложили именно такой подход к описанию любой эпохи реформ. Это касается и эпохи Ивана Грозного, которая тоже была в разряде трудных вопросов. Реформы Петра I также имеют неоднозначные оценки, которые должны быть отражены в будущих учебниках. В силу этого о реформах Александра II мы предлагаем писать без прежней апологетики. При этом подробнее, чем прежде, будут освещены реформы Александра I. По-иному следует рассказывать и о реформах Петра Столыпина, не ограничиваясь только аграрными, как это делается сейчас. Помимо этого, по новому стандарту в школьный курс будут включены годы правления Елизаветы Петровны, а также царствование Ивана III Великого.

– Если, к примеру, сталинские реформы получат альтернативные оценки, то можно ли будет тогда по достоинству оценить хрущевскую оттепель с ее развенчанием культа личности Сталина?

– И XX съезд КПСС, и оттепель – все включено в историко-культурный стандарт. Оценить эту эпоху можно будет по достоинству, если не забывать, что история не пишется черно-белыми красками.

– А как теперь следует писать о революциях XX века?

– Революции вошли в число трудных вопросов уже по ходу работы над стандартом. До этого казалось, мне по крайней мере, что споров об этих событиях быть не может. Но споры начались. И тогда мы решили отказаться от терминов «Февральская революция», «Октябрьская социалистическая революция». Потому что одни считают эти события революцией, другие – переворотом. А наша задача была прийти к консенсусу. И в итоге, мне кажется, мы пришли к неплохой идее – «Великая российская революция».

– По аналогии с Великой французской?

– Да. У Великой российской революции, которая началась в 1917 году, есть февральский этап, есть октябрьский, и есть этап Гражданской войны, которая завершилась в 1921 году.

– А русская эмиграция как фрагмент революции?

– Конечно, есть. Русская эмиграция включена отдельной темой в стандарт и будет обстоятельно развернута в учебниках.

– В первоначальном варианте стандарта не было народников, да и представителей других политических течений, сыгравших значительную роль в истории XIX века. Они теперь не в счет?

– Мы включили в школьный курс истории и декабристов, и народников, и народовольцев, и анархистов. В учебниках будет представлен весь общественно-политический спектр тех времен со всеми плюсами и со всеми минусами. Повторяю, мы вышли на такой текст концепции будущих учебников, вокруг которого складывается общественный консенсус. Мы не получаем никаких серьезных возражений и претензий ни слева, ни справа.

– И по временам Смуты нет возражений? Обычно у нас одной из главных причин как Смуты, так и Гражданской войны, называется вмешательство извне.

– Мы решили считать это все-таки внутрироссийским явлением. При этом из учебников не исчезнет ни создание народного ополчения Мининым и Пожарским, ни изгнание из Кремля иноземцев.

– Крестьянские войны тоже не забыты?

– Иван Болотников, Степан Разин, Емельян Пугачев. Эти личности и каждое из восстаний под их предводительством по-прежнему в сфере интересов профессиональных историков. Только теперь мы решили не называть их «крестьянской войной», чтобы не придавать той классовой значимости, которая придавалась этим событиям в советские времена. Тогда ведь главной канвой в учебниках истории было развитие государства от феодализма к капитализму, от капитализма к социализму. Теперь той парадигмы нет. Новый историко-культурный стандарт рассчитан на то, что история как, пожалуй, самая главная из гуманитарных дисциплин должна отражать те закономерности, которые складываются из пересечения, сплетения интересов государства, общества и человека. Как развивается государство под воздействием общественных настроений. Из чего и почему складываются эти настроения. Как человек своей повседневной частной жизнью взаимодействует с государством и с обществом, возможно, и не догадываясь, что он взаимодействует.

Кроме того, называть восстание войной в науке или учебнике неуместно. Для таких терминов есть публицистика, беллетристика. Поэтому мы отказались в том числе от термина «татаро-монгольское иго».

– Татаро-монгольское иго – это беллетристика?

– Это не научный термин. Его в таком виде в учебниках нет уже лет десять. Везде пишется «ордынское иго».

– Но все же иго?

– Этот термин тоже беллетристический. Мы предлагаем говорить о монгольских завоеваниях и «системе зависимости русских земель от ордынских ханов» (так называемое ордынское иго). В этой связи роль новгородского князя Александра Невского будет раскрываться не только через победу на Чудском озере, но и через его специфические отношения с Золотой Ордой.

– Сочетание «татаро-монгольское» исключено как уступка историкам Татарстана, имевшим претензии к первоначальному варианту стандарта?

– Один из главных оппонентов первоначального проекта, действительно, вице-президент Татарской Академии наук Рафаэль Хакимов. Но претензии касались не терминов. Речь шла о роли кочевнического мира в создании древнерусского государства. Поэтому в стандарт теперь включены такие понятия, как Степь, степной коридор.

– Как же в таком случае будет описана роль Литовского княжества в формировании русского государства?

– Так, как эта роль и складывалась. В первоначальном периоде было два крупных государства: Московское княжество и Великое княжество Литовское. Мы постарались уйти от тех стереотипов, которые сложились среди историков в советские времена и остаются до сих пор в трактовке того, как возникло древнерусское государство: норманисты, антинорманисты, которые в чем только не обвиняли друг друга. Наш подход иной. Древнерусское государство – это синтез различных племен. И когда «володеть» пришел Рюрик, он адаптировался в обществе, в формировании которого участвовали и славяне, и финно-угры, и балты, и Тюркский каганат. Тем самым мы подчеркиваем, что наше государство изначально складывалось как многонациональное.

– Осталось только убедить в этом национальные регионы, которые, судя по прошедшему обсуждению, не устраивает та история, которая строится в основном вокруг событий в Москве и Санкт-Петербурге.

– Региональная проблематика была самой спорной при обсуждении стандарта. И в этой проблеме два аспекта. Во-первых, как преподавать историю России в целом и историю конкретного региона. Это проблему, видимо, придется решать на практике тем, кто будет писать учебники. Чтобы историю Татарстана знали не только школьники этой республики, а история Сибири не начиналась с Ермака. Во-вторых, самым сложным после ХХ века оказался вопрос о присоединении территорий, о вхождении народов в состав России. Мы предлагаем рассматривать эти периоды истории в том числе с позиции последствий присоединений. А последствия двоякие. С одной стороны, давление центра империи, а с другой стороны, сотрудничество с национальными элитами. И, конечно же, доступ к прогрессивным технологиям, к достижениям мировой культуры, который через Россию получили присоединившиеся народы. Кроме того, на этих территориях шел процесс роста национального самосознания.

– Народы из бывших советских республик, которые выделились в самостоятельные государства, останутся частью российской истории?

– Это еще один трудный вопрос. В нашем стандарте отражено все: и вхождение Грузии, Украины, и присоединение Средней Азии, Прибалтики. Но, к примеру, в Казахстане, Армении, Украине, Таджикистане и других ныне независимых государствах уже написаны собственные учебники истории. И в ряде из них тот период, который народ прожил в составе Российской империи и Советского Союза, назван колониальным. Но, с моей точки зрения, события того периода, которые происходили на присоединенных территориях, никак не укладываются в определение «колониализм». Я уже 12 лет возглавляю Ассоциацию директоров институтов истории стран СНГ. В ближайший месяц члены Ассоциации соберутся в Киеве. Буду предлагать коллегам подумать об иных дефинициях, помимо колониализма. На мой взгляд, эти разделы в учебнике российской истории можно было бы расширить прежде всего за счет персоналий, сыгравших важную роль в судьбе каждого из присоединившихся народов.

– Как же российский школьник должен воспринимать развал Советского Союза – как геополитическую катастрофу? Или считать это закономерным процессом?

– К подобным историческим событиям в своей стране объективное отношение у наших школьников может сложиться, если они хорошо будут знать всеобщую историю. Например, при образовании древнерусского государства у нас происходили те же процессы, которые происходили и в Англии, и в Германии при их формировании. Наш Земский собор, 400-летие которого готовимся отметить, сопоставим с теми же Генеральными Штатами Франции. И то, и другое – тип сословного представительства. Распад империй – тоже не исключительное явление во всемирной истории. Поэтому для старших классов, может быть, стоит продумать специальный раздел под условным названием «Россия в мировой истории».

– Значит, распад Советского Союза – такое же закономерное явление, как и создание централизованного государства?

– Оценки и подробный анализ этого события мы пока оставили «за кадром» нашего стандарта. Слишком близко отстоит оно от нас.

– Но вы же решили, что в новом учебнике должна быть отражена вся история страны, включая последние 20 лет?

– Это так. Хотя в самом начале была идея остановиться на 90-х годах. Затем решили продлить до 2000-х годов. В итоге стандарт включает все события, в том числе президентские выборы 2012 года. Ведь новый учебник пишется для поколения россиян, которые проживают этот период сейчас. Они родились в это время, они знают о своем времени по собственному опыту, или по рассказам родителей, или по сведениям, которые получают по телевидению, из Интернета. Поэтому в стандарт включен довольно большой раздел, и он максимально фактографичен.

– Без оценок, что ли?

– Почему же? Мы отметили то, что вызвало наибольшую озабоченность населения. Это и «шоковая терапия», и методы приватизации…

– Но главная-то причина полярных настроений в обществе иная. Для одних ельцинские времена – годы страданий, а путинские – годы процветания. Для других 1990-е – годы свободы и демократии, 2000-е – годы торжества авторитаризма.

– Стандартная поляризация, которая во все времена возникает в оценке любой реформы в любой стране. В целом же, повторяю, объективное восприятие родной истории у школьников сложится, если они будут хорошо знать и всеобщую историю. Значит, закончив разработку одного стандарта, РИО должно приступить к обновлению стандарта всеобщей истории. Наша страна уникальна, потому что единственная из всех учит своих граждан «чужой» истории, начиная с древнего мира и до новейших времен. Этот курс тоже надо обновить, чтобы он также соответствовал современным научным представлениям.

– Школьная всеобщая история обычно замыкалась подробным изучением Европы. А тот же Китай, Индия и вообще весь мир проходили фоном.

– От этого подхода мы уже отказались в проекте концепции. Сейчас в нашем Институте всеобщей истории РАН мы готовим 6-томное издание Всемирной истории, в котором спектр значительно расширен. Наряду с историей европейского мира будут не менее весомо представлены материалы о странах Азии, Африки и Латинской Америки. В том же духе предстоит обновить и школьный курс зарубежной истории. И самое главное: оба курса – отечественный и всемирный – нужно привести к синхронизации, чтобы школьники всегда могли сопоставить, какие события в один и тот же период истории происходили в России и в других странах. А пока новые учебники пишутся, учителям на переходный период потребуется методическая литература. Возможно, это будет серия брошюр по каждому историческому разделу. Материалы для педагогов, по-моему, могут содержать и конкретные оценки конкретных событий, чтобы учитель знал, на чем акцентировать внимание учеников.

– Если учителя начнут «по директиве сверху» акцентировать внимание учеников, не потребуется ли лет через 10 писать новый исторический стандарт, потому что действующему никто не будет верить?

– Если и потребуется, то вовсе не из-за «директивы сверху». Вся суть исторической науки – в ее постоянном движении, в поисках новых смыслов, постановке нетривиальных вопросов, в переосмыслении прошлого. Науку будет развивать новое поколение историков с их, возможно, новыми подходами и взглядами не только на исторические процессы, но и на содержание учебников.

Бои за историю.

Как видят свою задачу те, кто занимается разработкой единого учебника?

12.11.2013, журнал «Профиль», Владимир Рудаков

Александр Чубарьян: «Не идеологизируя и не политизируя историю, мы должны признать, что ее изучение в школе способствует решению задачи, которая стоит перед любой страной, – консолидации общества».

Концепция нового учебно-методического комплекса по отечественной истории, разработанная под эгидой Российского исторического общества, вызвала неоднозначные отклики со стороны специалистов и широкой общественности. Собственно, как и сама идея Владимира Путина о создании единого учебника истории. Кто-то усматривает в этом попытку «подправить» прошлое в угоду настоящему, кто-то – стремление найти общественный компромисс по самым острым сюжетам нашей истории, а кто-то – всего лишь желание дать школьникам непротиворечивую картину прошлого. Как видят свою задачу те, кто занимается разработкой единого учебника? Об этом мы побеседовали с директором Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном.

ПРОФИЛЬ: Александр Оганович, Бисмарку приписывают фразу о том, что именно школьный учитель победил в «битве при Садовой», то есть сыграл ключевую роль в объединении Германии. Имеет ли, на ваш взгляд, эта формула современное звучание? Иными словами, по-прежнему ли велика роль школы в формировании национального самосознания?

Чубарьян: Сейчас во всем мире наблюдается рост интереса к истории, к историческому знанию. Мы наблюдаем настоящий бум. И наша страна в этом смысле не исключение. В связи с этим в Европе активно обсуждают вопрос, каким должен быть учебник истории. Главная идея состоит в том, что учебник и, шире, преподавание истории в школе – это не только важнейшее средство образования, просвещения, но и средство воспитания у молодого поколения гражданственности, патриотизма, способ формирования личности. Поэтому я бы именно через такое преломление трактовал фразу, приписываемую Бисмарку. Тем более что сегодня во всем мире (и у нас тоже) признается особая роль учителя в формировании всех тех свойств личности, о которых я сказал. Учебник может быть плохой или хороший, но центральная фигура, которая транслирует историческое знание, – это все-таки учитель. Правда, по сравнению с эпохой Бисмарка нашим детям для того, чтобы победить в «битве при Садовой», помимо учителя нужен еще и Интернет, который играет всевозрастающую роль, становясь конкурентом и для учителя, и для учебника. (Смеется.)

ПРОФИЛЬ: Но Бисмарк имел в виду другое: роль учителей в формировании неких «правильных» политических идей, «правильного», с точки зрения решения государственных задач, национального самосознания…

Чубарьян: …национального самосознания, которое и позволило объединить германскую нацию во второй половине XIX века…

ПРОФИЛЬ: …то есть помогло решить политические задачи. Я об этом и спрашиваю: какова роль учебника истории в решении тех задач, которые сегодня стоят перед Россией?

Чубарьян: Не идеологизируя и не политизируя историю, мы должны признать, что ее изучение в школе способствует решению задачи, которая стоит перед любой страной, – консолидации общества, объединения усилий различных общественных сил для достижения тех целей, которые перед ним стоят.

ПРОФИЛЬ: А какие задачи стоят перед нашим обществом? Перед Германией Бисмарка стояла вполне конкретная задача – объединение страны. А у нас что?

Чубарьян: Я не считаю, что у нас нет сопоставимых по масштабам задач. И речь здесь не только об экономическом подъеме, как это часто представляют. Речь о духовном развитии. Во всем мире – это дефицит. Все признают, что явно снижается уровень образованности и культуры молодого поколения и, как следствие, их политическая, гражданская активность. Много апатии, инфантильности…

ПРОФИЛЬ: Может быть, потому что нет значимых целей?

Чубарьян: Я думаю, формируя ценности, с которых мы с вами начали беседу, история может поспособствовать и формулированию тех целей, о которых вы говорите. Это во многом взаимосвязанные вещи.

ПРОФИЛЬ: Что, на ваш взгляд, должно стоять на первом месте в школьном преподавании истории: формирование знаний или все-таки ценностей? Собственно, в этом, как мне кажется, суть спора, который порожден процессом создания так называемого единого учебника истории…

Чубарьян: Это общемировая дискуссия. И, думаю, однозначного ответа я вам не дам. Конечно, с одной стороны, школьник должен знать определенный набор фактов – это нужно для просвещения человека. И в этом смысле мы – единственная страна в мире, где существует полный курс всемирной истории в школе: от первобытности до наших дней. Конечно, какие-то факты забываются, особенно если человек не становится профессиональным историком, но каркас знаний все равно остается. Однако вторая сторона вопроса – не менее, а может быть, даже более важная. Она состоит в том, что история формирует человека, содействует развитию его интеллектуального потенциала. На примерах прошлого он учится различать плохое и хорошее, учится видеть, что история, как и сама жизнь, – это ситуация постоянного выбора пути. И это знание помогает ему найти свое место в жизни.

ПРОФИЛЬ: В преамбуле концепции говорится, что в учебниках истории необходимо «исключить возможность возникновения внутренних противоречий и взаимоисключающих трактовок исторических событий». Как вы это понимаете? Ведь история сплошь и рядом состоит из противоречий и взаимоисключающих трактовок: победители и побежденные по-разному оценивают те или иные события…

Чубарьян: Вы совершенно правы, противоречивость заложена в самой природе истории. Но речь здесь идет вот о чем: у нас сейчас более ста учебников истории, рекомендованных минобрнауки для средней школы. В принципе, учитель не в состоянии работать с таким количеством учебников. Поэтому в нашей концепции речь идет о том, что трактовки тех или иных событий в разных учебниках не должны противоречить друг другу. В ряде регионов, например, есть учебные пособия, которые издаются по решению местных властей. И оценки, которые там содержатся, расходятся с оценками, содержащимися в федеральных пособиях. А учитель преподает и то, и другое: по федеральному учебнику он говорит об одной трактовке взятия Казани, по региональному – о противоположной. Должен быть какой-то консенсус, который мы и постарались выработать. Думаю, нам многое удалось. Но добиться полного консенсуса в рамках концепции, конечно, нельзя. В самом обществе нет консенсуса по целому ряду сюжетов. Разные политические силы по-разному трактуют те или иные вопросы. И история продолжает быть средством для решения определенных политических задач – хочется нам этого или нет. Но такая ситуация не только в нашей стране. Не так давно во Франции шла оживленная дискуссия о том, включать ли в учебники материалы о французском колониализме. Что же касается трактовок, думаю, можно в учебниках для старших классов писать: «Есть такая трактовка, но есть и другое мнение». А чтобы учитель был лучше подготовлен к такого рода работе, мы готовим брошюры по целому ряду дискуссионных тем, в которых будут рассмотрены различные подходы, существующие в современной науке.

ПРОФИЛЬ: Вы не считаете, что немного переборщили с поиском компромисса? Стоило вам обнародовать концепцию, как, скажем, татарские ученые устами директора Института истории Татарстана заговорили о том, что ордынская дань – это всего лишь «налог», причем налог «вполне божеский» – «всего 10%», и что Мамай якобы боролся с Дмитрием Донским за «московский рынок». Не приведет ли все это к очередной – на этот раз «региональной» – ревизии нашего прошлого?

Чубарьян: Мы долго беседовали по поводу ига с Рафаэлем Хакимовым, директором института, о котором вы говорите. В итоге в концепцию вошла следующая формулировка: существовала «система зависимости русских земель от ордынских ханов», и в скобках мы указали – «т.н. ордынское иго». Словосочетание «монголо-татарское» мы убрали, чтобы не подчеркивать этнический момент. К тому же мы знаем, что завоевание было монгольским, а не татарским, как это трактовалось в русских источниках.

ПРОФИЛЬ: Как вы в целом оцениваете уровень дискуссии по поводу концепции учебника истории? У меня сложилось впечатление, что лишь три жизненно важные темы были затронуты: было или не было иго, почему в концепцию не попала фамилия Ходорковского и как теперь именовать революцию 1917 года? Вас такой примитивный уровень общественной дискуссии о прошлом удовлетворяет?

Чубарьян: Удовлетворяет то, что не было принципиальных возражений по поводу наших предложений. Изменился и тон: вначале, когда только возникла идея создания единого учебника, тон был неприятный, раздражительный. Потом он стал более конструктивным. Что касается тем, о которых вы сказали, думаю, тут свою роль сыграли СМИ, выбравшие из всего текста концепции лишь эти темы. Что же до оценок революции 1917 года, то мы решили пойти по аналогии с Великой французской революцией, объединив февраль 1917-го, октябрь 1917-го и Гражданскую войну и назвав этот процесс «Великой российской революцией». Мы оставили определение «Великая» имея в виду, что события 1917–1921 годов повлияли на весь XX век – и в российской, и в мировой истории. Революция изменила мир – вряд ли с этим кто-нибудь будет спорить. К тому же негативный опыт – тоже опыт. Ректор Сорбонны мне как-то сказал: «Что вы нервничаете?! Франции после революции понадобилось сто лет, чтобы стабилизировать систему и спокойно осмыслить произошедшее».

ПРОФИЛЬ: А что делать с привычными историческими мифами – воспроизводить их в учебнике или давать новые трактовки? Ведь есть новые представления по истории той же средневековой Руси. Ряд исследователей, например, считают, что Ледовое побоище 1242 года не имело того масштаба и значения, как все привыкли думать. Или что Сергий Радонежский не благословлял Дмитрия Донского накануне Куликовской битвы. И об этом пишут не «фоменки», а действительно крупные современные ученые. Но это ломает традиционные трактовки. Как быть с этими новациями?

Чубарьян: Эти подходы еще не устоялись, и в науке есть и противоположные оценки. Думаю, что знакомство с этими точками зрения будет полезнее для учителя, чем для учеников. Вводить в школьный курс 6–7 классов такие тонкие, дискуссионные материи просто некорректно. Так можно только запутать детей.

ПРОФИЛЬ: То есть учебник – это все-таки некий канонический рассказ, который должен исходить из устоявшихся научных представлений?

Чубарьян: Да. Просто чтобы не сбивать детей с толку.

ПРОФИЛЬ: Должен ли учебник развенчивать существующие негативные «мифы о России»?

Чубарьян: Образ России в мире менялся. Но, к сожалению, в нем до сих пор много негативного. Например, было и есть представление о России как об отсталой стране. Или о каком-то специфическом зверстве отдельных русских правителей – того же Ивана Грозного. Хотя, например, английский Кромвель вовсе не был носителем гуманистических ценностей… Думаю, учебник должен давать представление о России как полноценном члене мирового сообщества, цивилизации с развитой духовной и материальной культурой. Но со своей спецификой, которую нельзя не замечать. Так что это важная имиджевая задача – уйти от враждебного образа России, который существует и усиленно насаждается, в том числе СМИ. В этом патриотический смысл учебника, который мы делаем, – граждане должны гордиться своей страной. Наше молодое поколение должно понимать, что в ее истории были победы и поражения, ошибки и преступления. Но их наличие не повод, чтобы как-то принижать нашу страну. Россия – все-таки великая держава, и это все всегда признавали.

ПРОФИЛЬ: Есть такое мнение: после историков и методистов с новым учебником должны поработать специалисты в области пиара. Чтобы учебник грамотно продвигал бренд «История России». Что вы об этом думаете?

Чубарьян: У нас была идея привлечь писателя или толкового литературного редактора, чтобы текст был хорошо, ярко написан. Возможность привлечения пиарщиков нами не обсуждалась. Все-таки совсем политизировать школьный учебник не стоит…

ПРОФИЛЬ: Сейчас разработана только концепция, а когда может появиться созданный на ее основе учебник?

Чубарьян: Все зависит от того, насколько быстро объявят конкурс на его написание…

ПРОФИЛЬ: А кто будет объявлять?

Чубарьян: Я точно не знаю, но думаю, что Российское историческое общество. Все-таки это должна быть общественная организация. И на само написание год точно нужен. Поэтому я считаю, что учебник появится примерно в 2015 году.

ПРОФИЛЬ: Поясните, пожалуйста, когда мы говорим «единый учебник», сколько книг имеется в виду – одна?

Чубарьян: Нет-нет, что вы! Во-первых, должны быть разные книги для разных классов. И их будут писать разные авторы – специалисты по тем или иным периодам истории. Во-вторых, моя личная позиция заключается в том, что не должен быть один победитель конкурса – лучше два-три комплекта учебников, чтобы учитель мог сравнить. В-третьих, коль скоро речь идет, видимо, о возврате к линейному изучению истории, нам нужно определиться, когда мы заканчиваем ее изучать. Мое мнение – в конце 10-го класса. А в 11-м можно было бы ввести синтетический курс «Что такое история, история и идеология, история и политика». Следует поработать над учебником обществознания: сам предмет нужно сделать более простым и более прикладным – он должен дать представление о Конституции, об избирательном законе, о правах и обязанностях граждан. Наконец нужно разработать новую концепцию и написать новые учебники по всемирной истории. Плюс мы планируем создать ресурсное обеспечение к каждому учебнику – выложить в Интернете документы к каждому периоду. Так что работа еще в самом начале…

Год 2014

История под санкциями.

Как отреагировала мировая наука на травлю России

13.01.2014, «Российская газета», Елена Новоселова

Несмотря на то, что в прессе обсуждают скандал в российско-латвийской комиссии историков и немецкие коллеги попросили отложить традиционную встречу, ученым удалось не поддаться политическим страстям. На днях, в разгар антироссийских санкций, жестов и заявлений, было принято решение о том, что в 2017 году в Москве пройдет съезд мировой научной элиты, который будет посвящен русской революции. И это при том, что историки – самые зависимые от ненаучной конъюнктуры люди. Последний раз випы исторической науки собирались в Кремле еще при СССР – в 1970 году… О том, легко ли сейчас дружить с коллегами, наш разговор с директором Института всеобщей истории РАН Александром Чубарьяном.

Александр Оганович, вы только что закончили свой вояж по Европе: встречались с историками Германии, Англии, Франции, Ватикана. Какие там настроения, кто предложил встретиться в Москве, как была выбрана тема?

Александр Чубарьян: В Париже на заседании бюро МКИНа я от имени Национального комитета историков предложил провести заседание в Москве. И бюро (это 13 человек, включая Францию, Англию, США и другие страны) единогласно приняло решение в пользу России.

А вот тему конференции, посвященную 100-летию русской революции, задали наши коллеги. Мотивировали это тем, что им интересно знать, как новая Россия оценивает русскую революцию, которая оказала огромное влияние на весь XX век. К слову, мировая историческая наука всегда была неравнодушна к Октябрю. В советское время даже действовала комиссия по истории русской революции. Но из-за нашего, я бы сказал, не слишком активного участия ее закрыли.

Какие у вас ощущения: политика европейских стран в отношении России сильно повлияла на ученых?

А.Ч.: Исторический опыт показывает, что вопреки расхожему мнению культура, искусство, наука меньше всего подвержены дискриминации и санкциям. Я помню, что в самые тяжелые годы холодной войны у нас происходили регулярные встречи с американцами. За окном бушевали политические страсти, взаимные обвинения, но это не мешало смешанной советско-американской комиссии по общественным наукам мирно обмениваться мнениями по самым острым вопросам истории.

Положа руку на сердце, такое сейчас возможно?

А.Ч.: Человечество переживает переломный момент: международная система отношений находится в процессе перехода в новое качество. В конце 1980-х – начале 1990-х годов прошлого века закончилась ялтинско-потсдамская система послевоенного мира, которую многие называли холодной войной. Она была основана на биполярном противостоянии – Советский Союз и Соединенные Штаты. И мир привык к ней, выработал некие правила игры, приспособленные к этой системе. Она отравляла международный климат, но не приводила к войне. Так вот, мне кажется, что после ее краха не была создана новая система…

А либерализм – разве не новые правила игры?

А.Ч.: Так многим казалось после развала СССР. Думали, что переход России на рыночные рельсы приведет к тому, что и мир станет однополярным, не будет никаких конфликтов. Но не учли очень важных вещей – наличия традиций и разных идентичностей. Новая система не включала в себя целые цивилизации: азиатскую, африканскую, латиноамериканскую… Игнорировали и меняющуюся роль России, которая не хотела автоматически включиться в западный мир. Мы все сейчас только вступаем в новый мировой порядок, в котором формируется евразийская цивилизация. А там среди лидеров – Россия и Китай. Впрочем, кто-то из моих коллег считает центром евразийского мира Казахстан. Недаром в Астане открыт мощный университет, который концентрирует вокруг себя идеи Льва Гумилева о пассионарной роли Евразии. Жизнь показала, что и страны Европы не хотят жертвовать своей культурной идентичностью, своими традициями и национальными интересами ради некой общей идеи. И даже международным положением во имя общих принципов. А украинский случай – один из примеров неосторожного столкновения многонационального и национального, ущемления права нации на автономию, на родной язык, которое чревато очень большой опасностью.

И все же, как реагируют историки на эту неопределенность в мироустройстве?

А.Ч.: Если бы я сказал, что политика никоим образом не касается историков, вы бы мне просто не поверили. Историю постоянно используют не в научных целях, это так. Обострение в мировых отношениях затронуло даже, как нам казалось, аполитичную сферу экономики и торговли. Что же говорить об истории! Риторика в ряде стран сейчас жестко антироссийская. Мы опасались, что отменят самую старую, уже 12 лет проходившую российско-германскую комиссию историков. Но ее лишь перенесли. Мало того, на встречу с нами в Берлин приехала госсекретарь ФРГ по культуре Моника Грюттерс, которая заявила, что совместная деятельность ученых из России и Германии важна именно сейчас, в период кризисов и конфликтов. Даже на Пушкина сослалась.

Память – вот что всех сближает. Это я почувствовал на конференциях по Первой мировой войне, которые в этом году прошли во многих странах. Во Франции говорили о роли русского фронта в спасении французской армии. В Англии – о союзнических обязательствах. В Риме меня посадили в президиум, где сидели только госсекретарь Ватикана и организатор конференции.

Это способ политических кругов Ватикана показать свое неодобрение действий Евросоюза?

А.Ч.: Может быть. Ученые стараются быть объективными, это мы почувствовали и в Англии на конференции «Россия и Британия, культурное взаимодействие в XX веке». Думаю, что даже название говорит за себя, особенно на фоне антироссийских статей в британской прессе за окнами особнячка в центре Лондона, где расположилась Британская Академия наук. Какие санкции страшны людям, которые пишут и обсуждают такие темы, как «Шекспир в России» или «Влияние картины меняющегося мира на структуру английского и русского языков»? К слову, Британская Академия попросила меня передать руководству РАН проект нового соглашения о сотрудничестве.

Между тем в прессу просочилась скандальная история в российско-латвийской комиссии историков. Писали о том, что состоялось заседание латвийской части, на котором единогласно было принято решение приостановить свое членство в комиссии.

Под предлогом накалившейся международной обстановки…

А.Ч.: Эта информация шла из СМИ. Мы не стали реагировать, ожидая официального письма. Вот оно наконец пришло. Мой сопредседатель написал, что они просят нас отодвинуть заседание комиссии на более поздний срок.

То есть его жесткие высказывания в СМИ – выдумки журналистов?

А.Ч.: Не думаю. Я ответил, что принимаю к сведению их пожелания, но выражаю недоумение по поводу той кампании, которая развернулась в прессе, и тех интервью, которые были даны.

Наверное, самым плодотворным в последние годы у российских историков было сотрудничество с Украиной. Изданы книги «История Украины» для России и «История России» для Украины. Директора институтов истории стран СНГ часто собирались в Киеве…

А.Ч.: В прошлом году такое заседание проходило уже рядом с бушующим Майданом… В этом году директора встретились в Москве. Из Киева кто-нибудь приехал?

А.Ч.: Из института истории НАН – нет. Но в Киеве есть другой НИИ. Он называется Институт мировой истории. Это около 150 человек, по стандартам других стран СНГ – большой. У нас был его представитель. К слову, приехал в Москву и вице-президент Грузинской Академии наук, и ученые из Литвы, из Эстонии. Всех заинтересовала острая тема научного симпозиума «Что такое советский период в нашей общей истории». А вот латыши не приехали, хотя я их и приглашал.

В будущем году мы все будем отмечать 70-летие победы в Великой Отечественной войне. Наверняка кто-то из ваших коллег-директоров уже заявил, что в такой войне их страны не участвовали… Не кажется ли вам, что к науке такая постановка вопроса не относится?

А.Ч.: От молдаван я услышал, что они воевали только во Второй мировой, три года назад. Украина официально заговорила об этом совсем недавно. У прибалтов есть разные оценки. Мы договорились, что юбилейная конференция будет называться «К 70-летию победы над фашизмом в годы Великой Отечественной и Второй мировой войн». Я думаю, что мои коллеги не все разделяют эти новые подходы. Но им возвращаться домой. Поэтому нужно соответствовать тем настроениям, которые там царят.

Отрицая Великую Отечественную, они хотят подчеркнуть, что не воевали на стороне Советского Союза? Законный вопрос: на чьей стороне они тогда воевали?

А.Ч.: Один эстонский историк определил эту войну как нацистско-советскую. Следуя его логике, они воевали и на стороне СССР, и на стороне фашистской Германии. И это ответ тем украинским историкам, которые оправдывают Бандеру.

Хотя я бы не сказал, что на Украине есть какое-то развернутое концептуальное обоснование вопроса национал-освободительного движения. Есть просто лозунг, в большой мере конъюнктурный. ВОВ для украинцев – тема очень щепетильная. Ведь при освобождении Киева и форсировании Днепра погибло полмиллиона человек. По отношению к ним просто безнравственно отрицать их участие в этих сражениях.

Владимир Путин: «Наша задача – избавиться от идеологического мусора»

17.01.2014, «Комсомольская правда», Ксения Конюхова

Президенту представили концепцию единого учебника истории

– В учебной литературе, которая поступала в школы, проскакивали вещи абсолютно неприемлемые: для любой страны и для любого народа это просто как плевок в лицо! – Даже Владимир Путин, всегда старательно уходящий от резких оценок, поддался общему накалу общественной дискуссии. – Скажем, некоторые оценки того, что происходило во время Второй мировой войны, – это просто безобразие! По-другому и назвать никак нельзя. Я сейчас не говорю о сознательном принижении роли советского народа в борьбе с фашизмом, там более глубокие даже вещи, это просто какой-то идеологический мусор. И вот от этого нам нужно избавиться!

Президент сел за стол с авторами концепции нового учебника истории, который должен стать единым рекомендованным для всех школ страны, и незаметно превратился в одного из тысяч любителей отечественной истории, стремящегося внести свой вклад в ее изучение. Задача нового учебника, а точнее, целой линейки учебников для средней школы, – заменить нынешнее многообразие, в котором теряются не только ученики, но и учителя. Что характерно, разговор о том, как и что надо изучать, проходил в кремлевском зале ордена Святой Екатерины, на его стенах под потолком висели изображения ордена с его девизом «За любовь и Отечество».

– Единые подходы к преподаванию истории совсем не означают казенное, идеологизированное единомыслие, – уточнил Президент. – Речь совершенно о другом: о единой логике преподавания истории, о понимании взаимосвязи всех этапов развития нашего государства. И при всей разности оценок и мнений мы должны относиться к ним с уважением.

Сама концепция, занявшая более семидесяти страниц, была утверждена еще в октябре прошлого года, теперь по ней предстоит создать сам учебник.

– Завершение работы над концепцией вовсе не означает завершения дискуссии над вопросом, – уточнил спикер Госдумы и глава Российского исторического общества Сергей Нарышкин.

– Мы это обсуждения провели, – добавил министр образования Дмитрий Ливанов. – Более двухсот таких мероприятий прошло, и около тысячи замечаний было внесено, из которых большинство мы учли. Кстати сказать, самое большое количество замечаний касалось ХХ века, он волнует людей сильнее всего.

– Задача школьного курса – дать ребятам фундаментальные знания о ключевых фактах истории, о делах выдающихся соотечественников, – констатировал Президент. – С этим у нас подчас возникают большие проблемы. Мы с вами как-то вольно или невольно принижаем то, что было сделано нашими предками за предыдущие столетия. Зачем мы это делаем, мне непонятно. Ничего нельзя преувеличивать, разумеется, и нос задирать по каждому поводу и без повода, но объективная оценка может и должна быть дана всему, что сделано нашим народом.

Как рассказал Ливанов, на написание учебника уйдет полтора-два года, скорее всего к ученикам он попадет осенью 2016 года, но сама концепция уже скоро будет использоваться в школах в качестве методического материала.

– Нам важно было в новом учебнике показать молодым людям, как шло преодоление сложных периодов нашей страны: Смута, наполеоновское нашествие и Великая Отечественная, – обрисовал принципы работы один из руководителей группы, директор Института всеобщей истории Александр Чубарьян. – Мы вообще составили список трудных для преподавания проблем и попытались их разобрать.

В это список попали и зарождение русского государства, где свое особое мнение есть у украинских соседей; и революции начала ХХ века, которые теперь будут объединены в одну и станут называться «Великая Русская революция» по аналогии с Великой Французской; и сталинский предвоенный период, который теперь нейтрально именуется «модернизацией 30-х годов». Сложность в том, что учебник должен примирять граждан страны, а не разобщать.

– Я посмотрел эти трудные вопросы, некоторые из них носят уже тысячелетний характер, – согласился Путин. – По некоторым споры среди историков идут уже веками, например, роль варягов в процессе образования Российского государства. Это тоже не лишняя работа, она важна для понимания нашей идентичности: кто мы такие, откуда мы взялись, как мы развиваемся.

Впрочем, трудные вопросы потому и трудны, что на каждый из них множество взглядов, и они очень часто исключают друг друга.

– Вот говорят о том, что в результате Второй мировой войны Восточная Европа погрузилась в оккупационный мрак сталинского режима, – привел пример Путин. – Отчасти надо признать, что там идеология совдеповская функционировала и оказывала негативные влияния на развитие этих государств. Но мы говорим о последствиях: а если бы победил фашизм, какие были бы последствия? Вообще некоторых народов не осталось бы как таковых, их просто истребили бы, вот и все.

– Большая дискуссия была по вопросу, где закончить учебник. – Чубарьян подошел к совсем «горячему». – Были предложения закончить 2000 годом, но мы решили этого не делать. Учебник должен быть навигатором, и мы довели его до наших дней.

Чубарьян: «Сложности в работе над учебником истории возникли из-за СНГ»

16.01.2014, РИА Новости

Одной из острых тем при разработке концепции нового единого учебника истории стало формирование древнерусского государства, рассказал директор Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян.

Российские историки, работавшие над концепцией нового единого учебника истории, столкнулись с рядом сложностей, в том числе из-за позиции коллеги из стран СНГ, сообщил руководитель рабочей группы, директор Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян.

В четверг Чубарьян принял участие во встрече, которую провел Президент РФ Владимир Путин с разработчиками концепции нового учебно-методического комплекса по отечественной истории. Среди сложных тем, с которыми столкнулись специалисты, ученый назвал тему формирования древнерусского государства.

«Происхождение древнерусского государства оказалось одной из острых тем. Это была трудная тема, особенно с учетом, можно сказать откровенно, позиции наших украинских коллег. Но мы нашли общее решение, в том числе и с ними», – сказал Чубарьян.

Другой неоднозначной темой, которая по-разному трактуется историками в странах СНГ, по его словам, стало формирование многонационального российского государства после присоединения Кавказа и Средней Азии. «Это основная тема дискуссий у нас со странами СНГ. В некоторых странах СНГ считают, что это был колониальный период. Но украинцы, армянское сообщество, таджики, киргизы и белорусы не стоят на этой точке зрения», – сообщил директор Института.

По его словам, в этом году ученые договорились провести дискуссию по этой теме.

Чубарьян отметил, что российские ученые при освещении этой проблемы уделили большое внимание не столько самому факту присоединения, сколько его последствиям для этих народов с точки зрения экономики, их политического веса и национального самосознания.

Среди других сложных тем Чубарьян назвал события 1917–1921 годов, которые получили определение Великой Российской революции 1917 года, включающей в себя и Гражданскую войну. События во внутренней жизни страны в 1930-е годы, по словам историка, трактуются как «советский вариант модернизации», в котором были как «плюсы», так и «минусы».

История перестанет быть непредсказуемой.

Этому должны помочь объединенные общей концепцией учебники

06.02.2014, «Парламентская газета», Юрий Субботин

Подготовлен проект историко-культурного стандарта, который должен лечь в основу будущих школьных учебников. О том, как шел процесс выработки единой концепции нового учебно-методического комплекса, – наш разговор с научным руководителем рабочей группы Российского исторического общества, директором Института всеобщей истории РАН академиком Александром ЧУБАРЬЯНОМ.

– Александр Оганович, каковы главные вехи, уже пройденные на пути подготовки новых учебников?

– Вопрос о совершенствовании преподавания истории в нашей стране обсуждается уже достаточно давно. Есть федеральный перечень, утвержденный министерством образования и науки, в соответствии с которым более ста учебников по истории рекомендованы для школы. С формальной точки зрения, это вариативность, это хорошо. Учитель, казалось бы, может выбирать. Но на деле он выбирать не может. Для этого он должен все учебники купить и по крайней мере их прочитать, что маловероятно. Поэтому на практике сложилась ситуация, когда реально используются два-три учебника в регионе.

Уже в процессе нашей работы учителя предложили нам так называемые трудные вопросы. Они не трудны для науки, но трудны для преподавания. Всего набралось 32 таких вопроса. А на двух своих последних съездах учителя высказались за то, чтобы был не один-единственный учебник, а была бы объединяющая точка зрения. Об этом же говорит и Президент.

Потому-то мы и занялись разработкой единой концепции будущих учебников, так называемого стандарта.

На моей памяти это беспрецедентное дело, с точки зрения общественного внимания. Вообще к истории сейчас очень большой интерес. И это проявилось в отношении концепции. Вначале общий тон был негативный, мол, из этого ничего не выйдет, даже браться за это не надо, но мы готовили свои варианты, вывешивали их на сайте. И прошло беспрецедентное по своим масштабам общественное обсуждение. В нем участвовали учителя, ассоциация родителей, Совет ветеранов, представители разных конфессий высказывали свои соображения. Мы встречались с писателями, отдельно с детскими писателями. Наконец люди писали нам письма. Пришло около семисот писем отдельных граждан, в которых они высказывали свои суждения. Конечно, были очень полярные точки зрения, много было критики, но если вначале была не очень корректная критика, сердитая, ворчливая, то в конце тон был уже смягченный, и преобладал позитив.

Занималась всем рабочая группа под руководством Сергея Евгеньевича Нарышкина, председателя Российского исторического общества. Он очень умело управлял процессом, а я был научным руководителем проекта. И 30 октября мы доложили о состоянии дел на заседании Российского исторического общества. После еще была некоторая доработка, устранение недостатков. Были также выездные заседания в Уфе и в Казани. В итоге 16 января мы доложили о проделанной работе Президенту. Вот так обстоит дело.

– А не могли бы вы обозначить два-три так называемых трудных вопроса?

– По трем-четырем трудным вопросам мы проводили специальные научные заседания. Конечно, наибольшая трудность – XX век. Революция 1917 года, что такое советский строй и вообще советское время. Наконец последние двадцать лет. Как освещать их в учебнике и надо ли? Было мнение, что надо закончить все 2000 годом. Затем обсуждался очень остро вопрос о присоединении других народов, их вхождении в состав Российской империи, пребывании в составе Российской империи, а потом в составе Советского Союза. Были дискуссии по поводу перестройки, распада Советского Союза – вот, собственно, основной круг больших вопросов, но были и более мелкие, которые на поверхности, – Иван Грозный и его реформы, Петровские реформы.

– И к чему в итоге пришли?

– В итоге все-таки наметился консенсус. В рабочей группе, в нашем коллективе уж точно, но и не только. Что меня удивило, взаимопонимание возникло между разными сегментами нашего общества, от левых до правых. По поводу революции мы решили взять за образец Французскую революцию. Она описывается у них не как разовое событие, а как весь революционный период. А мы взяли как единый период революции Февральскую и Октябрьскую, а также Гражданскую войну. И таким образом революция растянулась с февраля 1917-го по начало 1922 года, конец Гражданской войны.

Далее. Мы должны были дать оценку истории советского общества. Но у нас в научной литературе, в общественных кругах сложились полярные точки зрения. Для одних – это светлое время. Таких, правда, немного. Для других – все черное. Даже, что я совершенно не разделяю, есть мнение, что надо выбросить эти семьдесят лет из жизни и истории государства. Поэтому мы придумали такую формулу: советский вариант модернизации. Вначале, когда это обнародовали, многие говорили, что по отношению к периоду Сталина и советскому периоду в целом слово «модернизация» – положительное слово. Получается, что это положительная оценка. Однако один из самых крупных немецких историков очень консервативных взглядов, вместе со мной написавший предисловие к учебнику, подготовленному авторами из двух стран, охарактеризовал тридцатые годы в СССР как время модернизационной диктатуры. Как видим, одно другого не исключает. Да, массовые репрессии, однопартийная система, фактическое свертывание демократии, но одновременно – развитие науки, культуры, искусства, образования в стране. Вот так.

А по вопросам присоединения разных территорий мы продолжаем дискуссии, но я должен сказать, что здесь вызывает беспокойство у всех нас то, что в регионах есть так называемые дополнения к учебникам, очень разные, где-то – двадцать страниц, где-то – три тома. И оценки в этих дополнениях иногда противоречат принятым на федеральном уровне. Так что вопрос еще остается на повестке дня. Но в концепции мы его отразили в достаточной мере, придя к консенсусу. Главное, мы обратили внимание не только на условия, обстоятельства вхождения разных народов в состав Российской империи, но и на то, что с этими народами было потом, что им это дало. Мы рекомендовали учителям обратить внимание на развитие экономики на присоединенных территориях, включение новых народов в общее технологическое пространство России, становление национального самосознания. Так, основные украинские общественные национальные организации возникли в XIX веке в составе Российской империи.

Мы уточнили оценку Ивана Грозного, Петра I. По поводу Ивана Грозного сошлись на том, что при нем были известные реформы, но было и очень много жестокости. Поэтому мы написали так: «реформы Ивана Грозного и их цена».

– В то время в Западной Европе жестокости было не меньше, если не больше. Наверное, мы не должны оценивать историческую фигуру с позиций современности.

– В отношении Ивана Грозного такая оценка существует уже сотни лет. Это же мы не сейчас придумали. И в дореволюционных учебниках его время рассматривалось как грозное время. Поэтому, наоборот, мы ясно указали на реформы Ивана Грозного. А учителя говорили, что они должны показать опричнину Ивана Грозного. Вот мы и ввели такое общее понятие – «цена». Как отметил Президент на встрече с нами, о цене можно сказать, но при этом не потерять значение самих реформ. Это правильно.

И с Петром I то же самое. Надо не забывать, что цена есть цена, но цена во имя чего. Все-таки Петр I вывел Россию на совершенно новый уровень развития.

– А каково ваше отношение к норманнской теории формирования русской государственности?

– Тут есть некая мифология. Я все время сталкиваюсь с этой темой, дискуссиями довольно острыми, даже с навешиванием ярлыков. Мне кажется, что наука уже установила и здесь определенный консенсус. Да, пришел Рюрик, и это не местное явление. Викинги приходили и в Западную Европу – в Северную Францию, в Англию. Но и там, и у нас они пришли не на необитаемый остров. У нас они пришли туда, где были славянские и другие племена. Вот сейчас по просьбе наших татарских коллег мы ввели в этот круг и кочевые племена, которые тоже участвовали в образовании государства. Викинги пришли на Русь, ассимилировались, адаптировались, а славянский элемент превалировал и победил. Не случайно Рюрик не назвал свое государство скандинавским, а назвал его славянским, русским, по имени племени, которое было здесь. На такой точке зрения в последнее время историки и сошлись. А наша задача состоит в том, чтобы отразить это в учебнике.

Уйти от повторений. Новый фонд поможет в определении приоритетов

21.03.2014, «Поиск», Шаталова Нина

Попечительский совет – один из главных органов управления Российского научного фонда. В составе совета – представители Правительства РФ, депутаты Госдумы, член Совета Федерации, министр образования и науки, главы академических институтов, руководители высшей школы… Когда председатель Попечительского совета фонда, помощник Президента РФ Андрей Фурсенко обратился к директору Института всеобщей истории РАН академику Александру Чубарьяну с предложением войти в состав Попечительского совета РНФ, Александр Оганович ответил согласием…

Как, по мнению известного историка, деятельность фонда скажется на развитии отечественной науки в целом и гуманитарной области знаний в частности? Насколько эффективен может быть перевод финансирования научных учреждений на конкурсную основу? Какие темы могут стать приоритетными для гуманитарных наук? Какие риски ждут тех, кто намерен участвовать в конкурсах РНФ? На эти и другие вопросы «Поиск» попросил ответить члена Попечительского совета РНФ Александра Чубарьяна.

– Постановление Правительства РФ о создании фонда я, как и многие коллеги, воспринял с большим энтузиазмом, – говорит Александр Оганович. – По роду своей деятельности я плотно контактирую с Российским фондом фундаментальных исследований и Российским гуманитарным научным фондом. Естественно, что гуманитарная составляющая – ведущая в РГНФ, а в работе РФФИ она носит больше прикладной характер. В РНФ были заявлены комплексный подход к развитию науки в целом и выделение больших денег для конкурсов фонда. Все это представляется очень своевременным.

Кроме того, мой интерес к деятельности РНФ был связан и с остро дискутируемым сегодня вопросом о переводе финансирования научных учреждений с базовой на «фондовую» – конкурсную – основу. Могу сказать, что в целом идею эту я поддерживаю давно: в нашем институте на Ученом совете мы не раз пробовали варьировать надбавки к базовому финансированию на конкурсной основе… Однако твердо убежден, что при нынешнем положении дел в стране базовое финансирование науки должно сохраниться. В каком объеме? Сколько процентов от общего финансирования оно должно составлять? Это надо считать. Но переводить все на грантовую основу – неправильно. Думаю, нынешняя отечественная наука, да и жизнь в стране, пока для этого не готовы. Надо иметь в виду, что в отличие от физики или биологии, где возможны прорывные открытия, существует целый ряд дисциплин, особенно в гуманитарных и социальных науках, которые имеют долговременный характер – формируются довольно неспешно, накопление знаний в них идет последовательно… Но вместе с тем конкурсная система и грантовая поддержка, несомненно, имеют большую перспективу.

Есть и еще один важный момент, который побудил меня ответить согласием на предложение войти в состав Попечительского совета РНФ, несмотря на всю загруженность и иные привходящие обстоятельства. Сегодня, на мой взгляд, хотя и имеется общее понимание и делаются правильные высказывания о значении гуманитарных наук, в стране существует их явная недооценка. В том числе и в области финансирования.

В свое время были утверждены приоритетные направления развития отечественной науки, среди которых ни гуманитарной, ни социальной областей знания не оказалось. Сохраняется такая тенденция в ряде структур и теперь: лично приходилось сталкиваться с ее проявлением, когда работники министерств, несмотря на наличие интересных гуманитарных проектов, говорили, что это, мол, не приоритетное направление и, соответственно, выделение денег на проведение таких работ «затруднено».

Потому мое согласие на вхождение в состав Попечительского совета РНФ и мои надежды были связаны еще и с тем, что, может быть, через новый фонд удастся усилить интерес к гуманитарным и социальным наукам. Кстати, в начале деятельности фонда, при утверждении его классификатора, эти области знания были объединены в одно направление. На заседании совета я настаивал, что это две самостоятельные научные дисциплины, и обе они нуждаются в поддержке. Вопрос о роли гуманитарных знаний всегда стараюсь отстаивать на всех уровнях, в том числе как научный руководитель проекта концепции нового учебника истории, кроме того, писал об этом руководству страны. В ходе заседаний РНФ, на которых обсуждался состав экспертных советов, очень порадовало, что в них вошли представители как гуманитарных, так и социальных наук.

– Какие еще вопросы стали главными в ходе обсуждения формирования и деятельности экспертных советов Фонда?

– В первую очередь, вопрос о критериях оценки. Здесь есть важный дискуссионный момент: известно, что в последнее время у нас в стране наблюдается увлечение наукометрией. Хотя многие при этом высказывают к ней скептическое отношение. Согласен с позицией, обозначенной по данному вопросу в одном из недавних интервью председателем Попечительского совета фонда: далеко не все оценки научных работ исчерпываются подобными методами. Они нужны, но как «грубый» формальный фильтр в самом начале процесса экспертизы. Первоначально при обсуждении на заседаниях фонда речь шла о необходимости соответствия двум критериям – индексам по Scopus и Web of Science, что для гуманитарного знания довольно затруднительно. Как известно, переводы с русского языка на английский в гуманитарной сфере есть, но объем их небольшой. Кроме того, не все они фиксируются, не все публикуются в зарубежных журналах. Отчасти в этом есть и наша вина…

Порадовало, что после обсуждений на итоговом заседании Попечительского совета в числе критериев оценки качества работ кроме вышеназванных двух появился и РИНЦ, в котором представлены многие гуманитарные знания и общественные науки. Еще большее удовлетворение вызвало то, что фонд при проведении экспертизы также согласился учитывать не только статьи, но и монографии, которые для нашей области гуманитарных знаний могут являться одной из главных составляющих.

А в более общем плане хотелось бы отметить, что ориентация только на публикации в определенных зарубежных журналах ведет к явной недооценке российских ученых, особенно тех, кто избран во многие университеты и академии мира, и книги которых изданы за рубежом.

– Вопрос экспертизы всегда носит острый характер. Кто, по вашему мнению, должен входить в состав экспертного пула РНФ?

– Формированием экспертных советов по конкретным дисциплинам занимается не Попечительский совет, а руководство фонда и его экспертный совет. Каждый член совета мог предложить до 10 экспертов по своей дисциплине. Их отбор идет по определенным критериям. С моей точки зрения, это должны быть абсолютно независимые люди, представляющие все наше академическое сообщество, имеющие высокий престиж в стране и за рубежом.

– 11 марта завершился первый конкурс, объявленный РНФ. Как вы оцениваете его итоги?

– Об официальных итогах пока говорить не могу, но конкурс подтвердил то, что я и предполагал: значительное число заявок составили гуманитарии и представители социальных наук. Такая их активность в определенной мере объясняется тем, что они все-таки считают себя несколько «обойденными» в финансировании своих исследований.

Как директор института я подписывал заявки, которые подавались на конкурс. Должен с сожалением отметить, что тематика многих показалась мне очень узкой. О чем я и сказал коллегам… Но в том и состоит одно из главных достоинств созданного фонда, что он открыт для любых заявок: в его работе очень важна транспарентность. Узкие ли, широкие темы – подавайте! Нельзя сдерживать инициативность ученых. Они должны понимать, что данный фонд – для них. А уж дело экспертов – отобрать лучшие заявки для дальнейшего финансирования.

– Какие рекомендации вы давали претендентам на получение гранта РНФ?

– Никаких рекомендаций я коллегам не давал. В определенных случаях старался деликатно сказать о том, что тема хорошая, но очень узкая… Есть и еще один важный моральный момент. В принципе, не возбраняется подать заявку на любую тему. Но если это тема, которой ученый занимается всю жизнь, разрабатывает ее в институте, за что, собственно, и получает регулярно зарплату, думается, не совсем этично заявлять ее же и на получение гранта.

С этой же проблемой связана важная особенность деятельности РНФ – он нацелен на приоритеты, на инновации. Фонд не должен поддерживать науку вообще. Потому одна из рекомендаций претендентам на будущие гранты фонда: в первую очередь, умейте выделять важные темы и проблемы в своих областях знания. И второе – определять соответствие заявленной тематики мировым стандартам. Приведу примеры из гуманитарной области. Последние несколько лет в мире получила широкое распространение так называемая глобальная история – история взаимосвязанности стран, народов, континентов. По этой теме издаются десятки журналов, проходят мировые конгрессы по глобальной истории. Мы сейчас выпускаем шеститомник всемирной истории (первые 4 тома уже вышли). Другой пример направления для перспективных исследований – образ России в разных странах и на разных континентах. Проблема эта весьма широкая. Одну из предложенных тем я рекомендовал коллегам в нашем институте рассмотреть, и, например, такую ее часть, как африканизация Европы. Кто-то скажет: малоинтересно. Отнюдь. Передвигаясь сегодня по миру и приезжая, например, во Францию, Италию или Германию, вы видите, как велико там количество выходцев из Африки, что и демонстрирует происходящие серьезные перемены…

Еще одна очень актуальная тема, по которой, кстати, было подано несколько заявок на конкурс, – античность Причерноморья: античные города, новые раскопки и пр. Весьма перспективное направление. Далее. В ходе работы над учебником истории мы столкнулись с темой революции. Думаю, весьма интересно было бы посмотреть, какой смысл имели революции, в частности французская, английская, да и русская, для мировой истории и т.д. Другая интересная вещь – культурное взаимовлияние различных стран. Сейчас культура вообще выступает на первый план: есть, например, мнение, что следующий век будет веком лингвистики, которая приобретает сегодня все большее значение. Как и когнитивные методы исследования. Я сам большой сторонник этого направления, был одним из инициаторов создания на базе РГГУ центра по когнитивным исследованиям. Еще один важный вопрос, который обсуждался на заседании Попечительского совета фонда и на который следует обратить внимание при подаче заявок на гранты, – междисциплинарность исследований.

– Какие еще темы были подняты на заседаниях Попечительского совета РНФ?

– Обсуждались приоритетные направления развития наук, актуальность проведения междисциплинарных исследований, а также вопросы, связанные с популяризацией науки. Считаю, поддержка проектов популяризации науки очень важна. Такие проекты могут быть и не связаны конкретно с той или иной научной областью. Например, важно понять и показать, как наиболее эффективно, в какой мере научные знания могут проявляться в образовательной сфере. Кто-то скажет, что это «не чистая наука». Да, но данная проблема напрямую связана именно с популяризацией науки, с наполнением нашего образования тем, чего ему так не хватает, – аналитическим и научным содержанием.

Представляется, что следует всемерно поддерживать и создание новых инновационных форм интеграции науки и образования.

Все это обсуждается на заседаниях Попечительского совета Фонда, которые проходят у нас довольно длительно. Очень доволен, что дискуссии носят неформальный характер: много спорим, но в весьма конструктивной, доброжелательной обстановке.

– В документах Фонда сказано о возможности участия в его проектах зарубежных коллег. Как, с вашей точки зрения, это должно происходить?

– Я сторонник такого подхода в проведении исследований. Но без крайностей. Поясню. Все помнят о конкурсе мегагрантов, в рамках которого к нам для работы приглашались зарубежные ученые. Кстати, как оказалось, их было не так и много, а по гуманитарным наукам особенно трудно было найти человека, готового приехать работать в Россию на шесть месяцев… Привлечение зарубежных коллег – вещь хорошая, однако это не должно происходить на формальной основе. Известны случаи, когда для некоторых проектов просто искали за рубежом знакомых исследователей, чтобы договориться и вписать их фамилии в документы… Участие зарубежных ученых в проектах РНФ, особенно в конкурсе лабораторий, должно наполнить совместную научную деятельность тем содержанием, которое соответствует мировому уровню. Для меня пример такого взаимодействия – Международный научно-консультативный совет, созданный в ИВИ РАН. Задача его членов – представителей научной элиты Франции, Великобритании, Германии, США – отнюдь не аудит и контроль наших работ. Мы посылаем им институтские проекты, чтобы они высказали свое мнение об их актуальности с учетом мировых тенденций. Привлечение иностранцев должно способствовать тому, чтобы Россия чувствовала себя значимой частью мира, в том числе и в научной области.

Конечно, наука по своей природе интернациональна. Но хотелось бы, чтобы зарубежные коллеги не диктовали нам условия, чтобы им не отдавался приоритет во всех работах. Не следует заниматься самоедством и принижать собственные научные достижения, необходимо стремиться встроить их в определенный мировой контекст.

– Какие риски могут встать на пути деятельности Фонда? И как их преодолевать?

– Риски есть всегда. Например, есть конкурс – значит, есть риск. Существует также риск отклонить хорошую тему и продвинуть ту, которая не столь актуальна или перспективна. Есть соблазн поддержать общепринятые направления и пройти мимо того, что сейчас кажется малозначимым и неинтересным, а завтра может стать мировым открытием. Наука – сфера, в которой сиюминутный результат не всегда показателен; сегодня он может оказаться и не столь значимым (об этом мне, кстати, говорили и коллеги-естественники), а потом стать прорывным… Случается такое в гуманитарной и социальной областях знания.

Вот пример: лет десять назад пошла мода на гендерные исследования. Мы с большим интересом включились в эту работу, были созданы крупные гендерные центры, в частности, и у нас есть такой в институте. Сегодня данная тема неожиданно получила совершенно иное звучание – чисто политического свойства; в разных странах и на разных уровнях идут весьма политизированные дискуссии.

Связь науки с политикой, идеологией существует, и это надо иметь в виду. Подобных областей в гуманитарных и социальных науках много. Как это преодолевать? Я являюсь российским председателем комиссий историков с учеными Латвии, Литвы, Германии, Украины, Австрии и стараюсь говорить с коллегами о необходимости деполитизации исследований. Но это в теории такие призывы хороши, а на практике их реализовать весьма сложно. И, тем не менее, надо стараться, чтобы научное знание превалировало.

Возвращаясь к теме рисков, можно отметить риск, связанный с конфликтом интересов, на который не следует закрывать глаза, в том числе и риск в процессе подбора экспертов.

– Не предполагаете ли вы в рамках работы в Фонде заняться формулированием приоритетных направлений развития гуманитарных знаний?

– Думаю, это очень важный вопрос. Кстати, я уже его обсуждал с генеральным директором РНФ Александром Хлуновым, и он со мной согласился: надо выработать какой-то критерий приоритетности направлений в гуманитарной и социальной науках. Для того чтобы уйти от повторения одного и того же, а главное – понять, как идет накопление научных знаний и какие здесь можно выделить приоритеты. Есть у меня и идея создать междисциплинарную группу с участием крупных российских ученых для работы в этом направлении. И обязательно задействовать молодых исследователей.

Вообще, поддержка молодых – важное направление в деятельности Фонда, которое было определено с самого начала. Но и тут есть деликатная проблема, требующая соответствующего подхода. Не надо исходить из того, что если тебе 30 лет, то ты априори умнее того, кому 60. Как правило, в 60 лет человек все-таки имеет больше опыта. У молодого поколения (говорю про «наши» дисциплины) существует, что вполне объяснимо, несколько иная ментальность, иная шкала ценностей. К счастью, молодежь свободна от тех стереотипов и предубеждений, которые еще сохраняются у старшего поколения. Надо понимать, что в гуманитарных науках в отличие от естественных «созревание» идет в более зрелом возрасте. У нас всегда было мало докторов наук моложе 40 лет… Но сейчас появилось новое поколение, которое имеет совершенно другие взгляды, и, конечно, надо их поддерживать. Но поддерживать не возраст, а таланты, которые молодой ученый обнаруживает в этот период! Думаю, деятельность РНФ обязательно приведет к сдвигу в возрастном состоянии нашей науки.

Александр Чубарьян: «История и политика стали заложницами друг друга»

17.06.2014, ИТАР-ТАСС

В День России 12 июня прошла традиционная торжественная церемония вручения Государственных премий РФ. Лауреатом премии в области науки и технологий за 2013 год стал директор Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян. Он является также сопредседателем Российского исторического общества и руководителем рабочей группы по разработке концепции нового учебно-методического комплекса отечественной истории. В интервью ИТАР-ТАСС академик рассказал о роли истории для нации и почему эта наука становится заложницей политики.

– Когда вам стало известно, что вы стали лауреатом Государственной премии?

– Я узнал об этом 12 числа. За два часа до начала. А как уж там шло обсуждение в совете, я не в курсе.

– Уже высказывалось мнение, что тем самым был отмечен ваш вклад как научного руководителя в создание историко-культурного стандарта, концепции учебника истории. Это домыслы или ваша работа так понравилась руководству страны?

– Ну, мне неудобно говорить про собственную персону, но все-таки премию дали не только за это. Меня выдвигали на эту премию еще в прошлом году, когда речь не шла ни про какие концепции исторического учебника.

Работа же над стандартом мне кажется важной и нужной в любом случае.

Эта награда – свидетельство значения истории в развитии общества и показатель внимания к этой отрасли науки со стороны государства. Руководство страны видит и понимает значение истории для развития современной России.

– А в чем это значение? В том, что, как говорят, именно история делает нацию?

– История, конечно, играет большую роль в самоутверждении народа, в самоидентификации общества. В данном случае российского, хотя это применительно и к другим странам.

Однако этот процесс имеет и обратную связь. Людям история интересна и помимо ее образовательного значения. Они ищут в истории какие-то аналогии характеров и ситуаций, ответы на многие вопросы, которые их волнуют сегодня.

История востребована обществом, оно интересуется историей! Я это видел как раз в связи с подготовкой той самой концепции исторического учебника, о которой вы говорите. Я получал так много писем, и в них высказывалось столько разных мнений, что весьма наглядно становится, какое значение придает истории наше общество. Именно поэтому наша работа имела такой большой резонанс. Общество всматривается в свою историю, она же оказывает влияние на общество.

Второе, что я хотел бы заметить, что история в ряде стран в последние годы оказалась очень идеологизированной и политизированной. Даже сверх в общем-то всегда повышенной планки идеологизированности этой науки.

– Стоит ли в этом смысле вспомнить Украину и тамошние исторические учебники, отрывающие украинский народ от общего с нашим прошлого?

– Украина в этом смысле не такое уж однозначное явление. Там ведь есть очень разные учебники. Я вспоминаю работы, написанные в академической среде моими коллегами, с которыми мы, кстати, полезно сотрудничаем. Они достаточно объективно освещают исторические процессы и очень сильно озабочены поиском своей национальной идентичности, своих национальных корней.

Но и в этом случае учебники, написанные в академической среде, сильно отличаются от книг, созданных в университетских или еще каких-то средах. Там, конечно, случаются такие пассажи, которые вызывают по меньшей мере недоумение. Например, с оценками Великой Отечественной войны, ряда других исторических эпизодов. История в данном случае используется для нагнетания напряженности. Я думаю, это неконструктивно.

– Недавно в Сети появилась ссылка на очередную книгу по украинской истории, где рассказывалось, в частности, о «первой украинско-персидской войне» в VI веке до нашей эры. В классической мировой истории этот эпизод до сих пор был известен как поход царя Дария на скифов… Для чего это делается?

– Это такие, знаете, перехлесты. Мы сталкивались с этим не раз, да и продолжаем сталкиваться. Я помню, лет 30 назад в Бухаресте был всемирный конгресс, и там румынские историки доказывали, что румыны происходят непосредственно от Древнего Рима. Подобные преувеличения исторической роли разных стран и народов, к сожалению, присутствовали всегда. Нужна просто мера.

– История стала средством агитации и пропаганды и одновременно их заложницей?

– Я бы сказал, заложницей политики. Как и политика – заложницей истории.

Это, конечно, снижает объективность исторического знания, но придает остроту исследованиям истории. Поэтому я и считаю столь важным, чтобы история, ее изучение, анализ, преподавание содействовала консолидации и внутри общества, и между странами. Чтобы она не разъединяла страны и народы, а содействовала поиску общих подходов к решению сложных вопросов.

И вот в этой связи мне представляется крайне важным, что в концепции учебника, над которой работали многие коллективы и прежде всего Институт российской истории, удалось найти консолидирующие оценки по крайне сложным периодам нашей истории. Особенно применительно к истории XX века. Например, оценки революции, советского периода. Они вызвали большие споры, но лично я испытываю удовлетворение от того, что предложенные формулы вызвали интерес, а не сразу же отрицание и противоборство.

В этом, кстати, еще одна важность разработанной концепции. Она имеет значение не прагматически-утилитарное – чтобы только написать учебник и на том успокоиться. Она, как мне кажется, открывает перспективы и для нашей науки. Например, вскоре нам предстоит встреча московских историков и историков из Татарии. Именно в результате дискуссий по концепции мы с ними решили и теперь готовы обсудить некоторые ключевые аспекты российской истории. В частности, связанные с евразийством, со значением кочевнического мира и так далее.

К настоящему времени создан не просто историко-культурный стандарт для преподавателей. Это еще и приглашение к диалогу ради дальнейшего развития научных исследований.

Теперь надо только это не забыть и продолжить исследования тех положений, которые в концепции выдвинуты.

Без черного и белого.

Крайние взгляды до добра не доводят – убежден известный историк

27.06.2014, «Поиск», Юрий Дризе

С директором Института всеобщей истории РАН академиком Александром Чубарьяном «Поиск» сотрудничает уже много лет, потому что всегда находятся для обсуждения темы интересные читателям. Но этот случай особый: выпустивший более десятка монографий, подготовивший почти 400 статей, А. Чубарьян стал лауреатом Государственной премии Российской Федерации в области науки и техники за 2013 год. Поздравляя ученого с высокой наградой, мы предложили ему поговорить об истории, историках и о нем самом.

– Историей я интересовался еще в школе, – вспоминает Александр Оганович, – обстановка в доме к тому располагала. Поощрял мой интерес папа – большой книжник, профессор, доктор наук, председатель международной комиссии по библиографии. Как сказали бы сегодня, я был сильно политизирован: завел толстенную таблицу, куда вписывал страны и имена ведущих политических деятелей. Участвовал в аналогах современных школьных олимпиад. Закончив школу с золотой медалью, мог поступить в любой институт, но не колеблясь выбрал МГИМО – не зря же я был так политизирован. Однако накануне вечером папа, человек чрезвычайно деликатный, сказал: «Знаешь, я подумал, наверное, тебе лучше получить классическое образование». Утром я поехал в МГУ и подал документы на истфак. Так и стал историком.

– Сильно ли изменились ваши представления об исторической науке сегодня по сравнению с тем, когда вы были студентом?

– Да, принципиально. В юности, когда выбирал профессию, в истории меня привлекала фактическая сторона дела (потому и таблицу вел!). Истфак же давал солидное классическое образование, правда, достаточно идеологизированное, хотя и не по всем разделам. Историю древних и средних веков нам преподавали прекрасно, некоторые лекции помню до сих пор. Меня интересовал советский период – кандидатскую диссертацию писал о Брестском мире. Совсем без идеологии, конечно, обойтись тогда было невозможно, но мне все же это как-то удавалось. Лет семь назад меня пригласили участвовать в подготовке одного сборника. И я написал статью о том, как отношусь к своей книге о Брестском мире, вышедшей в 1964 году. Честно вам скажу, она нравится мне до сих пор. Почему я говорю об этом? Да потому, что это своего рода «ключ» ко всей моей научной деятельности. Я не отрекаюсь от того, что писал в советское время. Например, моя докторская диссертация фактически посвящалась Ленину («Ленин и формирование советской внешней политики»). Научный руководитель сильно ругал меня, поскольку я старался показать, как менялся Ленин, каким он был до и после революции. С годами усложнилось мое восприятие истории, понимание ее как науки, а не только как «собрания» фактов. Раздвигались рамки, сюжеты для научных исследований возникали как бы сами собой. Помню, на Всемирном конгрессе историков в Бухаресте я сделал доклад о европейских проектах XIX века (с этого началось мое увлечение Европой). А когда вернулся с конгресса, заведующий сектором Идеологического отдела ЦК КПСС сообщил, что на меня пришла «бумага»: будто от моего доклада веяло космополитизмом и что я весьма высоко оценивал пацифизм (писал один очень известный тогда историк). Позже на основе этого доклада я выпустил книгу «Европейская идея в истории – взгляд из Москвы» (ее издали в Англии и Германии). А недавно вновь использовал эту тему, опубликовав книгу во Франции. Так что далеко не все, сделанное в советское время, устарело, и от него нужно отказаться. Как-то я выступал с докладом о нравственных аспектах в истории и в политике. Распространено мнение, будто политик не может быть морален. Верно, конечно, но всегда есть «но». Мы проводили в нашем институте конференцию, посвященную 500-летию выхода в свет знаменитой книги Макиавелли «Государь». Народу была масса, приехали коллеги из многих зарубежных стран. Я снова делал доклад о политике и морали, приводил разные примеры, как подтверждающие общую точку зрения, так и опровергающие ее. Кстати, один наш деятель пожурил меня: зачем, мол, сегодня обращаться к этой книге? А я ответил: сегодня многие политики соблюдают правила, описанные Макиавелли.

– От вас услышал крылатое выражение: «Историй столько, сколько историков». Но чем они обязаны руководствоваться, когда пишут свою собственную историю?

– Это слова крупного английского ученого, специалиста по истории СССР Эдварда Карра. Он считал, что история должна быть доступна читателям, должна быть интересной, авторской, поскольку «пропущена» через голову историка. Действительно, когда он работает над документами, то не только следует фактам, но и вырабатывает некий концептуальный подход. Так складывается авторская позиция. Поэтому, следуя своему замыслу, историк не всегда объективен. Руководствуясь личными пристрастиями, он часто оказывается на прокрустовом ложе идеологии. Власти во многих странах испытывают большой соблазн использовать историю для сиюминутных целей. Ее прессинг ощущается весьма болезненно и часто способствует возникновению самоцензуры. Думаю, она пострашнее обычной цензуры, но надо суметь этому противостоять, минимизировать негативный процесс

– Каким принципам следовали вы?

– Я работал в академическом Институте истории, который ликвидировали за ревизионистские настроения в 1968 году, и насмотрелся всякого. Сейчас пишу мемуары. Одну из глав, посвященных институту, назвал «Мятежный партком». Тогда партком выступил с идеей отмены цензуры, других жестких ограничений. И с ним ничего не могли поделать – партком все-таки. Закончилось тем, что институт просто закрыли и на его основе создали два новых. К чему я это вспомнил? Конечно, в советское время приходилось писать разные статьи и монографии. Но по мере своего профессионального роста я становился, как сказали бы сегодня, «центристом». И нередко испытывал из-за этого дискомфорт: такая точка зрения, равноудаленная от крайностей, подчас приводит к конформизму. Когда я был молодой, то этого еще не осознавал. Но в зрелые годы старался не переходить определенную нравственную грань. Ведь конформизм опасен для человека, он разрушает сознание. Хотя к реальной жизни в той или иной мере приспосабливаются практически все. Перестройку, перемены в жизни страны я воспринял как раскрепощение. И за все 25 лет, что я возглавляю институт, не было ни одного случая, чтобы представители власти каким-то образом вмешивались в мою работу. Просить могли, но не указывать, что и как надо делать. Поэтому всячески поощряю сотрудников, приветствую, когда они формируют свою точку зрения и умеют ее отстоять. Но и анархии, конечно, допускать нельзя.

– Как быть историку: следовать ли своим взглядам или придерживаться официальной позиции власти?

– И в жизни, и в профессии нельзя, я уверен, пользоваться лишь двумя цветами – черным и белым. Это мое кредо. События имеют массу тонов и полутонов. Поэтому я проповедую многофакторный подход к явлениям. Года четыре назад вышла моя книга «Сталин и международный кризис 1939–1941 годов». Я изложил свою позицию и… сполна получил и от левых, и от правых. Левые ругали за слишком либеральное отношение к излагаемым событиям, правые – что не так твердо, как они бы того желали, отстаиваю близкую им позицию. А жизнь сложнее, чем кажется, она многоцветная. Поэтому необходимо усмирять свои пристрастия – личные и политические. Понять, что люди разные и в разных условиях действуют по-разному. Только так, уверен, можно избежать идеологизации и политизации истории. Сегодня я этим сильно озабочен. Мне приходится возглавлять совместные двусторонние комиссии историков со странами Балтии (Латвии и Литвы), Украины и Германии. И я вижу в реальности, как непросто находить общие решения.

– Их, наверное, не так легко и выработать?

– С моей точки зрения, профессионализм историка должен сочетаться с четкой нравственной позицией гражданина. Это не громкие слова, просто жизнь, повторю, многоцветная. Скажем, в новой концепции единого учебника истории вместе с коллегами мы предложили свой подход к описанию 30-х годов прошлого века, рассматривая их как период советской модернизации. Когда мы обнародовали свою точку зрения в Интернете, то получили массу замечаний. Нельзя, критиковали нас, постоянно использовать термин «модернизация». Но неожиданно получили поддержку от коллеги из Германии, специалиста по советской истории. Он предложил свой вариант обозначения: «модернизационная диктатура». Считаю, очень точное выражение. Под модернизацией мы подразумеваем комплекс событий: промышленное развитие, насильственную коллективизацию, в то же время массовые репрессии и свертывание демократии. И одновременно – развитие науки, культуры, образования. На мой взгляд, это пример взвешенного, объективного подхода к оценке исторических событий. Выработать его действительно непросто – о ХХ веке писать трудно, проще изложить события, например, Французской революции. Кстати, лет пять-семь назад у меня был интересный разговор с послом Франции в Москве. Мы говорили о том, какими должны быть учебники истории для школ и вузов. И он рассказал, что во Франции в течение 100 лет после революции никак не могли подготовить учебник, потому что не знали, как изложить в нем информацию о казни короля и Робеспьера. Как соединить их под одной обложкой, какой мерой оценить? А все потому, что история отражает сложности самой жизни, и для выработки верных оценок нужна историческая дистанция. Как писал Алексей Толстой: «Ходить, бывает, склизко по камушкам иным – писать о том, что близко, пока повременим». История ХХ века далеко не простая, в ней ощущается большое влияние идеологии и политики. Как-то я был на заседании Совета Европы, когда там обсуждали вопрос, каким должен быть европейский учебник истории. Четко определились две точки зрения. Одна – что надо просто излагать факты. Другая – что раз факты все равно не запомнить, то подрастающее поколение надо учить мыслить и самостоятельно оценивать события. Большинство поддержало вторую точку зрения. И я придерживаюсь того же мнения. В этом случае история становится не просто образовательным предметом, она прививает молодежи чувство гражданственности, патриотизма – помогает формированию личности. По натуре я оптимист, стараюсь не драматизировать жизнь. А потому считаю, что исторические личности надо оценивать во всем объеме, не концентрируясь на одних только крайностях. Мне интересно жить в этой исторической проблематике, уже многие годы я нахожу возможности для самовыражения. Для меня очень важна среда обитания. И я благодарен судьбе – вокруг меня всегда масса людей. Однако убежден: человек прежде всего должен жить своей собственной внутренней жизнью. И перед глазами всплывает такая картина: в Литве, в поселке Нида, на берегу моря стоит дом Томаса Манна. Он очень болел – у него был рак легких. А его любимое занятие – сидеть на продуваемой холодным балтийским ветром открытой террасе и, завернувшись в плед, смотреть на море…

Не грозите пальцем народам

12.07.2014, «Российская газета», Елена Новоселова

1 августа исполняется сто лет со дня начала Первой мировой войны. После того как случается глобальная катастрофа, главным вопросом общественной дискуссии становится сакраментальный для русского сознания: «Кто виноват?» Ответить на него, если речь заходит, к примеру, о мировых войнах, очень сложно. Но кое-какие варианты объяснений у ученых все же есть. Тему санкций и наказаний в истории Первой и Второй мировых мы обсуждаем с директором Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном.

Как известно, Уинстон Черчилль считал, что одной из причин возникновения нацизма, а значит, и Второй мировой войны, было чересчур жесткое наказание Германии после Первой мировой войны.

Александр Чубарьян: Итоги Первой мировой войны, которые были закреплены Версальским миром, и по сей день вызывают споры. Их тема: насколько конструктивны и разумны были принятые решения, и позитивно ли они повлияли на судьбу Европы. Германию наказали очень большими ограничениями в военной промышленности. Все верно, она обязана была ответить за то, что развязала Первую мировую войну. Но характер этих санкций мало прогнозировался, и, видимо, победители проявили близорукость в решении этого вопроса. Суть в том, что ограничения, наложенные на Германию, были для нее унизительны и по формулировке, и по сути. Это стало питательной почвой для тех идей, которые привели ко Второй мировой войне. Вначале недовольство, оскорбленное самолюбие, потом жажда реванша – в середине 20-х годов это был один из главных лозунгов нацистской гитлеровской партии. Все кричали: «Мы не позволим унижать Германию!» Вокруг идеи непризнания Версаля в Германии объединились все силы, это было программными установками даже для левых кругов. В итоге в недрах демократической, как считалось по европейским стандартам, Веймарской республики начали вызревать семена фашизма.

Связь конца Первой мировой и начала Второй, на мой взгляд, очевидна. Реваншистские идеи – не единственная причина появления нацизма с его сверхрасистскими теориями, но этот фактор надо учитывать.

«Санкции» или наказания в мировой политике могут принести пользу?

А.Ч.: Первая мировая война, как известно, началась с выстрела в Сараево, где был убит эрцгерцог Фердинанд с супругой. Убил его серб по национальности, но подданный Австро-Венгрии. А эта империя сразу же после убийства решила наказать Сербию. Германия же поддержала ее, подтолкнув к войне, и сама в нее включилась. Возникает вопрос: а уместно ли в международных отношениях наказывать страны и народы? Тем более если такого рода наказания приводят к колоссальным потерям и жертвам? Один из уроков, который должны извлечь современные политики из опыта Первой мировой войны, – нельзя наказывать народы, страны за преступления отдельных личностей и за политику минувших дней.

Те, кто решил наказать «провинившегося», исключали, что придется участвовать в большой кровопролитной войне?

А.Ч.: Второй урок Первой мировой войны: крупные державы – это признано в мировой истории – не хотели большой войны. Но она случилась. Поэтому так актуален сейчас, когда воюют на Украине, вопрос о механизмах предотвращения конфликта. Нужна большая осмотрительность в словах и поступках. Большой войны, как правило, никто не хочет. В Первую мировую войну все страны втягивались ради своих интересов: Германия хотела вытеснить Англию с морских путей, из колоний и утвердиться на Балканах. Россия боялась за судьбу Черноморских проливов, которые всегда были главной сферой ее интересов, и не хотела давать в обиду Сербию, которая была ей близка и этнически, и геополитически. Англия хотела нанести удар германским интересам. Все вместе это выросло в катастрофу.

Россия проиграла войну или выиграла? Вроде бы была в лагере победителей, а на деле потеряла часть территории…

А.Ч.: В результате Первой мировой войны в России произошла революция. По Брестскому миру мы потеряли Прибалтику, стала независимой Финляндия. Россия в целом никакой победы не одержала. Впрочем, это обстоятельство не должно заслонять героизма российского солдата, русской армии и эффективности тех поражений, которые Россия нанесла Германии прежде всего в Пруссии. Редкий парадокс истории: она была в союзе с теми, кто победил. Россия начинала войну в лагере будущих победителей, но закончила ее с внутренним распадом.

А кто вынес больше плюсов из Первой мировой?

А.Ч.: Сложный вопрос. История вообще не выносит вердиктов, она пишет, как было. Но если говорить об экономике, то большие плюсы у США: они вступили в войну не сразу, но выиграли, потому что увеличили свою экономическую мощь. Победителем была и Великобритания, которая диктовала условия Версаля практически и политически.

Не хотелось бы строить исторических параллелей, но и так понятно, что в нынешней ситуации выиграет явно не Украина…

А.Ч.: Первая мировая война подняла на поверхность еще один вопрос – проблему национального самоопределения. В многонациональных государствах – это очень тонкая и взрывоопасная материя. Для них важнейшая задача – найти баланс между правом нации на самоопределение и целостностью государства.

Происходящее на Украине –результат того, что этот фактор абсолютно игнорировался. Центральные власти на Украине должны были в максимальной степени учитывать интересы различных национальностей, особенно если они проживают компактно. Это урок мировой истории и ХХ, и XXI веков.

Эту проблему Украина унаследовала от Советского Союза?

А.Ч.: К сожалению, да. К концу советской эпохи проблема национального развития стала одной из причин распада Советского Союза.

Александр Чубарьян: «Уроки Первой мировой в том, что насилие ничего не решает»

31.07.2014, ИТАР-ТАСС, Александр Цыганов

О том, какие причины привели страну к участию в Первой мировой войне и какие уроки из нее следует извлечь, рассказал ИТАР-ТАСС один из ведущих историков России, директор Института всеобщей истории РАН академик Александр Чубарьян.

– В чем основная причина Первой мировой войны? Правильно ли говорят те, кто ищет экономическую подоплеку и утверждает, что она возникла из-за конфликта между французским и германским капиталом за контроль над практически колониальным освоением российского финансового рынка?

– Я бы не согласился с таким мнением.

Происхождение, генезис Первой мировой войны, о которой американский историк и политолог Джордж Кеннан сказал, что все, что случилось в XX веке, вышло из нее, в том числе и Вторая мировая война, для нас сегодня оказалось, как ни парадоксально, новой темой. На протяжении долгого периода, при советской власти, историей этой войны практически не занимались, записав ее в «империалистические» и почти забыв. Не было больших исследований, не было крупных монографий, ничего. Сегодня мы наверстываем упущенное.

Раньше считалось, что причиной Первой мировой войны стали противоречия между Англией и Германией за преобладание в колониях, за передел мира и так далее. Так нас учили. Возросшая мощь Германии, которая усиливала свою конкурентоспособность, и слабеющие позиции Англии перед наступлением Германии. Это привело к конфликту, который и перерос в мировой.

Это не ошибочный, но, как мне кажется, недостаточный взгляд на вещи. Сейчас, полагаю, требуется новый подход к этой теме.

– Каждая страна имела свои национальные интересы, которые стали сильно противоречить друг другу из-за смещения баланса сил в результате экономического и военного подъема Германии?

– Думаю, в первооснове конфликта не лежала какая-то одна главная причина.

Германия рвалась расширить свои рынки сбыта, свои колониальные владения. Например, на Ближний Восток, а это стало одной из причин российского желания противостоять ей.

Помните проект железной дороги Берлин – Багдад? Она же должна была проходить через Балканы, затем через Стамбул. А что тогда были Балканы для России? Это была зона ее национальных интересов. Где они, кстати, вступали в противоречие и даже противостояние с интересами Австро-Венгрии. В российских национальных интересах была защита Сербии, которая была близка этнически и религиозно и вообще представляла собой оплот российского влияния в этой части Европы.

Кроме того, для России альфой и омегой ее устремлений были Проливы. Восточный вопрос занимал российскую политику весь XIX век.

В свою очередь, Англия имела намерение остановить рост германского влияния. Франция как член Антанты участвовала тоже в противодействии Германии. К тому же у нее имелись экономические причины для конфликта, связанные с конкуренцией германских монополий и французской экономической элиты.

То есть каждый игрок на той политической сцене имел свои определенные расчеты и собственные планы. В результате конфликт разрастался и разогревался – уже до той степени, когда разрешить противоречия представлялось возможным только силой. Дело было лишь в поводе. Он нашелся.

Формальным поводом стало убийство эрцгерцога – наследника австрийского престола. Далее Австро-Венгрия решила наказать Сербию. Гаврило Принцип, который убил эрцгерцога, являлся этническим сербом. При этом примечательно, что он сам был гражданином Австро-Венгрии!

Вообще, сама идея наказывать страны и народы даже за преступления отдельных их представителей – неконструктивна и в какой-то мере даже аморальна.

– Подобный подход бывал раньше или это стало изобретением Австро-Венгрии?

– Я такого раньше не помню.

Но, повторюсь, это был только повод. Не он – так что-нибудь другое.

Конечно, Австрия действовала под давлением Германии. И в этом смысле Германия была одним из моторов возникновения Первой мировой войны.

Затем разразился знаменитый июльский кризис 1914 года. Далее Германия заявила, что если Россия объявит мобилизацию, то она начнет войну. Россия объявила мобилизацию. Германия объявила войну.

И вот сцепление всех этих причин привело к тому, что разразился вооруженный мировой конфликт, которого, кстати, поначалу никто и не боялся. Мало кто ожидал, что он примет такие глобальные масштабы. Унесет миллионы жизней. Причинит громадные разрушения. Станет болезненной психологической причиной утраты ориентиров у молодого поколения – то есть откроет то, что Ремарк назвал потерянным поколением.

– Но война окончилась. Какие уроки извлекли из нее ее участники? Особенно тот, кто спустил крючок, – Германия?

– Уроков несколько, и уроки следующие.

В отношении Германии возник вообще парадокс. Ее наказали как проигравшую страну, но сделали это в такой форме, которая вызвала в стране объединение всех сил против Версальского мира.

Германию унизили как нацию и как государство. И вот на почве этого унижения в стране возникла идея реванша, которая даже в рамках демократической Веймарской республики привела Германию к нацизму. Нацизм эксплуатировал эту идею реванша. Хотя надо признать, что тогда практически весь политический спектр в Германии – слева направо – объединялся в этой идее ревизии и отмены Версальского мира.

– Вообще, сама идея наказывать страны и народы даже за преступления отдельных их представителей – неконструктивна.

– И поэтому один из важнейших уроков Первой мировой войны состоит в том, что государства-победители должны быть осмотрительны в вопросе выдвижения условий мира. И в этом смысле хорошо, что этот урок оказался учтен в 1945 году. Итоги Второй мировой войны были все-таки построены на другой основе.

Второй урок исходит из того, о чем я уже говорил. Это тот очень странный случай, когда все основные игроки не хотели большой войны и даже не думали о возможности ее возникновения. Но хоть они и не думали, а сцепление событий привело к тому, что она разразилась.

И это заставляет нас задуматься о механизмах возникновения подобного большого конфликта. А также о том, что при возникновении кризисных ситуаций – и это касается в том числе современной политики – надо быть исключительно осмотрительным. Надо просчитывать, и не на один, а на много шагов вперед, к чему это может привести.

– Кстати, если коснуться современности, то сегодня наблюдаются аналогии с 1914 годом. Мы сегодня не стоим ли перед порогом новой мировой войны?

– Исторические аналогии – очень полезная вещь, способная предупредить об опасностях. Но я противник таких, я бы сказал, переносов событий из прошлого в нынешний день. Потому что ныне – абсолютно другой мир, другая расстановка сил, иной подход к решению сложных вопросов.

Вот сейчас некоторые выдвигают идею, что ныне развивается новый вариант холодной войны. Но холодная война имела свои законы, свои правила игры, свою определенную логику. Развивалась по совершенно другим правилам. Сейчас другая обстановка.

Так и в отношении возникновения Первой мировой войны. Конечно, всякий конфликт как выражение острого противоборства, конфронтации имеет нечто общее с другими. Но я бы не проводил прямых аналогий, особенно с конфликтами прошлого.

Единственное, что важно помнить, что попытки монопольного регулирования мира ни к чему хорошему не приводят. Это, кстати, еще один урок, который можно вынести из Первой мировой войны. Вспомните, если вступала в нее группа относительно равных европейских государств, то после понесенных ими катастроф и потерь безусловным лидером стали США, которые вступили в войну лишь на последнем этапе, когда дело шло к концу. Но при минимальных людских потерях они на военных заказах обеспечили себе огромную экономическую мощь.

– Попытки монопольного регулирования мира ни к чему хорошему не приводят…

– К наследию Первой мировой войны может быть отнесена еще одна проблема, если говорить о современном мире. По ее итогам появилось много новых национальных государств. Это была реализация принципа права нации на самоопределение. Но одновременно эти права вступили в определенное противоречие с идеей целостности прежних государств.

Конечно, тогда был момент, что новые государства возникали на почве распада империй в результате войны – Османской, Российской, Австро-Венгерской. Однако сама идея этого права и опыт его применения показывают, что многонациональные государства должны быть очень аккуратны и деликатны. Я бы сказал, открыты для понимания, что все национальности должны иметь гарантированные права. Иначе маленькое недовольство вырастает в острые проблемы для страны.

– Хочется вернуться к тому, что вы сказали об уроках. Что конфликт может разразиться даже в условиях, когда его никто не хочет.

– Не совсем так. Не хотели глобального конфликта, но думали добиться своего при помощи военного насилия.

И еще один урок очевиден. Всякое насилие – не лучший способ разрешения противоречий. В то время, перед той войной, во всех странах не было серьезного гражданского общества, не было и экспертного сообщества, которое могло бы представить, чем все может закончиться. Но сейчас времена другие. Сегодня в этом смысле имеется опора на гражданское общество, есть ООН, международные организации, масса антивоенных организаций. Которые возникли, кстати говоря, после Первой мировой войны как реакция на ее ужасы и жертвы.

– А был ли у России шанс не ввязаться в войну, оставив, скажем, Сербию без поддержки? Или она все равно была бы втянута в конфликт самим ходом событий или волей воюющих держав?

– Сослагательное наклонение у нас не в моде. Хотя я считаю, что выбор у политиков, у общества всегда существует. И как раз мысль, «что было бы, если…» с этим выбором определиться весьма помогает. Разные варианты надо учитывать.

Тогда же была для России сложная ситуация в смысле уклонения от участия в конфликте. Все же она была членом альянса Антанты, у нее были договоры с Францией, с Англией. К тому же, как говорилось уже, в конфликте с Германией Россия имела свои интересы, которыми не могла пожертвовать.

В то же время в России, как известно, была сильная прогерманская партия. Поэтому теоретически, задним числом, можно представить что-то такое…

Но что случилось, то случилось. Тем более что рассчитывали, повторюсь, на то, что это будет небольшая война. При этом Россия считалась к ней в целом готовой. У нее было хорошее экономическое положение, теперь это уже доказано. Россия имела хорошую армию, которая уже в ходе войны одержала много побед.

– То есть нельзя сказать, что Россия была мальчиком для битья?

– Нет, она одержала много военных побед. Но с точки зрения внутреннего положения Россия шагала к кризису внутренней системы, который и разразился в 1917 году и привел к разложению армию.

– А нет ли у вас как историка впечатления, что на самом деле Первая мировая война вовсе не закончилась в 1918 году? Имеем ли мы дело с двумя мировыми войнами или все же с двумя раундами одной и той же войны?

– Ну нет, я не сторонник такой концепции. Это разные эпохи, разные цели… Но эта мысль заставляет задуматься об еще одном уроке Первой мировой войны. Две крупнейшие державы Европы – Германия и Россия – должны мирно жить и сотрудничать, чтобы в Европе был мир. Один из уроков ХХ века в том, что стабильность в Европе в большой мере зависит от отношений между этими странами. И от их отношений во многом зависит общий баланс на континенте.

Поэтому и в Берлине, и в Москве должны понимать, насколько важно это сотрудничество. В нашей политике, в России, мне кажется, проявляется максимальная осторожность и желание иметь с Германией хорошие отношения. Тем более что Германия сегодня – мотор и донор Европейского Союза. Это очевидно. Ее экономическая мощь достаточно велика, и она могла бы, мне кажется, более четко обосновать свою самостоятельную роль.

Многие немцы так и считают, что будущее Германии – в сближении с Россией. Даже из чисто эгоистических интересов – всем же понятно, что Германия в этом союзе будет во многих отношениях доминирующей стороной…

– Россия вышла из Первой мировой войны через 1917 год. Взявшие власть большевики постарались ту войну поскорее забыть – империалистическая, что уж… Не означает ли это, что Россия как одна из стран – участниц войны как раз пропустила то время, когда подводили ее уроки? Значит ли это, что мы только сейчас возвращаемся к подведению итогов конфликта столетней давности?

– Думаю, что мы просто должны более глубоко посмотреть на те события, чего мы не делали почти все прошедшее с тех пор время.

Мы не признавали, например, что русская революция тесно связана с Первой мировой войной. Потому что это считалось идеологическим ревизионизмом.

В то же время Россия в результате всех тех событий получила не просто разруху, но и страшную внутреннюю деформацию, которая привела к самому трагическом последствию 1917 года – Гражданской войне.

В оценке Гражданской войны у нас, среди историков, существует уже почти консенсус. Сошлись на том, что своя правда была и у белых, и у красных.

Но, как показал опыт, нельзя отстаивать эту правду, уничтожая противоположную сторону, уничтожая цвет нации. И в этом еще один урок Первой мировой войны.

Александр Чубарьян: «История может сплотить нацию, а может расколоть».

Историк Александр Чубарьян о роли Ленина, распаде СССР и XXI веке

08.10.2014, «Аргументы и Факты», Владимир Полупанов

Иосиф Сталин – эффективный менеджер или тиран? Великая Отечественная или Вторая мировая? О том, как будут трактоваться такие личности и события в едином учебнике истории, «АиФ» поговорил с директором Института всеобщей истории РАН, главой рабочей группы по созданию историко-культурного стандарта Александром Чубарьяном.

– Александр Оганович, это правда, что при обсуждении единой концепции преподавания истории России специалисты насчитали 31 «спорный вопрос»? Их разве не больше?

Александр Чубарьян: Не «спорные», а «трудные». Когда началось общественное обсуждение культурно-исторического стандарта, ассоциации учителей истории и обществознания прислали нам свои варианты «трудных вопросов», при освещении которых преподаватели сталкиваются со сложностями (так как в науке на них нет устоявшихся однозначных точек зрения). Конечно, их больше, чем 31. Но в этом списке есть такие глобальные, как «оценка советского общества и советского периода в жизни нашего государства», а есть более мелкие темы, такие, как «оценка роли конкретной исторической личности». Из них мы выделили 12 первоочередных, по которым уже проделана большая работа – подготовлены 4 брошюры, которые выйдут в свет в конце октября.

– В СМИ прошла информация, что времена сталинских репрессий теперь будут толковаться как «сталинский социализм». Это так?

– На стадии обсуждения действительно фигурировал термин «сталинский социализм», но мы его сразу отвергли. Мы ввели термин, тоже достаточно спорный, «советский вариант модернизации». Вначале он вызвал некоторое отторжение. Считалось, что к сталинскому периоду слово «модернизация» не очень подходит. Но потом он неожиданно получил поддержку. Мы с немецкими коллегами готовим совместное учебное пособие по истории, в предисловии к которому немецкий профессор написал про советское время – «модернизационная диктатура». В стандарте есть расшифровка, что советский вариант модернизации – это промышленное развитие, коллективизация сельского хозяйства, проведенная в обстановке репрессий и имеющая негативные последствия. Это массовые репрессии. Это свертывание демократии, однопартийная система. Но одновременно это развитие науки, образования и культуры. Вот такая дуалистическая противоречивая картина вкладывается в понятие советского варианта модернизации.

– Сегодня существуют и разные трактовки образования СССР. Прибалты говорят, что это была «оккупация», в республиках Средней Азии утверждают, что это была «колонизация».

– Вы правы, сейчас, в том числе и среди историков Средней Азии, распространена идея по поводу того, что период их пребывания в составе России был колониальным. Когда мы обсуждали эту безусловно сложную тему, у нас была идея показать двоякий характер этого процесса. С одной стороны, у присоединенных республик почти не было другой альтернативы. С другой стороны, попав в состав большой державы, они экономически включались в более широкий контекст и получали большие возможности для своего промышленного развития. И даже выходили на мировую арену. Во всех республиках были созданы благоприятные условия для развития науки, искусства и культуры. Это позитивный момент. Но одновременно была насильственная русификация. И это надо тоже признать.

Интересно, что в одной из последних книг по истории Украины, изданной для нас на русском языке, было сказано, что многие общественные организации, закладывавшие национальную идентичность Украины, были созданы, когда Украина находилась в составе России в ХIХ веке. Мы проводили специальную дискуссию и в Казани, где существует свое региональное приложение к учебникам, в котором есть довольно жесткие формулировки о взятии Казани, не совпадающие с тем, что написано в федеральном учебнике. Поэтому стандарт дает возможность представить объективную картину того, что получили разные народы, войдя в состав СССР. Я против того, чтобы это была какая-то идеализация. Как было, так было. Что касается Прибалтики, то у них среди историков и общественных деятелей очень политизированный взгляд на эти события (история используется в политических целях и содержит идеологические стереотипы). Сейчас готовится сборник документов по советской экономике, согласно которым странам Балтии в советское время выделялось больше, чем другим советским республикам.

– «Независимая газета» опубликовала информацию о том, что из нового историко-культурного стандарта «следует, что в начале ХХI века у нашей страны не было ни проблем, ни провалов, а череда сплошных побед и достижений».

– Как будут трактоваться события начала ХХI века, во многом зависит от авторов учебников. Мы вели довольно оживленную дискуссию, чем закончить учебник истории – 1990 годом, 2000-м. Но в итоге сошлись на том, что заключительный раздел будет касаться и начала ХХI века. Это один из самых сложных вопросов. Потому что в нашем обществе нет устоявшейся, принимаемой всем обществом точки зрения, оценки этого периода. В концепции, которую мы написали, есть ключевые вопросы: о вступлении России в начале 90-х годов в принципиально новый этап, поддержанный большинством населения России, и о негативных аспектах проведения приватизации, сильном расслоении общества (на богатых и бедных), недооценке серьезных социальных и экономических последствий. Трактовку этих событий мы оставили на усмотрение каждого конкретного учителя, который вряд ли будет говорить о сплошных победах, если он живет в сегодняшней России, где сам может наблюдать и чувствовать существующие трудности.

– В 2010 году министры образования Украины и России договорились о создании общего учебного пособия для учителей истории. Чем все закончилось?

– Первая часть пособия вышла. Работа над другими частями пока приостановлена. У нас есть комиссия историков Украины и России, которая по плану должна собираться в конце ноября. Мы сообщили украинским коллегам, что мы подтверждаем готовность провести заседание в Москве. Пока ответа нет.

– Полагаю, сегодня у вас с украинскими коллегами сильно расходятся оценки деятельности таких исторических персонажей, как Бандера и Шухевич?

– У нас есть совместный проект трех институтов (Беларуси, Украины и России), который называется «Страна в огне». Вышло два тома. Сейчас готовятся следующие два – 1942–1943 годы. Там мы изложили нашу точку зрения на национальные движения в Украине, дали оценку бандеровскому движению. Это тоже не такой простой вопрос. Бандеровцы сначала активно сотрудничали с немцами, потом они ими преследовались. В какой-то период они сотрудничали и с нашими советскими организациями. Но, в общем, конечно, их сотрудничество с фашистами оправдать нельзя. По этому поводу есть решение Нюрнбергского трибунала, согласно которому все деятели, сотрудничавшие с немцами в годы войны, получили название «коллаборационисты».

– Недавно ростовское издательство «Феникс» выпустило школьные дневники, где была помещена фотография Гитлера, руководствуясь, видимо, тем, что дети должны «знать врага в лицо». Как вы к этому относитесь?

– Резко отрицательно. Гитлер – самая одиозная фигура ХХ века. Вы знаете, что в США есть коллекция картин Гитлера, и даже была идея сделать выставку. Но делать этого не стали. Во-первых, прошла слишком маленькая исторически-временная дистанция. Живы люди, которые участвовали в войне. Во-вторых, есть такие преступления, которые невозможно ничем оправдать. Думаю, такие вещи (выставки, размещение фото) вредят политической консолидации общества и могут быть аргументом для тех, кто хочет реанимировать нацистскую идеологию. К этому нужно относиться крайне осторожно и ответственно.

– Но ведь и Ленин – личность неоднозначная.

– Ленин, с моей точки зрения, представитель крайнего экстремистского крыла социал-демократии. Он был довольно противоречивым и одержимым человеком. С ним были связаны и репрессии, и террор, и преследование церкви. Он заложил фундамент тоталитарного государства с однопартийной системой, с крайне централизованной экономикой. Сегодня видно, насколько это негативно сказалось на развитии нашей страны. Но с другой стороны… сейчас мы готовим книгу «Левая альтернатива ХХ столетия». О коммунизме, социал-демократии – то есть берем весь левый спектр, который сегодня очень популярен, в том числе и в ряде стран Латинской Америки. И в этом смысле Ленин был представителем этой тенденции. Он все-таки не сам по себе вывел людей и захватил власть. Это было отражением тенденций в мировом развитии. Поэтому, думаю, что надо давать ему спокойную оценку, без излишних эмоций.

– Снос памятников Ленину в Украине – это те самые излишние эмоции?

– Да, я считаю, что памятники сносить нельзя, пусть стоят. Если это только не памятник какому-нибудь бандиту. Ну, стоят памятники Робеспьеру и Марату, которые залили кровью страну во время Французской революции. И никому не приходит в голову их сносить.

– Время от времени всплывают разговоры о том, чтобы вернуть памятник Дзержинскому на Лубянке. Как вы к этому относитесь?

– Думаю, это вызовет в обществе еще больший раскол. Дзержинский – фигура, связанная с политическими процессами, которые вызывают в обществе совершенно явное отторжение. Поэтому я как-то говорил, что история может иметь две функции, и что она может содействовать сплочению нации, а может – расколу. Вот надо, чтобы она была консолидирующим фактором. Показать объективно все, как есть. Но чтобы она не создавала обстановку гражданского противостояния. Эта идея и лежит в основе концепции единого учебника истории.

– Распад Советского Союза – это трагедия или тоже некая историческая справедливость?

– С моей точки зрения, крушение большой страны – это, конечно, трагедия. С другой стороны, нам надо отойти от примитивного объяснения, что страна распалась только из-за действий конкретных личностей. Надо видеть и объективные факторы. В основе распада СССР лежит серьезный просчет прежде всего в национальной политике. Просто так все республики не решили бы получить суверенитет. Сегодня это особенно важная тема в свете украинских событий. Есть серьезное противоречие между правом нации на самоопределение и территориальной целостностью, которое встало в полный рост сразу после Первой мировой войны и революции 1917 года. Эта сфера, где нужно быть очень деликатным и учитывать взаимодействие всех факторов.

– Некоторые западные историки сегодня принижают роль советского народа в победе над фашисткой Германией. Как быть с этим?

– К сожалению, оценка минувшей войны вписалась в логику противостояния, в острые политические дискуссии, навеянные событиями и сегодняшнего дня. Принижение роли нашей страны в победе с точки зрения исторической правды – это бессмысленная вещь, противоречащая фактам. Сегодня ссылаются на высказывания на этот счет Рузвельта и Черчилля, но дело не только в их высказываниях, а в объективных факторах. Советский Союз освобождал Восточную Европу от фашизма – это общепризнанный факт. Ялтинские соглашения, заложившие послевоенную систему, это не изобретение только Советского Союза. Их подписывали и Англия, и США. Среди аргументов в принижении роли нашей страны часто фигурирует то, что в ряде стран Восточной Европы были установлены тоталитарные или авторитарные режимы. Но ведь это другая история, связанная с иным историческим периодом, которая не может, по моему мнению, заслонить тот факт, что страны Восточной, Юго-Восточной и части Центральной Европы были освобождены от нацизма армией Советского Союза. В ближайшие дни, например, в Норвегии будет довольно широко отмечаться освобождение советскими воинами севера Норвегии от фашизма.

– На обывательском уровне бытует мнение, что России не очень-то везло с правителями, особенно в советский период.

– Ну, как было, так было. Если брать ХХ век, то у других стран тоже были свои проблемы. Германия имела Гитлера, который «перекрывает» все, что у них было хорошего в ХХ веке. В памяти остается, к сожалению, часто не самое лучшее, а самое худшее из истории. А что Мао Цзэдун в Китае – это кумир и бог? Теперь ему дают разную оценку. Это судьба всякой исторической личности. Шарль де Голль во Франции одно время тоже был кумиром. А сегодня к нему разное отношение, так же, кстати, как и к Черчиллю в Англии. Поэтому я бы отнесся к этому не как к фактору нашей ущербности. Надо более объективно подходить к оценке и роли личности в истории.

Только правду! Историк не должен кривить душой

28.11.2014, «Поиск», Юрий Дризе

«История Советского Союза в современном научном дискурсе» – такова тема ежегодного круглого стола, организованного Институтом всеобщей истории (ИВИ) РАН при поддержке Межгосударственного фонда гуманитарного сотрудничества государств-участников СНГ. В Москву приехали руководители институтов истории стран СНГ из Средней Азии, Армении, Азербайджана, Молдавии, Белоруссии, а также Грузии, Украины, Литвы и Эстонии. Прежде чем перейти к обсуждению научных проблем участники встречи договорились провести в Минске очередную летнюю школу молодых историков. На этот раз она будет посвящена 70-летию победы в Отечественной войне. А 28 апреля в Москве пройдет крупная международная конференция, приуроченная к этой знаменательной дате. Открывая заседание круглого стола, директор ИВИ РАН академик Александр Чубарьян призвал коллег оказать помощь школьным учителям истории. Они составили более 30 «трудных» вопросов, требующих особого подхода в объяснении их учащимся. Как, скажем, освещать события Октябрьской революции и перипетии становления советского строя до 1953 года и позднее? Как рассказывать о формировании многонационального российского государства? Но и для историков, заметил академик, эти проблемы не легче – их и нужно обсуждать.

– Опираться мы будем на научную концепцию, – заявил Александр Оганович, – которая станет основой новых учебников истории. К 1 марта эта работа должна быть закончена и после экспертизы рекомендована школе. По примеру оценки Великой французской революции нашу революцию мы рассматриваем не как одно событие, а как цепь нескольких – с февраля 1917 года до окончания Гражданской войны в 1922 году. Не все специалисты согласны с таким подходом – ведь мы объединили «плохую» Февральскую революцию с «хорошей» Октябрьской. Рассматривая советский период, предложили выражение «советский вариант модернизации», включающий индустриализацию, создание тяжелой индустрии, проведенную насильственными методами коллективизацию и массовые репрессии, свертывание демократии и одновременно развитие науки, образования, культуры. Вначале общество отнеслось к этому критически, но затем консенсус все же был достигнут. Условие такое: учебников будет несколько, но основываться они должны на этой концепции. Решили, что учитель обязан представлять ученикам разные точки зрения, которые широко обсуждаются в обществе. Авторы учебников вольны писать все, что считают нужным, но, поскольку их работа предназначается школьникам, им следует придерживаться определенных рамок. Следом за директором ИВИ РАН слово взяли историки. На взгляд корреспондента «Поиска», дискуссии не получилось: участники круглого стола говорили о проблемах своих республик, стараясь не «перегибать палку», вспоминая коллективизацию, раскулачивание, репрессии, нападки на родной язык (например, в Молдавии). Представитель Эстонии отметил, что «события 1939–1945 годов до сих пор остаются в центре внимания эстонского общества и мешают нормализации отношений между нашими странами». В то же время выступавшие рассказывали, как далеко шагнула впервые созданная в их республиках наука, как стремительно шло образование национальной интеллигенции, как буквально на глазах расцветала культура.

Такой разброс мнений руководитель Центра истории России, Украины и Белоруссии ИВИ РАН Александр Шубин посчитал совершенно нормальным. Ведь советскую историю, говорит он, все народы «проходили» по-разному. Для одних оказалось возможным образовать внутри СССР собственную государственность, у других этого не получилось. С разных позиций рассматривается и советская модернизация. В народной памяти сохраняются и ее достижения, и издержки. Но надо смотреть объективно, учитывать разные точки зрения – тогда и сложится единая картина.

Историки, по мнению Александра Шубина, не должны ставить оценки, решать, что хорошо, что плохо, а должны анализировать, как общество реагирует на происходящее. И вместе искать ответ на вопрос, почему у одних народов все получается, а у других – нет. Конечно, можно возложить ответственность на руководителей, но надо учитывать, что успешность политика зависит и от того, какой отклик его идеи вызывают в обществе. Самый верный способ найти взаимопонимание – обратиться к науке. Так поступила Российско-украинская комиссия историков, сумевшая выпустить книги по столь острым вопросам, как голод 1932–1933 годов, Вторая мировая война (в нашей стране – Великая Отечественная) и другим. К взвешенному отношению к истории призывал сопредседатель правления Межгосударственного фонда гуманитарного сотрудничества государств-участников СНГ, специальный представитель Президента РФ по международному культурному сотрудничеству Михаил Швыдкой:

– Мне приходится читать учебники по истории разных стран, существующих на постсоветском пространстве. В глаза бросается целый ряд расхождений по ключевым вопросам истории ХХ века. И это естественно, поскольку после распада СССР все государства строили свои национальные истории, заново переосмысливая события, – задача огромная и трудная. При этом они искали возможность соприкосновения с историей своих соседей. Особая ответственность в данном сложном процессе лежит на ученых: они должны писать правду и интерпретировать ее, рассматривая различные взгляды. Такой бережный подход позволит «прикоснуться» к болевым точкам истории, таким, как, например, голодомор на Украине или Отечественная война, и избежать одной из самых непростительных ошибок – утверждения, что «во всем виноваты русские». Ведь при желании то же самое можно сказать о любом другом народе. У нас общая история, ирассматривать ее нужно во всей широте, помнить все – и плохое, и хорошее, – что досталось нам в наследство.

Подводя итоги встречи, директор Государственного архива РФ Сергей Мироненко с удовольствием отметил, что в Москву приехало много историков из других государств:

– Замечательно, что у коллег существует тяга к общению. Считаю, это добрый знак. Значит, дискуссии возможны, хотя у исторического сообщества нет пока единой точки зрения на отдельные проблемы. Отрадно, что возобладало мнение: единый учебник истории не нужен. Понятно, что государство хочет иметь такой учебник, который излагал бы его взгляды на отечественную историю, но необходимы и альтернативные пособия, приводящие альтернативные взгляды. И не надо этого бояться, можно даже привлекать школьников к дискуссиям. Уверен, стоит вовлечь молодого человека в обсуждение – и у него появится столь необходимый сегодня интерес к истории. И прав Михаил Ефимович Швыдкой: нужно говорить правду. Мой университетский учитель профессор Петр Андреевич Зайончковский учил нас жить. Утверждал, в частности, что историк должен писать только правду, не кривить душой и не быть аморальным человеком. Вроде бы простые истины, но со временем они становятся мне все ближе.

По мнению директора ИВИ РАН Александра Чубарьяна, сам факт проведения подобного круглого стола в нынешней сложной международной обстановке должен вызывать уважение.

– У нас общая история, и мы должны искать общие подходы к ее пониманию и освещению. Считаю, что по большинству вопросов наши позиции совпадают, а когда мы по-разному оцениваем события, есть простой выход – публиковать документы.

В РАН заявили о создании первой в мире междисциплинарной энциклопедии по Древней Руси

25.11.2014, ТАСС, Александр Цыганов

Издание содержит около 3 тыс. статей, написанных ведущими специалистами России, Украины и Белоруссии. Директор Института всеобщей истории РАН академик Александр Чубарьян.

Как самое современное в научном плане и первое в международной практике междисциплинарное справочное издание охарактеризовали энциклопедию «Древняя Русь в средневековом мире» ее создатели. Презентация этой книги прошла 25 декабря в Москве.

«У нас сегодня беспрецедентное событие, – сказал директор Института всеобщей истории РАН, под научным руководством которого создавалась энциклопедия, академик Александр Чубарьян. – Завершена работа, которая длилась почти три года. Завершена работа большого коллектива, в который входили ученые академических институтов, других научных учреждений, многих университетов, коллеги из других стран».

Энциклопедия содержит около 3 тыс. статей, написанных ведущими специалистами России, Украины и Белоруссии. Они отражают самые современные знания и комплексные представления об эпохе Древней Руси, сложившиеся на основе новых археологических, нумизматических и прочих материальных данных, а также на базе углубившейся интерпретации древнерусских письменных источников, актуальных исследований в смежных науках.

В целом книга, как отмечали собравшиеся на презентации ученые, освещает всю совокупность социально-политической, экономической, культурной и религиозной жизни Древнерусского государства от времени его зарождения (IX век) до монгольского нашествия середины XIII века. При этом подробно освещаются внешнеполитические связи Руси со странами Европы и Азии, что позволяет представить Древнерусское государство в широком контексте средневекового мира.

«Задача нашей исторической науки – показать роль России на всех этапах исторического развития, увидеть, что такое Россия в контексте Европы, в контексте Азии и в контексте мира в целом, – отметил академик Чубарьян. – И для нас, для Института, эта книга является символом того, чем мы должны заниматься».

«Это то, что называется фундаментальной наукой, – подчеркнул он. – Хотя энциклопедии, как и словари, почему-то в последнее время не считаются фундаментальными трудами, но этот труд именно фундаментальный и в научном, и в творческом смысле».

Ученый также отметил, что две недели назад достигнута договоренность с Федеральным агентством научных организаций о том, что подобные труды будут учитываться в соответствующих реестрах научных публикаций. По словам Александра Чубарьяна, энциклопедия «Древняя Русь в средневековом мире» открывает серию больших и очень важных публикаций на тему «Россия в мировой истории».

Год 2015

Кому выгодны исторические ляпы

10.01.2015, «Российская газета», Елена Новоселова

Продолжается дискуссия вокруг высказываний на тему Второй мировой войны украинского премьера Арсения Яценюка, который так стремится в Евросоюз, что не стесняется видеть себя в паре с Германией даже времен Третьего рейха. Не отрицая вопиющий цинизм формулировок («Мы все очень хорошо помним советское вторжение на Украину и в Германию»), эксперты спорят о том, озвучил ли премьер новую историческую концепцию или оговорился, породив исторический ляп. О том, кто «вторгся» в Германию и разделил Берлин на части, напоминают российские историки. На основании чьих решений возникла Берлинская стена, которая сделала «невозможным перемещение немцев с восточной части Берлина в западную» (цитата пресс-секретаря Яценюка).

Александр Чубарьян, директор Института всеобщей истории РАН: Для меня, как для историка и человека, который всю жизнь занимается темой Второй мировой войны, удивительно слышать такие вещи. Можно интерпретировать факты, но есть истины, которые абсолютно бесспорны. Бесполезно обсуждать, была ли Античность или ее не было, была ли война 1812 года или нет… Эти темы – вне дискуссий. В феврале будет отмечаться 70 лет Ялтинской конференции. Все решения, которые принимались на ней относительно будущего Европы, принимались коллективно. Сегодня это не вызывает ни у кого никаких сомнений.

Итак, в Ялте принято, а потом в Потсдаме подтверждено решение о создании трех зон оккупации: Англии, США и Советского Союза. Затем решение о репарациях – о наказании Германии за войну, которую она развязала. Сформулирован принцип «трех де-»: демилитаризации, денацификации, демократизации. Был создан общесоюзнический контрольный совет по Германии. И, что важно, в Ялте была принята декларация «Об освобожденной Европе», которая была подписана всеми тремя участниками Ялтинской конференции. Так вот, ни у кого не вызывала сомнения огромная роль СССР. Естественно, наряду с союзниками – после открытия Второго фронта.

Обсуждали ли вы когда-нибудь подобные интерпретации истории со своими коллегами в Германии?

Александр Чубарьян: Совместная российско-германская комиссия существует уже 10 лет, и, конечно, мы обсуждали вопросы разгрома нацизма. У нас консенсус с немецкими историками самых разных направлений. У них нет разногласий в осуждении бесчеловечного режима нацистской Германии и в благодарности Советского Союзу, который сыграл решающую роль в его ликвидации. И в освобождении Европы.

Приедут ли в Москву на конференцию, посвященную 70-летию Ялты, американцы?

Александр Чубарьян: Мы получили подтверждение об участии историков из США, Англии, Франции, Германии, Польши. Думаю, что на этой встрече, коль скоро у некоторых политиков такая плохая память, мы приведем общеизвестные цитаты Черчилля и Рузвельта о роли Советского Союза.

Почему Яценюку так было важно объединиться с Германией, рассказывая о «вторжении России»?

Александр Чубарьян: Не могу сказать точно, наверное, потому что он был в тот момент в Германии. Но если уж заговорили об Украине, я хотел бы напомнить один факт: при решении вопросов послевоенного устройства одним из пунктов было создание ООН. И с самого начала Советский Союз и Сталин лично настаивали, чтобы Украина и Белоруссия стали членами этой организации. Это была дань героизму жителей этих республик СССР и память о тех разрушениях, которые больше всех понесли Белоруссия и Украина.

К слову, СССР настаивал и на том, чтобы Литва стала самостоятельным членом Организации Объединенных Наций. Но на это Рузвельт согласия не дал.

Александр Шубин, доктор исторических наук, автор монографий и учебников по истории ХХ века:

– Премьер-министр Украины явно зарапортовался. Налицо исторический ляп. Ведь если точно цитировать, он сказал: «…вторжение на Украину и в том числе в Германию…» Я бы не стал воспринимать это заявление как новую историческую концепцию Украины. Спустя сутки, вероятно, после консультаций с шефом, пресс-секретарь Яценюка объяснила, что он имел в виду «раздел Германии Советским Союзом после Второй мировой войны. Берлин даже был разделен стеной, чтобы сделать невозможным перемещение немцев с его восточной части в западную».

Давайте по порядку. Что касается «оккупации Украины» советскими войсками, – это старая теория украинских националистов, которые утверждают, что Украина была оккупирована чуть ли не с 1919 года, когда сюда пришла Красная Армия. Она уже достаточно раскритикована, чтобы к ней здесь возвращаться.

Новым является тезис о «разделе Германии Советским Союзом». Раздел не может осуществляться одной стороной – Советским Союзом. Чтобы что-то разделить, нужны и другие участники, о которых Яценюк дипломатично умолчал.

Как известно, Германия была разделена в результате соглашений, принятых на Ялтинской и Потсдамской конференциях, в связи с разгромом нацизма. И договаривалась между собой «большая тройка»: лидеры СССР, Великобритании и США в Ялте – Сталин, Черчилль и Рузвельт. А в Потсдаме умершего Рузвельта сменил новый президент США Трумэн, а Черчилля – премьер-министр Эттли. Германию оккупировали войска СССР, Великобритании, США и Франции. На зоны оккупации ими был разделен и Берлин.

Кстати говоря, Советский Союз, как следует из известных сейчас документов, на определенных этапах, даже при Сталине, стремился к объединению Германии. Советский Союз официально выступал за единую и нейтральную Германию.

Но этого не получилось, в том числе и из-за действий западных государств. В результате в мае 1949 года на западе была создана подконтрольная США и их союзникам Федеративная республика Германия, а в ответ в октябре 1949 года на востоке – подконтрольная СССР Германская демократическая республика.

Возлагать вину за раздел Германии и Берлина только на СССР и тем более говорить о «вторжении» просто нелепо. Как известно, Советский Союз «вторгся» в Германию, сначала разгромив гитлеровское вторжение на собственной территории.

Второе дыхание для ЕС

10.02.2015, «Сальдо», Виктор Бунтяев

В рамках проходящего года науки Россия–ЕС на передний план выходит переоценка сотрудничества с Европой в различных его сферах и становление европейской общности, а не только союза государств. Своими взглядами на новейшую историю Евросоюза, потенциал Большой Европы и издание совместных учебников по истории поделился с Ольгой Титовой директор Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян.

В контексте проходящего сейчас года науки России и Европейского Союза как вы оцениваете сотрудничество по линии вашего института с историками стран Евросоюза?

Европа – одно из приоритетных направлений в работе института. Мы активно занимаемся историей Европы в различных аспектах, в том числе историей Евросоюза, и тесно сотрудничаем со своими коллегами во многих европейских странах. Российско-германская комиссия историков существует уже более 10 лет. Помимо ежегодных заседаний качественно новым этапом сотрудничества с Германией можно рассматривать переход к выпуску совместных изданий: учебных пособий по истории. Так, к примеру, выходит том, посвященный истории ХХ века, готовятся тома по ХVIII и ХIX векам. Аналогичные предложения поступают от ученых Австрии и, что особенно важно, от коллег из Польши, с которой в нашей истории было немало трудных периодов. Важной особенностью проходящего сейчас года науки РФ и ЕС, как мне кажется, является интеграция науки и образования, как это было в году науки России и Германии.

Как бы вы охарактеризовали новейшую историю Евросоюза?

Это главная тема моих личных исследований. Думаю, идея Европы как европейской общности реализовалась: сегодня это не только политический союз, но и своеобразная психологическая общность, общность проблем культуры, уклада и понимания. После продолжительных споров о модели объединения победил «Союз государств». Большие шаги сделаны в экономической области, сферах таможни и образования. Впрочем, не обходится и без проблем. Сначала это было проявление нежелания жертвовать своей культурной идентичностью, культурными достижениями, затем появилось желание отстаивать национальные интересы в международных делах и недовольство бюрократией Евросоюза. Мне кажется, что перед новым этапом развития ЕС нуждается в каком-то новом дыхании.

Как, например, «сдвиг вправо» после недавних выборов в Европарламент?

Не думаю, что правые партии вызывают большие симпатии в Европе. Это лишь протестное голосование «евроскептиков». Они протестуют против конкретных, как им кажется, не решаемых проблем, таких, как иммиграция из Восточной Европы, Африки, Азии и связанный с этим исламский фактор и союзная бюрократия.

Возможна ли реализация проекта Объединенная Европа и Россия?

Существует понятие «Большая Европа», включающее Россию. В контексте темы ЕС–Россия у нас есть значительные претензии к западным СМИ, которые пропагандируют мысль, что Россия – не Европа и противостоит ей. Однако необходимо понимание того, что единство существует в разнообразии. В России государство испокон веков было выше проблем индивидуума. Это признак не авторитаризма, а того, что важным компонентом русской истории всегда было сильное государство, а не индивидуальные права, как в Европе. Насколько сильны в России антизападные настроения? В России нет антиевропейского синдрома. У нас скорее есть антиамериканский. Его корни уходят во времена существования двух сверхдержав, которые планировали развитие мира, а теперь нас якобы отодвинули на периферию. Клише «Россия–Европа» в нашем понимании не противопоставление. Мы хотим, чтобы нас лучше понимали и воспринимали как европейскую страну. Да, у нас есть публикации на тему «Россия–Европа», но и на Западе имеются книги «Франция и Европа», «Англия и Европа». Однако это не значит, что французы или англичане не ощущают себя европейцами.

Как вы, с точки зрения историка, оцениваете ситуацию, сложившуюся в последнее время на Украине?

События на Украине имели свою логику развития. Начались они на социально-экономической почве. Недовольство экономическим положением, низким уровнем жизни, коррупцией привело к политической нестабильности, а слабая государственная власть не сумела принять необходимых социально-экономических мер и ввести недовольство протестных масс в регулируемое русло, что и позволило выйти на арену различным противоборствующим политическим силам. В то же время Украина преподнесла поучительный урок для мировой истории, а именно: как важно уметь совмещать в многонациональном государстве идею и право нации на самоопределение с проблемой сохранения целостности государства. Центральный вопрос при этом – как найти механизмы, которые позволили бы развиваться всем проживающим в государстве национальным группам. В этом суть конфликта, заложенного между Востоком и Западом на Украине.

Часто можно слышать призывы не искажать историю. В чей адрес они звучат?

Идея противодействия искажению истории актуальна, в частности, в контексте 70-летия победы в Великой Отечественной войне. У нас в России она реализуется в работе отдельных научно-исторических учреждений и Российского исторического общества, сопредседателем которого я являюсь. К сожалению, у политиков есть соблазн привлекать на свою сторону исторические аргументы. Политика часто становится заложницей истории и, наоборот, история – заложницей политики. В идеале было бы неплохо деидеологизировать историю, но на практике это невозможно.

Борьба с коррупцией объявлена в России одной из главных задач государства и общества. Какой путь вы видите для решения этой проблемы?

Одним указом коррупцию не отменишь. Она живет в сознании каждого. Она неистребима, пока мы все будем действовать по принципу: власть это не разрешает, закон это запрещает, но я даю взятку за недозволенную услугу, потому что мне так удобно. Борьба с коррупцией – задача не только власти, но и отдельно взятого человека.

Александр Чубарьян: «При создании мирового порядка очень важен опыт Ялтинской конференции»

25.02.2015, ТАСС, Александр Цыганов

Международная научная конференция, посвященная 70-летней годовщине Ялтинской встрече руководителей стран антигитлеровской коалиции, заканчивает сегодня работу в здании МГИМО в Москве. Она организована Институтом всеобщей истории (ИВИ) РАН, МГИМО и Фондом поддержки публичной дипломатии им. А.М. Горчакова при поддержке Российского исторического общества. Задачей этой представительной встречи ученых, дипломатов, политологов ее организаторы считают обмен мнениями о роли Ялтинской конференции в сохранении мира и международного равновесия в послевоенный период.

Один из соорганизаторов конференции, директор Института всеобщей истории академик Александр Чубарьян рассказал ТАСС о том, что заставляет сегодня специалистов возвращаться к, казалось бы, давно скончавшейся системе обеспечения порядка и безопасности в мире.

– Ялтинская система, как говорят, утвердила итоги Второй мировой войны и, как опять-таки говорят, прежде всего на Западе, разделила Европу, да и мир. Но это было 70 лет назад. Реалии международных отношений изменились очень сильно. И сегодня говорят, что Ялта уже мертва. Правы ли скептики?

– Ялта не мертва и сегодня. Да, она сыграла свою роль для своего мира в качестве международно-политической системы, действительно зафиксировавшей разделение мира между двумя центрами силы – США и Советским Союзом, но в то же время не допустившей новой крупной войны между ними.

Она впервые в истории превратила мир в биполярный, в котором практически главенствовали две сверхдержавы. Это было фактическим признанием раздела мира на сферы интересов. Кроме того, она приучила человечество к мысли, что сила – главный аргумент. Именно потому одним из символов Ялтинской системы стало ядерное оружие как фактор устрашения и сдерживания.

Следует сказать, однако, что холодная война была не только конфронтацией, но состоянием международных отношений. Она была очень сложным явлением, и разрядка тоже входила в период холодной войны, и разделение мира на сферы интересов двух сверхдержав и двух противостоящих блоков.

Тот мир ныне закончился, сегодня он стал не таким, каким был во времена Ялтинской системы. В этом смысле она, как и все известные нам из истории подобные системы, выработала свой политический и исторический ресурс.

Однако Ялтинская система существует и сегодня как пример, как модель отношений, как способ создания атмосферы переговоров. Она была противоречива, но она обезопасила мир от крупной войны. И в этом качестве она – яркий пример долгосрочного компромисса, который был достигнут между государствами, между идеологиями и между людьми.

– А что это за системы, подобные Ялте?

– Вообще, в истории человечества было несколько международно-политических систем. Все они возникали после войн. Вестфальский мир XVII века завершил Тридцатилетнюю войну. Венская система возникла после эпохи наполеоновских войн в 1815 году. Следующая – Версальская, она пришла после Первой мировой войны. И наконец, Ялтинская.

Самый характерный пример – Венская система. Она легитимизировала монархии. И это был ответ на наполеоновские вызовы, точнее, вообще на революционные вызовы. Эта система формировала определенный европейский баланс. Кроме того, она характеризовалась тем, что революции и революционные войны подавлялись организаторами этой системы. Но с объединением Италии, с объединением Германии Венская система потеряла свое значение. А полностью она закончилась с формированием противостоящих блоков в Европе в конце XIX века.

Очень интересна Версальская система. В ней начала проявляться важная роль Соединенных Штатов. Они в Версале не участвовали, но очень удачно для себя вышли из мировой войны и фактически сыграли важную роль в создании новой международно-политической конфигурации.

Кроме того, особенностью Версальской системы был социальный фактор. Если Венская система одной из своих задач считала борьбу против революций, то Версальская просто возникла как ответ на появление социализма, коммунизма.

Второй важной особенностью этой системы стало то, что она признала появление независимых национальных государств на обломках рухнувших четырех империй. И возникла проблема, актуальная и сегодня – как совместить право наций на самоопределение с принципом территориальной целостности государств.

И вот на этом фоне очень интересно посмотреть на Ялтинскую систему. Она была создана державами-победителями. Тогда у них была общая цель, они были едины. До Ялты, до 1945 года при всех трудностях и разногласиях, при всех идеологических несовместимостях союзники искали компромиссы и были вместе. И вот Ялта зафиксировала: цель практически достигнута, Германия накануне поражения, но при этом обнаружились разные подходы уже к пониманию послевоенного устройства мира. Одним из центральных вопросов была судьба Восточной Европы.

И снова тут играл свою роль идеологический фактор, только на более высоком уровне, нежели в Версале. Победившая коммунистическая Россия, Советский Союз, а рядом неизмеримо возросшая мощь Соединенных Штатов, которые претендовали на главную роль на планете. И здесь же – как раз тогда начавшая действовать идея интеграции Европы.

Очень интересен здесь также и личностный фактор. Три главных персонажа очень отличались друг от друга. Демократ Рузвельт, преодолевший идеологию изоляционизма в пользу вовлечения в мировые и европейские дела. Черчилль, который ненавидел большевизм, и главной целью которого было сохранение Британской империи. И наконец, Сталин, который идеологически был человеком иной ментальности, иной системы ценностей, нежели оба его коллеги. И эти три человека нашли общий язык! Достаточно почитать их переписку, чтобы увидеть, как они достигали компромисса. Более того, они доверяли друг другу. Конечно, в рамках того, что позволяло им их мировоззрение, но человеческое доверие присутствовало. Оно уступило место недоверию лишь после 1945 года, когда, собственно, Рузвельт ушел из жизни, а Черчилль перестал быть премьер-министром Англии.

– Тем не менее, сама система просуществовала до 1990-х годов. Что мешало ей работать дальше?

– Ялтинская система рухнула в конце 1980-х годов, потому что исчез один из полюсов биполярного мира – Советский Союз. Ушло идеологическое противостояние, ушел коммунизм. И тут возник вопрос: а что дальше? Что придет на смену Ялте?

– Сейчас звучат голоса, что нужна Ялта-2…

– Я думаю, что наличие Ялты в истории ХХ века и ее опыт должны нас привести к тому, что нужно думать о новой системе, которая не должна строиться на противостоянии.

Дело в том, что сегодня появились новые, общемировые проблемы и опасности. Оказалось, что либерализм не всемогущ и основой нового миропорядка стать не может. Россия не приняла западный либерализм – в силу исторической традиции, в силу сложившейся практики, в силу своей геополитической роли. А без нее, без России, либерализм не мог стать основой новой мировой системы. Исламский мир, ставший существенной частью мировой системы, также не принял либерализм как основу мирового порядка.

И вот на протяжении уже более двадцати лет нового мирового порядка так и не появилось. Надежды, что он образуется на основе международного права, на базе, скажем, ООН, не оправдались. Сохраняются острые противоречия между странами.

Не оправдался и проект системы на базе Европейского Союза. Да, его отцы-основатели надеялись, что будет создано общее правительство и таким путем растворятся противоречия между странами. И в области экономики это в значительной мере удалось. Но Евросоюз не нивелировал культурно-историческую идентичность. Ни одна страна не пожертвовала своей идентичностью.

И при этом в мире сохраняется доминирующая роль Соединенных Штатов в западном мире.

Так что, если Ялта зафиксировала равновесие двух сил, то сейчас доминирует система без равновесия, система, основанная на идее монопольного лидерства одного центра. Но жизнь показала, что и это – не реализуемая задача. И даже не из-за особой роли России. В мире появились новые игроки: Китай, Африка, Азия, Латинская Америка. Вот почему так важно говорить и думать сегодня о необходимости нового мирового порядка. Порядка, который бы учел новые сложившиеся реалии, и в новой реальности опыт и инструментарий Ялты очень важны.

Сейчас международная ситуация очень острая и напряженая. Перед лидерами многих стран стоят конкретные прагматические задачи по преодолению кризиса. Но несмотря на это, думается, надо рисовать будущую конфигурацию после окончания этого кризиса. Для этого нужны новые аналитические площадки для экспертов и общественности. И мне кажется, очень интересно посмотреть на Ялту еще и с этих позиций.

«Мы показали многомерность истории».

Академик Александр Чубарьян – о специфике работы над российско-германским учебным пособием

09.03.2015, «Огонек», Ольга Филина

Пока политики враждуют, ученые пытаются договориться. На этой неделе в Германии состоялась презентация российско-германского учебного пособия по истории

Совместный учебник по истории для учителей средних школ скоро будет представлен и в России. Как превратить самые конфликтные исторические события в повод для диалога, «Огоньку» рассказал Александр Чубарьян, директор Института всеобщей истории РАН, соруководитель проекта по подготовке пособия.

– Как вообще родилась идея издать совместный исторический учебник с немецкими коллегами?

– Она, конечно, взялась не на пустом месте, у нас вот уже 12 лет работает специальная комиссия историков из России и Германии. То есть общий язык мы искали сознательно и на протяжении длительного времени. Уже к 2009 году возникла идея: не попробовать ли нам разработать такое совместное пособие по истории, чтобы им могли пользоваться учителя средних школ и в России, и в Германии? Хочу заметить, что речь идет не о стабильном учебнике, где хронологически изложены все события, – сделать это было бы очень сложно, а именно о пособии, затрагивающем знаковые эпизоды той или иной эпохи. Эта книга должна стать подспорьем в изучении и понимании истории как для школьников, так и для учителей. Совместно с немецкой стороной мы решили издать пособие в трех томах, рассказывающих соответственно о XVIII, XIX и XX веках.

– Почему первой вышла в свет заключительная часть «трилогии» – книга о ХХ веке?

– Это было предложение немецких коллег – начать с самого острого. Если получится написать о ХХ веке, получится и о двух других. Мы составили приблизительно 20 тем, назвав их модулями, по которым стали готовить материалы. Сначала хотелось, чтобы каждому модулю в пособии была посвящена отдельная статья, написанная в соавторстве российскими и немецкими историками. На согласование спорных вопросов и позиций наших авторов ушло около двух лет, и в результате в 14 случаях из 20 нам удалось найти общую точку зрения и прийти к компромиссу, поэтому 14 модулей в нашем пособии написаны в соавторстве. Однако в 6 случаях оказалось, что точки зрения российских и немецких историков расходятся существенно и согласовать их можно только внешним способом – поместив рядом в рамках одной темы. Мне кажется, что это правильный формат для такого рода пособия. В послесловии к русскому изданию я, в частности, отметил, что мы не пытаемся вынести кому-то вердикт, выработать официальную точку зрения по ключевым событиям нашей истории, а в первую очередь представляем разные точки зрения и показываем многомерность истории.

– Какие темы оказались спорными?

– Например, пакт Молотова–Риббентропа, Сталинградская битва, берлинский кризис 1948 года и, как ни странно, Всемирная выставка 1937 года в Париже. Тема с выставкой стала проблемной из-за политизации этого события немецким автором. Как известно, Советский Союз представил в Париже творение Веры Мухиной – всеми узнаваемую скульптуру «Рабочий и колхозница» – и украсил свою экспозицию огромным портретом Иосифа Сталина. При этом напротив советского павильона был павильон гитлеровской Германии, которая тоже показывала публике портрет своего вождя – Адольфа Гитлера. Немецкий автор, увлекшись этими параллелями, стал их активно сопоставлять и развивать мысль о сходстве двух режимов. А его российский коллега, молодой историк, соглашаясь в целом с общественно-политическими оценками немецкой стороны, хотел больше внимания уделить эстетической стороне вопроса, тому, что именно экспонировалось на выставке, почему и как. Соответственно тексты получились очень разные, свести их вместе было сложно, решили просто печатать рядом.

– А какие противоречия открылись во взглядах на Сталинградскую битву?

– Понятно, что это острая тема: мы вообще старались не затрагивать военные сюжеты, но сами немцы решили, что важно написать о Сталинграде как о ключевом событии, перевернувшем ход войны. Немецкий автор очень подробно рассказал о преступлениях нацизма, и его текст получился по-своему жестким, однако российского историка смутили некоторые пассажи в статье коллеги, касающиеся оценки наших внутренних дел. Речь не о сталинизме – здесь мы как раз легко пришли к консенсусу; в пособии есть глава, посвященная 1930-м годам, написанная в соавторстве и дающая трезвую оценку тому, что тогда происходило. Споры вызывали скорее рассуждения немецкой стороны об источниках героизма советских воинов. Можно было бы, конечно, убрать какие-то пассажи, подретушировать текст и снять противоречия, но нам показалось важным дать два взгляда на проблему, поэтому про Сталинград идут два параллельных рассказа.

– Ваше пособие, по-видимому, учит школьников уважать чужую точку зрения, позицию другой стороны. Это одна из целей составителей сборника?

– Думаю, наш сборник благодаря этому имеет большое общественно-политическое значение, особенно сейчас. Его появление доказывает, что наука, культура, образование могут подниматься над политическими страстями и объединять людей, учить их слушать друг друга. Некоторые статьи пособия, написанные в соавторстве, представляют не только исторический, но и культурный интерес, например, глава о Генрихе Бёлле и Александре Солженицыне. Или глава о ГДР и советской культуре. У нас была идея выбрать несколько, как сейчас говорят, продвинутых российских школ, где большое внимание уделяется гуманитарным дисциплинам, истории, где углубленно изучается немецкий язык, и послать туда экземпляры нашего пособия. А может быть, даже провести там тематические уроки. Думаю, что для современного школьника это будет важнейший опыт.

– Как скоро можно ожидать появления других частей трилогии?

– В Германии уже анонсировали, что книга, посвященная XVIII веку, выйдет осенью этого года, а в начале следующего должен появиться том о XIX веке. Работа над ними фактически ведется параллельно. Конечно, там главное внимание уделено взаимоотношениям наших стран и их сравнительной истории, что позволяет проследить интересные закономерности. Основными организациями, которые работают над книгами, будут те же, что и выпустили том по ХХ веку, – Институт современной истории в Мюнхене и Институт всеобщей истории РАН.

– Политики как-то следят за вашей работой, оценивают ее?

– К счастью, никто не вмешивался в процесс подготовки пособия, но сама идея дважды обсуждалась на форуме «Петербургский диалог», где председательствовали Президент России и канцлер Германии. Значит, понимание, что мы делаем что-то важное, присутствует. Ведь пособия, похожего на наше, не было не только в России или Германии, но и нигде в мире. Когда-то немецкие коллеги пытались создать нечто подобное совместно с Польшей, они работали 10 лет, но не сдвинулись с места. Существует еще немецко-французский трехтомник, но его сложно назвать учебным пособием, это скорее сборник материалов об отношениях Франции и Германии. Так что наш труд стал еще и международным прорывом, на который, кстати, тут же последовал позитивный отклик – Вена предложила теперь поработать над российско-австрийским учебным пособием. Мы с удовольствием согласились. Кстати, полтора года назад у нас вышла маленькая книжечка – российско-украинский сборник, посвященный избранным страницам истории обеих стран. Мы хотели, чтобы эта книжечка стала прологом к полноценному пособию, но пока работа, к сожалению, остановилась. Украинским коллегам мы уже написали, что готовы продолжить совместный труд, и теперь ждем их ответа.

Немцы и россияне вспомнили Вторую мировую

11.03.2015, «Российская газета», Елена Новоселова

10 марта в Берлинской национальной библиотеке состоялась долгожданная презентация российско-германского учебного пособия по истории XX века. После десяти лет трудных дискуссий на фоне политических споров и попыток пересмотреть итоги ключевого события прошедшего века – Второй мировой, ученым все-таки удалось договориться.

В том числе и о том, что современные школьники не только России, но и Германии должны знать о Сталинградской битве, которая стала смертельным испытанием для рейха и поворотом в войне. О том, как страны, смотревшие друг на друга через оружейный прицел, нашли консенсус, наш разговор с директором Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном.

Пока политики спекулируют на истории, ученые договариваются. Вам известен опыт создания совместного учебника странами, которые много раз воевали друг против друга?

Александр Чубарьян: Нет. Была попытка совместной работы Германии и Польши, но закончилась неудачей. Есть германо-французский трехтомник, но это не учебник, а научное исследование. А уж чтобы страны, которые имели такой трагический опыт отношений, написали пособие, это впервые.

Эта книга вызывает общественный интерес в Германии сегодня, когда отношения между нашими странами омрачены санкциями?

А.Ч.: Время сейчас действительно непростое, но презентация в помещении Берлинской национальной библиотеки, самой крупной в Германии, не была отложена, участия в ней членов российско-германской комиссии историков никто не отменял, и руководства статс-секретариата министерства культуры Германии – тоже. Я думаю, что это как раз и есть показатель общественного интереса и понимания значения этого события. И это важно, в первую очередь, не для образовательного процесса, это все-таки факультативная книга. Но то, что она вышла, – доказательство возможности сотрудничества. Мы пришли к результату после более чем десяти лет различных конференций, построения планов, их обсуждения и критики. Это новый уровень научного взаимодействия.

Почему вы начали презентовать «с конца», ведь трехтомник охватывает три века нашего общего прошлого, начиная с XVIII века?

А.Ч.: Том, посвященный XVIII веку российско-германской истории, мы заканчиваем осенью. Параллельно идет работа над XIX веком. А начать решили с ХХ по предложению немецких коллег. В этот период у нас были наиболее сложные отношения. Мы старались максимально уйти от каких-то идеологических оценок. Ведь учебное пособие – не официальная позиция и не вердикт. Это точка зрения определенного круга российских и германских авторов. Я рассматриваю его как приглашение к широкому диалогу в очень распространенном сейчас в мире контексте – в контексте исторической памяти. Памяти отношений двух крупнейших стран Европы, у которых в истории было много и позитивного, и трагичного.

В интервью «РГ» к юбилею Сталинградской битвы вы рассказывали о том, как трудно пишется глава пособия, посвященная этой страшной странице истории Второй мировой войны. Наших историков не устраивала немецкая позиция. Как вышли из положения?

А.Ч.: Вначале мы наметили 20 глав-модулей, которые собирались писать совместно, в соавторстве. На две трети этот план удался. Из 20 глав 14 мы сделали вместе. Но было понятно, что мы столкнемся с такими острыми вопросами, где консенсус найти будет нелегко. По предложению немецкой стороны мы не стали подробно рассматривать историю Второй мировой войны, а взяли тему «Сталинград», как ее переломный момент. Немецкий автор, который написал первый вариант этой главы, с моей точки зрения, дал очень сильную негативную оценку нацистскому режиму, профессионально описал трагедию войны. Но в его тексте были пафос и стилистика, которые, мягко говоря, расходились с оценками Сталинграда российскими учеными. К примеру, он специфически трактовал причины героизма советских воинов, связав их с особенностями политического режима в Советском Союзе.

То есть связал советский героизм с наличием заградотрядов и мощной репрессивной машины?

А.Ч.: Примерно так. Но для нас Сталинград – это святое. А героизм сталинградцев – это внутреннее состояние наших людей, их самоотверженность, любовь к родине и стране. Так вот, посовещавшись с немецкими коллегами, мы решили не агитировать друг друга за какие-то компромиссные формулировки, а написать по Сталинграду две статьи – немецкого и российского авторов.

Какие еще сложные темы потребовалось дублировать?

А.Ч.: Наибольшие разногласия у нас были по пакту Молотова – Риббентропа 1939 года, здесь у нас очень разные оценки. Не сошлись и в подходах к Берлинскому кризису 1948 года. И, как ни странно, пришлось написать две статьи по Всемирной выставке 1937 года в Париже.

Время, когда культура и в Германии, и в Советском Союзе превратилась в идеологию…

А.Ч.: Это была необычная выставка. Посетителям сразу же бросались в глаза два символа: мухинская скульптура «Рабочий и колхозница», украшенная портретом Сталина, а напротив – экспозиция нацистской Германии с портретом Гитлера. Немецкий историк, соблазнившись политическими оценками, пошел по пути приравнивания двух режимов. Мы же посчитали, что лучше остановиться на эстетике экспонатов, не лишенных, впрочем, политической символики. Вообще, должен сказать, что работали мы очень конструктивно, не конфронтировали друг с другом и, если не находили общих решений, давали два взгляда на событие или проблему. В книге есть общее введение, которое согласовано и подписано, в частности мною и сопредседателем российско-германской комиссии историков, ответственным редактором с немецкой стороны Хoрстом Мёллером. Кстати, буквально вот-вот состоится избрание нового состава комиссии с немецкой стороны. У нас появятся новые партнеры.

Чего вы ждете от ротации германских ученых? В нынешней политической ситуации работать будет сложнее?

А.Ч.: Не думаю. Это естественный процесс, вообще немцы очень строго следят за сменой кадров. Я уверен, что наше сотрудничество будет плодотворно развиваться. Следующее заседание комиссии будет в Москве в июле. Кроме того, планируется совместная конференция, и немецкая сторона уже рекламировала появление следующей книги серии «Наши вехи совместной памяти». В последнее время наметились явные разночтения российской и польской исторической памяти в отношении Второй мировой войны.

Почему, на ваш взгляд, нам легче найти общий язык с немцами, чем с поляками, с которыми мы вроде бы воевали на одной стороне?

А.Ч.: Сотрудничество с Германией у нас действительно развивается очень хорошо. Как историк, а не политик, могу сказать, что исторические разногласия – нормальное явление. Образование, наука, культура – это сфера выше всяких санкций и политических страстей. А наука, в том числе и история, универсальна и интернациональна по своей сути. Что же касается Польши, то у нас есть с ней аналогичный проект по созданию учебного пособия. И работа идет, но довольно сложно. Слишком много между нами стереотипов и клише. Но я оптимист по своей природе. И, во всяком случае, та группа польских ученых, с которыми контактируют мои коллеги, дает основания говорить, что мы все-таки идем по правильному пути. Что из этого получится? Возможно, учебное пособие. Кстати, такой же проект у нас наметился с австрийцами.

Где и когда вы планируете делать презентацию российского варианта российско-германского пособия?

А.Ч.: Через месяц, в Москве. Немецкие коллеги обещали приехать. Книга только вышла по-русски, а вокруг нее может возникнуть вопрос: обложка будет не такая, как на немецком варианте.

Почему?

А.Ч.: Никаких секретов. Мы с самого начала хотели показать на обложке документы, наиболее значимые вехи наших отношений (на обложке немецкого варианта – фото Михаила Горбачева и Гельмута Коля. – Примеч. ред.). Немецкие коллеги приняли это абсолютно спокойно. А что касается указанных политиков, их фото помещены в соответствующих разделах учебного пособия.

В Берлине презентовали российско-германское учебное пособие по истории XX века

11.03.2015, Пятый канал. https://www.5-tv.ru/news/94769/

Это еще не учебник, а скорее методичка для педагогов обеих стран или издание для факультативного изучения в средних школах. Одни и те же события последних ста лет описаны с разных точек зрения – немецкими и российскими авторами. Читающий должен сам делать выводы. Наш корреспондент Виталий Чащухин – сделал.

Выход этой книги в свет, да еще и презентация в Берлине – само по себе историческое событие, тем более, когда российско-германские отношения переживают не самые лучшие времена. Впрочем, уже 100 лет они именно такие. Как раз об этом новое, одно на двоих, учебное пособие для учителей средней школы, с Колем и Горбачевым на обложке. Это – многолетний труд и самое настоящее достижение авторского квартета. В этом томе весь XX век: все, что было до и после перестройки. Совместный учебник истории получился совсем не единым, некоторые статьи рождались в яростном споре.

Общая история и такой разный по-прежнему на нее взгляд. В новом учебном пособии сразу шесть глав, по которым так и не удалось договориться. В итоге пришлось делать двойную работу. Вот, например, о перестройке сначала рассуждает немецкий историк, а после него то же самое описывает российский автор.

Разночтения получили и другие ключевые события эпохи. Пакт Молотова–Риббентропа: немцы считают, что советские войска двинулись на Польшу, оккупировав ее часть; российские историки опровергают это в своей альтернативной статье, утверждая, что это не было агрессией против поляков. Разошлись мнения авторов и при описании Сталинградской битвы.

Александр Чубарьян, академик РАН, соавтор учебного пособия: «Немецкий автор очень хорошо написал о преступлениях нацистов, очень жестко, что они действовали на территории нашей страны. Но у него были пассажи, касающиеся причин героизма Красной Армии, которые он связывал с террором, который был в Советском Союзе. Наш автор не принял эту позицию и написал свою главу. Но оба были согласны, что это был переломный момент, означавший, что Германия идет к краху, а Советский Союз – к победе».

Немецкое издание вышло тиражом в 1000 экземпляров. Но станет ли это достоянием библиотек и учебных заведений – вот это пока большой вопрос, по крайней мере, для германской стороны.

Хорст Мёллер, соавтор учебного пособия: «Что касается, использования этого учебника в качестве школьного пособия для учеников, то с этим возникнут трудности, ведь в Германии каждый учебник должен быть одобрен всеми министерствами культуры. Нам, конечно, хотелось бы, чтобы этот учебник был внедрен во все школы, но в любом случае каждый учитель может и сам решить – брать за основу такую русско-немецкую историю или нет».

Через месяц точно такое же пособие, которое российские историки называют все-таки учебным, представят в Москве. Оно будет уже на русском языке, и совершенно точно его предложат для факультативного изучения в средних школах, правда, только в тех, что дают углубленные знания, в том числе истории. Российско-германский вклад в ее изучение этой книгой не ограничится – к выпуску уже готовятся еще два тома, посвященные двусторонним отношениям в XVIII и XIX веках.

Александр Чубарьян посетил Парламентский клуб дружбы России и Армении

31.03.2015. Сайт Парламентского клуба

В Парламентском клубе дружбы России и Армeнии, работающем в Национальном Собрании РА, сегодня состоялось 13-е заседание, которое немного отличалось от предыдущих 12-ти тем, что на этот раз заседание носило более дружеский характер.

Клуб на сей раз принимал директора Института всеобщей истории РАН, председателя Национального комитета российских историков, сопредседателя Российского исторического общества, председателя экспертной комиссии РСОШ по истории Александра Чубарьяна, которого встретил генеральный директор Института стратегического развития Андраник Никогосян.

В встрече приняли участие депутаты Национального Собрания РА Эрмине Нагдалян, Рузанна Мурадян, Тачат Вардапетян, политик Арам Сафарян, заслуженная артистка РА Зара Арамян, представители Центров русского языка и культуры, а также журналисты.

Участники рассмотрели деятельность клуба и обсудили планы на будущее для развития армяно-русских дружеских отношений. Андраник Никогосян, инициатор создания Парламентского клуба дружбы России и Армeнии, подчеркивая важность визита гостей, передал слово Александру Чубарьяну.

«Я всю жизнь прожил в Москве, но корнями и крепкими нитями связан с Арменией. Можно сказать, что внутренними связями связан с армянами, и я рад теперь находиться в Армении и в этом клубе.

Этот и другие подобные клубы играют важную роль в том, что только государственные отношения между различными народами и государствами являются недостаточными, нужны также негосударственные, гражданские связи, возможность которого дает этот клуб.

Я рад развитию армяно-российских отношений, и это не связано с тем, что я армянин, который живет в России. Вы действительно делаете большое дело», – сказал Александр Чубарьян.

Он также отметил, что Арменией, дружелюбием и человеколюбием армян восхищен не только он, но и председатель Госдумы РФ Сергей Нарышкин, который поделился своим восторгом в утренней беседе с ним.

Общая, но наша

28.04.2015, «Российская газета», Елена Новоселова

200 ученых из 20 стран мира обсуждают в Москве трудные вопросы Второй мировой войны. К слову, впервые за последние годы в таком широком составе: в Россию приехали историки СНГ, Франции, Германии, Австрии, Польши, Чехии, Израиля, Венгрии, Италии, Норвегии.

На фоне обострившейся к 70-летнему юбилею болезни «интерпретаций» особый интерес вызовут заявленные на открывшейся вчера научной конференции «Общая победа: история и память» доклады о встрече Красной Армии с Европой, о коллаборационизме, роли поляков в победе над фашизмом, балтийском вопросе. Как заявляют все участники форума, ученые занимаются только фактами, а интерпретировать их – неблагодарное дело политиков. «Наше общее стремление – не политизировать, не идеологизировать историю войны. А главное – не политизировать народную память», – подчеркнул, открывая конференцию, директор Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян. По его мнению, как называть эту трагедию – Вторая мировая или Великая Отечественная, – дело каждой страны.

– Важны не термины, а смысл, который в них вкладывается. Его же никто не оспаривает – избавление человечества от чумы фашизма.

С особенным вниманием присутствующие встретили выступление Катажины Пелчински-Наленч, посла Польши. Именно эта страна в последнее время вбрасывает в информационное пространство наиболее скандальные формулировки, связанные со Второй мировой. Госпожа Пелчинска считает, что профессиональный диалог, основанный на взаимоуважении, сегодня очень важен.

– Поляки никогда не сотрудничали с фашистами. Впрочем, трудные вопросы истории, посвященные войне, обсуждаются и в Польше. Один из них – окончание Второй мировой войны. Это событие наши граждане воспринимают по-разному. Есть и те, кто считает, что полного освобождения Польше пришлось ждать еще 45 лет после мая 1945 года. Однако поляки помнят, что их земля полита кровью солдат Красной Армии. Все они достойны памяти и уважения, – сказала посол.

К слову, мысль, что «мертвые примирят живых», рефреном прошла в выступлениях гостей из Европы.

Эксперты «РГ» о том, как в учебниках зарубежных стран рассказывается о победе Георге Кожокару, директор Института истории, государства и права АН Молдовы:

– Главные принципы – найти понимание внутри всего молдавского общества и основываться на исторических документах. История Второй мировой войны уже много лет преподается по учебникам, которые отличаются от советских. События Великой Отечественной включены в общий контекст Второй мировой. Для нас принципиальна историческая правда в преподавании в средней и высшей школе. Авторы наших учебников стараются избегать крайностей в освещении сложных вопросов истории Молдовы, например, в Бессарабском вопросе.

Что же касается победы, то ее невозможно представить описанной по-другому, нежели как победу Советского Союза и коалиции союзников. У нас очень бережно относятся к памяти погибших солдат.

Ашот Мелконян, директор Института истории НАН Республики Армения:

– После развала Советского Союза в некоторых бывших республиках начали писать о том, что не нужно было воевать против фашизма, потому что точно такой же строй был в СССР. Армения, которая перенесла геноцид, знает, что такое фашизм и что такое фашистская Германия. В войне участвовало 600 тысяч армян, в том числе 100 тысяч – из диаспоры. Больше половины погибло. Война 1941–1945 годов для нас всегда была Великой Отечественной. Наши учебники никогда не переписывали историю.

Ян Немечек, первый заместитель директора Института истории Чехии:

– Оккупацией или освобождением был приход Красной Армии в Чехословакию? Большинство чешских историков отрицает тезис об оккупации Чехословакии Красной Армией. Это мнение местных немцев, которые соединили свою судьбу с гитлеровской Германией. Но для чешского, словацкого народов и для демократически настроенных немцев – это освобождение. Напомню, что 140 тысяч советских солдат погибло при освобождении Чехословакии, 400 тысяч ранено. Мертвые нас соединяют.

Бестселлер.

В Германии допечатывают тираж российско-германского учебника истории

15.05.2015, «Российская газета», Елена Новоселова

Сегодня в Москве, спустя два месяца после презентации в Берлине, будет представлено российско-германское учебное пособие по истории ХХ века «Россия–Германия. Вехи совместной истории в коллективной памяти». Самые острые нюансы отношений между основными игроками европейской политики минувшего столетия в этой книге описаны дважды: с точки зрения российских и немецких историков. О чем удалось и не удалось договориться ученым? Об этом наш разговор с одним из редакторов, автором одной из глав, директором Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном.

Книга вышла в Германии как раз на фоне острых политических дискуссий. Как она была принята немцами?

Александр Чубарьян: В целом, отклики были положительными. Подчеркивалась научная сторона дела, участие ученых с германской и российской сторон. Немецкая критика также отметила, что из 20 тематических глав, касающихся очень сложных проблем нашей общей истории, удалось достичь консенсуса по 14-ти. В то же время, не остались незамеченными и шесть глав, по которым наши позиции были различными. Много говорилось и о том, что подобная работа – это серьезный знак примирения Германии и России. Интерес к учебнику столь большой, что тираж сейчас допечатывают. Книги покупают не только школьные учителя, но и люди, интересующиеся историей.

А руководство Германии оценило этот коллективный труд?

А.Ч.: Мне известно, что книгу передали канцлеру, а министр иностранных дел Германии высказался о ней положительно, подчеркнув, что такое учебное пособие особенно полезно в современных условиях.

Тем не менее, разногласия в позициях авторов коснулись шести глав. Каких?

А.Ч.: Это глава о Всемирной выставке в Париже 1937 года. Глава о германо-советском договоре о ненападении 1939 года – пакте Молотова–Риббентропа. Глава о Сталинграде. Берлинский кризис 1948 года. Июньское восстание в ГДР 1953 года. И перестройка. Но я бы не сказал, что по этим вопросам были какие-то концептуально принципиальные разногласия. К примеру, германский профессор Бианка Пиетров-Эннкер по пакту Молотова–Риббентропа не хотела принять тех замечаний и пожеланий, которые мы высказали. В частности, они касались оценки ситуации с Восточной частью Польши, которая в качестве Западной Украины и Западной Белоруссии вошла в состав Советского Союза. Немецкий автор очень жестко назвал это оккупацией.

А какова позиция российских ученых?

А.Ч.: Мы считаем, что нет оснований говорить об оккупации, потому что принадлежавшие Польше области Западной Украины и Западной Белоруссии, занятые в сентябре 1939 года советскими войсками, вскоре были включены в состав СССР и стали жить в той системе координат, в которой жил весь Советский Союз. Это означало национализацию промышленности, принудительную коллективизацию сельского хозяйства, репрессии против «классовых врагов» с одновременными мерами по развитию экономики, культуры и образования. В равной мере такая политика проводилась и на других советских территориях.

Александр Оганович, вы выступаете оппонентом германского автора, как раз в главе, посвященной причинам начала Второй мировой войны. Немецкие ученые считают, что развязал руки Гитлеру именно пакт Молотова–Риббентропа, а ваша точка зрения – кульминацией был Мюнхенский договор.

А.Ч.: Да, мы считаем, что начинать надо с Мюнхена.

Многие исследователи анализируют пакт без учета общей международно-политической ситуации 1938–1940 годов. Часто упускается из виду или игнорируется тот факт, что решение нацистского руководства в Германии о нападении на Польшу было принято в Берлине задолго до подписания пакта, и что дискуссии в Берлине относительно польской кампании касались лишь сроков. Как известно, после того, как вермахт, прорвав в нескольких местах польский фронт, вышел к Варшаве, 17 сентября 1939 года Советский Союз ввел свои войска на территорию ряда областей Восточной Польши, населенных преимущественно украинцами и белорусами. Существует много достаточно противоречивых оценок этого события. Москва заявила, что имеет целью защиту населения областей Западной Украины и Западной Белоруссии. Именно это заявление вызвало неудовольствие в Берлине и стало поводом для острых обменов мнениями между СССР и Германией, поскольку слова о защите недвусмысленно намекали на их защиту от Германии, ранее вступившей на территорию Западной Польши.

Не кажется ли вам, что в немецкой версии истории Второй мировой войны слишком подчеркивается схожесть двух политических систем – в гитлеровской Германии и в Советском Союзе?

А.Ч.: В пособии прямых сопоставлений нет. Но тенденции к сопоставлению нацизма в Германии и политической системы в Советском Союзе чувствуется в некоторых написанных немцами статьях нашего учебного пособия. Однако хочу подчеркнуть, что с самого начала совместной работы в германской версии прослеживается мысль об ответственности именно Германии за развязанные войны, за преступления нацизма. Об этом немецкий автор написал довольно подробно в главе о Сталинграде.

Совместное российско-германское пособие по истории ХХ века представлено в Москве

Издание предназначено «не только для использования в школах и ВУЗах, но и для всех тех, кто интересуется российско-германской историей», – говорится в предисловии

21.05.2015, ТАСС, Александр Цыганов

Согласованную картину сложнейшей истории русско-германских отношений в ХХ веке удалось представить российским и германским историкам в совместном учебном пособии «Россия–Германия. Вехи совместной истории. XX век». Презентация этого издания прошла сегодня в Москве, в здании РАН на Ленинском проспекте.

Учебное пособие, говорится в предисловии к нему, предназначено «не только для использования в школах и вузах, но и для всех тех, кто интересуется российско-германской историей». Оно опубликовано на русском и немецком языках. При этом уже прошедшая в Берлине в Государственной библиотеке презентация немецкого издания вызвала, по свидетельству германских участников проекта, большой интерес общественности и привлекла повышенное внимание ученых.

«Издание является практическим результатом сотрудничества ученых обеих стран в рамках совместной Комиссии по изучению новейшей истории российско-германских отношений, – заявил, открывая мероприятие, директор Института всеобщей истории /ИВИ/ РАН академик Александр Чубарьян. – В книге представлены согласованные точки зрения историков России и Германии по трудным вопросам взаимоотношения двух государств в прошлом веке». Основное предназначение нового издания, по его словам, – стать пособием для учителей средней школы обеих стран. Идея создать его возникла четыре года назад. Основными участниками проекта стали ИВИ РАН и Институт современной истории в Мюнхене, главой которого является профессор Хорст Мёллер.

Публикация в России книги, в которой предложена консолидированная оценка важных вех российско-германских взаимоотношений, имеет важное научное и общественное значение, отметил он. «Фактически – это одно из первых в Европе и уникальное для мировой практики совместное учебное издание, подготовленное на двустороннем уровне», – подчеркнул академик Чубарьян. Работа над книгой, по его словам, шла «в постоянных согласованиях текстов между немецкими и российскими авторами». В 14 главах из 20 удалось добиться единой точки зрения – «были компромиссы с обеих сторон, и по смыслу было достигнуто взаимное согласие». Однако по 6 главам и разделам совместного взгляда найти не удалось, поэтому по одной теме присутствуют две разных статьи – российского и германского автора.

«Были разногласия и дискуссии, но прекрасно, что нам в большинстве случаев удавалось достичь не только компромисса, но часто и единой точки зрения, – прокомментировал со своей стороны эту ситуацию профессор Мёллер. – Это была интеллектуально взаимно обогащающая работа».

По словам академика Чубарьяна, эта работа «уже создала прецедент». «Вслед за нами откликнулась Австрия, и мы сейчас делаем такую же книгу с Австрией, – заявил он. – И, что вызывает особое удовлетворение, мы начали такую же работу с польскими коллегами. О желании сделать такую же книгу и с Францией высказался французский посол в Москве». Еще одним положительным итогом этой работы директор ИВИ РАН назвал «подтверждение факта», что «несмотря на ветры, которые сегодня дуют, наука, образование, культура сильнее всех политических страстей».

Историки России и Германии продолжают совместное изучение XX века

16.07.2015, «Научная Россия»

9–10 июля в Москве состоялось заседание Совместной комиссии по изучению новейшей истории российско-германских отношений, и в рамках его – научный коллоквиум по теме «Империи, нации, регионы: имперские концепции в России и в Германии в начале ХХ века». Соорганизаторами коллоквиума при поддержке МИД России, министерства культуры РФ, РГНФ и РФФИ выступили Институт всеобщей истории РАН и Институт современной истории (Мюнхен–Берлин, ФРГ).

Российские и германские историки на протяжении 18 лет ведут обширную работу по выработке совместного понимания сложных исторических процессов новейшей истории. Это имеет важнейшее значение как для взаимопонимания между двумя странами, так и для европейской исторической науки. Российско-немецкая историческая комиссия была основана первым Президентом России Борисом Ельциным и экс-канцлером Германии Гельмутом Колем в 1997 году. Историки обеих стран пытались проанализировать путь, пройденный нашими народами на разных стадиях совместной истории.

Оценки всем значимым событиям XX века, данные этой комиссией, составили основу важнейших фундаментальных научных трудов по этой тематике. Многотомная монография «Россия–Германия. Вехи совместной истории. XX век» стала настоящим событием для мировой исторической науки. Она стала основой для универсального учебного пособия для студентов и преподавателей вузов двух стран. Проект вызвал большой интерес и вне академического сообщества.

Создатели монографии отмечают, что в своей работе российские и немецкие ученые не стремились избегать противоречий – ни политических, ни научных. В некоторых пунктах историкам так и не удалось выработать единой позиции. Это касается, например, событий 1939 года и пакта Молотова–Риббентропа, вопросов гитлеровской оккупации в Советском Союзе и роли Красной Армии на территории Германии, событий в Польше накануне Второй мировой войны и некоторых других.

«В нашей монографии 20 глав, из которых мы по 14 достигли консенсуса, но по 6 были разные точки зрения, – пояснил сопредседатель Комиссии с российской стороны, директор ИВИ РАН академик Александр Чуба-рьян. – Но мы приняли такое решение – оба варианта, оба взгляда на тему, российский и немецкий, должны быть доступны читателю. Это создало, конечно, определенные сложности для нас. Многие формулировки, предложенные немецкими авторами, у нас и по сей день вызывают несогласие. Но мы нашли способ. Помимо того, что у нас были разные авторы, мы договорились, что спорные мнения выводятся в подстрочник, чтобы познакомить читателя с другой трактовкой событий».

Участникам коллоквиума были зачитаны приветствия от министра иностранных дел России Сергея Лаврова, который оценивает роль Комиссии очень высоко, особенно в контексте нынешних событий. Несмотря на политические реалии, плодотворный обмен в сфере науки, культуры и искусства между нашими странами никогда не заканчивался. Перед учеными выступил чрезвычайный и полномочный посол Германии в России господин Рюдигер фон Фрич, историк по образованию, который также выразил свою высокую оценку труда и подчеркнул важность научного диалога и анализа совместной истории.

«Россию и Германию связывают давние близкие отношения, – сказал академик Чубарьян. – Это отношения династий, взаимодействия культур, ведь недаром даже Российская Академия наук была создана при важнейшем участии именно немецких ученых. Взаимные симпатии обоих народов не смогли погубить даже две мировые войны. За 18 лет работы Комиссии нас стали связывать и добрые личные отношения».

Вопросы формирования, жизни и смерти империй в истории – одни из наиболее интересных, дающих пищу для множества исследований и даже для создания научных школ. Коллоквиум, посвященный этой теме, – часть общей большой научной работы. Его открыли доклады с российской и с германской сторон, касающиеся концептуальных подходов в изучении истории империй в современной российской и германской историографии, а также в тенденциях новейших западноевропейских исследований по этой проблематике. Материалы коллоквиума будут опубликованы на двух языках.

Академик Российской Академии наук Александр Чубарьян: «Учитель вправе идти дальше учебника»

24.08.2015, журнал «Родина», Юрий Борисенок, Андрей Ганин, Семен Экштут

Новые учебники истории уже к концу лета должны оказаться в школьных библиотеках. Вряд ли авторы успели отразить совсем свежие события, которые на наших глазах изменяют общественное сознание, – мы об акции «Бессмертный полк», сплотившей 9 мая 2015 года миллионы россиян.

– Расширение разделов, касающихся Великой Отечественной войны, вполне возможно, хотя новые линейки учебников начнут приходить в школы уже 1 сентября. Впрочем, то, что мы увидели на улицах и площадях России, больше относится к современной ситуации в стране. Очевидно, что в нашей повседневности роль позитивной исторической памяти стремительно растет.

– А что, Александр Оганович, осталось в вашей памяти из школьных учебников истории?

– Если честно, то помню эти учебники плохо. Я и забыл о них моментально, потому что написаны они были неинтересно, за исключением учебной литературы по истории Древнего мира и Средних веков. Учебник же по истории СССР для выпускного класса был предельно идеологизирован. И уж никак не выполнял ту функцию, ради которой и существуют учебники, – формирование самостоятельно мыслящего человека, который на базе различных источников информации мог бы оценивать исторические события, сравнивать эпохи и страны и, в конце концов, иметь собственный взгляд на историческое прошлое.

– Как известно, в апреле 2015 года три линейки учебников были официально одобрены. И тут же раздались голоса: мол, мы возвращаемся в 1938 год, к «Краткому курсу истории ВКП(б)», к единомыслию. Вам есть что возразить?

– Экспертизу Российского исторического общества успешно прошли полные линейки издательств «Просвещение», «Дрофа» и учебники истории России с 6-го по 9-й классы издательства «Русское слово». Учебник «Русского слова» для 10-го класса рекомендовано доработать. В тематике и оценках авторы руководствовались недавно утвержденным историко-культурным стандартом. Но учитель вправе идти дальше учебника. К примеру, в стандарте упомянуты реформы Ивана Грозного, кратко изложено их содержание, затронут и вопрос о кровавой цене преобразований. И уже педагогу решать, какую оценку дать, допустим, опричнине и связанному с ней насилию. Линейки, которые мы утвердили, отличаются друг от друга и в подаче материала, и в акцентах. Поэтому никакого единообразия, как во времена «Краткого курса», и в помине нет.

– Молодежь, уходящая из школы после 9-го класса, теперь может не узнать об истории России ХХ века, в том числе и о Великой Отечественной войне. Ведь это не предусмотрено утвержденной школьной линейкой.

– Ошибаетесь. Линейная система будет внедрена во всех учебных заведениях, где получают среднее образование, включая колледжи. Туда тоже придут новые учебники.

– Школьным выпускникам линейка предлагает курс под названием «Россия в мире». Не вполне понятный…

– Я бы заменил его на курс с простым названием «История», в котором объединены сюжеты и отечественной истории, и всеобщей. И где учитель сможет многое подавать на продвинутом, как теперь говорят, уровне. Что такое история? Что такое исторический источник? Как соотносятся между собой история и идеология, история и политика, история и экономика? Что такое архивы и зачем они нужны для изучения прошлого? В этот курс можно поместить сравнительно-исторический материал по крупным проблемам – например, как проходила модернизация в России и на Западе. Но появление такого курса – повод для специального обсуждения.

В министерстве образования считают необходимым сформулировать и новые подходы к учебнику обществознания. С моей точки зрения, он должен подробно и доходчиво рассказывать школьнику об обществе, в котором он живет, давать представления о Конституции России, избирательной системе, политическом устройстве, правах и ответственности граждан, основах экономики.

– Педагогам в эпоху перемен не позавидуешь: новые линейки, трактовки… При разработке историко-культурного стандарта было выявлено более 30 так называемых трудных вопросов. Взять хотя бы пакт Молотова–Риббентропа, вокруг которого не утихают дискуссии. Множество диаметрально противоположных точек зрения, а учитель в классе один…

– Историю не следует изображать одной краской, будь то черная или белая. Нужен многофакторный подход. Если говорить о пакте, то следует объективно учитывать многие обстоятельства: ситуацию, в которой документ был подписан 23 августа 1939 года, проблемы безопасности в условиях приближающейся войны, мотивы поведения руководства СССР в этой обстановке. С одной стороны, надо обязательно показать, к каким реальным результатам привели эти договоренности, с другой – обратить внимание на секретные приложения к ним, которые нарушали принципы международного права и означали решение судеб других стран за их спиной. И, разумеется, нужно учитывать напряженную внутреннюю ситуацию в этих странах – ряд современных прибалтийских историков верно указывают на то, что для Литвы, Латвии и Эстонии в тот период стоял непростой выбор между Германией и СССР.

– Раз уж мы разобрали один из трудных вопросов… А могли бы вы, Александр Оганович, дать пять советов школьному учителю истории: что для него главное в наступающем и очень непростом школьному году?

– Попробую… Во-первых, в содержательном плане я бы посоветовал больше внимания уделить проблеме исторических традиций, разъяснению основ российской идентичности.

Далее, во-вторых, рекомендовал бы акцентировать внимание на том непреложном факте, что Россия и ее история – это часть мира и мировой истории.

Затем, в-третьих, порекомендовал бы показывать органическую связь патриотизма и гражданственности. Любовь к своей Родине – нормальное, естественное чувство каждого человека, при этом оно должно сочетаться с пониманием гражданских основ современного общества.

Еще, в-четвертых, обратил бы внимание на воспитательный аспект. Молодому человеку надо научиться давать самостоятельную оценку явлениям, которые происходили и происходят, воспринимать историю как многовариантный процесс. А для этого я уделил бы больше внимания самостоятельной работе учащихся.

И наконец, в-пятых, преподавание истории нужно сочетать с так называемой внеклассной работой – в крупных городах я бы сделал обязательным регулярное посещение школьниками музеев. Пусть раз в две недели урок проводится в музейных интерьерах. Там же, где нет такой возможности, можно активно использовать визуальные интернет-ресурсы, которые предлагают наши крупнейшие музеи.

Учителю сейчас действительно непросто: он должен находить согласие с учениками, исходя из информации не только учебника, но и освоенного школьниками Интернета. Не скрывать противоречия, не замалчивать альтернативные точки зрения. Наступающий учебный год как раз и будет посвящен апробации новых учебников истории и массовому повышению квалификации учителей. Нам крайне важна обратная связь, важно знать мнение педагогов. Надеемся здесь и на помощь журнала «Родина» как трибуны самых разнообразных мнений.

Следует объективно учитывать многие обстоятельства: ситуацию, в которой пакт 1939 года был подписан, проблемы безопасности в условиях приближающейся войны, мотивы поведения руководства СССР в этой обстановке.

– Кстати, два года назад мы писали об острейшей проблеме – прием в вузы на исторические специальности резко упал. Не случится ли так, что учить детей по новым учебникам будет некому?

– Полностью разделяю вашу тревогу. И пока не вижу существенных, кардинальных сигналов к изменению ситуации. Но нельзя упускать из виду и другое, очень позитивное явление – в школы на наших глазах приходит новое поколение учителей истории. Мы встречаемся с ними на съездах учителей – это люди в возрасте 30–35 лет, которые воодушевлены и одержимы своей специальностью. И, знаете, очень напоминают того образованного, глубокого, остроумного историка, сыгранного Вячеславом Тихоновым в памятном фильме «Доживем до понедельника». Они готовы отдать детям все свои силы и знания, причем знания их основаны уже на новых веяниях в преподавании истории. Так что я с надеждой смотрю в будущее.

Историки–Ассамблея.

Следующая Генассамблея всемирного комитета историков пройдет в Москве в 2017 году

25.08.2015, ТАСС, Леонид Смирнов

Следующая Генеральная ассамблея Международного комитета исторических наук (МКИН) пройдет в 2017 году в России. Такое решение утверждено на проходящем в эти дни в Китае Международном конгрессе историков, рассказал сегодня ТАСС директор Института всеобщей истории (ИВИ) РАН, академик Александр Чубарьян.

«В Китае в рамках мирового конгресса состоялось заседание Генассамблеи, на котором принято решение провести следующую Генеральную ассамблею в Москве в 2017 году», – сообщил он, отметив, что, таким образом, на высшем всемирном совещании историков окончательно подтверждено принятое в прошлом году на заседании МКИН решение.

Академик Чубарьян, который является одновременно председателем Национального комитета российских историков, отметил, что «в нынешних условиях это событие имеет очень большое значение не только в плане науки, но и в общественно-политическом контексте». «Учитывая же непростую международную ситуацию, поддержка международным сообществом историков кандидатуры Москвы заслуживает большого внимания и свидетельствует о настроениях среди ведущих историков мира», – подчеркнул ученый.

Генеральная ассамблея МКИН решает все важнейшие вопросы, возникающие в работе этой постоянной международной организации, ставящей перед собой цель установления тесных научных контактов между историками всего мира. В ней, по словам Чубарьяна, принимают участие представители исторических институтов и учреждений нескольких десятков стран, число которых растет, а также руководители международных комиссий и организаций по историческим наукам. Их более тридцати. Если мировые конгрессы историков собираются раз в 5 лет – например, предыдущий работал в Нидерландах в 2010 году, то Генассамблеи созываются не реже раза в три года.

Нынешний Международный конгресс историков собрал в китайском городе Цзинань (провинция Шаньдун) 2600 специалистов из 90 стран и регионов мира. Это первый такой съезд за 115 лет истории МКИН, который собрался в азиатском государстве. Главная его тема – «История – наше общее прошлое и будущее». Ученые обсуждают такие темы, как «Китай: каким его видит мир», «Эффект историализации», «Революции в мировой истории: сравнение и связь», «Использование цифровых технологий в изучении истории» и другие. Россия представлена здесь сравнительно большой делегацией в 25 человек. «Среди них, что очень отрадно, большое количество молодых ученых», – подчеркнул академик Чубарьян.

Академик Чубарьян: «С 1 сентября история будет преподаваться в школах по единой концепции»

01.09.2015, ТАСС, Александр Цыганов

Директор Института всеобщей истории РАН руководил рабочей группой по созданию историко-культурного стандарта, который лег в основу новой линейки учебников.

Открывающийся новый учебный год для школьников ознаменуется незаурядным событием: впервые за постсоветское время курс истории начнет преподаваться по единой концепции. Мысль о необходимости создания единой концепции истории вместо пестрого набора разноплановых и не всегда даже опиравшихся на научные знания пособий была высказана Президентом России Владимиром Путиным в феврале 2013 года. За разработку общей концепции, которая освобождала бы школьный курс истории от двойных, часто противоречивых толкований, взялось Российское историческое общество (РИО) во главе с его председателем, спикером Государственной Думы Сергеем Нарышкиным. Непосредственно руководил рабочей группой по созданию, как это было названо, историко-культурного стандарта директор Института всеобщей истории /ИВИ/ РАН академик Александр Чуба-рьян. В канун учебного года, который начнется уже с новой линейкой учебников, он рассказал ТАСС об итогах большой работы и о дальнейших ее этапах, о которых ученые задумываются уже сейчас.

– Итак, сегодня школьники начнут учить историю по новым учебникам?

– Не надо обольщаться. Да, с 1 сентября история начинает преподаваться в школах по единой концепции. Но с фактическим переходом на новые учебники кое-где придется еще подождать. Насколько я знаю, издательства сейчас плотно заняты печатанием книг. Но вот процесс их распространения в условиях нашей страны не будет очень быстрым. У нас ведь десятки тысяч школ, подчас расположенных в очень удаленных местах. Поэтому министерство разрешило использовать и старые учебники до срока достижения ими полной ветхости. Но использование старых учебников предполагает, что учителя будут опираться на новый стандарт.

Так что не сразу все получат новые учебники, не сразу на них и перейдут. Но в целом процесс внедрения начался. Полагаю, он растянется примерно на год. Я это назвал, что, правда, не всем понравилось, «годом апробации». Очень рассчитываю, что на съезде учителей, который мы собираемся провести в апреле, уже будут подводиться первые итоги.

– А как вы сами считаете – удачной оказалась проделанная работа?

– Я лично очень удовлетворен результатами прошедшего процесса. Удовлетворен по трем причинам.

Прежде всего, впечатлил совершенно беспрецедентный размах общественного обсуждения и общественного интереса к этому делу. Я увидел реакцию людей, увидел, что люди разных профессий, разных интересов проявляли к этой работе исключительное внимание. Эта публичность делала процесс разработки концепции подчас непростым, но очень интересным и значимым. В обсуждениях, конечно, звучали иногда вещи, с которыми лично я не могу согласиться. Но это было, повторюсь, удивительно интересно и очень полезно. В разработке концепции участвовали десятки историков из академических институтов и многих университетов.

– А что-то из высказанного на этом всенародном обсуждении вошло в концепцию?

– Конечно. Мы очень многое учитывали. Были, например, интересные мысли по истории российской революции, по оценке советского периода. И очень многое из высказанного заставило нас подумать, как лучше сформулировать те или иные положения.

Второе, что стало очень важным результатом этой работы – и очень важным ее достижением, – выработка определенного компромисса, консенсуса по трудным вопросам истории. По ним долго шли дискуссии, и сегодня вызывает удовлетворение то, что в обществе, в котором поначалу многие негативно отнеслись к этой идее, сегодня, в принципе, наличествует признание полезности, важности этой концепции.

– Вы сказали про консенсус. Он был достигнут между историками или между историками и обществом?

– Ну, конечно, прежде всего между историками. Но, судя по откликам, которые я получал и получаю до сих пор, разработанная концепция не вызвала отторжения и в обществе. Наоборот, ее создание – это некий сигнал для поиска взаимных, общих оценок и решений. Если это и не консенсус, то не стало и поводом для конфронтации. Думаю, это связано с тем, что мы старались уйти от крайностей. И в итоге эта концепция стала, как мне кажется, способствовать консолидации общества.

И третье, что у меня лично вызывает чувство, так сказать, заинтересованного оптимизма, – то, что эта работа открывает хорошие перспективы для будущего создания абсолютно нового поколения учебников.

– Например?

– Я надеюсь, что это будут современные учебники, в которых велика будет роль научного знания и последних научных достижений.

– Имеются в виду гуманитарные учебники? Вряд ли можно что-то поменять в концепции начальной математики.

– Конечно, я имел в виду историю. Но раз уж вы завели об этом речь, то скажу, что создание единой концепции по истории подтолкнуло к аналогичной работе и в области других гуманитарных предметов. Вскоре будет готовиться концепция по литературе. Я получил недавно просьбу министерства начать подготовку новой концепции по обществознанию. Мы сделали почти полностью концепцию по всеобщей истории. И, в общем, думаю, что весь комплекс гуманитарных предметов в итоге получит серьезную стратегию обновления.

– Этот новый учебник истории будет нормативным? Единственным на всю страну? То есть не так, что одна гимназия решает, что будет учить по такому-то автору, другая – по другому?

– Если быть точным, то созданы и одобрены три линейки учебников, исходящих в своем материале из единой общей исторической концепции.

– Но авторство ведь будет не единым, как говорили?

– Нет. Во всех линейках большое количество авторов. Туда включились и новые авторы, и те, которые писали уже школьные учебники.

Но есть еще ряд вопросов, которые я считаю неотложными. Первое: мы не знаем, что преподавать в одиннадцатом классе.

– Это как? Имеется в виду, что из концепции выпал принцип повторения, прежде применявшийся?

– Да, с этим уже все, закончено. Это раньше программа изучения истории действовала до девятого класса включительно, а в десятом-одиннадцатом все повторяли. Но теперь такой концентр закончился, теперь у нас в школах линейная система. Новые учебники составлены без всякого повторения. Но курс рассчитан до десятого класса включительно, и надо решить, что преподавать в одиннадцатом.

– И какие же высказываются мнения по этому поводу?

– Были когда-то идеи типа «Россия в мире». Я лично сторонник просто общего курса истории.

В общем, эта тема в течение двух-трех месяцев должна быть очень активно обсуждена.

– А что имеется в виду под общим курсом истории?

– Ну, что-то вроде подведения итогов. Что такое история, что такое исторический документ, история и идеология, история и политика, история и экономика, сравнительно-исторические параллели. И, может быть, в заключительной фазе уделить больше внимания современному периоду, после девяностых годов. То, что сейчас в учебниках прописано достаточно фрагментарно, и в основном с точки зрения просто информации о событиях, не более.

– А может быть, дать небольшой курс исторического анализа? Чтобы после выпуска из школы люди могли самостоятельно анализировать исторические события и то, что происходит вокруг них.

– Ну, не знаю, как это назвать, но, в общем, есть и такие идеи.

Александр Чубарьян: итоги войны и уроки истории.

Беседа с директором Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном

08.10.2015, «Тверская, 13», Юрий Коноров

Прошло уже 70 лет после Победы. За эти годы вышло огромное количество литературы, тысячи книг, опубликованы сборники документов, как в нашей стране, так и за рубежом. Недавно выпущено новое 12-томное издание по истории Великой Отечественной войны. Казалось бы, все изучено. Но дискуссии об истории войны продолжаются, обретая с каждым годом все большую остроту. Почему? На этот вопрос редакции отвечает Директор Института всеобщей истории РАН, академик Александр Чубарьян.

– Да, это так. И сегодня, в год 70-летия Великой победы мы вновь наблюдаем острые столкновения разных позиций. Любопытный факт: наиболее острые нападки идут не со стороны стран-победителей. Ученые Соединенных Штатов, Великобритании, Франции и Италии сохраняют свои позиции. Изменения, а точнее сказать, искажения мы наблюдаем со стороны стран Восточной Европы. Наиболее резкие выпады делают Польша, Украина и Прибалтийские страны. В Юго-Восточной Европе заметны отдельные тенденции, также и в Румынии. Вот такая складывается пестрая картина. Продолжаются прежние попытки поставить на одну доску фашистскую Германию и Советский Союз. В Польше активно популяризируется идея о «двух оккупациях». Суть в названии: одна оккупация сменилось другой. Такой же настрой развивается и в странах Балтии. Вторая форма нападок: роль Советского Союза в войне и его вклад в победу. И опять же, этот неоспоримый факт подвергается сомнению в тех странах, о которых я сказал выше. Выдвигается обвинение: Советский Союз оккупировал всю Восточную Европу и навязал ей особый путь развития.

Новая тенденция: героизация тех, кто сотрудничал с Германией. Адептами выступают все те же страны Прибалтики. В Риге проходит ежегодный марш ветеранов СС. Сегодня к этому добавились украинские неофиты. Но никакого осуждения этих провокаций со стороны западных союзников нет. Единственным оппонентом выступают немцы. Они отвергают идею «сотрудничества», поскольку осуждают нацизм. Выступая 10 мая этого года у могилы Неизвестного солдата, канцлер Меркель сказала: «Германия несет всю ответственность за последствия фашизма». Вот почему мы продолжаем вести дискуссии по спорным проблемам.

– Например?

– Так, в последнее время некоторые ученые в ряде стран постсоветского пространства начали выступать с отрицанием участия в Великой Отечественной войне отдельных стран. Такую мысль высказал один молдавский историк, который заявил, что Молдавия не участвовала в войне, поскольку часть ее – Бессарабия – была оккупирована Советским Союзом. Теперь на такой позиции стоят украинские коллеги. Хотя профессиональные историки эту теорию не поддерживают. Но в общественном сознании версия получает развитие. В других странах СНГ нет таких заявлений. Однако политический срез присутствует в обществе, влияя на изучение истории войны. Поэтому мы продолжаем научную работу по изучению войны.

– Вышел из печати новый 12-томный большой фундаментальный труд по истории Великой Отечественной войны. Чем он отличается от двух первых изданий?

– В нем впервые поставлена ключевая проблема – война и общество.

В научном мире смещаются акценты в освещении вопроса – на влияние войны на развитие общества. Это особенно актуально и для нашей страны. Были затронуты такие аспекты: социальная структура, социальная ситуация, позиция и роль различных социальных слоев, крестьянство в годы войны. Позиция интеллигенции. Гендерная проблема. Повседневная жизнь народа и общества в годы войны. Антропология войны. Человек на фронте и человек в тылу. Человек в оккупации. Человек, сотрудничавший с немцами, коллаборационист. Словом, поведение советского человека в разных ситуациях, разных ипостасях.

– Даже такой фундаментальный труд не в состоянии осветить все вопросы. Какие еще интересные публикации есть и планируются?

– Издаются письма с фронта и дневники. Делаются попытки социальной стратификации. Человек на фронте достаточно полно представлен, а человек в тылу мало изучен. Не менее интересная тема – человек на оккупированной территории. Вышли новые работы по этой теме. Любопытная тема – немецкая оккупационная политика. После 1942 года немцы пытались ее изменить. Разрешили колхозы, открыли храмы, отпустили многих военнопленных. Поводом для таких послаблений стало осознание, что война развивается не по задуманному сценарию. Это оказало влияние на наших людей. На Западе пытаются дискредитировать партизанское движение. И потому нам предстоит его исследовать. Рассмотреть социальные ситуации, вопросы взаимодействия с местным населением.

Другой вопрос – национальная проблема в годы войны. У нас произошла смена парадигмы в высшем руководстве. До 1939 года превалировала идея мировой революции. Но во время войны Сталин поменял ориентиры, отбросив идею мировой революции. Был распущен Коминтерн. Сместилась внутренняя парадигма в сторону национальных приоритетов. Сталин, говоря о наших истоках, назвал имена тех, кем мы должны гордиться. Вернули из «идеологической ссылки» имена Суворова, Ушакова, Александра Невского, Нахимова, Кутузова, учредив новые ордена их имен. Отличившимся воинским частям и соединениям присваивали «гвардейские» звания.

Сталин помирился с церковью. Это тоже сильно консолидировало общество. Возрождали патриотические традиции. Пришло осознание: люди воюют за свою жизнь и жизни своих семей, за свою страну, вне зависимости от ее строя. Обращение к национальным истокам было чрезвычайно важно, поскольку в нашей стране были и негативные проявления. Например, депортации поволжских немцев, крымских татар, чеченцев и ингушей. Они существенно повлияли на мироощущение этого населения. Даже сегодня крымские татары в Крыму помнят то сталинское решение.

Еще один важный аспект – это пути и способы консолидации общества. Историки знают, что опасность всегда консолидирует общество. Такая консолидация перед общим врагом была и в нашей стране. Несмотря на многочисленные репрессии, в целом советское общество было сильно консолидировано. Ради спасения Отечества люди забывали о своих обидах.

– Эта консолидация получила развитие в послевоенные годы?

– Это законный вопрос, и он тоже требует досконального изучения.

Я имею в виду изучение настроений интеллигенции, советского офицерства в конце войны. Многие советские офицеры, да и солдаты, увидели жизнь Запада, которая не соответствовала постулатам нашей пропаганды. Это была серьезная проблема, отразившаяся на настроениях общества. Этот сюжет требует своего изучения.

– Вскоре будет 70-летие Нюрнбергского процесса. Все, кто сотрудничал с немцами, были осуждены решением Нюрнбергского трибунала. Норвегия и Франция казнили всех своих преступников, а на Украине им ставят памятники, причем на месте разрушенных памятников истинным героям – воинов-освободителей. Восторжествует ли историческая справедливость и когда?

– Вы правы, и мы, ученые-историки, со своей стороны готовим для этого почву. Так, в нашей стране вышли три тома: «История предательства. Власов». В них изложено следственное дело Власова, истории РОА, так называемой Русской освободительной армии. Издание опровергает главную идею Власова, уверявшего, что он всегда был против советского строя и сталинизма. Якобы это послужило главной причиной его предательства. А сотрудники архивного отдела ФСБ издали книгу о бандеровском движении. Учитывая острую обстановку, нам надо изучать этот сюжет. Уже сегодня можно сказать – бандеровцы были никакие не патриоты.

– Александр Оганович, не так давно в Берлинской национальной библиотеке прошла презентация российско-германского учебного пособия по истории XX века. В ее подготовке и выпуске вы принимали весьма активное участие. После десяти лет дискуссий, на фоне политических споров ученым удалось договориться. А как относятся сегодня к нам, россиянам, простые немцы?

– Да, действительно, два года назад мы выпустили первое совместное российско-германское пособие для учителей. Это уникальное пособие. В нем 20 глав, и из них 14 глав писали два автора с той и другой стороны. Немцы вызвались написать статью о Сталинграде. И мы приняли ее практически без замечаний. Она написана в соответствии с немецкой официальной позицией: немцы совершили преступление и несут за него ответственность. Не обошлось и без разночтений. Мы не могли согласиться с утверждением, что весь героизм российских солдат был «подкреплен» заградотрядами, а в бой шли одни штрафбаты. Несмотря на отдельные разногласия, сотрудничество с немецкими учеными имеет большие перспективы. Что же касается отношения к нам, россиянам, то недавно в Европе прошел мониторинг: отношение Запада к русским. Наиболее позитивное отношение к нам у немцев. Впрочем, я не замечаю и антигерманского синдрома у наших соотечественников. Не было его и сразу после войны. Правда, были два ярких громких выступления. Статья Ильи Эренбурга «Убей немца!» и некоторые статьи Константина Симонова. Но в апреле 1945 года «Правда» напечатала статью заведующего Агитпропом ЦК Георгия Александрова «Товарищ Эренбург упрощает». Автор обвинял писателя в недифференцированном подходе к гражданам Германии. Статья была инспирирована Сталиным и развивала его мысль: Гитлеры приходят и уходят, а германский народ остается. Эта публикация пресекла антигерманские настроения в обществе и стала залогом тенденции на будущее. Я много работаю с германскими коллегами и могу заявить – отрицательного отношения к нам нет.

– Какие проблемы надо изучать в плане открытия новых документов?

– Нам следует искать и издавать документы по истории войны. Многого мы еще не знаем. Например, что было весной 1941 года в Кремле? Пока мы располагаем лишь сведениями об общей оценке угрозы опасности. Имеем запись разговоров о том, что этот вопрос обсуждался на закрытом совещании. Есть сведения о закрытых заседаниях Политбюро. Но все это не отвечает на главный вопрос, насколько мы оказались не подготовленными к войне? Начиная с 1940 года в стране менялось отношение к Германии. Менялась вся антигерманская пропаганда. Каждое заседание Политбюро сопровождалось докладом о новых видах оружия. К войне готовились, но ждали ее начала только в 1942 году. Необходимо провести документальное изучение этого вопроса. Недавно мы отметили 70-летие Ялтинской конференции. Она также выявила большой фронт столкновений. И опять в роли оппонентов выступают все те же страны. Поляки утверждают, что Польша была поделена между Германией и Советским Союзом. Кроме того, поляки упрекают американцев за то, что они отдали их Советскому Союзу.

В свое время находились «стратеги» и в нашей стране, уверявшие, что Советской Армии не надо было переступать государственную границу, а остановиться на ней. Но это абсолютный нонсенс. Как видите, проблема итогов войны стоит в повестке многих ученых дискуссий. Недавно переиздали книгу: «Переписка Сталина, Черчилля и Рузвельта» со всеми дополнительными материалами. Очень интересная для науки книга, содержащая важные материалы. Это издание дает ключ и к пониманию зарождения «холодной войны». Там немало материалов об имевшихся противоречиях тех лет. Очень интересен такой вопрос: увидеть за встречей в Ялте готовность к компромиссу. Это особенно интересно в современных непростых условиях. Обратите внимание, кто сидел за столом переговоров? Рафинированный аристократ лорд Черчилль, демократ Рузвельт и коммунист Сталин. Разные, абсолютно разные во всем люди, а потому многое достигалось путем просто личных отношений и личного доверия. Это очень хороший пример для сегодняшнего дня и, если хотите, неплохой урок современным политикам. Необходимо выработать междисциплинарный подход к изучению войны. Политологи рассматривают войну как систему. Все более актуальным становится вопрос о психологии людей в годы войны и во время других конфликтов. Необходима кооперация историков с другими специалистами. Важно изучать общественное сознание.

Красно-белое колесо.

Александр Чубарьян: «Революция – это прививка нашей исторической памяти»

15.10.2015, «Российская газета», Елена Новоселова

Тему прощания с гражданскими войнами, поднятую в «РГ» 14 сентября («А когда и где похоронят Ленина?») и 30 сентября («Нет у революции конца?»), продолжает академик РАН Александр Чубарьян, который считает, что вымарывание из истории целых эпох неприемлемо.

520 имен исторических деятелей советской эпохи будут «стерты» с карт Украины. Об этом позаботится Институт исторической памяти соседней страны. В Киеве открылась выставка «Украинская Вторая мировая». Ее цель – опровержение советских мифов. Правозащитную премию Вацлава Гавела собираются присудить профессору Йельского университета Тимоти Снайдеру. Американский ученый больше всего известен своей концепцией уравнения сталинских репрессий и геноцида нацистов.

Как на этом политизированном фоне сотрудничают историки?

Александр Чубарьян: Сегодня нас захлестывают самые разные информационные потоки, некоторые из них вызывают отрицательные эмоции. Касается это и исторической памяти. Она у каждого своя, поскольку прошлое – селективная тема: каждый помнит только то, что считает важным, и дает этой выборке свою интерпретацию. С моей точки зрения, идея менять названия городов и улиц «оптом», да еще и оформленная законодательно, очень сомнительна.

Как минимум 25 городов Украины ждут новые названия…

А.Ч.: Меня смущает массовость мероприятия. Впрочем, это вовсе не значит, что некоторые топонимы не нуждаются в смене имени, особенно если они названы в честь совсем уж одиозных деятелей. Их убрали с карт и в России. Сокрушаться по этому поводу нет смысла, ведь многие названы в честь весьма второстепенных персонажей.

Но вопрос в том, стоит ли вот так категорично прощаться с целой исторической эпохой? Я думаю, что советский период истории должен остаться в памяти, в том числе и через названия городов и улиц, через архитектуру конструктивизма, скульптуру… Памятники эпохам могут и не соответствовать сегодняшним политическим и эстетическим вкусам, но в цивилизованной стране они должны быть. А уничтожение предметов искусства прошлого или других его следов – признак варварства и вандализма. Свежий пример – Пальмира в Сирии.

А.Ч.: Эстетическая ценность этого античного города ни у кого не вызывала сомнений до тех пор, пока до него не добрались боевики ИГИЛ. Впрочем, есть более близкие нам и Украине примеры. Города Европы полны названий, которые на фоне антирусских настроений и пересмотра истории вызывают много споров, но никому в голову не приходит переименовать площадь Сталинграда и название станции метро в Париже. И уж ставший классическим пример исторической и социальной толерантности – памятники деятелям французской революции, в частности радикалу Марату. Я помню, как французский посол в Москве рассказывал, что Франции понадобилось 100 лет для того, чтобы совместить в одном учебнике Робеспьера и казненного короля, национальных антиподов.

Стоит ли прощаться с целой исторической эпохой? Памятники прошлому могут не соответствовать сегодняшним политическим и эстетическим вкусам, но в цивилизованной стране они должны быть.

Массовое переименование улиц и городов, поверьте историку, не приведет к сплочению нации. Между тем мировой общественный тренд – консолидация. И в этом смысле Россия, несмотря на критику, которая идет в наш адрес, как раз демонстрирует пример попытки национального примирения по отношению к собственной истории. Это вовсе не значит, что ученые не должны пристально изучать все – и черные, и белые, и красные ее страницы и персонажей. Согласие и мир нужны в том числе и тогда, когда речь идет о таких знаковых для человеческой памяти вещах, как название улицы. Я помню, как в Москве меняли советское название «улица Рылеева» на дореволюционное «Гагаринский переулок». Кто-то спросил: «А что плохого он совершил?» Ему очень весомо ответили: «Революционером был!» Как будто вся мировая история не состоит из революционеров в разных сферах жизни и общественных деятелей, которые с ними боролись!

Сейчас много говорят о том, что пора прекратить сводить счеты с историей, пора принять ее как собственную судьбу, не препираться и не упрекать друг друга за то, что предки одних были комиссарами в пыльных шлемах, а других – героями императорской армии. Как это сделать?

А.Ч.: В постсоветской истории уже есть сюжеты удачных консенсусов по Гражданской войне. Это памятники Колчаку и Врангелю, памятные доски деятелям «белого движения», которые хотя и вызвали в обществе дискуссию, но все равно мирно соседствуют с памятниками «красным». А вот переименовать станцию метро «Войковская» под напором общественности было бы целесообразно. И я это всем сердцем поддерживаю.

Где-то прочитала, что памятники Октябрю – это прививка исторической памяти. В чем польза революций?

А.Ч.: Это действительно так. Нужно, чтобы люди понимали: хотя революции – это вовсе не «локомотивы истории», но они вызревают, а не случаются просто по желанию кучки авантюристов. Революция – в любом случае, это разрыв нации. Мне кажется, опыт Октября, его главная прививка – осознание того, что уничтожение части своего народа другой его частью опасно и безнаказанным ни для кого не остается. Но левая альтернатива развития общества – гораздо более сложный для оценок вопрос, хотя бы из-за идей социальной справедливости и социального равенства. Поэтому она не должна служить поводом для вражды.

Вы считаете, что эта вражда существует? Мне кажется, что рвет на себе рубахи «за Ленина» или «за Сталина» в основном маргинальная часть общества. Остальные взвешенно оценивают достижения советской эпохи.

А.Ч.: За этим больше идеологический контекст. И потом, часто бывает так: человек чем-то очень конкретным недоволен и вытаскивает какой-нибудь флаг. Впрочем, в истории нашего народа существует сакральное, святое событие, о котором нельзя говорить, исключив «вождя народов». Это война и победа. В ходе войны сложились определенные символы, часто они как бы уже отделились от конкретных персонажей (так, например, произошло с «героями панфиловцами»). И в любом обществе весьма болезненно воспринималось бы покушение на символы. Тем более в нашем случае это символы самопожертвования и героизма.

С советской эпохой связана и больная тема – покаяния. Есть точка зрения, что все «хомо советикус» должны каяться. Обычно в этой связи вспоминают Довлатова, который сказал: «Сталин плох, но кто написал четыре миллиона доносов?» Я не понимаю, за что, к примеру, каяться моему деду, который воевал, награжден орденом Красной Звезды… Любил, кстати, рассказывать, что в каждой квартире их ведомственного дома был человек, которого назначили «стучать» на соседей. У них этим обязали заниматься буфетчицу. Жильцы собирались на кухне и диктовали ей еженедельный отчет, такой, чтобы никто не пострадал, в том числе и она сама.

А.Ч.: Я вспоминаю свои старые дискуссии с коллегами в странах Восточной Европы. Следуя точке зрения моих оппонентов, нужно покаяться всем и за все. Но в основном, конечно, Советскому Союзу. Думаю, что постоянное и всеобщее покаяние – не самый продуктивный способ принятия своего прошлого. Если весь мир начнет каяться за все, что он делал на протяжении истории, будущего у нас не будет. Меня часто спрашивают, что важнее – забвение или покаяние? К восприятию прошлого ни то, ни другое не относится. Первое находится вне истории, которой ценно абсолютно все, когда-либо произошедшее, апокаяние – категория моральная, вошедшая в обиход с легкой руки церкви, которая каялась за сожженных на инквизиторских кострах. В современной общественной дискуссии покаяние – это разделение на правых и виноватых, бесконечные споры о степени правоты одних и вины других, а значит, не примирение. Наверное, не просто так в разных странах мира созданы пантеоны «всем богам», не обязательно только тем, которые являются гордостью нации. Впрочем, и здесь есть исключения. В мировой истории были люди, которые не заслуживают никакой памяти, даже отрицательной. Трудно представить пантеон, посвященный нацистам.

В список 520 попали Аркадий Гайдар, Николай Островский и Иван Папанин, писатель и исследователь Арктики. Интересно, Леся Украинка будет «декоммунизирована» за то, что перевела «Капитал» Маркса?

А.Ч.: Если очень хочется, всегда можно найти врага. К сожалению, не удается избежать санкций в сфере культуры, образования, науки, искусства, чего не должно быть ни в коем случае. Ведь эта сфера интернациональна по своей сути. Она столетиями была вне политики, и вмешивать ее в идеологические споры в высшей степени аморально. Гайдар? Поколение молодых людей воспитывалось на его романтических повестях, которые учили благородству и чести.

Ему, наверное, припомнили, что полком в Гражданскую командовал?

А.Ч.: Лучше бы припомнили, что у него среди предков был Лермонтов. Ну а Вагнера Гитлер любил, и в концлагерях его музыка звучала… В Израиле Вагнер был запрещен, но смогли же примирить память о холокосте и о великом музыканте…

Недружественные политические жесты совсем разъединили ученых?

А.Ч.: К счастью, нет. Недавно вышедшее совместное российско-немецкое учебное пособие, которое посвящено XX веку нашей общей истории, вызвало широкий позитивный отклик в Германии. Сейчас идет допечатка тиража. На днях мы обсуждали вторую и третью части этой книги, где пойдет речь о XVIII и XIX веках. В новогодних планах и конференция «Роль германских ученых в создании Российской Академии наук».

Удается ли вам найти общий язык с Польшей?

А.Ч.: С Польшей мы ведем переговоры об учебном пособии наподобие российско-немецкого. Общались буквально на прошлой неделе.

Но решили начать не с XX, а с XIX века, который тоже довольно острый в российско-польских отношениях. Чего стоят два польских восстания, в которых Россия сыграла не последнюю роль. Интерес к этой тематике состоит еще и в том, что русское освободительное движение, русская интеллигенция по-разному оценивали польское освободительное движение. Как известно, Герцен резко осуждал царизм за подавление восстания, чего нельзя сказать, например, о Пушкине.

Который упрекал «клеветников России» в том, что они ничего не понимают в «споре славян между собой»…

А.Ч.: Мне кажется, мы нашли компромисс с поляками: готовый том по XIX веку находится сейчас в Польше, они заканчивают подготовку ответов на наши замечания, большинство из которых принято. Началась работа и по гораздо более болезненному для наших стран периоду – XX веку.

Вот недавно в Польше демонтировали памятник генералу Черняховскому, освобождавшему страну в годы Великой Отечественной войны. А наш посол в свою очередь предъявил полякам счет за начало Второй мировой. У дипломата, с вашей точки зрения, были основания это говорить?

А.Ч.: Это очень сложный вопрос. Сказать, что Польша виновата в развязывании Второй мировой, конечно, неправомерно, она была первой жертвой этой войны. Но то, что страна сыграла в предпосылках этой катастрофы свою и не последнюю роль, – это правда. Особенно здесь нужно помнить о польской позиции в переговорах Англии, Франции и России в августе 1939 года. Я очень хорошо знаю всю эту историю по документам. К примеру, Польша отказывалась пропустить советские войска в случае, если начнется агрессия Германии. В конце концов, французы настояли, чтобы поляки приняли это предложение, но было поздно. Риббентроп уже летел в Москву…

Почему вы не пишете общих учебников с Францией, ведь несмотря на знаменитую войну, нет страны, которая оказала бы на Россию большего влияния? Или тоже есть подводные камни, которых лучше не касаться?

А.Ч.: Если так ставить вопрос, то «подводные камни» можно найти какие хочешь и где хочешь. Но что касается Франции, две недели назад в Париже мы договорились с руководством Сорбонны (Париж I и Париж IV) о подготовке трехтомного российско-французского учебного пособия. Такого же, как мы делаем с немцами и поляками. Наполеоновские войны не разделяют наших историков в оценках. XIX век заканчивался подписанием русско-французского союза. От отношений России и Франции в это время судьба Европы зависела не в меньшей степени, чем от отношений России и Германии. А в XХ веке мы просто были в одном лагере – во время обеих мировых войн.

Правильно ли я понимаю, что в вашей серии совместных учебных пособий с Германией, Польшей, Австрией, Францией вы обходите острые углы и стараетесь «подбирать слова»? Во всяком случае, не будете писать о том, что Европа сдалась Гитлеру всего за 100 дней?

А.Ч.: Ну почему, если французская сторона предложит нам статью, где будет написано, что их армия развалилась и не смогла оказать сопротивления, мы это опубликуем. Другое дело – акценты. Сохраняя историческую правду, мы все же не учебники делаем, чтобы описывать прошлое от «А» до «Я». Мы выбираем те события, где можно применить общие подходы и удовлетворить общие интересы. Каждая страна антигитлеровской коалиции (большая или малая) вносила свой вклад в общую победу.

Не так давно прекратила свое существование российско-латвийская комиссия историков. Как сейчас обстоят дела?

А.Ч.: Надо сказать, что это была сложная комиссия. Наши коллеги из Латвии в основном концентрировались на событиях 1939–1940 годов, поднимали вопрос о так называемой оккупации. Полгода назад мой сопредседатель с латышской стороны дал, мягко скажем, весьма спорное интервью, где связывал работу комиссии с современной ситуацией на Украине. Затем последовало письмо из Латвии с предложением отложить очередное заседание комиссии, которое должно было состояться в Риге. Мол, сейчас не время… Но недавно тот же сопредседатель в очередном интервью заявил, что необходимо развивать сотрудничество с Россией. Что было положительно встречено нами в Москве. Мы созвонились и встретились в Москве. Не раскрывая всего, могу сказать, что у меня есть осторожный оптимизм. Мы передадим латвийским коллегам документы о советско-латвийских отношениях между Первой и Второй мировыми войнами, которые они в рамках работы комиссии собрали в наших архивах. Решено также восстановить работу комиссии и провести заседание в следующем году в Риге.

Удается вам поддерживать научный диалог с Украиной?

А.Ч.: В конференциях, которые проходят в России, участвуют украинские ученые, но приезжают сюда, правда, в личном качестве; официальных совместных мероприятий с научными учреждениями нет. Впрочем, продолжает существовать Международная ассоциация Академии наук стран СНГ – МААН. И хотя статус Украины в Содружестве не ясен, президент НАН Украины академик Патон провел только что заседание МААН, в котором участвовала и делегация РАН. И все единодушно отметили важнейшую роль научного сотрудничества, которое должно развиваться вне зависимости от политической конъюнктуры.

Еще из новостей: недавно в России вышла «История Украины». Было бы интересно узнать мнение украинских коллег. Безусловно, есть сдвиги в положительную сторону. К примеру, Всемирный конгресс историков, который прошел недавно в Китае. По традиции в нем участвуют около 200 руководителей исторических учреждений большинства стран мира. Так вот, они единогласно проголосовали за проведение Генеральной Ассамблеи историков в 2017 году в России.

Александр Чубарьян: «Скандал с передачей архивных документов Латвии раздут ради политики»

20.11.2015, ТАСС, Александр Цыганов

На днях в Москве прошла встреча посла Латвии в России Астры Курме и научного руководителя Института всеобщей истории РАН академика Александра Чубарьяна, во время которой состоялась передача архивных документов по истории советско-латвийских отношений 1920-1930-х годов. Сразу же вокруг этого факта поднялась волна различных слухов – и документы якобы секретные, и количество их огромное, под 2,5 тысячи листов, и получила их Латвия обманным путем, пообещав за это возобновление работы совместной российско-латвийской комиссии историков, сопредседателем которой является академик Чубарьян. Что в этом правда, а что – ложь, в эксклюзивном интервью ТАСС рассказал сам российский историк.

– В Интернете появились публикации по поводу событий, связанных с деятельностью комиссии, передачей документов и так далее. Но это все версии, причем непонятно из каких рук. А что было на самом деле? Расскажите как непосредственный участник событий.

– На последнем заседании комиссии историков, которое прошло два года назад в Москве, было принято решение о подготовке сборника документов, касающихся советско-латвийских отношений в 1920–1930 годы. Выбор этого периода был связан с тем, что по обоюдному согласию историков обеих стран было решено избрать относительно спокойную эпоху, чтобы уйти от наиболее политизированных тем 1939–1940 годов и тем самым наработать технологию сотрудничества и поиска консенсуса на наименее конфликтных темах. Как это было сделано, например, с немецкими историками.

И это началó даже получаться. По обоюдному решению были созданы рабочие группы по три-четыре человека от Латвии и от России. Участники одной из них с латвийской стороны приехали в Москву и работали в архивах России, в том числе и в архиве внешней политики.

– То есть вполне официально допущены?

– Да, согласно всем правилам и регламентам, существующим во всех архивах. Они отобрали документы, с которых затем по их просьбе были сделаны ксерокопии. Эти копии предназначались для дальнейшей передачи латвийским историкам. Чисто по техническим причинам было решено, по согласованию с архивом, чтобы эти копии и документы получили российские члены комиссии для передачи их латвийским коллегам.

– Эти документы не были секретными, как сейчас пишут на некоторых сайтах?

– Конечно, нет. Это было сказано в какой-то из публикаций, но это, как и некоторые другие утверждения, абсолютно не соответствует действительности. Ни одного секретного документа не было отобрано и не было передано. Да по существующим порядкам никакой архив никаких секретных документов никому не покажет без соответствующей санкции. А ее, естественно, никто не давал. Документы носили вполне открытый характер.

И вообще, в последних публикациях на эту тему возникла масса мифологии. Фигурирует фантастическая цифра в 2500 листов. А между тем было отобрано и передано всего 44 документа –около 200 страниц!

Есть второй момент, который совершенно не соответствует действительности. В одной из публикаций было сказано, что документы передавались латвийской стороне на территории посольства Латвийской Республики. Это не так: передача произошла в Институте всеобщей истории РАН в присутствии членов комиссии с российской стороны.

– Встречаются утверждения, что сопредседатель комиссии с латвийской стороны Антонийс Зунда вас обманул: пообещал возобновление сотрудничества только для того, чтобы выманить у вас документы.

– Он не мог меня обмануть, потому что вопрос о возобновлении заседаний комиссии и вопрос о передаче документов – это разные вещи. Позиция Зунды состояла в том, что он выразил лишь готовность на возобновление контактов. Вопрос о возможном заседании комиссии он прокомментировал в смысле, что они эту тему обсудят у себя, не более.

– То есть передача документов не была условием для возобновления сотрудничества, о чем будто бы упрашивала российская сторона?

– Никакой связи между передачей документов и возобновлением работы комиссии не было. Должен отметить, что эта передача документов для совместных сборников – совершенно рутинная практика. Таких документов в обменах между учеными передаются многие сотни и тысячи в мировой практике, в том числе и в практике взаимоотношений российских историков с коллегами из других стран, причем многие сборники создаются и вне всяких комиссий.

– Но все же нельзя отделаться от вопроса: откуда тогда такое внезапно вспыхнувшее внимание к этой истории?

– Ну, это просто стремление раздуть ее, очевидно, в политических спекулятивных целях. Думаю, что все дело в нашей совместной комиссии. Как известно, она была создана в качестве площадки для диалога, которая функционировала нормально, продуктивно, но полгода назад по инициативе латвийской стороны ее деятельность была приостановлена. Но впоследствии ее председатель, профессор Зунда, проявил инициативу и заявил о готовности восстановить контакты с российскими историками. Он приехал в Москву – кстати, по приглашению латвийского посольства. И во время встреч с ним мы обсуждали, как будем продолжать работу. Было признано целесообразным для начала эти уже выявленные документы обсудить на рабочей группе. Даже называлась возможная дата – весна 2016 года, когда эта российско-латвийская рабочая группа могла бы собраться для совместной работы.

Но вскоре появились сообщения о серьезных разногласиях внутри латвийской части комиссии. Некоторые члены комиссии не были согласны с деятельностью ее председателя и его приездом в Москву. То есть эта тема используется не только для политизации вопроса в чьих-то интересах, но заодно и для решения проблем во взаимоотношениях внутри латвийской части комиссии. К чему, кстати, российская часть комиссии отношения не имеет и не хочет иметь.

– А нужна ли в связи с этим вообще такая комиссия, которая оказывается очень неоднородной с латвийской стороны, и некоторые члены которой сильно политически ангажированы, что, в общем, научному исследованию истории только мешает?

– Российские историки продолжают стоять на тех же позициях, которых придерживались и ранее. Для нас различные совместные комиссии, в том числе и с Латвией, – это площадка для диалога, для открытых дискуссий по различным вопросам. Поэтому у нас вызывают удивление спекуляции на этой обычной практике научных обменов.

О пользе и вреде истории для жизни

04.12.2015, «Научная Россия», Дарья Менделеева

Для чего человеку нужна история? Как должен быть написан современный учебник и чем полезен Борис Акунин? Почему новый фильм о Екатерине II бьет рейтинги просмотров и какую роль играет история в системе образования – об этом и многом другом нашему корреспонденту рассказал научный руководитель Института всеобщей истории, глава новообразованного УМО укрупненной группы специальностей «Истории и археология» академик РАН Александр Оганович Чубарьян.

– Традиционно общественное сознание причисляет к наукам те, что относятся к естественным и точным. К сожалению, ей же часто следует логика государственного финансирования. Скажите, а что вообще может дать простому человеку история?

– Процесс не настолько однозначный. С одной стороны, то, про что вы сказали, – правда. Но одновременно среди широких слоев населения происходит бум интереса к истории. Он сейчас наблюдается по всему миру, в том числе и в нашей стране.

Интерес к истории пробудился, потому что люди ищут в ней ответы на вопросы сегодняшней жизни, аналогии с сегодняшним днем. Плюс – история – главная формирующая дисциплина для мировоззрения и воспитания, в широком смысле, патриотизма и гражданственности.

Сегодня история, наряду с литературой и обществознанием, – это главный предмет в школе, который формирует представление людей о своей стране, своей идентичности. Руководство нашей страны очень высоко оценивает значение истории, но, к сожалению, в реальной практике происходит явная недооценка всего гуманитарного знания, в том числе истории.

– Примеры каких исторических событий вы могли бы привести как основу для формирования патриотизма?

– Возьмем прошедший год. Семьдесят лет победы в Великой Отечественной войне – об этом и говорить нечего. Но еще было двести лет победы в Отечественной войне 1812 года – событие, которое также вызвало всплеск интереса к истории. Юбилей образования древнерусского государства – событие, интерес к которому возрос в том числе и благодаря вмешательству церкви.

Это все факторы общенационального интереса, которые можно и нужно использовать для патриотического воспитания. Мы даже порекомендовали проводить в школах специальные уроки на эти темы. Или, например, первого сентября прошлого года школы начинали с урока о Первой мировой войне.

– А какие качества, помимо патриотизма, воспитывает история?

– Гражданственность. Это значит – терпимость людей друг к другу, отрицание насилия. Уважение к людям другой расы и другой национальности. Это важнейшие качества, помимо отношения к своей стране.

– Сейчас, поскольку люди застали некоторый пересмотр исторических концепций, часто можно встретить суждение: «История – всего лишь оправдание текущей политики».

– Это было всегда. К сожалению, история связана и с политикой, и с идеологией, как следствие того, что многие политики пытаются использовать историю. Она стала как бы заложницей политических спекуляций. Это есть, но этому нужно противостоять.

– Где при написании учебных пособий проходит граница здравого смысла между изложением фактографии и ее интерпретацией?

– Каждый автор находит такие границы самостоятельно. Когда-то один крупный английский специалист по нашей стране написал: «Историй столько, сколько историков». Дело в том, что фактов миллионы, и все они пропущены через голову создателя учебника. Это, конечно, преувеличение, но некий элемент здравого смысла в нем есть.

– Вы могли бы привести примеры отечественных пособий с таким подходом – по российской и всеобщей истории.

– Здесь очень многое зависит от учителя. Учебник сейчас иногда даже неглавное средство. Очень многие дети имеют представление о фактах через Интернет. Но мы рекомендовали авторам, чтобы в новых учебниках было больше материалов для самостоятельного осмысления.

Поэтому я, например, «за», если в учебнике написано: «Есть такая точка зрения, а есть – другая». И чтобы учитель выяснял позицию детей по тем или иным вопросам.

– А как вы относитесь ко всевозможным научно-популяризаторским мероприятиям? Например, выставка в Манеже была в этом году посвящена истории XX века.

– Я считаю, что всякая популяризация полезна. Даже историческая беллетристика, которую многие ругают, и я со многими в этом вопросе не согласен. Если она не формирует у человека отрицательных гражданских качеств, она полезна.

Например, романы Акунина, о которых мы иногда спорим. Это всегда было, и это побуждает интерес к истории. Сейчас руководители телевидения говорят мне: «Новый фильм про Екатерину II имеет колоссальный рейтинг». Просто потому, что людям интересно, что происходило в то время. И чем больше про это рассказывать, тем интереснее.

– А если авторы или устроители подобных мероприятий недобросовестны?

– Вот это плохо. Конечно, если это художественный вымысел, он имеет право на существование. Но при этом надо иметь такт, какое-то общее понимание истории и понимание своей ответственности за массовое сознание.

– А еще сейчас в книжных магазинах лежит масса книг по альтернативной истории.

– Факты, если они были, от них же никуда не денешься. Но важно научить молодое поколение: в истории всегда был выбор, события могли пойти либо так, либо так. Кстати, это важно, потому что в нашей сегодняшней жизни тоже есть выбор.

Сейчас столетие русской революции. Вот ответьте на вопрос: «Что было бы, если бы не было Ленина?» Может, не было бы всей этой линии развития – это возможная вещь. Это, конечно, гипотеза. Но как раз именно такой подход заставляет молодых не просто смотреть на факты, а размышлять.

Год 2016

Вопросы к истории

08.03.2016, «Огонек», Светлана Сухова

Возможно ли написать учебник, который ответит на все вопросы к прошлому и вызовы настоящего? С главой Института всеобщей истории РАН академиком Александром Чубарьяном беседует Светлана Сухова – журнал «Огонек».

Так получилось, что всемирный день историка в этом году совпал с III Всероссийским съездом учителей истории. Отраслевое, казалось бы, событие стало знаковым: бурная жизнь смела пыль с привычных концепций, и выяснилось, что с каждым годом у нас все больше вопросов к прошлому и все острее дефицит вменяемых ответов на них. Разнобой во взглядах на минувшее и в толкованиях былого давно вышел за рамки узкопрофессионального дискурса и стал предметом интереса всеобщего. В дискуссию втянуты не только ученые и учителя, но и общественные организации, власть, даже церковь. За кипением страстей и подготовкой к съезду наблюдал «Огонек».

О том, как история в наши дни стала горячим предметом, об идеальном учебнике, который ответит на все вопросы к прошлому и вызовы настоящего, «Огонек» расспрашивал одного из организаторов съезда, главу Института всеобщей истории РАН, академика Александра Чубарьяна.

– Александр Оганович, о чем пойдет речь на съезде?

– Учителя, а их ожидается более 500 со всей России, сами попросили большую часть обсуждения посвятить освещению «трудных тем» в истории. Таковых набралось свыше 30.

– И что считается сложным сегодня?

– Например, происхождение Древнерусского государства. События на Украине не могли не сказаться… Я возглавляю несколько исторических комиссий с представителями разных стран, есть среди них и российско-украинская, которая сегодня де-факто не работает, но де-юре не отменена. В последний мой приезд в Киев пару месяцев назад ее сопредседатель и мой коллега – украинский историк – не захотел со мной встречаться, а ведь до недавнего времени нам удавалось находить компромисс. Сегодня это непросто. На Украине, например, бытует мнение, что Древнерусское государство – миф, а Киевская Русь – это Украина.

– И в России есть сторонники такой концепции?

– Нет, у нас другое: учителя в Поволжском регионе, например, видят некое особое влияние кочевников на происхождение Древнерусского государства. В большинстве запросов для предстоящего съезда в качестве одной из трудных тем называлась оценка личности Ивана Грозного. Да и к Петру I есть вопросы: хорошо, например, или плохо, что он прорубил то самое окно в Европу?

– А как же Великая Октябрьская, Гражданская война и вообще советский период? Надо думать, тут пересмотру подверглось все и вся…

– Главная сложность в оценке этого периода в том, что огромная база источников по нему, накопленная в советское время, не работает, – она была слишком политизирована и идеологизирована. Речь не о фальсификации, а об однобокости подачи. Но уверен, что в следующем году нас ждет всплеск дебатов по темам Октября – юбилей как-никак! И сегодня страсти не утихают: левая группа российских историков будет доказывать значимость революции, ее ценность для России, а либеральная часть – то, что Россия из-за Октября упустила шанс пойти по пути демократической парламентской республики. Когда в последнем учебнике мы записали, что все – и Февраль, и Октябрь 1917 года – события одного процесса, недовольны были и те, и другие. Но нам удалось найти компромисс и записать, что Февраль и Октябрь 1917 года – это Великая революция в нашей истории, а Гражданская война – столкновение двух сил, каждая из которых обладала своей правдой. Но и революция, и Гражданская война стали трагедией для народа, привели к огромным жертвам, к массовому отъезду интеллигенции. Такая точка зрения более или менее принимается всем учительским сообществом.

– Более или менее?

– Это хорошо, что сегодня во главу угла ставится патриотизм и патриотическое воспитание, но плохо, что это понятие понимается несколько однобоко. Быть патриотом не значит говорить только о победах. Можно гордиться своей страной, в истории которой были и ошибки, и преступления, и героизм, и победы.

– Уже в этом году мы отмечаем еще один юбилей – столетие Брусиловского прорыва и всей военной кампании 1916 года. В преподавании этого периода истории тоже есть сложности?

– Первая мировая для России – это до недавнего времени «тщательно забытая война». У нас ведь почти нет памятников той войне, хотя имеются тысячи – войне последующей, а в Европе все наоборот… Никто в России не подвергает сомнению героизм русской армии, ее вклад в победу (Нарочанское наступление, Брусиловский прорыв), но в то же время Первая мировая война была тяжелым периодом для России. Хорошо, что сегодня интерес к нему возрождается. Один американский политолог объяснил это тем, что все случившееся в XX веке вышло из Первой мировой. Значимость ее наконец-то была признана и в России: изменена периодизация истории – раньше новейший период отсчитывали с октября 1917 года, теперь – с августа 1914 года. Это в советское время было некорректно заявлять, что революция – следствие войны.

– А теперь?

– Я убежден, что революции не возникают в результате демонстрации женщин на улицах Петрограда. Нужно понять, какие силы включаются, которые сами участники событий не в силах контролировать. Ведь и с Первой мировой войной было так же: документы свидетельствуют, что никто из участников такой войны не хотел. Значит, есть какой-то «спусковой механизм», действующий помимо воли «игроков». И сегодня многие ищут этот «механизм». Возможно, этим и объясняется такой всплеск интереса к событиям Первой мировой войны – конференции чуть ли не в каждой стране, идет активная оцифровка архивов. Есть и российско-германский проект, немцы считают оцифровку документов одним из главных достижений в нашей совместной работе.

– А вы?

– Я думаю, что главное достижение – это совместное учебное пособие по истории (XVIII–XX века). Аналогичную работу мы проделываем и с поляками, и с французами. В апреле состоится презентация российско-польского учебного пособия. С поляками, кстати, было сложнее работать, чем с немцами, хотя для начала и взяли не самый противоречивый век в наших отношениях – XIX, но в нем оказалось два польских восстания, подавленных царской армией, и этого было достаточно, чтобы вызвать жаркие споры. Пикантность ситуации в том, что в советское время эти восстания оценивались со знаком плюс, поскольку были направлены против самодержавия.

– С немцами добиться консенсуса по истории XX века, наверное, было еще сложнее?

– Нет, мы и начали с самого сложного – с прошлого века и уже полгода назад выпустили единое учебное пособие для учителей средней школы России и Германии. Конечно, добиться того, чтобы все главы там были написаны одним пером, не вышло: у шести из двадцати – по два автора. Наши немецкие коллеги шутили, что общество их не поймет, если выяснится, что они во всем согласны с россиянами.

– А про немецкие деньги большевиков писали? И как поступили с такой болезненной темой, как Вторая мировая война?

– Писали, но специальной главы этой теме не посвятили. На мой взгляд, она того не стоит: даже если деньги и были, а они скорее всего были, их точно нельзя считать финансированием революции. Что касается Второй мировой войны, то мы решили, что в пособии будет глава «Сталинград», а какие-то темы еще слишком близки к нам по времени, чтобы их можно было объективно оценить.

– А сколько, по-вашему, нужно времени? Китайцы говорят – 300 лет…

– Века достаточно. Бывший посол Франции в Москве мне рассказывал, что его стране понадобилось 100 лет, чтобы только поставить историю Робеспьера и казненного короля под одну обложку в учебнике, – так расколола нацию революция. В России все очень похоже. Сегодня, на мой взгляд, трудно оценить события разве что 1990-х – нулевых годов. История – наука, которая должна быть деполитизировна, но, увы, эта цель практически недостижима. Тенденция к политизации истории сегодня особенно сильна в странах Восточной Европы и Балтии. Будучи председателем российско-латвийской и российско-литовской комиссий, я сталкиваюсь с этим постоянно. Через год-другой страны Балтии будут отмечать столетие своей независимости. Я рад, что там позитивно оценивают создание национальных государств, но я, например, не понимаю: почему это должно делаться с антироссийской позиции? Ведь без российской революции, без участия России в Первой мировой войне, без Брестского мира никакой независимости не было бы! А финнам Ленин свободу и вовсе подарил! Не надо благодарности, но хотелось бы объективности.

– Объективность в истории в принципе возможна?

– Один англичанин так ответил на этот вопрос: историй столько, сколько историков. Истории сегодня везет: в отличие от литературы, где наблюдается кризис чтения, историей интересуются все или почти все. Можно сказать, мы переживаем исторический бум: на полках в магазинах и в Интернете – тонны исторической беллетристики. Лично я не вижу в ней ничего дурного, если она не откровенно шовинистическая. Учебников по истории много, а вопросов по их прочтении возникает еще больше.

– Можно использовать беллетристику в процессе преподавания истории в школе? Учителя не должны строго придерживаться учебника?

– Есть культурно-исторический стандарт, который был утвержден Президентом. На его основе были подготовлены шесть новых линеек учебников, три из которых мы приняли. Но учителя имеют право преподавать еще и по старым учебникам, пока они технически не износятся, то есть не истлеет бумага. Сейчас наш институт подготовил концепцию преподавания всеобщей истории в школе с учетом новых достижений науки, последних исследований и т.д. С ней можно ознакомиться на нашем сайте. Но процесс полного перехода на новые учебники завершится только к 2020 году. Одна из целей предстоящего съезда – послушать мнения учителей о новых учебниках, что они считают нужным в них исправить. Для диалога мы пригласили авторские коллективы этих учебников – пусть послушают, полезно. Кроме того, мы приступили к разработке нового учебника по обществознанию. С моей точки зрения, нынешний непонятен и аморфен. Я и сам с трудом понимал, о чем речь, а дети 6–7-х классов должны, видимо, лучше меня разбираться в социологии и абстрактных понятиях.

– Думаете, на съезде удастся разобраться?

– Предыдущие съезды лично на меня произвели хорошее впечатление. Во-первых, кадры очень помолодели, учителя стали более самостоятельными. Все чаще они считают главным в процессе преподавания не учебник, а себя, и то, как они преподносят материал. Во-вторых, изменились и ученики, особенно старшеклассники, им доступно огромное количество альтернативных источников информации, которые для них сегодня иногда значат больше, чем учитель и учебник вместе взятые.

Кабинет истории: взгляд из будущего

04.04.2016, «Российская газета», Елена Новоселова

Учителя истории сегодня обсуждают на съезде новые учебники и ищут ответы на трудные вопросы Госдумы РФ.

5 апреля в Москве начинает работу Третий Всероссийский съезд учителей истории и обществознания. На него приглашены представители всех российских регионов. Зарегистрировались около 600 человек. Педагогам представят стостраничную концепцию преподавания всеобщей истории. И споры, нужно ли российским школьникам рассказывать о том, что кровавая Великая французская революция провозгласила главные ценности современного мира, или о том, что перед войной Советский Союз и Германия поддерживали тесные экономические связи, ожидаются весьма горячими. У учителей сейчас очень непростое время. В чем сложности? Об этом наш разговор с научным руководителем Института всеобщей истории РАН Александром Чубарьяном.

Есть какая-то определяющая причина вашего сбора? Новые учебники? Спад интереса к предмету? Низкий конкурс на исторические факультеты?

Александр Чубарьян: Мы собираемся, чтобы обменяться мнениями о состоянии исторического образования в российской школе. А оно переживает сегодня непростые времена и продолжает подвергаться критике. Есть много трудных и нерешенных вопросов, поэтому выслушать учителей очень полезно.

Более года назад принят новый историко-культурный стандарт. На его основе созданы линейки учебников, три из которых прошли конкурс. Кто-то по ним уже занимается?

А.Ч.: Центрального места в учебном процессе они еще не заняли. В школы поступили только учебники для шестого класса – это начало новой линейной системы. Остальные параллели будут учиться по старым. Но это значит, что историю, к примеру, XX века по новым книгам в школах начнут преподавать только через пять лет, когда до нее доберутся те самые шестиклассники.

Хотелось бы, чтобы переход происходил более активно и в других классах. Неудобно учителю сразу на новый учебник в десятом классе переходить, можно и по старым преподавать, только руководствоваться историко-культурным стандартом и вести уроки с учетом новых методов.

Учителя уже видели новые учебники. Будет ли у них возможность высказать авторам свои замечания?

А.Ч.: Обязательно. На съезд мы приглаcили редакторов и авторов всех трех линеек учебников. Недавно я встречался с директорами-историками некоторых московских школ. У них есть что сказать и о чем спросить.

Впрочем, у всех будет возможность не только покритиковать, но и поучиться. На съезде запланирован мастер-класс педагогов, принимавших участие в написании брошюр по трудным вопросам истории, которые получат все участники форума.

Один из самых острых и политически окрашенных вопросов – как преподавать региональную историю, как правильно здесь расставить акценты. К примеру, исключать ли из учебников такие слова, как «иго» и «колониализм»?

А.Ч.: Действительно, вокруг регионального компонента идут дебаты. Я собираюсь предложить ввести единый образец для региональных учебников. Не в отношении содержания, разумеется. Это должны быть историко-этнические, раскрывающие культурные и национальные особенности региона или республики книги. Нужно подумать и над тем, как в региональных и общероссийских учебниках избежать принципиальных расхождений в оценках исторических событий.

Поэтому вы предлагаете в местных пособиях ограничиться культурными темами, исключив политические и экономические?

А.Ч.: Совершенно верно.

Педагоги сетуют, что ритм жизни современных школьников не оставляет им времени оглядываться назад, в прошлое. Как увлечь интернет-поколение?

А.Ч.: Чтобы поговорить о популяризации истории, на съезд мы пригласили директора Исторического музея. Безусловно, встанет вопрос и о роли электронных методов преподавания. Думаю, что на сайте ассоциации учителей истории мы будем активнее выкладывать интересные материалы (редкие документы, мемуары) не только для учителей, но и для школьников.

И еще одна проблема: сейчас к 11-му классу вся программа уже пройдена. У учителей вопрос: что делать в последний школьный год? Повторять материал? Ввести теоретический курс?

А.Ч.: Я считаю, что на съезде нужно обсудить разные варианты. Например, вводный курс по историографии: что такое история, что такое исторический документ и источник, история и политика, история и идеология.

Есть другое предложение: посвятить 11-й класс проблемам истории народов России. Можно было рассказать и об истории народов, населявших СССР.

Сопредседатель российско-латвийской комиссии историков Александр Чубарьян надеется на долгожданную встречу с коллегами из Латвии

04.04.2016, «Sputnik Latvija», Вадим Королев

Российско-латвийская комиссия историков была создана в 2010 году по инициативе российского академика Александра Чубарьяна, главы Института всеобщей истории РАН. Он надеялся на сотрудничество и продуктивный диалог, подготовку совместных книг, учебников по истории. Латвийские историки хотели, чтобы комиссия рассматривала только один период в истории страны – 1940 год и вхождение Латвии в состав СССР.

«Коллеги не скрывали, что их задача – убедить российских историков признать, что это была оккупация», – говорит академик Чуба-рьян. Несмотря на этот камень преткновения, работа продолжалась. Со временем появились другие вопросы в повестке дня комиссии.

Но в 2014 году Латвия в одностороннем порядке прервала работу комиссии. Все остальные совместные комиссии историков России и других европейских стран не остановились, деятельность не прервали и до сих пор продолжают плодотворно работать.

Литовцы поступили в соответствии со здравым смыслом.

– Александр Оганович, для чего создавалась российско-латвийская комиссия историков?

– Создание комиссии стало результатом длительного обсуждения. У нас уже был опыт успешной работы подобных структур – скажем, с Германией мы сотрудничаем 18 лет, комиссия заседает каждый год. С немецкими коллегами мы выпустили первый том трехтомника для учителей средней школы на русском и немецком языках, в котором 14 глав из 20 написаны совместно. Это учебное пособие посвящено ХХ веку.

После работы с Германией последовало создание таких же трудов с некоторыми другими странами. И мы посчитали, что желательно вовлечь в этот процесс коллег из Прибалтики. Первой страной, которая согласилась с нашей идеей, была Литва. Российско-литовская комиссия провела несколько заседаний, были изданы два тома документов: «Советский Союз и Литва: 1939–1944».

– Всех интересовало, как российские историки сформулируют события 1940 года: добровольное вхождение Литвы в Советской Союз или оккупация?

– Главное, нам удалось поработать с документами и найти какие-то точки соприкосновения. Презентация второго тома прошла в Вильнюсе три года назад с участием министра иностранных дел Литвы. После этого два года у нас не было заседаний, но сейчас мы получили сигнал из Вильнюса, что в июне там будет совместный семинар.

– Литовцы, как и ваши латышские коллеги, заморозили работу комиссии после введенных против России санкций?

– Нет, литовцы ничего не приостанавливали, просто у нас не было повода собраться. Сейчас, как я уже упомянул, литовские историки предлагают провести семинар по теме «25 лет дипотношений новой России и новой Литвы».

За все время, пока шли переговоры с литовцами, мы ставили вопрос о создании двусторонней комиссии историков и с Латвией, мотивируя это, в частности, успешной работой с соседями. Предлагали сделать хотя бы сборник документов. Но латвийские коллеги долго отказывались, на протяжении многих лет мы не могли ни о чем договориться, – до тех пор, пока с официальным визитом в Москву не приехал тогдашний президент Валдис Затлерс. Только после этого они высказались за создание комиссии.

Площадка для диалога

– Работа с первым сопредседателем российско-латвийской комиссии Инесисом Федманисом, насколько я понимаю, не была продуктивной?

– Он «жесткий» историк и политически ангажированный человек. Комиссия с латвийской стороны делала явный упор только на событиях 1939–1940 годов. Ее члены не скрывали задачи заставить российских историков признать, что это была оккупация.

Мы провели две встречи на эту тему – в Москве и Риге. Причем одну международную, с участием историков из Германии и Британии. Материалы опубликовали. Мы готовы к дискуссии, в том числе по событиям 1940 года. Но если каждый год обсуждается одна и та же тема, и одна комиссия пытается заставить вторую признать и принять ее точку зрения, это ненаучный подход. Другое дело, если бы открылись новые обстоятельства. Но их нет.

– А сами вы как считаете – что это было?

– Я рассматриваю комиссию как площадку для научных дискуссий, диалога. Есть общие позиции, а есть разные мнения. В этом вопросе у нас с латвийскими коллегами имеются расхождения. Подавляющее большинство наших историков не считают события 1940-х годов оккупацией, и мы об этом говорим. Я считаю это полезным обменом мнениями.

Лично у меня вызывает явное неприятие то, что наши коллеги даже не пытаются отделить период 1940 года от последующей истории. Есть такая точка зрения в Латвии, что весь период после 1945 года они жили в условиях оккупации.

Знаете, я уже был немолодым человеком в то время и прекрасно знаю, как развивалась экономика в Латвии, что было тогда построено. Развивалась культура, образование. Как раз сейчас в России вышел сборник «Экономическое развитие Прибалтики». Другое дело, что жители Латвии жили по законам Советского Союза, где господствовала коммунистическая идеология, преследовались инакомыслящие. Но это не отменяет того, что республика развивалась.

Все-таки оккупация – это определенный общепризнанный феномен, который сопровождается целым рядом вещей. После войны ничего такого не было. Прибалтика даже имела преимущества по сравнению с другими республиками Советского Союза.

– Почему произошла замена председателя с латвийской стороны?

– Это, разумеется, внутреннее дело латвийских коллег, но мы расценили это как стремление к более конструктивной работе. И действительно, латвийские коллеги приняли предложение подготовить сборник совместных документов – «Советский Союз и Латвия между мировыми войнами: 1918–1938».

– Как раз до спорного исторического момента.

– В рамках комиссии была создана совместная рабочая группа из трех представителей Латвии и трех российских историков, которые начали работу в архивах; они – в своих, мы – в своих.

Потом коллеги из Латвии выразили желание поработать в Москве. Руководство архива министерства иностранных дел РФ в свое время создало благоприятные условия для работы историков Литвы, такие же условия были созданы и для работы латвийских ученых. Они отобрали нужные им документы в трех российских архивах. Никаких жалоб на противодействие не было.

И вдруг в 2014 году последовало неожиданное заявление о том, что они приостанавливают работу своей части комиссии. Следующее заседание, согласно очередности, должно было пройти в Риге, но комиссия больше не собиралась.

Соответственно, приостановилась и работа по сборнику документов. Причем, латвийские коллеги работали в архивах, собрали определенные материалы, но не успели их получить. Комиссия перестала работать, а все документы остались у нас. Поэтому несколько месяцев назад мы приняли решение эти документы передать латвийской стороне.

– Это вы о скандальной встрече осенью прошлого года, когда вас обвинили едва ли не в измене Родине?

– Да, шум был большой. Нас обвинили, причем бездоказательно, что мы передали латвийским историкам 2,5 тысячи секретных документов. Во-первых, ни одного секретного документа там не было, потому что секретного допуска у них не могло быть. Во-вторых, было не 2,5 тысячи, а 44 ксерокопии документов. И всего на 200 страниц. Есть разница?

– Это то, что они сами скопировали в архивах, но просто не успели забрать?

– Совершенно верно. Шум был большой не только в Латвии, но и в России. Я тогда давал интервью и могу повторить – это обычная практика, независимо от страны. Исследователи работают в архивах, заказывают дела, делают ксерокопии, и архив имеет право копии документов ученым отдать. Поэтому мы и пошли на этот шаг.

– Тем временем некоторые члены рабочей группы со стороны Латвии успели объявить о выходе из комиссии – в знак протеста. Теперь можно говорить о том, что комиссия снова начнет свою работу?

– По моим сведениям, в Латвии сменились члены рабочей группы – вместо тех, кто не хочет работать, появились другие. И сейчас мы предложили провести встречу рабочей группы, мы готовы пригласить коллег в Москву либо сами поехать в Ригу. Это стало бы шагом к возобновлению работы комиссии.

– Есть ли еще страны, которые, как Латвия, отказались с вами работать из-за санкций?

– Нет. Месяц назад у нас была встреча в Берлине. В июле в Бонне пройдет заседание комиссии и научный коллоквиум на тему «Общества двух стран – Германии и СССР – после войны». Также в июне состоится заседание российско-австрийской комиссии в Екатеринбурге. У нас нет комиссии, но налажено сотрудничество с Великобританией, мы провели совместный коллоквиум «Россия – Великобритания: культурное взаимодействие двух стран». Начинается работа над совместным сборником с Израилем. Идет процесс создания комиссии с Казахстаном и Молдавией. Кроме того, мы договорились с Сорбонной, с историками Франции о подготовке учебного пособия – такого же, как с немцами, по XVIII–XIX векам. Готовится презентация схожего учебного пособия с Польшей. Оно выходит на русском и одновременно готовится к изданию на польском языке. Также у нас в этом году состоятся две большие конференции с историками США.

Поэтому я могу повторить – мы хотим, чтобы латвийские коллеги вписались в этот контекст. Вскоре в Латвии, Литве и Эстонии довольно широко будет отмечаться столетие государственности. Общеизвестно, что государственность они получили не без участия Советской России. С Финляндией, несмотря на разные точки зрения, мы активно работаем по этому вопросу. Она ведь тоже получила тогда независимость.

А тем временем в Риге…

Латвийские историки оказались перед дилеммой: выбросить в мусорную корзину результаты многолетней коллективной работы или продолжить и завершить начатое, отмечает Марис Краутманис в статье в «Neatkariga Rita Avize».

В результате создания российско-латвийской комиссии историков в 2010 году у латвийской стороны появилась возможность доступа к российским архивам и поиска в них важных с научной точки зрения документов. Но в 2014 году Латвия присоединилась к общей политике санкций Запада против России, и латвийские участники комиссии решили заморозить ее работу.

Визит в Москву осенью прошлого года сопредседателя комиссии Антонийса Зунды дал основания российской стороне думать, что Латвия собирается возобновить или уже возобновила работу комиссии. При этом в Латвии часть историков продолжает считать, что этого делать не нужно, а поездка Зунды в Москву без согласования с остальными членами комиссии – самодеятельность. Два члена комиссии в знак протеста даже вышли из ее состава.

Очевидно, Зунде жаль вложенного труда и материала, и в отношениях с российскими коллегами он увидел профессиональный подход к истории. Но есть также историки Дайна Блейере и Валтерс Щербинскис, которые не поддерживают Зунду и считают, что сотрудничество с российскими коллегами в настоящее время невозможно.

Кто прав, покажет история, отмечает Краутманис. Но, по его словам, не совсем красиво, если в такой тонкой сфере, как историческая наука, резко обострится «традиционная свара латышей», и выразителей иного мнения начнут относить к категории «врагов народа».

В России появятся новые учебники всеобщей истории

08.04.2016, «Парламентская газета»

На сайте Ассоциации учителей истории и обществознания опубликован проект концепции нового учебно-методического комплекса по всеобщей истории. До осени продлится общественное обсуждение документа, учителя смогут прислать свои замечания и предложения. В школьных учебниках всеобщей истории предлагают изменить разделы о происхождении человека и древности, большее внимание уделить изучению стран Востока и Латинской Америки. О новой концепции корреспонденту «Парламентской газеты» рассказал научный руководитель Института всеобщей истории РАН, президент Государственного академического университета гуманитарных наук Александр Чубарьян.

– Александр Оганович, зачем школам новая концепция преподавания всеобщей истории?

– Этот курс школьники изучают с 5-го по 11-й класс – параллельно с отечественной историей. Как вы, возможно, знаете, в результате общественного обсуждения мы подготовили курс истории России, и на этой основе сделан образовательный стандарт. По всеобщей истории мы решили не делать стандарта, а просто обновить концепцию и на ее основании продумать вопросы подготовки новых учебников.

Курс по всеобщей истории, особенно новейшей – это XIX и XX века, – нуждается в существенном обновлении. С этой целью мы создали рабочую группу на базе Института всеобщей истории с привлечением специалистов из других учреждений и подготовили концепцию. Перед публикацией прошло ее обсуждение с участием учителей, директоров школ, представителей Московского государственного университета имени Ломоносова и других вузов. Смысл состоял в том, чтобы наполнить документ научным содержанием, учитывая новые достижения в области истории. После обсуждения концепцию доработали с учетом замечаний и выложили на сайт.

На Всероссийском съезде учителей истории и обществознания, который прошел в Москве на этой неделе, мы обратились к учителям с просьбой присылать свои предложения. Они будут обобщены, и затем можно будет одобрить концепцию на заседании Российского исторического общества.

– Что нового появится в учебниках?

– Концепция всеобщей истории не менялась очень давно, за это время в исторической науке произошло много открытий. Это касается, например, первобытного общества и периода древности. Происхождение человека отодвинулось на гораздо более ранний период, этому послужили открытия в Африке и на Алтае. Сейчас в школьных учебниках мало внимания уделяется изучению стран Востока, Африки. Там дана устаревшая точка зрения на многие события XIX и XX веков – оценка этих событий изменилась. Открыты многие архивы, стали известны новые исторические факты. Все это мы постарались учесть в концепции. Была очень важная задача – синхронизировать отечественную и всеобщую историю, чтобы не получалось так, что по российской истории школьники начинают изучать один век, а по зарубежной – другой.

– Какие замечания к прежней системе высказывали учителя?

– Говорили, что она перегружена фактами и включает много ненужных для запоминания событий. Предлагали «разгрузить» документ и больше внимания обратить на ХХ век. Были замечания по Латинской Америке – по мнению учителей, тексты сегодняшних учебников не соответствуют современным оценкам положения на этом континенте. Там произошли грандиозные изменения, и их надо отразить.

– Когда планируется утвердить концепцию?

– Думаю, это произойдет уже осенью. Затем Российское историческое общество решит, объявлять ли конкурс на создание новых учебников. Издательства предложат свои авторские коллективы. Конечно, это менее «острый» предмет, чем отечественная история. По вопросам всеобщей истории нет таких столкновений и дебатов, нет настолько полярных точек зрения.

– Чем отличается российская система преподавания всеобщей истории от западной? Есть мнение, что за границей вообще не изучают историю других стран.

– Да, совершенно верно. Мы единственная страна в мире, где учащиеся полноценно изучают историю всех государств. В большинстве других стран изучают только свою историю. История России почти не изучается ни в Америке, ни во Франции, ни в Англии. Она лишь упоминается в связи с какими-то событиями. А в российских школах есть полноценный курс истории всех стран, детям дают глубокие знания об исторических событиях. Это принципиальная позиция нашего научного и преподавательского сообщества.

Академик Александр Чубарьян о том, как российские историки противодействуют попыткам исказить роль России

30.05.2016, «Известия», Светлана Субботина

Академик, научный руководитель Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян рассказал «Известиям» о том, как российские ученые разрушают новые и старые клише о России, с какими сложностями они сталкиваются, и как складываются отношения с учеными тех стран, где русофобия достигает своего пика, а также о том, как идет реформа преподавания истории России.

– 2 июня впервые пройдет заседание новой международной комиссии по выработке объективных подходов к оценке исторических фактов. Что это за новый орган?

– Возникла идея координации действий российских и зарубежных ученых, историков, и решили, что эту координацию будет проводить Российское историческое общество. Для этой цели и была создана международная комиссия. Ее цель также состоит в том, чтобы использовать эти и другие связи для противодействия попыткам искажения истории, которые есть и довольно активны во многих странах. В то же время она нужна, чтобы по особенно трудным, важным и актуальным вопросам доводить до наших партнеров российскую точку зрения. Но хочу сразу отметить, что эта комиссия имеет принципиально иной характер, чем комиссия по противодействию фальсификации истории.

Мне поручено возглавить эту комиссию, пригласить на 150-летний юбилей Российского исторического общества 2 июня иностранных гостей. К нам приедут ученые с мировым именем из таких стран, как Франция, Германия, Англия, Австрия, Швейцария, Израиль, Китай, Индия, Армения, Украина.

Мы соберемся первый раз для того, чтобы обсудить не только план работы этой комиссии, но и перспективы на будущее и предложить совместные проекты.

– По информации «Известий», есть два совместных проекта, которые вы хотите предложить всем участникам комиссии.

– Один из таких проектов – «Историческая память». Это очень актуальная, интересная тема, она многих волнует. Я придаю этому особое значение в условиях современной обстановки. Память избирательна, и человек вспоминает то, что хочет. Так же и в науке историки вспоминают. Надо, чтобы наука опиралась на какие-то объективные вещи:

историческая память не должна противопоставлять народы друг другу, не должна служить вражде, неприятию. Поговорим вообще, что такое память, как она формируется, как важно, чтобы она содействовала кооперации и не способствовала террору, ненависти.

– Что такое транснациональная история, насколько я понимаю, второй проект посвящен ей?

– Это сейчас очень модная глобальная история, некоторые ее называют транснациональной. Это история более широкая – взаимозависимости мира, показ не только в рамках национальных образований и регионов, а как некая общая взаимосвязанная вещь, как всемирная история.

– В чем миссия нового органа?

– Эти контакты имеют значение, потому что все-таки мы присутствуем при очень сильной атаке на Россию – ведется настоящая информационная война, особенно в средствах массовой информации, массовое распространение русофобских настроений вообще в отношении России и попытки пересмотреть ее роль с древности. Возрождаются какие-то старые клише, стереотипы. В этой ситуации наши контакты призваны противостоять этим тенденциям.

Для простого населения многих стран настроения против нас связаны еще со слабой информированностью. Информацию они имеют только из СМИ, которые сегодня играют гораздо большую негативную роль, чем во времена холодной войны, поверьте мне. Я в то время сталкивался с этими процессами.

– Информационная атака на Россию сейчас гораздо сильнее, чем во времена холодной войны?

– Безусловно, потому что роль средств массовой информации увеличилась.

– Из-за социальных сетей, новых медиа?

– Да, из-за Интернета в том числе.

– По сути, российские ученые в такой ситуации являются «мягкой силой».

– Да, вы правы. Опыт последних лет показал: наука, по крайней мере культура и образование, сильнее всяких санкций, и санкции на них не отражаются. Это значит, что и в странах, которые ввели их против нас, есть сферы – в данном случае гуманитарные науки и культурное сотрудничество, – представители которых готовы сотрудничать с Российской Федерацией. У нас есть поручение Президента: активизировать и расширить контакты с зарубежными учеными в целях доведения исторической правды и противодействия попыткам исказить роль России.

– А как складываются отношения с учеными из разных стран?

– У нас есть такой формат, как двусторонние комиссии историков России и других стран – они очень успешно работают, хорошо себя зарекомендовали.

Самая успешная – РФ–Германия. Помимо того, что уже несколько десятков лет она собирается каждый год, в прошлом году мы выпустили беспрецедентную книгу – учебное пособие для учителей средней школы России и Германии по истории XX века. Выпустили первый тираж 1 тыс. экземпляров. Недавно из Германии нам сообщили, что уже делают второй – заказали еще 1 тыс. Интерес очень большой. Это было первое учебное пособие такого рода, оно состоит из 20 глав: 14 из них написаны совместно – по истории XX века. Только по шести главам одна тема, но разные точки зрения. На очереди еще том по истории XVIII века и еще один – по XIX веку.

Вторая очень успешная комиссия работает с Австрией, активно работаем и с Польшей. Сейчас только что вышел том «Россия и Польша: преодоление исторических стереотипов. XIX век». Готовим XVIII и XX века.

– Вы работаете с Германией, Австрией, Польшей, где сейчас растут русофобские настроения. Это осложняет работу?

– Идеально было бы, чтобы история была вне политики и идеологии, но на практике это невозможно. Очень многие страны сейчас используют историю в спекулятивных целях.

– Есть контакты с Прибалтикой и Украиной?

– Существует комиссия с Латвией. Формально она была приостановлена по инициативе латвийской стороны. Сейчас вроде бы косвенно, может, и возобновит работу. Несмотря на все недружественные заявления политиков, выпады в сторону России, тем не менее мы с Латвийским университетом в 2015 году выпустили книгу. Тираж 150 экземпляров, сейчас делаем новый выпуск уже в 500.

Есть комиссия с Литвой, которая функционирует. Сейчас приезжает в Москву ее новый председатель, чтобы договариваться о совместном сборнике документов и продолжении работы.

Не ликвидирована комиссия и с Украиной. Конечно, она не действует, но формально существует, и у нас сохраняются контакты с рядом украинских историков на индивидуальной основе, но и в целом с Академией наук Украины. Но, к сожалению, не с Институтом истории Украины, на базе которого существует эта комиссия.

– С какими еще странами есть такие комиссии?

– Достигнуто соглашение с Францией, с Сорбонной о том, что мы с ними делаем совместные учебные пособия для средней школы. Уже начаты XVIII и XIX века. Действует соглашение с Великобританией. В прошлом году туда ездила группа, и мы с Британской Академией наук проводили коллоквиум «Россия и Британия: культурное взаимодействие в XX веке».

Кроме того, есть комиссии, которые работают с советских времен со всеми бывшими странами Восточной Европы. Отдельно: Болгария, Румыния, Венгрия, Чехия, Словакия, Сербия. Они, может быть, не столь активны, это старые комиссии, но тоже создают ткань в сотрудничестве с другими странами.

На очереди – создание двусторонних комиссий, предложенных нам Казахстаном и Молдавией.

– А с Америкой?

– С американскими коллегами также есть устойчивые связи. Недавно прошла конференция «Русская Америка», приезжали известные ученые, и в понедельник-вторник в Москве проходит международная научная конференция «Президенты США и правители России». Среди докладов – изучение российского наследия в Америке, отношения России и США, советско-американские встречи: от Ялты до Мальты, реформы в России и в США и т.д.

– Традиционный вопрос – каковы международные планы у РИО?

– В сентябре 2017 года в Москве пройдет заседание генеральной ассамблеи Международного комитета исторических наук, куда съедутся руководители национальных комитетов историков всех стран плюс международные комиссии, примерно 150 человек. Нас попросили, чтобы во время этого серьезного заседания состоялась большая международная конференция, посвященная 100-летию русской революции. Им интересно узнать, как оценивают революцию у нас. Темой будет «Революция в России и ее место в истории XX века».

У нас существуют длительные связи с папским комитетом исторических наук в Ватикане. В этом месяце у нас прошло совместное заседание в Риме, где также обсуждались темы: русская революция 1917 года и христианский мир.

– Вы являетесь одним из реформаторов учебников истории России. Как идет реформа? В ряде школ уже проходит апробацию учебник истории.

– Учебники готовы, их выпускают три издательства, школы закупили порядка 700 тысяч экземпляров. Некоторые учебные заведения, даже работая по старым учебникам, стараются ввести в преподавание новый историко-культурный стандарт, разработанный и внедренный в новых пособиях.

– Когда появится концепция преподавания обществознания?

– Сейчас началась работа по реформе учебника обществознания. С моей точки зрения, он нуждается в серьезном изменении всего предмета курса и содержания учебников. Создана рабочая группа, которую возглавляет спикер Госдумы Сергей Нарышкин. В нее также входят первый заместитель министра образования Наталья Третьяк, советник Президента Вениамин Яковлев, учителя, профессора. Поставлена задача, чтобы к осени была новая концепция.

На западном фронте перемены.

Александр Чубарьян: «Такого архивного доверия, как с Россией, считают немцы, у них нет ни с одной страной»

06.06.2016, «Российская газета», Елена Новоселова

Немецкие политики в эти дни вычеркнули Россию из партнеров, назвав соперником. Историки предупреждают: не доставайте войну из архивов, только сотрудничество лечит травмы памяти. Переведен на русский язык и готовится к изданию первый том уникального сборника документов «Советско-германские отношения 1933–1941 годов». О перспективах сотрудничества российских и немецких историков, а также о мнимом охлаждении между учеными в эпоху санкций наш разговор с научным руководителем Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном.

Александр Оганович, вы как-то сказали, что, вопреки расхожему мнению, культура, искусство и наука меньше всего подвержены дискриминации и санкциям. Однако некоторые совместные комиссии историков все же приостановили свою работу. Как обстоят дела сейчас, в частности, в работе российско-германской?

Александр Чубарьян: Готовится новое заседание, которое состоится в Бонне 5–9 июля. Для Германии эта встреча очень важна, поскольку впервые ее модератором станет новый сопредседатель с немецкой стороны, а также будут подведены итоги наших совместных проектов. Однако немцам кажется, что встречаться раз в год в нынешних условиях маловато. Они предложили между заседаниями российско-германской комиссии проводить еще и рабочие встречи для обсуждения наиболее важных проектов. Одна из них состоялась в Берлине и была посвящена немецкому проекту – трехтомнику документов «Советско-германские отношения. 1933–1941 годы». И особенно острый разговор зашел у нас относительно допуска в архивы.

– И чьи архивисты неохотно открывают свои закрома?

А.Ч.: В частности, немецкие коллеги говорили о желательности расширенного доступа в архивы МИД Российской Федерации. А российские историки – в политический архив Германии. Однако все это было в конструктивной и дружеской форме.

Первый том документального трехтомника уже вышел в Германии на немецком языке. Он переведен на русский, и задача состоит в том, чтобы найти спонсоров для его издания. Чем я сейчас и занимаюсь.

– Период, которому посвящен первый том, до сих пор политизирован, трактовки событий часто используются для того, чтобы, например, подкрепить идею о равной ответственности Гитлера и Сталина за развязывание Второй мировой войны. Ученых трогает журналистская актуальность темы?

А.Ч.: С немецкими историками у нас обоюдное взаимопонимание, и в наших дискуссиях подобные утверждения не фигурировали.

– Не скажите, Александр Оганович. Например, директор германо-российского музея «Берлин–Карлсхорст» доктор Йорг Морре считает, что сейчас найти совместную оценку пакту стало сложнее. Поэтому лучше тему не трогать.

А.Ч.: Российские ученые открыты для диалога. Свое видение тех событий нам обычно предлагают латвийские, литовские и прежде всего польские ученые-историки. Но если и со стороны Германии есть желание назвать что-то по-другому, мы готовы обсуждать. Во время заседаний российско-германской комиссии бывает научный коллоквиум. Это весьма подходящее место для дискуссионных вопросов. В этом году на обсуждение вынесена тема «1946 год. Советское и германское общество: ожидания и результаты».

– Многие ударились еще в одну сложную тему: преступления советских солдат на оккупированной территории…

А.Ч.: Эта тема поднималась австрийцами при создании труда «Красная Армия в Австрии». Есть и в Германии историки или скорее журналисты, которые очень этим интересуются. Скажу откровенно, я в свое время был против создания монографии «Дети войны». С моей точки зрения, это вмешательство в личную жизнь. Как и создание некой базы данных о таких случаях. Скажите, вам было бы приятно, если бы кто-то, пусть даже ученые, были в курсе, при каких обстоятельствах вам была дана жизнь?

– Ведь даже сейчас очень трудно говорить о насилии, если нет явных доказательств.

А.Ч.: На российско-германской комиссии мы вопрос насилия над гражданским населением не поднимали, потому что нет исторически достоверных материалов. Но обсуждали его при издании австрийского учебника. Австрийцы приводили цифры поданных заявлений. Но все заявленные случаи рассматривались военными трибуналами.

Чем больше мы удаляемся от того времени, тем все больший интерес проявляется к этой теме. Хотя нет уже в живых подавляющего большинства «фигурантов».

– Вернемся к изданию первого тома документов о предвоенных отношениях СССР и Германии. Экономическое сотрудничество Сталина и Гитлера. Звучит очень болезненно.

А.Ч.: Во взаимоотношениях Советского Союза с гитлеровской Германией была эволюция. Я не говорю о политике; часто упоминаемый совместный парад был единственным примером, да и можно ли назвать то, что происходило в Бресте, совместным парадом, некоторыми историками ставится под сомнение. На архивных фотографиях видно: стоят два командующих, один провожает свои войска, другой встречает свои. И все. Другое дело – экономическое сотрудничество. В первые годы прихода Гитлера к власти оно еще продолжалось и было существенным. И документы, которые рассказывают о том, как оно постепенно было свернуто, очень интересны.

И еще. Если нам удастся издать этот трехтомник, мы документально «закроем» огромный период советско-германских отношений, начиная с 1933 года.

Такого архивного доверия, как отмечали сами немцы, у них нет ни с одной страной. А это свидетельствует о том, что на контакты между российскими и германскими учеными по историческим сюжетам не влияют никакие политические ветры за окном.

– С поляками ситуация менее оптимистическая?

А.Ч.: А вы знаете, похоже, наш пример с Германией «заразителен». Люблинский институт Центральной и Восточной Европы выступил с предложением о сотрудничестве. Запланировали сделать три тома совместного пособия для учителей истории. И книга по XIX веку готова. Хотя, признаюсь, некоторые главы рождались в очень острых дискуссиях.

– О чем больше всего спорили?

А.Ч.: К примеру, о главе, которая рассказывает о стереотипах в отношении поляков в России и в отношении русских в Польше. Об их источниках и причинах. Наиболее спорные места мы удалили по обоюдному согласию. Впрочем, что говорил Мицкевич о русских, а Пушкин – о поляках, осталось.

Удалось найти консенсус и в главах о двух польских восстаниях 1830 и 1863 годов, которые тогда раскололи русское общество.

– И все же XIX век русско-польских отношений – относительно спокойная эпоха, особенно если сравнивать с веком XX, общую историю которого вам еще предстоит написать.

А.Ч.: Поэтому писать совместные главы, как было в предыдущем томе, вряд ли получится. Может быть, мы будем делать, как с немецкими коллегами, когда рассказывали, к примеру, о Сталинграде: российский автор дает свою интерпретацию событий, немецкий – свою. Иначе написать, скажем, о Катыни или о гибели красноармейцев в 1921 году не получится.

Вообще же, у меня такое впечатление, что в научной Европе происходит какой-то пересмотр позиции в отношении России. Мы начали работу над совместным учебным пособием с Австрией. Норвегия, Швеция, Дания, Исландия и Финляндия готовы к сотрудничеству; их историки и политологи предложили провести конференцию на тему «Страны Северной Европы и Россия». А Литва – семинар, а также возобновить совместные встречи в рамках комиссии, которая уже два года не собиралась. Как будто бы всем им кто-то включил зеленый свет…

– Но, наверное, следующий вопрос все-таки из области фантастики: с США общий учебник можно сделать?

А.Ч.: Учебник, конечно, вряд ли. Но только что на научной конференции у нас побывало более двадцати известнейших историков США, своеобразная научная элита. Обсуждали с нами взаимоотношения президентов США с руководителями нашего государства, начиная с Екатерины II и заканчивая Ельциным.

– И что вы за этим видите?

А.Ч.: Вижу, что наука интернациональна и в большинстве случаев находится вне политической конъюнктуры.

Откуда есть пошла Украина

14.07.2016, «Российская газета», Елена Новоселова

В РАН презентуют уникальный коллективный труд «История Украины», уже вызвавший дискуссию между представителями российских и украинских историков. Украина и Польша. Голодомор и Волынская резня. Независимая Украина начала 90-х. Четверо российских ученых представляют свою личную, неофициальную точку зрения на эти периоды и события в украинской истории. О новой российской украинистике рассказал научный руководитель Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян.

– Можно ли назвать эту книгу долгожданной?

Александр Чубарьян: Это действительно событие в российской историографии, потому что у нас давно не было трудов по общей истории Украины. Наши исследователи излагают неофициальную точку зрения. Мы рассчитываем, что книга станет стимулом для серьезного диалога между нашими и украинскими учеными. На Украине уже вышли две рецензии. И они дают ей, мягко говоря, разные оценки. Это неудивительно: там сейчас появляется множество работ с попытками пересмотра различных этапов своего прошлого.

– Боюсь, следующий вопрос будет сложным: когда началась история украинского народа?

А.Ч.: Позиция моих коллег не отличается от точки зрения многих поколений ученых: история украинского народа возникла в период Киевской Руси. Древнерусское государство являлось тем фундаментом, на базе которого и сложились цивилизационные основы трех новых государств – Древней Руси, Украины и Белоруссии.

Мы рассчитываем, что книга станет стимулом для серьезного диалога между нашими и украинскими учеными.

– Судя по откликам на книгу, какие события в нашем прошлом разделяют сейчас российских и украинских историков?

А.Ч.: Не так уж их и много, этих событий, особенно если говорить об академических ученых. Но у нас действительно есть разногласия, которые касаются, к примеру, происхождения древнего государства. Некоторыми украинскими учеными, скажем так, недооценивается роль Древней Руси. Есть ученые, которые подвергают сомнению факт крещения украинского народа в том виде, как это принято излагать у нас. Об этом мы много спорим, но, к сожалению, не публично. Поэтому так важна эта книга, где по спорным моментам высказана весьма аргументированная позиция.

– Тема Великой Отечественной и Второй мировой войн становится все более напряженной в общественном обсуждении, а что в науке?

А.Ч.: По Великой Отечественной войне учеными России, Украины и Белоруссии был начат совместный проект «Страна в огне». И первый том, посвященный 1941 году, уже вышел. Сейчас подготовлен и второй. Но украинские ученые в его создании участия не принимали. Наблюдаем, что многие оценки коллеги поменяли.

– Только что в Польше вспоминали трагедию Волынской резни. Среди украинских исследователей существует мнение, что ее спровоцировали «Берлин и Кремль». Им вторят польские высокопоставленные чиновники.

А.Ч.: В главе, которая называется «Национализм и коллаборационизм», автор довольно подробно описывает деятельность ОУН-УПА на оккупированной немцами территории, польско-украинские межэтнические столкновения в условиях войны, в том числе предпринятую УПА этническую чистку Волыни, повлекшую за собой гибель десятков тысяч поляков.

Историческое значение бывает не обязательно с плюсом

Журнал «Российская Федерация сегодня», Людмила Глазкова

Летом на встрече Владимира Путина с участниками Российского исторического общества академик РАН Александр Чубарьян вручил главе государства только что вышедший очередной том 18-томной Российской исторической энциклопедии. Внимание к истории и отражению в ней образа России – один из отличительных трендов государственной политики последнего десятилетия. О роли истории в жизни современного общества мы беседуем с научным руководителем Института всеобщей истории РАН, председателем Национального комитета российских историков, сопредседателем Российского исторического общества, председателем экспертной комиссии Российского совета олимпиад школьников по истории Александром Чубарьяном. Выдающемуся российскому историку в октябре исполняется 85 лет.

30 «ТРУДНЫХ ВОПРОСОВ» ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ

– В чем выражается для нашей страны суть национального подхода к истории?

– Мы сегодня должны понять, что такое Россия как культурно-историческая общность. И культурно-историческая идентичность. Поиски национальной идеи, чем мы одно время увлеклись, я думаю, малопродуктивная вещь. Следует понять, что специфика России состоит в том, что мы являемся частью мира, но со своей собственной культурной и исторической парадигмой.

Наша страна уникальна, потому что расположена и географически, и культурно одновременно в Европе и Азии. Поэтому современное понимание евразийской концепции, на мой взгляд, заключается в том, что Россия представляет собой мост, синтез европейских и азиатских культур и цивилизаций. И сегодня сколь важна экономика, столь важна и культурная составляющая.

– В последние годы в российской исторической науке происходит пересмотр больших пластов истории нашего государства. Будет ли старшее поколение по истечении какого-то времени в состоянии находить общий язык с потомками?

– Подготавливая культурно-исторический стандарт для преподавания истории в средней школе, мы по просьбе учителей выделили примерно 30 «трудных вопросов», которые вызывают дискуссии в обществе.

Первый – происхождение древнерусского государства. Казалось бы, решенный вопрос, тысячи книг, разные норманистские и антинорманистские теории… Однако сегодня возникла необходимость вновь возвратиться к нему в связи с тем, что украинские историки серьезно изменили понимание своей собственной истории и соответственно оценки древнерусского государства, которое называлось Киевская Русь. Лично для меня не вызывает сомнений, что именно оно послужило тем полем, на котором сформировались идентичность и государственность трех народов – русского, белорусского и украинского. А это и есть истоки древнерусского государства – Древней Руси.

– А что с другими «трудными вопросами»?

– Они касаются различных эпох. Подчеркну, что у нас принципиально изменилось после 1990 года отношение к истории России XIX века. Во времена идеологического контроля понятия «знать», «аристократия», «императорская власть» рассматривались со знаком минус. Сейчас есть некоторый перекос – уход от критики российских монархов обернулся их полной апологией.

Ведутся новые исследования роли Павла I и особенно исторической роли Александра I, действительно выдающегося государственного деятеля. Даны новые оценки правлению Николая I. Мы обратили взгляд нашей истории в то огромное трагическое событие, которым явилась Первая мировая война. Ее жертвам поставлен хороший памятник на Поклонной горе в Москве.

ОЦЕНКА РЕВОЛЮЦИИ 1917 ГОДА

Через год исполняется 100-летие Октябрьской революции. Это тоже «трудный вопрос» истории?

– Да, это еще незавершенный сюжет. Неоднозначность восприятия русской революции 1917 года вытекает из разнопланового состояния нашего политически и идеологически многополярного общества. Большинство историков согласились, что революция 1917 года – процесс, а не одномоментное событие. Важным стало достижение согласия в восприятии Гражданской войны.

Надо донести до понимания школьников, что в ходе ее своя правда была и у белых, и у красных. Но главное – нужно выработать понимание, что нельзя отстаивать свою правду через уничтожение противника с другими взглядами.

В дискуссию внесут вклад и наши коллеги со всего мира. В сентябре 2017 года в Москве пройдет генеральная ассамблея международного комитета историков и в ее рамках конференция на тему «Российская революция и ее место в истории ХХ века».

– Предположу, что и весь советский период столь же сложен в оценке.

– И здесь оценки расходятся. Были злоупотребления властью, репрессии, коллективизация сельского хозяйства, но в то же время сильное промышленное развитие, строительство индустриальных гигантов, был подлинный расцвет советской культуры, науки, образования. Такой единый комплекс. И следует показать, что история многопланова и нельзя вырывать из нее отдельные части, аргументируя те или иные проявления эпохи и власти. Неизбежно и продолжение дискуссий о роли Сталина, но это уже другой вопрос.

– Есть ли у зарубежных историков какая-то консолидированная оценка Октябрьской революции?

– На Западе нет консолидированных точек зрения. Поколение советологов, формировавшихся в довоенные и послевоенные годы, ушло. Они писали биографии Ленина и Сталина, книги об Октябре 1917 года. Правда, сейчас к этой теме возрождается интерес со стороны молодых ученых, которые не стоят на экстремистских позициях. Они тоже будут приглашены на форум в Москву.

– Имела ли революция всемирно-историческое значение, как говорили в советское время?

– Я считаю, что она сыграла огромную роль в истории ХХ века, поскольку перевернула многие представления о мире и оказала колоссальное влияние на множество разных аспектов общественного устройства. Историческое значение бывает не обязательно с плюсом. Революция сконцентрировала внимание на социальных проблемах. Тема социальной справедливости прошла красной нитью через программные моменты мировой социал-демократии. Появилось понятие левой альтернативы. Но та же революция привнесла и элементы насилия, террора. Надо отдельно рассматривать ее разные аспекты и этапы.

«НЕТ» ФАЛЬСИФИКАЦИИ, «ДА» НАЦИОНАЛЬНОМУ КОНСЕНСУСУ

– Вы только что вернулись из командировки во Францию. Если не секрет, каковы были ее цели?

– В рамках Года культурного туризма России и Франции обсуждалась тема исторических маршрутов. Мы намерены в Институте сделать путеводители для французских туристов, выезжающих в РФ, и для российских – во Францию. У нас это все, что связано с древней, старой историей, огромные массивы памятников, «Золотое кольцо России», храмы, церкви, исторические места – то же Бородино, Куликово поле, города Петербург, Казань. Здесь с русской православной культурой удачно сочетается мусульманская цивилизация. Это и Байкал, это и маршрут на поезде через всю страну на Дальний Восток.

– И Екатеринбург, наверное, со снесенным домом купца Ипатьева?

– Конечно. Столица Урала сегодня приобрела и современное звучание. Два месяца назад я посетил там музей Ельцина, куда довольно много людей ходит. В нем интересное собрание документов. Мне понравилось, как он сделан, и сама фигура Ельцина, противоречивая…

– Наше общественное сознание в таком взбаламученном состоянии, что сейчас какой вопрос российской истории ни возьми, он попадет в разряд спорных. Как преподнести школьникам эпоху Ивана Грозного?

– Мы готовим 30 брошюр по тем вопросам, где нужно найти разумный баланс восприятия. Иван Грозный ассоциируется с опричниной, насилием и в то же время с реформенными преобразованиями. Десять брошюр уже вышли. В том числе по национальным проблемам.

Особый разговор по Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Недавно опубликована ее многотомная история. Мы сталкиваемся с попытками умалить роль нашей страны в разгроме германского фашизма.

– Сейчас практически к любому периоду или исторической личности применяется эпитет «неоднозначный». А бывают ли вообще в истории непротиворечивые фигуры и эпохи?

– Почему же нет? Величие личности не исключает, что она оценивается по-разному. Кромвель в Англии, Наполеон во Франции, Ленин у нас. Есть однозначные, абсолютно негативные оценки Нерона в Древнем Риме и Гитлера в ХХ веке.

– На днях вы и патриарх Кирилл выступали на открытии в храме Христа Спасителя выставки «Русь и Афон. К 1000-летию присутствия русских монахов на Святой горе». Что за точки соприкосновения у Института всеобщей истории и Московской патриархии?

– Мы создаем многотомную историю русского православного зарубежья. Руководители этого исторического труда, не имеющего аналогов в нашей стране, – российские ученые и митрополит Иларион. Участвуют в нем и ученые из США. Думаю, издание привлечет внимание и за пределами России. Российская история привлекает многих.

Кстати, французы проявляют большой интерес к предстоящему в 2017 году 300-летию Великого посольства Петра Первого в Париж (его визит во Францию состоялся в 1717 году).

РАЗНЫЕ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ И САКРАЛЬНОСТЬ СИМВОЛОВ

– Как вы относитесь к тому, что на Украине сейчас происходит вымарывание исторической памяти о советском периоде развития?

– Это явное пренебрежение к собственной истории. Что прискорбно, особенно в отношении истории Великой Отечественной войны. Мы много лет сотрудничали с украинскими историками и готовы продолжать взаимодействовать.

– Но когда в Петербурге открывается мемориальная доска Маннергейму, это разве не одно и то же? Общество отреагировало неоднозначно.

– Ну и что? Это нормально для демократического государства. У нас и памятник Колчаку поставлен, а раньше считалось, что он хуже Маннергейма. Последний, хотя и был главным в советско-финской войне, но подписывал перемирие…

– Не придем ли мы к тому, что и генералу Власову возведем памятник?

– Нет! Причем тут Власов? Он предал страну, присягу. Это абсолютно однозначная фигура, которая никогда не может быть оправдана. Есть решение Нюрнбергского трибунала, квалифицирующее пособничество гитлеровскому режиму как конкретное преступление.

Есть в истории какие-то сакральные вещи, которые невозможно пересмотреть. Например, победа русской армии в войне 1812 года или в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Такие символические святыни составляют гордость нации в любом государстве.

– Александр Оганович, были ли у вас в последние годы открытия, потрясшие вас? Пересмотрели ли вы какие-то свои взгляды?

– Я не мог предположить, что когда-нибудь прочитаю документы Политбюро и высших органов нашей власти, раскрывающих всю историю страны с 1920-х по 1950-е годы прошлого века. Я изучал международную ситуацию накануне Второй мировой войны и, конечно, по-новому увидел многие события.

Разумеется, некоторая переоценка есть. В принципе, в целом от своих работ не отказываюсь.

Историк не может застывать на догматической позиции. Если обнаруживаются новые факты, подтвержденные документально, взгляды должны корректироваться. В разные эпохи часто меняются и исторические представления. По-моему, такая постановка вопроса правильна. Иначе ни человек, ни общество не смогут развиваться.

Александр Чубарьян: «История волнует меня столкновением людских характеров»

12.10.2016, газета «Культура», Татьяна Медведева

14 октября известный ученый, научный руководитель Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян отмечает 85-летие. Несмотря на почтенный возраст, он полон сил и творческих замыслов, каждый день ходит на работу. «Культура» поздравила юбиляра и предложила поговорить о «науке о людях во времени».

Культура: Любите свою профессию?

Чубарьян: Безусловно. Я уже в школе очень интересовался историей. Помню, как в седьмом классе написал небольшую работу «Башни Московского Кремля». Конечно, это была компиляция, но ее отметили, и я получил похвальный лист. После окончания школы – а у меня была золотая медаль, которая давала преимущество при поступлении в вуз, – я совершенно осознанно выбрал профессию историка. При этом с самого начала мое внимание привлекали сюжеты, близкие к современности. Даже колебался: хотел пойти и в МГИМО. Нравились внешняя политика, дипломатия. В 9–10 классах я составлял справочники государственных лидеров. Потом все-таки предпочел истфак, но и там ориентировался на ХХ век. Дело, которым я занимаюсь, импонирует мне по двум основным причинам. Во-первых, это сопоставление времен и эпох, что позволяет проводить аналогии между современной жизнью и более ранними периодами. Во-вторых, в истории меня всегда волновало столкновение характеров. Поэтому я в институте продвигал и продвигаю такое направление, как изучение повседневной жизни, – мода, нравы, характеры людей, в частности политиков. Это мне кажется крайне увлекательной задачей.

Культура: Сегодня мы видим всплеск интереса к истории – настоящий бум. Споры об учебниках, телевизионные диспуты «стенка на стенку». В чем причина? Ищем ответ на вопрос, кто мы?

Чубарьян: Да, это так. Причем то, о чем вы говорите, присуще не только России. Повышенное внимание к истории отмечается по всему миру. Но у нашей страны есть свои особенности. В СССР изучение истории было достаточно ограничено, а в 1990-е годы произошла архивная революция – она открыла такие вещи, о которых я даже не мог мечтать. Например, стало возможным читать дневники высшего руководства и записи заседаний Политбюро – это позволяет понять, как принимались решения в советском государстве.

Многих людей история влечет с точки зрения возможности сопоставления. Как те или иные вопросы решаются сейчас – и как они решались вчера, сто лет назад. Мы видим огромный спрос на исторические энциклопедии, книги из серии «ЖЗЛ», неугасающий интерес к биографиям русских цариц Елизаветы Петровны, Екатерины II, императоров Павла I, Александра I и других. Рассказы о частной жизни занимают одно из первых мест в мировой историографии. Появились такие темы, как «Голод в истории», «Болезни в истории», «Преступления в истории», «Взаимоотношения мужчин и женщин, отцов и детей в истории».

Культура: При этом наука Геродота остается полем ожесточенных битв.

Чубарьян: Потому что она тесно связана с политикой и идеологией. У руководителей в разных странах есть определенные стремления использовать историю как инструмент современной политической борьбы. И в этом смысле она продолжает оставаться идеологической наукой. А значит, огромное количество споров неизбежно.

Культура: В чем для вас главные уроки минувшего, актуальные для наших дней? При каких условиях страна на подъеме, а когда переживает упадок?

Чубарьян: У каждого государства есть взлеты и падения. Россия поднялась при Петре I как империя. В XIX веке после победы над Наполеоном и Венского конгресса играла ключевую роль в европейской политике. Мы были очень могущественны после Великой Отечественной войны. И эти страницы должны быть основой патриотического воспитания. Когда Россия сильна в самой себе, она объективно имеет возможность стать мощной и вовне. А когда мы слабеем, когда нас раздирают противоречия, как в эпоху Смутного времени, Октябрьской революции и Гражданской войны, мы теряем и в глазах всего мира. Поэтому источник наших подъемов – это состояние внутри страны.

Культура: В Орле установили памятник Ивану Грозному. Как вы оцениваете эту фигуру?

Чубарьян: Я сторонник многофакторного подхода. Есть личности, которые однозначно негативны, сыграли жуткую роль в истории. В ХХ веке – это Гитлер, конечно. Но очень многие деятели неоднозначны, противоречивы, потому и провоцируют горячие дискуссии. Иван IV немало сделал для реформ в России. Но это был жестокий правитель. Не зря назван Грозным. При нем осуществлялась опричнина, он использовал насилие как инструмент политики. Погибла масса людей. Безусловно, противоречивая фигура. Однако это не значит, что мы должны забывать его вклад в реформирование государства.

Культура: Огромные споры вызывают также Ленин и Сталин. Каково ваше отношение к ним?

Чубарьян: Это разные люди, конечно, и по интеллекту, и по влиянию. Я не сторонник низвержения Ленина, но и против другой крайности, когда в советское время мы жили в условиях обожествления его личности. Он оказался у власти, потому что в тот момент страна нуждалась в какой-то альтернативе. Либеральная модель не получилась. А Ленин возглавлял крайнее крыло левой партии. Его точка зрения победила. Он был убежденным марксистом, пытался реализовать на практике многие идеи учителя, которые не подошли для России. Наш институт сейчас готовит большую конференцию «Российская революция и ее место в истории ХХ века». Она пройдет в сентябре следующего года. Помимо русских историков мы ожидаем 200 иностранных ученых. Ленин – сложная фигура, о которой еще долго будут спорить. Но все признают: события Октября 1917 года и его последствия колоссально повлияли на ход мировой истории.

Что касается Сталина, то вокруг него тоже много дискуссий. Мы готовили учебник для средней школы, где описали 1930-е годы прошлого века как своеобразный этап модернизации. Меня за это критиковали как слева, так и справа. Но, думаю, советский вариант модернизации мы расшифровали верно. Он включает в себя строительство промышленности, индустриальных гигантов, развитие науки, образования, культуры. Вместе с тем это коллективизация, проведенная насильственными методами, массовые репрессии, однопартийная система, свертывание демократии. И главное, чего нельзя простить Сталину, – уничтожения сотен тысяч людей, собственного народа. С другой стороны, надо отметить его роль в Великой Отечественной войне и победе. Тем не менее, все потрясения ХХ века – революции, гражданские войны – показывают, что нельзя отстаивать взгляды или правду ценой огромного количества человеческих жизней. Это должны усвоить наши дети.

Культура: А что скажете о четверти века, прошедшей с момента распада СССР?

Чубарьян: Для меня как профессионала это хорошее время. Я жил и формировался в Советском Союзе. Когда начались перемены, почувствовал себя абсолютно раскрепощенным, свободным в выражении своих воззрений. Без всякой оглядки на что-либо. Преодолел самоцензуру, которая у многих из нас была. Воспринял это обновление всей душой и старался реализовать в институте. Но одновременно, конечно, я вижу серьезные недостатки, пробелы и ошибки, сделанные в 1990-е годы.

Главное состояло в реформах, они назрели. А трудности проявились в том, что в результате шоковой терапии и приватизации страна оказалась расколотой между богатством и бедностью. И, к сожалению, не было социальных амортизаторов, которые бы помогли облегчить положение обнищавших слоев.

Культура: Историю можно изучать всю жизнь, но так и не докопаться до истины. Как вы прокомментируете расцвет конспирологии, когда многие процессы, войны, революции объясняются теорией заговора?

Чубарьян: Отношусь к этому негативно. Людям нравятся детективы, тайны. Легче всего неудачи списать на некую «закулису», чем анализировать собственные ошибки. В ходе истории все определяют тенденции развития, а не заговоры.

Культура: А еще людям нравятся мифы. Например, о том, что император Александр I стал старцем Федором Кузьмичем… Многие считают, так и было.

Чубарьян: Ну, это давнишняя история. С моей точки зрения, хотя я и не специалист по тому периоду, она не имеет никакого подтверждения.

Академик Александр Чубарьян принимает поздравления с 85-летием

14.10.2016, ГТРК «Культура»

Один из виднейших отечественных историков, ученый с мировым именем академик Александр Чубарьян отмечает сегодня 85-летие. Исследователь, педагог, организатор – он убежден, что главное условие взаимопонимания, а значит, и взаимодействия – равноправный диалог. «Чем лучше мы сможем узнать, изучить и понять жизнь других государств и народов, – утверждает Чубарьян, – тем полнее и глубже мы оценим роль и место нашей страны в истории и современном мире, ее прошлое и настоящее».

Совсем еще не академик – школьник Александр Чубарьян уже в седьмом классе написал свой первый исторический доклад «Башни Московского Кремля», немного позднее составил собственный справочник о государственном строе и политике ведущих держав мира. После окончания школы Чубарьян поступил на исторический факультет МГУ, чтобы самому разобраться в тенденциях и противоречиях окружающей действительности.

«Я очень люблю всякие сопоставления, сравнения. История – это сравнение нынешней эпохи с прошлой. И второе – сейчас история становится очень интересной, увлекательной. Она перестала быть абстрактной наукой, наукой об общих истинах. А это меня больше всего привлекает в истории», – признается Александр Чубарьян.

На историю Александр Чубарьян смотрит с любопытством психолога. Изучает характеры, столкновения личностей, поиски диалогов. Его главный профессиональный интерес – история минувшего ХХ века и так называемая европейская идея. Тема, кстати, вызвавшая недовольство у советских начальников: «Что за идея такая – космополитизм?» Но Чубарьян оставался спокойно-настойчив. Его работы читали в СССР, Франции, Германии. А в 90-х годах пришла долгожданная для историка свобода.

«Архивная революция в начале 1990-х открыла колоссальные возможности. Я и не мечтал, что увижу документы 1939–1940 годов. Что обсуждалось в высших эшелонах нашей власти, кто, что говорил и как – это очень важно!» – отмечает он.

История –не поле для идеологических и политических сражений, это наука диалога, старается доказать Александр Чубарьян. Об этом пишет книги, проводит конференции, этому учит своих студентов.

«Очень много историков начинают свои исторические исследования, заранее имея в голове ответ и концепцию. Нужен многофакторный подход, он позволяет сопоставить разные вещи. История – как жизнь, она очень многообразна, многопланова и многовариантна», – подчеркивает Александр Чубарьян.

Об этом и историко-культурный стандарт, работу над которым возглавлял Александр Чубарьян. Его главная идея – не просто давать проверенные факты, а с помощью истории научить людей мыслить. Сейчас Чубарьян работает над новой концепцией, благодаря которой гуманитарное образование в нашей стране перестанет быть болевой точкой общества. А еще пишет мемуары – о тех самых личностях и характерах, которые и сделали его историком.

Выдающемуся ученому, академику, специалисту по новейшей истории России Александру Чубарьяну – 85

14.10.2016, Первый канал, Александр Ботухов

Александр Чубарьян и сейчас весь в работе: проводит исследования, возглавляет научные комиссии, постоянно в командировках. При этом остается страстным футбольным болельщиком, а еще пишет книги.

За свою многолетнюю научную деятельность историк Александр Чубарьян написал более 20 книг, а первый исторический труд – еще в школе, в пятом классе, о Московском Кремле. Эта небольшая работа, признается академик, по сути, определила его будущее.

«Я, начиная с 8-го или 9-го класса, стал составлять словарь политических деятелей, которые существуют в мире сегодня, в мое время, политических партий и так далее. Мне нравилось это занятие, мне было интересно. И поэтому, когда я поступил учиться, было ясно, что я буду заниматься XX веком», – рассказывает Александр Чубарьян.

В этом веке, богатом на события, Чубарьян увлекся внешней политикой Советского Союза и стал главным специалистом по этой теме. Больше десяти лет преподавал ее будущим дипломатам в Дипакадемии. А однажды даже стал участником внешнеполитического процесса. Редкая удача для историка. В конце 1980-х годов его вызвали в МИД для важного поручения – передать секретные документы о пражских событиях 1968 года тогдашнему руководству Чехословакии.

«Теперь я вспоминаю об этом с некоторым даже удивлением, потому что это были секретные документы. Мне дали папочку, я положил ее в портфельчик, утром сел на такси, поехал в аэропорт, в экономический класс, сел как простой гражданин, прибыл в Прагу, чтобы вести документы генеральному секретарю Чехословацкой компартии», – вспоминает Александр Чубарьян.

Заслуги ученого признаны не только на родине, где более четверти века он был директором Института всеобщей истории РАН, но и за рубежом. За сотрудничество Франция наградила Чубарьяна одной из высших своих наград – орденом «Почетного легиона». А Германия – офицерским крестом ордена «За заслуги перед ФРГ».

«Его роль в сегодняшних наших связях с мировым сообществом очень важна. Потому что он сохраняет все академические связи. Тут важно понимать, что он был президентом ассоциации европейских историков, а еще человеком, который входил в самые разные международные сообщества», – отмечает Михаил Швыдкой.

В изучении истории, объясняет Александр Оганович, самое сложное – быть объективным. Но именно это больше всего ценится в исторической среде. Поэтому, когда несколько лет назад встал вопрос о создании единого исторического стандарта, на основе которого в России появилось несколько учебников по истории, научную группу возглавил именно Александр Чубарьян.

«У нас ходячая фраза: “История не терпит сослагательного наклонения”. Я против этой фразы, против этой идеи. Вот, например, был бы не Ленин, а кто-то другой, изменило бы это события? Да. В какую сторону? Это очень увлекательно. Это многовариантность. Я молодым своим говорю: история также многовариантна, как ваша жизнь», – отмечает Александр Чубарьян.

В свои 85 лет Александр Чубарьян по-прежнему активно занимается наукой. Преподает, читает лекции молодым историкам и страстно болеет за «Динамо», ведь футбол, признается академик, – еще одна любовь всей жизни, как и история.

«Раз человек живет, он должен жить полноценной интересной жизнью. Я стараюсь сохранять те привычки, которые у меня есть. Скажем, я могу ночью переживать, что мое любимое «Динамо» вчера проиграло во второй лиге. Жизнь в принципе – это прекрасно», – говорит Александр Чубарьян.

Академик РАН Александр Чубарьян отмечает 85-летие

14.10.2016, ТАСС, Михаил Метцель

Ученый активно продолжает свои исследования и строит прогнозы развития отношений России и Европы, а также готовит аналитическую записку о состоянии гуманитарного знания в стране

МОСКВА, 14 октября. /ТАСС/. Научному руководителю Института всеобщей истории РАН, президенту Государственного академического университета гуманитарных наук (ГАУГН), доктору исторических наук и академику РАН Александру Чубарьяну исполняется 85 лет. Ученый активно продолжает свои исследования и строит прогнозы развития отношений России и Европы, а также готовит аналитическую записку о состоянии гуманитарного знания в стране, которую намерен представить Президенту. Об этом Чубарьян рассказал ТАСС.

«Я работаю над тремя вещами: у меня несколько лет назад выходила книга “Российский европеизм”. Сейчас я работаю над новой книгой по Европе, которая условно будет называться “Будущие отношения России и Европы в контексте прошлого и настоящего”», – поделился своими планами академик. Эта работу Чубарьян намерен завершить к концу следующего года. А в декабре 2016 года он собирается представить Президенту России Владимиру Путину аналитическую записку о состоянии и перспективах гуманитарного знания в современной России.

«Третий вопрос: я второй или третий год пишу, с моей точки зрения, о наиболее важных и интересных воспоминаниях своей жизни», – добавил он. Этот труд может быть завершен к концу 2017 года.

Кроме того, академик принимает активное участие в разработке единой концепции преподавания истории в школах, на основании которой уже созданы три линейки учебников. «Осталось по этому вопросу решить, что преподавать в 11 классе. Я думаю, что к концу года вопрос будет решен совместно с министерством (образования и науки. – Примеч. ТАСС). И, кроме того, сейчас мы заняты разработкой такой же (единой) концепции по обществознанию», – отметил Чубарьян.

Путь в науке

Александр Оганович Чубарьян родился 14 октября 1931 года в Москве. Его отец был известным библиотековедом, а мать работала заведующей отделом в Центральной научной сельскохозяйственной библиотеке Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина (ВАСХНИЛ).

В 1955 году Чубарьян окончил исторический факультет Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова. В 1959 году защитил в Институте истории АН СССР кандидатскую диссертацию по теме «Брестский мир и позиция стран Антанты». В 1970 году защитил в Институте истории СССР АН СССР докторскую диссертацию по теме «В.И. Ленин и формирование советской внешней политики (1917–1922)».

В Институте истории АН СССР с 1958 по 1988 год прошел путь от младшего научного сотрудника до заведующего отделом истории международных отношений. А в 1988 году стал его директором и занимал этот пост до 2015 года, после чего занял должность научного руководителя Института.

О наградах и достижениях

Чубарьян – создатель нового направления отечественной историографии – изучения европейских идей и европейской истории. Автор более 350 научных работ, в том числе ряда монографий.

С 2007 года является членом комиссии по вопросам религиозных объединений при правительстве РФ, входит в состав Российского совета по международным делам. Был председателем экспертного совета Высшей аттестационной комиссии РФ по истории (1999–2007), членом Совета по науке, технологиям и образованию при Президенте РФ (2001–2012), Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России при Президенте РФ (2009–2012).

Кроме того, он является председателем Национального комитета российских историков, Всероссийской общественной организации «Ассоциация учителей истории и обществознания», Международной ассоциации институтов истории стран СНГ. Сопредседатель Российского исторического общества. Входит в состав попечительских советов Российского научного фонда и фонда «История Отечества».

Чубарьян имеет множество государственных наград, среди которых ордена «Знак Почета» (1976), «За заслуги перед Отечеством» I, II, III и IV степеней.

Как Александр Чубарьян попал в историю

13.10.2016, «Российская газета», Елена Новоселова

Возраст мудрости: секреты этой науки раскрывает известный историк.

Как попасть в учебник истории? О чем следует написать фантастический роман? Какие преимущества возраста мудрости? Эти вопросы «РГ» обсудила с известным историком и академиком РАН Александром Чубарьяном в канун его 85-летнего юбилея.

Александр Оганович, а знаете, что у вас есть полный тезка, который пишет фантастические романы? Какой сюжет из нашей истории вы бы ему посоветовали взять за основу новой книги?

Александр Чубарьян: Один его роман я читал. Но, если честно, не очень люблю фантастику. Всю жизнь меня привлекали реальные истории с хорошим концом. А что касается писательского хода на исторический сюжет, пожалуйста: долгое время у нас существовало направление, которое отрицало фактическую историю, целые эпохи. Например, Киевскую Русь, исходя из того, что знаний у нас о ней очень мало, да и те основаны на летописях. Чем не повод взяться за научную фантастику по этой теме?

Вы никогда не жалели, что выбрали из всех наук историю, самую зависимую от «времен и нравов» науку?

А.Ч.: Никогда. Потому что с детства был достаточно политизированным человеком. В старших классах завел тетрадь, куда собирал сведения о крупнейших политических деятелях и партиях всего мира. Если бы в то время была развита политология, может быть, я пошел бы туда. Меня не смущали ни некая конъюнктурность, ни зависимость от «времен и нравов». Поэтому, выбирая историю, не сомневался, что это должен быть период близкий к современности. Мне всегда нравилась идея сопоставления разных эпох, прошлого и настоящего. Я окончил школу с золотой медалью и подумывал об Институте международных отношений. Но отец, человек очень мягкий, на этот раз осторожно, но настойчиво посоветовал выбрать классический университет. Так я попал на истфак МГУ.

Были ли вы участником событий, которые потом вошли в учебники истории?

А.Ч.: Да, много чего в жизни происходило… В качестве научного эксперта, например, стал членом группы, которая в 1989 году была создана Верховным Советом, чтобы дать политическую оценку пакту Молотова– Риббентропа. Это было решение по одной из важнейших тем истории XX века.

Еще один эпизод прямо связан с политикой. В начале 90-х годов в Чехословакии проходила большая конференция, посвященная событиям 1968 года. Было решено передать чехословакам некоторые документы из архива МИДа. Мне вручили эти документы, я положил их в портфельчик, на следующий день сел в самолет и как частное лицо обычным рейсом в экономклассе доставил в Прагу. Как будто бы вез не секретные и очень ценные исторические бумаги, а какие-то предметы домашнего обихода.

На моих глазах теплела «холодная война». Многие годы, с конца 60-х, был членом советско-американской комиссии по общественным наукам. И хотя это было жесткое время, мы собирались каждый год, попеременно – то в Советском Союзе, то в США. Я познакомился, к примеру, с Бжезинским, Киссинджером, с другими политиками и известными деятелями США. Мне кажется, это был весьма полезный опыт взаимодействия в острый период «холодной войны». Мы вырабатывали экспертные заключения, которые направлялись официальным властям. Кстати, обсуждали вопросы, связанные не только с историей, но и с политическими сюжетами.

Человек, который столько лет наблюдает за жизнью стран и народов, наверное, может уже и предсказывать… В книге «Европа в XX веке: история и перспективы», изданной в США, вы уже это делали. Как вам кажется, что будет с Европой? Какие перспективы у наводненного беженцами континента?

А.Ч.: Меня всегда интересовала не просто Европа, а европеизм. Все чаще размышляю над тем, что будет с Европой, имея в виду не только конкретные сиюминутные события, которые произошли в связи с беженцами, но и более общие вопросы, например, отношения России и Европы. А это не константа, она всегда зависела от внутреннего состояния и нашей страны, и континента. Для меня сегодня очевидно, что европейский проект, который родился после Второй мировой войны и привел к объединению Европы, состоялся во многом не в той форме, которую планировали отцы-основатели. Они мыслили Европу как полное единство с общим правительством и без границ. Европейский проект оправдал себя в экономическом плане, сложилось общее образовательное пространство. Европейской мобильности можно позавидовать.

Но жизнь показала, что культурно-историческая идентичность разных европейских стран никуда не уходит. Ни Франция, ни Германия, ни тем более Англия, а также, например, восточно-европейские страны своей национальной спецификой жертвовать не собираются, какие бы благородные идеи им не предлагались взамен. Приняв определенные правила игры, многие страны не согласны с тем бюрократическим контролем, который установился на континенте. Интеграция, конечно, никуда не денется, но национальный акцент в европейском проекте станет гораздо ощутимее.

Европа избавляется от зависимости Соединенных Штатов. Это еще один нюанс. «Эрозия» идет прежде всего по линии экономики. Начиная с XIX века, так называемое европейское равновесие складывалось из взаимодействия разных стран, в том числе и России. Это опять актуально. Посмотрите на двусторонние отношения: скажем, если Франция слишком активизирует связи с Россией, немцы начинают нервничать, это нарушает баланс европейских сил, и они активизируют сотрудничество с нами, и наоборот.

Брекзит раскачает баланс, о котором вы говорите?

А.Ч.: В европейских проектах с XVI века две страны, Англия и Россия, всегда были как бы на «периферии». Англия считалась не совсем Европой, потому что находится «где-то на островах», а Россия – «где-то в Азии». Но не это сейчас меняет классический облик континента. Сегодня всеми признано, что Россия – органическая часть Европы в сфере и политики, и экономики, и в культурном плане. Естественно, со своей спецификой на основе особенностей российской идентичности. В целом формируется европейское единство.

Европа переживает сложный процесс трансформации своего лица. Позиционировавшаяся на христианских ценностях, она получила явный исламский компонент. И мне кажется, что нынешним европейским лидерам не совсем ясно, что же им предстоит. Пока они занимаются исключительно прагматикой.

Александр Оганович, вы начали работать в те времена, когда ссылки на классиков марксизма-ленинизма были обязательны даже в дипломных работах. Сейчас историку работать легче или сложнее?

А.Ч.: Цитаты из классиков были ритуальной частью работы. Не достоинство, но обязательное условие. Нет цитат – работа плохая, и точка. Завидую современным молодым ученым, которые не знали, что это такое. Новая историческая наука стала в России абсолютно другой, а ученый-историк раскрепощен. Но и ответственности, самоцензуры стало больше. Историку работать в этой ситуации и легче, и в то же время сложнее. Сложнее потому, что в жесткую эпоху марксистко-ленинских цитат он особенно не утруждал себя вопросами теории, повторял то, до чего додумались классики. А теперь сам должен на них ответить. Это интересно.

Вы пользуетесь сейчас этой свободой?

А.Ч.: Я сразу же принял дар Интернета и новые веяния в исторической науке. Сейчас разрабатываю сразу три темы. Во-первых, готовлю большую статью о состоянии гуманитарного знания в России и современном мире. У нас гуманитарные науки явно недооценены. Во-вторых, работаю вместе с другими учеными над проектом открытия Центра когнитивных наук, который объединит биологов, генетиков, психологов, нейрофизиологов, лингвистов, историков. Ну и, в-третьих, продолжаю изучать влияние исторического прошлого на будущее Европы.

В канун вашего юбилея хочется спросить, чем отличается возраст мудрости? Глядя на вас – работоспособностью, умением мыслить современно, замечать вокруг себя прекрасное, в частности красивых женщин… Что добавите?

А.Ч.: Вряд ли можно составить некое единое пособие для пожилых людей, ведь старость приходит ко всем по-разному. Своим преимуществом считаю то, что для меня меньшую роль стали играть мелочи. Не то, чтобы их совсем не замечаешь, но начинаешь ощущать, что все в жизни настолько тленно, что обращать внимание на пустяки и глупости не стоит. Я человек, конечно, достаточно карьерный, но вот сейчас замечаю, что стал чаще задумываться о вечных ценностях, поэтому почти не обращаю внимания на неурядицы и негативные оценки в общении с окружающими, сотрудниками. Приходит и большая терпимость. Всю жизнь был очень эмоциональным и вспыльчивым, но сейчас замечаю, что стало гораздо больше понимания окружающих, что очень важно. Появилось ощущение ценности прожитого дня. И оно становится все более очевидным и насущным.

И еще. К вере так и не пришел, но стал понимать тех, кто видит в религии свой путь, а, в общем, в каждом возрасте есть своя прелесть. Это важно помнить особенно, как вы выражаетесь, в возрасте мудрости.

Дилетанты.net.

Российские и зарубежные ученые будут бороться с манипуляцией историческими фактами

09.11.2016, «Российская газета» Госдумы РФ /ТАСС, Елена Новоселова

Спекулянтов на истории России, а также дилетантов, живущих в мире мифов и информационных войн, теперь будет меньше. Позиция российских историков по острым и сложным вопросам нашего прошлого до сих пор, по мнению специалистов, весьма вяло распространявшаяся за рубежом, теперь будет услышана. На это надеются члены Комиссии по международным делам, чтобы помочь выработке объективного подхода к оценке истории.

Комиссия появилась летом этого года в рамках Российского исторического общества. И на данный момент в нее вступило 22 иностранца, в том числе такие уважаемые в мире историки, как постоянный секретарь Французской Академии Элен Каррер д’Анкосс, директор Австрийского института по изучению последствий войн имени Больцмана Штефан Карнер, председатель Китайского исторического общества Ли Де.

В Москве прошло второе заседание новой структуры.

Зачем нужна еще одна комиссия по истории и не будет ли она похожа на просуществовавшую три года Комиссию по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России, «Российской газете» объяснил ее председатель, научный руководитель Института всеобщей истории РАН, академик РАН Александр Чубарьян.

Александр Чубарьян: Главная цель комиссии – наладить и активизировать связи с нашими коллегами за рубежом. И это весьма сейчас актуально.

В стране у нас идет научный диалог по поводу искажения истории и научных методов борьбы с ними. И в мире ситуация непростая. Однако ученые стран Европы, Азии и других континентов выдержали проверку санкциями.

Не свернуты научные связи, развиваются научные контакты. К примеру, на заседании новой комиссии вчера речь шла об общем проекте для стран-участниц «Россия в мире».

Александр Оганович, напрашивается вопрос: чем новая структура будет отличаться от известной, но закрывшейся комиссии? Там было «противодействие фальсификации», здесь «выработка объективного подхода»?

А.Ч.: Эта комиссия международная. В ней представлены уже сегодня более 20 зарубежных ученых. И главная ее цель самая конструктивная – развитие диалога и подготовка совместных проектов.

Выйдет ли международная комиссия за рамки научного диалога, сможет ли влиять, например, на развенчание информационных войн с их манипуляцией историческими фактами?

А.Ч.: Естественно, комиссия не может решить сложные и болезненные исторические проблемы, не может и заменить собой конкретных ученых, которые работают над освещением всего исторического процесса. Это лишь орган координации и согласований. Но сам факт, что мы собираемся вместе и обсуждаем различные исторические темы и вопросы, конечно, уже определенный вклад в то, чтобы противодействовать информационным войнам. Потому что комиссия – это диалог и обсуждение, а отнюдь не противостояние.

Самые острые и болезненные моменты недопонимания в истории у российского общества с Польшей, Украиной, Прибалтикой… Входят ли в новую комиссию ученые из этих стран?

А.Ч.: Да, здесь представлены Литва, Эстония и Польша. Входит в комиссию и украинский академик Петр Толочко – директор Института археологии НАН. И мы рассчитываем, что именно через новую структуру будем наращивать свои контакты с теми странами, с которыми сегодня нет научного общения.

Ваша встреча происходит на фоне Международной научной конференции «Россия и Европа: исторический опыт взаимодействия и взаимопонимания. XVIII–XX века». Возобновились споры западников и славянофилов?

А.Ч.: В том противостоянии, которое сейчас наблюдается между Россией и европейскими странами, опять поднимают на щит исторические вопросы. Впрочем, это оживление не новость. О том, что Россия вообще не принадлежит Европе, а, наоборот, противостоит ей, начинают говорить на Западе периодически, с глубокой древности. Сегодня мы как будто вернулись на 150 лет назад во времена западников и славянофилов. Общий теоретический вопрос «Европа или не Европа?», мне кажется, сейчас приобретает особую остроту. Споры, является ли Россия Европой, особенно оживились в Евросоюзе. Впрочем, дискуссии о том, что такое Россия и как она связана с миром, идут и в нашей стране.

Не может ли случиться так, что ученые посовещаются-посовещаются и решат: «Россия не Европа»?

А.Ч.: Абсолютно невероятное ожидание. Россия – европейская страна. Другое дело, что страны Европы – это не абсолютное подобие друг другу. Из того, что у нас разный менталитет и разные пути, вовсе не следует, что мы находимся на разных континентах. Общий исторический процесс нас объединяет. Это краеугольный камень всех докладов, которые заявлены на конференции. А в Москве собрались представители разных стран Европы, в том числе и Великобритании, с которой у нас напряженные отношения. Вы же их слушали. В выступлениях как наших, так и зарубежных коллег в основном рассматриваются двухсторонние отношения: Россия–Австрия, Россия–Германия, Россия–Литва. Посмотрите, как звучат названия секций: «Россия в европейских дискурсах и Европа и Запад в российских дискурсах XVIII–XX веков» или «Россия и Европа: пространство образования и культуры».

Секцию «Россия – Европа: вехи совместной истории» ведет профессор Джеффри Алан Хоскинг из Университетского колледжа Лондона! Но ведь это все показывает нашу неразрывную историческую связь.

Особенно важна в контексте рассуждений, Европа ли Россия, тема «Россия–Европейский Союз». И я надеюсь, почти уверен, что у нас получился конструктивный диалог.

Год 2017

Чубарьян: «Ученые не будут копировать “Краткий курс истории партии”»

24.01.2017, «Российская газета», Елена Новоселова

Научный руководитель Института всеобщей истории и сопредседатель Российского исторического общества Александр Чубарьян подвел итоги первого заседания Организационного комитета по подготовке и проведению мероприятий к 100-летию революции 1917 года.

Он подчеркнул, что на заседании комитета был принят лишь предварительный план, который обязательно будет дополняться. Впрочем, уже сейчас в нем более ста мероприятий, многие из которых региональные. В них примут участие главные научные и образовательные центры нашей страны.

Событийный пик придется на 2017-й, но и в последующие годы тема революции не уйдет. «Мы сейчас рассматриваем революцию с февраля 1917 года и заканчиваем концом Гражданской войны. Значит, мероприятия будут проходить вплоть до 2020 года», – пообещал академик и отметил, что «пафос всех членов оргкомитета состоит в том, чтобы продемонстрировать разницу во мнениях, но, главное, чтобы все шло в рамках научного обсуждения, диалога и дискуссии, а не приводило к расколу общества».

Чубарьян рассказал, что в Оргкомитете нет идеи добиться «какого-то вердикта, какой-то установки, чтобы трактовать какие-то события только так, а не иначе»: «На заседании были обозначены сюжеты, которые обязательно будут дискутироваться. Это сама Февральская революция и соотношение ее с Октябрем. Ведь освещение пути от одной революции к другой было скопировано с “Краткого курса истории партии”, когда о Феврале говорилось без позитива. Все освещалось через призму большевиков». По мнению историка, для ученых, изучающих период столетней давности, в частности, 1917 год, осталась масса вопросов. Среди них деятельность Временного правительства и выборы Учредительного собрания.

Александр Чубарьян уверен, что события 2017 года в России привлекут большое внимание за рубежом. «Только во Франции запланированы четыре конференции, причем главная – в Сорбонне. Будут мероприятия в США, Англии. Но и у наших соседей, в частности, в Польше и Прибалтике, где 1917 год связывают с получением независимости».

Александр Чубарьян: «1917 год не должен повториться»

01.02.2017, РИА Новости, Антон Размахнин

23 января в Москве начал работу Организационный комитет по подготовке и проведению мероприятий, посвященных 100-летию Российской революции 1917 года. Оргкомитет образован Российским историческим обществом по распоряжению Президента России Владимира Путина. О том, в чем значение тех событий для сегодняшней России, в интервью РИА Новости рассказал академик РАН Александр Чубарьян – сопредседатель Российского исторического общества, научный руководитель Института всеобщей истории РАН. Беседовал Антон Размахнин.

– В чем, по-вашему, состоят уроки революции 1917 года для современной России?

– Моя точка зрения, что главный урок 1917 года для нас прост. Это не должно повторяться. Это не лучший способ разрешения социальных противоречий. Потому что революция связана с насилием и жертвами.

Маркс определил, что революция – это локомотив истории, и роль их действительно была огромной. И во Франции, и в Англии, и в России – причем у нас масштабы были даже больше. Но я думаю, что опыт революции, которая сопровождалась таким количеством жертв с разных сторон, совершенно очевидно говорит: достаточно таких революций! Поэтому я уверен, что у молодежи должна быть прививка против революции, поскольку в 1917 году это событие раскололо нацию. И сотни тысяч, миллионы людей погибли с обеих сторон –граждане нашей страны.

Основная моя точка зрения в том, что разные идеи и конфронтации между разными общественными силами не должны сопровождаться физическим уничтожением другой стороны. Мы привыкли методологически противопоставлять реформы и революции. Путь реформ более конструктивен, более удобен для нации, для населения, нежели насильственная конфронтация.

– Как сейчас, в год столетия российской революции 1917 года, ее наследие осмысляется в мире?

– Поворот «влево» – в сторону большей социальности государства – был очевиден во всем мировом развитии первой половины ХХ века. Это, кстати, в первую очередь объясняет мировой интерес к российской революции 1917 года. Правда, у нас в стране лозунги справедливости оказались в противоречии с реальностью…

Что касается мирового интереса к российской революции, то он особенно высок в странах, которые непосредственно затронули наши события 1917 года. Это прежде всего Финляндия, Польша, страны Балтии – ученые из этих стран участвуют в совместных проектах, посвященных столетию революции. Независимость этих государств напрямую связана с российскими событиями 1917 года.

Но есть интерес к этим событиям и в других странах. Например, на одно из наших научных мероприятий прибудет делегация из стран Латинской Америки – причем за свой счет! Свою тему, связанную с российской революцией 1917 года, коллеги обозначили как «Левая альтернатива в ХХ веке».

– Во Франции революция стала не просто уроком, но и частью национального менталитета. Как обстоит с этим дело в России, способен ли 1917 год стать частью нашей идентичности?

– Что значит «может»? Мы жили, простите, 70 лет по заветам русской революции! Конечно, советская власть абсолютно сформировала менталитет, идеологию, все, что хотите. Мы ушли от этого лишь в 1991 году. В годы перестройки любили обсуждать, насколько советский строй и конкретно сталинское время являются аномалией и отходом от «ленинских норм», а насколько они были органическим продолжением революции. Вот это одна из тем, которые мы можем сейчас обсуждать.

Сейчас по-новому осмысляется и Гражданская война. У нас превалирует точка зрения, что есть своя правда и у белых, и у красных. Что вызывает, конечно, дискуссии в нашем обществе – не всем нравятся памятники Колчаку в Омске и тому подобное. Но это нормальная дискуссия, которая идет. Это непростой процесс. Думаю, в сознании должна победить мысль, что «продолжать Гражданскую войну» – это не просто неконструктивно, но трагично. Поэтому проблему примирения мы обсуждаем уже много лет; думаю, это серьезная и важная задача.

Что же касается самой Франции… Я был в 1989 году в Париже в составе нашей государственной делегации на 200-летии Французской революции. Тогда руководитель нашей страны выступал в Сорбонне. Ну, это было довольно жаркое обсуждение. Оно касалось как раз Французской революции, причем водораздел проходил не между нами и присутствовавшей аудиторией, а между французами! Двести лет уже эти страсти продолжают кипеть даже в таком респектабельном учреждении, как Сорбонна.

История лишь постепенно становится историей. Нельзя превращать ее в заложницу политики, как и политика не может быть заложницей истории. Это в теории, а на практике, увы, мы наблюдаем такое сплошь и рядом…

Академик Чубарьян: «Мир стоит перед выработкой новой парадигмы развития»

01.02.2017, ТВЦ

Академик Александр Чубарьян в эфире «ТВ Центра» рассказал о новых веяниях в мировой политике, изменении оценок прошлого и готовности историков разных стран найти общие подходы к спорным вопросам.

Политические события в США и многих других странах показывают, что в год 100-летия российской революции мир вновь оказался на пороге больших перемен. Так считает один из ведущих российских историков академик Александр Чубарьян. Он стал гостем программы «События. 25-й час», которую провел Алексей Фролов.

– Я думаю, что мир стоит перед выработкой новой парадигмы развития. Послевоенная система уходит в прошлое. И это не потому, что кому-то хочется ускорить или затормозить этот процесс. Это объективное развитие событий.

В мире существуют очень полярные взгляды на революцию 1917 года. Есть разные слои общества с разными представлениями. Мне кажется, что они имеют и разные взгляды на историю. История вообще лучше, когда она вне политики. А так она используется различными политическими силами. Текущие политические интересы очень сильно влияют на оценку тех или иных событий. Причем, даже очень часто мы видим специальное искажение исторической правды. И тем более возрастает роль объективного анализа исторических событий. В понятие объективности входит то, что могут быть разные точки зрения. Сам по себе диалог уже есть признание другой точки зрения.

Александр Чубарьян: «Прошлое не умирает»

12.01.2017, ОТР, Леонид Млечин

Леонид Млечин: Есть страны, отношения с которыми не слишком хороши почти исключительно по причинам исторического свойства. Единственный способ преодолеть вражду – честно относиться к прошлому. Беда в том, что оно часто крайне несимпатично, оттого и вспоминать не хочется. И мы передаем трагическое наследство новым поколениям.

(Титр: Прошлое не умирает)

Л.М.: Академик Александр Чубарьян, научный руководитель Института всеобщей истории Российской академии наук – не только автор трудов по внешней политике, но и прирожденный дипломат. В отличие от сотрудников Министерства иностранных дел он улаживает не текущие дела, он занят минувшим. Однако же дела давно прошедших лет не менее болезненны. История продолжает определять нынешнюю политику. И в отличие юриспруденции в истории не существует срока давности, избавляющего от ответственности.

Александр Чубарьян: Один из путей преодоления стереотипов, с моей точки зрения, это мое личное мнение, если говорить об истории, – это, во-первых, как можно больше правды. Я помню, когда первый раз возник вопрос о Катыни, я был причастен к этому делу, и тогдашнее руководство страны высказало мысль, что это ухудшит отношения – обнародование нашей ответственности за это дело. Меня даже попросили, я ездил в Польшу и встречался там с довольно известными людьми. Когда приехал, я говорю, что «они все говорят, что, наоборот». И действительно, наоборот.

Л.М.: Катынь – может быть, самая болезненная проблема, доставшаяся России в наследство от советской системы. Немалое число наших сограждан все еще полагает, что расстрел польских военнопленных – дело рук фашистов, и на этой точке зрения надо стоять. Немногие знают, что Главная военная прокуратура России возбудила уголовное дело № 159 о расстреле польских военнопленных из Козельского, Осташковского и Старобельского спецлагерей НКВД в апреле–мае 1940 года. Материалы следственного дела доказывают наличие события преступления. Я цитирую: «Массовое убийство органами НКВД весной 1940 года содержавшихся в Козельском, Старобельском и Осташковском лагерях НКВД 14 522 польских военнопленных». Они были расстреляны выстрелами в затылок в Катынском лесу, в тюрьмах управления НКВД Смоленской, Ворошиловоградской, Калининских областей и захоронены в Козьих горах, селе Медном Калининской области и в лесопарковой зоне Харькова.

Руководитель следственной группы Главной военной прокуратуры признал Сталина и приближенных к нему членов Политбюро, руководителей НКВД и исполнителей расстрелов виновными в уничтожении польских граждан. Но это особый случай. В основном прошлое нуждается не в юридических вердиктах, а в оценках историков. Так была создана комиссия российских и польских ученых.

А.Ч.: В чем особенность проекта –это не просто научное дело, а мы привлекли к нему и учителей. Была одна встреча с польскими учителями, которые приезжали в Москву, и группа наших учителей ездила в Польшу. И вот родилась идея подготовки какого-то совместного учебного пособия для школы. Не скрою, что стимул, импульс был дан нашим сотрудничеством с Германией. Это вообще стало неким эталоном, который вызвал цепную реакцию по разным странам. Мы выпустили XX век с немцами, сейчас делаем, кстати, XVIII–XIX века. И польские коллеги пошли по тому же варианту.

Л.М.: Принято считать, что поляки не приемлют критики, зато охотно критикуют других, и немыслимо сказать поляку, что он не прав. Многие полагают, что это проистекает из особенностей польского менталитета: амбициозности, претензий на непогрешимость. Но поляки не одни такие.

А.Ч.: Переговоры проходят абсолютно нормально, никакой политики тут нет, политика только есть постоянно в интерпретации исторических событий. Это, конечно, довлеет, к сожалению, и над историками тоже. Если с немцами мы начали с XX века, то, не скрою, я решил, что наименее острым будет XIX век, что, конечно, оказалось не совсем так. Были два польских восстания, естественно. В результате переговоров был написан совместный текст. Техника такая: часть глав пишут поляки, а наши вроде как соавторы выступают, а часть пишут наши и посылают в Польшу. XIX век мы приготовили.

Л.М.: После раздела Речи Посполитой к Российской империи отошла значительная часть ее территории и населения. Поляки не смирились с разделом. Одно восстание следовало за другим. В российском обществе поляков воспринимали как бунтарский народ и упрекали за неблагодарность.

А.Ч.: У нас очень поменялось отношение к польскому восстанию. Ведь когда оно было, наша российская общественность в отношении к тому и другому восстанию была расколота почти пополам. Часть одобряла поляков, это были те круги в российской интеллигенции, которые критиковали царизм, поэтому всякое выступление против царизма приветствовалось. С другой стороны, была группа известных людей, и Пушкин был в их числе, которые критиковали поляков, что они неблагодарные, что они получают, находясь в составе Российской империи, то, что хотят, и так далее. Между прочим, это было нами преодолено все-таки в ходе работы. Мы представили обе точки зрения.

Л.М.: Тесть Владимира Ильича Ленина, офицер-артиллерист Константин Игнатьевич Крупский служил в Царстве Польском. Он изучал польский язык и сочувствовал польским повстанцам во время национально-освободительного восстания 1863–1864 годов, когда в России многие возненавидели поляков.

«Мы жили в Польше, – вспоминала жена вождя Надежда Константиновна Крупская. – Национальное угнетение Польши царизмом нельзя было не чувствовать. Мой отец примыкал к движению русского офицерства, стоявшего во время польского восстания на стороне поляков».

Давний страх поляков перед Россией – это страх генетический, рожденный тремя разделами Польши, послевоенным насаждением коммунистического режима, страхом перед тем, что придут русские войска.

А.Ч.: Мы привели, кроме того, также параллельно два стихотворения, одно Мицкевича, довольно критическое в отношении русских, в названии есть слово «москаль», и оно вызывало больше возражений у нас тут, у моих коллег. И привели Пушкина, который тоже насчет ляхов польских высказывался довольно категорически. И вот в таком духе мы строили работу. Самое интересное, что мы весь проект назвали «Пути преодоления исторических стереотипов». Поэтому, я думаю, уже само название говорит о цели всего этого дела.

Леонид Млечин: Надо закрыть ту главу истории, в которой поляки и русские ненавидели друг друга. Это тяжелейшая задача, но выполнимая. То, что Россия сказала правду о Катыни, произвело большое впечатление на поляков и в значительной степени погасило ненависть, копившуюся десятилетиями.

А.Ч.: У нас есть такой же проект, продолжается с немцами. Делаем такой же с Австрией, и на очереди Израиль. И я вам должен сказать, что наиболее чувствительная – это Польша. В Польше история дает слишком много сконцентрированного негатива, который был в отношениях между нашими странами.

(Титр: Старые и новые обиды)

Л.М.: В Европе нет другой страны, в которой история так бы присутствовала в дне сегодняшнем, как в Польше. Российско-польские отношения не могут выбраться из замкнутого круга. Чтобы начать новый диалог, надо разобраться с прошлым, а как только обращаются к прошлому, старые обиды дополняются новыми.

А.Ч.: Трудных вопросов в Польше больше, чем с какими-либо другими странами, что, конечно, объяснимо, и, с другой точки зрения, тоже странный феномен, потому что мы соседи, и у нас очень много общего и с точки зрения близости, и прочее-прочее. Но так как-то получилось.

У нас есть теоретическая глава в томе о XIX веке, которая посвящена тому, как возникают стереотипы, и какие можно найти пути их преодоления. Вообще, эта тема очень популярна в мировой науке. Сейчас она называется «Образ другого».

Л.М.: Есть установленные наукой истины, не подлежащие пересмотру. Но обстоятельства, связанные с возникновением Второй мировой, ход войны, судьба Восточной Европы после разгрома Германии, все это темы, требующие кропотливого изучения. Речь не идет о том, чтобы обязательно во всем соглашаться с соседями. Но и нет никакой нужды в том, чтобы превращать историческое пространство в поле боя. Напротив, это поле сотрудничества ученых, и очень нужны совместные комиссии историков.

А.Ч.: Для меня было большим откровением, что у нас не было больших разногласий по истории XX века с немцами. Мой партнер, главный директор Института истории Новейшего времени в Мюнхене, очень известный немецкий историк консервативного направления, даже дал интервью и сказал, что у нас по истории XX века с нашими российскими коллегами не было никаких принципиальных расхождений. Самое интересное, что у нас с ними главное расхождение было не по немецким делам, а по польским. Мы написали одну главу специально по пакту Молотова–Риббентропа. Они дали главу, но из-за того, что мы не договорились по 1939 году по польским делам, то мы дали свою главу.

Л.М.: «Поляки и русские очень чувствительны в вопросе о том, принадлежат ли они к Европе», – писал американский славист Сэмюэль Харпер. Поляки уверены, что в большей мере позаимствовали от западной цивилизации, чем русские или даже немцы. Никогда нельзя точно сказать, поляки ли больше презирают русских или немцы – поляков. Можно ли избавить отношения между нашими странами от груза прошлого и от этих стереотипов?

А.Ч.: Сам факт понимания и желания понять – уже путь к какой-то взаимной нормализации и лучшему узнаванию друг друга. На примере даже поляков XIX века, когда глава, где есть рассказ о связях польской и русской интеллигенции, – это хороший пример. У нас есть комиссия историков с Литвой – кстати, она сейчас реанимирована, – и на первом заседании, которое проходило в Вильнюсе, председатель международной комиссии литовского сейма приветствовал, конечно, на русском языке. Он говорит: «Вообще-то я учился в Москве». Общность культурно-психологическая и историческая содействует размыванию этих стереотипов.

Л.М.: Предстоит смириться с тем, что другие народы на знакомые нам события смотрят иначе, через призму собственной истории. На Кавказе не перестанут восхищаться Шамилем, татары не будут восхищаться Иваном Грозным, который когда-то взял Казань.

А.Ч.: Я ездил в Казань, встречался с коллегами. В итоге мы нашли такую формулу. Мы ушли от этнической составляющей этого дела. Во-первых, это Золотая Орда, и, во-вторых, внесли элемент, что в этом стандарте так и написано: «Взаимоотношения русских князей с Золотой Ордой», потому что оно включало в себя и иго, которое было, и дань, которую они платили, и в то же время какое-то взаимодействие.

Л.М.: Люди живут навязанными им представлениями. Процесс восстановления реальной истории идет очень трудно, потому что слишком неприглядной рисуется картина. Открывшаяся реальность многих напугала. Для кого-то каждое такое открытие – шок. Но, говорят, время лечит. Прошлое присутствует в настоящем, мертвой хваткой держит людей и пугает. Недаром герой одного великого романа говорит: «История – это кошмар, от которого я пытаюсь проснуться».

А.Ч.: Я, например, считаю, что роль учителя в этом смысле в школе очень велика. Он должен детей приучить к тому, что есть разные точки зрения. И пусть эти дети осмысливают и думают, взрослые дети, 10–11 класс, что с их точки зрения лучше. Но в то же время я противник одного какого-то учебника, который бы давал установку, как это было с «Кратким курсом истории партии».

У нас, когда мы делали этот стандарт, была идея: должен быть минимум того, что ученик должен знать.

Л.М.: Рассекреченные документы, научные изыскания, новый уровень понимания прошедшего постоянно меняют наше представление о событиях и исторических фигурах. Но история все еще полна мифов.

А.Ч.: Почему такой интерес к истории? В истории люди ищут ответы на вопросы, которые их волнуют сегодня. Если он читает книгу, где есть ответ на какие-то вопросы, которые его сегодня беспокоят, то он находится во власти, может быть, этих самых мифов. И, конечно, лучше, чтобы было поменьше мифологии и побольше реальных фактов. Пусть эти факты будут разные, но они должны быть.

Л.М.: В перестроечное время приступили к процессу восстановления реальной истории. И это счастье – познавать отечественную историю. Но открывшаяся реальность многих напугала. Есть люди, которые откровенно говорят, что не хотят знать, как все было на самом деле. Сами не хотят и другим не позволяют.

А.Ч.: Нас часто обвиняют, что мы переписываем историю. Но это нормально. Это, естественно, получение новых документов. И одна из примет нашего времени в 1990-е годы –открытие архивов. Это настоящая архивная революция. И, конечно, эти реальные факты и служат основой для большего понимания истории. Но только в последнее время вышли у нас дневники Серова, дневники Брежнева. Можно спорить о достоверности, недостоверности, ведь это один из видов источников. Но есть масса вещей, которые просто были неизвестны. Например, мы теперь знаем процессы принятия решений, как они проходили в советское время, предположим, в дореволюционной России, которые выявляют нормальные документы. В свое время ведь по инициативе нашего академика Фурсенко были изданы протоколы заседаний Президиума ЦК. Протоколы, конечно, не велись, а сидел человек и записывал карандашиком, но все равно это абсолютно ясно приоткрыло документальную завесу над тем, как это происходило.

Л.М.: Историческая наука развивается, как и любая другая. Учебники по биологии и физике стареют еще быстрее. Отворачиваться от нового в истории просто нелепо.

А.Ч.: История в этом смысле, даже современная, она достаточно интересна и сложна. Я видел, у нас в проекте было довольно много по истории холодной войны. Приведу один пример, таких масса. Запись беседы Брежнева с госсекретарем Соединенных Штатов. И в нашем архиве есть запись этой беседы. Мы сотрудничаем с американцами очень активно по этому сюжету, и американцы мне показали их запись этой беседы. Я не скажу, что это принципиально что-то другое, но это очень нюансировано. Это не стенограмма. То есть человек, который это писал, он писал с определенной оглядкой на персонажей, которые вели переговоры. Поэтому, конечно, это тоже очень интересный документ, который в нашем архиве, и который в том архиве, и который при сопоставлении показывает, как влияют субъективные вещи на интерпретацию факта.

Л.М.: Историческая наука не знает всеобщей обязательной для всех правды. Осмысление и переосмысление истории бесконечно, но невозможно отклониться от точно установленных фактов.

А.Ч.: У нас, например, в обществе существует апология брежневского периода, потому что она очевидная. Но я жил, был уже абсолютно зрелым человеком в брежневский период. Все познается в сравнении. Я бы уж так не стоял на такой точке зрения, что все было прекрасно. Было два периода Брежнева. Был первый период, который сулил какие-то надежды, была косыгинская реформа, еще что-то, и был последний период – действительно, стагнация. Поэтому в обществе возникает такая смена настроений, смена всего, с точки зрения истории, исторических оценок.

Мне всегда интересно, ведь мы получаем массу писем. Когда делали этот культурный исторический стандарт, я получал сотни писем по истории. Вдруг людей начала волновать норманнская теория, какая идеологически раскалывала наше общество. Вроде, казалось, чего спорить, что говорить? Поэтому сейчас мы говорим не вообще про сегодняшнюю жизнь, а про историю. История тоже служит лакмусовой бумажкой настроения людей. Причем есть какая-то корреляция. Если люди довольны жизнью, то у них более спокойный взгляд на прошлое.

Л.М.: Непредвзятое обращение к историческому материалу свидетельствует о желании разделить ответственность за будущее нации. Политики же, сознательно искажающие прошлое, полагают, что, овладев прошлым, они сформируют и правильное будущее.

А.Ч.: К сожалению, во-первых, во многих странах XX век давал примеры сильного манипулирования общественным сознанием. Во-вторых, роль идеологии. И теперь в массовом сознании огромную роль играет ваше сообщество – телевидение, и вообще Интернет, средства информации. Это же колоссальная вещь. Я недавно видел американца, мы разговаривали про нынешнюю ситуацию в Штатах, и я выразил сомнение, что эти американские наскоки на нового президента… Он говорит: «А что? Средства информации свергли Никсона». Но это правда.

Л.М.: Есть мастера, которые фактически ведут борьбу с собственной историей и придумывают свою, ловко используя давние страхи и фобии.

А.Ч.: К сожалению, да. Я бы сказал, это издержки бума вокруг истории. Ведь у нас сейчас очень большой спрос на исторические книги. В любом киоске в метро посмотрите – там вагоны книг про Сталина или еще что-нибудь, совершенно далеких от реальных фактов. Кроме того, возник большой интерес к личностям вообще. Если уж говорить об историческом буме, сейчас очень много интересуются жизнью наших российских императоров и вообще российской аристократии. Это как реакция на запрет, который был раньше. И тут много всего бывает и придумано. Но что делать? Я не сторонник беллетристики, но ее надо именно рассматривать как беллетристику, а не как фундаментальное научное исследование. Но, повторяю, это издержки, они есть по всему миру. Что же тут сделаешь? Все-таки Россия сегодня очень разноплановая в идеологическом отношении страна и реально многопартийная. В чем-то даже у нас меньше консенсуса, чем на Западе между партиями, которые практически в вопросах истории не очень отличаются друг от друга.

Л.М.: «Русское правительство, – писал когда-то Герцен, – как обратное провидение, устраивает к лучшему не будущее, но прошедшее». Проходят столетия, меняются политические режимы, но эта традиция не умирает. Российская власть неизменно принимается за наведение порядка в истории.

А.Ч.: Надо освободить это от политических сентенций сегодняшнего дня. В принципе, идеально, когда история как-то сама по себе, вне идеологии, но это только в теории. Соблазн политических деятелей использовать историю всегда был, есть и будет. Но все-таки минимизировать влияние идеологии в наше время, не столько идеологии, сколько, может быть, политики, – это очень важный момент.

Л.М.: Президенту Франции генералу Шарлю де Голлю принадлежат замечательные слова: «Нельзя изменить географию, но можно поменять геополитику». Когда-то Франция воевала со всеми соседями, теперь она с ними вполне ладит. Неплохо бы и другим странам последовать этому примеру. Познание истории нам только в помощь.

Александр Чубарьян, академик РАН: «Важно показать, что с победного окончания Великого стояния на Угре Россия была признана как мощное государство»

30.03.2017, «Калужские вести», Алексей Калакин

Об этом научный руководитель Института всеобщей истории РАН, академик РАН Александр Чубарьян заявил на открытии в Калуге Всероссийской научной конференции с международным участием «Великое стояние на Угре и формирование Российского централизованного государства: локальные и глобальные аспекты».

Говоря о значимости события, которое два дня будут обсуждать известные российские и зарубежные историки, Александр Чубарьян отметил:

– Тема конференции широко известна. Мы вчера осмотрели прекрасную диораму. Нельзя сказать, что это забытая страница нашей истории, но все-таки она в учебниках истории не стоит в первом ряду. Я думаю, что этот недостаток будет преодолен, в том числе, по итогам нашей конференции. Очень важно показать, что именно с этого времени, с победного окончания Великого стояния на Угре появился термин «российская государственность», и Россия вошла в более тесное взаимодействие со всей остальной Европой и была признана как мощное государство.

Эксперт: от оценок революции нужно перейти к анализу периода СССР

24.04.2017, «Sputnik Беларусь», Алексей Стефанов

Широкого празднования 100-летия революции 1917 года в странах бывшего СССР по понятным причинам не будет, однако мероприятия, посвященные этой дате, планируются не только в России, но и по всему миру. Так, в Москве создан Оргкомитет по подготовке и проведению мероприятий к 100-летию Революции 1917 года. Правда, речь идет исключительно о научной деятельности – конференциях, семинарах, издании книг и брошюр. За международную часть в Оргкомитете отвечает научный руководитель Института всеобщей истории (ИВИ) РАН и сопредседатель Российского исторического общества Александр Чубарьян, с которым и встретился корреспондент Sputnik Алексей Стефанов.

– Александр Оганович, расскажите о мероприятиях, которые планирует провести Оргкомитет.

– Надо сказать, что создание Оргкомитета вызвало необычайный всплеск интереса. Практически каждый регион страны решил отметить это событие конференциями, изданием научных трудов, выставками. В России пройдут две главные конференции. Одна международная – 27 сентября –«Великая Российская революция 1917 года: сто лет изучения», организованная ИВИ РАН и МГИМО. Вторая внутренняя – в октябре – «Значение революции для жизни России». Ее проводит Институт российской истории РАН. Но вне связи с нашим Оргкомитетом во многих странах мира уже идет подготовка к этому событию. Идет разными путями – по линии конференций, по линии создания и публикации научных трудов. Раньше других была издана большая книга в Великобритании «Революция России 1917 года. Неизбежно ли?» Это сборник статей, весьма интересная работа, в которой собраны противоречивые материалы ведущих английских специалистов по России. Похожие книги в связи с юбилеем выйдут во Франции, в США. Такие издания, я думаю, появятся также в других странах. Хочу отметить, что, несмотря на то, что наш Оргкомитет создан по поручению Президента России, он не имеет отношения к органам власти. С точки зрения содержания, не будет никаких государственных решений. Это дело прежде всего ученых и самого Оргкомитета, в который входят деятели науки, культуры, образования.

– Наверняка ведется работа и по линии двусторонних комиссий с разными странами, в которых вы работаете.

– Совершенно верно. В июле пройдет очередное заседание российско-германской комиссии историков, которая существует уже 20 лет и в этом году отмечает юбилей. С немцами принято решение о проведении двух конференций: «1917 год – русская революция» и «1918 год – германская революция». Ведь в 1918 году в Германии тоже будет отмечаться столетие революционных событий. В Вильнюсе весной прошло заседание восстановленной российско-литовской комиссии. Тема встречи была такой: «Литва и Советская Россия в 1917–1921 годы». И вообще, что касается прибалтийских стран, это тема присутствует и в Латвии, и в Эстонии. Она связана со 100-летием их независимости. Большие мероприятия намечаются в Финляндии в связи с тем, что в декабре 1917 года она получила независимость «из рук России». Они даже реконструируют музей Ленина в Тампере. Финны предлагают провести совместную конференцию. И наконец, Польша. 1918 год – это и 100-летие польской независимости. Мы встречались с послом Польши. Он также сказал, что они продумывают вопрос о проведении совместной российско-польской конференции по поводу 100-летия польской независимости. И еще, может быть, самое главное для нас. Есть такой Международный комитет исторических наук. Это очень старая организация – ей больше ста лет. Мы в нее входим с 1954 года. Каждые пять лет Комитет проводит мировые конгрессы историков, обычно на три тысячи участников. В 1970 году такой конгресс проходил в Москве (в первый и последний раз в СССР). Предыдущий конгресс в 2015 году был в Китае, в 2020 году планируется в Польше. Но между большими конгрессами проходят заседания генеральной ассамблеи Международного комитета, на которые собираются руководители исторических комитетов всех стран мира. Это около 150 человек плюс председатели ряда международных комиссий. Они проводят заседания, на которых обсуждают организационные вопросы деятельности Комитета и программу будущего конгресса. Никогда они не проходили в России, но два года назад было принято решение провести такое заседание в Москве. Оно состоится 29–30 сентября. Я ездил на заседание в Париже, на котором принималось данное решение, и организаторы попросили, чтобы во время генеральной ассамблеи прошла международная конференция, посвященная 100-летию русской революции. Мы решили провести ее 27–28 сентября, поэтому делегаты приедут на два дня раньше. Таким образом, международное участие будет очень широкое.

– Хотелось бы услышать о взаимодействии со странами, которые до революции входили в состав Российской империи.

– Во-первых, все они приедут в Россию. У нас на конференции будет большая секция – страны СНГ. Уже 15 лет существует Ассоциация директоров институтов истории стран СНГ, я ее возглавляю. Мы проводим заседания, посвященные столетию революции. А, во-вторых, в июне в Санкт-Петербурге состоится Летняя школа молодых историков стран СНГ, посвященная 100-летию революции. Из постсоветских стран ожидается приезд примерно 50–60 человек.

– Неужели приедут представители всех стран?

– Есть трудности у наших украинских коллег. Обычно у нас сложности бывают еще с Туркменией – туркмены довольно сильно изолированы. А все остальные ожидаются, будут представители Латвии, Литвы, Эстонии, Грузии, и директора всех институтов истории приедут в Россию для участия в наших мероприятиях.

– Можете подробнее рассказать об этой Летней школе?

– Она соединяет слушателей – молодых людей и профессоров, которые приезжают из разных стран и читают здесь лекции. Например, из Казахстана приедут пять-семь молодых ребят и один профессор, они будут участвовать в научных докладах. Хотя во всех этих странах, конечно, появилась новая тенденция – они активно ищут национальные корни своих преобразований. На Украине, к примеру, уже не принимается наша терминология, у них была своя – Украинская революция.

– То есть ни Февральская, ни Октябрьская революции их не коснулись?

– Да, на Украине так считают, и у них даже выходят тома на эту тему – с акцентом, что в 1918 году она была независимой страной. Конечно, целый год украинская Центральная рада действительно существовала, но она была образована и действовала под немецким протекторатом. А сейчас они возвели это в такое национальное огромное предприятие, что уже пишут книги, сотни страниц по этому поводу. В других странах хотя и нет отрицания, но тоже ставятся свои акценты. Нам самим интересно, что думают о революции в Узбекистане, Туркмении, других странах. Приближается 9 мая, многие страны и по Второй мировой войне говорят исключительно о своих достижениях, хотя победа была общая, одна на всех, да и страна была одна. Мы вместе с Беларусью и Украиной выпустили книгу, первый том: «Страна в огне. 1941 год». Это сборник документов и эссе. Но, к сожалению, второй том Украина отказалась делать, мы выпускаем его только с белорусами. У Украины, хотя мы с ними столько лет сотрудничали и выпускали совместные книги, очень странный подход, как будто они и не участвовали в Великой Отечественной войне, а воевали только во Второй мировой. Как будто это была самостоятельная армия, самостоятельное государство. Правда, что касается книг на эту тему, то они пока скорее неакадемического свойства. Я не видел, чтобы нечто подобное издавал наш главный партнер – Институт истории НАН Украины. С которым, правда, теперь отношения прерваны. В нем все-таки работают наши знакомые профессора, и я не представляю, чтобы они, выпустив десятки книг с одной оценкой, вдруг заняли бы какую-то иную точку зрения. Но официально такая точка зрения на Украине существует, она продвигается, и мы должны с этим считаться.

– А планируются какие-то конференции уже по этому периоду времени?

– В этом году все внимание приковано к 100-летию революции, но это не исключает того, что идет подготовка общего труда стран СНГ о Великой Отечественной войне. Причем белорусы отвечают за организационную работу, с белорусскими историками у нас очень доверительное и согласованное сотрудничество. А тема такая: «Дискуссионные проблемы. История Второй мировой и Великой Отечественной войны». Вот такой сборник мы готовим совместно.

– Что лично для вас как для историка означает 100-летие революции?

– Я не сторонник крайних точек зрения. Нет оснований говорить, что революция 1917 года и 70 лет жизни в коммунистической стране – это «самое великое время в мире». Но это не означает, что революция не оказала большого влияния на весь ХХ век. Если XIX век прошел под знаком Французской революции, то ХХ век – все-таки под идеями революции в России, с ее плюсами и минусами, с позитивом и негативом. А, как известно, негативный опыт в истории – это тоже опыт. Такой советский эксперимент, который был испробован у нас, дал свои плоды, но не выдержал испытания временем. У меня есть идея от оценок революции перейти к согласованным оценкам советского периода нашей истории в целом.

Александр Чубарьян о пакте Молотова–Риббентропа: «Мы хотели выиграть время»

23.08.2017, РИА Новости, Геворг Мирзаян

23 августа 1939 года между Берлином и Москвой был заключен пакт Молотова–Риббентропа. О причинах и условиях подписания этого пакта РИА Новости рассказал научный руководитель Института всеобщей истории РАН, академик РАН, сопредседатель Российского исторического общества Александр Чубарьян.

НУЖНО ИСХОДИТЬ ИЗ РЕАЛЬНОСТИ

– Прошло уже 78 лет с момента подписания этого документа, а вокруг него до сих пор ломаются копья. Одни считают его следствием сговора Сталина с Гитлером, другие же уверяют, что он был необходим Советскому Союзу для самозащиты. Где тут правда?

– Последние годы этому пакту действительно уделяется очень много внимания. Однако вместо того, чтобы стать объектом дискуссий профессиональных историков (ведь действительно есть разные взгляды на этот вопрос), он уже приобрел политическое звучание. Этого, конечно, нужно было избежать. Я все-таки сторонник многофакторного подхода к истории, и для оценки того или иного события нужно исходить из реальности времени, в котором это событие происходило.

– А какова была эта реальность?

– Весь процесс начался в сентябре 1938 года с Мюнхенского соглашения, по которому Англия и Франция отдали Гитлеру часть Чехословакии. Как известно по документам, в Кремле восприняли все эти события как стремление к изоляции СССР на международной арене – стремление, которое реализовывалось через Мюнхенский сговор. Поэтому в контексте того времени Советский Союз стремился преодолеть изоляцию и создать временнóе и пространственное поле для будущего столкновения с Германией, которую предпочли считать как главную угрозу.

– Насколько в 1941 году мы были больше готовы к войне, чем в 1939-м?

– В 1939 году мы были мало подготовлены к войне, к тому же у нас были неурегулированные проблемы на Дальнем Востоке. В результате армейских чисток у нас были сокращены возможности среднего и высшего военного звена. Поэтому я не думаю, что если бы война началась в 1939 году, то она на начальном этапе велась бы успешнее, чем в 1941 году. С другой стороны, очевидно, что те почти два года отсрочки, которые мы получили, могли быть использованы более эффективно. За это Сталина потом критиковали.

– Правильно ли я понимаю, что мы рассматривали пакт Молотова–Риббентропа не как лекарство от всех проблем с Германией, а как временную меру для оттяжки войны?

– Я не думаю, что в Кремле надеялись на длительное сотрудничество с Берлином. Тогда царило общее ощущение неизбежности столкновения между СССР и Германией. Уже летом 1940 года стало ясно, что напряжение нарастает. И в конце 1940 года в Москве начали усиленно приниматься меры по перевооружению страны для подготовки ее к возможному и в итоге состоявшемуся столкновению с Германией.

Конечно, пакт Молотова–Риббентропа имел отрицательные последствия для международного коммунистического движения. В стране была свернута антифашистская пропаганда на несколько месяцев (а, кроме того, СССР, который позиционировал себя как главную антифашистскую силу, понес мощнейшие репутационные издержки за рубежом, что сказалось на имидже компартий в других странах. – Примеч. ред.).

«ПЕРЕГОВОРЫ РАДИ ПЕРЕГОВОРОВ»

– Была ли у России альтернатива пакту Молотова – Риббентропа?

– Она могла быть только одна – соглашение с Англией и Францией. Но переговоры, которые шли, были обречены на неудачу. Напомню, что летом 1939 года в Москве проходили англо-франко-советские переговоры, на которых стороны обсуждали и возможность подписания военной конвенции. Проходили они довольно сложно и в итоге ни к чему не привели.

– Но и не могли привести. На московских переговорах западные представители даже не были уполномочены что-то серьезное подписывать…

– С их стороны это действительно были несерьезные переговоры. В Москву приехали даже не вторые и не третьи лица, а представители, которые не имели никаких полномочий для подписания договора. И в Кремле возникало ощущение, что это «переговоры ради переговоров», а не переговоры ради заключения соглашения. Вообще, все стороны на московских переговорах проявили недооценку той опасности, которую в то время представлял собой германский нацизм и фашизм. И, конечно, это сказалось на итогах переговоров.

К тому же камнем преткновения оказалась позиция Польши. На переговорах шла речь о том, чтобы в случае конфликта разрешить пропуск советских войск через территорию Польши. Однако поляки жестко выступали против этого.

Да, 21 августа 1939 года Франция нажала на Варшаву, чтобы те согласились, но было уже поздно. Ведь Советскому Союзу поступило предложение Германии о заключении экономического и политического соглашения (причем в кратчайшие сроки – 21 августа Гитлер просил Сталина принять «ответственного чиновника из Германии» не позднее 23 августа. – Примеч. ред.), и в Москве его приняли.

Если уж говорить о позиции западных стран, то c 1 сентября, когда началась Вторая мировая война, Польша подверглась нападению Германии, а Франция и Англия объявили последней войну; они вели «странную войну» – ни одного военного шага по оказанию помощи Польше не было сделано.

СТРАННЫЕ СОЮЗНИКИ

– Судя по подборке польских газет, выходивших в начале сентября 1939 года, поляки как раз на эти шаги очень надеялись. И вся стратегия обороны Польши была рассчитана на то, что Германии придется воевать на два фронта. Но тем не менее поляки именно нас обвиняют в том, что тем самым мы сдали Гитлеру Польшу.

– Действительно, некоторые историки у нас и на Западе считают, что этот договор открыл Германии дорогу для нападения на Польшу 1 сентября 1939 года. Но всем известно (в том числе и по разведданным), что решение Гитлера о нападении на Польшу было принято еще в июле 1939 года. Был даже определен точный день атаки. Изначально она планировалась на конец августа (26 августа. – Примеч. ред.), но затем ее сдвинули на 1 сентября.

– Варшава жалуется на то, что Германия и СССР ее разделили. Но можно ли говорить, что соглашение между Польшей и Германией о разделе Чехословакии тоже было сговором?

– После Мюнхенского соглашения Польша тоже получила часть Чехословакии, но этот момент в Польше сейчас отмечают лишь серьезные историки. В политической пропаганде этот факт стараются не вспоминать.

Нас обвиняют и в другом. Оценивая этот пакт, говорят не только о договоре, который был типичным для того времени, но и о секретных приложениях к договору, которые предусматривали разграничение влияния СССР и Германии. Да, эти протоколы можно рассмотреть в контексте безопасности, однако они все равно вызывали определенную критику, в том числе и в Советском союзе (в 1989 году Съезд народных депутатов СССР осудил эти протоколы).

– Некоторые оспаривают подлинность секретных протоколов…

– Я знаю, что есть такие точки зрения. И эти люди вправе их высказывать. Однако были найдены совершенно очевидные документы, подтверждающие, что протоколы были, а также отражают их содержание.

«Для визита папы в Москву время еще не пришло»

23.08.2017, РИА Новости

Директор Института всеобщей истории РАН о встрече Президента России и госсекретаря Ватикана

Президент России Владимир Путин принял в среду в своей сочинской резиденции государственного секретаря Ватикана кардинала Пьетро Паролина. О том, чем важен первый официальный визит в Россию госсекретаря Ватикана, корреспонденту «Ъ» Галине Дудиной рассказал заведующий центром зарубежной истории РГГУ, директор Института всеобщей истории РАН профессор Александр Чубарьян.

– Кардинал Паролин приехал в Россию на пять дней и уже успел провести встречу с главой МИД РФ Сергеем Лавровым, а сегодня – с Владимиром Путиным. При этом в пресс-службе Президента сообщили, что на встрече «обсуждались ключевые вопросы российско-ватиканских межгосударственных отношений в политической и культурно-гуманитарной сферах». Насколько вообще Ватикан активен не только в церковной, но и в светской дипломатии?

– Нынешний визит госсекретаря – это официальный, государственный, а значит, светский визит. И в функции Ватикана как государства входят в том числе внешние связи. За которые в Ватикане отвечает госсекретарь (хотя он также занимается и многими внутренними делами). И очень важно, что по целому ряду международных, геополитических проблем этот визит обнаружил совпадение или близость позиций России и Ватикана, в том числе по Сирии, Украине.

При этом нельзя забывать, что Ватикан –своеобразное государство, центр католического мира, это сотни тысяч людей во всем мире. Так что визит, конечно, важен и с конфессиональной точки зрения: контакты между Русской православной и католической церквами усилились после встречи папы Римского и патриарха Кирилла в Гаване в 2016 году. Думаю, что, несмотря на ряд сохраняющихся разногласий по церковным вопросам, есть одна тема, которая сближает нас с католиками, – это проблема христианских ценностей.

Наконец Ватикан сейчас активно развивает связи с другими конфессиями, в частности с исламом. В этом смысле для Ватикана полезен опыт России, которая имеет многоконфессиональное устройство и накопила значительный опыт взаимодействия и сотрудничества разных конфессий.

– Почему, если контакты так хорошо развиваются, обе стороны подчеркивали, что перспективы визита в Россию папы Римского не обсуждаются?

– Все-таки по церковной части сохраняются серьезные разногласия. Так что встреча в Гаване – это хороший шаг, но для визита папы в Москву «время еще не пришло», как говорят в Москве и в Ватикане.

– Насколько Ватикан может повлиять на урегулирование кризиса в отношениях между Россией и европейскими странами?

– Конечно, сегодня влияние папы на европейские страны в политическом и международном плане ограниченно – не то что в XV–XVII веках. Но с точки зрения общего отношения и в плане имиджевого восприятия России этот визит имеет значение для наших отношений и с европейскими странами, и со странами Латинской Америки, где также сильно влияние Ватикана.

Чубарьян о революции, Украине и мировой науке: «Есть вещи, по которым у нас не может быть компромисса»

29.12.2017, Федеральное Агентство Новостей, А. Алексеева

В стране подводят итоги 100-летнего юбилея Великой социалистической революции. Весь год ученые, историки, политики и общественники обсуждали ее предпосылки и последствия, а также спорили о том, каким должен быть современный подход к их осмыслению. Чему научили нашу страну события столетней давности, и какие параллели мы можем провести с другой, не менее большой трагедией века – развалом Советского Союза? Ответы на эти и другие вопросы вместе с корреспондентом ФАН-ТВ искал сопредседатель Российского исторического общества, научный руководитель Института всеобщей истории Российской Академии наук Александр Чубарьян.

– Александр Оганович, какое отношение к революции 1917 года по итогам этого юбилейного года сформировалось в российском научном сообществе? Каковы итоги столетнего юбилея?

– Знаете, когда принималось решение о том, что будет отмечаться столетие российской революции, у меня были более пессимистические настроения. Я считал, что слишком много разных точек зрения, общество наше достаточно мультиполярное. Но итоги года показали, что, оказывается, мои опасения были напрасными. Сегодня констатируем, что во всех регионах прошли какие-то мероприятия, конференции, выставки, фестивали и так далее. Причем, это инициатива этих регионов.

Есть такой Международный комитет историков, главная всемирная организация по истории. Первый раз в истории этой организации, а мы там состоим с 1954 года, она приняла решение провести свою Генеральную ассамблею в Москве. Прошла огромная выставка в Берлине – самая большая в Европе, прошла выставка в Лондоне. Американская The New York Times давала специальные полосы, французская Le Figaro почти каждую неделю помещала статьи. И общий тон один: революция в России, столетие которой отмечалось, действительно имела всемирно-историческое значение.

Конечно, очень сильно взбудоражили общественность даже не книги, потому что научные книги мало кто читает, а фильмы. Ни «Матильда», ни «Демон революции» не основываются на реальных событиях – это художественный вымысел, если угодно. Парвус – его личность крайне преувеличена, потому что, в общем, это был заурядный, авантюристического типа человек, но это породило среди части нашего населения миф, будто немцы сделали нашу революцию на свои деньги, что неправильно. Были поставлены очень многие вопросы, которые обещают большие научные исследования в предстоящие годы.

– Например?

– Сейчас мы поставили причины революции на более, я бы сказал, многоплановую основу. С моей точки зрения, причины идут еще из XIX века. Крестьянская реформа, которая прошла в 1861 году, сделала очень многое для России, но она не решила крестьянского вопроса. Вот эти все народовольцы, анархисты – насилие стало одной из форм разрешения социального конфликта, покушение на царя, убийство высокопоставленных чиновников. И эта роль насилия продолжилась в революции 1905 года. Популяризация насилия – она пришла к 1917 году. Огромное значение имела Первая мировая война. Армия была разложена, это были те же крестьяне, которые хотели вернуться к себе домой. Мне кажется, революция явилась причиной кризиса российской политической элиты всех уровней, что сказалось на отречении императора. Практически весь цвет нации был истреблен или уехал. И это главный урок, который нужно извлечь из этих событий, – насилие и утверждение своей точки зрения за счет физического уничтожения противника – это пагубная идея. Поэтому весь год прошел под флагом все-таки критики революции. Никакого официального тренда нет, потому что правительство и наша власть сознательно отстранились от участия в дискуссиях о революции. И это очень правильно было сделано, это все осталось на долю общественности и ученых.

– Вы согласны с такой точкой зрения, что сегодня нам, возможно, стоит думать не о примирении «белых» и «красных», а о примирении с собственной историей, историей своей страны?

– Я с вами согласен. В научной литературе, да и среди широкой общественности, звучит мысль, что и у «белых», и у «красных» была своя правда. И так было во всей истории, во всех революциях в мире. Главный смысл состоит в том, что эту правду нельзя отстаивать такими методами.

– Насколько остро стоит сегодня эта проблема непримиримости с официальной историей в России и в странах ближнего зарубежья?

– В советское время это называлось «триумфальное шествие советской власти». Я имею в виду установление советской власти на окраинах России. Сегодня это самостоятельные государства. Они заняты поисками национальной идентичности. Очень часто эта национальная идентичность находится в противостоянии с Россией. Во многих учебниках истории период, когда они были в составе России, называется колониальным периодом. Соответственно, в некоторых странах существует и своя концепция революции. Наиболее ярко это проявляется на Украине, где они вообще не считают себя частью российской революции, это украинская революция. У нас сейчас есть проект (у нашего института), я возглавляю его: «Россия и Польша – преодоление исторических стереотипов». Мы выпустили совместную книгу на эту тему с поляками. Конечно, у нас накопилось довольно много «горючего материала» в наших отношениях, но есть определенные круги, которым очень хочется переписать историю в этих странах, причем в антирусском духе.

– Как Россия должна бороться с этим?

– Бороться на государственном уровне надо не с этим, а противостоять этому по линии гражданского общества, общественности. Бороться надо показом реальных документов и реальной критикой тех теорий, которые нам кажутся искажающимися.

– Это может привести к успеху в том случае, если нас хотят слышать.

– Ну, разные люди есть в разных местах…

– Например, на Украине.

– Даже на Украине, я вам скажу. То, что там развернуто, – это СМИ и определенные политизированные круги. Я возглавляю историческую комиссию с Украиной – они ее не распустили, не отменили. И академические круги – они не очень заражены этим. Я смотрю книги, которые выходят, – они не могут с нами сотрудничать ввиду запретов, которые там есть.

– Но желание есть?

– К нам приезжают отдельные ученые. Есть, конечно, темы, по которым мы дискутируем, но по которым у нас не может быть компромисса. Одна – на поверхности – это Великая Отечественная война. Здесь всякие попытки, мне кажется, должны встречать с нашей стороны очень жесткий отпор. Это такие попытки – они не коснулись историков даже в наших «главных» странах. Ни в США, ни в Англии, ни во Франции, ни в Германии не вышло никаких таких книг, если это серьезные академические ученые. У нас есть комиссия историков России и Германии. Мы же сделали учебное пособие. Это вызвало такой резонанс в мире! И главное, что мой сопредседатель сказал, директор института в Мюнхене, что фактически у нас с русскими учеными нет больших разногласий по истории ХХ века. Это немцы, с которыми были две войны!

Сейчас мы выпускаем XVIII век и XIX век. Это значит, что академическая наука в этом смысле вполне слушает друг друга. Но есть сферы, где она не очень сильна. Это образование, учебные пособия. Я сторонник широких дискуссий.

– А какие параллели между распадом Советского Союза и революцией 1917 года вы видите сегодня?

– 1917–1918 годы – это распад мировых империй. И это теперь рассматривается учеными как общемировая тенденция. Распалась империя Российская, распалась империя Австро-Венгерская, распалась империя Османская, Германская, серьезный удар был нанесен по империи Британской. Если для распада империй в 1917–1918 годы революция как побудительный мотив и Первая мировая война, ее итоги – это было важнейшее дело, то для распада Советского Союза, конечно, большое значение имел субъективный фактор. И дело не только в людях, которые сидели в Кремле, но и на периферии, которые сами были моторами этого процесса. Исторические аналогии всегда интересны, полезны и опасны. Потом, я вам скажу, что все-таки в России с трудом, но идет формирование среднего класса и гражданского общества.

Год 2018

Меч Сталинграда

30.01.2018, «Российская газета», Елена Новоселова

Александр Чубарьян: Наши люди поверили в возможность победы, а союзники поняли, что Советский Союз может выиграть эту войну и без них!

Меч Сталинграда был вручен 29 ноября 1943 года премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем маршалу Советского Союза Иосифу Сталину в присутствии президента США Франклина Рузвельта и почетного караула на церемонии, приуроченной к открытию Тегеранской конференции. Он выкован по специальному указу короля Георга VI в знак восхищения британского народа мужеством, проявленным советскими защитниками Сталинграда во время битвы за город. Наградной меч украшен драгоценными металлами и камнями.

По клинку кислотой вытравлены надписи на русском и английском: «Гражданам Сталинграда, крепким как сталь, от короля Георга VI в знак глубокого восхищения британского народа». Экспонируется в музее Сталинградской битвы в Волгограде.

За 28 дней была завоевана Польша, а в Сталинграде за 28 дней немцы взяли несколько домов. За 38 дней была завоевана Франция, а в Сталинграде за 38 дней немцы продвинулись с одной стороны улицы на другую… Это сообщало лондонское радио в 1942 году. Тогда ни у кого в Европе и США не было сомнений, что на Волге творится большая история. Однако идет время, и мы, кто с горькой обидой, а кто просто с удивлением, обнаруживаем, что слово «Сталинград» уже не для всех священно. С высоких европейских трибун слышны стоны о невинных немецких солдатах, в медиапространстве носятся фейки о равноценности произошедшего в сталинградском котле и в Тунисе. О том, почему так коротка бывает память, наш разговор с научным руководителем Института всеобщей истории РАН Александром Чубарьяном.

Александр Оганович, ревизия истории Сталинградской битвы дело рук журналистов и политиков или ее поддерживают и ученые?

А.Ч.: Существует общее свойство времени, которое уносит с собой чисто эмоциональные оценки событий. А отношение к фактам истории как к чему-то священному – это эмоции. Ими жили и живут многие наши граждане. Особенно старшего поколения. Современность же выносит на свет новые документы, открывает архивы, заставляет ученых тщательно и досконально исследовать историю войны. Это относится и к Сталинградской битве. Есть и еще один фактор, который влияет на оценку войны в мире, и вряд ли его можно назвать объективным. Это нынешнее общее наступление на Россию. Впрочем, этот фактор влияет скорее на средства массовой информации, чем на академические научные круги. Да, есть попытка размыть основополагающие символы нашей победы, среди которых Сталинград.

Эти настроения существуют и среди некоторых наших бывших коллег. Скажем, на Украине, где набирает очки идея о неучастии в Великой Отечественной войне. Чтобы ее продвинуть в обществе, подвергаются сомнению самые героические страницы истории Советского Союза. На этом фоне раскручивается кампания по пересмотру итогов Второй мировой войны, что происходит и в ряде других стран. Это распространено в средствах массовой информации, среди общественных деятелей и меньше в академической сфере.

Многие помнят, как в Берлинской национальной библиотеке состоялась презентация российско-германского учебного пособия по истории XX века. После трудных дискуссий, на фоне политических споров и попыток пересмотреть итоги Второй мировой ученым все-таки удалось договориться.

А.Ч.: Да, мы продолжаем эту работу. К слову, в Германии уже вышло второе издание этого пособия. Первое распродали быстро. Пособие оказалось не только удачным, но и коммерческим проектом. Проект развивается успешно. Уже закончен том о XVIII веке и в стадии завершения книга о XIX столетии. Пособие о XX веке состоит из нескольких глав по ключевым событиям нашей общей истории. Мы пришли к результату после более чем десяти лет различных конференций, построения планов, их обсуждения и критики.

Немецкие ученые, надо отдать им должное, предложили, чтобы была отдельная глава о Сталинграде. Мы же не хотели давать специального раздела по войне, потому что не были уверены, что победители и побежденные смогут прийти к компромиссу. Вначале мы наметили 20 глав-модулей, которые собирались писать совместно, в соавторстве. На две трети этот план удался. Из 20 глав 14 мы сделали вместе. Но главу о Сталинграде писали все же параллельно: российский ученый – свою версию, немецкий – свою. То, что написал наш немецкий коллега, было достаточно объективно. Показал и германские злодеяния, и советский героизм. Но там все же были пассажи, с которыми мы согласиться не могли.

О «пассажах» поконкретнее.

А.Ч.: Например, немецкий коллега объяснял героизм защитников Сталинграда заградотрядами, которые стояли за нашими войсками, и репрессивными мерами. Эта тема сейчас активно муссируется в западной литературе. Как и знаменитый № 227 приказ Сталина «Ни шагу назад!» и его последствия. Российские историки не отрицают существования заградотрядов, не пытаются затушевать жестокую суть приказа «Ни шагу назад!» Дискуссия на этот счет идет и внутри нашего сообщества. Но это, с моей точки зрения, абсолютно не объясняет главного – как одержали победу. Детали не должны влиять на общую оценку. Особенно когда речь идет о том, что узнает о войне молодежь, у которой нет той эмоциональной подпитки, а значит, и защиты от исторических мифов – фейков о Сталинграде, которая была у старших.

А наши зарубежные коллеги, работающие над такими темами, как «Сталинградская битва», должны помнить, что в истории любого народа есть священные, даже святые события, которые стали символами. Прикасаться к ним, даже с научной целью, нужно с большой осторожностью и уважением, какие бы новые факты не обнаруживались.

Вы упомянули модное слово «фейки». Они касаются и Сталинграда?

А.Ч.: Например, сравнивают по кровопролитности и потерям бои, которые до открытия Второго фронта вели союзники в Африке, и явно преувеличивают значение побед в Эль-Аламейне. Это старая история. Я противник того, чтобы недооценивать вклад союзников в победу. Хотя, конечно, никакого сравнения Сталинграда с Эль-Аламейном по влиянию на ход войны быть не может. А то, что в Великобритании и других странах отдают должное своим солдатам, которые воевали и одержали победу, это нормально. Но если реально смотреть на вещи, ни в одной из названных стран эти бои не сохранились в памяти о войне в такой степени, как Сталинградская битва.

Нападки на символы победы связаны с общей атакой на Россию. Это некий атрибут международной обстановки. Когда в мире соблюдаются более-менее корректные отношения, такие «наезды» отходят в сторону. Они случаются, но редко. А вот когда это государственная политика с подключением СМИ, все эти мифы всплывают на поверхность. И цель как бы оправдывает средства. Но в некоторых странах отмечают эту дату. Один из каналов французского телевидения показал 27 января специальную программу и фильм, посвященный Сталинградской битве, с признанием роли этой победы для хода Второй мировой войны.

Возникновение святынь – сложный и длительный процесс, в который вплетаются и психология, и традиции, и случайности, и законы. Когда Сталинград стал символом победы?

А.Ч.: Сразу после победы над армией Паулюса. Если угодно, это как Ватерлоо для XIX века. Сейчас больше внимания обращается на военную сторону Сталинградской битвы, на соотношение сил, на блестящие операции, тактику и стратегию… Это все верно. Но важно вспомнить о том, что тогда наши люди поверили в возможность победить. А союзники поняли, что Советский Союз может выиграть эту войну даже без них. Ни один другой город, ни одна другая битва не получили такого почитания в памяти Европы, как Сталинград. Метро и площадь в Париже, улицы и бульвары в Бордо, Лионе, Ницце, Милане… Проспект в Брюсселе, площади в городах Чехии… На Тегеранской конференции Черчилль вручает Сталину меч за победу. Рузвельт, выступая, говорит о великом значении Сталинграда. С ними солидарен де Голль.

А с другой стороны, в Германии впервые, единственный в ходе войны, был объявлен трехдневный траур. Больше такого не повторялось. По радио выступали Гитлер и Геббельс – там тоже понимали военное и политическое значение Сталинграда. Но самое главное, об этом мне говорил немецкий коллега-историк, который воевал и был у нас в плену; в Германии появилось ощущение неизбежности поражения. Потерпела крах огромная группировка во главе с прославленным человеком, который был любимцем Гитлера. Это был моральный удар огромной силы. Паулюс потом написал, что он впервые понял это, когда услышал про покушение на Гитлера. Заговорщики «почувствовали» беду.

Как памятную дату 75-летия Сталинградской битвы воспринимают и отмечают в Европе?

А.Ч.: В целом, Сталинградская битва во многих странах останется в истории Второй мировой войны как символ и реальный фактор военного и политического перелома в ходе войны, как пример героизма и мужества защитников Сталинграда. Но есть и факты в другом роде, когда в некоторых странах, в том числе и на постсоветском пространстве, стремятся замалчивать или явно преуменьшать значение победы под Сталинградом.

Поздравительная телеграмма Рузвельта Сталину от 5 февраля 1943 года: «В качестве Главнокомандующего вооруженными силами Соединенных Штатов Америки я поздравляю вас с блестящей победой ваших войск у Сталинграда, одержанной под вашим верховным командованием. Сто шестьдесят два дня эпической борьбы за город, борьбы, которая навсегда прославила Ваше имя, а также решающий результат, который все американцы празднуют сегодня, будут одной из самых прекрасных глав в этой войне народов, объединившихся против нацизма и его подражателей. Командиры и бойцы Ваших войск на фронте, мужчины и женщины, которые поддерживали их, работая на заводах и на полях, объединились не только для того, чтобы покрыть славой оружие своей страны, но и для того, чтобы своим примером вызвать среди всех Объединенных Наций новую решимость приложить всю энергию к тому, чтобы добиться окончательного поражения и безоговорочной капитуляции общего врага. Франклин Д. Рузвельт».

«Неоценимый вклад»: академик Чубарьян рассказал о роли Путина в российской науке

20.02.2018, ФБА «Экономика сегодня», Максим Бут

О своем политическом выборе рассказал ФБА «Экономика сегодня» директор Института всеобщей истории Российской Академии наук, лауреат Государственной премии России академик Александр Чубарьян.

– Легко было решиться стать доверенным лицом кандидата на предстоящих выборах?

– Каждый из нас должен иметь свою гражданскую позицию. При принятии решения я руководствовался двумя факторами. Во-первых, я высоко оцениваю то, что сделано в последнее время в стране под руководством Владимира Путина. Виден вектор развития страны, намечены общие тенденции – все это показывает, что несмотря на сложности, сделано достаточно много.

Во-вторых, выборы выявляют не только то, что сделано, но и ожидания людей. И мне кажется, что при имеющемся сейчас раскладе политических сил Путин – тот кандидат, который способен реализовать чаяния россиян. Все это вкупе определило мое решение, и я согласился быть доверенным лицом кандидата.

– Можно ли оценить вклад действующего Президента в поддержку российской науки?

– Путин всегда поддерживал отечественную науку, его вклад в ее развитие огромен и неоценим. Мне очень импонирует, что, помимо общей поддержи научной деятельности в стране, он особо выделяет науку.

Я бы сказал, что он занимается ею в России больше, чем кто-либо другой. И я убежден, что эта работа необходима.

Помню слова Путина на съезде ректоров, когда он сказал, что без гуманитарного знания и образования вообще нет государства. Для меня это очень важный аспект. При подготовке культурно-исторического стандарта по учебникам истории я видел неподдельный интерес Президента и поддержку начинаний, которые нами делались.

– Конструктивны ли призывы бойкотировать выборы, которые сейчас распространяют отдельные блогеры?

– Абсолютно неконструктивны. Вне зависимости от кандидатов, если мы живем и работаем в России, долг каждого из нас принять участие в выборах. Сегодня в избирательной кампании представлены разные кандидаты, каждый может выразить свои настроения. Можно даже проголосовать против всех, и это тоже гражданская позиция.

Нежелание голосовать – это мировая проблема. В России она законодательно не регулировалась, но есть государства, где граждане голосовать обязаны. Думаю, это гражданский долг каждого из нас. Особенно, если речь идет о выборах главы государства.

Сто лет войны после мира. Была ли альтернатива Брест-Литовскому договору?

01.03.2018, «Российская газета», Елена Новоселова

Сто лет назад, 3 марта 1918 года был подписан Брестский мир, который, как считают некоторые историки, ознаменовал поражение России в Первой мировой войне.

Начало переговоров с немцами о перемирии, идеологом которого был Ленин, омрачила трагедия: во время частного совещания прибывшей в Брест-Литовск советской делегации покончил жизнь самоубийством представитель Ставки Верховного главнокомандующего генерал-майор Владимир Скалон. Он вышел в отведенную ему комнату за картой и, встав перед зеркалом, застрелился. Случай частный, но отразивший всю драму происходившего сто лет назад. Почему, не проиграв Первую мировую войну, Россия оказалась в числе пострадавших и побежденных? Об этом наш разговор с научным руководителем Института всеобщей истории РАН Александром Чубарьяном.

Александр Оганович, белогвардейская пресса, да и большевистские мемуаристы считали, что Скалон застрелился потому, что на него удручающее впечатление произвели заносчивые требования и поведение германского командования.

Александр Чубарьян: А по другим откликам того времени это самоубийство не было связано с переговорами. Ходили слухи о личных причинах…

Но тем не менее западные газеты писали о Брестском мире как политическом преступлении против русского народа. У них действительно была причина так жестко оценивать то, что произошло в Брест-Литовске?

А.Ч.: Так писала пресса Антанты. Когда Россия сепаратно начала договариваться о мире с Германией, другие союзники расценили это как предательство и измену союзническому долгу. А поскольку договор подписывало правительство, которого союзники не признавали, они писали о том, что все делается против интересов самой России, против интересов народа. Их реакция была понятна, ведь для Германии это был вечный кошмар – война на два фронта. Он не должен был закончиться. Впрочем, Брестский мирный договор был скомпенсирован для Антанты вступлением в войну США. Все воспринимали этот шаг как начало конца Германии.

Союзники не признавали советское правительство, а неофициальные переговоры вели?

А.Ч.: Да, абсолютно никто официально не признавал, кроме Германии. Президент США Вильсон написал вскоре после ноября 1917 года, что события в России доводили его до изнеможения в связи с противоречивой информацией, которая поступает оттуда: «Я не совсем ясно понимаю, что там происходит». Но неофициально американский представитель, глава американской миссии Красного Креста в России Раймонд Роббинс все же вел переговоры с Лениным. Это подтверждает, например, такой факт: когда английский дипломат и разведчик Брюс Локкарт перед поездкой в Москву встречался с английским премьер-министром Ллойд Джорджем, тот ему сказал: «Постарайтесь сделать для Англии то, что сейчас Роббинс делает для Штатов». То есть и американцы, и англичане неофициально были готовы к переговорам и другим контактам с Россией. Их целью было предотвратить подписание мира между Россией и Германией.

Интересное в этой истории то, что Роббинс вел переговоры с Лениным. А Локкарт – с Троцким. В советское время это предпочитали не афишировать.

Ленин «торговался» с Соединенными Штатами, написав властям США письмо. Роббинс пообещал ему помощь от американского правительства в случае, если не будет сепаратного мира. Американцы потом отказались от своего предложения, назвав его личной инициативой главы Красного Креста. А «вождь народов» открыто писал в одной из своих статей, что большевики были бы не против получить от американцев «оружие и картошку». Так вот, за день до ратификации Брестского мира разыгралась такая сцена: Ленин шел к трибуне мимо Роббинса. «Есть что-нибудь из Вашингтона?» – спросил он. Роббинс покачал головой: «Ничего нет». Глава советской делегации отреагировал мгновенно: «Я был уверен, что они не захотят договариваться с нами. Брестский мир будет подписан».

Американцы уже сто лет назад нашли свой фирменный стиль тайного вмешательства в европейские дела?

А.Ч.: Во всяком случае, они выиграли больше всех, потому что война ослабила ее реальных участников. Впрочем, это был один из первых примеров отхода от изоляционизма, их внешней политики по невмешательству в конфликты вне американского континента. В соответствии со своей возрастающей мощью Америка усиливала свое влияние на европейские дела.

А разве не правда то, что Брест навредил России? Мы и в Гражданскую войну скатились, и потеряли Украину, Прибалтику…

А.Ч.: История Брестского мира и сегодня предмет для острых дискуссий, в том числе среди российских ученых. Я сторонник рассматривать событие того времени не только с позиции сегодняшнего дня, но и в контексте событий того времени. Сейчас в общественном мнении популярна идея о грабительском, унизительном характере Брестского мира и о предательстве по отношению к России. Россия потеряла многие территории. Да, собственно, так его оценивали и тогда, и позднее. Напомню, что к моменту подписания Брестского мира мы уже признали независимость Финляндии без всяких германских условий в декабре 1917 года. К тому времени было также заявление Временного правительства и о признании независимости Польши. Остальные территории, в частности Прибалтику, мы не просто отдали, а там уже были немецкие войска.

Все же надо вернуться к контексту того времени. Земля и мир – эти два условия привели Ленина к власти. Когда заключался Брестский мир, советская власть еще устанавливалась на территории России, причем в противодействии Временному правительству, которое объявило, что оно будет продолжать войну. К слову, это и предопределило поражение Керенского. А давайте подумаем, могла ли Россия продолжать войну? Разложившаяся армия, крестьяне в солдатских шинелях бегут домой, воровство и коррупция… Продолжение войны было с военной точки зрения невозможно.

Перемирие в декабре 1917 года не предполагало столь грабительских условий для России. В марте большевики проиграли переговоры. По глупости и неумелости? Недоброжелатели с немецкой стороны в мемуарах всячески издеваются над неотесанностью советской делегации, например, генерал Гофман вспоминает о рабочем, который «вилку использовал исключительно для чистки своих зубов».

А.Ч.: Это было на переговорах о перемирии, в которых с советской стороны участвовали представители всех сословий (рабочих, крестьян). Но потом в Брест-Литовске в советской делегации работали уже профессионалы. Одним словом, не матрос Маркин, который в 1917 году захватил в Наркоминделе (тогдашнем МИДе) власть.

Причина грабительских условий мира – обычная? Бояре не пришли к общему мнению?

А.Ч.: Да, не было единства в руководстве страны и партии. Троцкий, который затягивал переговоры под лозунгом «Ни войны, ни мира», получается, играл на руку Германии. С точки зрения дипломатической тактики советское правительство явно оказалось не на высоте. Дебаты, которые велись в партии во время переговоров, один историк назвал «первым примером большевистского плюрализма». Это было столкновение тех, кто мыслил романтическими категориями, и Ленина, который продемонстрировал себя прагматиком. Он был готов если не пожертвовать, то, во всяком случае, отодвинуть на время в сторону идею мировой революции ради сохранения советской власти. А аппетиты немцев возрастали по мере того, как им становилось известно, что у нас – раскол.

До определенного момента Ленин был в меньшинстве – большинство в советском правительстве не хотело подписывать мир с Германией. Так вот именно тогда он первый и последний раз в своей карьере выдвинул ультиматум: «Не будет принято решение о подписании мира, я уйду с поста главы правительства».

Немцы пригласили Украину участвовать в переговорах о мире отдельно от советской России. Столетней давности исторические аналогии напрашиваются сами собой?

А.Ч.: Делегация Центральной Рады, которая начала свои переговоры с Германией, мешала советским дипломатам и явно подталкивала немцев к ужесточению условий. Раде было ясно, что войска кайзера будут в Киеве. Как бы ни хотелось сегодня нашим соседям думать, что они обрели самостоятельность, Украина была под протекторатом Германии. По договору Германия и Австро-Венгрия вывозили из Украины огромное количество зерна, различные виды продовольствия и оборудования. Тогдашние гетманы были ставленниками немцев. Впрочем, в Москве были уверены, что украинские большевики восстановят свою власть на Украине. Власть в Киеве переходила из рук в руки. Как известно, в Харькове сформировалось большевистское правительство. Но в целом во время переговоров договор Центральной Рады с Германией в феврале 1918 года сыграл на руку Германии.

Если судить по сегодняшнему дню, учитывая международные процессы и конфликты, Брестский мир был судьбоносным актом?

А.Ч.: Он зафиксировал потерю Россией своих территорий. И хотя осенью его условия были аннулированы, фактически они остались «грабительскими и унизительными». Парадокс был в том, что, хотя в военном смысле Россия не проиграла войну, первый мирный договор, подписанный советской властью, предполагал и аннексию, и огромную контрибуцию, наложенную на Россию, все, против чего выступал Ленин в своем декрете «О мире». России не было в Версале, где собрались победители в Первой мировой войне. Туда пригласили лишь неофициальных представителей нашей страны из бывших царских дипломатов и Временного правительства. Это редкий случай в истории дипломатии: не проиграв войну, страна оказалась в числе пострадавших и фактически побежденных. Но с учетом ситуации, с моей точки зрения, альтернативы Брестскому миру тогда у большевиков не было. Во время заключительной фазы переговоров немцы начали наступление на Москву и Петроград, шла Гражданская война и террор…

Существует ли хоть какая-то толика правды во мнении, что Брестским миром большевики расплатились с Германией за то, что она помогла им взять власть?

А.Ч.: Нет. Я досконально изучил все дискуссии, которые велись в то время внутри большевистской партии. И этот довод никогда не фигурировал. Существовала надежда на Германию: большевики рассчитывали обернуть в свою пользу внутреннюю ситуацию в этой стране, которая в конце концов и вылилась в революцию ноября 1918 года. Если исходить из абсурдной логики расплаты, получается, что это немцы расплатились с советским правительством своей революцией. Впрочем, после Версаля оказалось, что у нас с немцами сходное положение в Европе: обе страны были унижены и обе в изоляции.

Удивительное впечатление создает эта история. Мы сами предложили заключить мир, а потом оказалось, что ввязались в такие неприятности, что не знали, как из них выпутаться.

А.Ч.: Совершенно верно. Ленин потом назвал брестский кризис величайшим кризисом в истории нашего государства и нашей партии. «Потому что разногласия коснулись» такого принципиального вопроса, как быть или не быть советской стране. В основе была общая утопичная и явно ошибочная установка на мировую революцию. В это время уже существовала Баварская Советская республика, вспыхнули революционные выступления в Финляндии, красные были и в Эстонии… Но глубокий анализ тех событий показывает, что европейская революция потерпела поражение. Русский пример остался единственным и неповторимым.

«Похабный мир»

01.03.2018, журнал «Историк», Дмитрий Пирин

Сто лет назад, 3 марта 1918 года большевики подписали с Германией и ее союзниками сепаратный мирный договор, означавший выход России из Первой мировой войны. Была ли альтернатива Брестскому миру, который сам Ленин назвал «похабным»? «Историк» спросил об этом у научного руководителя Института всеобщей истории РАН, доктора исторических наук, академика РАН Александра ЧУБАРЬЯНА.

Брестский мир потребовал от молодой Советской республики огромных территориальных, экономических и моральных уступок. Однако именно он спас советскую власть, избавив центр страны от вполне вероятной немецкой оккупации.

«ЭТО БЫЛА ЕДИНСТВЕННАЯ АЛЬТЕРНАТИВА»

– Существовала ли к началу 1918 года альтернатива заключению мира?

– Есть разные точки зрения по поводу состояния России в конце 1917 года. Они так или иначе связаны с двумя вопросами.

Первый касается общего состояния России в предвоенный период. Раньше, в советское время, господствовало мнение, что страна была в полном упадке, на пороге краха. В рамках такого подхода получалось, что большевики спасли нашу страну, что именно революция позволила ей выжить и т.д. Сейчас распространена другая точка зрения, согласно которой Россия, наоборот, опережала все страны в своем развитии, и вообще мы были впереди планеты всей. Как мне кажется, это другая крайность. Видимо, истина, как всегда, лежит где-то посередине.

Второй вопрос: какое влияние на армию оказала революция? Сегодня общее мнение состоит в том, что армия в 1917 году абсолютно разложилась и развалилась. Причем развалилась потому, что солдаты, то есть крестьяне, одетые в солдатские шинели, жаждали вернуться домой, стремились, как говорится, «на местах приступить к революционным преобразованиям». Особенно после того, как в конце 1917 года большевики приняли Декрет о земле.

Офицерство и генералитет изначально приветствовали свержение монархии и отречение царя. Но вскоре оказались в смятении, потому что после Февраля 1917 года были проведены такие решения, которые в корне меняли положение дел в армии. Прежде всего речь идет об учреждении солдатских комитетов, которые фактически уничтожали принцип единоначалия.

Моя точка зрения заключается в том, что уже к середине 1917 года армия была абсолютно не готова вести войну и, самое главное, не хотела это делать. Признаком чего стал разрыв между стремлением Временного правительства продолжать войну, сохраняя верность союзническому долгу, и реальными условиями для этого, в первую очередь обусловленными именно нежеланием большинства населения и армии воевать. Поэтому единственная реальная альтернатива состояла в прекращении войны.

– Тем не менее вот уже сто лет большевиков периодически обвиняют в предательстве: мол, пошли на сговор с врагом. Несправедливо?

– После Октября 1917 года большевики, реализуя свои обещания дать «мир народам», вели переговоры, которые, как известно, закончились подписанием перемирия. На мой взгляд, это было данью реальному положению дел, ни в коей мере не было изменой России и вполне отвечало настроениям и чаяниям основной части населения.

Другое дело – уже сам Брестский мир. Это был мир навязанный, продиктованный очень жесткими обстоятельствами и уже состоявшимися в ходе войны территориальными переменами.

ОСЛАБЛЕНИЕ ПЕРЕГОВОРНЫХ ПОЗИЦИЙ

– Была ли возможность заключить его на более мягких условиях?

– Я думаю, что вряд ли. В той ситуации, которая сложилась, с учетом позиции Германии, думаю, нет. Но это было связано еще, безусловно, с внутренними разногласиями в большевистской партии. Первоначальные условия, которые выдвигали немцы, были более терпимыми для России, однако, как мы знаем, среди лидеров партии не было единства по этому вопросу. Владимир Ленин выступал за немедленное подписание мира, Лев Троцкий колебался («ни мира, ни войны»), левые коммунисты во главе с Николаем Бухариным и Феликсом Дзержинским были вообще против сговора с немцами. Этот раскол ослабил наши позиции на переговорах, дав возможность германской делегации навязать уже откровенно грабительские условия мира.

– Получается, что грабительские условия – результат фактического раскола в большевистской партии?

– Отчасти да. Но также и сложившегося положения на фронте, которое для России было весьма плачевным. А самое главное – позиции Германии. Сначала при заключении перемирия позиция Германии была достаточно мягкой, но чем дальше, тем больше менялась на жесткую.

– А внутри германской верхушки были разногласия относительно условий заключения мира?

– Существовали разные точки зрения. Умеренную позицию отстаивали дипломаты типа министра иностранных дел Рихарда фон Кюльмана, которые опирались на поддержку либералов в рейхстаге. И были военные из окружения фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и генерала Эриха Людендорфа, которые требовали разговаривать языком силы.

– И в итоге победила точка зрения военных?

– Да. Кроме того, тут еще свою роль сыграла Украина. У нас совсем мало изучен этот вопрос. Однако тамошняя Центральная Рада, которая была официальным участником переговоров, подписала соглашение раньше советской стороны. И это ослабило переговорную позицию русской делегации, на глазах которой рушилась единая Россия. Германии же это дало возможность ужесточить свою позицию, поскольку, ко всему прочему, была достигнута важнейшая военная цель Берлина, заключавшаяся в отделении Украины от России и включении одной из главных житниц Европы в сферу собственного влияния.

«СИНИЦА В РУКЕ»

– Как бы вы оценили деятельность Троцкого как дипломата, как представителя России на переговорах?

– В тех условиях он попытался занять, я бы сказал, центристскую позицию, но я бы оценил ее как неконструктивную. В основе дискуссии в большевистской партии лежал вопрос о мировой революции. И левые коммунисты во главе с Бухариным, и сторонники Троцкого исходили из того, что германский пролетариат не согласится с жесткими требованиями лидеров страны в отношении новой России и поднимется на защиту молодой Советской республики. Это была совершенно утопическая идея, и в этом отношении Троцкий как нарком иностранных дел не проявил политического реализма и дипломатического искусства.

Его фактическая отставка с поста и назначение наркомом Георгия Чичерина несколько изменили ситуацию (де-юре это кадровое решение было проведено чуть позднее). Чичерин был настроен на подписание мира. Впрочем, он столкнулся с куда более жесткой реальностью, когда после начавшегося 18 февраля 1918 года наступления немцев у советской делегации не осталось никакой возможности для дальнейшего затягивания переговоров. Надо было подписывать мир немедленно, потому что ситуация грозила попросту оккупацией большой части территории России.

– А до этого расчет советской делегации на переговорах строился на том, что в самом ближайшем времени разгорится пожар мировой революции и, значит, нет смысла договариваться с немецкими империалистами, которым все равно скоро крышка?

– Именно так. И именно поэтому схватка внутри большевистской партии была нешуточной. Что должно превалировать – национальные интересы советской власти как представительницы России или обязательства большевистской партии по отношению к мировому революционному Интернационалу? То есть «социализм в одной стране» или все-таки «мировая революция»? Это был принципиальный вопрос.

Но, надо сказать, в период брестских переговоров Ленин проявил себя как прагматик, который в отличие от многих своих товарищей по партии сделал ставку на «синицу в руке», а не на «журавля в небе». Иными словами, предпочел сохранить советскую власть в России.

ЛЕНИН НЕ БЫЛ ШПИОНОМ

– Между тем существует точка зрения, что, добившись подписания мира, вождь большевиков действовал исходя из интересов германского Генерального штаба.

– Нет, это абсолютно ничем не подкрепленные спекуляции. Достаточно вспомнить, что в то же самое время Ленин и, кстати, Троцкий вели переговоры с Соединенными Штатами и Великобританией, то есть союзниками старой России по Антанте. У нас мало освещается этот вопрос, но очевидно, что те хотели сорвать подписание сепаратного мира с Германией. И Ленин даже послал бумагу – письмо с соответствующим предложением правительству США. А ведь если бы ответ был получен позитивный, то очень может быть, что условия мира были бы совсем другие.

Ленин вел переговоры с Реймондом Роббинсом – представителем Соединенных Штатов в России, а Троцкий – с Робертом Локкартом, представлявшим здесь Великобританию. Иностранные посланники, конечно, хотели заставить Россию продолжать войну, но в их собственном руководстве были колебания, стоит ли вообще иметь дело с большевиками. И в итоге США и Великобритания склонились к тому, что нет, не стоит.

Однако здесь тоже нужно понимать: объективно никто на Западе в тот момент не мог оценить, кто такие большевики, что они собой представляют не как радикальное экстремистское движение, а как правящая политическая сила. Ни в Вашингтоне, ни в Лондоне, ни в Париже не было надежных гарантий, что, если они скажут, что готовы нам помогать, мы точно продолжим войну.

В той же Америке также существовали разные точки зрения, и уже в 1919 году, когда в конгрессе проходили внешнеполитические слушания, того же Роббинса поносили за сам факт контактов с советским правительством.

– Если бы мир все-таки не был подписан, это грозило бы реальной оккупацией страны?

– Так или иначе, это было очень вероятно: наступление на Петроград шло, армия практически перестала сопротивляться. Хотя отдельные вспышки борьбы как раз начались, что встревожило германское командование, которое увидело в этом определенную угрозу и потому даже больше не настаивало на очередном ужесточении условий – лишь бы скорее подписать соглашение.

ПИР ПОБЕДИТЕЛЕЙ

– В какой степени заключение Брестского мира спровоцировало иностранную интервенцию?

– В большой степени. Но при этом, конечно, нужно учитывать, что бывшие союзники России пришли к выводу, что эксперименты большевиков не подходят под их общую концепцию мирового развития. Они полагали, что в России победило крайнее анархистское крыло левых сил и необходимо немедленное вмешательство. Однако формальный повод им дал в том числе и выход России из войны, то есть нарушение союзнических обязательств.

– А можно ли говорить, что Брестский мир отсрочил итоговое поражение Германии?

– Я не думаю. Безусловно, Германии это было выгодно: прекратилась война на два фронта – вечный «ночной кошмар» германских военачальников. Но уже вступление Соединенных Штатов Америки в войну годом ранее предопределило то, что Германия, конечно, не сможет одержать победу. А потом, в самой Германии тоже было крайне тяжелое положение, это также не надо сбрасывать со счетов. Военная машина была очень мощная, вероятно, самая мощная среди всех воюющих стран, но тыл уже надорвался и не мог поддерживать ее бесперебойную работу.

– На ваш взгляд, то, что советскую делегацию летом 1919 года не пригласили на переговоры в Версале, было справедливо?

– Советскую делегацию не пригласили, во-первых, потому, что западные державы не признавали новую власть в России. А во-вторых, потому, что, подписав Брестский мир, Россия нарушила союзнические обязательства. Разговор шел о подписании мира между победителями и побежденными, а Россия уже не входила в лагерь победителей.

Между тем, сам Брестский мир к тому времени был де-юре отменен в связи с ноябрьской революцией 1918 года в Германии. Юридически он перестал существовать, но де-факто германские войска уже стояли на тех территориях, которые по Брестскому миру отходили от России. Немцы были в Киеве, они расквартировались в Прибалтике. То есть реализовать отмену соглашения оказалось сложнее, чем его подписать.

Александр Чубарьян встретился с калужскими историками

15.03.2018, ТРК Ника

Сегодня в Калужском государственном университете им. Циолковского состоялась встреча научного руководителя Института всеобщей истории РАН, председателя Национального комитета историков, сопредседателя Российского исторического общества Александра Чубарьяна с коллегами историками. Наш регион представляли преподаватели истории КГУ, общеобразовательных школ, работники архивов и студенты истфака.

– Я год назад был в Калуге и понял, что к истории в вашей области отношение особое. Поэтому, как только выпала возможность, я сразу снова приехал в Калугу, встретиться со своими коллегами. А ведь все мы присутствующие в этом зале именно коллеги, независимо от рода деятельности и возраста. Потому что, если ты проникся историей – это становится скорее даже образом жизни, – обратился с приветственным словом к участникам встречи Александр Оганович.

В ходе беседы, а мероприятие проходило именно в таком свободном формате, историки обсудили вопросы развития исторической науки, значимость ее как предмета школьной программы; оживленные дебаты были и на тему включения истории как обязательного предмета в систему ЕГЭ. Особым предметом обсуждения стал вопрос создания учебника новейшей истории России.

– К этому вопросу надо подходить тщательно, чтобы не было перекосов ни к какую сторону, – подчеркнул академик Чубарьян, – и я надеюсь, что в ближайшие год-два с учебником все станет понятно. Но наше недавнее прошлое требует столь тщательного обсуждения, что кажется, что изучить его будет сложнее, чем Великое стояние на реке Угре.

Продолжая тему развития изучения истории, в том числе и в Калужской области, Александр Оганович выразил надежду на проведение еще одной масштабной исторической конференции в нашем регионе.

– Надеюсь, что в 2019 году мы сможем организовать у вас в Калуге международную конференцию по средневековью «Становление российской государственности». Потенциал и интерес к истории у вас высок, а опыт проведения подобных мероприятий имеется. Будем работать и в данном направлении, – сказал Александр Чубарьян.

Говоря о современной истории, Александр Оганович подчеркнул, что ее творцами являемся мы с вами, и, обращаясь к участникам встречи, напомнил, что в воскресенье 18 марта состоятся выборы Президента России и принять участие в голосовании – тот самый шанс внести свой вклад в формирование истории страны.

Фатальна ли враждебность

19.04.2018, «Российская газета», Елена Новоселова

В РАН представили российско-польское учебное пособие

Необычное по нынешним. не принимающим чужую точку зрения, временам событие произошло в РАН. Здесь презентовали учебное пособие для учителей «Россия и Польша: преодоление стереотипов» – совместный проект Института всеобщей истории РАН и Института Центрально-Восточной Европы (Люблин). Это российское издание будущего цикла из трех книг, посвященное XIV–XVII векам. Польский вариант представили в Варшаве месяц назад. Том, посвященный XIX веку, уже вышел, пособие по самому сложному для совместного написания XX веку будет готов к началу будущего года.

Продолжением диалога между интеллектуалами, который так важен в наши дни, назвал эту работу спецпредставитель Президента РФ по международному культурному сотрудничеству Михаил Швыдкой. «Сам факт, что польские и российские ученые сумели издать не просто сборник академических трудов, что сделать было бы проще, а учебное пособие для школ, очень серьезный шаг к сближению. Потому что в учебник включают объективные и на сегодняшний день необходимые знания для молодых людей… Это общие ответы на актуальные вопросы истории, не просто польский ответ и русский ответ», – сказал он.

Об особом феномене трехтомника рассказал «РГ» научный руководитель Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян:

– К сожалению, в современном представлении народов и стран друг о друге большое место занимают стереотипы. Мы попытались с нашими польскими коллегами ответить на вопрос, как эти стереотипы возникают. У нас накопилось много «горючего» исторического материала. Здесь могут помочь историки, вырабатывающие общий взгляд на события. Главное – не осовременивать стереотипы прошлого. У нас есть различия во взглядах на нашу историю с поляками. Мы этот проект назвали «Преодоление стереотипов», а они – «Фатальна ли враждебность?» Согласитесь, у нас более позитивный подход.

Посол Польши в РФ Влодзимеж Марчиняк, который будет присутствовать на открытии мемориала в Катыни, считает, что все, что происходит между странами по примирению в истории, «делается с мыслью о будущем», все «адресовано молодым полякам и россиянам». Эту же мысль выразил и директор Института Центрально-Восточной Европы Мирослав Филиппович, предложив провести презентацию третьей части пособия, посвященной XX веку, в Варшаве в присутствии российских студентов, а в Москве – польских.

Слова и смыслы

24.04.2018, «Российская газета», Михаил Швыдкой

На минувшей неделе в Институте всеобщей истории РАН прошли две важные встречи

Во вторник и среду российские и литовские историки провели совместную комиссию, наметившую пути будущих исследований. А в четверг российские и польские ученые устроили презентацию пособия для учителей двух стран «Россия и Польша: преодоление исторических стереотипов», посвященную общей истории ХIV–ХVIII веков; в Варшаве презентация этого издания состоялась месяц назад. (Об этом уже можно было прочитать в «РГ». – М.Ш.) В рамках большого научного проекта «Россия в мире», которым руководит академик А.О. Чубарьян, в 2018 году были проведены конференции, посвященные завершению Первой мировой войны, распаду трех европейских империй (если считать кайзеровскую Германию империей наряду с Россией и Австро-Венгрией) и образованию на карте Европы новых государств. Обсуждение этого периода истории глубинно связано с процессами, происходившими в России, – с двумя революциями 1917 года и Гражданской войной, начавшейся в 1918 году. Естественно, что первыми гостями Института всеобщей истории были финны. В отличие от всех других новых или заново возрожденных государств, появившихся сто лет назад, Финляндия обрела независимость уже 6 декабря 1917 года. А 18 декабря (по старому стилю) 1917 года правительство большевиков признало Финляндию в качестве самостоятельного государства.

Заниматься академическими исследованиями и дискуссиями, испытывая пресс зашкаливающей конфронтации между Россией и ее западными соседями и партнерами, сложно. Как бы ни старались ученые отстаивать бесстрастно-академические позиции, они тоже люди, живущие в современном мире. Они бы и рады последовать совету профессора Преображенского из булгаковского «Собачьего сердца», который не рекомендовал до обеда читать советских газет, но сегодня история обречена существовать в контексте современных политических и экономических реалий. Не случайно до недавнего времени работала российско-польская группа «по сложным вопросам», которую возглавляли ректор МГИМО академик А. Торкунов и бывший министр иностранных дел Польши А. Ротфельд. «Сложные вопросы» прошлого неизменно отражались в острых конфликтах настоящего. Не случайно послы Финляндии, Литвы и Польши выступали на научных конференциях историков. В пору «ледяной войны» подобные встречи хотя и не меняют политический климат, но демонстрируют еще не утраченную способность к диалогу ученых из разных стран, с разными научными взглядами. По нынешним временам – уже немало.

Настоящие ученые тем и отличаются от пламенных публицистов, что стремление к беспристрастности превалирует у них над партийной идеологией и ловушками любимых мыслей. Мы привыкли к тому, что истина рождается в спорах, но нередко она приобретает историческую весомость в результате компромисса между различными точками зрения. А.О. Чубарьян обладает уникальной способностью – не поступаясь своими принципами и уважая чужие, – находить те точки схода во взгляде на события далекого и недавнего прошлого, которые объединяют всех участников дискуссии. Это великое умение позволило Институту всеобщей истории РАН выпустить в свет не только совместные научные труды с самыми разными зарубежными коллегами, но и создать российско-украинские, российско-германские, российско-австрийские, российско-польские учебные пособия, принятые для преподавания в школах, – а это неизмеримо труднее. Ведь школьное знание избегает любых двусмысленностей в формулировках, даже в дисциплинах гуманитарной сферы. Только в крайне редких случаях, как в случае с главой о Сталинградской битве, были опубликованы две статьи, отражающие различные точки зрения на одно и то же событие. Но это редчайшее исключение, лишь подтверждающее общее правило.

Столетние юбилеи вновь образованных или вновь возрожденных государств неизбежно актуализируют историческую науку. Можно спорить, принадлежит ли М.Н. Покровскому мысль, что «история – это политика, обращенная в прошлое», которой он «выстрелил» в своем знаменитом докладе «Общественные науки в СССР за 10 лет» 22 марта 1928 года, но сегодня, как, впрочем, и прежде, ее используют государственные мужи, весьма далекие от марксизма. Это связано не только с поисками новой идентичности, но и с прагматичной необходимостью решать весьма утилитарные вопросы современного социально-экономического бытия. Да и просто в борьбе за власть. Особенно остро перед историками восточно-европейских и центрально-европейских государств стоит вопрос об отношении к социалистическому прошлому своих стран. Совершенно очевидно, что их российские коллеги не смогут принять точку зрения, согласно которой освобождение от фашизма Польши, Чехословакии, Венгрии, Болгарии или балтийских республик, до 1991 года входивших в состав СССР, было «началом новой оккупации». Для того, чтобы найти общий подход к истории второй половины ХХ века, мало использовать исторические эвфемизмы, слова-заменители, деликатно затушевывающие остроту проблемы. Совместными усилиями необходимо подняться на новый уровень знания. И здесь не может быть научного шулерства – слишком болезненные темы вынесены на обсуждение. Класс мастерства лучших современных историков России и стран Восточной и Центральной Европы позволяет надеяться на то, что они в состоянии справиться с самыми сложными задачами. Сегодня бессмысленно «обещать светлое прошлое» – в нем надо разбираться трезво и ответственно. Хотя бы потому, что без реального знания о прошлом невозможно надеяться на осмысленно построенное будущее. Общее будущее.

А. Чубарьян: «Консенсус уже достигнут, если люди признают, что есть разные точки зрения»

04.07.2018, журнал «Воронцово поле», Дмитрий Хрусталев

Современная ситуация с преподаванием истории в школе, внедрение на практике линеек учебников по этой дисциплине показывают: успех в этом сложнейшем деле напрямую зависит от эффективного контакта научного знания и дидактики, опоры на исторический факт и педагогического мастерства в этом деле представления учащимся.

Академическая наука и школьная практика на сегодняшний день нашли то пространство совместной работы, в котором задачи повышения качества исторического образования решаются в конструктивном диалоге профессионалов. Остаются ли в этой области нерешенные проблемы? Как новый формат отношений между наукой, образованием и общественным запросом проявляет себя в прояснении для школьников «трудных вопросов истории»? На эти и многие другие вопросы редакции сайта Российского исторического общества отвечает академик РАН Александр Оганович Чубарьян, сопредседатель Российского исторического общества, научный руководитель Института всеобщей истории РАН, председатель Национального комитета российских историков.

– Александр Оганович, вы довольны качеством преподавания истории в школах сегодня?

– Эта сфера сегодня находится в центре особого внимания. Одни считают, что у нас очень низкое качество образования в школе и плохо преподается история. Другие смотрят на вещи более оптимистично. Я же полагаю, что за последние двадцать лет мы несомненно прошли большой путь. И школа в целом освободилась от идеологического единообразия. Большую роль сыграло принятие историко-культурного стандарта как единой одобренной концепции. Я его называю навигатором. Это не вердикт и не свод ответов на все вопросы, а примерный перечень того минимума, который необходимо знать каждому школьнику. Стандарт иллюстрирует, какие изменения произошли в школе в преподавании истории. Практическая реализация этого положения – три утвержденные линейки учебных пособий. Но главным звеном все равно остается учитель, на которого возложена миссия – интерпретация единой одобренной концепции.

Между тем, в обществе есть и некоторое недовольство: мы, профессионалы, недовольны тем, что видим на выходе, когда выпускники сдают экзамены в вузы. Плохое знание фактического материала среди большинства абитуриентов, неумение самостоятельно оценивать события и мыслить – вот главные недостатки. На мой взгляд, это связано с перекосом в ЕГЭ, который с самого начала был слишком формализован. Я не был изначально против ЕГЭ. Но применительно к истории или литературе преобладала тестовая часть, которая совсем не предусматривала самостоятельного мышления. Сейчас мы находимся на этапе преодоления проблемы: в литературе вернули сочинение, а в истории преобладает эссе. Тестовая часть сведена до минимума, но в школах, в сознании родителей и учеников все равно первоочередной остается задача подготовки к ЕГЭ. Думаю, это временно. К 2020 году, как предусмотрено, мы усовершенствуем систему.

– Насколько учитель сегодня волен преподавать «в свободной форме»? Или он обязан строго следовать единой концепции учебно-методического комплекса?

– Единая концепция – перечень событий и фактов, которые нельзя упустить. Но их интерпретация целиком лежит на учителе. Разумеется, значительную роль в процессе обучения играет и учебник. Хотя сейчас возник новый элемент, который снижает значение пособий, – это Интернет, откуда дети черпают многие знания, просто нажимая кнопки. Но центральной фигурой я по-прежнему считаю учителя. У него нет строгих рамок, есть возможность преподавать «в свободной форме». Не так давно у нас прошли два съезда учителей, которые показали: грядут перемены. Идет совершенно новое поколение учителей, молодое, средний возраст 30–45 лет, и даже моложе. Я видел их лица – они одержимы своей профессией, за ними будущее. Они хотят научить детей понимать значение истории и самостоятельно оценивать события.

– Школы сейчас вернулись к линейному принципу преподавания истории, когда материал дается постепенно, по хронологии. Помогает ли это ученикам избежать хаоса в головах?

– Дело в том, что в школе у нас превалировала и продолжает, к сожалению, во многих местах превалировать так называемая концентрическая форма. До 9-го класса школьники проходят весь исторический курс, а потом в 10-м и 11-м классах повторяют то же самое, но, по идее, на более высоком уровне. На мой взгляд, это профанация и бессмыслица. Хороший учитель должен использовать принцип сопоставления, сравнения разных эпох, разных стран. В новых учебниках есть и хронологический принцип, и смысловой, что позволяет учителю концентрировать внимание на более существенных моментах.

– Александр Оганович, вы, конечно, помните ряд скандалов в последние десятилетия вокруг учебников – их качество, их мировоззренческое наполнение. В настоящий момент изменилась ли ситуация кардинально?

– Безусловно. Мы взяли за основу важнейший критерий – многофакторный подход. У нас нет сегодня категорически однолинейного подхода. Например, сложный период – Гражданская война. В учебнике мы пишем, что и белые, и красные имели свою правду. И такая интерпретация истории уменьшает конфронтацию. Наглядный пример: 2017 год – все ожидали к столетию революции острых столкновений в обществе по идеологическим вопросам, но этого не случилось. И все прошло гладко.

– Как, на ваш взгляд, деятельность РИО и Фонда «История Отечества» повлияла на ситуацию с преподаванием истории в школе?

– Во-первых, сама концепция много раз рассматривалась на базе Российского исторического общества. Во-вторых, с помощью РИО мы провели беспрецедентно широкое обсуждение концепции в научном сообществе, с церковнослужителями, на встречах ветеранов, с военными, с представителями общественности… И все это проходило в формате серьезного диалога. За годы существования РИО его вес и значение возросли. При Обществе существует международная комиссия, которую я возглавляю. Она провела уже три международные встречи, приезжали десятки историков с мировыми именами, и все отмечали: диалог шел в форме сопоставления точек зрения, научной дискуссии. С помощью Фонда «История Отечества» РИО может организационно и финансово поддерживать важные проекты. Один из важнейших – конкурсы лучших учителей истории по всей стране. Подобная деятельность придает Фонду особую значимость. Научная и общественная экспертизы в самых разных тематических областях позволяют избежать субъективизма и односторонности. Я очень положительно оцениваю деятельность и РИО, и Фонда, поскольку она ведет к снижению напряженности вокруг оценки исторических явлений. Работу в этом направлении необходимо расширять и усиливать. И, конечно, поддерживать молодых ученых.

– Вы – автор книги «Европейская идея в истории». На ваш взгляд, как «европейская идея» в русской истории корреспондировалась с особенностями Великой революции и Гражданской войны в России, имеющими свои истоки во многом именно в мировой (по большей части, европейской) войне?

– Эта книга вышла год назад во Франции, до этого выходила в Англии и Германии. Смысл ее в том, что понятие «европейской идеи» очень многослойно. Моя главная цель состояла в том, чтобы показать: было множество разных проектов единства Европы, в которых Россия участвовала. В моей недавней книге «Российский европеизм» показывается, что Россия, конечно, объективно принадлежит и к Европе, и к Азии, представляя собой мост между двумя цивилизациями. Хотя некоторые оспаривают это. Но в целом Россия прежде всего европейская страна. Что касается революции и Гражданской войны, то мы прошли тот же путь, что и многие другие европейские страны. Даже Ленин очень любил сравнивать российскую и французскую революции, а его любимым героем был Робеспьер. Да, наша революция имела свою специфику, но она была в русле общей тенденции. Распад Российской империи мы также рассматриваем как общемировое явление – одновременно рухнули Австро-Венгерская империя, Османская, Германская, ослабла Британская… Другое дело, что итогом нашей революции стал трагический период советской истории, когда Россия оказалась полем социального эксперимента. Марксизм – это европейское явление, но испытали его на русской почве. А далее Россия прошла трагический путь, отмеченный однопартийной системой, пренебрежением демократии, массовыми репрессиями, но и успешной индустриализацией, достижениями мирового уровня в науке, культуре и образовании. В едином историко-культурном стандарте мы назвали это «советским вариантом модернизации».

– Интервенция в Советскую Россию – наложила ли она отпечаток на восприятие Европы в России (на уровне официальной идеологии, в пластах исторической памяти, в актуальном общественном дискурсе)? Как менялось это восприятие на протяжении ста лет?

– Интервенция, конечно, сыграла свою роль; она не предопределила исход Гражданской войны, но как факт вмешательства во внутренние дела наложила свой отпечаток. Поначалу в Европе не понимали значения большевизма и нового строя, не принимали того, что произошло в России. Естественно, это не могло не сказаться на наших отношениях. Кроме того, был большой поток эмиграции из России на Запад. Советский период в целом сыграл свою роль в отторжении России и Европы. Этому способствовала и политика изоляции, проводившаяся советским руководством. И сегодня очень активно употребляется термин «русофобия». Такое отношение к России имеет исторические корни, связано это не только с революцией и ХХ веком. Дихотомия «Россия и Запад», «Россия и Европа» существовала в течение многих веков. В XIX столетии она раскалывала российское общество на западников и славянофилов, но корни были гораздо глубже…

Восприятие Европы в России после 1990-х годов, мне кажется, было весьма позитивным. Связи в области культуры всегда существовали, влияние русской культуры было и остается огромным. Современная Россия, как мне кажется, сделала очень много для сближения с Европой. Но, к сожалению, в последние годы восприятие России в Европе изменилось, что, в свою очередь, сказалось и на нашем отношении к Европе.

– Гражданская война как очередной момент «русской смуты» – тема чрезвычайно сложная для исторического образования в школе. Александр Оганович, как трактовать этот период нашей истории в учебниках, с учетом того, что Гражданская война и ее интерпретации всегда были пространством жестких идеологических установок?

– Мне кажется, мы нашли путь. В утвержденных учебниках мы прямо пишем: своя правда была и у тех, и у других. Смысл оценки Гражданской войны состоит в том, что революция и Гражданская война как ее следствие, – это негативный, неконструктивный путь разрешения социальных и прочих проблем, сопровождавшийся гибелью огромного количества людей с обеих сторон. Нужна прививка против революции и Гражданской войны. И делать это нужно с молодых лет, в школе.

– Можете ли вы назвать какую-то специфическую особенность тематики преподавания истории в нашей школе?

– Россия – единственная страна в мире, где в равной мере преподается и национальная история, и мировая. Этого нигде больше нет. В Соединенных Штатах, Англии, Франции преподавание национальной истории превалирует абсолютно, а из всеобщей берутся отдельные тематические куски. Наш принцип подхода к истории дает возможность смотреть на процесс в целом.

Определенная специфика на сегодняшний день связана и с временной проблемой: процесс внедрения новых учебников оказался более сложным, чем мы ожидали. Связано это с чисто финансовыми вопросами. Дело в том, что одновременно было принято решение: школа имеет право использовать старые учебники до их технического износа. Поэтому сейчас в школах фактически идет преподавание и по новым учебникам, и по пособиям старого образца. Сейчас мы приняли решение преподавать отечественную историю ХХ века не только в 10-м, но и в 11-м классе. Кроме того, в выпускном классе мы сделаем небольшой курс, который я условно называю «современная Россия».

– Возможна ли в принципе объективность в трактовке истории?

– Объективность истории состоит прежде всего в том, что есть факты, и от этого никуда не уйдешь. Но, с моей точки зрения, история содержит очень большой субъективный элемент, связанный с разной интерпретацией событий. Субъективный элемент, влияние разных школ очевидны в интерпретациях истории. Для меня объективность состоит в том, чтобы использовать многофакторный подход. Объективность состоит и в том, чтобы показать: история развивалась не в черно-белом цвете. Консенсус уже достигнут, если люди признают, что есть разные точки зрения.

Дача Александра Чубарьяна

01.09.2018, «Российская газета», Елена Новоселова

«Молодежь, которая никакого уже отношения к РАН не имеет, говорит: “Понаехали академики!”»

Дачную Мозжинку, которую Сталин подарил советским ученым «за бомбу», как только не называли: сначала поселком корифеев, потом, когда звезды науки стали уходить, дачами вдов. И даже поселком «золотой молодежи». Старых щитовых домиков, где проводили нежное среднерусское лето Ландау, Лысенко и Вавилов, уже почти не осталось. Но настроение, дух и воздух, в которых хорошо работают мозги, по-прежнему здесь, считает академик РАН Александр Чубарьян.

За долгие годы супружества они ни разу не поссорились. Но желание покритиковать мужа у жены бывает. Фото: Аркадий Колыбалов / РГ.

Дачи строили пленные немцы и венгры. Добротно и быстро сколотили сборные дома, которыми после войны в качестве репарации с Советским Союзом расплатилась Финляндия. Всем достались одинаковые участки, с одинаковыми домами и мебелью.

Глухим заборам и хмурым мужикам у шлагбаума не удалось до конца разрушить стиль старой Мозжинки – до сих пор народ гуляет по кольцевой дорожке вокруг дач и почтительно кланяется встречным: «Добрый день, прекрасная погода!»

«Лежачие полицейские» – навигация в поиске нужного дома. Номера среди старожилов не котируются. Это более позднее изобретение, а сначала на домах висели таблички с фамилиями владельцев. Не было их только на дачах секретных физиков Ландау и Алиханова. Здесь и сейчас говорят по-старинному: «Дача Вавилова» или «Дача Майского», хотя владельцев давно нет на свете.

В общем, мы не свернули в нужный раз «налево» и заблудились, потеряв ориентиры среди зарослей иван-чая. «Как тут у вас все дико!» – с восторгом бросаюсь навстречу академику Чубарьяну, который спешит на помощь. Но он явно не поклонник заросших газонов. «Не так уж у нас и запущено», – делает вид, что обиделся, и приглашает войти в калитку, за которой уютный дом, как выражается Александр Оганович, в английском стиле. Тут же уточняет с тонким дипломатическим намеком: это не модно сейчас. «Все, что англичане называли dignity (достоинство), мне импонирует, и в архитектуре в том числе». Дачник Чубарьян, конечно, условный. Признается, что до недавнего времени думал: построили дом, и будет он лет 200 стоять без ремонта. А тут постоянно что-то выходит из строя – то котел в бойлерной потек, то полы подгнили.

«В 1946 году президент Академии наук Сергей Иванович Вавилов напомнил Сталину о большой роли ученых в победе в Великой Отечественной войне. И о том, что и сейчас они заняты разработкой бомбы… “Отец народов” велел выделить 60 участков, по гектару на академика. На каждом – небольшой двухэтажный деревянный дом: четыре комнаты внизу, плюс кухня и ванная, и две комнатки наверху. Тут же маленькая сторожка, где располагались гараж и два жилых помещения: для водителя и домработницы, – Александр Оганович (впервые вижу без галстука) даже на даче – историк, точный в деталях. – И вот что интересно: это оказался редкий, быть может, единственный случай в СССР частной собственности на землю. Участки выделили в вечное пользование! Здесь жили очень известные люди. Одними из первых дачников стали выдающийся химик Сергей Наметкин, печально известный гонитель генетиков, биолог и агроном Трофим Лысенко, философ Павел Юдин, радиофизик Александр Минц, физик Александр Прохоров, историк Евгений Тарле».

Супруга Чубарьяна Эльвира Борисовна (встречает нас на крыльце) – воплощение этого самого английского dignity, о котором говорит ее муж. Хотя большую часть жизни была переводчицей с французского. Стройная и высокая, неожиданно по-домашнему просто спрашивает: «Баню будем топить?» – чем напрочь растапливает бесстрастное сердце репортера. Потом она с удовольствием поделится, что «ни разу за долгие годы супружества они не поссорились», но желание «покритиковать» бывает. «За что?» «Ест очень быстро, любит сосиски, не жалует зелень и овощи!» В общем, выясняется, что московский армянин Чубарьян никакой не кавказский гурман и армянской кухне предпочитает гречку с тефтелями или куриными котлетами.

У ног хозяйки клубятся коты – пушистая Муся и гладенькая ее дочка Джессика. Одна может часами смотреть в глаза человека, другая – дикарка. Про Мусю Эльвира Борисовна говорит, что та материализовалась неизвестно откуда и стала жить на участке, как будто так всегда и было. А академик, похоже, до Муси кошек не выносил. Но и он изменил к ним свое отношение: «Вижу, они любят людей».

Как выражается Чубарьян, они с женой не фанаты хозяйственного обустройства участка и цветоводства. Есть маленькая грядка с петрушкой, редиской и луком, несколько кустов черной и красной смородины, несколько елок и сосна. Есть и помощник Володя, улыбчивый, но не разговорчивый. Из Ровно.

Несколько лет назад здесь бушевал лес: почти 40 деревьев на 20 сотках! Но короед не пощадил даже академические ели. Все погибли. Был нехороший опыт общения с изобретательной фирмой по посадке деревьев на дачных участках: из четырех сосенок только у одной были корни. Остальные просто где-то спилили и воткнули в землю!

Когда мы искали дачу Чубарьяна, один человек уточнил, из каких он академиков – «молодых» или «старых»? Конечно, из молодых. Участок под строительство получил уже в нулевые, когда Мозжинку настигла вторая волна академиков. Тогда вдруг выяснилось, что тут есть «неосвоенный кусок земли». И Юрий Осипов, тогдашний президент РАН, предложил его «освоить» 20 членам Академии.

Завершив первую часть интервью, покачавшись на садовых качелях, через заднее уютное крыльцо (здесь называют это место «mon plaisir»), переходим в дом. Любимая мебель хозяев – кресла. Большие пухлые и строгой конфигурации, новые и уже повидавшие в этой жизни. В комнатах полно милых безделушек и мягких игрушек. Александр Оганович в вопросы обустройства дачной жизни не вмешивается, отшучивается: «Вы ж знаете мою терпимость к иной точке зрения!» Его «гений места» живет в мансарде – большое, над всем домом, пространство занимают книги. Полки, полки, полки… Вдоль обитых деревом стен – друг против друга – узкие диванчики! Да это ж мечта моя детская, чтобы в библиотеке можно было целый день валяться и читать!

Здесь книги Огана Степановича Чубарьяна, покойного отца академика, библиотековеда с мировым именем и директора Ленинки. Она и хранит сейчас большую часть его книжного наследства. Чубарьян-младший оставил себе на память уникальную коллекцию мини-изданий. «Папа собирал миниатюрные книги всю жизнь, – с сыновним почтением рассказывает он. – И те, которые выходили в СССР, и зарубежные. Скажем, Брежнев обожал, чтобы его литературные труды вышли в миниатюре. Все есть маленькое: и “Целина”, и “Возрождение”, и “Малая земля”. А вот Хрущеву такая идея очень не нравилась».

«А вы что любите почитать на даче?» – задаю дежурный вопрос.

«Детективы, особенно про Каменскую». Знаю эту манеру ответить так, что не поймешь, серьезно или шутит. А чтобы уж совсем добить мои представления об академиках, добавляет: «И кроссворды люблю разгадывать! Все киоскерши вокруг об этом знают и откладывают для меня брошюрки».

Пытаюсь перевести разговор в серьезную плоскость «философии дачи» и неожиданно получаю отклик: «Я ранний человек. Я не могу спать долго. Утром иду гулять. А потом сижу в своей комнате, работаю, три книги на даче написал. Но друзей у меня почти нет. Это плата за “широкий круг общения”, знаете, когда вокруг много знакомых, они мелькают, как в калейдоскопе, а близких людей очень мало. Это ощущение пришло после 60-ти. С возрастом начал переживать, что вот сижу здесь месяц, а никто не звонит с обычным человеческим вопросом: “Как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь?” Не по работе, а просто так». Сердце заходится от такого почти запредельного приближения к внутренней тайне сильного, мудрого и, казалось бы, давно преодолевшего все человеческие слабости человека.

А Александр Оганович идет еще дальше и глубже: «С годами понимаешь, что главное – быть в гармонии с самим собой, а не только с окружающим миром. Скажем, я научился признавать, что моим главным недостатком был конформизм. Мне кажется, я его преодолел. Чтобы это не выглядело как хвастовство, скажу, конформизм возникает, когда человек видит в нем средство реализации своих личных целей. Но я уже получил все, что хотел в жизни. Поэтому теперь уже отношусь с некоторой иронией к этим “нервам” по поводу того, что кого-то куда-то не пригласили или чего-то не додали. Я ценю такое мое нынешнее состояние независимости и свободы от мелких страстей».

Попив чаю с бутербродами из семги, решаем прогуляться по поселку, чтобы послушать еще одну культовую историю Мозжинки. Итак, в 1953 году, сразу после смерти Сталина сюда пожаловал Никита Сергеевич Хрущев. Приехал навестить академика философа Павла Юдина, с которым то ли дружил, то ли был связан по другим причинам. Они сидели на воздухе, но пошел дождь, и лампочка, которая освещала накрытый стол, взорвалась. Никита Сергеевич поинтересовался, почему у академиков нет клуба? И он возник в 1957 году. Ученые резались здесь в бильярд, некоторые, например, один из отцов советской атомной бомбы Абрам Алиханов, имели персональные, подписанные кии. Они хранились в специальном шкафу. Боже, вспоминают очевидцы, какой здесь был ресторан! Каких поросят подавали! Какие фирменные салаты из рябчика или из крабов! А какие киноленты крутили в кинозале! Мозжинские киноманы увидели многие фильмы раньше, чем московские. Сейчас «Дом ученых», что называется, со следами былой красоты. Стройный как древнегреческий портик. Безусловная роскошь, но обветшавшая.

«Да, культурный был поселок, – вздыхает Чубарьян. – Сейчас этого нет. Клуб в полуразвалившемся состоянии. Несколько раз мы обращались в ФАНО, в чьей ответственности находится “Дом ученых”, чтобы его отремонтировали… Пока безрезультатно. Но и сейчас, по инициативе семьи Алиханова, здесь в клубе устраиваются концерты классической музыки. Приезжают известные молодые исполнители. Эти концерты пользуются большой популярностью».

Жизнь, конечно, поменялась очень сильно. Мимо иногда промчится на квадроцикле Иван Александрович Щербаков, академик РАН и директор Института общей физики имени Прохорова. Чубарьян выйдет навстречу, тот заглушит мотор, и они поболтают по-дружески «на академические темы».

В центре поселка внучка одного из академиков открыла кафе. Кое-кто ходит туда поесть тыквенный супчик или какое-нибудь восточное блюдо. Там же иногда шумит и витийствует общее собрание дачников, немыслимое при старых порядках. «Я редко, но все-таки туда захаживаю. Разбирают, в основном, бытовые недоразумения: кто-то не платит за мусор или дороги, кого-то незаконно приняли в товарищество. Много молодых членов кооператива, которые никакого отношения уже к РАН не имеют и, по-моему, вообще плохо представляют, для кого создавался этот поселок. Так и говорят: понаехали академики! У них своя правда, поскольку у нас здесь как в любом рыночном хозяйстве: кто-то продал участок, кто-то купил», – с философским спокойствием смотрит на новую эру Мозжинки академик.

Рузвельт – Гитлеру

01.10.2018, «Российская газета», Елена Новоселова

В выставочном зале федеральных архивов продолжает работу документальная выставка «Мюнхен-38. На пороге катастрофы»

Сначала недооценили германского рейхсканцлера, потом спасовали перед его наглыми аппетитами, а вслед за этим попросту предали своего союзника – вот история политической сделки, которую 80 лет назад цинично заключили Англия, Франция и Италия с Адольфом Гитлером, отдав ему часть Чехословакии. Агрессор Судетами не удовлетворился, тактика же его ублажения оказалась морально преступной – Мюнхенское соглашение, подписанное 30 сентября 1938 года, привело страны, в нем участвовавшие, к трагедии.

В выставочном зале федеральных архивов продолжает работу документальная выставка «Мюнхен-38. На пороге катастрофы». Среди ее экспонатов – телеграммы, которыми обменивались президент США Франклин Рузвельт и Гитлер накануне сговора. Плохо скрываемое безразличие и прекраснодушие – с одной стороны. Дерзость и бесстыдство – с другой.

«От лица 130 миллионов граждан Соединенных Штатов Америки и в интересах всего человечества я искренне призываю вас не прерывать переговоров по поиску мирного, справедливого и конструктивного решения спорных вопросов. Я искренне повторяю, что пока переговоры продолжаются, разногласия могут быть улажены. Как только они прерываются, теряется разум, утверждается сила, а сила сама по себе не производит решения для будущего блага человечества», – писал Рузвельт 26 сентября 1938 года.

И вот отрывок из ответа: «…у немецкого правительства не было недостатка ни в терпении, ни в искреннем желании в достижении мирного взаимопонимания. Не Германия виновата в том, что проблема судетских немцев вообще существует и что из нее произросли нынешние невыносимые обстоятельства… Не германское правительство, а исключительно чехословацкое правительство должно теперь решить, хочет ли оно мира или войны».

Научный руководитель Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян об уроках Мюнхена и позиции США.

Какие уроки современное человечество вынесло с той сентябрьской конференции в Мюнхене?

Александр Чубарьян: «Мюнхен – прелюдия трагедии» – так называлась одна из самых знаменитых книг на эту тему. Мюнхен – это несколько важнейших уроков для человечества. И главный: когда перед миром встает, употребляя современный термин, глобальная угроза, а как показали последующие события, нацизм был именно такой угрозой, в этот момент следует думать о согласованных действиях разных сил и разных партий, чтобы объединиться. Но идеи национального эгоизма взяли верх над интересами мира. Еще один урок: с таким противником, каким была нацистская Германия, полумеры и политика умиротворения какими-то уступками, которые проводили Англия, Франция и Италия, невозможны. Такая политика приводит к трагическим результатам.

В 30-е годы в мире была очень популярна идея коллективной безопасности. Она исходила от Франции. К ней подключились некоторые страны, в том числе Чехословакия. Ее поддерживал и Советский Союз. Кризис этой идеологии пришелся на вторую половину 30-х годов. Но Мюнхен был кульминацией отказа от идеи коллективной безопасности. Проблема эта стоит и сегодня. Хотя у современного человечества другие угрозы и риски. Сегодня это, в частности, международный терроризм. Но обращение к истории, к урокам Мюнхенского соглашения весьма актуально.

Еще один урок Мюнхена состоит в знании: страны или партии, которые преследуют агрессивные цели, не удовлетворятся мелкими уступками. Напомню, что английский премьер-министр, вернувшись в Лондон после Мюнхена, заявил: «Я привез вам мир!» А спустя пять месяцев Германия ликвидировала то, что оставалось от Чехословакии.

Опыт Мюнхена интересует сейчас западных историков?

А.Ч.: Наши немецкие коллеги оценивают эти события однозначно как политику нацистской Германии. Но я с сожалением должен сказать: если еще 20 лет назад тема истории предвоенного периода весьма интересовала ученых и общественность Запада, то сейчас этот интерес малозаметен. Мюнхен, конечно, был широко освещен в таких странах, как Чехия и Словакия. А вот в Англии и Франции книги по этим сюжетам выходили давно. Сейчас это событие на Западе осталось в тени. Это понятно, ведь оно показывает историю этих стран с весьма неблаговидной стороны. Но в прошлом нельзя видеть только плюсы и скрывать то, что всем очевидно.

Следующий год – 80-летие начала Второй мировой войны. И он пройдет под флагом очень серьезных дискуссий. Вот тогда и поговорим подробнее, что означал Мюнхен для начала войны.

Российским историкам тоже предстоит объективно оценить ситуацию. Ведь СССР тогдашний оказался в положении изоляции. И, думаю, психологически Мюнхен сильно подействовал на Сталина. Сталин вообще всегда не очень доверял англичанам. Он почувствовал большую опасность в объединении разных стран на антисоветской основе. И именно Мюнхен послужил для Москвы сигналом к поиску каких-то контактов с Германией. Они начались весной 1939 года. Так Мюнхен изменил расстановку сил в мире. И еще. Летом 1939 года шли переговоры Англии и Франции с СССР, которые ничем не закончились. Национальный эгоизм привел к тому, что была утрачена еще одна возможность для создания антинацистского фронта.

Мы публикуем отрывки из телеграмм Рузвельта и Гитлера друг другу. Какую позицию занимали США во время Мюнхенской конференции?

А.Ч.: Она отличалась, с одной стороны, изоляционизмом, вроде они демонстрируют, что не очень связаны с проблемами в Европе. Благодушная позиция некой отстраненности. Но я не думаю, чтобы в Вашингтоне не понимали, что представляет собой нацистская Германия. А академический тон переписки означает, что не было желания объединиться. Если бы Америка однозначно оценила гитлеровскую политику как опасную для мира, это бы подействовало на ее партнеров – Англию и Францию.

Взгляд из XXI века

11.10.2018, «Российская газета», Елена Новоселова

В МИД России состоялась долгожданная презентация многотомной «Всемирной истории». Несколько тысяч страниц о прошлом человечества, работа нескольких десятков лучших российских историков, самые последние открытия мировой исторической науки… Не страдают ли отечественные специалисты гигантоманией и свободна ли современная историческая наука от идеологии? Об этом наш разговор с главным редактором многотомника и научным руководителем Института всеобщей истории РАН Александром Чубарьяном.

В МИД состоялась презентация многотомной «Всемирной истории».

Рецензируя шеститомник «Всемирная история», колумнист «РГ» Михаил Швыдкой написал, что такая книга получается только в условиях абсолютного свободомыслия и отсутствия какого-либо идеологического диктата. Какой том потребовал наибольшей смелости?

Александр Чубарьян: Я уточню: вышло семь томов. Последний – в двух частях. Эта работа задумывалась на волне тех процессов, которые проходили в России после 1990-х годов. Когда стало возможным обновление исторических представлений, свободное выражение разных, иногда спорных точек зрения. Климат изменился не только в обществе, но и в науке. Кроме того, началась архивная революция, в научный оборот поступило множество новых интересных документов по разным эпохам, а больше всего – по XX веку. Историки сейчас работают абсолютно свободно.

Идея написать историю всего мира не России ли с ее гигантоманией принадлежит?

А.Ч.: Действительно, сейчас за рубежом дискутируется вопрос, возможно ли вообще создание «всемирки». Хотя в мире есть такие книги, но их, нужно признать, не так много. К примеру, Кембриджская всемирная история. Но такой труд требует очень взвешенного подхода. К тому же в последнее время в мировой науке идут поиски синтеза между макроисторией и микроисторией, историей войн, революций, экономик и историй маленького человека. В этом смысле, описывая мировое прошлое, сложно найти общие, закономерные для всего хода истории подходы в описании конкретных сюжетов из жизни людей разных стран.

В последние 20 лет российские ученые активно включились в общий поток развития мирового исторического знания. И это повлияло на подготовку труда, выходящего за рамки обычного летописания или энциклопедии. Работая над «Всемирной историей», мы долго искали этот баланс между макро– и микроисторией, особенно при освещении российского XX века. И нам пришлось сделать переоценку многих событий, изменить ракурс взгляда, который существовал в течение десятков лет и на мировую историю, и на российскую.

Вот вы никогда не называете Мюнхенское соглашение между европейскими странами и Гитлером сговором. Это тоже дань «интеграции» российской науки в мировую? Редактируя «Всемирную историю», «чистили» ее от советской терминологии?

А.Ч.: Это все-таки научное издание, и мы старались освободить его от пропагандистских выражений, учитывая, как мировая наука подходит к этим процессам. Что же касается Мюнхена, то слово «соглашение» не снимает с этого события 75-летней давности печати противоправности и агрессивности. В новом издании мы старались давать взвешенные оценки не потому, что мы центристы, а потому, что наука сейчас исповедует многофакторный подход в освещении прошлого. В общем, мы избегали «черно-белой» гаммы. Жизнь многоцветнее. Может быть, нам не полностью удалось, но идея-то была показать мировую историю не только через процессы, но и через людей, через моды, страсти, болезни. Через то, что составляет частную или повседневную жизнь людей на протяжении всей истории. Понимаете, это очень сложная и интересная задача.

В школьном необыкновенно скучном учебнике по мировой истории, по которому училась, например, я, рассказывалось в основном про Европу, чуть-чуть про Китай и Америку…

А.Ч.: Я думаю, что достоинство нового издания в том, что удалось преодолеть европоцентризм. Там даже история Океании есть, не говоря уже об Австралии, США и Канаде, Новой Зеландии, Латинской Америке, Африке, маленьких государствах Азии… Это трудно было сделать. Потому что каждый континент имел свою специфику. Разновременность и асимметрия в развитии мира – тоже большая проблема.

Почему такое внимание к научному изданию со стороны МИДа?

А.Ч.: Сейчас модно говорить о научной дипломатии. В этом смысле книга показывает Россию как часть мира, как звено в общемировом развитии, которая к тому же имеет свою собственную концепцию истории этого мира. В многотомнике поставлено много острых вопросов, которые сегодня стоят и перед нашим МИДом. Проблемы национального развития, идентичности, суверенитета, национальной независимости. В то же время национального эгоизма, ошибок и преступлений.

А зарубежные коллеги уже оценили ваш труд?

А.Ч.: Пока нет. Во-первых, семитомник издан маленьким тиражом – всего 1000 экземпляров. Хотелось бы, чтобы хотя бы по одному попало в каждую университетскую библиотеку. А во-вторых, он пока не переведен на иностранные языки. Мы сейчас заняты поисками зарубежного издательства, чтобы сделать эту работу на английском языке. Сложность состоит в том, что никто таких больших книг обычно не издает, это дорогое удовольствие. Может быть, для иностранцев мы сделаем сокращенный вариант в два-три тома.

Но есть же Интернет…

А.Ч.: Есть идея выложить все тома онлайн и продолжать историю, наращивая ее документами. Это было бы очень полезно для наших университетов, где молодежи преподается история. Новый большой проект. Кроме того, есть уже договоренность с руководством министерства науки и высшего образования РФ о том, что мы будем делать несколько томов истории XX века, восполняя то, что не удалось сделать в семитомнике, – история науки, культуры, искусства, музыки, спорта. Чтобы была представлена вся палитра современного мира.

Скажите, чем заканчивается многотомник?

А.Ч.: 2000 годом. Как говорится, писать о том, что близко, пока подождем. Мы не можем сегодня дать в полной мере научную оценку тому, что происходит практически на наших глазах. Сиюминутные впечатления лишат этот труд фундаментальности.

Сто лет одиночества.

Почему в мире замалчивают роль России в Первой мировой войне

19.11.2018, «Российская газета», Елена Новоселова

В мире отмечают столетие окончания Первой мировой войны. Под эту музыку некоторые бывшие союзные республики, припомнив парад суверенитетов, который длился два-три месяца, заговорили о столетии своей государственности. Есть ли для этого основания? На этот и другие не свободные от политики вопросы по-научному ответят участники международной конференции «Окончание Первой мировой войны и формирование нового мирового порядка: от Версаля до Мюнхена», которая открывается во вторник.

Сто лет назад политическая карта мира существенно изменилась. Не стало сразу четырех империй, появились новые государства. Все ли «новообразования» стали полноценными государствами?

Александр Чубарьян: Итоги Первой мировой, как известно, были подведены Версальским мирным договором, 100-летие которого будет отмечаться в следующем году.

Одно из важнейших последствий войны – крах и распад четырех империй: Австро-Венгерской, Российской, Османской и Германской. На их обломках были образованы многие новые независимые государства, в том числе Чехословакия, Югославия, Австрия и др. Вот они-то и начинают отсчет своей государственности с событий столетней давности.

100-летие отмечают и сегодняшние независимые государства, которые в тот период входили в состав Российской империи. Это Латвия, Литва, Эстония, Польша и, конечно, Финляндия. Российские ученые активно участвуют в международных конференциях, где с научной точки зрения обсуждается правомочность этих дат.

В частности, в Москве прошли круглые столы, в которых приняли участие представители всех заинтересованных государств.

Но сейчас мы столкнулись с таким феноменом: своей столетней историей и событиями конца Первой мировой стали активно интересоваться государства, которые входят в состав СНГ, а также Грузия и Украина. На нашу конференцию «От Версаля до Мюнхена» приехали почти все директора институтов истории стран постсоветского пространства. Будут доклады, в частности о формировании государственности в Белоруссии, республиках Центральной Азии, Кавказа, Молдавии, бывших в составе Российской империи. Поиск истоков государственности в послевоенном и послереволюционном времени, конечно, идет в русле поисков своей национальной идентичности. В 1918–1919 годах на окраинах России возникали республики, иные государственные образования.

Но эти проекты, как правило, были очень кратковременными и существовали в обстановке острой внутриполитической борьбы между большевиками и другими партиями за преобладание в этих регионах.

Есть ли основания у республики, просуществовавшей пару месяцев, отмечать сегодня столетний юбилей?

А.Ч.: Это предмет для дискуссий ученых, но никак не политиков. На конференции будет доклад «Проблемы подхода к типологии образования государственности на территории бывшей Российской империи».

И это, бесспорно, сложная тема. Поскольку у историков разные оценки становления национальной идентичности в соседних странах. Но игнорировать эти сюжеты мы не можем. Однако известно, что все эти процессы завершились в 1922 году созданием Советского Союза. Я думаю, что надо относиться к этому без излишней драматизации.

Но мы ведь знаем, что поиски идентичности заводили некоторые народы в совсем уж безумные дали. Где пределы вменяемости при оценке корней той же государственности?

А.Ч.: Еще в советское время начались попытки республик «удревнить» свою историю, найти какие-то более сложные процессы формирования государства. Эта тема является общей для всех наших стран, поэтому необходимо обсуждать ее спокойно, без нервов. Она содержит в себе и опасность преувеличения неких собственных национальных особенностей. Украина в этом смысле – отдельный и особый вопрос. Там это стало элементом острой антироссийской государственной политики.

Странам, о которых мы говорим, после окончания Первой мировой не удалось реализоваться в качестве суверенных государств, их государственные проекты оформились в виде автономных национальных республик в составе Союза советских социалистических республик.

Поэтому их стремление считать свою государственность от 1918 года вызывает у нас и интерес, и желание проводить дискуссии на эту тему. Речь же идет о закате Российской империи, коротком переходном периоде и едином государстве СССР.

На конференции мы выскажем нашу точку зрения на весь этот процесс.

Существует точка зрения, что Версальский мир породил фашизм.

А.Ч.: Ну, не так впрямую. Связь событий так называемого постверсальского мира в Европе не может быть оценена однозначно. В Версале было одобрено создание новых независимых государств, создана Лига Наций – первая международная организация, которая должна была препятствовать повторению глобальной войны. Но одним из главных пунктов, прописанных в Версальском договоре, было очень жесткое наказание, наложенное на немцев. Это и территориальные ограничения, и огромная репарация, и оборонные запреты.

Почти все политические силы Германии в дальнейшем выступали против решений Версальского мира, и это вошло в программы, которые исповедовали самые различные политические группы, в том числе и партия нацистская. Она под лозунгами несогласия с Версалем и пришла к власти в 1933 году. В этом смысле последствия Версальского мира оказались трагичными.

Александр Оганович, как вам кажется, почему мир очень неохотно вспоминает вклад России в победу Антанты? На это, в частности, обратили внимание участники церемонии, посвященной 100-летию завершения Первой мировой войны, на Парижском форуме мира. Между тем 2,3 миллиона погибших не заслуживают того, чтобы о них говорили через запятую.

А.Ч.: Дело в том, что подводить итоги Первой мировой в отношении России очень сложно. Страна в союзе с Антантой формально была в числе победителей. Но в результате революции, Гражданской войны и Брестского мира выглядела побежденной.

Потеря больших территорий, свержение государственного строя… Это трудно назвать победой. В советское время Первую мировую называли империалистической и пытались вычеркнуть из памяти народа, занижая тем самым вклад России в ее окончание. По всей Европе стоят очень почитаемые памятники жертвам Первой мировой.

В России до недавнего времени не было ни одного. И только несколько лет назад страна вернула эту войну в свою историю. И «вдруг» выяснилось, что у нас не было больших военных поражений, а наши наступления в значительной мере сковывали германские силы, что позволило союзникам во Франции на Марне одерживать победы.

Возвращаясь к вашему вопросу, я бы не сказал, что наше участие замалчивается. Во Франции очень чтут Русский Экспедиционный корпус, ухаживают за нашими могилами. Да, согласен, хотелось бы, чтобы западные страны-победительницы более объемно оценивали вклад России в Первую мировую.

Это было бы справедливо. Ведь, скажем, США, которые так преувеличивают свое участие в войне, вступили в нее уже на заключительном этапе, выиграли больше всех экономически, а потери их были невелики.

Вклад России в противостояние между Германией и Антантой был гораздо значительнее. Ну что ж, это наша задача – напомнить миру об этом.

«Показывают нас как вечно отстающую страну». Нужно ли переписывать историю?

25.11.2018, газета «Аргументы и Факты», Константин Кудряшов

В ООН ждут шеститомник новой «Всемирной истории» от отечественных ученых.

Узнал, что вышел новый отечественный шеститомник «Всемирная история». Что, старая «Всемирка» уже никуда не годится? Зачем раз от раза переписывать то, что было?

На этот и другие вопросы отвечает научный руководитель Института всеобщей истории РАН, академик, главный редактор шеститомника «Всемирная история» Александр Чубарьян.

– В бытовом обиходе часто приходится слышать, что историки только и заняты переписыванием одного и того же по сотому разу, – то ли в угоду власти, то ли просто так. Упускается из виду, что история – наука, в ней совершаются открытия, появляются новые теории, подходы и сюжеты, которые мы просто обязаны отразить и осмыслить.

Мы начали готовить «Всемирную историю» лет 15 назад, и главной задачей было – предоставить нашей стране и миру в целом обобщенную концепцию истории человечества. Подобных проектов существует немного. Мы не хотели, чтобы это было трафаретное издание, старались сделать его инновационным. И одной из самых важных задач видели следующее: показать российский взгляд на мировую историю и вклад нашей страны в общемировое развитие.

КТО ОСИЛИЛ «ВСЕМИРКУ»?

Какой этот современный взгляд?

– Мы старались преодолеть европоцентризм. Наш проект отражает прошлое всей планеты – есть Новая Зеландия, Австралия, Океания, Африка… История – как всемирно связанный процесс, с пониманием и признанием вклада каждой страны, вне зависимости от ее территории и состава населения. Причем начинаем мы вообще с происхождения человека.

– Извините, но что же в этом нового? Наша школьная программа примерно так и построена…

– Вот именно! Для нас это в порядке вещей! Россия – единственная страна, где в школах преподают всеобщую историю. Ее изучение начинается даже раньше, чем изучение отечественной. В других школах мира преподают только национальную. Наши дети лучше знают устройство мира. К нам обратилось министерство образования Франции с предложением совместно обсудить проблемы преподавания в их школах. По их словам, они хотят преодолеть невежество французских детей в изучении истории других стран и народов.

– Вы сказали, что таких проектов не так и много. Сколько же их? И какие страны их осилили?

– Это Англия с ее традиционной, Кембриджской историей мира. Есть еще мировая история, которую издает Германия. Американцы этим занимаются – у них то, что называется «История мировых цивилизаций». В далеком уже советском прошлом был, соответственно, советский проект… Знаете, я участвовал в большей части Всемирных конгрессов историков – с 1965 года. И я видел, что в мире существует некая недооценка отечественного понимания прошлого. До 1990-х годов это было связано с тем, что наш взгляд на устройство мира основывался на ортодоксальном марксизме-ленинизме. А потом многим казалось, что России вообще не до науки. Между тем наличие национальной исторической школы, которая способна дать свой взгляд на историю мира, – это вопрос государственного престижа. Для гуманитарной сферы это примерно то же самое, что обладание собственной космической программой, – показатель мощи и статуса. Недаром министр иностранных дел Сергей Лавров пригласил нас провести презентацию нашего труда в здании МИД.

ГДЕ НАС ДЕМОНИЗИРУЮТ?

– Получается, если пустить процесс на самотек или вовсе забросить, то с нами не будут считаться?

– Значительная доля правды в этом есть. Мы переживаем период активных нападок на Россию, которые распространяются и на нашу науку. Ее попросту недооценивают. Показывают нас как вечно отстающую по сравнению с Западом страну либо как вечного агрессора, который, дескать, угрожает цивилизации как таковой. Новая «Всемирная история» опровергает эти идеи и пресекает эти попытки. Нет, мы не выпячиваем свои достижения, мы просто о них говорим. Скажем, Иван III Великий, который всегда был в тени своего внука, Ивана Грозного, представлен как один из крупнейших деятелей прошлого. XIX век – золотой, как я считаю, в истории культуры – немыслимо без великой русской литературы, великой русской живописи и великой русской музыки. Самое проблемное время в XX веке – советское прошлое – многими демонизируется, особенно в бывших республиках СССР. Но я всегда говорю – мы поддерживаем ваши поиски национальной идентичности. Только не надо делать это за счет России.

Так что наша «Всемирная история» – это еще и площадка для диалога. Мы приглашаем зарубежных коллег обсуждать острые вопросы. Несмотря ни на какие санкции, к нам в прошлом году на конференцию по столетию революции приехали 30 ученых из США. В сотрудничестве заинтересованы Германия, Австрия, Польша, Израиль… В ООН уже запросили издание нашего шеститомника. Но все-таки этот труд рассчитан прежде всего на наше общество, поскольку главная его задача не поиск в истории взаимных претензий, а объединение.

История всегда многовариантна

23.11.2018, «В мире науки», Наталия Лескова

Академик Александр Чубарьян о том, почему историческая наука подобна «эффекту бабочки», почему в современной России вырос интерес к истории, но так и не научились сохранять исторические памятники

– Александр Оганович, вы выросли в семье замечательного библиотековеда, директора знаменитой Ленинской библиотеки. Выходит, ваша любовь к книгам была предопределена?

– У нас дома царил культ книги. Это ощущение я запомнил на всю жизнь. Папа действительно занимался библиотечным делом. Во время войны он был ранен, находился в госпитале в Ленинграде, и рана у него долго не заживала. Госпиталь был рядом с публичной библиотекой, и отец каждый день туда ходил на костылях. Сегодня выглядит символично, что он с войны привез диссертацию на тему «Техническая книга в эпоху Петра I». Он собирал все, что связано с книгами. Во время войны начал с почтовых открыток, посвященных книгам, писателям и т.д. Собирал марки, также посвященные юбилеям книг. Ну и миниатюрные книги – это было его главное хобби. Тогда это было очень популярно. У нас дома в коллекции до сих пор есть две самые маленькие миниатюрные книги – Библия на семи языках и Олимпийская хартия. Кстати, Н.С. Хрущев терпеть не мог миниатюрные книги и не разрешал издавать свои труды в миниатюре. А вот Л.И. Брежнев, наоборот, любил это.

– Наверное, отец хотел, чтобы вы продолжили его дело?

– Когда я окончил школу, встал вопрос, куда мне идти дальше. У меня была золотая медаль, так что поступать мог куда угодно. Я собрался в МГИМО, поскольку интересовался международными событиями. Но папа был человек гуманный, мягкий, и накануне подачи документов он мне говорит: «Может, все-таки пойдешь в классический университет?» Так я стал студентом исторического факультета МГУ. Потом поступил в аспирантуру Института истории Академии наук СССР и с тех пор работаю здесь. Уже почти 60 лет. Должности менялись от научного сотрудника и директора до научного руководителя, а место работы оставалось прежним. Директором института я стал в 1988 году и занимал эту должность 30 с лишним лет. Параллельно в течение 12 лет преподавал в Дипломатической академии и МГИМО.

– То есть страсть к политике все-таки осталась?

– Да. Когда я был молодым человеком, я составлял картотеку основных политических партий всего мира. Тогда не было такой возможности, как сейчас, – нажать кнопочку и получить все сведения. А мне было интересно. Есть такая организация, я возглавляю ее – Национальный комитет историков, который существует для поддержания международных связей. Я там работаю уже много лет, а еще был вице-президентом Международной организации историков мира, так что ездил беспрерывно на разного рода заседания, был на всех мировых конгрессах историков. В первый раз я выехал в 1965 году, совсем молодым. Многих моих нынешних учеников еще на свете не было.

– Александр Оганович, давайте поговорим об институте, где вы работаете всю свою научную жизнь. Ведь он создан очень давно, в первые годы советской власти?

– Институт был создан в 1936 году. Он назывался Институт истории и такое название сохранял вплоть до 1968 года, когда его разделили на два института – всеобщей истории, где мы сейчас беседуем, и российской истории. Институт всеобщей истории РАН фактически занимается всем миром. Первое время мы вообще не занимались Россией, но уже 25 лет как занимаемся, только не внутренней историей, а Россией в контексте мировой истории. Мы изучаем историю от античности до наших дней; как говорили в мое время – от Адама до Потсдама. В этом смысле у нас уникальный институт. Всегда были сильные отделы по истории Древнего мира, Средних веков. Думаю, это лучшие в России отделы. Хотя новая и новейшая история представлены достойно.

– У вас есть также отделы, изучающие историю стран Латинской Америки, США и Канады?

– Не только. Есть небольшой, но очень продуктивный центр африканской истории, есть проект «Восток – Запад» по азиатским странам. Что радует – в институте много молодежи. А вообще, новый этап в жизни института начался в канун перестройки, когда мы провели большую конференцию «Всеобщая история: обновление наших исторических представлений».

– Чем новые взгляды кардинально отличаются от прежних?

– Бессмысленно скрывать, что до конца 1980-х годов все наши учреждения были идеологизированы. Как и издания, особенно касающиеся новой и новейшей истории XX века. Кроме того, произошли большие перемены в мировой науке: появилась как одно из очень важных направлений микроистория – la vie quotidienne (фр. «история повседневной жизни»). Центр тяжести переместился с крупных, как в марксистское время, закономерностей на частную жизнь, в центре которой – человек.

Тема истории человека в окружающем мире стала сквозной на всех мировых конгрессах: болезни в истории, преступления в истории, голод в истории, детство, гендер в истории. Самые разнообразные темы – но все через призму личности человека.

Одновременно происходит возвращение к глобальным подходам. Я бы сказал, что произошел синтез микро– и макроистории. Очень популярна идея глобальной истории, и в связи с этим у нас возникла идея написания «Всемирной истории», которую мы сейчас закончили.

– Но ведь она издавалась в советское время?

– Да, в 13 томах. Но это были совершенно другие книги. Изменилось время, стало другим наше государство. А сейчас это первая российская «Всемирная история», которую мы представляем на суд нашей общественности и всего мира. Попутно у нас в институте укрепляются международные связи. Есть совместные комиссии с Германией, Австрией, Литвой, Латвией, развиваются активные контакты с другими странами – Польшей, Францией. Появилось новое направление: мы начали готовить учебные пособия для преподавателей средней школы совместно с другими странами. Например, с Германией – готовы уже два тома. Начали с XX века, потом XVIII век, сейчас заканчиваем XIX век.

С Австрией только что вышло совместное немецкоязычное издание в одном томе, которое австрийский президент вручил В.В. Путину, когда он находился с визитом в Вене. А он в ответ подарил наш русскоязычный вариант. Очень сложный проект у нас с Польшей. Отношения сейчас не лучшие, но проект функционирует. Мы издали «Вехи совместной истории России и Польши: преодоление исторических стереотипов, XIX век». Издали XIV–XVIII века. И сейчас у нас готовится завершающий том, XX век, что очень сложно, потому что у нас разные точки зрения. Но мы нашли подход: если у нас несовпадающие позиции, мы помещаем на одну тему две статьи– иностранного ученого и нашего. Но вообще и немецкие, и польские историки настаивают, чтобы был совместный вариант, поиски какого-то компромисса.

– А если с Украиной сделать такой проект?

– У нас есть российско-украинская комиссия историков. Формально она не ликвидирована, но фактически не работает, потому что украинская сторона на контакт не идет. У нас, конечно, есть контакты с украинскими коллегами, но на индивидуальной основе. Надо сказать, тенденция переписать историю там сейчас очень сильна, она превалирует. Но это, как правило, не профессиональные историки, не академическое сообщество. Были связи в основном с Институтом истории Национальной Академии наук Украины, и хотя они в русле общей политики не очень контактируют с нами, но в свое время написали десятки книг про Киевскую Русь, Великую Отечественную войну, и не каждый историк способен отказаться от своей точки зрения. Лично я жду, когда все-таки эта волна схлынет и нормальное общение возобновится.

– Расскажите, пожалуйста, о других интересных проектах института, новых открытиях исторического плана.

– Проектов множество. Очень интересен, например, проект по городам Причерноморья. Эту работу возглавляет член-корреспондент РАН А.И. Иванчик. Там много интересных находок. Есть большая теоретическая проблема, связанная со Средневековьем. То, что весь мир называет Средними веками, у нас – «русский феодализм». Сейчас стараемся вписаться в мировой контекст. Второй том «Всемирной истории» так и называется – «Средневековье», и в нем много интересных работ по средневековым городам. Оттуда и появилась микроистория, о которой мы уже упомянули.

Большая, хорошая тема по XVIII веку – это новые, очень важные изыскания. Век Просвещения, связанный с Францией и Германией, переписка Екатерины II с просветителями. А сейчас у нас вышел большой том, где представлены просветительские идеи в России, возникшие под влиянием Запада.

Если Петр I открыл Европу для России и Россию для Европы в плане бизнеса, то Екатерина II открыла интеллектуально. У нас вышли книги о ее связях с Францией. Это редкий феномен в истории: немка на русском престоле, принявшая православие, писавшая по-французски, стала одной из любимиц русской истории.

– Вы уделяете большое внимание образованию и даже открыли университет…

– Мы создали 24 года назад на базе Академии наук Государственный академический университет гуманитарных наук (ГАУГН). Каждый факультет базируется на профильном академическом институте. Студенты у нас «штучные», каждый – яркая индивидуальность. С третьего курса они начинают участвовать в научной жизни институтов. У нас нет штатных преподавателей. В институте создан образовательный центр, я его возглавляю. Кроме того, я по поручению Президента возглавлял группу по подготовке культурно-исторического стандарта для средней школы. И он внедрен, на его базе написаны учебники.

– По этому поводу пришлось встречаться с Президентом?

– Да, и это было очень интересное время. Мы многое обсуждали, президент вникал в детали. В частности, говорили о норманской теории. Всегда были идеологические споры по этому поводу. Одни исповедуют почвеннический подход, считают, что норманисты – не патриоты. Другие не соглашаются. Сейчас найден какой-то консенсус.

Существует самостоятельная организация – Ассоциация учителей истории и обществознания, я ее возглавляю. Наш институт выступает базой и для нее тоже. Образовательный контекст для меня очень важен, хотя я уже устал от того, что министерство каждый год меняет образовательные стандарты. При этом подчеркну, мы – единственная страна в мире, в которой всемирная история изучается в школе так же, как отечественная.

– Неужели в других странах изучают только свою историю?

– Да, преобладает национальная история. А у нас с пятого класса идет всеобщая история, а российская начинается с шестого. Сейчас министерство образования Франции испытывает большую озабоченность тем, что их дети мало знают про мировую историю. 28 ноября мы летим в Париж. где встречаемся с министерством образования по поводу обмена опытом. Я всегда говорю: «Надо изучать весь мир, а не только смотреть в свои собственные окна». Это дает общую культуру, понимание и жизненный опыт, однако подобные аргументы не отменяют необходимости изучения прежде всего истории нашей страны, чтобы понимать, как формировалась и развивалась российская идентичность.

Наша молодежь 15 лет назад в основном шла изучать Средние века и древность. Это была реакция на излишнюю политизированность новой и новейшей истории, отсутствие многих документов. Но, поскольку произошла архивная революция, многие документы стали доступны, ситуация должна меняться. Я не мог и мечтать о том, чтобы увидеть все то, что сегодня меня интересует. Сегодня открыты документы, которые отражают процесс принятия решений. Я даже в Нобелевском институте мира в Осло делал доклад на тему «Процесс принятия решений в советском руководстве по внешней политике».

– У нас появились возможности для объективизации истории?

– Да, это так. У нас в Институте всеобщей истории РАН есть сильный центр по теории исторического развития, методологии истории. Сейчас во всем мире большой интерес к теории, к исторической памяти. Кроме того, меня сейчас увлекает проблема когнитивных наук. Я выступал в Гамбурге с докладом на тему «Когнитивные науки и интерпретация истории». Наш мозг имеет тысячи нервных клеток, которые создают характер человека и его менталитет. Все это касается и области познания, и исторической науки в частности. В первый раз меня это потрясло в Берлинском университете им. Гумбольдта, когда мне показали лаборатории «Когнитивные науки и религия», «Когнитивные науки и искусство». Почему у одного человека есть музыкальный слух, а у другого нет? Почему один человек увлечен религией, а другой нет? Это все соединения социального и биологического. Вот что такое когнитивные науки. Я в контакте с нашими когнитивщиками – биологами, нейропсихологами, нейролингвистами. Это новое и важное направление. Искусственный интеллект, кстати, тоже сюда входит. Некоторое время назад был создан центр когнитивных исследований при Российском государственном гуманитарном университете (РГГУ). Мы проводим с ними совместные конференции.

– Существует расхожая фраза, что историй столько же, сколько историков.

– Эта фраза принадлежит известному английскому историку Эдварду Карру, одному из крупнейших специалистов по истории России. Я его хорошо знал. Он выпустил восемь томов по истории нашей страны, писал книги и по международным отношениям. Эта его фраза – некоторое преувеличение, релятивизм, но в принципе факты приобретают свое наполнение через чью-то интерпретацию. В истории всегда есть риск субъективного подхода, но это создает интересный феномен – история как элемент, который связан с личностью историка. Второй момент, который меня в этом смысле интересует, – история и идеология, история и политика. В наших контактах с иностранными коллегами мы проводим мысль, что желательно, чтобы история была деполитизирована, деидеологизирована. Но это пока остается в теории.

– Это невозможно?

– В теории – возможно. А на практике, конечно, большой соблазн для политиков использовать историческую науку в своих целях. Моя формула такова: история не должна быть заложницей политики и, наоборот, политика – заложницей истории. Но тема сама по себе интересна. Я много занимался историей холодной войны; есть такие теории, в которых утверждается, что идеология играла одну из ключевых ролей в ее возникновении.

– А холодная война разве закончилась?

– Тот период закончился. Но сейчас, как это ни парадоксально, ситуация в чем-то острее. В свое время я был членом советско-американских комиссий, мы встречались каждый год в СССР и США. Работали эксперты, мы готовили предложения, как выходить из холодной войны. Все понимали, что это плохо и надо ее прекратить. Сейчас такая работа была бы очень актуальна. Тогда были некие правила игры, за рамки которых стороны не выходили. Поэтому и не было большой войны.

– Сейчас таких правил нет?

– Идея ядерного устрашения существует. Но следует изучать и опыт того времени, чтобы эта идея стала понятнее. Сейчас у нас выходит книга «Советско-британские отношения в годы холодной войны», где опубликованы многие документы того времени. Два года назад была презентация английского варианта, сейчас делаем русский книжный вариант.

– Александр Оганович, сейчас мы наблюдаем подъем интереса к истории или, наоборот, спад?

– В России, как и в мире, возрастает интерес к истории, но отстает так называемое страноведение. В мои молодые годы были центры по изучению истории отдельных стран. Скажем, в Перми функционировал центр по изучению английской истории. Это было связано с существованием научных школ. В Перми жил Л.Е. Кертман, англовед, создавший эту школу. Казань – это франковедение, там был очень мощный центр. Сейчас этого нет, к сожалению.

– Потому что нет школы?

– Нет школы, нет финансирования. Мы пытаемся возродить это направление. Начали с Германии, создали Ассоциацию германских исследований, и обнаружилось, что есть довольно много специалистов, которые не институционально, а в частном порядке занимаются германской историей.

Хотя связи с американцами не очень сильны, на столетие русской революции в прошлом году приехали около 30 американцев, в том числе молодых специалистов, которые занимаются русской историей.

Бум истории есть. Люди ищут в истории ответы на сегодняшние вопросы.

Они ищут аналоги в истории, испытывают большой интерес к тому, что было в повседневной жизни. Это мода, нравы, истории человеческих взаимоотношений, человеческие характеры, страсти.

В советское время вся наша русская аристократия считалась классовыми врагами. Все цари– со знаком минус. Сейчас полная апология, как будто это святые.

– Не как будто, а они и есть святые.

– Да, но это преувеличение, понимаете? Тот же Николай II, которого, конечно, очень жаль, с ним и его семьей поступили ужасно, но все-таки он совершил много роковых ошибок. Расстрел демонстрации в январе 1905 года, многое другое…

Сегодня интерес к человеческой личности налицо. Поэтому так много издается биографий. Если вернуться к теме холодной войны, я в свое время участвовал в работе над многосерийным фильмом «Холодная война», который снимали CNN и ВВС. Он и у нас был показан по телевидению. Работа проходила в Англии, и главной задачей был поиск конкретных людей для интервью. Огромное количество таких интервью было взято. А ведь это было еще 20 лет назад. Поэтому фильм – это характеры, политические деятели. Сейчас и мы к этому пришли.

– Наверное, это хорошо, что к истории есть интерес, потому что он предостерегает от повтора возможных ошибок.

– Предупреждение – это действительно важно. Человеческая история наполнена страшными вещами. Я думаю, три наиболее крупных события в мировой истории, когда уничтожались миллионы людей, – это инквизиция, колониализм и нацизм XX века, и плюс инфекционные пандемии.

– А репрессии в нашей стране?

– Да, это трагическая страница нашей истории. Интерес к истории личности, в частности И.В. Сталина, сейчас довольно велик. Вышли книги-биографии Ю.В. Андропова, Л.И. Брежнева, написанные, кстати, не у нас, за границей. Во Франции издали биографию Петра I и Елизаветы Петровны. Автор пытается доказать, что Елизавета дала России больше, чем Екатерина II, – и интеллектуально, и как государственный деятель. Это спорно, но интересно. Руководитель Французской Академии Элен Каррер д’Анкосс выпустила биографии Николая I, Александра II, Александра III, Николая II, В.И. Ленина и И.В. Сталина.

– Вы когда-то защищали диссертацию, посвященную Ленину. Изменилось ли ваше отношение к личности вождя мирового пролетариата с тех пор?

– Это была моя докторская диссертация 1976 года. Работа называлась «Ленин и формирование советской внешней политики». Сейчас я пишу воспоминания, где анализирую свои три крупные книги, пытаюсь понять, что бы я в них сегодня изменил. Одна из них про Ленина, Брестскую и Генуэзскую конференции. Вторая про Сталина и политический кризис накануне Второй мировой войны. И третья – европеизм, европейские идеи. Эта книга недавно вышла во Франции.

– И что бы вы изменили?

– Конечно, многое меняет появление новых документов. Но я по-прежнему думаю, что Ленин – крупная фигура.

– Как и Сталин?

– Это разные вещи. Главная особенность Ленина в том, что он выразитель крайне левого, экстремального крыла в социал-демократии. На другом полюсе – Г.В. Плеханов, выступавший за более умеренный путь. Мне интересно, как у Ленина появились экстремистские взгляды. Он ведь человек европейский, привык утром пить кофе, читать газеты. Узнал о революции в России из газет. На него подействовала, я думаю, казнь брата. Народовольческое движение сформировало внимание к насилию. Все это сказалось на его характере. Кроме того, Ленин был один до 1917 года и другой – после. Я об этом тоже написал, и за это меня ругали. Если взять последние работы Ленина, когда он уже был болен, это сплошное отчаяние. Когда он увидел, что получилось, ужаснулся. Но он уже не мог в силу физической немощи что-либо изменить. Это довольно противоречивая, трагическая фигура.

– Был ли сталинизм логическим продолжением ленинизма?

– Это дискуссионный вопрос. В 1990-е годы было очень популярно думать, что сталинизм – это очень плохо, но Ленин был другой. Данная точка зрения, существует, кстати, и сейчас. Но есть и точка зрения, что сталинизм – это логическое продолжение ленинизма.

– То есть считалось, что политика вне морали?

– Считалось, что политика не может быть моральной по определению. Эта тема меня тоже интересует. Мораль должна присутствовать. В связи со столетием революции мы усвоили новый взгляд на Гражданскую войну: была своя правда и у красных, и у белых. И моя идея, которую я не раз высказывал и не устаю это делать, состоит в том, что нельзя доказывать свою правоту физическим уничтожением противника. Хотя то, что памятник А.В. Колчаку в Омске заливают краской или мемориальную доску Карла Густава Маннергейма в Санкт-Петербурге срывают, показывает, что в народе существуют разные настроения.

– Недавно я вернулась из Екатеринбурга, где увидела: у Ельцин-центра круглосуточно дежурит наряд полиции, потому что памятник Б.Н. Ельцину постоянно заливают мазутом.

– Я хотел сказать то же самое. Я тоже там был, жил в гостинице напротив Ельцин-центра и спросил ректора университета, почему здесь полиция все время. И он ответил, что вокруг этого центра пылают нешуточные страсти.

– Александр Оганович, мне кажется, что очень большая наша проблема – сохранение исторического наследия. Например, в Симферополе есть пещера Чокурча, самая древняя в Европе, где обнаружены образцы древнейшего искусства – наскальные изображения. Сейчас там разруха и запустение.

– Это, конечно, безобразие. Но я все-таки должен сказать, что сейчас есть определенный поворот в обществе к пониманию необходимости сохранения памятников истории. Сколько у нас было взорвано церквей? А ведь дело не только в религии, это культурная ценность, память. Сейчас в каждом городе Европы стоит памятник жертвам Первой мировой войны. Везде, кроме России. Но недавно усилиями Российского исторического общества такой памятник открыли и у нас на Поклонной горе, а также реставрировали памятник у метро «Сокол».

– Александр Оганович, как вы думаете, историческая наука может быть объективной?

– У нас есть расхожая формула, которая вроде всеми принята, – в истории не может быть сослагательного наклонения. Я вижу в этой формуле определенные противоречия. Я ее принимаю в том смысле, что те факты, которые свершились, – уже данность. Но эти факты становятся достоянием широкой публики в результате работы историков. А историки очень субъективны. Они оперируют интерпретациями истории. Я думаю, что жизнь, как и история, всегда многовариантна. Мне говорят: «Что это дает?» А вы представьте, что не было бы Ленина. Может, события пошли бы по-другому. Значит, в этом смысле сослагательное наклонение возможно. Люди постоянно сталкиваются с разными вариантами развития событий: как поступить – так или эдак? А ведь это может изменить не только жизнь отдельного человека, но и весь мир.

– Почти как «эффект бабочки» у Рэя Брэдбери.

– Иногда наше решение зависит от стечения многих обстоятельств, которые сильнее нас. Когда обсуждали Февральскую революцию 1917 года, говорили: а если бы император не отрекся? Представьте, что у нас царем оказался бы человек иного характера, более сильного. Может быть, события пошли бы по-другому. Конечно, мы не должны превращать нашу историческую науку в какой-то субъективный вариант. Объективность истории будет усиливаться, если появится еще большее количество документов, возможностей их изучения, людей, которые этим активно интересуются и хотят знать правду. История состоит из драматических ситуаций, ошибок и даже преступлений. Но я сторонник многофакторного подхода, когда все сопоставляется, и это позволяет создать максимально правдивую историческую картину. Пусть и не всегда красивую.

В истории нашей страны все-таки больше не ошибок, а достижений, и это совершенно очевидно. Опыт последних лет показал, что наука универсальна по определению. Наука, культура, искусство, образование зачастую выше политических страстей, и санкции их не затронули. Две недели назад, после долгого перерыва, у нас прошла встреча с эстонскими историками из Тарту и Таллина по поводу столетия эстонской государственности. После Версальского мира и распада Российской империи создалось независимое эстонское государство, что они и отмечали. У них, конечно, довольно сильный крен в сторону преувеличения значения национальных идей. Но в целом взаимопонимание есть. С Тартуским университетом у нас были когда-то широкие связи, во многом благодаря знаменитому ученому Ю.М. Лотману. Это символ для Эстонии в мои молодые годы.

Наш главный девиз в Институте – мы за диалог. Как говорил великий философ М.М. Бахтин, диалог –не обязательно консенсус, это путь к познанию истины.

Институт всеобщей истории РАН отметил 50-летний юбилей

27.12.2018, Россия 1, Зинаида Курбатова

Институт всеобщей истории РАН отметил 50-летний юбилей. По словам научного руководителя, академика Российской Академии наук Александра Чубарьяна, за эти годы Институт завоевал прочное реноме одного из главных научных учреждений России.

50-летие Института всеобщей истории отметили в РАН

27.12.2018, РИО, Анна Хрусталева

Политики, руководители ведущих академических институтов и дипломаты стали участниками торжественного заседания, которое прошло в Российской Академии наук и было посвящено 50-летию создания Института всеобщей истории РАН.

Образовавшийся в 1968 году в результате разделения Института истории АН СССР, Институт всеобщей истории стал центром сосредоточения научной мысли и одной из самых авторитетных площадок, где поднимались вопросы мировой истории, глобальных взаимосвязей событий и места России в этих процессах.

О том, что Институт всеобщей истории во всех смыслах оправдывает свое название, свидетельствует хотя бы тот факт, что поздравления с юбилеем пришли из более чем 30 стран: Франция, Германия, Австрия, Индия, Швеция, Польша, Финляндия, Норвегия – список можно продолжить. Очевидно одно: ИВИ РАН, несмотря на «железный занавес», изначально ощущавший себя частью мирового сообщества, в наши дни стал не просто авторитетным научным институтом, но и взял на себя роль посредника в непростом диалоге между целым рядом стран.

«Главное, что институт постоянно находился в поиске новых тем, новых проблем и новых решений. Всякая структура, которая не развивается, в итоге обречена на стагнацию. Поэтому я думаю, что главная особенность института в том, что мы откликались на вызовы – и негативные, и позитивные. И мы работали в этом направлении, – подчеркнул в ходе своего выступления научный руководитель ИВИ РАН академик Александр Чубарьян. – Мы получили большое письменное приветствие от президента Академии наук Латвии, от вице-президента Академии наук Грузии и от Института мировой истории из Киева. Для нас это важный стимул, чтобы развивать то, что называется научной дипломатией».

Поздравление коллективу института направил Президент Российской Федерации Владимир Путин. В ходе заседания его зачитал помощник главы государства Андрей Фурсенко. Он особо отметил, что приветствие Президента – это не просто «юбилейные комплименты».

«У нас много было разговоров о конъюнктурности советской истории, о том, что мы не являемся заметными в рамках истории, которой занимаются во всем мире. Это неправда. Я хорошо помню уважение, которое испытывали коллеги из других стран к нашим исследователям, к тем работам, которые делались в Советском Союзе. Эти исследования актуальны до сих пор», – подчеркнул Андрей Фурсенко.

Институт всеобщей истории РАН отметил 50-летний юбилей

26.12.2018, портал «Научная Россия», Анастасия Пензина

26 декабря состоялось юбилейное заседание, посвященное 50-летию Института всеобщей истории Российской академии наук (ИВИ РАН). На протяжении своей полувековой истории Институт традиционно является ведущей научной организацией страны в области изучения всеобщей истории. ИВИ РАН поддерживает международные научные связи и активно работает с партнерами из зарубежных стран.

Помощник Президента России Андрей Фурсенко в приветственном слове подчеркнул главные заслуги Института всеобщей истории РАН. «Я хорошо помню уважение, которое испытывали наши коллеги из других стран к нашим исследователям, к тем работам, которые они делали. Эти исследования актуальны до сих пор».

Академик РАН Александр Чубарьян, который многие годы возглавлял Институт всеобщей истории, отметил как важно внимание Президента России к Институту и выразил благодарность за поддержку. В своей приветственной речи академик рассказал об особенностях работы Института и главных достижениях за полувековую историю.

«Юбилей – это всегда повод оглянуться назад, но для нас это и повод посмотреть в будущее. Я думаю, главное здесь, что Институт постоянно находился в поиске новых тем, новых проблем и новых решений. Мы откликались на вызовы, которые возникали перед нами, и мы работали в этом направлении», – подчеркнул Чубарьян.

Директор ИВИ РАН, профессор РАН Михаил Липкин рассказал о настоящем Института. Современный ИВИ РАН – это фундаментальные исследования, базовые кафедры в сотрудничестве с университетами, редакции журналов, альманахов и ежегодников.

Сегодня ИВИ РАН – это ведущее научно-исследовательское учреждение в составе Академии наук. Среди главных направлений деятельности Института – теоретические и методологические проблемы изучения мировой истории, глобалистика, сравнительное изучение древних и средневековых цивилизаций, история зарубежных стран и место России в мировой истории.

Институт тесно сотрудничает с мировыми научными организациями Великобритании, Германии, Испании, Италии, Франции, США и других стран.

Одна из приоритетных задач ИВИ РАН – интеграция науки и образования. Институт активно сотрудничает с ведущими исследовательскими и образовательными центрами России, российскими университетами. ИВИ РАН уделяет особое внимание подготовке и переизданию учебников по всеобщей истории для высшей и средней школы, проводит экспертизу учебной литературы по истории. Сотрудники Института разрабатывают инновационные учебно-методические комплексы, преподают в высшей и средней школе, читают лекции, выступают с публичными докладами в России и за рубежом, пишут статьи для научно-популярных изданий – газет и журналов, систематически выступают в научных и научно-популярных программах телевидения и радио.

Год 2019

Учить нельзя забыть.

Почему гуманитарии не конкурентоспособны на международном рынке

12.03.2019, «Российская газета», Елена Новоселова

В Силиконовой долине успешно работают российские ученые-технари. Но про то, что так же востребованы наши филологи, историки или психологи, пока речи не идет. Как сделать отечественного гуманитария конкурентоспособным на международном рынке? Об этом наш разговор с научным руководителем Института всеобщей истории РАН Александром Чубарьяном.

А.Ч.: Я бы сказал, что отдельных наших ученых довольно активно приглашают для чтения лекций и в США, и в Европу… Но, да, согласен, это не носит массового характера. Почему? Во-первых, в гуманитарных науках сильно влияние идеологии и политики. Поэтому и точки зрения на те или иные события у россиянина и, скажем, американца очень часто разнятся. …. Но есть и другая причина. Сегодня во всем мире гуманитарное знание недооценено. Поэтому и премий или олимпиад, таких как по математике, физике или программированию, нет. Отдельные университеты, конечно, их проводят, но «чемпионатов мира» не существует.

«Расчеловеченные», получается, идут времена?

А.Ч.: Повод для того, чтобы пристальнее обратить внимание на состояние гуманитарного знания в стране, действительно есть. К слову, и президент Путин ни один раз подчеркивал значение гуманитарных знаний. Помните его слова на съезде ректоров: без гуманитарного образования нет государства. Поэтому общая линия понятна, но вот к практике, которая существует в стране, у меня вопросы.

Какие?

А.Ч.: Вот сейчас приняты национальные проекты «Образование» и «Наука». Но гуманитарные науки там просто не названы, как будто их нет. Я думаю, что пришла пора преодолеть эту тенденцию, которая особенно заметна в региональных университетах.

А с чем такая несправедливость, по-вашему, связана?

А.Ч.: Прежде всего с положением дел внутри самого гуманитарного знания. Существует весьма справедливая критика в адрес гуманитариев, чья деятельность часто мало связана с конкретными потребностями страны. Перед наукой и образованием стоит задача сосредоточиться, как сказал президент, на прорывных направлениях. Так почему мы считаем, что нас это не касается? Гуманитарии на недавнем заседании, правда, попытались выбрать из огромного количества тем приоритетные. Продолжим работу в апреле на базе Казанского университета. Объясните, пожалуйста, прорывные направления в исторической науке. Это что?

А.Ч.: Это темы, которые сейчас находятся в центре внимания всего мира. К примеру, разработка проблемы исторической памяти: она сегодня интересует практически все мировые университеты. В этом же ряду связь исторической идентичности с пониманием политических процессов в мире, а также выделение так называемых трудных вопросов истории, которые связаны с угрозами сегодняшнего дня. Нужно понять, в какой мере история включена в этот оборот. Очень перспективно и изучение представлений и стереотипов, которые складываются у народов друг о друге, и того, как это сегодня отражается на современной международной ситуации.

Тесно связана с практикой сегодняшнего дня, к примеру, археология. Тут прорывные направления – это раскопки, которые ведутся в Сибири, в Малой Азии и т.д.

Очень перспективны и такие новые направления, как социальная, интеллектуальная или политическая история. У нас в стране довольно часто пока подходы к ним по-советски архаичны. Пора пересмотреть и использование архивов. Оцифровка, которая сейчас идет, открывает огромные перспективы.

Чтобы освоить, как вы говорите, прорывные направления в науке, наверное, нужен прорыв и в образовании?

А.Ч.: Что касается школы, то тут ситуация очень непростая. Речь идет о подготовке новых учебников. Те, что имеем сейчас, во многом сделаны по старой кальке.

Даже те, которые не так давно вошли в линейку единого учебника истории?

А.Ч.: Да, необходимо готовить новое поколение учебников, которое будет приспособлено к современному информационному пространству. Сегодня учебник уже не единственный источник знаний.

И школьное образование уже требует, мне кажется, иной подготовки учителя. Педагог в средней школе должен больше заниматься проблемами осмысления процессов, а не бросать все свои усилия на то, чтобы дети запоминали факты. Важнее научить их сопоставлять явления. Это потребует и нового подхода к преподаванию. Скажем, я вовсе не против альтернативной истории, которая мощно сейчас развивается. А что не так с преподаванием гуманитарных предметов в вузах? В непрофильных – это абсолютная профанация учебы…

А.Ч.: У нас действительно практически свернуто или находится в очень формальном, с моей точки зрения, состоянии преподавание гуманитарных дисциплин в негуманитарных вузах. И это большая ошибка.

Во многих вузах закрываются исторические факультеты. Их объединяют с другими, убрав название «история». Это неправильно.

Но и профильные филфаки и истфаки, часто оторванные от науки и жизни старомодной классической методикой, не попадают в топы…

А.Ч.: 25 лет назад мы начали уникальный эксперимент: создали Государственный академический университет гуманитарных наук. Особенность его в том, что факультеты этого вуза базируются в соответствующих институтах Российской академии наук. Такая совершенно очевидная интеграция науки и образования. И за прошедшие годы выпускники ГАУГН в значительной мере изменили кадровую ситуацию в институтах РАН.

Недавно такое соединение по химии и по биологии произошло в Высшей школе экономики. А гуманитарии до этого додумались четверть века назад.

Ученые-историки борются со своей зависимостью от политики или это роковая болезнь?

А.Ч.: История вне идеологии, вне политики – это правильно, но на практике – очень сложно. В последнее время наука очень активно используется политическими кругами разных стран для утверждения своего курса. Всегда так бывает, что во время сложной международной ситуации и обостренных отношений между Россией и Западом усиливается идеологизация исторических событий. К тому же историей в этот период начинают очень интересоваться СМИ, а у них тотальный контроль над общественным сознанием.Я думаю, что ученые должны добиваться того, чтобы историей занимались прежде всего историки. Напомню о таких примерах. У нас существуют двусторонние комиссии историков со многими странами. Сейчас создаем новые – с Израилем и, может быть, с Индией. Наш девиз: самые острые вопросы должны быть предметом обсуждения историков, а не политических спекуляций.

Шаймиев рассказал академику Чубарьяну о проекте по созданию в РТ полилингвальных школ

02.04.2019, tatar-inform.ru

Государственный советник Татарстана, председатель попечительского совета Республиканского фонда «Возрождение» Минтимер Шаймиев встретился сегодня в Казани с научным руководителем Института всеобщей истории Российской академии наук, председателем Ассоциации учителей истории и обществознания академиком РАН Александром Чубарьяном.

Минтимер Шаймиев показал гостю экспозицию, посвященную деятельности Республиканского фонда «Возрождение» по сохранению историко-культурного наследия, и рассказал о проекте «Культурное наследие: древний город Болгар и остров-град Свияжск», реализация которого завершилась в январе текущего года, сообщает пресс-служба Президента РТ.

Александр Чубарьян приехал в Казань для проведения выездного заседания возглавляемой им ассоциации. В ходе беседы он отметил, что оно прошло на высоком уровне благодаря прекрасной организации Казанским (Приволжским) федеральным университетом при личном содействии его ректора Ильшата Гафурова.

Казанский университет выбран площадкой для работы ассоциации, лучшие педагоги и методисты России будут сотрудничать с ним и принимать участие в подготовке учителей и педагогов для школ республики. Кроме того, в Институте международных отношений КФУ открылась кафедра исторического и обществоведческого образования на базе Института всеобщей истории РАН. Это первый в стране случай подобного взаимодействия академических институтов и вузов.

Кроме того, Шаймиев ознакомил гостя с новым проектом Министерства образования и науки РТ и Республиканского фонда «Возрождение» по созданию в Татарстане полилингвальных образовательных комплексов, который начал реализовываться в начале года.

Академик подарил Госсоветнику РТ три тома шеститомного труда «Всемирная история», издание которого Институт всеобщей истории завершил в 2018 году.

Во встрече, состоявшейся в Казанском Кремле, также приняли участие ректор К(П)ФУ Ильшат Гафуров, директор Института международных отношений КФУ Рамиль Хайрутдинов и директор Института археологии имени А. Х. Халикова Академии наук РТ Айрат Ситдиков.

Фото: tatarstan.ru

Российские историки переосмыслили времена СССР.

Шеститомник «Всемирной истории» был представлен президенту в Музее Победы

9.04.2019, «Взгляд», Дарья Рыночнова, Оксана Борисова

«Прежние исторические работы страдали европоцентризмом. Проблемам истории Востока, не говоря уже про Азию и Африку, всегда уделялось мало внимания. А у нас есть про все», – рассказал газете ВЗГЛЯД академик Александр Чубарьян, руководитель группы ученых, подготовивших фундаментальный труд «Всемирная история» – первый после аналогичной работы 60-х годов прошлого века.

Ведущие российские историки завершили многолетнюю работу, результат которой на днях представили президенту. В конце прошлой недели Владимир Путин посетил Музей Победы на Поклонной горе, где ему был представлен фундаментальный труд – шеститомник «Всемирная история». Путин проявлял интерес к этому проекту с самого начала и оказал финансовую поддержку при подготовке первых томов.

По мнению коллег-историков, работа, которую провела группа ученых во главе с руководителем Института всеобщей истории (ИВИ) РАН Александром Чубарьяном, не имеет аналогов в мире. Только над последним томом работал коллектив из полусотни авторов, а всего к работе привлекли более двухсот профессиональных историков – не только специалистов по европейской истории, но и знатоков Востока, истории Африки и Латинской Америки.

Безусловно, особое место в книгах заняли материалы, которые характеризуют роль и место России в мировой истории. Также представлены основные сферы жизни обществ – развитие экономики, политики, демографии, духовной области. Отметим, что в последний раз столь фундаментальная работа была осуществлена отечественными учеными, выпустившими многотомную «Всемирную историю» в 1960-х годах. Но тогда она была ограничена идеологическими рамками марксистско-ленинской историографии.

Об особенностях современного подхода газете ВЗГЛЯД рассказал руководитель группы историков, подготовивших этот труд, научный руководитель ИВИ РАН, председатель всероссийской Ассоциации учителей истории и обществознания академик Александр Чубарьян.

ВЗГЛЯД: Александр Оганович, в публикациях, которые посвящены выходу шеститомника, отмечается, что в нем преодолен европоцентристский подход. Значит ли это, что больше внимания уделяется изучению истории Китая и российско-китайских отношений?

А.Ч.: Нет, не больше. Речь шла о том, что многие старые обобщающие работы страдали европоцентризмом – то есть подавляющий материал шел по Европе. Причем это было и в научных трудах, и даже в учебниках.

Проблемам истории Востока, не говоря уже про Африку, всегда уделялось мало внимания. А у нас есть про все. Есть главы и про Австралию, и про Океанию, и о проблемах китайской и японской цивилизаций, и о Ближнем Востоке. Это именно мировая история.

ВЗГЛЯД: В какой пропорции будет изложена теперь история Африки, Латинской Америки? Примерно столько же, сколько и история Европы и Восточной Азии?

А.Ч.: При прежнем подходе в исторических трудах об Африке вообще ничего не было. Сейчас у нас есть отдельная глава, посвященная Африканскому континенту. Она небольшого объема, но желающие смогут увидеть роль и вклад Африки в мировой процесс. Конечно, Европа будет занимать больше места, потому что Европа есть Европа. Но мы действительно постарались охватить всю мировую историю.

ВЗГЛЯД: Вы не рассматривали принятую в советские времена формационную схему (первобытнообщинный строй – рабовладение – феодализм – капитализм)?

А.Ч.: Да, мы отошли от этого. Хотя теоретически понимаем, что формационный метод имеет право на существование, например для объяснения социально-экономического влияния. Но в целом у нас периодизация, которая принята во всей науке: Древний мир, Средние века, Новая история, Новейшая история. Все идет по хронологии.

ВЗГЛЯД: Получается, что просто изучается история каждой отдельной цивилизации?

А.Ч.: Когда у нас критиковали традиционный подход, то была некая гиперболизация цивилизационного критерия. Считалось, что по цивилизации можно понять всю историю. Мы придерживаемся многофакторного подхода. Теперь наша наука может использовать теории Макса Вебера, Арнольда Тойнби и других. У нас нет какого-то одного критерия понимания мировой истории.

ВЗГЛЯД: Какая часть уделена истории России? Россию вы рассматриваете как часть христианской цивилизации или как отдельную особую цивилизацию?

А.Ч.: Россия занимает довольно большое место. Она находится в страноведческом разделе. Много внимания уделено русской культуре, особенно XIX века. Религиозного критерия у нас нет. Мы рассматриваем роль христианства и роль православия, но это не преувеличивает значения этого фактора.

ВЗГЛЯД: В чем подход вашей группы отличается от того, что было принято ранее – в частности интересует подход к истории XX века, советского периода?

А.Ч.: Раньше советский период рассматривался как вершина и главное достижение в истории развития человечества. У нас очень хорошая глава написана по советскому периоду. Она показывает все pro и contra, показывает, чем был советский проект и как он возник. Мы подробно рассказываем о противоречиях между идеалами, заложенными в теоретических началах марксизма, и реальной практикой; рассказываем о советском варианте модернизации. Мне кажется, здесь есть тоже такой новый очевидный подход.

Вообще проблема сущности советского периода актуальна для всех стран, которые исповедовали социалистический вариант развития. Я думаю, что мы совместно с ассоциацией директоров институтов стран постсоветского пространства стоим перед необходимостью посмотреть, чем был для нас советский период.

ВЗГЛЯД: Таким образом, основное отличие – в том, что в вышедшем труде уже никто не восхваляет этот период, а объективно к нему подходит?

А.Ч.: Недавно была международная конференция, посвященная столетию революции. В это время было очень много иностранцев, а Росархив подготовил выставку «Ленин». Крупный французский специалист по нашей стране, постоянный секретарь Французской академии Элен Каррер д›Анкосс потом написала, что мы вернули Ленина в свою историю.

День побед.

Историк Александр Чубарьян – о смысле и значении главного праздника России

11.06.2019, «Известия»

Уже почти 30 лет мы отмечаем 12 июня главный праздник России. В мире основные государственные торжества – это, как правило, какие-то кардинальные даты, наложившие отпечаток на всю историю того или иного государства. В нашей стране в XX веке главный праздник был связан с противостоянием между людьми – с революцией и Гражданской войной.

То же происходило и по сей день происходит во Франции, где основной праздник – это День взятия Бастилии, то есть тоже некий символ противостояния. Во многих государствах праздники напоминают о событиях, связанных с целями независимости или консолидации.

Для нас день 12 июня – это повод для того, чтобы снова обратиться к нашим истокам, к пути, пройденному Россией в течение многих веков.

Сейчас с новой силой возрос интерес к пониманию российской идентичности, к тому, чтобы раскрыть смысл культурно-цивилизационного кода России. В целом это также и общемировая проблема. Вскоре у нас состоится встреча российских и британских историков, на которой по предложению коллег будет обсуждаться тема «Сравнение идентичности России и Британии». Подобный интерес существует и в отношении других стран.

Также идут оживленные, порой весьма острые дискуссии вокруг истоков нашей государственности, понимания сущности народов периода Киевской Руси, когда закладывались основы русской, украинской, белорусской цивилизаций. Для историков сегодня весьма актуальна и тема создания и эволюции российского государства – сначала в форме империи, а затем и в структуре Советского Союза. Мы собираемся обсудить с партнерами по постсоветскому пространству, прежде всего со странами СНГ, особенности жизни наших народов в составе Российской империи и то, что представлял собой советский период общей истории.

День России – это и хороший повод отметить уникальный опыт отечественной истории многонационального и многоконфессионального государства, где люди десятков народов и этносов и различных конфессий объединились общими истоками и общими целями и перспективами.

Многие столетия в России, порой в весьма острой форме, обсуждалась проблема взаимосвязи нашего своеобразия и места в общей истории человечества. Поиски баланса позволяют лучше понять роль России, ее вклад в мировую историю и ее восприятие всего того лучшего, что накопило человечество в целом.

Для нас сегодня история России – это достижения и победы. Но это и две отечественные войны в XIX и XX веках, это и ошибки, и заблуждения. В своей совокупности это общее прошлое нашего народа, каждый период которого невозможно вырывать из памяти и истории.

Сегодня весь мир, и Россия в том числе, включены в этап технологических революций, когда перед человечеством открываются совершенно новые перспективы вплоть до захватывающих идей о роли цифровых технологий и искусственного интеллекта. Я убежден, что на этом этапе не только не исчезают, но и обретают особое значение гуманистические и творческие традиции, понимание прошлого нашей страны, роль отечественной и мировой культуры, тяга народа к осознанию роли человека, ко всему, что мы вписываем в идею добра и справедливости.

Союзники воюют за историю.

Ученые России и Франции в поисках ответов на трудные вопросы Второй мировой

22.06.2019, «Российская газета», Елена Новоселова

Спросите у школьника в Москве и Париже: кто победил фашизм в 1945-м? Ответы могут быть абсолютно противоположны, хотя историческая правда одна. С этой тревоги началась встреча российских и французских экспертов по модернизации школьных программ. Нужны учебники, где роль Советского Союза во Второй мировой войне будет показана справедливо. Звучит многообещающе, особенно на фоне тотальной исторической забывчивости, которую все агрессивнее демонстрируют наши союзники по Победе. По каким сложным вопросам общей истории наши историки будут искать консенсус с французами, в интервью «РГ» рассказал научный руководитель Института всеобщей истории РАН, академик Александр Чубарьян.

Александр Оганович, на Западе наши союзники умудрились отметить 75-летие открытия Второго фронта без России. Поэтому многих впечатлило интервью историка и главы Французской академии наук Элен Каррен д’ Анкос политическому журналу Le Point, где она критикует Европу за упущенные возможности в отношениях с нашей страной и незнании уроков прошлого.

А.Ч.: Элен – уникальный человек, иностранный член РАН, специалист по России. Она написала более десятка книг о нашей истории, в частности, о Екатерине Второй, Николае Первом, Ленине. Практически все они переведены на русский язык. А на днях вышла новая – «Генерал де Голль и Россия», где, в частности, цитируя де Голля, д Анкосс развивает мысль о Европе «от Атлантики до Урала». Историк считает, что современная Европа должна была предложить России серьезную систему объединения, но не сделала этого из-за страха, презрения и недальновидности… Очень актуальное интервью, особенно в той ситуации, когда европейские средства массовой информации искажают нашу историю.

Инициаторами встречи по модернизации учебников и программ стали французы: министерство образования и специализированные лицеи, которых волнует, что школьники плохо знают не только мировую, но и свою историю. Почему французы обратились по этому поводу именно к российским историкам?

А.Ч.: Во Франции сейчас разворачивается оживленная дискуссия, как освещать отечественную историю, особенно ее «трудные вопросы». Да, да, они есть не только у нас. В частности, у французских учителей сложности с подачей темы французского колониализма. Как его представлять: только ли со знаком минус, или исключительно с учетом полезных новшеств, которые метрополии принесли колониям? Как вы помните, у нас уже есть опыт разговора о «трудных» вопросах истории со школьниками. Вот французы и обратились к нам с предложением провести совместное обсуждение и подготовить методический материал. Они относятся к этому вопросу очень серьезно: делегацию возглавлял генеральный инспектор французского министерства образования, ответственный за преподавание в школе истории и географии.

Какие темы обозначили как общие и трудные?

А.Ч.: Их пять. Это Великая французская революция, история российской революции 1917–1922 года, Первая мировая война, Вторая мировая война, колонизация и деколонизация и 1989–1991 годы в европейской истории… Общих учебников или программ мы писать не будем, но совместные методические рекомендации подготовим. И попытаемся их внедрить в пилотных школах в Москве и Париже.

У нас есть обоюдный интерес в исследовании этих тем. Скажем, по вопросу революций мы договорились, что взвешенная без политизации оценка различных действующих сил и фракций, красных и белых, жирондистов и якобинцев, на уроках должна приводить к консенсусу, а не к расколу.

Когда обсуждали Первую мировую войну, которая до недавнего времени в России называлась «забытой», и лишь несколько лет назад вернулась в нашу историю, пришли к выводу, что во французских школах очень мало освещается участие в ней России…

Ну к этому мы привыкли… Один из самых «трудных» для Европы вопросов истории – это Вторая мировая война. Сейчас западные СМИ обращают особенное внимание на 75-летие «Дня-Д», превознося заслуги союзников после высадки в Нормандии и забывая упомянуть, что к тому времени в Сталинграде ход войны с Гитлером уже был переломлен, погибли и миллионы советских людей. Польское правительство демонстративно забывает пригласить Россию на торжественные мероприятия, посвященные 80-летию начала Второй мировой…

А.Ч.: Да, мы обратили внимание наших французских коллег, что в их учебниках и программах вклад Советского Союза в разгром фашизма подан очень лаконично, и это мягко говоря. И высказали свою озабоченность, поскольку такая картина не соответствует исторической правде.

Французы проявили понимание. И хотя моментально поправить свои учебники они не могут, согласились участвовать в разработке пособий, где будут освещены и наши представления о Второй мировой войне. Во французских учебниках и программах, построенных не хронологически, а тематически, Советский Союз «подстегнут» к разделу тоталитаризм, что, конечно, однобоко. Это распространенная на Западе точка зрения, которая ставит на одну линию тоталитаризм в Германии и в СССР.

Но какой-то антироссийской направленности в оценке истории Второй мировой у французских коллег нет. Они адекватно понимают роль Советского Союза в разгроме Германии. Если же говорить о важнейших событиях этой войны, которые необходимо освещать в учебниках, я бы предложил французам, как это сделали мы с немцами в общем проекте, остановиться на роли Сталинграда как ключевого, переломного момента Второй мировой и Великой Отечественной. И им, и нам сегодня хочется сместить внимание школьников с боевых операций на повседневность войны, на темы «Человек на фронте», «Человек в тылу», «Человек в оккупации», «Человек в плену».

Коль скоро речь зашла об учебниках, не могу не спросить: знают ли парижские или лионские школьники о масштабе коллаборационизма в своей стране, о том, что она сопротивлялась немцам чуть больше месяца?

А.Ч.: Знают. Во всяком случае про это в учебниках написано. Правда, не скажу, что очень подробно. Мы предложили освещать этот вопрос системно, как осуждение самой идеи сотрудничества с нацизмом, которую осудил Нюрнбергский трибунал.

Технологии и методики образования развиваются так стремительно, что требуют перемен даже на уроках о прошлом. Какие сейчас здесь тренды?

А.Ч.: Вы правы, модернизацией школьного исторического образования озабочены во всем мире. В конце июня в Москве, чтобы обсудить этот предмет уже в многостороннем порядке, соберется большая группа ученых, в том числе из Австрии, Германии, Польши, Болгарии. Везде одна беда: школьники плохо знают историю. Причем, в большинстве стран и нет такого полного курса отечественной и всеобщей история, как в России. Французы были очень удивлены, когда узнали, что у нас всеобщую историю начинают изучать в школе раньше, чем отечественную. Как продуктивно совместить свою национальную историю с историей мировой – это одна из центральных тем по модернизации школьного образования.

Начинать придется с учебников. Вряд ли современный школьник способен вызубрить бескрайние поля слепого текста…

А.Ч.: Да, нам очень понравились новые французские учебники. Они отличаются от наших тем, что там мало текста. Преобладает иллюстративный ряд. Очень много фотографий, аудио- и видео приложений, много материалов биографических. Через биографию интересного человека раскрывается целый период. Много вопросов, которые настраивают на самостоятельную оценку исторических событий. Детям задают вопрос и предлагают несколько точек зрения. Я сторонник такого подхода. Думаю, что и нам надо модернизировать свои учебники.

Общий том: Россия и Германия создали единое учебное пособие по истории

Издание выходит в двух странах с одинаковым текстом, но разными обложками

9.07.2019, «Известия», Валерия Нодельман

Взгляд на германскую агрессию и роль битвы под Сталинградом в разгроме фашизма у немецких и российских историков оказался идентичным – он нашел свое отражение в новом учебном пособии для преподавателей двух стран. Институт всеобщей истории РАН и Институт современной истории в Мюнхене завершили выпуск трехтомника, посвященного взаимоотношениям России и Германии в XVIII–XX веках. Авторы научного труда представили общий взгляд даже на самые спорные моменты в истории ХХ века.

КОНСЕНСУС НЕОБЯЗАТЕЛЕН

Презентация трехтомника «Россия – Германия. Вехи совместной истории в коллективной памяти. XVIII–XX вв.» состоится 9 июля в Москве. Пособие представляет общие взгляды историков двух стран на события прошлого.

– Это площадка для конструктивного диалога, который в наших условиях очень важен, – рассказал «Известиям» научный руководитель Института всеобщей истории РАН, доктор исторических наук, профессор, действительный член РАН Александр Чубарьян. – Как говорил один наш философ, консенсус необязателен – важен сам факт диалога, который продвигает познание истины.

Важность этого издания для европейского образовательного опыта подтверждает тот факт, что официальное приветствие презентации направили президент России Владимир Путин и канцлер Германии Ангела Меркель.

Идея создания пособия зародилась на заседании комиссии по изучению новейшей истории российско-германских отношений, которая была создана в 1990-е под патронажем президента РФ Бориса Ельцина и канцлера ФРГ Гельмута Коля.

– Российские историки внесли предложение об образовательном проекте. Обе стороны сразу договорились написать учебное пособие для преподавателей и учителей средней школы, – пояснил Александр Чубарьян.

НАЧАЛИ СО СЛОЖНОГО

Издание состоит из трех томов: история XVIII, XIX и XX веков. Два первых – по XX и XVIII векам – вышли в 2015 и 2018 годах. В нынешнем году будет опубликован последний, посвященный событиям XIX века.

– По предложению немецкой стороны начали с XX века как наиболее сложного, – пояснил Александр Чубарьян. –Сразу было высказано пожелание, чтобы главы были совместными – российского и немецкого авторов. В томе получилось 20 глав, 14 из которых сделаны двумя авторами, а еще по шести остались разногласия. Причем не всегда политические, а в деталях исторических подходов. Поэтому шесть глав опубликованы в интерпретации каждой из сторон.

По словам академика, руководитель немецкой части издания, профессор Хорст Мёллер, выступая на одной из презентаций, отметил, что по проблемам XX века между историками двух стран почти не было разногласий.

– Сложнее всего было обсуждать Вторую мировую войну, насильственную политику Германии в отношении Советского Союза, политические взгляды и действия СССР, холодную войну. По большей части мы смогли сойтись в общем мнении, а там, где не сошлись, опубликовали две точки зрения, – рассказал «Известиям» Хорст Мёллер.

Об истории Второй мировой войны рассказывает глава «Сталинград». В пособии она приведена по отдельности в изложении как российского, так и немецкого историков.

– Статьи мало отличаются друг от друга. Немецкий историк довольно жестко оценил германскую агрессию и отметил роль Сталинграда в разгроме фашизма, – объяснил Александр Чубарьян. – Серьезные разногласия возникли по вопросу последствий советско-германского пакта 1939 года. В итоге были опубликованы две разные главы: точка зрения немецкого и российского авторов.

Обложки российского и германского изданий выпускаемого в 2019 году тома об истории XIX века будут оформлены по-разному.

– Так сложилось с самого начала – обложки каждая страна оформляла по-своему, – продолжил академик. – У нас на последней книжке два портрета: Александра Горчакова и Отто фон Бисмарка. Для нас представляют большой интерес взаимоотношения этих двух людей, их позиции по поводу объединения Германии.

На обложке немецкого издания будет изображена картина Антона фон Вернера «Берлинский конгресс».

ОБЩАЯ ОЦЕНКА

Проделанную российско-германской комиссией работу можно считать чрезвычайно успешной, подчеркнул генеральный секретарь благотворительного фонда Александра фон Гумбольдта Энно Ауфдерхайде.

– Для понимания между обеими странами чрезвычайно важна общая оценка истории. В их формировании нам может очень помочь наука. Проект создания учебного пособия подходит к концу, но важно продолжить работать вместе и развивать общий взгляд на события прошлого, – заявил он «Известиям».

Проект вызвал положительный отклик и в Европейском союзе. Успех издания вдохновил другие страны на создание подобных проектов с Россией.

– Первой была Австрия, с которой мы совместно сделали один том по XX веку, он уже вышел. Сейчас в стадии завершения очень сложное издание с Польшей, тоже три тома – XVIII, XIX, XX века. В нем также совместные главы. Два тома уже опубликованы, сейчас мы работаем над XX веком, и он согласован на 90%, – рассказал Александр Чубарьян.

Такой же проект запущен с Индией – уже полностью согласована программа и структура, идет авторская работа. Планируется, что пособие выйдет в начале следующего года. Кроме того, к совместной работе проявил интерес и Израиль.

1 сентября 1939 года. Почему у западных политиков плохая память на даты

29.08.2019, «Российская газета», Елена Новоселова

Главные памятные мероприятия, посвященные 80-летию начала Второй мировой войны, пройдут в Польше, которая первой подверглась нападению фашистов. Но Россию туда не позвали, вычеркнув из памяти жизни 600 тысяч советских солдат, погибших при освобождении этой страны от захватчиков. О санкциях на прошлое, фейках о войне и плохой памяти политиков наш разговор с научным руководителем Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном.

А.Ч.: Намерение разделить ответственность между нацистской Германией и Советским Союзом действительно есть. И это старая позиция.

Западные СМИ сейчас транслируют точку зрения, что главным спусковым крючком Второй мировой стал советско-германский договор о ненападении. Не подпиши его Сталин с Гитлером, войны бы не было. Есть даже более оригинальное мнение, что она началась 23 августа – в день подписания пакта Молотова–Риббентропа. Это что-то новенькое?

А.Ч.: Эта точка зрения всплывала и раньше. Это, я бы сказал, довольно распространенное клише для оценки начала Второй мировой войны. И оно неплохо укладывается в современный контекст обвинений Советского Союза, читай, России во всех смертных грехах. А заодно можно и разделить ответственность, которая лежит на нацистской Германии за страшную катастрофу, в которую скатился мир.

Но войны не возникают из-за какого-то конкретного, даже очень серьезного и важного события. Особенно такие, как Вторая мировая – самая страшная война XX века. Понимание ее истоков возможно только с учетом большого числа стратегических условий. А то, что вы озвучили, довольно односторонний подход, упрощенное публицистическое толкование. Почему тогда не сказать, что война началась в сентябре 1938 года, после Мюнхенского соглашения. Многие историки полагают, что если бы не было бы Мюнхена, не было бы пакта 1939 года. Можно также сказать, что если бы было подписано в Москве соглашение о военной конвенции между Англией, Францией и Советским Союзом, может быть, Гитлер не осмелился бы начать войну. И такое предположение тоже возможно. Но Вторая мировая – это более сложный расклад событий и взаимодействий: геополитических, идеологических и прочих.

Документы о намерениях Гитлера, датированные до августа 1939 года, есть?

А.Ч.: Конечно. Например, карта германского Генштаба, сделанная весной 1939 года, где указана последовательность «мероприятий» по созданию Великой Германии. Ее можно увидеть на открывшейся недавно выставке «1939 год. Начало Второй мировой войны». Там так и написано: «Поглощение». Польша, Балканы, Северная Европа, Англия, Франция. Заканчивается этот план на Советском Союзе. Дата нападения – осень 1941 года. Известно так же, что в апреле нацистская Германия приняла окончательное решение о нападении на Польшу. Так называемый план «Вайс». Гитлер наметил срок захвата на 24 августа 1939 года, но потом на неделю отложил. Война была запрограммирована Германией. Пактом нацисты решили обезопасить себя от войны на два фронта. У СССР были свои мотивы.

На открытии выставки, посвященной 1939 году, присутствовали и немецкие дипломаты. Идея обоюдной вины явственно прозвучала в их выступлении…

А.Ч.: Я не буду комментировать официальное выступление представителя германского посольства. Но намерение разделить ответственность между нацистской Германией и Советским Союзом действительно есть. И это также старая позиция. Сначала утверждалось, что Гитлер и Сталин развязали войну. Потом говорили, что нацизм и коммунизм. Хотя большинство немецких историков и политиков признают тогдашнюю Германию главным виновником Второй мировой.

А историки других стран?

А.Ч.: Совсем другое дело историки Польши и Прибалтики: там часто приравнивают действия гитлеровской Германии и Советского Союза. Что сказать? Эта точка зрения имеет политизированный оттенок. Многие профессиональные историки отвергают такой узкий взгляд на те события. Все-таки нужно исходить из документальных свидетельств и глубокого анализа причин Второй мировой войны. А к ней вел весь ход событий после Первой мировой. И Версаль, породивший неравенство стран, и Мюнхен с разделом Чехословакии… В мире в целом существовала недооценка угрозы фашизма.

Отсутствовало доверие между странами, которые могли что-то противопоставить нацистской идее. Немцы стремительно вооружались, но Лига Наций ничего не смогла выработать против них. Не было мощного противодействующего движения (нормативного, юридического и морального) в трактовке фашистской угрозы.

А для Советского Союза подписание пакта было очень непростым решением, потому что длительное время он был главной силой противодействия фашизму, и это все признавали. Фашизм в общественном мнении СССР считался главной опасностью для мира. Поэтому, конечно, подписание договора имело и свои репутационные издержки. К слову, Сталин всегда боялся общего антисоветского блока, а после Мюнхена в Кремле о нем задумались еще больше. Это подтолкнуло советское руководство к попытке договориться с Германией. А Гитлер, не договорившись с СССР, мог бы договориться с Англией и Францией, как он это сделал год назад. Контакты Германии с этими странами существовали и продолжались.

Но в западной прессе пишут, что эти контакты происходили не на высоком уровне…

А.Ч.: Но такие же представители были у Англии и Франции на переговорах с Советским Союзом. Они тоже приехали в Москву без полномочий принимать какие-то решения. «Зондаж» – обычная дипломатическая практика. Если же говорить об уровне контактов нацистов с английскими и французскими дипломатами, то он был вполне достаточным, чтобы о нем знали в Кремле. И оправданная опасность новой антисоветской коалиции была среди аргументов Сталина при принятии решений.

10 лет назад, когда отмечалось 70 лет начала Второй мировой, была создана комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. Тогда слова «фейк» еще не знали. Но разве под силу историкам, которые апеллируют к фактам и архивам, бороться с блогерами? Лженовости разносятся по сети многотысячными копиями…

А.Ч.: Конечно, никакими комиссиями недобросовестных блогеров не успокоишь. Но от них страдают не только в России. Это общемировая тенденция. Роль интернета выросла во всех сферах нашей жизни. И историки тоже должны идти в социальные сети с документами, архивами, фактами. Главное, деполитизировать историю, постараться, чтобы эта наука не служила отдельным политикам. А ученые должны доверять друг другу и вести исключительно научный диалог. К примеру, у нас получилось так поработать с немецкими коллегами. Совместное российско-германское учебное пособие вызвало одобрение у западных специалистов. Потому что книга выстроена на основе сопоставления разных точек зрения на исторические события. Ну а блогеры, которые пишут все, что в голову придет, это неизбежное зло. И с ним приходится считаться. То есть еще активней работать с качественными СМИ и писать добросовестные учебники.

Вот интересно, что пишут о Второй мировой в своих учебниках, к примеру, наши союзники-французы?

А.Ч.: Мы недавно были во Франции на совещании по учебникам истории. К слову, его инициаторами были хозяева. Я посмотрел французские учебники. Взгляд на Вторую мировую там весьма односторонний. Да и вклад Советского Союза в разгром фашизма подан очень лаконично. Мы обратили внимание на это наших французских коллег и высказали свою озабоченность, поскольку такая картина не соответствует исторической правде.

Насколько западные историки готовы обсуждать сложные и по-разному трактуемые исторические события?

А.Ч.: 1 октября в Москве будет конференция, посвященная годовщине начала Второй мировой войны. К нам приедут поляки, литовцы, немцы, французы, итальянцы, представители всего постсоветского пространства… Всего ученые более чем из 20 стран.

Американцы будут?

А.Ч.: Вы знаете, американцы к истории войны в последнее время проявляют гораздо меньшее внимание, чем раньше. Свежих больших работ на эту тему нет. Вообще, интерес к классической историографии и в Европе падает. Причину в этом я вижу не только в том, что новых интересных документов не появляется (они все уже пущены в оборот). Играет роль и политика. Что бы кто ни говорил о «разделении ответственности», всем же ясно, на ком вина за войну. И повторять это еще раз, я думаю, западные коллеги не расположены. И даже по Мюнхену сейчас нет серьезных исследований. Кстати, я не вижу и больших конференций, которые бы проводились в Европе по 1939 году. Началом Второй мировой интересуются в основном в Польше и Прибалтике.

Власти Польши не удосужились пригласить Россию на памятное мероприятие по началу Второй мировой войны. Историки этой страны также политизированы?

А.Ч.: Я уже отмечал жесткую точку зрения о равной ответственности Германии и Советского Союза. Есть среди польских историков и те, кто убежден, что в войне виноват только СССР. Впрочем, «классические» польские историки часто не разделяют такие взгляды. Ученые признают, что это пример глубокой политизации.

А признают ли классические польские историки вину своей страны в несговорчивости и нежелании пойти навстречу СССР, который сначала пытался прийти на помощь Чехословакии, а потом просил пропустить свои войска через Польшу, чтобы начать воевать с Гитлером?

А.Ч.: Принять свою вину всегда очень сложно. Но в целом надо поставить события августа и сентября 1939 года в общемировой контекст. Среди историков существует даже такая точка зрения, что Вторая мировая началась с нападения Японии на Китай. Кстати, дальневосточный момент часто выпадает из нынешних оценок нашей политики. А в результате контактов с Германией и пакта была предотвращена угроза японо-советской войны.

История не выносит вердикты. События, о которых мы говорим, надо просто объективно рассматривать, сравнивая разные точки зрения на них. Скажем, современная белорусская историография рассматривает вступление Красной армии на территорию Польши как воссоединение белорусского народа. И в этом тоже есть резон. А Польша трактует это событие – как оккупацию со стороны Советского Союза. Или другой факт. Как известно, Англия и Франция дали Польше гарантии, что если будет на нее нападение, они автоматически объявят войну нападающей стороне. Так и случилось 2 сентября. Но когда наши войска вступили на территорию Польши, английское правительство выступило с заявлением, что английские гарантии не касаются этих действий Советского Союза. А затем Великобритания выразила удовлетворение, что СССР остановился на линии Керзона. Говоря о таких событиях, как Вторая мировая война, важно учитывать все тенденции, настроения и интересы. И главное, уважительно относиться к разным позициям, которые есть среди историков, а не находиться в плену своих клише.

«Все боялись ядерной войны, а сегодня эта тема ушла»

Журнал «Коммерсантъ Наука» №33 от 29.08.2019, с. 45.

Академик Александр Чубарьян, Научный руководитель Института истории РАН – о кризисе либерализма, взаимодействии с украинскими историками и о необходимом разнообразии в школьных учебниках.

– Александр Оганович, по вашей оценке, сейчас худшие в истории отношения Запада и России, точнее, Запада и государства со столицей в Москве?

– Сейчас стало модно говорить о начале новой холодной войны, но, думаю, сопоставления с прошлым имеют свои «про» и «контра». Конечно, идет довольно сильная конфронтация, но есть отличия. В то время было два существенных элемента: первый – это правила игры, гласные и негласные договоренности, за пределы которых стороны не выходили, и второй – не было такого серьезного влияния средств массовой информации, они сегодня инициируют и контролируют многие процессы. Сегодня СМИ претендуют на то, чтобы свергать правительства, глав государств и много еще чего, а с развитием интернета это все вообще превратилось в «государство в государстве».

Та холодная война имела определенные параметры, но если ее рассматривать не только как тип международных отношений, но и как период, в нем была не только конфронтация, но и разрядка, которая полностью пришлась на годы холодной войны. Сейчас ситуация обострена по сравнению с тем, что было в начале 1990-х, когда была эйфория по поводу других, более близких отношений с Западом. Сопоставление должно идти не по линии «что хуже, а что лучше». Да, в чем-то хуже, в чем-то – не так остро, как было. Главное, мы сегодня утратили важную вещь: одним из постулатов времен холодной войны и поводом для компромиссов было осознание опасности ядерного оружия, тогда это называлось «ядерное сдерживание». Это снижало градус излишней конфронтации, все боялись ядерной войны, а сегодня эта тема, к сожалению, ушла.

– В вашей области в научных контактах с коллегами из Великобритании, из Европы сейчас не возникает каких-либо сложностей?

– В так называемый санкционный период на моей памяти не была отменена ни одна конференция или встреча, все продолжается. В середине марта после долгого перерыва в Москве прошла встреча с англичанами, приехали десять британских историков, и мы поговорили на довольно острую тему: «Имперское наследие в Великобритании и в России».

Мы заседали два дня, и ни одного слова про конфронтацию не было произнесено. Британские коллеги с острым беспокойством и юмором говорили о «Брексите», но не о проблемах между Россией и Великобританией. Прошедшие годы показали, что есть такие сферы, как наука, образование, культура, которые интернациональны по своей сути и находятся вне политического контекста. Интересно, что британские историки были у нас в тот день, когда была пресс-конференция, посвященная подписанию соглашения о перекрестном годе музыки России и Великобритании. Причем с британской стороны документ подписывал генеральный директор Британского совета – не самой дружеской организации в нашем восприятии.

С некоторыми странами Запада у нас более развитое сотрудничество, и интересно, что одно из самых глубоких – с Германией. Есть двусторонняя комиссия историков, и мы достигли такого уровня взаимодействия, что приготовили с ними учебное пособие для преподавателей средних школ «Россия и Германия: вехи совместной истории». Сначала вышел том про XX век, потом XVIII век и теперь вышел XIX век. 9 июля в Москве прошла презентация всех трех томов, и важно отметить, что к этому заседанию пришли приветствия от президента России Владимира Путина и канцлера ФРГ Ангелы Меркель.

Издан аналогичный том «Россия–Австрия» – то же самое в одном томе, и, что самое удивительное, – «Россия–Польша», совместные главы, мы выпустили уже XVIII век совместный, XIX век, и сейчас идет трудное взаимодействие по XX веку. Надеюсь, найдем компромиссные формулировки, хотя здесь мы сошлись на том, что определенные главы – одна точно – будут разными, будет польский автор и будет наш. Мы условились, что в спорных случаях будет указано, что польские историки на эту проблему имеют такую точку зрения, а в России существует другая.

– Кстати, как вам нравится «Брексит»? Есть ли России дело до этой истории, может ли быть какая-то польза?

– Мне это интересно с точки зрения мировой истории в двух контекстах. Во-первых, я много лет занимаюсь проблемами европейской идеи в истории и проектами объединения Европы, моя последняя книга «Европейская идея и Россия» вышла в Лондоне на английском языке, в Берлине – на немецком и в Париже – на французском. Европейский союз – это большое достижение с точки зрения экономики, стиля жизни, но все-таки это не то, что вкладывали в него отцы-основатели. Идет сильная бюрократизация процесса европейской интеграции, это вызывает большое недовольство, команды из Брюсселя многие страны встречают со скепсисом, и именно это вызывало большое недовольство у Великобритании. Англия всю жизнь занимала особое положение в Европе, а парадокс состоит в том, что впервые после войны публично сформулировал идею объединения Европы Уинстон Черчилль, выступая в Цюрихе, но страна долгое время в Евросоюз не вступала. Но насколько «Брексит» отвечает британским интересам и не демонстрация ли это, как считает президент Франции Эмманюэль Макрон, политического кризиса в стране, разногласий внутри британского общества?

Что касается России, то мы смотрим на «Брексит» как бы со стороны и готовы сотрудничать с Европейским союзом, и у нас еще одна важная цель – улучшить отношения с Великобританией, будет ли она частью ЕС или выйдет из него. Мы рассматриваем Европу не только и даже не столько через призму Евросоюза. С моей точки зрения, Европа для нас – это совокупность национальных государств, и мы делаем упор на эти государства: Германию, Францию, Италию, отдельный разговор – балканские страны, Северная, Центральная и Восточная Европа.

Фото: Дмитрий Лебедев, «Коммерсантъ».

– Прошли выборы президента Украины и Верховной рады. Если не вдаваться в текущие политические дрязги, смотреть исторически: что за место занимала и занимает Украина в Европе?

– Украина исторически прежде всего связана с Россией и с точки зрения территории, и языка, и культуры. Достаточно обратиться к терминологии – мы начинали историю с термина «Киевская Русь». В Киеве сегодня на это смотрят по-своему, но мы с нашими украинскими коллегами в течение многих лет достигли понимания, издали массу книг и рассматриваем древние времена как период, когда формировались истоки цивилизаций трех народов – русского, украинского и белорусского. Сегодняшние дискуссии на Украине идут вокруг оценки крупных деятелей украинской культуры, насколько они русские: Тарас Шевченко, Николай Гоголь и другие, но они связаны всеми нитями с Россией. Второй аспект – соседи Украины: Польша, Литва, на Западе – Австрия, Венгрия. В этом контексте Украина как территория, пространство занимает какое-то место в Центральной Европе. А что касается Западной Европы, то я не вижу большого места, которое занимала бы Украина. Контакты, которые происходили, шли либо через Россию, либо через Польшу. Я слежу за стремлением нынешней украинской элиты переписать историю, но не вижу среди ее адептов классических академических историков. У нас по-прежнему есть комиссия историков России и Украины, она прекратила свою деятельность, но не ликвидирована украинской стороной. Заметно, что научная среда во многих случаях не вовлечена в процесс пересмотра, отказа от прежней концепции, что сейчас характерно для украинской историографии. Мы поддерживаем контакты с украинскими историками – конечно, это сдерживается официальной позицией властей Украины, но есть некоторые факты, которые свидетельствуют, что среди украинских ученых-историков нет зараженности русофобией и что они готовы возобновить взаимоотношения с нами. Надеюсь, что когда-то это если не вернется полностью, то, во всяком случае, изменится.

– У вас армянские корни… Есть ли сходство у процессов, разворачивающихся сейчас в Армении, и, к примеру, событий в Грузии 15-летней давности?

– Мои корни по линии отца – мать у меня не армянка – ведут в Ростов-на-Дону. Именно оттуда он сам в 19 лет приехал в Москву, и далее вся его жизнь прошла в столице. Свою жизнь он заканчивал президентом Международной федерации библиографии, был директором Ленинской библиотеки. Когда папа умер, то армяне присудили его имя крупной библиотеке, установили два года назад там памятный бюст. Я не так часто, но бываю в Армении, меня избрали членом академии, у меня хорошие отношения с ее президентом, Институтом истории, и мне, естественно, интересны процессы, которые происходят в этой стране. Из общения с коллегами могу сказать: то, что там происходит, это не грузинский вариант. Там свои внутренние противоречия, связанные с процессами внутри элит и общества, недовольством тем, что происходило раньше. Но общаясь с армянскими учеными, я ни разу не слышал ни одного критического слова на тему взаимоотношений Армении с Россией.

– С самой высокой трибуны сказаны слова о кризисе или даже крахе либерализма; идут и разговоры о том, что демократия перестала быть работающим механизмом политического представительства. Каково ваше мнение?

– Мы в конце прошлого года провели конференцию «Консерватизм в мировой истории», обсуждали его как теорию, как политическое течение и как конкретную практику. Теперь у меня идея провести такую же конференцию в следующем году по либерализму. В обыденном сознании слово «либерал» сегодня часто звучит негативно, между тем либерализм как течение имеет довольно глубокие корни. Отношение к либерализму оказалось политизированным из-за книг Фукуямы, который написал о победившей либеральной идее как об антиподе социализма и сказал, что теперь весь мир будет жить по законам либерализма, а его Фукуяма отождествил с западной системой. На этой почве возникла критика идей Фукуямы. Либерализм как политическая система, как демократия существует, это некая общечеловеческая ценность, но она, бесспорно, изживает себя как идея превосходства Запада над Востоком. Либерализм в западной трактовке сегодня перестал быть общемировым движением, он сильно эрозирует и в восточной философии. Когда я спросил своего молодого китайского коллегу: «А что в Китае?», он ответил, что не социализм, а конфуцианство – это не только религия, это основа, уклад жизни. Кстати, и в самой Европе, которая была базой всего либерального, избирательные кампании последних лет показывают сильный взлет как правых, так и левых течений, возникших на основе критики многих идей либерализма.

– Позвольте узнать ваше мнение о школьном образовании: должны ли быть разные учебники истории? Разумеется, одобренные экспертами, но разные?

– Считаю, что вариативность в образовании – одно из самых больших достижений нашей страны после 1991 года, но думаю, что десятки учебников – это профанация. По-моему, в какой-то момент было около 150 учебников для школы по истории и говорилось, что учитель может выбрать. Он не может выбрать, потому что он должен все учебники прочитать, а потом купить. Сейчас учебники покупаются школой, это прерогатива местных властей, у которых и денег-то таких нет. Мы по указанию президента сделали культурно-исторический стандарт, я был научным руководителем рабочей группы и очень удовлетворен, что президент одобрил эту работу. На этой основе был объявлен конкурс, и теперь формально действуют три линейки, но продолжают действовать и старые учебники – до достижения технического износа. Мне нравится идея, что министерство может рекомендовать три учебника, но не двадцать же! Мы провели уже два съезда учителей истории, готовимся к новому и начинаем мониторинг того, как учителя относятся к учебникам. Меняется отношение к учебнику. Раньше он был единственным средством получения информации для детей, сейчас же у них есть интернет, где они могут проверять и получать те сведения, которые им нужны. Я сторонник большего крена в сторону учителя и считаю большим достижением, что на ЕГЭ по истории отменены практические тесты и теперь это в основном эссе. Мне кажется очень важным, чтобы история использовалась как средство проверки индивидуального мышления детей, способности оценивать события, а этому вредит формализация при проведении ЕГЭ. Но тогда нужен и иной метод преподавания, многое должно зависеть от учителя. Учитель может и должен сказать ученикам, что по этому событию есть разные точки зрения – если они есть, конечно. Мы придумали такую вещь: трудные вопросы истории, попросили учителей назвать их, были получены сотни предложений, из которых было выбрано 30 трудных тем, по каждой выпущены брошюры для учителя, где рассказывается, какие точки зрения существуют в науке. Это должно помочь им сориентироваться и потом рассказать детям – как маленьким, так и взрослым.

Я удовлетворен тем, что наш министр просвещения много раз заявляла, что по разным предметам идут дискуссии, а по истории нам ясно – есть стандарт, по которому мы можем ориентироваться.

– Реформе Академии наук скоро шесть лет. Удалась ли она, по вашему мнению? Хорошо ли сейчас организовано управление наукой в России?

– У нас разные точки зрения на историю этого вопроса, но будем исходить из того, что сейчас это данность. Как многое в жизни, в мировой истории бывают такие сложные катаклизмы, когда «процесс уже пошел», и теперь стоит задача адаптироваться к новым реалиям. Академия наук – национальное достояние, имеющее особую, непреходящую ценность, и в последние годы в ней проходят процессы, которые я бы назвал позитивными. У академии сейчас нет институтов, но РАН по новым договоренностям имеет право и даже обязанность оценивать развитие науки по всей стране. Это еще до конца не урегулировано, но сама идея одобрена и находит свое воплощение. В академию теперь приходят все проекты и отчеты даже из вузов по всем научным достижениям со всей страны. Теперь мы должны понять, как оценивать. Это непростая вещь, но абсолютно необходимая. Академия сохранила экспертизу научной деятельности в стране. Второе, что мы потеряли в ходе реформы, это международные научные связи, и теперь главная задача – вернуть их. Об этом, кстати, очень просят наши коллеги за рубежом. У нас были так называемые соглашения о безвалютных обменах, в рамках которых ученые ездили друг к другу. Сейчас этого нет, и сейчас ведутся разговоры о восстановлении. А то к нам не могут приехать даже белорусы, потому что нет соглашения, а что говорить о других ученых! У нас были соглашения с Германией, Австрией, Италией, Великобританией, и они все готовы возобновить их, но особенно это касается стран СНГ.

– Одна из последних ваших работ – «Дискуссионные вопросы российской революции». Не могли бы вы для большой аудитории рассказать о наиболее важных выводах?

– Прошло столетие со времени российской революции; в сотую годовщину было проведено много мероприятий, в том числе и по нашей линии, в которых, кстати, приняли участие 30 американских ученых, люди старшего поколения, но, что было очень важно, приехали 15 молодых американцев, занимающихся русской историей и революцией. Мы им устроили встречу с министром образования РФ – ни слова на ней не прозвучало про политику, тем более про санкции. В ходе подготовки к 100-летней годовщине были выявлены определенные дискуссионные вопросы. Первый вопрос – причины революции. В советское время господствовала идея, что мы были отсталой страной и только большевистская революция расчистила дорогу. Сейчас другая тенденция, идея, что мы перед революцией были ну если не впереди планеты всей, то на очень высоком уровне развития. Я думаю, эта тема, состояние российской экономики и ее соотношение с другими странами, заслуживает дальнейшего обсуждения. Второй вопрос – это Первая мировая война, как мы говорим, «забытая» война в России. Мы вернули ее сейчас в нашу историю и будем заниматься выявлением ее роли в русской революции. Большевики оценивали ее как империалистическую, которую нужно превратить в войну гражданскую и так далее. В этой ситуации есть еще один дискуссионный вопрос – проблемы Брестского мира. Они вызвали кризис в партии большевиков, Россия потеряла часть территории – это парадокс: мы были в числе победителей и оказались побежденными. Далее – проблема периодизации русской революции. Мы теперь не рассматриваем революцию только как одно – февраль или октябрь, теперь и февраль, и октябрь 1917 года, и события до 1922 года – Гражданская война – как части этой революции. Один из трудных вопросов – именно Гражданская война, мы преодолели старый подход, надо сказать, что, по мнению многих историков, своя правда была и у белых, и у красных, но это не встречает полной поддержки в обществе, поэтому продолжать изучать эту тему очень важно. И наконец, роль русской революции для истории XX века. Многие десятки лет было мнение, что весь век вышел из нашей революции. Теперь мы ударились в другую крайность: вообще перестали это считать великим событием. Но надо сказать, что все приехавшие гости говорили о мировом значении русской революции. Даже негативный эксперимент, начало которому положила революция, оказал серьезное влияние на весь XX век, и это изучать, мне кажется, тоже очень важно.

Владимир Александров, группа «Прямая речь»

Опасная интерпретация

30.08.2019, «Известия»

Историк Александр Чубарьян – о попытках включить события 80-летней давности в современный контекст и искажении роли России в победе над фашизмом.

80 лет назад 1 сентября началась Вторая мировая война, которая стала самой страшной трагедией в истории XX столетия. Несмотря на прошедшие десятилетия, в мире не стихают дискуссии и общественные страсти вокруг оценки событий тех лет. Публикуются новые книги и статьи, следуют заявления общественных деятелей, политиков и дипломатов. СМИ полны острых комментариев.

В чем же причины такого интереса? Во-первых, конечно, история самой страшной войны, унесшей многие десятки миллионов жизней, остается в памяти стран и народов на всех континентах. Можно констатировать, что по степени драматизма, остроты политических восприятий и столкновений разных позиций, период 1939–1941 годов занимает особое место в истории XX века и в современном общественно-политическом дискурсе. Во-вторых, налицо стремление некоторых политиков, журналистов и историков включить историю событий тех лет в современный контекст, использовать их в политической жизни, в частности в критике современной России, которая занимает место во многих средствах информации.

Но происходит и обращение к событиям того времени со стороны ученых. Историки публикуют новые, ранее неизвестные документы и свидетельства. Организуются конференции, на которых ведутся порой весьма острые дискуссии, на которых сталкиваются разные интерпретации событий 1939–1940 годов.

Наиболее дискуссионные вопросы, связанные с происхождением Второй мировой, – это проблема ответственности за возникновение войны в целом, роль Мюнхенского соглашения 1938 года, англо-франко-советские переговоры летом 1939-го, механизм подготовки и заключения советско-германского пакта и его последствия и т.п.

Обращение к этим событиям служит некоторым современным деятелям основанием для для критики и нападок на Россию и ее роль в мире. В связи с этим можно было бы отметить следующее. События 1939 года – это уже не такая близкая история, и к ним следует относиться именно как к периоду истории XX века. Попытки каких-либо аналогий с сегодняшним днем явно некорректны и малопродуктивны. И тем более бессмысленно назначать современную Россию ответственной за события 80-летней давности.

Современный мир – иной, нежели 80 лет назад. Перед человечеством сегодня стоит большое число вызовов и угроз, и подходить к ним с мерками 1939 года бессмысленно и даже опасно. Тем более это не разумно, если применять их к современным международным отношениям и к исторической памяти о событиях тех лет. Подобные попытки – это очевидный пример политизации истории.

В то же время важно и продуктивно подумать об уроках событий того периода для современной жизни.

Прежде всего, отметим развитие истории в 1920–1930-х годов. Негативный опыт Версальского мира состоит в том, что он создал условия для произрастания семян реванша и появления нацистских агрессивных идей в Германии. Собственные интересы и планы победителей в Первой мировой войне возобладали над соображениями и перспективами мирового развития.

Нацистские идеи мирового господства и передела мира были всем хорошо известны. Конец 1920-х и 1930-е годы – это время быстрого перевооружения Германии. Но практически никаких мер против этого не было принято. В рамках Лиги Наций проходили длительные дискуссии о необходимости разоружения, но они ни к чему не привели. Аншлюс Австрии и захват Чехословакии не вызвали практических мер в той же Лиге Наций. А попустительство и так называемое раздвоение, нашедшее выражение в Мюнхенском соглашении 1938 года, лишь подтолкнули нацизм к дальнейшим агрессивным шагам. Идея о коллективной безопасности, выдвигаемая в середине 1930-х, не привела к конкретным результатам.

Обращение к событиям того времени дает основание сделать вывод об общей недооценке фашистской угрозы. Особенно это касалось Англии и Франции, что проявилось в упомянутом уже Мюнхенском соглашении. Но и Польша, и страны Прибалтики также рассчитывали на договорённости с нацистской Германией.

Недооценка угрозы проявилась на известных англо-франко-советских переговорах летом 1939 года. Второстепенный уровень представительств Англии и Франции на них и их ход свидетельствовали о том, что не было ощущения грядущей опасности, нависшей над миром в связи с агрессивными действиями нацистской Германии. Имеющиеся документы о заседаниях экспертов, близких к правительствам стран Западной Европы и США, показывают, что многие из них не предлагали решительных мер для предупреждения и отпора агрессии.

Правящие элиты этих стран явно не хотели договариваться с Советским Союзом. Идеологическое неприятие системы и строя в СССР оказались выше соображений политической необходимости коллективного отпора агрессивным планам. Как известно, лишь после нападения Германии на СССР сложилась антигитлеровская коалиция.

В те тревожные предвоенные годы отсутствовало доверие между странами и их лидерами, что затрудняло достижение согласия между руководителями западных стран и Советского Союза.

На основе недооценки угрозы, нависшей над миром, и отсутствия доверия не прослеживалась готовность к компромиссам на переговорах на разных уровнях. В этом, может быть, состоит один из главных уроков событий того времени для современности. В обстановке угроз, особенно имеющих глобальный характер, готовность к компромиссам составляет важнейшее условие. Человечество заплатило слишком большую цену за близорукость политики накануне Второй мировой войны.

В следующем году будет отмечаться 75-я годовщина Победы над фашизмом во Второй мировой войне. Перед историками всех стран стоит задача раскрыть и наполнить историю того трагического времени.

Современное молодое поколение, к сожалению, мало знает об истории Второй мировой и Великой Отечественной войн, и напоминание о них имело бы большое значение. В число тем входит объективное освещение предыстории Второй мировой войны. Разумеется, следует напомнить о деятельности антигитлеровской коалиции и решающем вкладе Советского Союза в разгром фашизма, который признавался во всем мире, и о Нюрнбергском трибунале, который ясно указал на нацистскую Германию как главного виновника развязывания Второй мировой войны.

Автор – научный руководитель Института всеобщей истории Российской академии наук, академик РАН

Эксперт: пакт Молотова–Риббентропа стал следствием Мюнхенского соглашения

16.09.2019, РИА Новости

Попытка возложить на СССР ответственность за начало Второй мировой войны наравне с Германией является политизацией истории, попыткой в первую очередь стран Восточной Европы поставить события 1939 года в современный контекст. Об этом в ходе пленарного заседания международной научной конференции «Стратегия СССР по предотвращению Второй мировой войны в Европе и Азии» заявил научный руководитель Института всеобщей истории РАН академик Александр Чубарьян.

По его словам, существующая в настоящее время точка зрения о том, что подписанный 23 августа 1939 года советско-германский договор о ненападении, известный как пакт Молотова–Риббентропа, является едва ли не основной причиной начала Второй мировой войны, является неверной.

«Классические историки Англии и Франции сейчас практически не занимаются этой темой. Нет новых научных работ, нет новых опубликованных документов. А вот наши соседи в Восточной Европе – Прибалтика, Польша, Румыния, Болгария и другие – предпринимают попытки политизации истории, пытаются вставить события 1939 года в современный контекст», – заявил он.

Александр Чубарьян напомнил, что пакт Молотова–Риббентропа являлся следствием Мюнхенского соглашения, подписанного 30 сентября 1938 года премьер-министром Великобритании Невиллом Чемберленом, премьер-министром Франции Эдуардом Даладье, рейхсканцлером Германии Адольфом Гитлером и премьер-министром Италии Бенито Муссолини, а также подписанного позже пакта о ненападении между Англией, Францией и Германией. Ранее, в январе 1934 года, был подписан и договор о ненападении между Германией и Польшей, пакт Пилсудского – Гитлера.

По словам ученого, не следует также забывать о том, что Вторая мировая война стала следствием итогов Первой мировой войны.

«Ко Второй мировой войне вел весь ход событий после Первой мировой войны: это и Версаль (Версальский договор, подписанный 28 июня 1919 года в Версальском дворце во Франции и официально завершивший Первую мировую войну. – Примеч. ред.), и Мюнхен с разделом Чехословакии», – отметил Александр Чубарьян.

Он также напомнил о том, что в 30-е годы XX века, несмотря на то что Германия активно готовилась к войне, между странами, которые могли что-то противопоставить нацистской идее, отсутствовало доверие.

«В Лондоне и Париже к СССР относились как к социальному эксперименту, который они не признавали. Сталин боялся антисоветского блока, а после Мюнхена в Кремле о нем задумались еще больше», – рассказал Чубарьян и добавил, что именно Мюнхенский договор подтолкнул советское руководство к попытке договориться с Германией.

По мнению академика Чубарьяна, недооценка угрозы фашизма мировым сообществом в XX веке, отсутствие доверия между странами, которые могли противодействовать нацистской идее, должны стать важными уроками для современников.

Диалог – необязательно консенсус

14.11.2019, «Российская газета», Елена Новоселова

В Москве представляют российско-польское пособие по истории для учителей средних школ.

В Москве презентуют последнюю часть российско-польского пособия для учителей средней школы по истории под названием «Россия и Польша: преодоление исторических стереотипов». Третий том дался авторам тяжелей всего: он посвящен самому драматичному периоду в нашем общем прошлом – ХХ веку. Трехтомное издание – результат сотрудничества Института всеобщей истории (ИВИ) РАН и Института Центрально-Восточной Европы (Польша). Как удалось написать учебник без привычных клише: русские – варвары, а поляки – предатели, «РГ» рассказал научный руководитель ИВИ Александр Чубарьян.

На обложке российско-польского пособия – русский, советский композитор Дмитрий Шостакович и польский режиссер Анджей Вайда.

Александр Оганович, идея о совместном учебнике поступила с российской стороны?

А.Ч.: Нет. Поскольку у нас был удачный опыт такого сотрудничества (российско-германский трехтомник в помощь учителям был представлен этим летом), нам пришло предложение о совместной работе и из Польши от историков Института Центрально-Восточной Европы Люблинского университета. Впрочем, это соглашение было более широким, чем с немцами: мы включили в проект еще и обмен учителями. К нам уже приехало несколько групп польских историков, а наши поехали туда. Есть и еще одно отличие: если с немцами мы работали только над текстами, то в российско-польском варианте к каждому тому приложены дидактические материалы: конкретные советы учителю, как построить урок, какие задать вопросы, как подать альтернативное мнение… И дидактические приложения имеют специфику национальной системы образования: у нас свои особенности, у поляков – свои. Скажем, на польских уроках принято давать больше иллюстративного материала.

Как писали: вместе или по главам?

А.Ч.: Все три тома по XIV–XVIII векам, XIX и XX разбиты на главы. Польская сторона предложила, чтобы каждая имела двух авторов: российского и польского.

Я помню, что разногласия в позициях авторов российско-германского пособия коснулись нескольких тем, включая Пакт Молотова–Риббентропа, битву за Сталинград, Берлинский кризис 1948 года, Июньское восстание в ГДР 1953 года и даже Перестройку… Пришлось писать эти главы отдельно: российский и немецкий взгляд. Получилось ли найти общий язык с польскими учеными?

А.Ч.: У России и Польши долгая и непростая общая история. Она была сложной в начале XVIII века, в Смутное время, когда поляки оказались в Кремле. И в XIX веке, когда Польша была в составе Российской империи. Еще более трагическим оказался ХХ век с советско-польской войной в 20-е годы, с 1939 годом… Мы практически выдержали стандарт: все главы у нас коллективные, за исключением одной. Статьи о начале Второй мировой войны писали российский и польский авторы отдельно, и они отличаются друг от друга политическими оценками. Скажу прямо: пособие – это не хронологическое изложение всей истории. Мы выбирали отдельные темы, среди которых есть и очень болезненные, но в основном наше внимание было направлено на то, как взаимодействовали наши культуры, как российское общество воспринимало поляков, а польское – русских, как формировались стереотипы. Некоторые же трагические политические сюжеты, особенно ХХ века, по обоюдному согласию с польскими коллегами мы в трехтомник не включили.

То есть главы о Катыни нет?

А.Ч.: Отдельной нет. Но эта тема у нас присутствует в общем разделе «Польша и Россия в годы Второй мировой войны». Причем с подробным разбором. И я бы даже отметил, в статье российского автора это сделано очень критически и очень объемно. К тому же помимо текстов пособие включает документальные приложения. Например, по событиям 1939 года есть и заявление польских властей, и текст выступления Молотова в связи с вступлением советских войск на территорию Польши. Что касается Катыни, в книге есть заявление Съезда народных депутатов с оценкой этого факта. Очень интересны и главы, посвященные XIX веку, к примеру, о польских восстаниях с разными точками зрения по этому вопросу. Найти общие формулировки, особенно по XX веку, было очень непросто. Но нам удалось. Главное, нам удалось согласовать совместное предисловие главных редакторов (с польской стороны это директор Института Центрально-Восточной Европы, профессор Мирослав Филипович), в котором указано, что по одному вопросу (а именно по вопросу оценки 1939 года) существуют разные точки зрения в историографии России и Польши.

И все же вам пришлось идти в оценке каких-то исторических сюжетов на компромисс?

А.Ч.: Компромисс состоял в том, что мы дали и ту, и другую точку зрения. Диалог – это не обязательно консенсус.

Каким временем заканчивается трехтомник?

А.Ч.: Началом 90-х: созданием независимой Польши и распадом СССР.

Во время презентации тома, посвященного XIV–XVIII векам, выяснилось, что поляки назвали свой вариант пособия несколько по-иному: «Фатальна ли враждебность?» Тогда вы заметили, что российское название более оптимистично…

А.Ч.: По обоюдному соглашению трехтомник называется «Россия и Польша: преодоление исторических стереотипов».

Как возникают стереотипы?

А.Ч.: У нас этому посвящена целая глава. И наш, и польский авторы размышляют, как стереотип формируется в истории. Все они навеяны историческими событиями, через которые мы прошли. Но обращение к истории не должно разделять Россию и Польшу, все эти клише в представлении русских о поляках и поляков о русских должны остаться только в учебниках, но никак не в современной повестке дня.

Диалог не обязательно подразумевает согласие

15.11.2019, журнал «Мир истории»

15 ноября в Доме ученых в Москве прошла презентация трехтомного пособия для учителей средней школы по истории российско-польских отношений «Россия и Польша: преодоление исторических стереотипов». Издание, рассматривающее ключевые проблемы XIV–XX веков, стало результатом многолетнего сотрудничества Института всеобщей истории Российской академии наук и Института Центрально-Восточной Европы (г. Люблин, Польша). Школьные преподаватели впервые получат возможность использовать в своей работе учебные модули, совместно подготовленные российскими и польскими историками и включающие тесты, которые составлены опытными методистами.

Книги выпущены издательством «Весь Мир» в рамках научного проекта Института перспективных исторических исследований «Россия в мире» (генеральный спонсор – ПАО «Транснефть»). Параллельно пособие издано в Польше на польском языке.

ИВИ РАН и Институт Центрально-Восточной Европы еще в 2012 году заключили договор о сотрудничестве, предметом которого и стала подготовка совместного пособия для учителей средних школ.

Как рассказал на представлении трехтомника научный руководитель Института весобщей истории РАН академик РАН А.О. Чубарьян, работа российских и польских историков проходила не только в дискуссиях, порой острых, между коллегами из разных стран, но и между специалистами каждой из сторон. Тем не менее, подчеркнул академик Чубарьян, удалось наладить диалог ученых, который вовсе не подразумевает обязательного согласия, но предполагает уважительное отношение к мнению оппонента и его аргументам.

Именно такие доброжелательные отношения в коллективе авторов отметил и директор польского Института Центрально-Восточной Европы, профессор М. Филипович.

О совместной работе рассказали также координаты впервые представленного тома по истории 1918–1991 гг. с российской стороны Л.Е. Горизонтов и с польской – Р. Внук.

Важность предоставить обсуждение истории взаимоотношений двух наших стран специалистам подчеркнул посол Польши в России Влодзимеж Марчиняк.

В презентации учебного пособия приняли участие ведущие ученые России и Польши, представители МИД РФ, преподаватели истории из общеобразовательных школ двух стран, общественные деятели, журналисты.

Чубарьян: гуманитарный форум «От знания к действию» в РАН может стать регулярным

03.12.2019, ТАСС

По словам научного руководителя Института всеобщей истории РАН, в настоящее время в мире недооценивают гуманитарную проблематику

Международный научный гуманитарный форум «От знания к действию» впервые проходит в Москве 3–5 декабря. Мероприятие может стать регулярным, сообщил во вторник научный руководитель Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян на открытии форума в Российской академии наук.

«Двадцать первый век – гуманитарный век. Я думаю, что мы можем согласиться с тем, что в мире в целом существует недооценка гуманитарной проблематики. Она проявляется и в образовании, и в повседневной жизни, и так далее. Поэтому внимание к этому вопросу мне кажется оправданным, и мы решили провести этот первый гуманитарный форум. Может, сделать его даже неким постоянным таким мероприятием», – сказал Чубарьян. Он не уточнил, с какой периодичностью планируется проводить форум.

Чубарьян напомнил, что организаторами встречи, на которой ученые обсуждают перспективы развития гуманитарного знания в России и в мире, выступают Институт всеобщей истории РАН, Государственный Эрмитаж и Национальный исследовательский центр «Курчатовский институт» в сотрудничестве с Ассоциацией содействия развитию академической науки и образования «Институт перспективных исторических исследований».

Председателем оргкомитета является научный руководитель Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян, сопредседателями – директор Государственного Эрмитажа Михаил Пиотровский и президент Национального исследовательского центра «Курчатовский институт» Михаил Ковальчук. Помимо российских исследователей из различных научных центров страны в форуме принимают участие около 30 их коллег из Австрии, Армении, Болгарии. Бразилии, Великобритании, Венгрии, Германии, Испании, Италии, Нидерландов, США, Польши и Франции.

Александр Чубарьян: «У нас есть документы, которые невозможно оспорить»

21.12.2019, «Российская газета», Елена Новоселова

На неформальной встрече глав СНГ президент России Владимир Путин с документами в руках доказал, что европейские депутаты, принявшие резолюцию о «важности сохранения исторической памяти для будущего Европы», плохо учили историю. Прокомментировать ошибки европарламентариев «РГ» попросила научного руководителя Института всеобщей истории РАН, академика Александра Чубарьяна.

Александр Оганович, как вам кажется, почему была выбрана историческая тема лекции на неформальном саммите?

А.Ч.: Сам факт обращения главы государства к историческим сюжетам – явление обычное. Думаю, что главный повод президентского внимания к этим процессам состоит в том, что в течение последнего времени на повестке дня историков и общественности разных стран – проблемы 80-летия Мюнхенского соглашения и начала Второй мировой войны, а сейчас мы готовимся к тому, чтобы отметить 75 лет Победы в Великой Отечественной и Второй мировой. И, конечно, резолюция Европарламента с явно предвзятыми оценками начала Второй мировой войны. Для меня, как и для всех историков, очень важно, что президентом были представлены новые документы. Это очень серьезные дополнительные источники, которые касаются международных отношений кануна Второй мировой войны.

В Европарламенте считают, что пакт Молотова–Риббентропа «поделил Европу и территории независимых государств между двумя тоталитарными режимами, что проложило дорогу к началу Второй мировой войны»…

А.Ч.: Вторая мировая война не могла возникнуть по причине одного конкретного события. Ее начало лежит в Версальской системе. Те решения, которые были приняты в Версале, заложили мину, и напряжение по поводу своего унижения гитлеровская Германия часто использовала для того, чтобы подвигать мир ко Второй мировой войне.

Следующим шагом к развязыванию войны было Мюнхенское соглашение 1938 года, которое получило название «политика умиротворения агрессора». Вообще, во всем мире люди понимают значение этого события для начала Второй мировой. Я помню, что в мои молодые годы первой книгой, с которой я познакомился по этому сюжету, была английская книга «Мюнхен – пролог трагедии». И эта точка зрения разделяется профессиональными историками. Но общественное мнение западных стран не очень любит вспоминать факты. А они таковы. По Мюнхенскому соглашению, не только была разделена Чехословакия. Советский Союз оказался перед угрозой международной изоляции. В 30–40-е годы в Москве очень боялись объединенного антисоветского фронта, и Мюнхен подтвердил, что эти опасения не беспочвенны: без участия СССР страны демократии и нацистская Германия решили судьбу Чехословакии. Это, я знаю по документам, произвело шоковое впечатление, и подтолкнуло к обоюдным попыткам Москвы и Берлина установить отношения. Этот сюжет историкам давно известен, но здесь есть пища для развития исследований.

Еще одна тема, которую затронул президент, это переговоры с союзниками летом 1939 года… Какую роль здесь сыграла Польша?

А.Ч.: Переговоры, к сожалению, не привели к возможному соглашению стран на антигитлеровской основе. И в этой связи очень существенную роль сыграла Польша. Хотя польский вопрос хорошо изучен, но президентом были представлены и новые материалы. Я посмотрел комментарии польской прессы на его выступление, и должен отметить, что помимо негатива, который присущ СМИ Польши, были и очень здравые высказывания экспертов о том, что стране давно нужно признать свою отрицательную роль в разделе Чехословакии и дальнейших шагах.

Давайте, для тех, кто плохо учил историю, еще раз назовем виновных в войне, которая унесла по разным подсчетам от 50 до 70 миллионов человеческих жизней, что называется с документами в руках.

А.Ч.: У нас есть документы, которые невозможно оспорить. Они были представлены на выставке, посвященной началу Второй мировой войны. Это, во-первых, карта и записка германских военных, которые воспроизводят расписание захвата Европы. Первой стоит Польша. Это осень 1939 года. Потом Англия, Франция. И осенью 1941 года – очередь СССР. Это стратегический план нацистов по реализации идеи, которая была сформулирована еще книге Гитлера «Моя борьба».

Второй документ касается решения апреля 1939 года о нападении на Польшу. Оно должно было состояться на неделю раньше, чем произошло.

Ответственность Германии за начало Второй мировой войны – это общепризнанный факт. Нюрнбергский трибунал подвел юридические итоги той трагедии. Там речь идет не только о конкретных виновниках войны, была осуждена вся система нацизма и нацистской Германии «за возникновение Второй мировой».

Думаю, что и документы, которые касаются пакта Молотова-Риббентропа, тоже войдут в принятую миром ученых трактовку событий.

Что ученые могут противопоставить мощному натиску в связи с юбилеем Победы фейковой истории?

А.Ч.: Перед юбилеем в конце апреля 2020 года мы проведем большую конференцию, где предполагается круглый стол «Сталин, Рузвельт, Черчилль. Совместная борьба против нацизма». Документы, которые касаются позиций этих трех лидеров, очень важны для исследователей, и мы обязательно введем их в научный оборот… Приглашаем на конференцию ученых стран, участвовавших в войне, в частности, из Польши.

Год 2020

Кто сделал Россию пугалом? Академик Чубарьян о том, почему мир нас не любит

09.01.2020, «Аргументы и Факты», Константин Кудряшов

«В центре Милана из-под асфальта всплыла российская субмарина…» Несколько лет назад под таким заголовком вышли итальянские газеты, сопровождающие свое сообщение соответствующим фото. В действительности подлодка – это огромная инсталляция одной из местных страховых компаний, работающей под лозунгом «Случиться может все что угодно».

В конце 2019 г. Институт всеобщей истории РАН представил сборник «Россия в мире: образы и грани взаимодействия». Какой образ России и русских создается зарубежными СМИ и зачем? Как этот образ трансформировался с течением времени? И о чем следует задуматься политикам ведущих держав, чтобы ситуация вышла наконец из кризиса? Об этом «АиФ» беседовал с научным руководителем Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном.

РУССКИЙ – ЗНАЧИТ ВРАГ?

Константин Кудряшов, «АиФ»: Александр Оганович, почему Россия сейчас воспринимается Западом как враг? В США на демонстрациях против президента Трампа один из самых популярных лозунгов: «Трамп – русский». То есть мы для американцев – абсолютное зло?

Александр Чубарьян: Думаю, подобные настроения среди некоторых граждан США – следствие эффективной работы американских элит и СМИ. Трудно найти другую страну, где газеты, радио и ТВ – особенно ТВ – имели бы такое серьезное влияние на население. Они могут скомпрометировать любого деятеля так, что тот никогда не отмоется.

А тенденция сегодняшнего дня – объяснять реальные внутренние проблемы государства каким-то внешним влиянием, неважно, выдуманным или нет. В отношении Трампа так все и начиналось – его, еще кандидата в президенты, критиковали достаточно жестко. Но критика часто не достигала цели. Тогда применили крайнее и довольно опасное средство – объяснить все влиянием извне. Дескать, «вредитель Трамп» и его команда управляются из Кремля. Иными словами, был извлечен знакомый многим американцам старшего возраста, проверенный на протяжении второй половины XX в. образ «русской угрозы». Это удачно совпало с непростым периодом в отношениях между нашими странами – назовем его «санкционным». Реальное сокращение торговых связей, сворачивание контактов, некоторое отчуждение – все это серьезно влияет на население.

ИГРА БЕЗ ПРАВИЛ

– Агентство «Россия сегодня» не поленилось и проанализировало западную прессу: за что же именно не любят Россию. Одно из главных наших «преступлений», судя по заголовкам, – наращивание военной мощи. «Ядерная ракета Путина может за секунду уничтожить Лондон», – кричат их газеты.

– Ну, это же известное дело! Если американский военный бюджет раз в 20 превосходит военный бюджет любой другой страны мира, то это нормально. А вот если у нас испытывается новая ракета – это отличный повод для западных газет – украсить страницы подобными заголовками.

Это мы видели и во времена холодной войны. Новая тенденция состоит в другом – предать забвению, вычеркнуть все то хорошее, что было между нашими странами в XX в. Попытка дегуманизировать противника. Вспомните: Вторая мировая война продемонстрировала мощное единство СССР, США и Великобритании – таких, казалось бы, несоединимых сил, как коммунисты и западная демократия. Но сейчас об этом не говорят. Взамен предлагается некогда маргинальная точка зрения, которой сейчас стараются придать статус респектабельной и официальной. Согласно ей, СССР виновен в развязывании войны не просто наравне с Гитлером, нет – Советский Союз объявляется чуть ли не единственным ее разжигателем!

Причем иной раз доходит до абсурда. В Прибалтике, в Польше я спрашиваю коллег-историков: почему вы обвиняете только нас? Ведь в пакте Молотова–Риббентропа, да и в стародавних разделах Польши, участвовало несколько сторон – СССР и Германия или Россия, Австрия и Пруссия. Почему претензии только к нам? Молчат, не отвечают.

МЕДВЕДИ И ХАКЕРЫ

– Но еще недавно, в перестройку, к нам относились совсем по-другому.

– Негативный образ России начал складываться довольно давно и окончательно оформился в Европе XIX в. Главная его идея: Россия – отсталая страна, варварская периферия. И пока она тихо сидит в своем медвежьем углу, на нее не обращают особого внимания. Но как только Россия начинает претендовать на свое место, свою роль в общемировой политике, тут все и начинается. Можно отследить волны нагнетания негатива в информационном поле Запада. Вот ситуация после войны 1812–1814 гг. Россия – победитель Наполеона, находится на пике мощи. И тут же возникает стереотип: «Россия – жандарм Европы». Потом – революция 1917 г., создание и укрепление СССР. Россию сразу же объявляют разжигателем пожара мировой революции, а западным политикам всюду чудятся происки агентов Коминтерна. Что было после Второй мировой войны, помнят многие – СССР тогда назначили «империей зла». ПО ТЕМЕ

Словом, то, что происходит сейчас, – реакция на наше очередное усиление, желание восстановиться после развала Советского Союза. После 1991 г. считалось, что влияние России пойдет на убыль, что она во веки веков теперь окажется где-то на задворках мировой политики, где «варварской стране» самое место, и не будет больше принимать важные для планеты решения. Однако оказалось, что мы благодаря нашей внутренней энергии все-таки сумели вернуться на авансцену мировой политики в качестве ведущего игрока, в очередной раз обманув надежды западных политиков. А обманутые надежды – самая подходящая почва для нагнетания негатива.

– И потому кроме старых стереотипов начали формулировать новые? Еще один типичный заголовок западной прессы: «Выборы: спецслужбы будут следить за русским вмешательством». Это они серьезно?

– Именно так! Другое дело, что игры с такими стереотипами и нагнетание страха могут плохо кончиться. Я уже говорил, что попытка объяснить неугодные кому-то результаты выборов вмешательством извне довольно опасна.

Во-первых, использование образа всемогущего русского хакера, который способен повлиять на результаты выборов в США, заставляет задуматься – а так ли уж эта Америка сильна? Этот эталон могущества, самостоятельности, единственная сверхдержава планеты вдруг оказывается беззащитной перед анонимными русскими хакерами.

Но это еще полбеды. Хуже, что другие западные демократии решили опробовать эту схему у себя. И вот вместо обсуждения реальных проблем – социальных, экономических, политических – в предвыборной борьбе начинают выяснять, кто тут агент Кремля, а кто – нет. И образ «всемогущего русского хакера» сейчас стал таким же стереотипом, как некогда «вездесущий агент Коминтерна».

СИЛА В ПРАВДЕ

– Что можно противопоставить такому напору?

– Спокойную констатацию исторической правды – тех положительных моментов, которые были и остаются в отношениях между нашими странами. Если взять нынешние заголовки западной прессы, то в 50% там резкий негатив, это правда. Но есть и позитив. Немного, всего 2%. И эти самые 2% относятся к русской культуре, науке, искусству. А это хорошая платформа для усиления гражданских связей между обществами наших стран. Сейчас, к сожалению, они ослабли, особенно с США. Помню, как на пике холодной войны впервые побывал там по программе молодежного обмена. 30 дней мы ездили по университетам Америки, жили в кампусах. На нас смотрели как на медведей, дикарей, боялись, сторонились. А потом увидели, что мы такие же люди. Играем в волейбол, флиртуем с американками, особенно с чернокожими, которые для нас были экзотикой… И это сразу вынесло всю пропаганду за скобки.

Конечно, западные СМИ одним махом не переделать. Но такие вот «мелочи» – связи в области науки, культуры, искусства, молодежные обмены, туризм – создают иную картину. Это очень важно!

С Европой в этом плане проще. Америка же сейчас становится все более и более закрытой. А ведь именно США во многом определяют формат отношения к России. Жаль, что настрой этот негативный. Да, настроить людей и страны друг против друга легче, чем найти пути сближения. Нагнетание враждебности – оно как сорняк: прорастает моментально и растет стремительно. В конце концов, как Гитлер пришел к власти? Противопоставив «Великую Германию» всему миру, который был объявлен враждебным. И люди ему доверились, за него проголосовали. Так что этот путь крайне опасен – идти по нему не стоит.

Вся власть фактам!

Российские ученые представили свой взгляд на историю Украины

21.01.2020, «Российская газета», Елена Новоселова

В РАН прошла презентация научного издания «История Украины», написанного известными российскими украинистами, членами российско-украинской комиссии историков. Это второе издание книги, дополненное и исправленное после бурных научных дискуссий, в том числе и с украинскими историками. Какой отклик вызвала «История Украины» в самой Украине и какие главы дались особенно трудно, «РГ» рассказал научный руководитель Института всеобщей истории РАН, академик Александр Чубарьян.

Александр Оганович, книга не всем, но понравилась на Украине. Такое сегодня случается не часто. Чем вы себе это объясняете?

А.Ч.: Идея написать историю Украины родилась после известных событий, которые в 2014 году произошли на Украине. После майдана в соседней стране одна за другой выходили книги по истории Украины. Вышла даже книга по истории России, написанная в Москве. В то время украинские исследователи разделились на две категории: одни, в основном это были журналисты и политологи, в большей мере переписывали историю, причем в сильном антироссийском духе. Другие – они представляли академическую науку из Национальной академии наук и крупных университетов, хотя и продемонстрировали новые подходы к изучению истории своей страны в контексте истории России, но подходили к работе достаточно сбалансированно.

Так вот, главная ценность новой «Истории Украины» состоит в том, что это не вердикт, а призыв к открытому диалогу среди историков по украинской тематике. Это демонстрация готовности российских ученых открыто и свободно дискутировать с украинскими коллегами, в том числе и по самым деликатным вопросам нашей общей истории. Мы готовы обсуждать и войну, и Бандеру, но на языке науки.

Это официальная точка зрения на историю Украины?

А.Ч.: «История Украины» написана четырьмя российскими авторами, главными специалистами по теме. Книга – их личный взгляд. Это значит, что их точку зрения могут и не разделять какие-то ученые в нашей стране. Хочу здесь подчеркнуть, что в последние годы мы уходим от «официозной» истории. У нас присутствует в науке очень разный спектр мнений по вопросу истории Украины и России. Однако если вы спросите мое мнение, я отвечу: книга, которую мы презентуем, это наиболее современный и академичный подход к истории соседней страны, он учитывает и то, что думают по теме историки Украины. Дело в том, что в последние годы там опубликовано много интересных документов, в частности и по вопросу присоединения Украины к России, – переписка Богдана Хмельницкого.

Второе издание было сделано после дискуссии внутри страны и реакции на публикацию на Украине. А какие главы и темы дались труднее всего?

А.Ч.: Прежде всего это происхождение древнерусского государства и в этом контексте происхождение украинского народа (на Украине обсуждают и происхождение украинской государственности). Второе – это присоединение Украины к России и ее существование в составе Российской империи. Следующий сложный вопрос – 1918–1918 годы и Центральная Рада (по мнению некоторых украинских историков, это чуть ли не золотой век украинской независимости, хотя Рада была под германским протекторатом). Голодомор. И Украина в годы Великой Отечественной). Последняя тема активно и по-своему исследуется на Украине.

«Это политизация истории»

10.02.2020, «Огонек» №5

Свою точку зрения на происходящее «Огоньку» изложил историк, профессор, доктор исторических наук, действительный член РАН Александр Чубарьян.

Я бы не стал называть все происходящее обычным стечением обстоятельств или случайностью – это политика. Но и впадать в пессимизм не стоит: политический заказ такого рода рано или поздно сменяется другим вектором, как показывает та же история. И усиление антироссийских настроений может смениться русофильством.

Впервые тезисы об ответственности СССР за начало Второй мировой войны прозвучали в конце 1940-х – начале 1950-х годов. В конце века ветер переменился, и необходимость в пересмотре итогов Второй мировой войны отпала. Сегодня она опять воскресла. На то есть причина (новый виток охлаждения отношений) и повод (75-летие Победы). Но задача тех, кто этот процесс начал, не из легких: им предстоит вписать события 70–80-летней давности в современный контекст. Это не столько пересмотр, сколько политизация истории. И ведут ее политики, журналисты и блогеры.

Здравомыслящие люди и тем более профессиональные исследователи мало принимают в этом участие и не ставят под сомнение роль Советского Союза в разгроме фашизма. Конечно, жаль, что идет подмена понятий, и с этим трудно бороться, потому что это битва с абсурдом. Логике ее не выиграть. Да и как оппонировать заявлениям Киева о том, что в составе Украинских фронтов были преимущественно украинцы? Я как человек старшего поколения и без интернета знаю, почему те войсковые соединения назывались «Украинскими». Не из-за того, что там воевали преимущественно выходцы из этой республики, а из-за направления основных ударов – Запад и Юго-Запад. Четыре Украинских фронта появились в октябре 1943 года приказом Сталина. Первый был преобразован из Воронежского фронта (сначала им командовал генерал Николай Ватутин родом из Воронежской губернии, потом Георгий Жуков – выходец из Калужской области, а затем уроженец Вологодской области Иван Конев). Степной фронт, действовавший в Центральной России и Восточной Украине, стал 2-м Украинским (во главе его стояли сначала Конев, а потом одессит Родион Малиновский). Юго-Западный фронт стал 3-м Украинским (им командовал Малиновский, потом уроженец Ярославской области Федор Толбухин). В 4-й Украинский преобразовался Южный фронт (Толбухина в его руководстве через полгода сменил уроженец Брянской губернии Иван Петров, а того – в марте 1945 года – Иван Еременко из Луганской области). Как сами видите, к этническому составу бойцов и даже командующих названия фронтов никакого отношения не имеют.

Есть и другая точка зрения: толчком стало заключение советско-германского пакта в 1939-м и секретные протоколы к нему по разделу зон влияния. Историкам, потратившим десятилетия на создание книг и монографий на тему войны, невозможно в угоду политической целесообразности или моде отказаться от того, что они писали. Наука так не делается. Исследователи из Франции, Великобритании или США остались при своих мнениях, каковые они исповедовали и год, и 10 лет назад. Мы отмечаем сейчас 75 лет Ялтинской конференции. Не могут же многие английские и американские историки отказываться от документов, подписанных их лидерами в далеком 1945-м. Это выглядело бы комично.

В апреле мы намерены провести в Москве встречу практикующих учителей истории из разных стран. Я предвижу, что дискуссия, прежде всего по теме Второй мировой войны, будет непростой. Но интерес к ней большой. Мы планируем обсудить различные темы. Например, повседневную жизни во время войны. Моя идея в том, чтобы показать разные аспекты: человек на фронте, в плену, в оккупации, в тылу и т.д. Чтобы были представлены все срезы. Мы уже получили предложения из Парижа расширить тематику: французы хотят обсудить тему преподавания не только периода Второй мировой войны, но и Французскую и Русскую революции, Первую мировую войну, колониализм и роль 1989 года. Я – только за. Преподавание истории в школах везде идет по учебникам, которые частенько тенденциозны и излагают наиболее острые эпизоды истории «с правильных политических позиций». Хорошо бы, чтоб учитель в такой ситуации ориентировался не только на такие пособия, но и знал иные точки зрения, факты, аргументы. Вот мы и хотим наметить наиболее узловые моменты в истории Второй мировой войны, по которым могли бы выразить общее мнение, которое потом будет учитываться при преподавании. Историки должны давать объективную оценку происходившего. Известно, что политическая оценка той войны была озвучена в Ялте и Потсдаме, а правовая – во время проведения Нюрнбергского трибунала. Консенсус лучше всего искать в рамках этих двух документов. Я уверен, что такое возможно.

И ни слова о Мюнхене!

Академик Чубарьян о том, как политика умалчивает о вопиющих фактах истории

20.02.2020, «Российская газета», Елена Новоселова

На заседании рабочей группы по поправкам в Конституцию Российской Федерации поступило предложение создать Центр, где будут собраны документы по Второй мировой войне. Его внес научный руководитель Института всеобщей истории РАН академик Александр Чубарьян. Что российские историки могут противопоставить фейкам о войне? И прислушиваются ли к их мнению ученые на Западе? Этим вопросам была посвящена пресс-конференция ученого в «Российской газете».

Главная проблема современного исторического сознания, по мнению Чубарьяна, состоит в повсеместном незнании документов. А это порождает черно-белый подход к трактовке фактов и не приближает к истине:

– Моя идея состоит в том, что надо быстро подготовить сборник документов – наших, английских, французских, американских, немецких, которые бы показали, как началась Вторая мировая война. Без особого идеологического флера. Только архивы. И срочно издать их на русском и английском.

Историк убежден, что тема предыстории и начала Второй мировой сегодня на авансцене общественной дискуссии по всему миру. Она затронула не только профессионалов-историков, но и лидеров стран. Об этом говорили президент России Владимир Путин, канцлер ФРГ Ангела Меркель, президент Франции Эмманюэль Макрон…

– Мы сейчас видим попытку поставить этот сюжет в современный международно-политический контекст. Что, мне кажется, опасно и вообще превращает историю в заложницу политики. А главную роль здесь должны играть ученые и историки, – заявил Чубарьян.

Искажение и политизация истории Второй мировой, считает ученый, «происходят на фоне обострения отношений между современной Россией и другими странами, особенно соседями – странами Восточной и Центральной Европы, которые «были актерами в драме, развернувшейся 80 лет назад».

«Мюнхен – пролог трагедии. Они сидели за одним столом – Гитлер, Чемберлен, Даладье и Муссолини – и кроили европейскую территорию. Они отдали Гитлеру часть Чехословакии в расчете, что он на этом успокоится. Чемберлен приехал в Лондон и, спускаясь по трапу самолета, сказал: «Я привез вам мир!» Напомню, сейчас обострение произошло в значительной мере из-за резолюции Европарламента, возложившей вину за возникновение Второй мировой войны и на СССР. Но ни слова про Мюнхен», – Александр Чубарьян привел пример того, как политика умалчивает о вопиющих фактах истории.

Лечить такую однобокость можно только научным диалогом. «Такие дискуссионные площадки нам нужны, в том числе с коллегами из Прибалтики, Польши, Чехии и Словакии, Финляндии – из стран, которые были вовлечены во Вторую мировую войну. В конце апреля в Москве состоится большая Международная конференции, куда приедут ученые из многих стран, в том числе из США и Польши. Предполагается и «круглый стол» «Сталин, Рузвельт, Черчилль. Совместная борьба против нацизма», – пообещал академик.

Еще один актуальный вопрос, который, по словам Чубарьяна, предстоит решить в первую очередь, это историческое образование. «Есть определенная неудовлетворенность по этому поводу по всему миру, поверьте мне, – говорит историк. – Поэтому французский президент Эмманюэль Макрон предложил создать Международную программу при Совете Европы по совершенствованию преподавания истории в средней школе. В ней он пригласил участвовать и Россию. Мы все ищем пути, как заинтересовать молодых людей нашим предметом. К сожалению, вынужден признать, что и к нам в университет на исторический факультет приходят абитуриенты, о которых нельзя сказать, что они хорошо знают историю».

С точки зрения академика, главное в историческом образовании – научить самостоятельно оценивать события: «Запоминать все факты бессмысленно. Главное, чтобы молодые люди могли разобраться в причинах и последствиях того, что произошло, уметь высказать об этом свое мнение. В этом ключе изменили и ЕГЭ по истории. Теперь там тестовая часть сведена до минимума. А главное – эссе. Человек должен на одной странице написать, что он думает. Это очень сложно для многих наших выпускников».

Александр ЧУБАРЬЯН:

Наблюдается всплеск интереса к преподаванию истории в школе

21.04.2020, «Учительская газета», Ирина Корецкая

– Александр Оганович, на недавней пресс-конференции вы говорили об идее подготовить сборник документов – российских, английских, французских, американских, немецких и др., которые бы показали, как началась Вторая мировая война. В качестве материалов вы предложили использовать только архивы, без привязки к какой-либо идеологии. Началась ли уже работа в этом направлении, какую обратную связь вы получаете?

– Для профессионалов подавляющее большинство документов уже опубликовано в разных странах. Но они изданы в многотомных трудах, многие из них забыты и неизвестны широкой общественности. Поэтому сейчас назрела необходимость создать единый международный сборник, который вполне оправданно мог бы быть издан как в печатном виде, так и в электронном. Главное, чтобы материалы были открыты и доступны каждому. Я уже беседовал со своими коллегами из Германии, Австрии и Франции, они активно поддержали эту идею. В Москве должна состояться большая международная конференция, посвященная 75летию окончания Великой Отечественной войны, на которую они в том числе должны приехать. Сейчас также ведутся переговоры с коллегами из Англии, Чехии и Польши. Подготовительная работа уже началась, нам предстоит определиться с хронологическими границами и проработать состав документов. Руководители российских архивов уже также выразили свою заинтересованность данным проектом.

– Во многих своих интервью вы подчеркиваете главенство документа, исследования над политической составляющей для ученого-историка. Но где внутри себя вы проводите границу между объективностью и субъективностью, что вам помогает понять, что в этой ситуации вы не предвзяты?

– Это очень сложный, ключевой вопрос. В идеале было бы неплохо иметь чисто историко-документальную основу всего дела. Но, к сожалению, на практике велик соблазн использовать историю в политической ситуации, это происходит как на уровне внутриполитической борьбы в разных странах, так и на международной арене. Сейчас мы можем наблюдать большой интерес к эпохе начала Второй мировой войны, существует определенное стремление поставить это событие в современный международно-политический контекст. Это сильно усложняет изучение истории. Мы должны ориентироваться прежде всего на документы, насколько это возможно. Хотя их интерпретация – это все равно процесс субъективный и, если угодно, международно-идеологический. Одно от другого отделить трудно. Но максимально стремиться к тому, чтобы просто представлять различные документы, – это возможно.

– Какие требования современный мир предъявляет к учителю истории?

– Что важно для «Учительской газеты»: сейчас во всем мире наблюдается всплеск интереса к преподаванию истории в школе. Это связано с общей неудовлетворенностью подготовкой по этому предмету. В стремлении найти нужные подходы к обучению исторической науке мы не одиноки. В ноябре прошлого года французский президент Эммануэль Макрон выдвинул идею создать проект, observoutuar (по-французски), посвященный совершенствованию преподавания истории в средней школе. В Париж приехали министры образования из разных стран, в том числе наш замминистра, коллеги обсудили будущий проект и подписали соглашение. Реализовывать его предполагают через Совет Европы. Я думаю, что сейчас важно посмотреть, какие усилия и ресурсы будут вкладываться в эту инициативу. В нашей стране существует известный историко-культурный стандарт, который определяет концепцию преподавания истории в средней школе. Недавно на заседании в Казани мы обсуждали, что можно в ней доработать или даже исправить: преобразований требуют и курс истории России, и всеобщая история. Кроме того, 9-10 апреля мы планируем провести международную встречу практикующих преподавателей истории в школе. Это не ученые, не авторы учебников, а учителя. Все они выступят с одной темой, расскажут, как преподают историю Второй мировой войны. Мы встретили положительный отклик со стороны педагогов. Честно говоря, есть еще такая идея – провести в следующем году в России Международный конгресс учителей истории.

– Есть ли какие-либо существенные отличия в преподавании исторической науки у нас и за рубежом?

– Конечно, в первую очередь в отличие от всех других государств мы единственная страна, в которой в одинаковом объеме преподаются наша национальная история и всеобщая история. Античность российские школьники изучают раньше, чем Древнюю Русь. Мои западные коллеги всегда отмечают, что их этот принцип в нашей системе образования восхищает. Когда я им говорю, что у нас всеобщая история начинается с пятого класса, а наша отечественная – с 6го, они удивляются. Это первое, что нас отличает. Второе: я посмотрел их учебники, у них довольно политизированный подход, много клише. Надеюсь, наше соглашение с французами, которое мы подписали в прошлом году, развеет некоторые существующие мифы и стереотипы. Мы выбрали 6 тем: Французская буржуазная революция, российская революция, Первая и Вторая мировые войны, история колониализма, события 1989 года. По всем этим вопросам мы готовим методические рекомендации, в которых будет отмечено, как лучше рассказывать школьникам об этих событиях истории. Мы не удовлетворены и тем, как преподается за рубежом история нашей страны – очень усеченно, поверхностно и часто тенденциозно. Есть в этом контексте еще другой вопрос: как преподается история в наших бывших советских республиках. У каждой страны свой концептуальный подход к изучению истории: в Прибалтике одно преподавание, в Молдавии – другое, в Казахстане и Армении – третье…

– Вы часто поднимаете проблему недооцененности гуманитарных знаний. В век информационных технологий это мнение особенно важно. Почему современному обществу нужны гуманитарии, что оно о них не понимает?

– Я вам скажу больше: есть такая точка зрения, что ХХI век – это век гуманитарный. Это правильно, потому что гуманитарные знания создают базу для осознания людьми своей идентичности. Главный смысл идентичности – это история, психология, культура, педагогика. В современном мире активно идет процесс смешивания наук, реализуется множество междисциплинарных проектов. Для нас очень важно соединение гуманитарных, социальных наук с науками естественно-научными. Преодолеть недооценку гуманитарного и социального знания очень важно. Я всегда на этот случай привожу слова нашего президента, который на одном из съездов ректоров сказал, что без гуманитарного знания нет государства. Вот я думаю, что чем больше мы будем этим заниматься, тем лучше.

– Каких изменений, на ваш взгляд, требует современная российская школа?

– Современная школа должна быть в курсе всех изменений в науке и обществе, она должна быть пронизана всеми новшествами и технологиями, передовыми знаниями. Я прекрасно знаком со многими своими коллегами. Они говорят, что невозможно преподавать современную биологию в школе, где нет специального оборудования. Если говорить о гуманитарной составляющей, то нужны другие подходы к преподаванию истории, литературы. Школа должна научить не только знаниям основ науки и фактов, но, самое главное, она должна приучить наших детей самостоятельно мыслить. Если мы говорим о ЕГЭ по истории, но там тестовая часть доведена до минимума, главное – это сочинение. Проблема привития умения самостоятельно оценивать события, самостоятельного выбора, которая стоит перед каждым человеком, мне кажется самой главной задачей школы. Люди должны вступать в жизнь после школы с ощущением понимания смысла жизни и самостоятельной оценки тех или иных событий. Сейчас, к сожалению, выпускникам школ этого часто не хватает. Вот даже эссе, которым мы сейчас заменяем единый госэкзамен, написать могут не все.

– В «Учительскую газету» приходят письма от педагогов, которые рассказывают, как ученики издеваются над ними, оскорбляют, огрызаются и даже бьют. А учитель никак не может себя защитить, иногда вынужден просто уволиться. Что вы по этому поводу думаете, нужно ли защищать учителей от учеников при помощи федерального законодательства?

– Я часто слышу, что агрессивность молодых людей проистекает от того, что им не нравится, как в школах преподают. Но свое недовольство можно выражать по-разному. Школа должна учить ребенка тому, что есть определенная культура человеческого общения, которая исключает насилие и грубость. Что касается тех детей, которые таким образом выражают свои эмоции, то я бы жестко спрашивал с их родителей. Ведь они воспитываются главным образом в семье. А уже в старшей школе они должны отвечать за свои поступки. Нужно приучать людей, что ответом на недовольство преподавания в школе должно быть нормальное реагирование, способность выразить свое мнение. Надо, чтобы и школа изменилась, чтобы она слушала детей. Раньше, когда я учился, вообще не допускалось, чтобы дети могли критиковать учителя, это должно быть в школе, но это должно быть в рамках ответственности каждого, исключать любые антигуманные методы.

– Но это внутри школы, а если говорить о законодательстве?

– Я не уверен, что надо принимать закон о том, что детям нельзя бить учителя. Это странно, но они должны подчиняться общему закону. Если вы вышли на улицу и вас ударили, этот человек попадет под закон об административных правонарушениях.

– Согласно мировой практике в учебники истории не принято включать последние 20 лет, если этот период и описывается, то без оценок. Но что бы вы говорили о последнем российском десятилетии своим ученикам на уроках?

– Мы это обсуждали, когда делали культурно-исторический стандарт, но все-таки приняли решение включить последние 20 лет. Но, на мой взгляд, поскольку эти события близки нам, все, кого мы учим, являются участниками этой жизни прямо или через своих родителей. Поэтому этот раздел мы сделали максимально информативным, без вердиктов и оценок, постарались сухо изложить события. Это не означает, что нельзя давать оценку, но это зависит от учителя, которого я считаю центральной фигурой в школе. Лучше всего, когда ученик может прочитать учебник, в котором изложены факты, и послушать учителя, который ознакомит его с разными точками зрения на тот или иной вопрос.

– В интервью телеканалу «Спас» вы упомянули, что планируете написать мемуары. Могли бы подробнее рассказать об этой вашей цели, что в них войдет? Когда они увидят свет?

– Нет, подробно не буду рассказывать, они выйдут через несколько месяцев.

– По многим вашим интервью видно, что вы человек очень оптимистичный, что, возможно, удивительно для историка. Что помогает вам оставаться таким оптимистом?

– Это вопрос темперамента и воспитания в семье. Отношение к жизни формируется в детстве. Мои коллеги по когнитивным наукам, а я был сторонником создания одного из таких центров, могут нам по-научному объяснить, в каком полушарии созданы нейроны, отвечающие за оптимизм. А оптимизм имеет не только социальную, но и биологическую природу, он помогает людям лучше справляться с трудностями. Упор на негатив усиливает негатив в жизни. Это правильно. Школа тут имеет свои задачи помимо семейных, школа должна прививать детям оптимистическое начало.

В День русского языка президент провел видеоконференцию с деятелями культуры

06.06.2020, «Комсомольская правда», Игорь Якунин

В плане по восстановлению экономики необходимо учесть интересы учреждений культуры, отметил президент. Он говорил о том, что несмотря на сложности, связанные с пандемией, коллективы, связанные с разными областями культурной сферы делали все возможное, чтобы поддержать людей.

Шла речь и о роли русского языка, значение которого не только в развитии подрастающего поколения, но и всего общества подчеркивают поправки, предложенные в основной закон страны и вынесенные на общероссийское голосование.

О том, почему это так важно сегодня, мы поговорили с научным руководителем Института всеобщей истории РАН Александром Чубарьяном.

– Что учреждения науки и культуры, академические учреждения потеряли в период кризиса, что требует первоочередной помощи государства?

– Последствия кризиса еще предстоит оценить в будущем. Не только у нас, по всему миру. Культурная жизнь фактически приостановлена. Хорошо, конечно, что музыканты, артисты устраивают онлайн концерты и спектакли.

– Да, но это суррогатная жизнь. Пусть и доносимая до зрителя и слушателя на хорошем русском языке.

– Это паллиативы. Они не могут заменить настоящее искусство. И есть опасность, которую нельзя отрицать, чтобы это не стало нормой. Это имеет место и для школы и вузов. Для всей системы высшего образования. Можно учить дистанционно. Но например, на мой взгляд если физику так преподавать проще, то русский язык и литературу, историю – сложнее.

– Институт Всеобщей истории РАН тоже живет в онлайне?

– Да и довольно активно. Я участвую в различных конференциях. Даже международные конференции проводим. 11 июня будет Конференция с Советом Европы. По поводу Второй мировой войны. Но это все не может заменить настоящего общения. И знакомство людей с искусством, с культурой требует личного восприятия.

– Потери для учащихся ощутимы?

– Увы, да. Культура общения в онлайн учебном процессе воспитывается не так, как в живом процессе. Достижения технические вступают в некоторое противоречие с гуманитарными аспектами.

– Вы были в рабочей группе, работавшей над поправками в Конституцию. Почему так важно упоминание о русском языке в основном законе?

– Это имеет значение для восприятия всего среди мультикультурного населения страны. Я много общаюсь с людьми молодыми. С основным законом они знакомы мало. И внесение положения о русском языке в основной документ имеет большое значение. Во всем мире большинство стран заняты раскрытием своей идентичности.

– Но внесение положения о русском языке вызывало дискуссии?

– Они были. Но серьезных возражений не звучало. Когда было зафиксировано что русский язык – как государствообразующий и одновременно сказано что права других языков сохраняются и обеспечиваются – это внесло важнейший элемент в дискуссию. Расставило точки над «i».

Александр Чубарьян: У секретных протоколов нет больше тайн

20.06.2020, «Российская газета», Елена Новоселова

В статье президента России Владимира Путина о Второй мировой войне впервые названо количество советских солдат, погибших в Ржевском котле. Один миллион 342 тысячи 888 человек. Цифра не только потрясает, но и говорит о новом подходе к отечественной истории. Пришло время, когда о прошлом можно говорить честно, смело и объективно. Российские историки давно к этому готовы, считает научный руководитель Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян.

А.Ч.: С моей точки зрения, опубликованная в «РГ» статья, интересна не только по оценке Второй мировой войны, но в более общем плане, с точки зрения подхода к историческим явлениям вообще. Ведь посмотрите на комментарии за рубежом. Происхождение и начало войны оценивается в очень узком смысле, рассматриваются лишь какие-то конкретные факты, в частности, пакт Молотова–Риббентропа как некий спусковой крючок этой мировой трагедии. Но такое глобальное событие 20 века, как Вторая мировая война, нуждается в более широком, многогранном, многофакторном анализе. Нужно знать исторический фон. В статье президента видно понимание хода истории, начиная с Первой мировой войны. Мне кажется, уместным приведенное в тексте замечание французского генерала Фоша, который сказал, что Версаль (1919 год) – лишь перемирие на 20 лет. Так и случилось: через 20 лет началась Вторая мировая война. Лига наций, рожденная Версалем и призванная обеспечить коллективную безопасность, не сумела предотвратить конфликта, потому что механизм ее плохо работал.

Особый акцент в статье занимает Мюнхен. К сожалению, даже мои коллеги – историки, почти не откликнулись на недавнюю годовщину этого важнейшего события. Не говоря уже о том, что нет новых серьезных монографий на эту тему. На западе не хотят вспоминать об этой, я бы сказал, не очень красивой странице в европейской истории.

И это при том, что свой «пакт» и даже секретные материалы к нему в России сейчас не замалчивают…

А.Ч.: Да, здесь расставлены все точки над «i» в отношении Пакта Молотова – Риббентропа и протокола. К слову, президент упомянул и решение Съезда народных депутатов в 1989 году, которое осудило это секретное приложение с точки зрения принципов морали и права.

Напомню, ни один парламент в Европе не высказался по поводу Мюнхена. Если вспомнить Резолюция Парламентской ассамблеи Совета Европы по поводу правды в истории, получается, что касается она только 1939 года и позиции Советского Союза, но ничего не говорится про 1938 год и Мюнхенское соглашение, которое большинство моих коллег на Западе оценивают очень негативно.

Даже не все историки, не говоря уже о непрофессионалах, знают, что пункт 2 Секретного протокола к Договору о ненападении между Германией и СССР от 23 августа 1939 года гласил: в случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов двух стран должна «приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана». Это значит, что в советскую сферу влияния попадали не только территории, на которых проживало преимущественно украинское и белорусское население, но и исторические польские земли междуречья Буга и Вислы. Но Красная Армия так далеко не пошла…

А.Ч.: Для меня освещение событий сентября 1939 года, вся история, связанная с движением наших войск в Польшу, представляют особый интерес. Напомню о положительной реакции западного мира, прежде всего Англии и Франции, главных наших в то время союзников, на возможную восточную границу Польши, которая совпала бы с линией Керзона (была установлена в результате Первой мировой войны). Я много работал в британском архиве, изучал документы и могу сказать: Великобритания на правительственном уровне согласилась, чтобы Советский Союз там остановился. Президент в своей статье призывает продолжить работу в архивах. Здесь важно следующее. Мы знаем в общих чертах о англо-франко-советских переговорах в июле-августе 1939 года. Хорошо бы более подробно изучить, как это обсуждалось в Лондоне, Париже и Кремле, увидеть «кухню» этих встреч. Если, конечно, есть такие документы.

Много и других неизученных вопросов, отвечать на которые долг историков. Например, поездка Гесса, второго человека в Германии, в Лондон. Он полетел туда в 1940 году. Эта история все еще закрыта в английских архивах.

Президент подчеркивает – конструируя исторические события, необходимо опираться на архивы. Но ни историки, ни общественные и государственные деятели на Западе, критикуя и осуждая Советский Союз, не приводят в качестве аргумента ни одного нового документа. Я бы понял их, если бы они сказали: «Вот открыли архивы, нашли какие-то документы, которые свидетельствуют…» Ничего этого нет. Поэтому так важна архивная коллекция, которую сейчас начали выкладывать на сайте Президентской библиотеки имени Ельцина.

Зарубежные ученые и архивисты собираются в этом смысле следовать примеру России?

А.Ч.: Буквально на прошлой неделе мы договорились с моим немецким коллегой, сопредседателем комиссии историков Андреасом Виршингом, о том, что 16 июля проведем онлайн-«круглый стол», посвященный происхождению Второй мировой войны. А в будущем году начнем подготовку совместного сборника российско-германских документов по истории 20 века.

В своей статье глава государства напомнил, что историческими дискуссиями должна заниматься академическая наука. Уверен, что эту точку зрения разделяет подавляющее большинство историков в мире.

Большое место в статье занимает связь истории и современности. А как тут без политики?

А.Ч.: Действительно, сегодня очень заметно стремление некоторых стран принизить значение договоренностей, которые были достигнуты в ходе Второй мировой войны главами государств антигитлеровской коалиции. Совершенно очевидные вещи стараются не цитировать, не брать в расчет из высказываний Рузвельта и Черчилля. Между тем во время войны случился большой исторический компромисс. Всем известны позиции и лидера Великобритании, и президента США относительно советского эксперимента. Все имели свои очевидные многолетние геополитические интересы, но общая опасность всех сплотила. И не только для разгрома нацизма, но и для того, чтобы заложить основы Ялтинско–Потсдамской системы, которая существовала многие послевоенные годы. В ней было много того, что потом вызвало критику, но в главном она выполнила свою роль: предотвратила большой послевоенный конфликт и заложила некие правила игры, механизмы системы Совета безопасности.

И в этом и есть связь истории и современности. Тогда был глобальный вызов безопасности человечества со стороны нацизма, сегодня – со стороны природы, вируса, климата, терроризма… Осознание того, что есть страны и люди, которые могут договориться о неких общих шагах, мне кажется, очень важным.

Разные войны?

Напишут ли историки СНГ общий учебник про Великую Отечественную

26.04.2020, «Российская газета», Елена Новоселова

Юбилей 75-летия Победы вдохнул новую жизнь в дискуссию о том, в какой войне, Великой Отечественной или Второй мировой, участвовали молодые государства, образовавшиеся на месте бывших союзных республик. О том, как разнобой мнений повлияет на содержание нового совместного учебного пособия, наш разговор с научным руководителем Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном.

Александр Оганович, послушаешь директоров институтов истории стран СНГ, которые на днях обсуждали онлайн-концепцию нового общего пособия о Великой Отечественной, и получается, что они в разных войнах 75 лет назад победили?

А.Ч.: У большинства – общая точка зрения. Но, да, есть «нюансы». Это прежде всего зависит от прошлого некоторых стран, от их положения в составе Российской империи, а потом Советского Союза. Подход к этим вопросам, мне кажется, особенно важным, потому что он отражается не только в академических работах, но и в учебниках, школьных и вузовских. Это то, что называется «историческая память», которая закладывается в сознание молодого поколения.

Не во всех, но во многих странах бывшего Союза период, когда они находились в составе Российской империи, назван колониальным. Мы, историки СНГ, недавно обсуждали, что такое «советский период», и тоже выявили «разночтения» и особенности трактовок.

Мне казалось, и меня поддерживали коллеги, что тема Великой Отечественной войны и 75-й годовщины Победы для общего пособия вызовет самое большое число совпадающих оценок и подходов. И действительно, большинство стран отнеслись к ней с огромным интересом. Уже сейчас в нашем распоряжении два проекта концепции этой книги. Один прислан из Казахстана, второй – из Белоруссии. Мы сейчас эти тексты рассылаем коллегам из других «бывших союзных республик» для обсуждения.

Но, думаю, что вы уже знаете, какие будут замечания?

А.Ч.: Да, когда мы общались онлайн, интересными и дискуссионными были предложения наших узбекских коллег, в целом поддерживая российскую точку зрения, предлагают собственные методологические наработки в видении истории Второй мировой войны.

В последние годы политика исторической памяти в Узбекистане изменилась. Об этом пишут лауреаты Пушкинского конкурса «РГ» из этой республики. Они приводят в пример историю с памятником Герою Советского Союза генералу Собиру Рахимову. При президенте Каримове его убрали из центра Ташкента. Сейчас вернули на место…

А.Ч.: Я знаю и нынешнего директора Института истории Узбекистана, и старого. И могу сказать: «тенденции», о которых вы говорите, не коснулись ученых-историков. Новое руководство института заверило нас, что готово участвовать в создании общего учебного пособия. А «нюанс» состоит в том, что узбекские коллеги стоят за более глобальные темы, хотят больше методологии – все это, с их точки зрения, позволит нам сотрудничать с коллегами из стран, не входящих в СНГ. В целом сегодня я могу сказать, что Узбекистан проявляет конструктивный подход к совместному труду.

Например, выступает за большую демократизацию и открытость нашей работы в рамках ассоциации директоров институтов истории. И я это поддерживаю.

Однако, согласитесь, мира даже среди историков СНГ, не говоря уже о дискуссиях с украинцами или грузинами, нет. На прошлом онлайн-заседании ассоциации всех поразило заявление вашего коллеги из Молдавии, что заниматься пособием в Молдавии просто некому. Нет специалистов по истории войны…

А.Ч.: Да, существуют определенные сложности с Молдавией. Дело в том, что там практически официально, по крайней мере на уровне руководства академии наук, заявляли, что Молдавия вообще не участвовала в Великой Отечественной войне. А часть территории, которая была в составе СССР, как они пишут, «была оккупирована Советским Союзом». Но эта точка зрения не в состоянии опровергнуть тот факт, что тысячи молдаван вместе с другими гражданами нашей общей на тот момент страны победно воевали с нацизмом. И из опыта нашего сотрудничества с молдавскими историками я уверен, что мы найдем приемлемую для всех формулировку с учетом «нюансов».

Вы считаете, что это возможно?

А.Ч.: Для меня лично ценность работы с поиском общей позиции состоит в том, что мы уходим от устоявшихся старых подходов в описании истории войны: сколько было в одной республике героев, сколько в другой, кто в каких сражениях участвовал и т.д. Именно в таком пособии полезнее перейти от характеристик только военных действий к проблемам антропологического характера. Скажем, «Человек на войне». Или «Война и общество» по отношению к каждой республике. На примере Белоруссии было бы интересно рассмотреть тему «Человек в партизанском движении» и «Человек в подполье». Почти не тронутый учебными пособиями пласт – отношение различных слоев общества к войне: «Интеллигенция и война», «Деятели культуры и война». Если говорить о фронте, то почему бы не выделить тему «Советское офицерство». Какие были настроения офицеров, которые вернулись после освободительного похода в Европу? Это будет интересно всем республикам. Изучение таких тем было бы полезно не только школьному учителю, но и ученым СНГ – как приглашение к диалогу.

«Человек в подполье» – «Молодая гвардия» и Краснодон… Контакты с украинскими коллегами у вас есть?

А.Ч.: Мы хотим привлечь к обсуждению готовящегося пособия коллег из стран, которые не участвуют в нашей работе в рамках СНГ. Я имею в виду прежде всего украинцев. Осторожно скажу, что контакты с Институтом истории Украины НАН в некоторой степени возобновились. Мы вместе с Национальной академией наук сейчас готовим издание одной из рукописей XVII века из наших архивов. Украинцы согласились издать ее у себя. Я думаю, что можно будет поставить перед ними вопрос и об участии в работах, посвященных истории Великой Отечественной войны.

А есть ли точки научного соприкосновения с прибалтийскими странами? Ведь двусторонние комиссии историков прекратили свою работу.

А.Ч.: Найти консенсус здесь очень сложно. У прибалтов своя точка зрения на, как они говорят, «оккупацию» их стран со стороны СССР в 1940 году. В 2020 году – 80 лет событию, которое накладывает отпечаток на позицию историков. В Литве, например, вообще отрицание «оккупации» может стать поводом даже для уголовного преследования. Но все же я хочу предложить коллегам по российско-литовской комиссии, которая возобновляет работу, присоединиться к созданию пособия. На конец августа намечен онлайн-»круглый стол» с литовскими историками по теме «Столетие договора Литвы с Советской Россией», почему бы не попробовать обсудить тему участия граждан республик Балтии в войне против нацизма.

По мнению директора Института истории государства комитета науки минобрнауки Казахстана Буркитбая Аягана, в новом учебном пособии хорошо бы усилить тему вклада антигитлеровской коалиции в победу. А чтобы расширить целевую аудиторию, нужно напечатать его на русском, английском и немецком языках. Какая аудитория, с вашей точки зрения, у этой книги?

А.Ч.: Прежде всего страны СНГ. Но я думаю, что издание на английском языке имело бы большое общественное звучание. Мы смогли бы показать всему миру наши общие подходы к вопросам истории войны. В частности, к вкладу союзников в Победу. Я вспоминаю, что еще совсем недавно российские историки очень плодотворно сотрудничали с американскими по тематике Второй мировой войны. Никто из заокеанских коллег тогда не отрицал решающего вклада Советского Союза в разгром нацизма. Единственное, что их беспокоило, чтобы мы не забывали и их роли. Поэтому я за то, чтобы достойно представить ее в новом учебном пособии, как предлагают казахские и узбекские историки. У нас годами обсуждалось, какой процент от военных расходов составлял ленд-лиз. Недавно президент еще раз назвал эту цифру – 7 процентов. Ее никто не оспаривает. И об этом важно написать в общем пособии.

Вообще, в последнее время я наблюдаю стремление наших коллег из разных стран СНГ расширить сотрудничество с историками государств – участников антигитлеровской коалиции, прежде всего из США, Англии, Франции.

Благородно. Особенно на фоне твитов Белого дома, где в качестве победителей упоминались только Соединенные Штаты и Великобритания.

А.Ч.: Да, я удивился. Но все же направил письмо американским коллегам, предлагая возобновить сотрудничество. В этом заинтересованы прежде всего мы и коллеги из США. В наших учебниках для средней школы по всеобщей истории рассказывается о действиях союзных войск в Северной Африке, о роли американо-английских войск в освобождении Италии. И, конечно же, о втором фронте в Европе. Но я видел многие американские и европейские учебники. И там даже о Сталинградской битве ничего не говорится!

Как вы оцениваете тему особого, отдельного вклада союзных республик в Победу? Тезис «Победил советский народ» для некоторых историков, даже в Белоруссии, неочевиден.

А.Ч.: Такая тенденция есть. Она связана с тем, что эти страны находятся в поисках своей национальной идентичности и легитимизации своих государств. На этом фоне и происходит гиперболизация своего значения в том или ином историческом событии.

Но то, что Белоруссия и Украина внесли гораздо больший, чем другие республики, вклад в партизанское движение, неоспоримо. Все-таки основные военные действия происходили на территории этих республик. Они же понесли наибольшие потери мирного населения в результате оккупации. На этом и основаны некоторые особенности исторической памяти, присущие современным Белоруссии и Украине. С этим надо считаться. Но все же, с моей точки зрения, поиск своей национальной идентичности надо строить на позитиве. В том числе на сотрудничестве с другими странами, а не за счет противопоставления им. Тема войны с таким глобальным врагом, как нацизм, – это неподходящий случай для педалирования своей исключительности. В этом будет главный смысл нашего учебного пособия.

Теперь о немецких историках. Они в меру своих сил противостоят политикам. Я имею в виду директора мюнхенского Института современной истории Андреаса Виршинга, который в соавторстве с министром иностранных дел Германии Хайко Маасом опубликовал в журнале «Шпигель» статью к 75-летию окончания Второй мировой войны. Там было сказано: «Германия единственная несет ответственность» за развязывание страшнейшей бойни XX столетия… Есть у вас общие с немецкими коллегами проекты?

А.Ч.: Андреас Виршинг – сопредседатель российско-немецкой комиссии историков. В январе 2021 года жду его приезда в Москву. Начнем готовить сборник документов по истории XX века, в том числе по истории возникновения и хода Второй мировой войны. Это будет приложение к трем томам российско-германского учебного пособия, которые мы презентовали не так давно.

Переливание крови

15.09.2020, «Российская газета», Елена Новоселова

В информационные войны, которые все лето бушевали по поводу рабства в США и причин Второй мировой войны, вслед за политиками вступили историки. Удастся ли им договориться? Что делать с учебниками, полными устаревших штампов? Почему Польша предлагает тесты, Франция недовольна школьной историей, а Россия озабочена научным плагиатом? Об этом наш разговор с научным руководителем Института всеобщей истории РАН Александром Чубарьяном.

Александр Оганович, мир только что отметил 75-летие окончания Второй мировой войны. В начале лета, сразу после твитов Белого дома, где в качестве победителей названы только США и Великобритания, вы написали письмо своим американским коллегам с предложением возобновить сотрудничество. Получили ответ?

А.Ч.: Только что получил из Гарвардского университета письмо, где высказана готовность к налаживанию контактов. Недавно 100 общественных деятелей бывших дипломатов, журналистов, ученых США, среди которых были и историки, подписали обращение с призывом налаживать отношения с Россией и уходить от стереотипов. Правда, тут же другая сотня выступила с противоположным заявлением, обвиняя нашу страну во всех смертных грехах. Но это столкновение точек зрения на уровне экспертов. Они были, есть и будут. Плохо, что такие «разборки» влияют на молодежь, а молодые люди XXI века не должны ненавидеть друг друга из-за того, что происходило в августе 1939-го. Просто нужно знать, что по этому поводу есть разные точки зрения в Москве, Вильнюсе или Варшаве. Когда мы совместно с поляками издали три тома о Катыни, тогдашний посол Польши в Москве сказал на презентации: политически это дело теперь закрыто, оно останется только для историков. Правильная позиция.

Однако к юбилеям Победы по дурной традиции начинаются информационные войны. Только что МИД Польши «выстрелил» историческим тестом, который предложил пройти нашим дипломатам. Один из вопросов сформулирован так: «Когда Третий рейх и СССР напали на Польшу, развязав тем самым войну?»

А.Ч.: Да, противостояние обострилось. И в эту борьбу втянуты профессиональные историки. На поверхность вышла тема «агрессивной» роли России в мировой истории. Оценки кануна Второй мировой, как мы увидели в этом году, связываются с более глубоким историческим контекстом – с общей оценкой России.

И это вроде бы не новость…

А.Ч.: Как сказать… Все мировые исторические конгрессы прошлого века привлекали к себе внимание тем, что на них сталкивались западная и марксистско-ленинская концепции истории. Сейчас противостояние ученых России и Запада, казалось бы, должно уйти в тень. Однако мы отчетливо видим, что на авансцену мирового научного сообщества вышла идея представить нашу страну в самом негативном свете, начиная с раннего периода ее истории. Не просто Советский Союз одиозен, плоха Россия как таковая. Подчеркиваю, эта тема меньше затронула профессиональных историков академического толка. Но есть и те, кто готов политизировать, идеологизировать и национализировать историю. Начинают вытаскивать на свет божий старые обиды, которые страны и люди наносили друг другу на протяжении тысячелетий.

Если в очередной раз не возвращаться к классике таких отношений – Россия–Польша, то…

А.Ч.: …на ум сразу приходят США. Вот пример, как старые представления замешиваются в контекст современной жизни, причем в самых жестких формах. И мы видим, насколько это бессмысленно, неконструктивно и даже опасно. Снос памятников – одна из форм проявления такой тенденции. Важно, чтобы не начали возводить новые монументы рабовладельцам Соединенных Штатов или колониальным деятелям в Европе. А старый памятник не несет в себе никакого оправдания рабства. Это лишь символ исторической эпохи, которую не вычеркнешь из истории. Этот тренд – превратить далекую историю в аргумент в современных «разборках» есть, к сожалению, и среди историков. Классическая мировая историография должна ей противостоять. Мы обязательно поставим этот вопрос на мировом конгрессе, который в этом году должен был состояться в Польше, но перенесен на 2021 год.

В своей статье, только что опубликованной в одной из российских газет, посол Латвии в РФ Марис Риекстиньш обвиняет нас в тиражировании «мифов, которые сильно напоминают интерпретацию истории периода застоя прошлого века». И приводит цитату из Священного Писания: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Российские историки не желают становиться свободными вместе с латышскими коллегами?

А.Ч.: У нас был накоплен большой опыт сотрудничества с латвийскими историками в рамках совместной комиссии двух стран, на которой обсуждали поднятый вопрос. Я согласен с цитатой из Библии, но, к сожалению, мы лишены возможности искать истину из-за нежелания латвийских коллег вести диалог. Многие годы существовала российско-латвийская комиссия историков, деятельность которой была приостановлена по инициативе латвийской стороны. По моему мнению, произошла беспрецедентная история.

Около двух лет назад я был в Риге и был приглашен в МИД Латвии, где заместитель министра иностранных дел официально и торжественно заявил, что латвийская сторона решила возобновить работу российско-латвийской комиссии историков. Мы обсудили, какие шаги можно сделать в этом направлении. Я сообщил, что российская сторона готова провести заседание двухсторонней комиссии в Москве или приехать на заседание в Ригу. Но дальше выяснилось, что указанного решения с латвийской стороны как бы и не существует. Я несколько раз обращался с вопросом в Латвию, но никакого ответа не получил. Мои обращения в латвийское посольство в Москве также остались без ответа, были только ссылки на то, что этот вопрос решается в Риге. Для меня этот вопрос кажется абсолютно непонятным. Мы имеем продолжительный опыт в рамках исторической комиссии с Литвой, регулярно проходят встречи с историками Эстонии, не говоря уже о сотрудничестве с историками Польши, Германии, Австрии. Поиск истины, о котором говорилось в статье, осуществляется через диалог, и я хотел бы спросить господина посла, готовы ли к диалогу наши латвийские коллеги?

В США на улицах громят друг друга за то, что было 150 лет назад. Но есть и другой подход: во Франции просто взяли и исключили из учебников период колониализма. Президент Макрон настолько недоволен преподаванием в школе, что представил в Совет Европы свой проект его реорганизации – «Обсерватория».

А.Ч.: Согласен, нужны новые подходы к тому, как учить детей. Мы предложили провести в Москве в 2021 году Всемирный конгресс преподавателей истории. И сообщество европейских преподавателей школьной истории КLIO согласилось быть одним из организаторов этого форума. Там мы и поговорим о новых типах учебников и уроков.

Для нас это обсуждение важно еще и потому, что мы не удовлетворены тем, как освещается российская история в учебниках самых разных стран. Там превалируют старые клише и стереотипы в формулировках. Например, тема тоталитаризма подается только на сопоставлении России и гитлеровской Германии. Сам термин «тоталитаризм» давно подвергнут учеными критическому рассмотрению, но продолжает существовать в учебниках. И это приводит к тому, что образ нашей страны в глазах западного молодого поколения искажается.

Недавно заместитель председателя Совбеза РФ Дмитрий Медведев заявил, что в соцсетях полно «всякой дряни, мусора по поводу Второй мировой войны, Великой Отечественной войны». По его мнению, это или умышленная позиция (как у Госдепа США), или свидетельствует об отсутствии образования. Хотелось бы знать, вошли ли за эти месяцы в публичный оборот какие-то серьезные документы о причинах и начале войны?

А.Ч.: Я внимательно слежу за западными публикациями. В год 75-летия Победы много спорили, но ни одного нового документа, который бы подверг сомнению установившиеся среди российских ученых точки зрения, я не видел. К слову, наши историки подробнейшим образом изучили события сентября 1939 года и реальную роль СССР в них они не отрицают. В конце концов, надо вывести эту тему из современной политики, иначе мы будем находиться во власти непрофессионализма еще очень долго. Дискуссировать надо с документами в руках.

Кстати, с американскими историками мы опубликовали два совместных тома исследований об итогах войны. И никто из коллег даже намека не делал на то, что сомневается в решающем вкладе СССР в победу над нацистской Германией. И когда я сейчас слышу, что победили США и Великобритания (которые, не надо отрицать, сделали много, и это должно быть зафиксировано в наших учебниках), мне просто смешно. Ученому видно, что это политизированная оценка.

Ну вот видите, кругом сплошная политика. Похоже, история как наука изжила себя? Или переживает кризис среднего возраста, когда многие возможности упущены и началась переоценка опыта?

А.Ч.: Во всяком случае, события последнего времени показали, что в исторической науке идут очень сложные процессы поиска новых тем, подходов и ориентиров. Ощущается разочарование в исследованиях, которые до последнего времени были на авансцене науки. Появилась новая терминология, например, новая социальная история, новая интеллектуальная история. Наука присматривается к так называемой публичной истории и даже альтернативной.

А трансферная история изучает «переливание крови» – влияние одной страны на другую в науке, культуре, экономике. Все эти качественные перемены, конечно, скажутся и на российском историческом сообществе. Я бы сказал, что мировая историческая наука сейчас занята поиском новых приоритетов и подходов к истории разных эпох и континентов. И важно, чтобы наше сотрудничество с другими странами касалось именно новых методологических подходов и анализа актуальных тем исторической науки, а ученые не занимались сведением счетов с оппонентами, припоминая события далеких веков и прошлые грехи.

Что потребуется сделать прежде всего внутри страны?

А.Ч.: Со стороны государства нужно поддержать молодых ученых, которые готовы заниматься инновационными исследованиями в гуманитарных науках. В этом плане необходимо переключиться с формальной наукометрии: оценивать не просто публикации в престижных журналах, а качество этих публикаций. Ведь что происходит? Чтобы обслуживать наукометрическую систему, образовалась целая структура по публикации плагиата. В ближайшее время важно провести специальное заседание, которое было бы посвящено проблеме критериев эффективности научной работы. Надо сместить акцент с количества на качество. А для этого придется изменить систему экспертизы. И вообще, нужно в целом больше стимулировать развитие гуманитарных и социальных наук. К слову, последние события показывают, Министерство науки и высшего образования РФ предпринимает усилия, чтобы осуществить дифференцированный подход к использованию наукометрии в гуманитарных и социальных науках.

Эхо мировой войны

Сентябрь 2020, журнал «Историк», Владимир Рудаков

О главных геополитических итогах и уроках Второй мировой в интервью «Историку» размышляет научный руководитель Института всеобщей истории РАН, доктор исторических наук, академик РАН Александр Чубарьян.

Это была самая страшная бойня в истории человечества. Возможно, именно поэтому даже спустя 75 лет после ее окончания стремление понять, каковы были истоки этой войны и каковы ее долгосрочные последствия, имеет огромное значение. Тем более что именно тогда, после Второй мировой, были заложены основы существующего миропорядка, разрушение которого «до основанья, а затем», как показывают события последних десятилетий, вполне способно вновь ввергнуть планету в кровавый хаос.

ИСТОКИ БИПОЛЯРНОГО МИРА

– В чем состоят главные геополитические итоги Второй мировой войны?

– Главный итог войны – это, конечно, разгром нацизма. Это был самый опасный вызов, с которым человечество столкнулось в XX веке. С 1920-х годов в своих программных документах национал-социалисты не просто ставили перед собой цель достичь военно-политического превосходства Германии – впервые в истории речь шла об уничтожении этнических групп, целых народов (евреев, славян, цыган). И эти программные установки реализовывались нацистами со всей беспощадностью на протяжении всей Второй мировой. Отсюда – столь ожесточенный характер войны, отсюда же – ее чудовищные жертвы. Так что прежде всего итог состоял в том, что это зло было уничтожено.

– При этом война привела к новому соотношению сил на мировой арене.

– Совершенно верно. И в первую очередь это было связано с изменившимся статусом СССР. Если в довоенный период Советский Союз был страной, над которой нависала постоянная угроза, страной, с которой мало кто считался и которая находилась в состоянии «осажденной крепости», то теперь положение коренным образом изменилось.

СССР оказался не просто в числе победителей – он был главным фактором победы в этой войне, причем это никем не оспаривалось. Он вышел из войны с многократно возросшей мощью, влияние Советского Союза распространялось далеко за его пределы – на многие страны Восточной и Центральной Европы. Впервые за советский период истории в этом регионе базировалась Красная армия. Возможность контроля над Восточной Европой, а затем победа революции в Китае и образование дружественной социалистической КНР, а также общее ослабление позиций колониальных держав на Востоке – все это, безусловно, создавало для Москвы уникальную ситуацию.

В результате послевоенный Советский Союз выступал как один из главных игроков на международной арене. Это возрастание роли СССР было несомненным итогом Второй мировой. Но еще один итог войны состоял в возросшей силе Соединенных Штатов. И в военном смысле, и, разумеется, в экономическом и политическом.

– И это на фоне явного ослабления позиций европейских держав – Великобритании, Франции и Германии…

– Британская империя уже трещала по швам. Франция только что была освобождена союзниками после долгой нацистской оккупации и во всем зависела от их доброй воли. Германия по итогам войны потерпела сокрушительное поражение и была расчленена на оккупационные зоны. Это что касается ситуации в Европе. Но война оказала очень большое влияние и на положение дел в Азии. Разгром японского милитаризма и нацистской Германии подкосил колониальное устройство мира. Во время войны колонии стали активными участницами антигитлеровской коалиции, и это создало мощный стимул для их национально-освободительной борьбы, для движения за независимость и фактически предопределило скорый крах колониализма.

Ну и еще один фактор, то, что дало о себе знать на завершающем этапе войны, – это появление атомного оружия. Оно сформировало совершенно новую международную ситуацию, повлияло на политическое, экономическое и идейное размежевание, вскоре наметившееся как в Европе, так и в послевоенном мире в целом.

ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО

– Были ли удовлетворены лидеры антигитлеровской коалиции – советские и западные – итогами войны?

– Я бы этот вопрос разделил на две части. Первое: главная цель, которая их сплотила, – разгром нацизма, представлявшего опасность для всех, – ими была достигнута. И прежде всего благодаря тому, что в годы войны лидеры антигитлеровской коалиции не занимались выяснением отношений (чей вклад больше был, чей меньше и т.д.), а объединили свои усилия в борьбе с общим врагом. При этом и президент США Франклин Рузвельт, и британский премьер Уинстон Черчилль безоговорочно признавали огромную роль Советского Союза в победе, что было зафиксировано в ходе всех конференций «Большой тройки».

А второе: нужно понимать, что совместный разгром главного врага не устранил тех противоречий, которые существовали на протяжении нескольких предшествующих десятилетий, с момента революции 1917 года и образования Советского Союза. Именно в середине 1945-го эти противоречия снова встали на повестку дня. Речь идет прежде всего о ценностном противоречии – между идеями, которые шли из Москвы, идеями социализма и коммунизма, и идеями западного либерализма. И конечно, речь идет о противоречиях геополитических. Они никуда не делись: наоборот, после победы над нацизмом они начали проявляться с новой силой.

– Как вы считаете, была ли возможность продолжить сотрудничество СССР и Запада или холодная война была неизбежна?

– Противостояние наметилось вскоре после войны. Иосиф Сталин увидел за собой большую силу, ведь Советский Союз никогда ранее такой мощью не обладал. До войны Сталин ни с кем из мировых лидеров не встречался, а теперь он не только почувствовал себя человеком, способным на равных вести переговоры с Рузвельтом и Черчиллем, но время от времени ощущал, что его голос даже более весом, чем их. И вот летом 1945 года он попадает в Потсдам, где Рузвельта уже нет – вместо него приезжает какой-то неизвестный ему «профессор» из Вашингтона, причем довольно жесткий. Черчилль, с которым, как полагал Сталин, он может находить общий язык, проигрывает на выборах и покидает переговоры, его сменяет новый премьер Клемент Эттли. Думаю, все это повлияло на Сталина – и его общее недоверие к западным лидерам, которое и без того было немалым, резко возросло.

Точно такие же настроения царили за океаном. В Вашингтоне хотели подкрепить свою экономическую и военную мощь политическим влиянием в мире. Там многие считали, что Рузвельт был слишком мягок по отношению к Москве, и поэтому всячески приветствовали «ястребиные» нотки в политике нового президента Гарри Трумэна.

Я бы отметил вот еще что: сама война, а затем первенство в получении ядерного оружия резко усилили претензии со стороны Вашингтона. На место изоляционизма пришла идея мирового господства Соединенных Штатов. Их конкуренты в западном мире были ослаблены, и Вашингтону выпал шанс, упустить который он не хотел.

Давайте не будем забывать, что Вторая мировая война породила, если хотите, привычку использования военной силы. Иллюзия, что с помощью военной силы можно не только побеждать в войне, но и решать возникшие проблемы в мирное время, лишь окрепла. Ядерный век начался с представления о том, что обладание особыми видами оружия позволяет добиться доминирования на международной арене. Это представление до сих пор определяет характер гонки вооружений в мире…

НОВЫЕ ПРАВИЛА ИГРЫ

– Были ли у западных союзников планы развязывания войны против Советского Союза? И если да, почему они не осуществились?

– Известно, что у англичан был такой план, его потом нашли в архивах, под названием «Немыслимое». Он заключался в том, чтобы использовать германские войска, которые сдались западным союзникам, против Советского Союза. Но этот план не встретил поддержки в Вашингтоне – прежде всего потому, что это был нереалистичный сценарий. На мой взгляд, он скорее подтолкнул бы к действиям тех, кто в Москве предлагал Сталину двинуться до Ла-Манша, чем позволил бы коллективному Западу добиться успеха на «восточном направлении».

Однако в целом такого рода планы существовали, в первую очередь у военных. И особенно был велик соблазн реализовать их, применив атомное оружие. Тем не менее думаю, что конкретного, практического желания начать войну против нас на Западе не было. По крайней мере на уровне высшего политического руководства. Если даже какие-то сценарии прорабатывались, то после появления у нас атомного оружия пришлось о них забыть.

– Почему, с вашей точки зрения, американцы не воспользовались ядерным оружием в тот период, когда оно было только у них? Почему они не применили его в отношении СССР?

– Да, с 1945 по 1949 год у них была атомная бомба, а у нас не было. Но во-первых, холодная война не разразилась сразу – она надвигалась на мир постепенно. А во-вторых, на мой взгляд, самое главное, что их сдерживало, – это то, что в Европе стояла мощная, хорошо оснащенная, только что победившая гитлеровскую Германию наша армия. Если бы американцы сбросили бомбу на Советский Союз, я думаю, нашим войскам не составило бы большого труда в течение нескольких недель дойти до Ла-Манша. И тогда Европа была бы потеряна Штатами навсегда. При этом того количества бомб, которым они тогда располагали, явно не хватило бы для полного разгрома СССР. Так что ответ на ваш вопрос очень прост: они не пошли на такой шаг, потому что его цена была бы для них запредельно высока.

– В какой мере Сталин был готов дать «последний и решительный бой» мировому империализму? Насколько он был агрессивен в этот период?

– Сталин отвергал какие-либо идеи, которые предусматривали возможную войну с недавними союзниками. По всей видимости, он все-таки рассчитывал на какое-то сотрудничество с ними.

Противостояние развернулось в сфере идеологии. Я вообще убежден, что идеология сыграла очень большую роль в годы холодной войны – и в самом ее начале, и потом. Идея борьбы с империализмом вновь была взята на вооружение, но как главная идеологическая, а не военная цель. Нужно понимать, что все-таки на военную сферу эта идея не распространялась. Это касалось идеологии, стремления Москвы утвердиться в тех странах Восточной и Центральной Европы, которые она считала сферой своего влияния. Начинать же какую-то войну с империализмом – такой вопрос и с практической, и с военно-политической точки зрения не стоял на повестке дня. Я видел все документы: это было идеологическое противостояние, это было сдерживание друг друга, борьба за влияние, но не подготовка к военному противостоянию.

Косвенным доказательством этого, кстати, является то, что холодная война, в отличие от нынешней ситуации, проходила по некоторым неписаным законам, в определенных рамках, за которые противоборствующие стороны не переступали. В итоге большой войны так и не случилось. Именно потому, что помимо ядерного сдерживания существовали определенные правила игры. Не будем забывать, что продолжалась гонка вооружений и что военные круги разрабатывали возможные планы действий в случае военного конфликта.

МИФ ОБ «ОККУПАЦИИ»

– К концу войны в Европе, да и в мире в целом наблюдался серьезный подъем левого движения. С чем вы это связываете?

– Тут два основных фактора: с одной стороны, с тем, что СССР – оплот коммунистической идеологии – стал лидером борьбы с гитлеровской Германией и добился полной победы, сыграв решающую роль в разгроме нацизма и на деле доказав миру свою моральную правоту, продемонстрировав возможности советского строя. С другой – с тем, что именно левые силы составили костяк европейского Сопротивления. При этом правые партии (скажем, во Франции, да и в других странах Центральной и Восточной Европы) очень сильно дискредитировали себя соглашениями с Адольфом Гитлером, политикой умиротворения агрессора или даже прямым коллаборационизмом. Все это привело к мощному левому повороту в Европе. Ярче всего он проявился во Франции и в Италии, но были и мощные левые силы в Восточной Европе, которые при помощи Советского Союза пришли к власти в целом ряде стран.

– То есть советское влияние в Восточной Европе было обусловлено в первую очередь тем, что эти страны освободили наши войска? Или был для того еще и серьезный внутренний импульс?

– Конечно, такой импульс был. И недооценивать этот фактор нельзя. К сожалению, сегодня в целом ряде восточноевропейских стран очень многие историки, даже вполне объективные, стоят на позиции, что «не было освобождения, потому что одна оккупация была заменена другой». Мне и методологически, и исторически такой подход представляется некорректным. С моей точки зрения, в 1945 году начался новый этап развития в Восточной Европе. Да, там возникли новые, просоветские режимы, но, если бы не СССР, если бы Красная армия не разгромила нацизм, эти страны вообще не имели бы ничего – ни новых режимов, ни старых. И это ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов!

Что касается внутреннего положения, то, конечно, влияние СССР в этих странах было сильным. Фактически они приняли советскую модель развития. Но в каждой из них она имела свою специфику, а во главе их режимов стояли собственные, стопроцентно национальные кадры. И если сегодня там говорят, что «это была оккупация», то таким образом они ставят под сомнение вообще всю свою послевоенную историю, все, что эти страны делали в ООН, все, что совершали на международной арене в течение нескольких десятилетий. Та же Польша играла большую роль в мире. В конце концов, духовный лидер поляков кардинал Кароль Войтыла в разгар этой «оккупации» стал папой римским Иоанном Павлом II, возглавив весь католический мир. Это что – тоже одно из проявлений советской «оккупации»?

БОРЬБА ЗА ВОСТОЧНУЮ ЕВРОПУ

– Советизация Восточной Европы и американизация Западной, знаменитый «план Маршалла» – в чем, на ваш взгляд, была принципиальная разница в подходах и была ли она?

– Так называемый «план Маршалла» поставил Западную Европу в зависимость от Соединенных Штатов – это совершенно очевидно, в этом и был смысл данного плана. США делали многомиллиардные вложения в западноевропейскую экономику, но с условием, что эти страны приобретают «американский зонтик», который, собственно, до сих пор влияет на их настроения.

Советский Союз, естественно, тоже оказал влияние на развитие экономики восточноевропейских стран, но не в таком большом объеме, чтобы подчинить себе всю эту экономику. Нам физически трудно было это сделать: после войны мы не располагали теми экономическими возможностями, которыми могли похвастаться Соединенные Штаты.

Однако помимо экономики была еще и идеологическая составляющая советизации и американизации. Мы знаем, что с точки зрения идеологии и массовой культуры американцы сумели повлиять на весь послевоенный мир. Речь не только о Европе, но и о странах третьего мира, как это тогда называли. У СССР, безусловно, не было таких огромных возможностей. Советское влияние имело место преимущественно в плане укрепления общих ценностей и догматов марксизма-ленинизма как господствующей идеологии, однако мы не могли повлиять на повседневную жизнь людей. На менталитет, на привычки потребления, на вкусы. А американская массовая культура распространилась по всей планете. Не исключая, кстати, и Восточную Европу.

– Как вы считаете, у Советского Союза был шанс удержать этот регион в сфере своего влияния?

– Думаю, что обвал нашего влияния в Восточной Европе произошел от общего кризиса коммунизма. Это был не просто результат взаимоотношений СССР с этими странами, а результат кризиса системы, которая была и у нас, и у них.

Ведь все-таки давайте признаем: к началу 1980-х годов мы оказались довольно ослабленной в экономическом смысле страной. Можно сейчас спорить, что это было – застой или не застой, но экономически мы были гораздо более слабыми, чем наш «вероятный противник». Разница в уровне жизни Запада и Советского Союза говорила сама за себя. Мы не могли вкладывать достаточно средств в страны Восточной Европы, а удерживать их в сфере своего влияния, не инвестируя в это, было довольно трудно.

Кроме того, надо иметь в виду историческое прошлое этих стран. Они ведь очень быстро вернулись к той системе, которая существовала у них до войны. Многопартийность, рыночные отношения – все это сразу же восстановилось, когда рухнул соцлагерь. Может быть, если изменения в этом направлении начались бы раньше, не случилось бы такого обвала. Но это означает, что сохранить наше влияние в Восточной Европе мы могли, только изменив собственное внутреннее развитие. Советское руководство не было к этому готово.

Впрочем, здесь действовали не только мы. Коммунистические партии, которые были во главе этих стран, проводили свою политику. Поэтому просто полагаться на то, что из Москвы что-то изменят и все пойдет по-другому, было достаточно сложно.

РИСКИ РЕВИЗИИ

– В самом начале вы сказали, что в 1945 году никто не оспаривал ведущую роль Советского Союза в общей победе. С чем, на ваш взгляд, связаны сегодняшние попытки пересмотреть этот подход? В чем причины такой ревизии?

– Для меня как для историка это удивительно. Не то, что в небольших странах Европы хотят принизить нашу роль (у них свои обиды, которые ими, к сожалению, движут), а то, что этим занимаются в Соединенных Штатах. У нас же было с американцами длительное сотрудничество по вопросам истории Второй мировой войны. Мы совместно издавали книги: последняя из них вышла в 1995 году. И тогда даже не возникало вопроса о том, чтобы ставить под сомнение решающую роль Советского Союза в разгроме нацизма. Теперь же появилась какая-то странная идея замалчивания и даже ревизии роли СССР. Отчасти это результат общего наступления на Россию: в США давно уже превалирует стремление умалить значение нашей страны во всем, в том числе и что касается истории. Делается это совершенно некорректно и неприлично.

Но еще в большей мере это, как мне кажется, связано с внутренним развитием ряда западных стран. Опросы относительно роли в победе над нацистской Германией, проведенные во многих государствах Европы и в Америке, показали, что там в общественном мнении доминирует представление, что главную роль сыграли американцы и англичане. Помимо общеполитической направленности, думаю, это результат элементарного незнания. Я очень часто выступаю в европейских университетах, почти во всех странах, и вижу, что молодое поколение просто не знает историю ХХ века.

Поэтому я обратился к моим американским коллегам с призывом возобновить совместное обсуждение проблем Второй мировой войны. В следующем году мы проведем – впервые! – мировой конгресс учителей истории. И я хочу сделать там секцию по истории войны. Потому что это же удивительно – оспаривать вещи, которые невозможно оспорить! Хотя, с другой стороны, чему тут удивляться? Мир становится очень странным. Когда британский премьер-министр предлагает своим гражданам защитить памятник Черчиллю, а не сбрасывать его с постамента, когда начинают разрушать памятники Христофору Колумбу – все это свидетельствует о наличии какого-то нового вируса, поразившего историческую память. И что с этим делать, нам только предстоит решать.

– В чем вы видите опасность пересмотра итогов Второй мировой войны?

– Как историк я могу сказать лишь одно: это нарушает историческую правду и формирует у людей превратное представление, причем не только о прошлом, но и о нашей стране в целом. Потому что для нас война – это святое дело, а наша Победа – главное событие XX века. И попытки поставить это под сомнение ударяют и по нам сегодняшним.

Ладно бы еще, если бы пересмотр существовавших представлений был связан с обнаружением новых документов, которые позволили бы иначе оценить вклад Советского Союза и других стран в победу во Второй мировой войне. Но ведь ничего этого нет, никаких новых документов, да и быть их не может. Это тот случай, когда история очень тесно переплетается с политикой.

– Есть мнение, что те, кто переписывает историю Второй мировой войны, готовят почву для пересмотра ее политических итогов. Возможна ли эта связка в реальности, как вы считаете?

– А что тут можно пересмотреть? Территориальные итоги?

– Например.

– Я в такой сценарий не верю. Как это сделать? Как их пересмотреть? Скажем, сейчас, как мы знаем, польские политики активно занялись переоценкой событий Второй мировой. Но даже они вряд ли смогут перевести эту риторику в область реального пересмотра территориальных итогов войны, ведь тогда им придется отдать немалую часть своей территории Германии. Они, видимо, забыли, что Сталин поставил свою подпись под решением о передаче Польше значительной территории Германии. Как и то, что поначалу Черчилль сомневался в необходимости это делать, однако Сталин настоял. Ведь если пересматривать, то все пересматривать. Но никто – даже немцы – не выдвигал и не выдвигает такой идеи. В том числе и в отношении Восточной Пруссии – нашей нынешней Калининградской области. Так что Польша вряд ли захочет так поставить вопрос. То же самое касается и других стран. Я как-то сказал моим литовским коллегам, которые осуждали пакт Молотова–Риббентропа: тогда Вильно отдайте полякам обратно.

Собственно говоря, сегодня наиболее остро стоит только одна территориальная проблема – это Курилы, в отношении которых Япония то и дело пытается предъявить нам претензии. Но с моей точки зрения, японцы используют эту тему во внутриполитических целях. Полагаю, что никто в Японии всерьез не может рассматривать возможность вернуть себе эти территории.

Это очень опасная, обоюдоострая вещь – пересмотр территориальных итогов Второй мировой. И я не думаю, что это грозит нам в каком-то даже самом отдаленном будущем. Тем более что современная Российская Федерация – достаточно сильная держава, способная постоять за свои интересы и территории.

Год 2021

«Было ощущение беды, с которой еще не сталкивались»

22.06.2021. Интервью газете «Известия» Роман Крецул

Академик РАН Александр Чубарьян – об обстоятельствах, при которых началась Великая Отечественная война

Даже спустя 80 лет после начала войны не все обстоятельства известны историкам. О загадке полета Рудольфа Гесса, роли Ватикана, подготовке СССР к Великой Отечественной и о первой реакции людей на случившееся 22 июня 1941 года в интервью «Известиям» рассказал научный руководитель Института всеобщей истории РАН академик Александр Чубарьян.

ЛЮДИ НЕ ЗНАЛИ, ЧТО ИХ ЖДЕТ

– C начала Великой Отечественной войны прошло уже 80 лет. Можете ли вспомнить этот день 22 июня 1941 года, каким вы его увидели тогда?

– Было воскресенье. Накануне вечером приехали на дачу. Утром я бегал где-то во дворе, мама разбирала вещи. И вдруг в 12 часов – выступление Молотова. У нас тогда висел репродуктор. Круглый, как радио. Мы начали собираться и к вечеру поехали на поезде в Москву. Свои впечатления помню до сих пор: поезд был совершенно забит людьми, все возвращались домой из-за города, но стояла абсолютно мертвая тишина. Никто друг с другом не разговаривал. И на лицах было невероятное напряжение.

Было ощущение беды, с которой прежде не сталкивались. Люди в это время почувствовали себя участниками событий. После Первой мировой войны прошло уже 20 лет, поэтому ее мало кто помнил. Недавно закончилась финская война, но она была достаточно закрытой для прессы и публики. Хотя там много солдат погибло, она все-таки была локальной.

Сегодня, вспоминая тот день, я понимаю, что люди не знали, что их ждет. Да, в то время ходили разговоры о возможной войне, особенно среди интеллигенции. Но в один день вдруг все реально оказались перед предстоящим будущим. И каким оно будет, никто не знал. На следующий же день братья моей мамы были в военкомате. Там уже началась работа по призыву.

– По вашим ощущениям, люди осознавали всю тяжесть положения?

– В первый день войны многие, с моей точки зрения, понимали, что наступает что-то страшное. Знаете, так бывает, когда у человека в жизни что-то начинает меняться, а он еще не знает, чем это кончится.

ВЕРОЛОМНОЕ НАПАДЕНИЕ

– В советское время официально повторялась формулировка, что Германия напала без объявления войны. В то же время в опубликованных мемуарах, в частности маршала Жукова, отмечается момент, что соответствующая нота была вручена германским послом. Какова на самом деле была хронология событий: сначала напали, а потом объявили войну, или без объявления? И что это меняет, ведь и в том, и в другом случае речь идет о вооруженной агрессии?

– Германский посол в Москве граф фон Шуленбург вручил ноту об объявлении войны в начале ночи на 22 июня. Германия обвиняла Советский Союз в том, что он готовит превентивное нападение. Даже называлась дата – якобы 6 июля. Это, кстати, было главное объяснение Геббельса 22 июня в его заявлении для немецкого народа. Они говорили, что нападают для того, чтобы предотвратить агрессию, что, конечно, абсолютная ерунда. Переводчик в советском наркомате иностранных дел вспоминал, что Шуленбург, как было видно по лицу, был очень расстроен. Уже при первой же беседе были разговоры о том, как немецкое посольство будет уезжать из Советского Союза, и как – наши дипломаты из Германии: через какие страны, кто будет помогать.

Тем не менее произошедшее 22 июня можно назвать не иначе как вероломным нападением. Почему мы так считаем? Потому что был договор, как бы его ни оценивали. Шли экономические переговоры, были заключены соглашения, и они выполнялись. Вечером 21 июня очередной поезд с некоторыми товарами по договору ушел в Германию. Ощущение было, что ситуация очень напряжена, но это еще не казалось катастрофой.

С правовой точки зрения это безусловно нарушение договора, который существовал, и это было внезапное нападение.

– Была ли война неизбежной? И все ли возможные меры были приняты, чтобы ее предотвратить или хотя бы отсрочить?

– После Мюнхена – эти документы есть – Сталин почувствовал огромную опасность. Что такое был Мюнхен, что его занимало всю его карьеру: чтобы не было единого фронта против нас. А тут был фронт, где объединились Англия и Франция с одной стороны, и Гитлер с Муссолини с другой. Идея изоляции Советского Союза приобретала совершенно очевидные черты, и с этим связана идея некоторой возможности контактов с Германией, которые начались еще с января 1939 года.

Неслучайно тогда на посту наркома иностранных дел Максима Литвинова заменили на Молотова – это тоже был знак, поскольку Литвинов был англофил, женат на англичанке. Молотов был человек, абсолютно близкий к Сталину. Дальше было известное развитие событий, которое завершилось пактом Молотова–Риббентропа. И надеждой, что началась – это тоже был один из постулатов нашей стратегии – война, как она называлась тогда, между империалистическими странами: Германией с одной стороны и Англией и Францией с другой. Тогда считали, что это удачное развитие событий: мы не участвуем в войне, кроме того, укрепляем свои позиции в Восточной Европе по договору с Германией.

Документы на эту тему были и раньше, но мало были в ходу. Сейчас они показывают, что взаимоотношения Советского Союза и Германии, особенно в 1940 году, были далеко не идиллическими. Были постоянные разногласия, споры, на уровне среднего звена и даже на уровне министров иностранных дел Молотова и Риббентропа. Вмешиваться приходилось и Гитлеру, и Сталину, но напряжение нарастало.

Шоком для Кремля стал разгром Франции в течение нескольких недель. Вся идея, что это будет длительная война, во время которой Советский Союз будет располагать свободными руками, рухнула. Уже летом 1940 года было совершенно очевидно, что Германия начинает подготовку к войне против нас. Неизвестно, лежал ли на столе у Сталина план «Барбаросса», но то, что донесения шли, очевидно.

По данным источников, осенью 1940 года не было специального решения в Москве, но была записка Главполитуправления, была записка Жданова Сталину, и началась активная подготовка к войне. Она шла по разным направлениям. Я видел документы о заседаниях Политбюро. Начиная с середины 1940 года, на каждом заседании утверждались новые типы вооружений. Ставились сроки – 1942 год или конец 1941-го.

– Дискуссии о том, располагало ли советское руководство точными разведданными о дате начала германского наступления, идут уже десятки лет. Что известно на сегодняшний день?

– Весной 1941 года был принят план «Барбаросса», теперь все документы известны. В день, когда Молотов приехал в Берлин, проходило заседание командования в Германии, где рассматривалась карта, на которой были отмечены регионы, которые будут подвергнуты нападению. Шла переброска войск.

Это загадка истории: начиная с весны 1941 года, почти каждую неделю, если не чаще, Сталину на стол ложились записки наших резидентов в разных странах о том, что готовится вторжение. Известно, что немецкий перебежчик даже назвал дату – 22 июня. Эту же дату назвал Рихард Зорге. Это вопрос до сих пор по большей части не столько политики, сколько идеологии и психологии. Сталин не верил. Он считал, что еще есть время для подготовки, и со свойственной ему грубостью отвергал все эти донесения. Вплоть до того, что начальник Главного разведывательного управления Генштаба боялся докладывать Сталину, потому что тот жестко не принимал такие доклады. Это продолжалось почти до начала войны.

Еще один фактор, который служил источником дезинформации – реальные донесения из Берлина нашего посольства о разногласиях в германском руководстве по поводу отношений с Советским Союзом. Дипломаты, в том числе Риббентроп, а больше всего посол в Москве граф фон Шуленбург, были против войны. Фон Шуленбург настоял, чтобы в апреле 1941 года его принял Гитлер, и объяснял ему, что это и с точки зрения военных далеко не безопасная акция. Донесения о том, что там есть разногласия, докладывались наверх, что подтверждало идею: еще можно оттянуть время, Германия заинтересована получать от нас какие-то экономические выгоды по договору.

Сильно дезориентировало население Советского Союза сообщение ТАСС от 12 июня 1941 года, в котором агентство опровергало, что Германия готовится к войне. Теперь уже всеми признано, что это было напрасно, и в этом не было необходимости – просто не надо было объясняться за Германию, что она не готовится к войне.

ЗАКРЫТАЯ ИНФОРМАЦИЯ

– Какие темы, связанные с начальным периодом войны, вы считаете приоритетными для современных историков?

– Помимо того, были приняты меры или нет, надо все-таки оценить причины нашего поражения в первый год войны. Ведь это было не просто поражение, а очень тяжелое. В окружении оказались больше 1,5 млн человек на Украине, не лучше ситуация была и на других направлениях. Оказалось, что страна, мягко говоря, была мало подготовлена. Это тоже вопрос для историков – оценить реальное состояние дел.

Все эти вопросы во время войны и после нее не были предметом серьезного изучения – все было закрыто. И только после смерти Сталина и XX съезда 1956 года начали публиковаться донесения, которые присылали резиденты. Раньше это было абсолютно никому не известно.

– И тем не менее, несмотря на катастрофическое начало войны, ситуацию удалось переломить. За счет чего?

– Говоря обо всем этом, мы должны отметить три важных фактора. Первый, что в общем удалось преодолеть последствия первых месяцев войны. Самое большое достижение, я считаю, это беспрецедентный перевод экономики с запада на восток. В истории такого еще не было. Буквально десятки заводов были отправлены с территорий, оккупированных Германией – прежде всего, Украины и Белоруссии, – в Среднюю Азию, на Урал, в Сибирь.

Второй, самый главный момент – это, конечно, смена военного командования. К началу войны войска были обескровлены «чистками», которые Сталин проводил: арестами, ликвидацией сотен и тысяч военачальников разных уровней. Пришло новое поколение, новые молодые генералы и офицеры, которые и обеспечили перелом в войне.

Третий фактор, который нужно иметь в виду: полное единство населения, всех народов страны, понимание необходимости консолидации всех сил ради победы.

– Насколько хорошо у нас изучена судьба поколения людей, которые встречали войну в 1941 году? К 1945-му в основном подошли молодые люди 1925–1927 годов рождения, призванные в 1943–1945-м. Многие ли из тех, кто воевали в 1941-м, дожили до победы?

– Эта тема меня сегодня очень интересует. У нас хорошо разработана история войны, каждый фронт, каждое соединение – все известно благодаря усилиям Министерства обороны. Есть факты, где кто похоронен, сколько погибло военнослужащих. На будущее необходимо заняться очень большой темой, которая встречает поддержку и у моих коллег в России и за рубежом – война и общество. Важно посмотреть, как война сказалась на настроениях, если говорить о нашей стране, определенных групп населения, как была воспринята, по старой терминологии, рабочим классом, крестьянством, очень важны настроения интеллигенции.

ЗАГАДКА РУДОЛЬФА ГЕССА

– Какие наиболее важные открытия были совершены в этой области в исторической науке за последние 10–20 лет? Какие важные сведения о начале войны введены в научный оборот?

– У меня довольно консервативный взгляд: я считаю, что основные документы всем известны, и вряд ли можно ожидать сегодня каких-то открытий. Сейчас главное – идет разная интерпретация одних и тех же фактов.

Но есть и загадки, которые до сих пор неясны. Одна из них – полет Рудольфа Гесса в Англию. Когда я был в Англии, у меня был разговор с главой отдела МИД Великобритании, которая курировала историю. Я ее спросил об этом. Выяснилось, что Маргарет Тэтчер закрыла все документы, касающиеся визита Гесса, на многие десятки лет.

Вообще в Англии довольно активно рассекречиваются разные материалы. Но документы королевской семьи на особом контроле. А куда Гесс ехал – у него были какие-то контакты с членами королевской семьи – это до сих пор остается неясным. У нас был коллоквиум с английскими историками, когда мы спрашивали про эти документы, они говорили: «Это не наша компетенция, мы не знаем». К сожалению, нам ничего не могли сообщить и немцы, а ведь вряд ли Гесс самолично сел в самолет и полетел.

Следующий момент – 1939 год. Ясно, что была общая линия Германии на подписание с нами договора. Но все-таки еще за неделю до пакта Молотова–Риббентропа в Германии была идея: Риббентроп летит в Москву, а Геринг летит в Лондон. Как это обсуждалось в Германии, мне кажется довольно интересным. Принципиально меняющих наши представления документов я не ожидаю. Для нашей внутренней истории, конечно, интересно, что происходило наверху после 22 июня до середины июля. Есть очень противоречивые данные.

Одни в период, когда была «оттепель», считали, что Сталин был в прострации, ничего не знал, чуть ли не ждал ареста вплоть до 3 июля, когда он выступил с обращением к народу. Другие считают, что все работало. У нас есть дневник посещений Сталина, из которого видно, кто к нему ходил в каждый конкретный день. Несколько дней никто не ходил, видимо, он действительно отсутствовал. В принципе процесс принятия решений в СССР – это тема, в которой, к сожалению, ожидать открытий сложно. Не было документов, принимались решения по телефону или в личной беседе 4-5 человек, которая не фиксировалась. Особенно интересны оценки событий, начиная от 22 июня и до конца июля, предположим, когда уже были приняты все решения.

Еще один сюжет, который вызывает международный интерес, – Ватикан и Вторая мировая война. Очень противоречивые оценки здесь: одни говорят, что папа римский сотрудничал с нацистами, не защищал евреев. Другие приводят иные факты. Сейчас у нас появилась возможность проверить – Ватикан открыл архивы. Предварительно мы наметили на ноябрь двусторонний коллоквиум ватиканских историков с нами на тему «Вторая мировая война и Ватикан».

ШКОЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

– Насколько хорошо нынешние школьные учебники, на ваш взгляд, освещают историю Великой Отечественной войны?

– Освещение истории войны в наших учебниках в подавляющем большинстве нормальное, они основаны на утвержденном историко-культурном стандарте, там все оценки существуют. Но есть проблемы с преподаванием истории в колледжах и техникумах. Большой процент наших молодых людей после девятого класса уходит из школы, и часто изучение истории нашей страны в XX веке в средних специальных учебных заведениях нуждается в большем внимании и совершенствовании. Сейчас министерство просвещения поправляет это дело.

У нас вызывает озабоченность, как история войны преподается школьникам в других странах. Я знаю французские, английские, немецкие учебники. К сожалению, там войне посвящается мизерное количество материала, и практически почти ничего не говорится о вкладе Советского Союза в победу. Во французских учебниках только три страны рассматриваются отдельно: Франция, Соединенные Штаты и Китай. Совершенно очевидно, что это дань чистой конъюнктуре. Неудовлетворенность учебниками признана во всех странах, есть даже специальная программа французского президента в Совете Европы по совершенствованию учебников истории. Россия участвует в данном проекте.

Мы проявили инициативу – провести в октябре в Москве всемирный конгресс учителей истории. Я говорил с президентом, он поддержал идею. Сейчас идет подготовка. Есть решение правительства по оргкомитету. Мы вдвоем с министром просвещения сопредседатели. Есть отклик, из Европы, например, заявилось уже почти сто человек. Ожидается участие учителей, что представляется важным, из многих стран Азии, Африки и Америки. И на этом конгрессе намечается проведение специального круглого стола об освещении в школах истории Второй мировой войны и Великой Отечественной.

Мальчик с шаром

Мама – Крейна Александровна

«Отличники учебы». Александр Чубарьян – крайний слева в нижнем ряду. 1940 г.

Из газеты: «Это группа представителей различных национальностей СССР – курсантов Московского краснознаменного пехотного училища на Красной Площади в Москве. Слева направо: узбек Хасан Ташбулат, грузин Дмитрий Кодогадзе, литовец Казимир Маркунас, армянин Оган Чубарьян, украинец Николай Зиненко, азербайджанец Джаваншир Джафаров, русский Алексей Веремеев, казах Наббохалит Нургалиев, белорус Павел Реут». Фото С. Фридлянда. 1 ноября 1942 г.

В школе (Александр Чубарьян – крайний слева)

Папа, мама и я

«Отращивая глаз» в доме отдыха «Братцево». Январь 1953 г.

Вдвоем с отцом. «Братцево». Январь 1953 г.

С книгой

С видным итальянским ученым-русистом, большим знатоком русской культуры, профессором Витторио Страда. Венеция

Встреча с китайскими коллегами в Пекине

С Генри Киссинджером

В Нобелевском институте. Осло, Норвегия

Выступление

Работает комиссия историков Россия–ФРГ. С сопредседателем комиссии Х. Мёллером. Саратов, июнь 2005 г.

С профессором Морисом Эмаром (крайний справа), директором Дома наук о человеке. Париж

В своем рабочем кабинете

Встреча папы римского Бенедикта XVI с группой российских историков – авторов пятитомной «Католической энциклопедии». Ватикан, 2005 г.

С президентом РАН (2013–2017) академиком В.Е. Фортовым

В кулуарах: беседа с помощником Президента России А.А. Фурсенко. 2018 г.

Президент России В.В. Путин вручает Орден за заслуги перед Отечеством II степени 24 мая 2017 г.

С М.Е. Швыдким

В Саратове. Почетный доктор. 2006 г.

С норвежским историком Й-П. Нильсеном во время Международной научной конференции «Сближение: российско-норвежское сотрудничество в области изучения истории». 21 ноября 2018 г.

С постоянным секретарем Французской академии Элен Каррер д’Анкосс (в центре). 25 сентября 2017 г.

С Председателем Российского исторического общества С.Е. Нарышкиным

С министром иностранных дел России С.В. Лавровым во время презентации шеститомной «Всемирной истории» в Доме приемов МИДа на Спиридоновке. 10 октября 2018 г.

Президент России В.В. Путин знакомится с шеститомной «Всемирной историей» в Музее Победы на Поклонной горе. 4 апреля 2019 г.

В президиуме юбилейного заседания по случаю 50-летия Института всеобщей истории. 26 декабря 2018 г.

Юбилейное заседание по случаю 50-летия Института всеобщей истории. 26 декабря 2018 г.

На пленарном заседании Международных Лихачевских научных чтений. Санкт-Петербург

С супругой Эльвирой Борисовной

Примечания

1

Чубарьян А.О. Европейская идея в истории: проблемы войны и мира. Москва: Международные отношения, 1987. Она была издана в Москве, а затем на немецком языке в Берлине на английском языке в Лондоне и на французском в Париже: Alexander Tschubarjan. Europakonzepte: von Napoleon bis zur Gegenwart; ein Beitrag aus Moskau. Aus dem Russ. von Reinhard Fischer. Berlin, 1992; Chubarian A.O. The European Idea in History XIX–XX Centuries. A view from Moscow. Ilford: Frank Cass, 1994; London, 1998; Alexandre Tchoubarian. La Russie et l’idée Européenne. Paris: Éditions des Syrtes, 2009.

2

Чубарьян А.О. Российский европеизм. Москва: Олма-пресс, 2006.

3

Чубарьян А.О. Канун трагедии: Сталин и международный кризис, сентябрь 1939 – июнь 1941 года. Москва: Наука, 2008.

4

Для подготовки этой главы использована статья автора «Новая история холодной войны» (Новая и новейшая история. 1997. № 6).

Content

Александр Оганович Чубарьян
Научная дипломатия. Историческая наука в моей жизни

Предисловие

Часть первая Мои воспоминания

Введение

Родители

Трудные страницы истории

«Мятежный партком»

Выборы в Академию наук

Дело Некрича

На международной арене

Конгрессы и Международный комитет исторических наук (МКИН)

Бюро МКИНа (Англо-французское напряжение)

«Социалистическое» содружество историков. Единство и эрозия

Франция в моей жизни

Русисты Франции

Элен Каррер д’Анкосс и Французская Академия

Дом наук о человеке. Клеменс Эллер и Морис Эмар

Элен Арвейлер. Парижские университеты

Жорж Дюби

Соединенные Штаты Америки: интерес к России Дж. Кеннан, Д. Биллингтон и другие

Открытие Германии. Совместная историческая Комиссия

Реализм и сдержанность британцев. Британская Академия и Лондонская школа экономики

Вена и Женева

Скандинавские фьорды: избрание в норвежскую и шведскую академии

Балтийские трансформации

Синдром Польши

Израиль. Соглашение с Тель-Авивом

С католическим миром. Ватикан и Орден иезуитов

Международная ассоциация новейшей истории Европы

Международные проекты. «История холодной войны». Многосерийный фильм и Ковент-Гарден

Советские национальные республики и независимые государства на постсоветском пространстве

Архив Коминтерна

Общественная деятельность

Мои научные интересы и основные труды: современный взгляд

Брестский мир 1918 года

Российская революция и советский период в истории страны

Идеология и Realpolitik. Генуя – 1922

Драма 1938–1941 годов. Канун трагедии

Феномен и практика холодной войны

Россия и Европа

Часть вторая Историк об истории По материалам российских сми 2013-2021

Год 2013

СССР и Литва в 1939–1945 годах. Академик Александр Оганович Чубарьян: «В научном мире не разговаривают на языке ультиматумов»

Мертвые и живые. В совместном российско-немецком учебнике истории германские ученые написали главу о Сталинградской битве

Наше школьное прошлое. Академик Александр Чубарьян о больных вопросах школьной истории

Школьников направят общим курсом. Историки выработают единый подход к преподаванию истории

Александр Чубарьян отвечает на вопросы Владимира Познера

Концепция единого учебника истории будет готова к осени – директор Института всеобщей истории РАН академик Александр Чубарьян

В едином учебнике истории будет много Сталина и минимум Путина

«Чего бояться, когда еще ничего нет?» Академик Александр Чубарьян рассказал «Газете.ru» о новом учебнике истории

История убивает Ивана Грозного. Учиться по единому учебнику истории в России начнут с 2015 года

«Мы, по сути, отмечаем 400-летие государства» – академик Чубарьян

«Важно только не политизировать историю, и тогда место в ней найдется всему». Академик Александр Чубарьян о проекте историко-культурного стандарта

Бои за историю. Как видят свою задачу те, кто занимается разработкой единого учебника?

Год 2014

История под санкциями. Как отреагировала мировая наука на травлю России

Владимир Путин: «Наша задача – избавиться от идеологического мусора»

Чубарьян: «Сложности в работе над учебником истории возникли из-за СНГ»

История перестанет быть непредсказуемой. Этому должны помочь объединенные общей концепцией учебники

Уйти от повторений. Новый фонд поможет в определении приоритетов

Александр Чубарьян: «История и политика стали заложницами друг друга»

Без черного и белого. Крайние взгляды до добра не доводят – убежден известный историк

Не грозите пальцем народам

Александр Чубарьян: «Уроки Первой мировой в том, что насилие ничего не решает»

Александр Чубарьян: «История может сплотить нацию, а может расколоть». Историк Александр Чубарьян о роли Ленина, распаде СССР и XXI веке

Только правду! Историк не должен кривить душой

В РАН заявили о создании первой в мире междисциплинарной энциклопедии по Древней Руси

Год 2015

Кому выгодны исторические ляпы

Второе дыхание для ЕС

Александр Чубарьян: «При создании мирового порядка очень важен опыт Ялтинской конференции»

«Мы показали многомерность истории». Академик Александр Чубарьян – о специфике работы над российско-германским учебным пособием

Немцы и россияне вспомнили Вторую мировую

В Берлине презентовали российско-германское учебное пособие по истории XX века

Александр Чубарьян посетил Парламентский клуб дружбы России и Армении

Общая, но наша

Бестселлер. В Германии допечатывают тираж российско-германского учебника истории

Совместное российско-германское пособие по истории ХХ века представлено в Москве

Историки России и Германии продолжают совместное изучение XX века

Академик Российской Академии наук Александр Чубарьян: «Учитель вправе идти дальше учебника»

Историки–Ассамблея. Следующая Генассамблея всемирного комитета историков пройдет в Москве в 2017 году

Академик Чубарьян: «С 1 сентября история будет преподаваться в школах по единой концепции»

Александр Чубарьян: итоги войны и уроки истории. Беседа с директором Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном

Красно-белое колесо. Александр Чубарьян: «Революция – это прививка нашей исторической памяти»

Александр Чубарьян: «Скандал с передачей архивных документов Латвии раздут ради политики»

О пользе и вреде истории для жизни

Год 2016

Вопросы к истории

Кабинет истории: взгляд из будущего

Сопредседатель российско-латвийской комиссии историков Александр Чубарьян надеется на долгожданную встречу с коллегами из Латвии

В России появятся новые учебники всеобщей истории

Академик Александр Чубарьян о том, как российские историки противодействуют попыткам исказить роль России

На западном фронте перемены. Александр Чубарьян: «Такого архивного доверия, как с Россией, считают немцы, у них нет ни с одной страной»

Откуда есть пошла Украина

Историческое значение бывает не обязательно с плюсом

Александр Чубарьян: «История волнует меня столкновением людских характеров»

Академик Александр Чубарьян принимает поздравления с 85-летием

Выдающемуся ученому, академику, специалисту по новейшей истории России Александру Чубарьяну – 85

Академик РАН Александр Чубарьян отмечает 85-летие

Как Александр Чубарьян попал в историю

Дилетанты.net. Российские и зарубежные ученые будут бороться с манипуляцией историческими фактами

Год 2017

Чубарьян: «Ученые не будут копировать “Краткий курс истории партии”»

Александр Чубарьян: «1917 год не должен повториться»

Академик Чубарьян: «Мир стоит перед выработкой новой парадигмы развития»

Александр Чубарьян: «Прошлое не умирает»

Александр Чубарьян, академик РАН: «Важно показать, что с победного окончания Великого стояния на Угре Россия была признана как мощное государство»

Эксперт: от оценок революции нужно перейти к анализу периода СССР

Александр Чубарьян о пакте Молотова–Риббентропа: «Мы хотели выиграть время»

«Для визита папы в Москву время еще не пришло»

Чубарьян о революции, Украине и мировой науке: «Есть вещи, по которым у нас не может быть компромисса»

Год 2018

Меч Сталинграда

«Неоценимый вклад»: академик Чубарьян рассказал о роли Путина в российской науке

Сто лет войны после мира. Была ли альтернатива Брест-Литовскому договору?

«Похабный мир»

Александр Чубарьян встретился с калужскими историками

Фатальна ли враждебность

Слова и смыслы

А. Чубарьян: «Консенсус уже достигнут, если люди признают, что есть разные точки зрения»

Дача Александра Чубарьяна

Рузвельт – Гитлеру

Взгляд из XXI века

Сто лет одиночества. Почему в мире замалчивают роль России в Первой мировой войне

«Показывают нас как вечно отстающую страну». Нужно ли переписывать историю?

История всегда многовариантна

Институт всеобщей истории РАН отметил 50-летний юбилей

50-летие Института всеобщей истории отметили в РАН

Институт всеобщей истории РАН отметил 50-летний юбилей

Год 2019

Учить нельзя забыть. Почему гуманитарии не конкурентоспособны на международном рынке

Шаймиев рассказал академику Чубарьяну о проекте по созданию в РТ полилингвальных школ

Российские историки переосмыслили времена СССР. Шеститомник «Всемирной истории» был представлен президенту в Музее Победы

День побед. Историк Александр Чубарьян – о смысле и значении главного праздника России

Союзники воюют за историю. Ученые России и Франции в поисках ответов на трудные вопросы Второй мировой

Общий том: Россия и Германия создали единое учебное пособие по истории

1 сентября 1939 года. Почему у западных политиков плохая память на даты

«Все боялись ядерной войны, а сегодня эта тема ушла»

Опасная интерпретация

Эксперт: пакт Молотова–Риббентропа стал следствием Мюнхенского соглашения

Диалог – необязательно консенсус

Диалог не обязательно подразумевает согласие

Чубарьян: гуманитарный форум «От знания к действию» в РАН может стать регулярным

Александр Чубарьян: «У нас есть документы, которые невозможно оспорить»

Год 2020

Кто сделал Россию пугалом? Академик Чубарьян о том, почему мир нас не любит

Вся власть фактам! Российские ученые представили свой взгляд на историю Украины

«Это политизация истории»

И ни слова о Мюнхене! Академик Чубарьян о том, как политика умалчивает о вопиющих фактах истории

Александр ЧУБАРЬЯН: Наблюдается всплеск интереса к преподаванию истории в школе

В День русского языка президент провел видеоконференцию с деятелями культуры

Александр Чубарьян: У секретных протоколов нет больше тайн

Разные войны? Напишут ли историки СНГ общий учебник про Великую Отечественную

Переливание крови

Эхо мировой войны

Год 2021

«Было ощущение беды, с которой еще не сталкивались»

Примечания