Симадзаки Тосон

Семья

"Семья" (из сборника "Избранные произведения")

Пер. с яп. Н. Фельдман-Конрад, Б. Поспелова, А. Рябкина.

(Японская классическая библиотека. XX век. VI)

Роман об истории двух тесно породнившихся друг с другом больших патриархальных семей, распадающихся вместе со старинным феодальным укладом жизни.

ББК 85(5ЯПО)

ISBN 978-5-89332-157-9

Ответственный редактор С. В. Смоляков

Художник П. П. Лосев

Корректор Е. А. Яркиева

Оригинал-макет С. В. Смоляков

Логотип серии И. Долина

Издательство «Гиперион», 2009

Тираж 4000 экз.

Н.И.КОНРАД

О НЕКОТОРЫХ ПИСАТЕЛЯХ ПЕРИОДА МЭЙДЗИ

СИМАДЗАКИ ТОСОН (17.11.1872 —21. VIII. 1943)

Симадзаки Тосон (Тосон — литературный псевдоним; личное имя — Харуки) является крупнейшим представителем японского реалистического романа начала XX в., а вместе с тем и самого крупного и художественно полноценного течения японской буржуазной литературы. Среди классиков этой литературы — Куникида Доппо, Таяма Катай, Нацумэ Сосэки — он занимает, пожалуй, первое место. За свою долгую жизнь Тосон пережил ряд существенных переломов в своем творчестве, как нельзя лучше отобразивших сложную историю того поколения «молодой Японии», которое народилось уже после революции Мэйдзи, и сознательная жизнь которого начиналась в 90-х годах [XIX в.].

90-е годы [XIX в.] в истории японского общества являются временем интенсивного роста молодой японской, уже сильно европеизированной, интеллигенции. Этот рост, протекавший в условиях вызывающего острые социальные противоречия развития японского капитализма, а вместе с ним — японской буржуазии, был сопряжен как с большими взлетами жизненного энтузиазма, так и с тяжелыми разочарованиями. Для молодого поколения интеллигенции тех лет были характерны искания новых идейных основ, ответов на умственные запросы. В поисках этих ответов оно жадно накидывалось на всевозможные идейные течения на Западе, энтузиастически, но не очень устойчиво перенося их на родную почву, и очень скоро остывало. Это была эпоха противоречивых, быстро сменяющихся, но всегда бурных увлечений, эпоха «бури и натиска», как ее иногда называют японские историки литературы.

Именно в начале 90-х годов в Токио образовался кружок молодых литераторов, руководимый поэтом и критиком Китамура Тококу и издававший с 1894 г. свой орган— журнал «Бунгакукай» («Литературный мир»). Китамура Тококу был одним из самых яростных проповедников борьбы со всем старым; он неустанно призывал к беспощадному разрушению «старого мира», особенно в сознании, морали, духовной жизни человека. В этих призывах отражался, с одной стороны, протест молодого поколения против продолжавших существовать старых феодальных начал в общественной жизни и в сознании людей, с другой — юношеский энтузиазм этого поколения, стремящегося построить жизнь по-своему. Именно эта вторая сторона и получила свое наиболее полное выражение в творчестве раннего Тосона: в этот период он выступает как пылкий романтический поэт, исполненный бьющих через край жизненных сил, и сборники его стихов, особенно первые— «Вакана-сю» («Молодая поросль», 1897), «Хитохабунэ» («Лодочка», 1898) и др. — становятся любимым чтением молодежи. К тому же он выступает в них как мастер новой формы, резко порывающий с привычными до сих пор нормами японского стихосложения. Именно он является подлинным создателем новой японской поэзии. В этих ультраромантических стихах Тосон во многом находится под влиянием поэзии английских прерафаэлитов.

Однако жизнь шла вперед; прошла японо-китайская война, начиналась интенсивная подготовка к войне с Россией, а затем — сама война, с сопровождавшими ее внутренними потрясениями, и прежние пылкие юноши начинают менять свое отношение к жизни. Они начинают видеть и живо ощущать все противоречия в окружающей действительности, трудности пути своего поколения. У Тосона этот процесс оказался сопряжен с отказом от стихов и с переходом к прозе. В 1904–1905 гг. он пишет ставший знаменитым роман «Хакай» («Нарушенный завет»), в котором раскрывает одну из язв японского общественного строя того времени — существование «отверженных» — париев («эта»), смело делая такого отверженного героем своего произведения. Так в литературу была введена важнейшая социальная проблема, трактованная, впрочем, в чисто гуманистическом духе. Роман этот родился в атмосфере широкого общественного движения за уравнение этих «отверженных», и сам сыграл огромную роль в этом движении.

После этого романа Тосон перешел к другим, также важнейшим проблемам современной ему действительности. Роман «Хару» («Весна», 1907) он посвящает теме молодого поколения мэйдзийской Японии, пользуясь для этого тем материалом, который ему дало знакомство с кружком журнала «Бунгакукай».

Роман «Хару» печатался в 1907 г. в газете «Токио-Аса-хи». Это был второй роман Тосона (первым был «Хакай», изданный в 1906 г.). Иначе говоря, это было произведение вполне зрелого писателя, прочно вступившего на почву прозы и полностью перешедшего на позиции реализма. Как уже сказано, здесь писатель попытался изобразить свою «весну», мир своей юности — кружок «Бунгакукай», его людей, его общую атмосферу, его жизнь.

В центре повествования естественно оказались две фигуры: сам вождь кружка — Китамура Тококу, первый представитель новой романтической поэзии Японии, выведенный в романе под именем Аоки, и сам автор, фигурирующий под именем Кисимото. Автор уже давно отошел от чувств и настроений, радостей и огорчений тех лет; для послемэйдзийской Японии с ее крайне уплотненными сроками разных «эпох» какое-нибудь десятилетие, отделявшее автора от того времени, превращало ту эпоху в нечто давно прошедшее. И сам автор был уже совсем не тот. Поэтому получился реалистический роман о романтиках, роман зрелого, 35-летнего писателя о своей «весне». Все это позволило «Хару» дать превосходное изображение важной полосы в жизни нового японского общества — первой половины 90-х годов [XIX в.]. И особенно портрет Аоки, как и портреты других юношей, данное в этом романе, является образцом другого молодого человека послемэйдзийской Японии — наивного романтика с пламенными чувствами и устремлениями, неудовлетворенного окружающей действительностью, мучающегося от часто надуманных, но всегда искренних душевных конфликтов, мечтающего о разрушении всего старого для построения крайне неопределенно представляемого себе нового мира — мира абсолютно свободной творческой личности, и поэтому — человека, весьма быстро разочаровывающегося, вдающегося в отчаяние и даже ищущего — как сам Тококу — выхода в самоубийстве.

Третий роман Тосона — «Иэ» («Семья», 1909–1910) — рассказывает историю за двадцать лет двух тесно породнившихся друг с другом больших провинциальных, помещичьих по происхождению, семей, распадающихся под влиянием новой капиталистической обстановки. Этот роман критика тех лет (Накадзава Ринсэн) сравнивала — по характеру и значению для Японии — с произведениями Тургенева в России. Эти три романа и считаются в Японии классическими произведениями «натурализма» <…>

В дальнейшем в творчестве Тосона наблюдается новый перелом: он отходит от общественно-проблемного романа и переходит к психологическому роману. Таков написанный Тосоном в 1918–1919 гг. роман «Синсэй» («Новая жизнь»), раскрывающий с большой искренностью его душевные переживания в связи с новой любовью, пережитой им после смерти жены. Еще в первом романе — «Хакай» — в душевных конфликтах и излияниях героя можно было видеть отзвуки влияния Достоевского; теперь эти отзвуки становятся еще явственнее, превращая «Синсэй» в своего рода роман-исповедь, в которой автор (он же герой) видит средство спасения и для себя самого, и для любимой им женщины. Эта линия в творчестве Тосона несколько преображается в следующем, также автобиографическом романе— «Араси» («Буря»), вышедшем в 1926 г., и в его продолжении «Бумпай» («Раздел»), появившемся в 1927 г. В этих романах Тосон повествует о своих детях, рассказывает о постепенном, все растущем отдалении их от отца, о появлении у них своей собственной жизни; он видит, что они — люди другого поколения, другого мира, и склоняется перед этой неизбежной, по его мнению, драмой каждого: в середине жизни видеть закат «своего века» и появление нового. Он считает, однако, что его долг — помочь этому новому.

В последние годы своей жизни Тосон переходит к новому жанру — историческому роману: в 1928 г. в 57-летнем возрасте он начинает большой роман о революции Мэйдзи — «Ёакэ-маэ» («Перед рассветом»), долженствующий стать, по замыслу автора, своего рода национальным эпосом, широким полотном, изображающим картину распада феодальной Японии и зарождения новой. Над этим романом он работает много лет, и на нем по существу и заканчивается большая литературная деятельность писателя. Умер он 21 августа 1943 г., немного не дожив до краха той Японии, которой были посвящены все его произведения.

Симадзаки Тосон много работал и в детской литературе, создав в этой области ряд замечательных вещей. Преобладающее большинство их написано в форме рассказывания своим детям и посвящено главным образом теме «родина», прозрачно-простому, но проникновенному рассказу об обыденных мелочах родной природы и жизни. Таковы сборники: «Осанаки моно-ни» («Маленьким», 1916), «Осанаки-моногатари» («Рассказы для маленьких», 1923) и особенно шеститомная «Тосон токухон» («Хрестоматия Тосона», 1925), где собрано все, что было можно выбрать для детей из его произведений.

Работать над «очерками» писатель начал в 1900 г. в Коморо — маленьком городке в горах провинции Синано. Сюда приехал он в 1899 г. после бурной полосы жизни в Токио в кругу молодых энтузиастов-романтиков, вдохновляемых Китамура Тококу и объединенных журналом «Бунгакукай». В этом кружке Тосон и сформировался как тонкий лирический поэт-романтик (сборники 1897 г. — «Вакана-сю» и 1898 г. — «Хитохабунэ»). Однако скоро он стал понемногу отходить от субъективно-лирических тем, и в его третьем сборнике — «Нацугуса» (1898) — уже чувствуется веяние реалистической поэзии природы. Характерно, что появление этой новой нотки связано у него с летним пребыванием на родине, в деревне у сестры. Вскоре, в следующем же, 1899 г. жизненные условия заставляют его на двадцать восьмом году жизни покинуть столицу и переселиться в родную провинцию, в городок Коморо, где он получает место учителя местной школы. С этого момента начинается продолжающаяся около семи лет «полоса успокоения» от бурь мятежной юности. Писатель живет мирной жизнью среди любимой им горной природы, окруженный простыми людьми; обзаводится семьей, много работает: заканчивает новый сборник стихов — «Ракубай-сю» («Опавшая слива»), изданный в 1900 г., в котором реалистическая струя еще заметнее, и в том же году начинает свои «Очерки реки Тикума». В них он запечатлевает окружающую его дикую горную природу и простую жизнь среди нее. Написанные с большой теплотой, эти «Очерки» послужили как бы первой пробой сил автора — прозаика-реалиста. «Очерки» долго лежали у автора и увидели свет только в 1911 г. Они вошли в историю новой японской литературы не только как одно из прекрасных произведений Тосона, но и как один из лучших образцов художественного очерка.

Интересно отметить, что переход Тосона к реалистическому мироощущению связан у него с большим влиянием «Казаков» Толстого, которыми он, по его собственным словам, тогда зачитывался. Он сам позднее признавался: «Когда я выходил на возвышенность над берегом Тикума, предо мной вставали образы персонажей Толстого, и бывало, что мои думы улетали туда, к незнакомому мне Кавказу».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Все женщины дома Хасимото были на кухне — готовили обед. Одних работников шестеро, начиная от старшего приказчика и кончая мальчиком на побегушках, а тут еще гости из Токио. Хозяйка дома о-Танэ стряпала сама. Ей помогали дочь и служанка. Нелегкое дело стряпать на такую семью, но она привыкла, живя долгие годы в деревне.

Рядом с кухней находилась просторная столовая с чисто вымытым полом. Сверкающий лаком буфет занимал почти всю стену, посредине был сложен очаг, над которым висела прикрепленная к потолку жердь с крюком на конце. В очаге даже летом горел огонь, на котором доваривались кушанья, приготовленные на кухне. Эту большую комнату, старомодно обставленную, освещало небольшое окно. В раздвинутые сёдзи был виден клочок голубого неба.

Старик в широких штанах внес на кухню бадью ледяной воды из колодца, что на заднем дворе. Не так давно он отдал всю свою землю детям и теперь прислуживал в доме Хасимото: носил воду, огородничал.

Наконец обед был готов.

— Послушай, о-Хару, куда это сгинул Сёта? — спросила о-Танэ служанку.

О-Танэ жила когда-то с мужем в Токио, там у них родилась дочь, но жизнь вдалеке от столицы давала о себе знать: нет-нет и срывалось у нее с языка местное словечко.

— Молодой хозяин пошел к Ямасэ! — зардевшись, отвечала о-Хару. Ей недавно исполнилось семнадцать лет, и она то и дело краснела.

— Видать, допоздна там засидится, — предположила о-Танэ. — Это не первый раз. Пойдет туда и застрянет. Ты его дзэн не подавай, — сказала она дочери.

Когда столики были расставлены и накрыты — сначала для хозяина и гостей, потом для работников, — мать любовно оглядела дочку, чье личико было прекрасно, как у фарфоровой куклы, и послала ее к гостям.

О-Сэн была стройная, красивая девушка, ростом выше матери. Ей пора было замуж, но в детстве она тяжело болела и до сего времени умом была совершенный ребенок. Ей, видно, суждено было провести жизнь под родительским кровом. Мать очень любила и жалела ее: говорила с ней ласково, ровно, выбирая самые простые слова; она и к ходившей за ней служанке относилась не так, как к другим слугам. Когда причесывали о-Сэн, делали прическу и о-Хару. Этой о-Хару даже спать позволялось в одной комнате с о-Сэн — только бы у девушки была подруга.

Гостей было двое: Санкити, младший брат о-Танэ, и сын одного токийского знакомого Наоки. Оба приехали к Хасимото на каникулы. Наоки еще учился в школе. Здесь была родина его отца и матери, и он впервые так далеко путешествовал. К Санкити этот юнец относился с глубоким почтением и называл его не иначе, как «ни-сан» — «мой старший брат».

— Для наших гостей столовая с очагом в диковинку, вот я и накрыла здесь, — сказала о-Танэ мужу, когда он сел за свой столик.

Рядом со столиком хозяина стояли накрытые по-старинному столики для Наоки и Санкити.

— А где Сёта? — спросил Тацуо у жены. Судя по тону, он был недоволен отсутствием сына.

— Он пошел к Ямасэ. Там он, верно, и пообедает, — ответила о-Танэ.

Здесь же, в столовой, были расставлены столики для работников. Осторожно, чтобы не обеспокоить хозяина и хозяйку, прошли на свои места старший приказчик Ка-сукэ, чье лицо выражало величайшее почтение к дому, и молодой Косаку. За ними расселись и остальные. Их отцы и деды служили дому Хасимото, и отношения между хозяевами и слугами давно стали отношениями членов одной семьи.

Вошел старик крестьянин, работающий на огороде. Вытерев ноги, он почтительно остановился в дверях.

— Ну что же ты, входи, — ласково позвал его Тацуо. Старик несколько раз поклонился и, получив чашку риса, сел за столик.

Все принялись за еду. Прислуживала за обедом о-Хару. Жужжали мухи, но на них не обращали внимания.

— Смотри, Санкити, этот дом, деревенские кушанья — все как в детстве, — улыбнулась брату о-Танэ. — Я буду кормить вас с Наоки самыми вкусными вещами. Ты любил красные бататы, помнишь? Я непременно угощу ими тебя.

Скоро разговор стал общим, все оживились.

Когда о-Танэ выходила замуж, Санкити был еще совсем ребенком. Они жили тогда в большом отцовском доме. В ту пору еще жива была бабушка. Потом старый дом сгорел. Все братья о-Танэ перебрались в Токио, и вот теперь здесь, в глуши, из всей семьи жила только она одна. Как радовалась о-Танэ сегодня! Ведь она так давно не видела брата.

— Знаешь, — обратилась она к о-Хару, — мы с твоим хозяином жили еще в Токио, когда Санкити пошел учиться. Тогда он около года жил у нас. Совсем был мальчишка. А теперь смотри какой молодец. Настоящий мужчина.

После обеда хозяин и все остальные, согласно старинному обычаю, вымыли свою посуду, вытерли чашки и хаси, накрыли их полотенцами и один за другим чинно поднялись со своих мест.

О-Танэ повела Санкити осматривать дом.

— Видишь, Санкити, — говорила она, радостно глядя на брата, — это моя комната. Ее пристроили, когда мы с Тацуо поженились.

Они вошли в небольшую каморку, примыкавшую к гостиной. В ней стояли туалетный столик, комод, низенькие плетеные скамейки. На фусума висели стихи, сочиненные дальним родственником покойной бабушки Хасимото.

— Бабушка сказала, что мне нельзя без отдельной комнаты. Где-то ведь надо причесать волосы, привести себя в порядок. Вот она и распорядилась сделать эту пристройку. Она была такая добрая!

— А ты была такая молодая, — улыбнулся Санкити.

— Да, да — засмеялась о-Танэ. — Только подумай, ведь я была моложе о-Сэн, когда выходила замуж.

За стеной слышалось монотонное постукивание: это работники толкли в ступках лекарства. Сквозь раздвинутые сёдзи было видно, как провизоры и подмастерья трудятся на благо дома Хасимото. Лекарства составлялись по секретным рецептам, которые передавались в семье из поколения в поколение. Временами из-за стены раздавался громкий смех.

— Опять Касукэ всех смешит, — улыбнулась о-Танэ.

Они вышли во двор. Внимание Санкити привлекла массивная вывеска «Лекарства» над входом в лавку. За лавкой находилась пристройка, выходящая окнами во двор.

— Какие уютные комнатки! Как все-таки хорошо жить по-деревенски, — сказал Санкити, оглядывая дом, двор и сад.

— Вот вы с Наоки и будете здесь жить. Делайте, что хотите, читайте, валяйтесь, отдыхайте.

— После токийской жары, дорогая сестренка, здесь у вас забываешь, что лето в разгаре.

— Эти комнаты для гостей. Изредка в них останавливаются возчики. Но по большей части они стоят пустые.

Они снова вышли во двор. Санкити осмотрел курятник, тутовые деревья, за которыми в свободное время ухаживал Сёта. Наконец вышли к задней калитке.

Склон холма за домом был весь возделан — участки террасами поднимались вверх. Даже клочок земли на самом верху был тщательно обработан.

Поднявшись по каменным ступеням, брат и сестра оказались под шатром, сплетенным из виноградных лоз. Внизу журчал ручей, ветерок приносил прохладу и запах лилий. Поодаль виднелся большой амбар, освещенный ярким солнцем. О-Танэ и Санкити остановились, над головами у них на решетках дозревали груши.

— Я поднимаюсь чуть свет и так же, как сейчас мы с тобой, обхожу все хозяйство, — сказала о-Танэ, взглянув на брата. — Теперь-то я совсем здорова, а то, бывало, день-деньской не встаю с постели.

— Что с тобой, сестра? Ты больна? — встревожился Санкити.

— Да, милый. У меня неизлечимая болезнь. То схватит, а то, глядишь, и отпустит.

— Какая болезнь? — спросил брат.

О-Танэ ничего не ответила и, словно припомнив что-то, быстро пошла вперед.

— Не будем говорить о моей болезни. Пойдем, я покажу тебе огород, там все посажено моими руками. Овощи в этом году, слава богу, хорошо уродились.

Санкити последовал за сестрой вверх по склону. Вскоре они очутились у тщательно возделанных грядок, где ровными рядами росли лук и бобы. Пройдя под навесом, на котором зрели тыквы, Санкити и о-Танэ оказались на самом верху. Здесь тоже были разбиты грядки. Возле одной на корточках копошился старик крестьянин. С холма был виден сад, в его зелени весело вилась тропинка. Внизу, в долине, раскинулся городок.

— Знаешь, Санкити, — любуясь открывшимся видом, сказала о-Танэ, — за все время, что я живу в доме Хасимото, я ни разу не была в Кисо. Даже за ворота дома не выходила. Тебе это, наверно, странно, да, Санкити? Видишь ли, в город за покупками ездят подмастерья или служанка. Они хорошо справляются с поручениями, особенно Касукэ. Вот я и не выхожу никуда. Ты не удивляйся, замужняя женщина не должна покидать свой дом…

О-Танэ помолчала. Потом, чтобы переменить разговор, махнула рукой в сторону дома, видневшегося внизу. Дом был под тесовой крышей, укрепленной большими камнями от северных ветров и снегопадов. Он красиво гармонировал с окружающим горным пейзажем. Там жили родственники Наоки. Он как раз пошел их навестить.

— Мама, господин Савада пришел! — подбежала к матери запыхавшаяся о-Сэн. Все трое стали спускаться вниз.

— Помнишь, о-Сэн, как ты ждала дядю Санкити? Дня не проходило, чтобы ты не спрашивала о нем. Вот наконец он и приехал. Ты рада?

О-Сэн смутилась и только кивнула в ответ.

Вошли в гостиную. О-Танэ познакомила брата с дядей Наоки господином Савадой. Это был маленький, сухонький старичок с учтивыми манерами и любезным выражением лица. Но таким он бывал в редкие минуты душевного спокойствия. По большей же части он пребывал в мрачном, раздраженном состоянии, что было следствием тяжелого душевного недуга. Поклонившись, он церемонно поблагодарил Санкити за доброе отношение к его племяннику.

— Господин Савада — истинный знаток и любитель древней литературы, как и наш отец, — сказала о-Танэ. — Они были большие друзья, когда отец был жив. Вместе читали стихи, сочиняли танка.

— Да, да, было, все это было, — кивнул головой Савада. — Ваш высокочтимый отец всегда носил за пазухой целую кипу книг.

Санкити во все глаза смотрел на человека, который был другом его отца. Старичок, несмотря на годы и болезнь, сохранил осанку настоящего самурая. Санкити был уже в том возрасте, когда человек начинает задумываться о жизни и смерти. Он вспомнил отца, его последние дни. Перед смертью отца постигло безумие.

Хозяин дома, Тацуо, был, что говорится, в самом расцвете сил. Ровно в восемь часов утра он приходил в провизорную, примыкавшую к лавке. Здесь, рядом со столом приказчика и подмастерьев, стоял и его стол. Тацуо работал вместе со всеми до позднего вечера: проверял счета на закупки лекарственных трав, всевозможных препаратов и снадобий: мускуса, алоэ, женьшеня; посылал заказы иностранным фирмам, следил за отправкой готовых лекарств клиентам. Он сам вел бухгалтерские книги, организовывал осеннюю торговлю лекарствами вразнос и вникал даже в такую мелочь, как наличие оберточной бумаги. Нередко он включался в общую работу как простой подмастерье, засучив рукава, резал бумагу, приклеивал на пакеты ярлыки своей фирмы. Были у Тацуо и другие обязанности. Его очень уважали в округе, и соседи часто обращались к нему за советами. Политикой он не занимался, не вставал на сторону ни одной из партий. Дело, унаследованное от предков, поглощало его целиком. Таков был хозяин дома — Тацуо, энергия и трудолюбие которого удивляли и даже восхищали Санкити.

Уже третий день гостил Санкити у своей сестры. Его друг Наоки ушел навестить дядю, а Тацуо, окончив дела, отдыхал после обеда в гостиной, которую отделяла от спальни девушек легкая передвижная перегородка.

— О-Сэн, — позвала дочь о-Танэ.

О-Сэн, сидя за столиком в соседней комнате, старательно складывала из бумаги пакетики для лекарств. Услыхав голос матери, она выглянула в гостиную. Ее овальное личико озарилось улыбкой.

— Иди пить чай, о-Сэн. Отдохни от работы.

О-Сэн подбежала к матери и обняла ее. Нежная любовь, неусыпные заботы окружали девушку в родительском доме. Вошел Санкити, сел рядом с сестрой.

— Тацуо, — обратилась о-Танэ к мужу, — посмотри, как сидит Санкити, как он сложил руки: вылитый отец.

— У отца тоже были такие большие, нескладные руки? — пошутил Санкити.

— Отец всегда говорил, — улыбнулась о-Танэ, — что Санкити больше всех нас похож на него. Такой же книжник. Он считал Санкити своим духовным наследником.

— Если бы наш суровый отец был сейчас жив и увидел, какими мы выросли, не миновать бы нам хорошей взбучки! — воскликнул Санкити.

— Ну что ты говоришь, Санкити, — засмеялась о-Танэ. — У тебя такая прекрасная профессия. Ты можешь заниматься своим делом где угодно.

— Да, сейчас многие молодые люди пишут, — сказал Тацуо. Он сидел, скрестив ноги и по привычке поводя коленями. — Изящная словесность, — конечно, занятие интересное и почтенное. Плохо только, что заработка постоянного не дает.

— Не знаешь толком, что это такое: дело или развлечение, — в тон мужу заметила о-Танэ.

Санкити промолчал.

— Наш Сёта любит читать романы, — продолжала о-Танэ. — Я ему не препятствую. Пусть читает. Книги плохому не научат. Да и можно ли заставить молодежь жить, как мы, старики, живем. Но это, братец, совсем не значит, что мы уже никуда не годимся.

— Но и пользы в книгах мало, — заметил Тацуо.

О-Танэ взглянула на мужа и невесело улыбнулась.

— О-Сэн, позови брата, скажи, что чай подан, — сказала она дочери. О-Сэн пошла за Сёта в соседнюю комнату.

Санкити был всего тремя годами старше племянника. Но ростом тот уже перегнал дядю. Когда их видели вместе, то принимали за братьев.

Сёта вошел в гостиную. Тацуо, начавший что-то говорить, замолчал и строго посмотрел на сына. Сёта тоже не сказал ни слова. Недовольным, слегка высокомерным взглядом окинул комнату. В нише висела картина, писанная на шелку предком Тикуто — основателем аптекарского дела, унаследованного Тацуо. Его память благоговейно чтилась в семье. Каждый год в день поминовения усопших духу Тикуто подносили рисовую кашу с каштанами — его любимое кушанье, согласно семейному преданию. Дух предка был воплощен в иероглифах, выведенных его кистью. И казалось, он неизменно присутствовал в кругу своих потомков.

Дух, взиравший со стены на семейство, не вызывал у Сёта никаких эмоций. Молча выпив чай, он порывисто поднялся с места и поспешно покинул гостиную, где царили полумрак и унылое, неистребимое однообразие, от которого в сердце вселялась тоска и стремление вырваться на волю. Тацуо вздохнул.

— Санкити, я все собираюсь спросить тебя об одной вещи, — начал он неуверенным тоном. — Я видел у тебя серебряные часы. Откуда они?

— Вот эти? — Санкити вытащил из-за пояса часы и положил их на стол. — Это старинные часы. Посмотрите, что выгравировано на внутренней крышке.

— Видишь ли, — преодолевая неловкость, продолжал Тацуо, — когда Сёта уезжал в Токио учиться, я подарил ему золотые часы, чтобы его, упаси бог, не приняли там за голодранца. Летом он вернулся с другими часами, серебряными. Я спрашиваю: а где твои часы? Поменялся, говорит, на время с приятелем. А теперь эти самые часы я вижу у тебя за поясом.

— Это часы Содзо, — рассмеялся Санкити. — Он дал мне их поносить. Я думаю, что Сёта одолжил их у него на лето, а потом вернул.

Тацуо и о-Танэ переглянулись.

— Мне и тогда все это показалось довольно странным, — проговорил Тацуо.

— Наш Сёта, видно, научился говорить неправду, — глубоко вздохнула о-Танэ. — Вот от Санкити я никогда не слыхала ни одного слова лжи.

Но правдолюбец Санкити не видел ничего дурного в том, что золотые часы сперва превратились в серебряные, а потом и вовсе исчезли. Вполне естественная вещь в жизни молодого человека. Тацуо же был на этот счет иного мнения.

— Что с ним будет дальше? — с тревогой проговорила о-Танэ, раскуривая длинную трубку. — Мечется он. Себя никак не найдет. Не понимаю я собственного сына.

— Ты напрасно за него волнуешься, — заметил Санкити, дымя папиросой. — Яс ним много разговаривал, и у меня сложилось о нем хорошее впечатление. Правда, его суждения бывают иногда слишком смелыми. Ну, да от этого человек только интереснее.

— Это, конечно, верно, — согласился Тацуо.

— Что будет, если он не переменится? Ты ведь знаешь, Санкити, дому Хасимото нужен наследник, — сказала о-Танэ. — Отец так беспокоится. Все остальное у нас в порядке. Торговля, слава богу, идет хорошо. Лекарств продаем гораздо больше, чем раньше. Если так пойдет дальше, дом Хасимото будет богатеть и процветать. Одно нас с отцом тревожит — Сёта. — И, понизив голос, она прибавила: — Говорят, у него появилась девушка.

— Это естественно, — оправдывая племянника, возразил Санкити.

— Ты не дослушал до конца, а уже защищаешь его, — рассердилась о-Танэ. — Молодые не всегда бывают правы.

— А эта девушка здешняя? — спросил Санкити.

— Здешняя, — ответила о-Танэ. — Это-то и плохо.

О-Сэн скучала. Она то вставала из-за стола, то опять садилась, прислушиваясь к беседе родителей с дядей. Молча улыбалась.

— Ты понимаешь, о-Сэн, о чем мы говорим? — участливо спросила о-Танэ.

— Понимаю.

— Ну и отлично, — улыбнулся Тацуо.

— О-Сэн бывает трудно следить за разговором. Но зато сердце у нее золотое, — сказала о-Танэ брату.

— О-Сэн милая девушка, — ласково взглянул на нее Санкити.

— Прямо не верится, что стала взрослой. Так жаль ее. Придется купить ей домик, выделить имущество. И она будет жить себе, ни в чем не нуждаясь. Ведь это в конце концов самое главное.

— Зачем же сразу отделять о-Сэн? Надо сперва подыскать ей жениха.

— Ах, дядя! Что это вы говорите! — закраснелась о-Сэн и, смеясь, выбежала из гостиной.

Вошла о-Хару и сказала, что ванна готова. Тацуо пошел первый смыть с себя заботы и усталость нескольких дней.

— О-Сэн, пойдем делать прическу, — позвала о-Танэ дочь и, захватив зеркало и набор гребней, аккуратно уложенных в ящичек, пригласила в соседнюю комнату парикмахершу, дожидавшуюся в столовой.

— Извини, Санкити, — сказала она брату, усаживаясь перед зеркалом. — Может, ты пойдешь посмотреть мой цветник? Сейчас так хороши хризантемы.

Санкити вышел во двор. Между двух больших камней начиналась тропинка и вилась дальше по саду. Санкити стал по ней прохаживаться, время от времени поглядывая на дом. Внимание его привлекла парикмахерша, энергично размахивавшая руками. Он стал с удивлением наблюдать за ней. О-Танэ заметила удивление брата и рассмеялась.

— О, эта женщина руками может рассказать все, — сказала она Санкити, подошедшему к окну. — Она только что говорила мне про наших гостей из Токио.

О-Танэ жила, запершись в четырех стенах, но благодаря глухонемой парикмахерше знала все местные новости. Парикмахерша замечала то, что другим никогда бы не заметить, и делилась всем виденным с о-Танэ. Вот и сейчас, выставив вперед указательный палец с мизинцем и поднеся рога ко лбу, она рассказывала ей что-то, по всей вероятности, очень интересное и беззвучно смеялась.

Солнце клонилось к закату. Тацуо и Санкити, захватив с собой пепельницу, вышли на веранду, где было прохладнее. Попыхивая папиросами, они вели неторопливый разговор о всякой всячине. Из дому вышел старший приказчик и подсел к ним. О-Сэн и о-Хару вынесли из кухни столики. Пришла о-Танэ.

— Посиди с нами, — обратилась она к Касукэ, ставя перед ним столик. — Сегодня хозяин решил отдохнуть, побыть с гостем. Правда, никакой особенной закуски к вину не будет, разве что свежая рыба.

Касукэ привычно склонил свою лысую голову.

— С удовольствием исполню обязанности виночерпия, — ответил он, садясь за столик. Он был в переднике, вся его поза выражала скромность и смирение. И все-таки сразу чувствовалось, что в его жилах течет кровь самурая. Он взял бутылку и большими смуглыми руками разлил вино.

Разговор сам собою перешел на молодого хозяина. О-Танэ то и дело приходилось отлучаться на кухню, где готовился ужин. Но она тут же возвращалась: будущее сына очень беспокоило ее.

— А может, просто женить его на этой девушке? — спросил Санкити, которого жизнь в столице освободила от предрассудков.

— Ну нет, этому не бывать, — резко возразила брату о-Танэ. — Ты, Санкити, не понимаешь в наших делах ничего, а лезешь со своими советами.

— Э-э, видите ли, — начал Касукэ, глядя на Санкити покрасневшими от вина глазами. — Дело в том, что эта девушка из плохой семьи. Может, я и ошибаюсь, но, кажется, ее родители тайком подбивают молодых людей на этот брак.

По лицу о-Танэ пробежала какая-то тень, но она ничего не сказала.

— И вообще это люди не нашего круга, — продолжал Касукэ. — Дому Хасимото нужна другая невестка.

Вечерело.

Тень от сопки легла на крышу дома, затушевала часть двора и стену белого амбара, возвышавшегося на склоне, дотянулась до каменной ограды с навесной решеткой, на которой цвели тыквы горлянки. Выше, за оградой, маслянисто чернел участок невозделанной земли, где в давние времена предки Хасимото обучались артиллерийскому искусству.

Окончив работу на огороде, по ближнему склону спускался с мотыгой на плече старик крестьянин. Долину наполнил звон монастырского колокола, возвещавшего время вечерней трапезы.

Тацуо сидел на веранде и любовался садом. Он налил вина гостю и приказчику Касукэ, за его верную службу, и себе для бодрости.

— Где бы найти невесту для молодого хозяина, — вздохнул Касукэ, принимая из рук Тацуо чашку с вином и ставя ее на стол. — Чтобы из хорошей семьи была. Тогда и тужить не о чем. От этого зависит будущее благополучие дома Хасимото.

— Нет такой невесты, — сокрушенно проговорила о-Танэ.

— Во всей округе не найти невесты? Да этого не может быть, — рассмеялся Тацуо.

О-Танэ стала перебирать по пальцам всех девушек на выданье. Их оказалось много, но все были недостаточно хороши для ее сына.

— Пожалуй, самая подходящая невеста в Иида, — сказала она, взглянув на Касукэ. — Прошу тебя, разузнай о ней поподробнее.

— Хорошо. Узнаю все, что возможно, — ответил Касукэ.

— А что там за девушка? — поинтересовался Санкити.

— Да как сказать. Ничего определенного мы пока не знаем, — уклончиво ответил Тацуо.

— Ее рекомендовали очень уважаемые люди, — пояснила о-Танэ. — Осенью Касукэ поедет торговать вразнос, заодно и разузнает об этой семье. Пойми, Санкити, выбор невесты — очень важное дело.

Эти люди думали прежде всего о благополучии дома, а уж потом о счастье детей.

На веранду никем не замеченная вышла о-Сэн. Села тихонько подле матери и стала слушать разговор. Когда о-Танэ спохватилась, дочери уже не было. О-Танэ заглянула в соседнюю комнату.

— Что с тобой, доченька?

О-Сэн молчала.

— Ну, о чем это ты загрустила? Когда о невесте говорят, нельзя грустить, — ласково говорила мать дочери.

— Что случилось, о-Сэн? — крикнул с веранды Санкити.

— О-Сэн очень впечатлительна. Чуть что — сразу в слезы, — ответила, обернувшись, о-Танэ.

Санкити ушел в свою комнату, сказав, что у него кружится голова. Следом поднялся Касукэ, пошел принимать ванну. В гостиной остались Тацуо и о-Танэ. Сёта еще не возвращался из города.

— Ты заметил, что Сёта с Санкити дружит, — сказала о-Танэ, взглянув на мужа. — Делится с ним всем.

— Да, это верно. Что ж, они и по годам подходят друг другу.

— Не знаю, как на твой взгляд, но мне кажется, Санкити хорошо влияет на Сёта.

— Пожалуй.

О-Танэ подошла к лампе и, откинув рукав, обнажила почти до плеча худую, бледную руку, покрытую красными пятнами.

— Знаешь, как чешется. Погляди!

— Ну, нельзя так сильно нервничать.

— Нервничать! Я просто умираю от беспокойства за Сёта.

Тацуо радовался приезду Санкити. У него не было родных, и к братьям жены он относился, как к своим собственным. С приездом Санкити в доме появился человек, с которым обо всем можно было поговорить. Но чем больше они говорили, тем сильнее тревожился Тацуо за судьбу сына.

Тацуо вспоминал свою молодость. Он уже давно не возвращался мыслями к прошлому. И вот теперь, думая о сыне, он вспоминал себя. Отец умер, когда Тацуо был еще совсем молод. Дела вели три приказчика, такие, как Ка-сукэ. Их тогда называли рецептарами. Дом благодаря их стараниям процветал. Сам Тацуо не вмешивался ни во что. Обуреваемый честолюбивыми мечтами, он покинул родные места и поселился в Токио. И все-таки жизнь заставила его вернуться. Он приехал назад в затерянный в горах городишко с молодой женой и постаревшей матерью. Но сколько он пережил, прежде чем переступил порог отчего дома! Испытал он и большую любовь, и горечь разочарования. Прошел сквозь все соблазны большого города. И понял, что нет ничего на свете прочнее дела, созданного стараниями отцов и дедов. Дом предков был надежным убежищем от житейских бурь и невзгод. Получив от управляющего ключи, Тацуо принялся хозяйничать. А хозяином он оказался дельным, способным. И тогда-то впервые почувствовал он благоговейный трепет перед мудростью предков. «Сёта напоминает мне мою молодость, — думал Тацуо. — Но он еще более безрассуден. И это его безрассудство может стоить нам слишком дорого». Мысль о том, что сын совсем вышел из повиновения, не давала ему покоя. Расстроенный, он в этот вечер ушел к себе раньше обычного.

Когда весь дом заснул, о-Танэ с фонарем в руке тихонько вошла в комнату гостей. Санкити и Наоки крепко спали. Постель Сёта была пустой. О-Танэ вышла во двор, приблизилась к воротам, но запирать их не стала. Оставила незапертой и входную дверь, Ведь любимого сына еще не было дома.

2

И в этом городке, раскинувшемся в зеленой долине, которую со всех сторон обступали поросшие густыми лесами горы, выпадали дни, когда лето давало о себе знать.

Целые дни проводил Санкити за письменным столом, воссоздавая на бумаге свои замыслы. О-Танэ делала все, чтобы разнообразить жизнь брата, погруженного в работу. Освободившись от домашних дел, она показывала ему старинную керамику, покрытые лаком безделушки и другие интересные вещицы, которые передавались в семье от поколения к поколению.

Как-то, взяв большой, ключ, она повела Санкити к амбару. Загремел замок, медленно отворилась массивная дверь, и о-Танэ ввела брата внутрь. Поднялись на второй этаж. Помещение удивило Санкити своими размерами. Ставни одного окна были открыты, яркие лучи солнца освещали поставленные один на другой ящики с книгами и ветхую домашнюю рухлядь. О-Танэ отворила ставни на других окнах.

— В этом сундуке лежало приданое бабушки, а вот в том — мое, — сказала о-Танэ. Заметив, как загорелись глаза Санкити при виде книг, она вышла, предоставив ему рыться в ящиках.

Санкити стоял перед ящиками, внимательно их разглядывая. Вспомнил он, как однажды летом, когда еще был цел старый дом, он приехал туда и занялся отцовской библиотекой. Книг у отца было гораздо больше, чем у Хасимото. Там он нашел тогда труды дорогих его сердцу Мотоори^1 и его последователей, книги, посвященные «Манъёсю»[2] и «Кодзики»[3], книги по истории Японии и Китая, томики японской поэзии.

Санкити стал рыться в ящиках. Тут были труды по военному искусству, книги сутр, неизвестно как попавший сюда Ветхий завет на древнекитайском языке. В большой открытой корзине, стоявшей под окном, Санкити нашел кипу брошенных в беспорядке толстых тетрадей; иероглифы на обложках были выведены рукой Тацуо. Санкити раскрыл первую тетрадь. Это были дневники его зятя.

Записи относились к тому времени, когда семья жила в Токио. Санкити прочитал несколько страниц, и давно забытые картины детства ожили перед ним. В доме сестры часто собирались гости. Пили вино, беседовали. Чаще других заглядывал отец его друга Наоки. Он любил петь, его любимой песней была «Наканори из Кисо». Тацуо подпевал ему. Красивый, чистый и гибкий был тогда у Тацуо голос. Сколько песен было спето друзьями вместе! Тацуо не описывал в подробностях события тех лет, зато его дневник подкупал своей искренностью, от его страниц веяло ароматом прошлого.

В амбаре было тихо.

Сквозь знойное марево полуденной жары трава в саду за окнами казалась опаленной огнем. Облокотившись на подоконник, Санкити думал о том, кто мог разворошить до него эту корзину. Конечно, Сёта. Он, верно, не раз забирался сюда и тетрадь за тетрадью читал отцовский дневник. Ему открывалась далекая жизнь, полная поисков, падений, счастья, невзгод.

Санкити затворил за собой тяжелую дверь и по каменным ступеням спустился вниз. Решетка, оплетенная виноградом, и крышка колодца отбрасывали на плиты двора густую тень. С высокой, увитой плющом каменной ограды, которая тянулась за амбаром, падали прозрачные, чистые капли воды.

В этот затененный уголок о-Сэн принесла таз и стала стирать. О-Хару носила из колодца воду. Служанка на первый взгляд казалась хмурой, неразговорчивой. На молодого приказчика и подмастерьев она смотрела сурово и свысока. Они должны были помнить, что она не простая служанка. Но, оставаясь в обществе своей госпожи, она преображалась. И было нетрудно заметить, что в ее жилах течет горячая кровь.

Перебросившись с о-Сэн двумя-тремя словами, Санкити остановился у колодца. Подошел Сёта. Руки у него были в земле, значит, опять копался в огороде. Увидев о-Хару, он попросил ее полить ему на руки. Щеки у девушки зарделись. Стоящая рядом о-Сэн смотрела на молодых людей безучастным взглядом.

Сёта вымыл руки. Весело переговариваясь, дядя и племянник пошли к дому.

Их обогнала о-Хару с ведром в руке. Проковылял мимо старик крестьянин, почтительно взглянув на молодого хозяина. Его взгляд, казалось, говорил: «Господин, вы не должны поддаваться влечениям молодости. Столько людей зависит от вас. Они надеются, что вы своим умением и прилежанием умножите благосостояние дома, и чада и домочадцы будут счастливы и спокойны за свою судьбу, а среди них и бедный старик, всю жизнь работавший не покладая рук»,

Сёта преисполнялся важности, когда видел, с каким почтением к нему относятся. Вместе с тем он чувствовал раздражение. «Почему я не могу все бросить и уехать, как другие? — думал Сёта. — Все смотрят на меня так, точно ждут от меня чего-то, как будто я каждому чем-то обязан». Ему было тягостно в родном доме, где десятки глаз следили за каждым его шагом.

Дом Хасимото был построен как все деревенские дома. Сквозь заднюю дверь Сёта и Санкити попали в узкий внутренний дворик, оттуда в палисадник перед окнами лавки. Там они встретили дядю Наоки.

— Господин Савада тоже работает у нас, заготавливает оберточную бумагу, — сказал Сёта, обращаясь к Санкити.

Тщедушный старик посмотрел на Сёта так, точно и он хотел сказать: «Господин Сёта, не забывай, твои бабка и мать принадлежат старинной родовитой семье. Твой отец в молодости увлекался науками, и торговля совсем было захирела. Ты должен, не теряя времени, вооружиться счетами и навести в доме порядок. На тебе большая ответственность».

Видя вокруг себя такие взгляды, Сёта был готов бежать из дому куда глаза глядят.

Войдя в комнату, Санкити широко раздвинул сёдзи, чтобы видеть синевшие вдали горы. Сёта принес столик, поставил его посреди комнаты. Дядя с племянником сели и завели разговор.

Разговаривая с дядей, Сёта, как много раз прежде, почувствовал, что завидует ему. Завидует его положению вечного студента. Санкити приехал к ним в гости, он делает, что ему захочется; думает о том, о чем приятно думать. А он, Сёта, должен был бросить занятия в университете и приехать в эту глушь. Должен был отказаться от своих мечтаний. Его отец когда-то потерпел неудачу в науках. Само собой разумелось, что и молодому хозяину наука не нужна.

«Как можно одному жить в большом городе?» — это был самый веский довод родных. «Пропади пропадом этот дом, эта проклятая аптека», — все чаще думал Сёта.

В долине шумела бурная Кисогава. Но шум бегущей воды уже давно не трогал Сёта. Густые леса, набегавшие на городишко, вызывали у него тоску. Неужели он должен похоронить себя здесь? От этой мысли Сёта становилось жутко.

В комнату вошла о-Танэ.

— А я приготовила вам чай нэбу. Он такой душистый, — ласково улыбнулась она.

Чай нэбу составлялся из особых сортов листьев. В детстве Санкити очень любил его.

— Ну как, Санкити, нашел что-нибудь интересное в кладовой? — спросила о-Танэ.

— Да… Кое-что там есть, — неохотно отвечал Санкити.

О-Танэ почувствовала себя лишней и ушла.

Молодые люди заговорили о девушках. Санкити рассказал Сёта, что слышал о его сердечных делах от сестры. Ему хотелось, чтобы Сёта был откровенен с ним. Но Сёта обмолвился только, что очень жалеет девушку, о которой идет речь. А в глубине его души поднялось возмущение: как смеют они топтать его любовь?

Воцарилось молчание.

— У нас в городе молодежь разная, — проговорил наконец Сёта. — Одни целыми днями сидят дома, занимаясь только своими делами. Другие находят время и на развлечения. Вот среди них у меня есть приятели.

Отпивая ароматный чай и дымя папиросами, дядя и племянник вели неторопливый разговор. Сёта очень хотел заниматься каким-нибудь практическим делом. Живя в Токио, он изучал технику изготовления лаков, учился живописи, много читал. Этот юноша был наделен от природы жаждой знаний: он любил литературу и следил за всеми новыми книгами.

Санкити принес с собой рукопись. Сёта, разложив ее перед собой на столе, приятным, сильным голосом, напоминавшим голос отца, прочел несколько страниц вслух.

Как-то во время каникул, когда Сёта еще учился в Токио, он поехал к Санкити в Сэндай. Эта поездка навсегда осталась у него в памяти. Дядя снимал в Сэндае дешевую комнатушку на втором этаже захудалой гостиницы. Они часто ходили вдвоем к друзьям. Однажды ездили даже в Мацусима. В Сэндае Санкити закончил работу над одной из своих книг. Дядя и племянник долгими зимними вечерами читали рукопись вслух при тусклом свете гостиничной лампы. Обо всем этом вспоминал сейчас Сёта.

— Да, — сказал Санкити, — это было ночью под рождество. Меня пригласили на праздник в Иванума. Там я и увидел первый раз, как празднуют рождество в деревне, угощался рисовой кашей с овощами. Ночевал я у старосты христианской общины. Он был владельцем магазина. Утром я пошел прогуляться к реке. И дневным поездом вернулся в Сэндай. Захожу к себе в комнату, а ты уже меня ждешь…

— А помнишь, мы сидели в твоей комнате и слушали, как шумит море? — сказал Сёта.

— Да, хорошо было в Сэндае. Кругом виноградники, грушевые сады. У друзей можно было достать любую книгу… Когда я приехал туда, у меня было такое чувство, точно кончилась ночь и занялось ясное утро… До Сэндая я жил как среди мертвецов. — И, глубоко вздохнув, Санкити добавил: — Я даже удивляюсь сейчас, как у меня хватило сил все это вынести.

Сёта внимательно слушал дядю.

— Там я почувствовал себя обновленным, — продолжал Санкити. — Столько родилось замыслов, захотелось писать.

— А у нас есть твоя книга, которую ты написал в Сэндае.

— Послушай, Сёта, и у тебя, и у меня все впереди, — сказал Санкити, уловив в тоне юноши грустную нотку. — Я ведь тоже еще молод. Надо начинать жить заново.

В комнату вошел Наоки с большим букетом полевых цветов. Вид у него был немного усталый.

— Ты откуда, Наоки? — спросил Санкити.

— Я гулял по берегу реки, далеко забрался, — ответил тот.

Сёта принес стоявшую в нише вазу и поставил в нее цветы.

— Ни-сан, — обратился Наоки к Санкити, — моя сестра Ямаваки приглашает вас в гости. Но говорят, что вы не любите выходить из дому.

Санкити ничего не ответил, ему не хотелось ни с кем знакомиться в этом городе.

Откуда-то снизу, из долины, послышались звуки колокольчиков.

— Это процессия молящихся, — оживился Сёта.

Люди, поднимавшиеся в гору, предвкушая конец пути и близкий отдых, прибавили шагу, и колокольчики, привязанные к поясам, зазвенели еще сильнее. Сёта вышел на веранду.

Был праздник. В доме Хасимото в этот день не работали. Ворота и вывеска были украшены черными опахалами, которыми обычно гасят огонь, и гирляндами красных и белых цветов. Наоки ушел праздновать к своим многочисленным родственникам. Ушел и Сёта. Приказчики и работники, надев новые кимоно, тоже разбрелись кто куда. Улица кипела весельем, а в доме было тихо и сонно.

О-Танэ заглянула в комнату Санкити.

— У тебя нет с собой хаори? — спросила она у брата, увидев, что тот одет, как в будний день. — Я возьму для тебя у Сёта праздничное монцуки. Сегодня мимо нашего дома понесут паланкин из храма. Мы все выйдем смотреть.

— Как-то неловко выходить на улицу в праздник в чужой одежде.

— Что же тут неловкого? Ты ведь не у себя дома. Приехал в гости, ничего лишнего с собой не взял.

— Мне все равно, в чем выходить, но если ты считаешь, что так будет лучше, то я надену монцуки.

О-Танэ пошла к двери, но Санкити остановил ее.

— Что-то со мной творится, сестра. Сны странные снятся. Если у тебя есть шафран, завари для меня немного.

— Конечно, есть; что другое, а это найдется. Сейчас принесу. Когда матушка была жива, она иногда поила меня шафраном. Это питье для женщин, не для мужчин. Но и мужчинам бывает полезно его попить, — говорила она.

— И у мужчин иногда кровь начинает играть, верно?

О-Танэ ушла и скоро вернулась, неся в руках мешочек с лекарственной травой, чашку воды и монцуки, на котором был вышит герб торгового дома Хасимото. Положив красные лепестки шафрана в чашку с водой, она протянула ее Санкити.

— Расскажи, какие ты видишь сны? — попросила о-Танэ.

— Очень плохие, — ответил Санкити. — Один мой приятель рассказывал, что видит во сне красивые пейзажи. А мне все больше женщины снятся.

— Фи, глупости какие, — поморщилась о-Танэ.

— Что же делать, сестра?.. Поэтому я и попросил шафран.

— И ты видишь какую-нибудь знакомую девушку?

— В том-то и дело, что нет. Вижу я ее босиком. Бежит она за мной, а я от нее. Из сил выбиваюсь. Заскочил в какой-то сад, а деревья там часто-часто посажены. Я между деревьями и застрял. Стараюсь вырваться и не могу. А она вот-вот настигнет меня. К счастью, на этом месте я проснулся… Весь в поту.

— Ничего другого, конечно, вашему брату и не может присниться, — рассмеялась о-Танэ.

В комнату вбежала о-Сэн.

— Паланкин несут… Уже совсем близко, — крикнула она.

Женщины вышли за ворота. Весь городок был виден отсюда как на ладони. Голубая змейка Кисогавы делила его на две части. Санкити надел монцуки Сёта, несколько длинноватое, и вместе с Тацуо спустился вниз, к шоссе.

Когда процессия прошла мимо дома, о-Танэ позволила дочери со служанкой пойти посмотреть на гулянье, а сама вернулась в дом.

У входа в лавку стоял подручный Косаку. Прислонившись к косяку двери, он что-то тихо наигрывал на сякухати. Но и он скоро ушел. Во всем доме осталась одна о-Танэ. Тишина стояла как в монастыре. О-Танэ пошла в столовую, села у очага и стала ждать возвращения домочадцев.

На праздник съезжалась молодежь не только из соседних, но и из дальних деревень. Городок жужжал, как потревоженный улей. Но и в этот день всеобщего веселья о-Танэ почитала своим долгом оставаться дома и охранять семейный очаг.

О-Танэ сидела в столовой и вспоминала своего отца. Она часто вспоминала его. Когда-то дом Коидзуми Тадахиро находился в десяти ри от дома Хасимото. В другом конце долины. Там прошли детские годы о-Танэ. Ее отец был грузный человек, всегда носивший отутюженные таби. Он целые дни просиживал за письменным столом у себя в библиотеке, в которой росли пионы — его любимые цветы. Когда у него уставала спина, он звал о-Танэ и просил ее помассировать ему плечи. Тадахиро учил дочь каллиграфии, воспитывал в ней прилежание, бережливость, трудолюбие, любовь к ближнему. Внушал, что целомудрие украшает женщину; объяснял, в чем состоит ее долг.

И вот женщина, имевшая такого отца, сама стала матерью. У них с Тацуо есть сын, любимый сын Сёта. Но разве он слушает советы и внушения отца с матерью? С грустью и тревогой думала о сыне о-Танэ…

Во двор вбежал, напевая, мальчишка, возбужденный, с сияющими глазами, жестами и голосом подражая носильщикам паланкина. Схватил ковш и жадно выпил холодной воды. Вскоре вернулся Санкити. О-Танэ наготовила к празднику много вкусных вещей и теперь всех угощала. В столовую влетел Сёта, едва переводя дух.

— Мама, дай что-нибудь попить. Совсем горло пересохло. Только что разобрали паланкин. И феникса уже сняли. Вот когда начнется настоящее веселье. Ну, и погуляю я сегодня!

— Ты бы хоть поел немного, Сёта, — проговорила о-Танэ.

— Ну как, дядя, посмотрел? — повернулся Сёта к Санкити. — Понравился тебе деревенский праздник? Нрав у нашего бога грубый. Поэтому и несут его в таком паланкине. Потом в храмовой роще разнесут паланкин в щепки. А на следующий год строят новый, попроще, даже дерево не красят. Вот какие дела. А смотреть на эту забаву и бородатые дядьки выходят, завязав лицо полотенцем.

Напившись, Сёта снова исчез.

Опять пробежал мимо с веселой песенкой служка с косынкой на шее. Увидев его, Санкити почувствовал, что не усидеть ему сегодня дома возле сестры.

Совсем стемнело. Городок словно утонул в море веселья. Ярко светились в темноте бумажные фонарики, толпы мужчин и женщин сплошным потоком двигались по узким улицам. Слышался треск, удары — это разбивали паланкин. Парни галдели, каждый старался перекричать другого. По берегу реки прохаживались девушки, они громко пели, взявшись за руки, чтобы не потерять в толпе друг друга. Те, что похрабрее, заговаривали с незнакомыми парнями.

В толпе сновали торговцы всевозможной снедью, надеясь в этот вечер вытянуть как можно больше у подвыпивших гуляк.

Наглядевшись на празднество, Санкити присоединился к процессии, несшей остатки паланкина. Он тоже взялся было за деревянные ручки и что-то приговаривал и кричал вместе со всеми. Но идти босиком было неудобно, тем более что приходилось спешить, чтобы поспевать за идущими впереди. Через несколько минут пот лил с Санкити градом. Он отстал от процессии и вернулся домой. Вымыв ноги, он в изнеможении опустился на циновку.

— Это ты, Санкити? — спросила о-Танэ, входя в гостиную и обмахиваясь веером. — Я тоже, пожалуй, прилягу. Давно мы с тобой не говорили вдвоем.

О-Танэ стала перебирать родных, живущих в Токио. Жаль, что у Минору плохо идут дела, а от Морихико что-то долго нет писем. Как здоровье Содзо? Санкити слушал сестру молча. И наконец, как всегда, о-Танэ заговорила о сыне.

— Он ведь совсем еще мальчик, — сокрушалась она. — Того и гляди, выкинет какую-нибудь глупость. А вдруг там родится ребенок? — Ей казалось, что эта процессия, стук барабанов, смех, эти огни, шум, веселье завлекут ее бесценное чадо в сети разврата.

«С кем он теперь? Куда пошел? Разумные доводы матери бессильны перед сладостным шепотом женщины», — думала о-Танэ.

— Я говорила ему, что и отец его не раз попадал в беду из-за женщин… Он должен помнить об этом. Чтобы добрые люди не показывали на него пальцем.

Санкити все молчал.

— Ты знаешь, какой хороший человек Тацуо. Какой он добрый, мягкий. Все свободное время проводит за книгами. Его так уважают соседи. А вот родительские обязанности он выполняет плохо. Да и что он может сказать сыну, когда сам в молодости так беспутно вел себя. Теперь-то он совсем другой стал. Работает не покладая рук. Не будь он таким легкомысленным в прошлом, и сын бы у него был другой.

О-Танэ замолчала. Ей было стыдно даже перед родным братом осуждать своего мужа. Ведь отец учил ее никогда не открывать душу другому человеку.

— Видно, в роду Хасимото это наследственная болезнь, — шепотом проговорила о-Танэ. Больше о своем муже она не сказала ни слова.

«Бум, бум…» — стучали внизу в долине по паланкину. Шум не утихал до поздней ночи. Казалось, гудела сама земля.

Наоки прогостил у Хасимото месяц. Он любил ботанику и целыми днями бродил по горам, собирая цветы и травы, которые росли только здесь. Он составил превосходный гербарий.

— Это мой подарок Токио, — сказал он, уезжая из Кисо. Санкити остался у сестры дописывать книгу.

На другой день после отъезда Наоки был праздник поминовения усопших.

В доме Хасимото поклонялись алтарю предков, придерживаясь синтоистского, а не буддийского ритуала. о-Танэ отмечала в этот день вторую годовщину смерти матери. С годами она придавала все больше значения обряду поминовения.

И вот случилось невероятное: о-Танэ вышла за ворота дома и вместе с Санкити отправилась на кладбище. О-Сэн осталась дома стряпать. Обед сегодня полагался постный, из овощей. Она села в кухне за стол и стала чистить тыкву, только что принесенную с огорода, стараясь все делать так, как сказала мать.

Тут же на кухне суетилась о-Хару.

— Как тебе идет эта прическа, — сказала о-Сэн, взглянув на служанку.

— Тебе нравится? — обрадовалась девушка. — И у тебя волосы лежат очень красиво.

О-Сэн улыбнулась. Она уже очистила тыкву. Теперь надо было нарезать ее кусочками. Девушка вздохнула. Она не знала, какой величины должны быть куски. Отрезала тоненькую дольку, повертела в руках, потом отрезала другую — потолще. Что теперь делать? Руки у о-Сэн задрожали, на глаза навернулись слезы.

О-Хару не замечала мучений о-Сэн. Она была занята своим. Легко и беззаботно было у нее на душе. Весело работать в новом кимоно и новом переднике. Весело думать, что вечер сегодня свободный, можно пойти к тете, поболтать о том, о сем.

О-Танэ вернулась с кладбища. Войдя в кухню, она увидела полные слез глаза дочери и порезанный палец. Кровь капала на тыкву.

— Сердце мое так и чувствовало, что в доме что-то неладно! — всплеснула руками о-Танэ. — Девочка ты моя! Я все сейчас сама сделаю. Ах, это я во всем виновата. Я должна была хорошенько тебе объяснить.

О-Сэн растерянно смотрела на мать.

— Вытри палец концом рукава, — волновалась мать. — Я очень хотела, чтобы ты сегодня повеселилась. Ты такая красивая сегодня, так хорошо причесана. А тут, на тебе — порезала палец. Вот беда-то! — В кухню вошел Санкити. — О-Сэн совсем как дитя малое. Глаз да глаз за ней нужен, — обратилась она к нему. — Ты послушай, что недавно было. Пришли как-то к Сёта товарищи. Стали играть в карты. Ямасэ — приятель Сёта — пригласил и о-Сэн поиграть с ними. О-Сэн обрадовалась, подбежала к ним, села рядом с Ямасэ да и обопрись рукой на его колени. Не понимает еще, что с чужими мужчинами нельзя себя вести как с братом…

Стемнело. Прислугу и работников отпустили посмотреть на пляску бон-одори. На черном небе сияли мириады звезд. Легкий ветерок обдувал лица людей, идущих к храму.

O-Хару, которой хозяйка позволила навестить тетю, выбежала из дому. Людской поток подхватил ее, и скоро она очутилась перед храмом, где юноши и девушки, взявшись за руки, водили хоровод и пели песни. Играла веселая музыка. Были здесь и девушки с фабрики из соседнего городка.

Возле о-Хару толкались парни, их лица были скрыты полотенцами. Девушка испугалась. Кто-то вдруг взял ее за руку. Она обернулась. Это был молодой хозяин. Они вместе с трудом выбрались из праздничной толпы.

Наступил сентябрь. Санкити закончил свою работу и стал собираться домой. В последние дни перед его отъездом Хасимото неожиданно получил письмо от бывшего соседа семьи Коидзуми, носившего ту же фамилию. Несколько лет назад тот усыновил второго брата о-Танэ — Морихико. Его дом был в нескольких ри от родного пепелища о-Танэ и ее братьев. Коидзуми писал: «Санкити скоро, наверное, поедет в Токио. Так ко мне ему заезжать не надо. Это будет удобнее и ему и мне».

— Ну и старик, — рассмеялся Тацуо, показывая письмо Санкити. — «Удобнее и ему, и мне». Ну до чего же скуп! А ты посмотри только, на какой бумаге он пишет, посмотри на конверт!

День расставания приближался. Санкити не знал ни минуты покоя. То и дело заглядывал кто-нибудь из соседей проститься. О-Танэ звала в столовую угостить его чем-нибудь особенно вкусным. Да и вещи надо было укладывать.

Накануне отъезда вся семья вместе с Тацуо собралась в гостиной.

— Кто знает, когда ты еще приедешь к нам? — вздохнул Тацуо.

Сели за столики. Санкити стал читать главы из написанной за лето книги. Все слушали почтительно, не отрывая от него глаз, и Санкити был очень растроган.

— Я каждый день буду вспоминать вас, — повторял он.

Потом пошли в столовую.

— Я все думала, что бы такое дать тебе с собой. И придумала, — сказала о-Танэ, подводя брата к столу. — Смотри, какой большой улей. Я, о-Сэн и о-Хару только что кончили выбирать из него пчел.

На столе лежал большой, в пять слоев, пчелиный улей. Дикие пчелы мельче домашних. И в здешних местах их мед считается лакомством. Санкити, когда был маленький, любил, увязавшись за взрослыми, бродить по лесу и искать ульи.

— Мама! Фотограф пришел! — крикнул из сада Сёта.

— Уже фотограф? А у нас столько еще дел! О-Сэн, иди скорее переодеваться. И ты, о-Хару.

— Касукэ! Иди к нам. Будем фотографироваться, — заглянул в лавку Тацуо.

Фотографироваться решили в саду, в который выходила гостиная. Собрался весь дом. Тацуо встал под большим раскидистым деревом, которое, как считалось, посадил его далекий предок.

— Женщинам лучше выйти вперед, — сказал Тацуо.

О-Танэ, о-Хару и о-Сэн сели в первом ряду.

— Дядя, — сказал Сёта, — вы наш гость, и ваше место вот здесь, в самом центре.

Но Санкити встал с краю, у большого камня, вокруг которого цвели хризантемы.

С гор спустилось белое облачко и повисло над головами собравшихся. Но когда все наконец приготовились, облачко растаяло, и с неба опять брызнули ослепительные лучи. Фотографировать было нельзя. Касукэ посмотрел на небо и вдруг сорвался с места, как будто вспомнил о чем-то.

— Касукэ, куда это ты? — удивилась о-Танэ. — Стой на месте. Видишь большое облако? Оно вот-вот будет над нами. И надо не упустить момент.

— А я никуда и не ухожу, — ответил старший приказчик.

Обойдя всех, он встал рядом с хозяином, где тень была особенно густой.

Наконец долгожданное облако заслонило солнце. Щелкнул затвор, и фотоаппарат запечатлел всех членов дома Хасимото: и самого хозяина, и подручного Косаку, и сына Касукэ — Ититаро.

В день отъезда вся семья с самого утра снова собралась в гостиной. Пришли проститься с Санкити и Касукэ с сыном. Санкити был уже одет по-городскому, в светлый, легкий костюм. Из гостиной все пошли в сад полюбоваться зацветавшими осенними пионами.

Из этого глухого уголка Санкити увозил рукопись новой книги. Она лежала на дне чемодана вместе с подарками Тацуо и о-Танэ… На страницах книги Санкити запечатлел события, чувства и мысли, которыми была полна его юность. Воспоминания прошлого больше не томили его. На душе было легко. Память освободилась для новых впечатлений.

— Хорошо, что ты навестил нас. Это ведь кажется только, что можно в любую минуту собраться и приехать. Редко удается в жизни делать, что хочешь, — сказала о-Танэ, глядя печальными глазами на брата.

,— Справедливые слова, — заметил Касукэ. — Сколько раз, Санкити-сан, вы были в наших краях с тех пор, как совсем отсюда уехали?

— Сколько? Первый раз, когда умерла бабушка. Это было очень давно. Потом приезжал хоронить маму… Ну вот и сейчас.

— Всего три раза за столько лет! — воскликнула о-Танэ. — Санкити уехал из отцовского дома, когда ему еще и восьми не было.

— Если бы старый дом был цел, он бы чаще навещал нас, — улыбнулся Тацуо.

С улицы донесся голос кучера. Повозка была заказана еще накануне вечером.

— Пора идти, — сказал Сёта. Взяв чемоданы, он направился к выходу.

— Я уж с тобой здесь прощусь, Санкити. Не сердись, — подошла к брату о-Танэ. — Большой привет передавай Минору. И будь здоров, дорогой.

Попрощавшись с о-Сэн и о-Хару, Санкити следом за Сёта вышел из дому.

— Я провожу тебя немного, — предложил Тацуо. Все трое спустились по каменным ступеням.

На дороге, у самого подножья сопки, уже стояла повозка с пассажирами, на которой Санкити предстояло добраться до ближайшей почтовой станции на перевале. Те, кто ехал дальше, должны были пересесть там в другой экипаж.

— Мы с Наоки добирались сюда от Куцугакэ пешком, — уже сидя в повозке говорил Санкити. — Ну и досталось же нам от слепней.

— Слепни, москиты… Они тучами вьются над дорогами, которые ведут в Кисо. Наверное, потому, что у нас лошадей много, — сказал стоявший рядом с повозкой Сёта.

В этой глуши не любили торопиться. Все уже было готово, а лошади не трогались с места. Санкити перебрасывался прощальными словами с Тацуо, Касукэ и другими работниками, окружившими экипаж.

Подождали еще немного, но желающих ехать больше не оказалось. Наконец кучер дунул в свисток и взял в руки вожжи. Повозка тронулась. Взобравшись на вершину горы, она поползла по дороге, щедро освещенной лучами утреннего солнца.

Санкити долго еще различал лица людей, с которыми прожил больше двух месяцев.

3

Минору, старший брат Санкити и о-Танэ, был дома, когда Санкити вернулся. Минору и Тацуо издавна дружили. Они были почти одних лет и относились друг к другу не так, как ко всем родным. Судьбы их были схожи: оба принадлежали к старинным обедневшим домам, оба были уважаемыми людьми в округе.

Правда, предки Минору были менее родовиты. Отец Тацуо был выходцем из самураев. Отец же Минору, Тадахиро, был крупный землевладелец, радевший о благосостоянии целой деревни, земли которой граничили с его поместьем. Тадахиро провел бурную жизнь. Гонимый честолюбивыми мечтами, он покинул дом, оставив семью на попечение старшего сына, и посвятил себя государственной службе. Минору было в то время семнадцать лет. Все хозяйство легло на его плечи. Он неукоснительно исполнял сыновний долг, прожив в деревне безвыездно до самой смерти отца. В ту пору он был уже членом уездного собрания и префектуры и пользовался заслуженным уважением в уезде.

Когда отец умер, он переехал в столицу и пустился во всевозможные коммерческие предприятия. Его стали преследовать неудачи. Одно за одним лопались все его начинания, в том числе затея с производством искусственного льда, всякий раз нанося большой урон его капиталам.

Дела одно время шли так плохо, что Минору очутился в долговой тюрьме. Никогда не забыть ему той минуты, когда после многих дней заключения перед ним открылась наконец тяжелая дверь тюрьмы, и он полной грудью вдохнул пьянящий ветер свободы, каждой клеточкой ощутил солнечное тепло. На траве блестели чистейшие капли утренней росы. Минору, как был в белых таби, побежал по ней. Вот когда с необыкновенной силой осознал он, как прекрасен, как дорог человеку этот бренный мир. У ворот тюрьмы его встретили братья Санкити и Содзо. Санкити дал ему сигарету. Минору выкурил ее в две-три жадные затяжки. Во всем мире не найдешь одного заключенного, который согласился бы даже за тысячу иен провести за тюремными стенами хоть один лишний день.

Выйдя из тюрьмы, Минору начал новое дело. Помог ему земляк, отец Наоки, который был крупным дельцом и имел большой вес на улице Дэмма-тё. Многие дела держались там на невидимых нитях его указаний. Желая помочь старому другу, он вложил в новое дело Минору довольно крупную сумму.

В дом Минору вела решетчатая дверь, над входной дверью на фронтоне красовалась вывеска с названием фирмы Коидзуми. В глубине небольшого дворика росло карликовое деревце, за которым ухаживал сам хозяин дома. Испив до дна горькую чашу бедности и унижений, Минору самому себе дал зарок — носить только хлопчатое кимоно — и решил во что бы то ни стало вернуть семье родовое имение: пашни, луга, лесные угодья. Этого требовала его собственная честь, этого требовала память предков. К тому же надо было расплатиться с долгами.

Сейчас мысли Минору были заняты браком Санкити. Партия была, на его взгляд, очень хорошая. Дело оставалось за Санкити. Его надо было как-то уговорить.

Санкити вернулся в Токио полный впечатлений деревенской жизни. С каким теплом и радушием относились к нему в Кисо! За два месяца он стал другом и советчиком семьи. С ним советовались даже о таком важном деле, как выбор невесты для Сёта. Войдя в прихожую токийского дома, он с грустью подумал, как неудобно и неуютно здесь жить. Маленькую комнатку налево занимал больной брат Содзо, который уже давно нигде не работал.

В углу гостиной спал грудной младенец. На веранде играла в куклы о-Сюн, племянница Санкити. Гостиная вела в столовую, дальше была кухня. Окошко на кухне выходило в проулок, сквозь бамбуковую штору виднелись дома напротив. На кухне стряпала о-Кура, жена Минору, и молодая служанка, девушка лет двадцати.

Время близилось к ужину. Минору сидел за столиком у самой жаровни и рассеянно слушал рассказ Санкити о жизни семьи Хасимото.

— Вот о-Танэ прислала подарок, — робко сказала о-Кура, протягивая мужу тарелку с запеченными в меду пчелами — изысканным деревенским кушаньем, которое привез Санкити.

Минору сурово относился к своим домочадцам. На людях он был мягок и тих, казалось, что он и комара не обидит. Зато дома он давал волю своему крутому нраву. Минору никогда не делился с женой своими планами, ни о чем не советовался. Он был такой с молодых лет и за долгие годы жизни, полной мытарств, нисколько не изменился.

— Как поживает о-Танэ? — спросила о-Кура, расставляя столики с едой.

Напротив Санкити сел Содзо, поджав под себя ноги.

— По-другому сядешь — еда в рот не полезет, — проговорил он. — Ох и давненько я не пробовал деревенской стряпни.

С этими словами Содзо принялся есть. Он не мог держать правой рукой хаси и управлялся левой при помощи ложки и вилки, купленных специально для него. Но и левая рука высохла так, что было страшно смотреть.

— Со-сан, у тебя, как всегда, хороший аппетит, — пошутил Санкити.

— Как всегда! — рассердился Содзо. — Ты удивительно вежлив, Санкити.

— Чего уж тут говорить, — вздохнула о-Кура. — Больной-больной, а ест — только удивляться приходится…

Содзо отнюдь не походил на бедного родственника, живущего из милости. Он никого не стеснялся, даже Минору. Минору укоризненно взглянул на него, но ничего не сказал. Он вообще почти не разговаривал с Содзо. «Где же мирный семейный очаг?» — эта мысль постоянно точила его сердце.

После ужина подали чай. Отхлебывая зеленоватую жидкость, Санкити начал было рассказывать о своей поездке.

— О-Сюн! — позвал дочь Минору. — Покажи дяде, как ты рисуешь.

О-Сюн ушла в гостиную и тотчас вернулась с альбомом для рисования и отдельными раскрашенными листами бумаги.

— Благодарение богу, о-Сюн ходит теперь каждое воскресенье к учителю рисования.

— Гм, начинать с орхидей! — удивился Санкити, перелистывая альбом. — В Европе иной метод обучения живописи. Ну, это ничего. Если о-Сюн любит рисовать, она непременно научится.

— Девочке больше пристало рисовать цветы, — заметил Содзо. — Ей вовсе не обязательно быть художницей.

Минору рассматривал рисунки дочери с нескрываемым удовольствием. Потом вдруг, захлопнув альбом, сказал, что хочет прогуляться, и тотчас ушел из дому. Он так и не поговорил с Санкити о сестре, о Тацуо. Он ничего не стал спрашивать, а Санкити, как младший брат, не мог сам заводить разговор.

В присутствии мужа о-Кура обычно не смела и рта раскрыть. Но стоило Минору уйти, как она тут же разговорилась. О-Кура, Содзо и Санкити были связаны тяжелой жизнью во время долгого отсутствия Минору. Само собой получилось так, что недалекая, слабохарактерная о-Кура и больной Содзо во всем полагались на Санкити.

— А ты уже поседела, — взглянув на голову невестки, сказал Санкити. О-Кура красила волосы, но они быстро отрастали и у корней были пепельно-серые.

— Минору говорит: крась себе на здоровье, только не при мне, — ответила о-Кура и, улыбнувшись, добавила, — да, вот я и стала старушкой. Это не очень-то приятно. Но чувствую я себя как в первые дни замужества.

— В первые дни замужества! Нет, ты просто восхищаешь меня! — воскликнул Содзо, насмешливо глядя на невестку.

— Нечего смеяться, — перебила его о-Кура. Она очень не любила Содзо, но в силу долголетней привычки разговаривала с ним, точно они были приятели.

— Послушай, Санкити, — начал Содзо, поглаживая левой рукой правую, которая была парализована. — Ну и комедия тут разыгралась без тебя. В один прекрасный день заявляется к нам какой-то господин в окружении многочисленной свиты, говорит, что он представитель богатого торгового дома Хатиодзи и хочет познакомиться с делом Минору. Ну, сейчас же на стол угощение. Поселился он в гостинице. И каждый день вел деловые беседы с Минору, понятное дело, в ресторане. Ну и началось: водка, гейши. Надо же расположить к себе человека. А что оказалось? Никакой он не представитель, а обыкновенный проходимец. Поел, попил вволю и исчез. И еще денег на дорогу у Минору вытянул, сказав, что по какой-то причине остался без гроша. Да, сильно оплошал Минору. А ведь при нем и Инагаки был. Идиотизм какой-то!

— Да, в более глупое положение мы никогда не попадали. У меня, как вспомню об этом, до сих пор все в душе кипит, — сказала о-Кура.

— Я ни во что не вмешивался, — продолжал Содзо. — Мое дело сторона. Но если так дальше пойдет, не представляю себе, что будет с домом Коидзуми.

— А как обстоит дело с машиной Минору? — спросил Санкити, чтобы переменить разговор.

— Я слышала, что она еще на заводе, проходит испытания, — ответила о-Кура.

— У нас очень большие долги. Вот и попадаем во всякие истории, желая умилостивить кредиторов, — вставил Содзо и, немного подумав, добавил: — Меня очень беспокоит Минору. Вдруг опять допустит какую-нибудь неосторожность. И опять нам придется охранять дом. Невеселое это дело.

Содзо страдал отрыжкой. Во время разговора он вдруг начинал причмокивать губами, жуя второй раз пищу, уже побывавшую в желудке.

Содзо мало что смыслил в делах, о-Кура и того меньше. Ничего вразумительного Санкити от них не услышал. Все рассуждения Содзо неизменно сводились к брюзжанию из-за мелочей: что-то больно роскошно жить стали, мебели сколько завели ненужной. О-Кура волновалась из-за служанки: та последнее время стала чересчур внимательной к своей внешности.

Разговор продолжался.

— Санкити, ты бы поговорил серьезно с Минору о делах, — попросила о-Кура. — Он меня совсем не слушает. Даже сердится, когда я о чем-нибудь его спрашиваю.

— И насчет того, что чересчур мы стали жить на широкую ногу, — вставил Содзо. — Ты посмотри, на что стал похож дом. В нишу повесили копию Бунтё. Копию! Лучше уж повесить картину какого-нибудь приятеля. Разве может сравниться копия с настоящей картиной!

Содзо посмотрел на Санкити. Во взгляде больного было страдание физическое и душевное.

— Я вот что тебе скажу: все в нашем доме напоминает этого фальшивого Бунтё. Кругом ложь. Вся жизнь пропитана ложью.

И Содзо дал волю расходившимся нервам.

— Будет тебе, Со-сан. Ты совсем как ребенок, сердишься из-за пустяков, — остановила о-Кура поток жалоб Содзо. Ей стало жаль мужа, который один нес на плечах бремя забот о семье. — Ты должен понять, что солидной фирме нужна и солидная мебель. Вот ты говоришь, живем на широкую ногу. А сколько раз ты сам отказывался есть пищу попроще… — И, повернувшись к Санкити, о-Кура добавила: — Ты ведь, Санкити, знаешь Минору. Если в доме гости, дорогие кушанья готовятся для всей семьи. Вот он какой.

— У меня только одна радость и осталась в жизни — вкусно поесть, — проговорил Содзо. Он закурил, придерживая папиросу левой рукой.

— А, Санкити! С приездом! — раздался в прихожей голос. В комнату вошел Инагаки, главный помощник Минору во всех делах. Он арендовал дом неподалеку от Минору.

— Я только что вернулся домой, переоделся и сейчас же к вам, — продолжал он, доставая из кармана портсигар. — Услышал, что Санкити вернулся. Надо, думаю, зайти повидаться. Я ненадолго. У меня уйма дел… Нужно еще съездить на фабрику… Потом в банк… Занят так, что дохнуть некогда.

— Не знаю, как уж и благодарить вас за все, что вы делаете для нашего семейства, — сказала о-Кура.

— Э-э, ерунда. Что об этом говорить! — бодро ответил Инагаки. — Вот заработает машина, иены к нам так и польются. Я уж подумываю, куда бы выгоднее поместить деньги.

— Ах, златоуст вы этакий! — засмеялась о-Кура.

— Да, приятные тебя посещают сновидения, — съязвил Содзо. — Ты уже, верно, забыл, какая веселенькая история с нами на днях стряслась. Театр — да и только!

— Это ты о чем? О Хатиодзи? — спросил Инагаки. — Давай лучше не вспоминать об этом.

— А мы как раз только что все рассказали Санкити. — опять расстроилась о-Кура. — Но, раз ты не хочешь, мы больше не будем об этом говорить. Только бы дела шли хорошо!

— Ах, сестра, можно ли так волноваться. Право не стоит. Минору знает, что делает. Он-то уж маху не даст! — В голосе Инагаки звучала непреклонная вера в деловые качества Минору.

О-Кура немного успокоилась.

Из гостиной вышла о-Сюн и остановилась возле матери. Она была в том возрасте, когда волосы на голове у девочек еще не все черные, особенно на висках. Каждое утро перед, школой о-Сюн шла в парикмахерскую, где ее причесывали.

— О-Сюнтян! А ты каждый день занимаешься с учителем рисования? — спросил Инагаки, обратившись к о-Сюн. — Я видел твои рисунки. Они очень хороши. Кто тебя учит рисовать?

— O-Сюн у нас еще совсем глупышка, — сказала о-Кура, любуясь дочерью. — Обижается, когда ей напоминают, что она родилась в деревне.

— Уж будет тебе, — толкнула о-Сюн мать.

— А знаете, — начал Инагаки, которому не терпелось поговорить о своей дочери, — когда я услышал, что о-Сюн учится рисовать, я решил учить свою дочь европейской музыке. Да, да, на фортепьяно. Это, знаете ли, исключительно благородный инструмент. Сямисэн или од ори не идут с ним ни в какое сравнение.

Инагаки остался верен себе и на этот раз: о чем бы ни заходил разговор, он непременно сводил его к достоинствам своей дочери.

— Я таких любящих отцов в жизни не встречал, — буркнул Содзо, когда гость ушел. — Человек он честный, но до чего же любит льстить, хоть уши затыкай!

Разница в годах у Содзо и Санкити была та же, что и у Санкити и Сёта. Ссоры, набеги на чужие огороды, веселые игры, жаркие сражения, разыгрывавшиеся высоко в горах — так начиналась их беспечная мальчишеская жизнь. Потом Минору взял братьев в Токио. Их привез Морихико, второй брат в семье Коидзуми. Он первый раз был в столице: приехал уладить спор из-за лесных участков в горах. Морихико бегал тогда по городу, надвинув на лоб бобровую шапку, такие шапки только что входили тогда в моду. В Токио Содзо и Санкити пошли в школу, но очень скоро Содзо из школы взяли и определили учеником в оптовую лавку торговца бумагой. Санкити часто навещал брата. Прибежав во двор лавки со свертком белья для Содзо, он просил вызвать брата. Содзо выходил, радостно улыбаясь, одетый в темно-полосатый фартук. Братья бежали в глубь двора, где были сложены одна на другую кипы бумаги, прикрытые рогожей. Спрятавшись между кипами и каменной стеной дома, они поверяли друг другу свои мальчишеские тайны.

Для Содзо, выросшего в деревне и привыкшего к обращению «господин Со», старшего приказчика как бы и вовсе не существовало. Как-то раз приказчик прикрикнул на Содзо. Обозлившись, Содзо схватил счеты и запустил ими в голову обидчику. Это был последний день его работы в лавке. Потом начались годы скитаний. В каком-то городке около Иокогамы он встретился с женщиной, наградившей его болезнью, от которой он страдает по сей день. Почти парализованный, еле волоча ноги, вернулся он к родным. Что он делал все эти долгие годы скитаний, какую вел жизнь — этого не знали даже его братья. Мать тогда еще была жива. Она иногда подшучивала над ним: «Ну вот, — говорила она, — в теле Содзо зацвела слива». Но вообще-то она очень жалела сына и говорила, что умрет спокойно, только если жизнь Содзо будет как-то устроена. Санкити остался теперь единственным человеком, которого Содзо любил и которому мог доверить свое сердце.

На другой день Содзо позвал Санкити к себе в комнату. Ему хотелось поговорить с братом, посетовать на жизнь, рассказать, как трудно ему было переносить летнюю токийскую жару. Но прежде он спросил Санкити, с какой добычей вернулся тот из Кисо. Санкити вынул из чемодана рукопись и протянул её брату. Это была его новая книга, написанная в гостиной дома Хасимото под плеск бегущих вод реки Кисогавы. Содзо почитал немного вслух, потом, закрыв рукопись, посмотрел на брата, точно хотел сказать: «Из всех братьев Коидзуми знаем в литературе толк только мы с тобой». Еле передвигая высохшие ноги, он пошел к столу.

Санкити оглядел комнату. В нише висела старомодная картина: крестьяне, кормящие птиц, — писанная в китайской манере художником, который родился в Кисо и рос вместе с отцом Минору. Скупые, сдержанные краски, позы людей, поглощенных своим занятием, — все это напоминало старый дом, когда еще был жив старый хозяин. Содзо достал из ящика стола листы бумаги и показал их брату. Это были стихи, написанные Содзо этим летом, когда Санкити гостил у сестры.

— Дни напролет я сидел над ними! Стиль здесь, конечно, не современный, но любопытно все же узнать твое мнение… В этой проклятой комнатушке была жарища, как в бане. С утра до ночи я никуда не выходил… Ты-то в это время в Кисо прохлаждался… Да, досталось мне нынешнее лето…

Содзо начал читать стихи. Но Санкити не очень-то внимательно слушал. Воображение рисовало ему картину: с трудом держа в зубах кисть и помогая себе рукой, которая не в силах была держать даже чашку, Содзо склонился над листом бумаги. Его трясет, точно в лихорадке, губы что-то шепчут, и на бумаге одна за одной появляются строки, полные сокровенных мыслей. Недуг Содзо отнял у него силы, но дух в нем был еще крепок. Он не мог жить в бездействии. Болезнь иссушила руки и ноги, но туловище оставалось здоровым, как ствол могучего дерева, устоявшего в бурю. Поэзия была стихией, питавшей его душу: когда он читал вслух, глаза у него начинали блестеть, выражая то беспредельное страдание, тоску, то возмущение и раскаяние, а то и холодную усмешку. Из больших его глаз лились слезы…

— Пока тебя не было, я многое передумал, — проговорил Содзо, отрываясь от стихов и вытирая лицо полотенцем, точно ему было жарко. — Никогда я еще так много не размышлял, как этим летом.

— Представляю, каково тебе здесь было, — внимательно поглядел Санкити на брата. — Но и в Кисо бывало довольно жарко… Хотя, конечно, такой духоты, какая бывает в Токио, не было ни разу.

— Здесь было настоящее пекло. Целыми днями ни ветерка. Я лежал вон там, у окна. Иногда весь день без движения. И я начинал думать. Вспоминал отца, мать…

В углу, почти на уровне пола, было маленькое оконце. Возле него и провел все лето Содзо, распластав на полу свое больное тело.

— В твое отсутствие я пересмотрел многое из того, что было написано отцом, — продолжал Содзо. — Достал кое-какие книги. Тебя они наверняка заинтересуют. Я все это отдам тебе. Может, пригодится для работы.

Окошко выходило в небольшой дворик, где росли кусты дикого чая. Этот дворик заключал в себе весь мир, доступный теперь Содзо. Ночью и днем все одно и то же. Раньше Содзо похаживал иногда к Инагаки поговорить о том, о сем. Но и это стало ему трудно. К Содзо же теперь никто не заходил. Его связи с внешним миром были порваны.

В комнату доносился шум улицы…

— Вот что, Санкити, я хотел бы сказать тебе. Только тебе одному, — продолжал Содзо. — Я не хочу больше жить. Мне невыносимо в этом доме, где я для всех обуза. Я многое передумал, пока ты был в Кисо. Были дни, когда я совсем ничего не ел. Но так уж устроен человек. Сколько ни думай о смерти, как ни ищи ее, а пока не пробил твой час, умереть нелегко…

Содзо говорил о смерти как о чем-то простом и привычном. Точно уйти из этого мира было для него то же, что выпить чашку чаю.

— Иногда кто-нибудь заботливо спросит: «Со-сан, как ты себя чувствуешь?» Да только меня не обманешь теперь. Они спрашивают о моем здоровье, чтобы узнать, долго ли я еще буду их мучить. Братья ненавидят меня, ждут не дождутся моей смерти. Ха-ха-ха… Пока еще, спасибо, дают есть. А перестанут давать — тем лучше.

«Одиночество и бесполезность существования — вот что гнетет его», — подумал Санкити.

Атмосфера в доме Коидзуми показалась ему нестерпимо тяжелой. Хотелось распахнуть ставни, увидеть небо. Да что толку? Распахнешь, и взгляд упрется в однообразный ряд домов. А перед домами вправо и влево улица, выходящая за городом на дорогу из Хонго в Юдзима.

Наконец Санкити получил от Тацуо письмо с фотографией. Все, кроме Минору, которого не было дома, собрались в комнате Содзо. Пришла жена Инагаки. Обычно веселая и добродушная, она сегодня была хмурой и неразговорчивой: поссорилась с мужем. Но посмотреть фотографию любопытно было и ей.

— Ой, посмотрите, как о-Танэ на отца похожа! — воскликнула о-Кура.

— Хм… действительно точь-в-точь отец, — согласился Содзо.

— У нее в жизни совсем другое лицо, гораздо мягче. А глядя на карточку, можно подумать, что это не она снималась, а отец, — сказал Санкити.

С фотографии смотрело торжественно-строгое, даже как будто суровое лицо о-Танэ. Таким вот и был старый Тадахиро. Но о-Танэ, в доме которой Санкити провел все лето, была на самом деле совсем другой.

— А Тацуо-то как постарел! — опять воскликнула о-Кура. — Тетя, взгляните-ка, — обратилась она к жене Инагаки. — Какая интересная пара, никогда не скажешь, что они одних лет.

— Вот она какая ваша сестра в Кисо, — откликнулась сидевшая рядом с о-Кура жена Инагаки.

— Что это Сёта как низко опустил голову, — продолжала о-Кура. — Пожалуй, лучше всех получилась о-Сэн.

— Какие наивные у нее глаза, — заметил Содзо.

Рядом с Тацуо стоял приказчик Касукэ. Смеясь, Санкити рассказал, как Касукэ в последнюю минуту стал выбирать самое затененное место: уж очень смешно блестела бы на солнце его лысина. На фотографии был виден просторный двор, усеянный крупными камнями, справа вверху белела стена каменного амбара, отчетливо получился залитый солнцем склон горы. От всего снимка веяло покоем и довольством сельской жизни.

— Вот где человек не знает никаких забот. Ах, было бы у нас побольше денег, — мечтательно проговорила жена Инагаки. — Скорее бы уж мы разбогатели…

— В самом деле, какая это жизнь! Качает нас, как поплавок, — вздохнула о-Кура.

О-Кура часто вспоминала родное селенье, старый дом Коидзуми, каким он был до пожара. И сейчас, разглядывая фотографию, она словно перенеслась на много лет назад. И начала рассказывать.

Слушая невестку, Санкити чувствовал, как в дальних уголках памяти стали обозначаться картинки безвозвратно ушедшего прошлого: вот старые ворота, возле них большая камелия, из плодов которой получалось превосходное масло; зал, где останавливался, как говорили, сам даймё, рабочая комната матери и невестки с ткацким станком. В доме было много просторных комнат. Из окон открывался вид на расстилавшуюся до горизонта равнину Мино. Окна отцовского кабинета выходили в сад, там росли сосны и много пионов… Когда вечера становились холодными, вся семья собиралась в большой гостиной, ели вкусные лепешки из земляных груш, в которые, по местному обычаю, добавлялась тертая редька. Потом, подбросив в очаг углей, так что дыхание огня обжигало лица, садились вокруг и слушали старого крестьянина. Он плел соломенные сандалии и рассказывал о таинственных огоньках, заманивавших путника в дремучем лесу… Дорогая, невозвратимая пора детства, теплый семейный очаг — грустно и сладостно воспоминание о вас.

О-Кура так увлеклась воспоминаниями, что добралась до самых истоков дома Коидзуми. Несколько сот лет назад, рассказывала она, туда, где теперь городок Кисо, пришла семья Коидзуми. Они распахали долину, засеяли ее. Выбрали на склоне горы место для селенья. Построили храм и часовню в честь бога, исцеляющего болезни. В те времена там жило всего три семьи: Коидзуми, оптового торговца и начальника провинции. Почти половина всей земли принадлежала семье Коидзуми. Они сдавали ее в аренду крестьянам, которые постепенно заселили склон горы. Так возникло селение, превратившееся со временем в небольшой городок. Когда о-Кура вышла замуж за Минору и стала жить в доме Коидзуми, ей не раз доводилось видеть, как в день Нового года крестьяне собирались у ворот поместья и кто-нибудь просил: «Господин, дай немного леса построить сарай». И старый господин отвечал: «Иди и руби. Пусть будет у тебя новый сарай». Вот в каком согласии жили, В праздники Тадахиро не скупился на угощения: сакэ текло рекой, пеклись горы лепешек. Рис толкли для них несколько вечеров. Поздравлять крестьян с праздником выходили сам старый Коидзуми и Минору. «А, поздравляем, поздравляем!» — говорили они.

О-Кура встала и гордо приосанилась, изображая свекра и мужа, как они выходили к крестьянам.

Это «А, поздравляем!» очень рассмешило братьев.

— Ну, что смеетесь! Так все и было, — сказала о-Кура. — Богатый был дом. Да все прожили, а что не прожили — раздали. Таков был обычай. И так было заведено в старом доме. Вот и мой муж до сих пор такой же. Тогда-то он был совсем молодой… Хотел уехать в столицу. Вся деревня стала упрашивать его остаться. Даже старостой выбрали. Он и остался. Тогда все жили для других. Если заболел у кого ребенок, старый Тадахиро спешил к старику, умеющему врачевать. А деньги из своего кармана платил. Сколько продали тогда земли, леса. А жить становилось все труднее. Минору пошел работать в уездное управление. Только нигде не умел он своей выгоды соблюдать. Как вспомнишь — убыток за убытком. Другой раз поручится за человека, а потом в ответе за него…

— Да… этот человек ничего лично для себя не выгадал, — медленно проговорил Санкити.

Вопреки обыкновению, Содзо в этот день чувствовал себя хорошо. Позабыв о болезни, он внимательно слушал невестку, ее рассказ взволновал братьев. Они чувствовали, как в них растет уважение к Минору, который из-за своей преданности старым обычаям и идеалам даже в тюрьме побывал.

Наконец и Минору вернулся домой. Следом пришел Инагаки. Услышав голос мужа, жена Инагаки вскочила, опрометью бросилась на кухню и оттуда через черный ход домой, сказав, что боится оставлять дочку одну,

— Э… моя дражайшая половина не заходила к вам? — спросил Инагаки, входя в гостиную.

— Да только что была здесь, — смеясь, ответила о-Кура.

— О, Инагаки-кун! Как ты мог выгнать жену из дому? Она приходила жаловаться на тебя, — пошутил Содзо.

— Нет… что вы, я не выгонял ее, — кисло улыбнулся Инагаки. И смиренным голосом, изображая самое кротость, прибавил: — Так, знаете ли, немного повздорили… В какой семье не бывает? А она вдруг так разошлась, что свою самую красивую шпильку на глазах у меня сломала. Шпилька, конечно, пустяковая вещь. Но все-таки это нехорошо.

— У вас есть дочка, вам нельзя ссориться, — увещевала Инагаки о-Кура с грустной улыбкой.

Посмотрев присланную из Кисо фотографию, Минору позвал Инагаки в гостиную. Надо было проверить счетные книги и обсудить дела. Когда Инагаки ушел, Минору позвал к себе Санкити и начал разговор о свадьбе.

Санкити пора было жениться. Все его друзья уже обзавелись семьями. Пришла и его очередь. Учитель Осима нашел невесту. Все переговоры, касающиеся свадьбы, взял на себя Минору. Он уже несколько раз встречался с Осима, и они долго обсуждали подробности предстоящей церемонии.

Юность Санкити была безрадостной, он испытал куда больше невзгод, чем его братья. Ему было совсем немного лет, когда Минору обанкротился и попал в долговую тюрьму. Сколько тогда Санкити пришлось пережить! Выпадали минуты, когда он думал: лучше умереть, чем так мучиться. Когда черная полоса в его жизни кончилась, скоропостижно умерла мать, делившая с ним все его беды. Многое передумал Санкити в те годы.

Санкити знал девушку, которую ему сватал учитель Осима. Правда, их знакомство, начавшееся лет шесть-семь назад, когда о-Юки было не больше пятнадцати лет, тогда же и кончилось. Одно лето с ней провела о-Кура в Босю. Так что семья Санкити имела о ней представление. У Санкити не было долгов, но у него не было и состояния. Он несколько раз отказывался от помолвки. Но учитель Осима уверил его, что родители девушки согласны выдать ее за студента. Окончательно сладить дело взялся Минору, и Санкити в конце концов целиком положился на брата.

— Я рада, что это о-Юки-сан. Санкити будет счастлив, — сказала вошедшая в комнату о-Кура.

— Учитель Осима говорил мне, что отец о-Юки очень хвалил ее, — заметил Минору. — Я сам ее не видел, но думаю, что отец зря хвалить не станет.

— Я хорошо знаю о-Юки, — сказала о-Кура. — Помните, я лечилась от бери-бери^4 в Босю? И о-Юки была там вместе со своей подругой и школьным учителем, который сопровождал их. Они жили в Босю около месяца. Тогда она была еще совсем девочкой. Я часто видела, как они бродили, вдвоем по берегу, собирали ракушки. Любо на них было смотреть, такие милые, веселые, воспитанные. Я одобряю выбор учителя Осима.

— Говорят, что он специально ездил к ним, чтобы обсудить дело, — сказал Минору. — Я слышал, что отец о-Юки человек со странностями. Но судьба была к нему милостива. И детям его не пришлось пережить, что пережили мы.

Минору еще долго рассказывал Санкити о невесте и ее семье.

— Вот, Санкити, пришла и тебе пора жениться… Быстро бежит время, — сказал он, смеясь.

Минору сидел на татами, скрестив ноги, перед массивным столом, сделанным из павлонии.

Обойдя сзади мужа, о-Кура выдвинула ящик. Послышался звон серебра. О-Кура взяла несколько монет и пошла на кухню.

— Неудобно заводить семью раньше старшего брата. Что-то Со-сан скажет.

— Не думай о нем, — раздраженно проговорил Минору. — Он должен понимать, что его песенка спета. О какой семье может мечтать эта развалина? Нужно смириться и достойно доживать свои дни. Сколько раз я говорил ему это… А он все не может понять.

— Как с ним могло такое случиться?

— Расплата за разгульную жизнь.

— Надо же ему было встретиться с такой женщиной…

— Сам во всем виноват. Ему винить, кроме себя, некого. Если бы он понял это. Но сердцевина у него с гнильцой от природы, вот что. Много нас, братьев. Да вот паршивая овца все стадо портит. Так часто бывает.

Минору не скрывал, какая тяжелая для него обуза больной и капризный брат Содзо. Этот распутник, упрямый, своевольный, вернулся домой, только когда где-то подцепил болезнь. У Минору были свои причины такого отношения к брату. Содзо явился после долгих скитаний совершенно опустившимся человеком. Минору как раз в то время был в тюрьме. Дом охраняли мать и о-Кура. А ведь о-Кура тогда еще была молода.

— Что может быть страшнее презрения братьев, — с тяжелым вздохом сказал Минору. — Если бы нашелся человек, который согласился бы взять к себе Содзо, я, не колеблясь, отдал бы брата на попечение.

Итак, жизнь вынудила Санкити расстаться с профессией литератора. Чтобы содержать семью, нужны были деньги, постоянный источник дохода. Санкити решил поискать место учителя.

Как-то раз Минору позвал Санкити к себе в кабинет: он хотел что-то показать ему. Вдруг на пороге появилась жена Инагаки.

— Санкити, — сказала она. — Мне надо поговорить с твоим братом. Это займет немного времени, разреши мне первой.

Вместе с Санкити она вошла в кабинет к Минору. По озабоченному лицу женщины Минору понял, что разговор будет серьезный.

— Я не хочу вмешиваться в ваши дела, — затараторила жена Инагаки. — Но сколько же еще, скажите на милость, мы должны ждать? Я не верю больше ни одному слову моего муженька.

— Ты о чем это? О нашей новой машине? — откашлявшись, прервал ее Минору. — Вот уж о чем можно не волноваться. Инженер нас не подведет.

— Машина, машина! Дело не в ней. Я только и слышу от мужа: фабрика, банк, Минору. Он с утра до ночи занят вашими делами. Надеется, что рано или поздно денежки к нему рекой польются. Но, по-моему, он уже и сам перестал в это верить. Мать к нему из деревни приехала, спрашивает его, что и как… Он выкручивается, придумывает всякие небылицы, а иногда и плачет…

— Если вам нужны деньги, берите в банке, там еще есть деньги. Я говорил Инагаки.

— За это большое спасибо. Но дальше-то как жить будем? Когда дело начнет приносить доход? — не успокаивалась жена Инагаки. — Вот что я пришла узнать! Если Инагаки узнает, хороший мне будет нагоняй. Ну да я не боюсь. Ведь все насущные заботы лежат на нас, женщинах.

Жена Инагаки, видя-, что Минору нахмурился, поговорила еще немного об о-Сюн, о своей дочери, и ушла в другую комнату к о-Кура.

На письменном столе лежал свадебный подарок. Осталось только перевязать его бело-красной праздничной лентой и отправить невесте. Минору развернул перед братом подарок.

— Ну, каков? Настоящий атлас! С подарком пойдет учитель Осима. Я сам выбрал.

— Зачем такой дорогой подарок! — запротестовал Санкити. Минору ничего не ответил, но взгляд его говорил: «Я все сделаю, как должно быть. Старший брат — хранитель фамильной чести».

С болью в сердце Санкити думал о том, что вводит брата в большие расходы. Он считал, что свадьба должна быть как можно скромнее. Обременять себя долгами во имя пресловутого понятия чести? Но Минору, конечно, и слышать об этом не хотел.

Как раз в это же время о-Сюн кончала начальную школу. В семье Минору только и было разговоров, куда определить о-Сюн учиться дальше. Санкити тоже подыскивал себе школу. Он узнал, что есть место в одной из гимназий в Киото. А тут пришло письмо от его бывшего учителя английского языка. Он приглашал Санкити преподавать у него в гимназии. Нужно было ехать в глухую провинцию, где жалованье учителя было совсем маленькое. Но Санкити решил ехать туда.

Когда до начала учебного года осталось несколько дней, Санкити стал собираться в дорогу. С той поры, как он вернулся из Сэндая, прошло около двух лет. И все это время он жил в семье старшего брата. И вот опять сборы. На этот раз он навсегда прощался с домом Коидзуми. Теперь у него будет своя семья. Он понимал, что нелегко ему придется, но с радостью смотрел в лицо будущему.

4

Через месяц после отъезда Санкити, Минору получил от учителя Осима телеграмму: Нагура вместе с дочерью выехали пароходом в Токио. Нагура звали отца девушки, которую сватали Санкити.

— Учитель Осима уверял меня, что они вот-вот приедут. Но я все не верил, пока своими глазами не увидел телеграмму. Теперь все в порядке… А то я очень волновался, — говорил Минору жене о-Кура, позвав ее в гостиную. Немедля послали за Инагаки. Через минуту тот был в доме Минору.

— О! К нам едет Нагура-сан? Пароходом, говорите? Нелегкое дело покрыть такое расстояние! — без умолку трещал Инагаки, едва переступив порог.

Радостная суета воцарилась в доме.

На столе Минору лежал листок с распорядком свадьбы: в каком ресторане устроить банкет, кого пригласить, какие нужно заказать блюда, сколько приготовить сакэ для гостей, сколько пригласить гейш.

— Знаешь, Инагаки, — озабоченно проговорил Минору, — я хотел было попросить тебя, чтобы ты взял на свадьбу свою дочь. Они бы вместе с о-Сюн наливали сакэ новобрачным. Но потом я передумал, лучше позвать девочек из школы гейш.

— Конечно, меньше забот, — вставила слово о-Кура. — Сколько времени уйдет, пока растолкуешь нашим девочкам, что должны делать на свадьбе мальчик и девочка в роли бабочек.

— Ты это правильно решил, Минору, — прервал Инагаки. — Мы с женой тоже об этом думали. Так, значит, из всей моей семьи вы приглашаете на свадьбу только одного меня. Пусть все будет попроще, попроще… Вот когда разбогатеем, закатим пир всем на удивление. А сейчас еще не время, верно, сестра?

— Конечно, пусть будет попроще, — смеясь, ответила о-Кура. — Я тоже не буду участвовать в церемонии — мне нечего даже надеть.

— Ну, это пустяки. Ты не должна так говорить, — шутя погрозил ей пальцем Инагаки. — Найти платье — дело простое. Было бы лишь желание пойти на свадьбу. Вот возьми дочь нашего соседа: она была на смотринах в кимоно своей подруги. Можно и на прокат кимоно взять. Времена теперь такие пошли.

— Все и будет очень просто, — категорически заметил Минору.

Инагаки скоро ушел. Дел у него было по горло. Надо зайти к хозяину ресторана, договориться о банкете, послать телеграмму Санкити и еще сделать кучу всяких дел.

— Содзо! Ты бы пожил несколько дней у Инагаки, — попросил Минору больного брата.

Проклиная все на свете, Содзо выполз из своей комнатушки и, едва волоча парализованные ноги, перебрался в дом Инагаки.

Наступил день свадьбы. Едва забрезжил рассвет, как Минору был на ногах. Вымели, убрали двор. Навели порядок в комнатах. Пуховой тряпочкой тщательно вытерли мебель в гостиной. Вокруг жаровни с тлеющими углями разложили циновки. Принесли лакированную коробку с папиросами и табаком, на татами поставили пепельницы. На токонома красовалось яркое павлинье крыло. Когда все было готово, Минору остался один в гостиной. Здесь только что накурили благовониями, и комната была полна легким, душистым дымом. Сидя за столиком, он пил чай и думал, что теперь здесь не стыдно будет принять отца невесты.

Пришло поздравление и от Морихико. В письме он писал, что живет в гостинице, но приехать на свадьбу, к сожалению, не сможет. Письмо заканчивалось пожеланиями здоровья братьям Минору и Санкити.

В комнату вошла о-Кура, только что вернувшаяся вместе с дочерью из магазина.

— Минору! Посмотри, какие сандалии мы купили для о-Сюн, — сказала она.

— А ну-ка покажи. — Минору взял деревянные сандалии. Они были ярко-красные и очень высокие, поперечные дощечки были гораздо выше, чем у обычных сандалий. — Что ты сделала, о-Кура! Разве можно в таких сандалиях показаться на людях! Ты что, не знаешь, что это обувь для девчонок из школы гейш? — возмутился Минору.

— Это о-Сюн виновата. Пристала ко мне: купи да купи вот эти. Никакого с ней сладу нет, — оправдывалась о-Кура.

— Где только были твои глаза, — разошелся Минору. — Иди и немедленно обменяй их. О-Сюн должна ходить в некрашеных и без колокольчика.

— Я тоже так думаю, — горько улыбнулась о-Кура.

— Мамочка! Мы пойдем и сейчас же обменяем эти сандалии, — схватила о-Сюн мать за рукав кимоно.

Гнев Минору так же быстро улегся, как и вспыхнул. Глава семейства был очень рад и счастлив сегодня. «Пусть процветает и множится славный род Коидзуми» — пело в его душе. Скорее бы уж совершилась церемония свадьбы.

Приехавшие в Токио мать и брат невесты остановились в гостинице. Минору и Инагаки в назначенный час отправились к ним с визитом.

В доме остались о-Кура и ее родная сестра о-Суги, пришедшая помочь. Первым делом они одели о-Сюн; девушка была в нарядном кимоно, подвязанном широким, красивым поясом. Пришла и бабушка Наоки, одетая в праздничное монцуки.

«Поздравляю!», «Поздравляю!» — то и дело слышалось со всех сторон. Скоро в доме собрались и все мужчины. Приехал из своей деревни и виновник торжества. Солнце уже клонилось к закату, когда веселая компания двинулась в ресторан.

Оставшиеся в доме занялись уборкой: кто прибирал раскиданные повсюду вещи, кто подметал комнаты. В этот вечер в доме зажгли все керосиновые лампы. Стало светло даже в прихожей, где обычно царил полумрак. Дом сразу преобразился.

— Добрый вечер, — раздалось с улицы. В гостиную вошла дочь Инагаки и села. Она расположилась возле матери. Скоро сюда пришли о-Кура и о-Суги. Все расположились вокруг большой жаровни с углями.

Вот жена Инагаки поднялась, вышла в соседнюю комнату, взглянула на часы, висевшие на стене, опять вернулась в гостиную.

— Они, наверное, уже в ресторане, — сказала она.

— Ну что вы, тетя? Конечно, еще нет, — улыбнулась о-Кура. — Им надо сначала зайти в гостиницу, нанести визит матери невесты, а уж потом в ресторан.

— Сейчас они наверняка сидят там и пьют сакэ, — добавила о-Суги.

— Я слышала, с невестой приехали мать и брат? — спросила жена Инагаки. — Ваш муж наговорится там вдоволь. А мамаше Нагура все-таки нелегко, все ведь приходится делать самой: и хозяйство на ней, и дочку замуж выдавать — хлопот много.

Дочь Инагаки внимательно слушала, что говорят взрослые, стараясь представить себе, как празднуют свадьбу.

Чуть потрескивали горячие керосиновые лампы. Глядя на пламя одной из ламп, видневшееся из-под круглого абажура, о-Кура заговорила:

— Сколько воды утекло с тех пор, как меня вот так же выдали замуж за Коидзуми… Я не могла удержать слез, когда шагнула за порог отцовского дома, навсегда расставаясь с родной семьей.

— И… и… дорогая. Со всеми так было, — откликнулась жена Инагаки. — Ничего нет печальнее женской доли…

— А я не прочь еще раз такими слезами поплакать, — засмеялась о-Суги, облизнув пересохшие губы. — Да кому я теперь, старуха, нужна… Остается только годы считать…

— Что с тобой? — спросила жена Инагаки, поглядев на дочь. — Ты дрожишь как лист.

— Даже мне твоя дрожь передается, — опять рассмеялась о-Суги, обняв девушку.

Стоял тихий вечер. Издалека, со стороны Уэно^5, доносились тугие удары колокола. Оставшиеся дома женщины, ожидая возвращения гостей и родных, делились воспоминаниями.

Часы пробили десять, послышался шум подъезжающих колясок. Дом сразу наполнился громкими голосами.

— Ну и мамаша Натура. Вот это женщина… Какой характер! — говорили почти в один голос Минору и Инагаки.

Свадьба продолжалась. Появились столики с закусками, сакэ. Жена Санкити знакомилась со всеми, кто был в доме.

— Ну вот, о-Сюн, теперь у тебя будет еще одна тетя, — сказала дочь Инагаки, обращаясь к подруге.

— Да, тетя о-Юки, — ответила о-Сюн и засмеялась.

— Ну, Инагаки-сан! Спасибо тебе за все, век не забуду, что ты для меня сделал, — сказал Минору, поднося Инагаки очередную рюмку.

— Я ни рюмки больше не выпью, — замахал руками Инагаки. — Никогда столько не пил.

— А я еще никогда так не веселился, — в какой уже раз повторял Минору. — Если никто больше не хочет, я буду всю ночь пить один.

На другой день после свадьбы Минору, занимаясь каким-то делом, как бы между прочим сказал:

— Вот какое дело, Санкити. Возьми Содзо с собой в деревню.

У Санкити и в мыслях не было, что ему в первые дни новой жизни придется решать такой сложный вопрос. Здесь, в доме Минору, за Содзо едва успевали ухаживать две женщины: о-Суги и о-Кура. Если взять Содзо с собой, все заботы лягут на плечи о-Юки. А ведь у них толком еще и дома нет, все придется начинать сначала. Хотя Минору сказал это как бы вскользь, но тон у него при этом был категорический. Санкити ничего не ответил брату, решив поговорить о Содзо перед самым отъездом.

Санкити нельзя было задерживаться в Токио: его ждала работа. Оставалось познакомить жену с братьями Морихико и Содзо.

На другой день утром из гостиницы, где остановились мать и брат о-Юки, привезли несколько больших корзин с приданым о-Юки. «Гм, сколько вещей», — удивился Инагаки и пошел таскать вместе со всеми корзины.

Когда приданое было внесено в дом, Инагаки пригласил Санкити с женой к себе. Содзо все еще пользовался его гостеприимством.

Потирая иссохшие руки, Содзо приветствовал жену брата. Он не сводил восхищенного взгляда с девушки, решившейся на такое дальнее путешествие.

— Вот ты и познакомилась с Содзо. Теперь поедем к Морихико, — покидая дом Инагаки, сказал Санкити.

— А кто он? — почтительно спросила о-Юки у мужа.

Морихико долгое время жил в Корее, внимательно следя за событиями в Восточной Азии. У него были знакомства среди людей самых различных званий и профессий. Одно время он торговал с заморскими странами. Вот и все, что знали родные о жизни Морихико в те годы. Вернувшись из Кореи, Морихико с головой ушел в работу. Как будто опять стал ходатаем по делам владельцев горных лесных участков. Он был из тех, кто не жалеет сил для процветания своего края. Но чем он занимается, точно никто не знал.

— Как тебе сказать! Вот пойдем к нему и увидишь, — ответил жене Санкити.

Вместе с ними навестить дядю пошла и о-Сюн, дочь Минору.

Морихико жил в гостинице. Гости поднялись на второй этаж и вошли в комнату Морихико. На полу лежала большая шкура медведя. У окна стоял шахматный столик. В углу гости заметили чемодан из добротной китайской кожи. В комнате был образцовый порядок, и все ее убранство говорило, что постоялец поселился надолго.

— Рад, рад, что пришли, — приветствовал гостей Морихико. — Я хотя и послал Минору поздравительное письмо, но чувствовал себя очень неловко, что не повидался с Нагура-сан. Зато сегодня я вас буду угощать европейскими кушаньями.

Расставив на столе чашки с блюдцами, Морихико хлопнул в ладоши.

— Что угодно господину Морихико? — проговорила вошедшая в комнату хозяйка гостиницы.

— Познакомьтесь, пожалуйста. Жена моего брата… — сказал Морихико, указывая на о-Юки. — И принесите чего-нибудь сладкого к чаю — конфет, печенья.

— А мне, пожалуйста, папирос, — добавил Санкити.

— Ты, Санкити, что-то много стал курить, — заметил Морихико, нахмурившись. Сам Морихико не курил и за всю жизнь не выпил, кажется, и рюмки спиртного.

В полдень все четверо пошли в европейский ресторан. Заняли столик на втором этаже, где было мало народу и поэтому тихо. Морихико много рассказывал о жизни в провинции, о своей семье.

«Вот и с Морихико повидались. Теперь не мешает подыскать жене приятельниц», — подумал Санкити. Он решил пойти к одной своей знакомой, по имени Сонэ, которая приходилась дальней родственницей школьной подруге о-Юки. О-Юки с радостью согласилась.

Как только стало смеркаться, Санкити и о-Юки отправились к Сонэ, жившей в семье старшей сестры. В этот вечер у Сонэ были гости, среди них один известный музыкант. В комнатах, обставленных просто и со вкусом, был идеальный порядок. Возле каждого гостя стояла небольшая фарфоровая жаровня с тлеющими углями. В семье были маленькие дети — иногда за стеной вдруг слышался детский плач. В гостиной шел оживленный разговор, когда в комнату, неслышно ступая, вошла девочка лет шести с бледным личиком и волосами, падающими в беспорядке на плечи. Подойдя к Сонэ, она старательно поклонилась Санкити и о-Юки.

— Какая милая девочка, — сказала о-Юки. Девочка засмущалась и выбежала из комнаты. Сонэ была старше о-Юки. Но о-Юки она показалась совсем юной, хотя лицо у нее было печальное. Когда она поднимала на собеседника глаза, казалось, что она не видит его. Во весь вечер она ни разу не улыбнулась. С детских лет Сонэ видела много горя, может быть, это сделало ее характер угрюмым.

Санкити и о-Юки недолго задержались у Сонэ — она была занята гостями. Вернувшись домой, Санкити спросил жену, понравилась ли ей Сонэ.

— Я, право, не знаю, — смутилась о-Юки. Ей нечего было сказать, ведь она видела Сонэ первый раз.

Супруги решили ехать на следующий день. Им еще надо было сделать кое-какие покупки, собрать и упаковать вещи, — словом, забот было хоть отбавляй. Но прежде всего Санкити хотел поговорить с Минору о Содзо. Войдя в комнату брата, он без обиняков заявил, что Содзо взять с собой не может.

— Да, да, конечно… Ты прав. Это было бы очень тяжело для вас. Я потом уже передумал, — улыбнулся Минору брату.

Пришли попрощаться мать и брат о-Юки. Они принесли деньги — около двадцати иен, — чтобы молодые купили себе комод.

Сказаны последние слова прощания. И в три часа дня о-Юки и Санкити были уже на вокзале Уэно вместе со всеми своими пожитками. Пассажиров было много — на перроне была теснота.

На другой день, когда совсем стемнело, Санкити и о-Юки добрались наконец до своего нового дома. В пути им пришлось заночевать на одной станции. Они и сами не очень спешили: им хотелось попасть домой к вечеру, так что назавтра они собрались в дорогу только после обеда. Когда они сошли с поезда, было уже совсем темно. До самого дома о-Юки ни на шаг не отходила от мужа: место было незнакомое, и ей было немного не по себе.

Вошли во двор. Еще несколько шагов, и о-Юки очутилась в комнате. У небольшого очага сидел мальчик. Он ожидал гостей. Это был ученик школы, в которой преподавал Санкити. Он жил у своего учителя и помогал ему

по хозяйству. Низким поклоном приветствовал мальчик о-Юки.

— Я знал, что сегодня вы обязательно приедете, ведь завтра понедельник. И решил вас встретить, — сказал он Санкити.

— Да, мы немного задержались, — ответил Санкити, садясь к огню.

О-Юки развернула узелок, вынула несколько пряников и протянула мальчику.

— Так вот какой у нас дом, — сказала она, внимательно осматриваясь. Возле стены, у которой был сложен очаг, стоял буфет, рядом — большой, грубой работы, стол, потолки были темные от копоти.

— Говорят, когда-то в этом доме жили самураи, — проговорил Санкити. — Вот там, сзади, был парадный вход. Теперь он закрыт и там кладовая. Дверь, через которую мы вошли, пробита недавно — ее сделал хозяин, который жил здесь до меня. Ну и грязи осталось после него! Пришлось заново оклеить все стены, постелить новые татами… Да и очаг был сложен заново, уже когда я здесь поселился.

Мальчик принес из кладовой зажженную лампу. Санкити взял ее и повел жену на кухню. Кухня была довольно просторная, с дощатым полом: раковина для мытья посуды, кое-какая утварь — вот все, что в ней было. Налево в стене виднелась закопченная дверь. Санкити открыл ее.

— Здесь я храню уголь и дрова, — объяснил он жене и поднял лампу над головой, чтобы о-Юки было получше видно. Но в кладовой было так темно, что о-Юки ничего не разглядела. — А это твоя комната, — сказал Санкити, входя в небольшую комнатушку, куда вела дверь из столовой.

Неровный свет лампы упал на коричневые обои, озарил довольно высокий потолок. В открытую дверь была видна еще одна комната — там стоял стол, на нем учебники. В ней жил мальчик. Дом показался о-Юки достаточно большим, но на всем лежал отпечаток глухой провинции.

Привезли багаж, оставленный Санкити на вокзале. А молодым все казалось, что они в поезде. На какой-то станции к ним в купе подсели муж с женой. Они то и дело поглядывали на Санкити с о-Юки и шептались. У женщины были огромные глаза, а глаза мужчины смотрели тоскливо. Даже сейчас, вспоминая эти взгляды, супруги чувствовали неловкость. А когда они ехали, то от стыда, что путешествуют на людях, Санкити и о-Юки робели даже взглянуть друг на друга.

Рассвело. Сквозь бумагу, которой была оклеена дверь в комнату, лился мягкий свет. О-Юки пошла на кухню и принялась за работу. Дверь из кухни вела прямо во двор. О-Юки открыла ее и вышла наружу. Полной грудью вдохнула молодая женщина чистейший прохладный воздух раннего утра, каким она никогда не дышала. Она огляделась по сторонам: домики, составлявшие улицу, так же как и дом, в котором она провела эту ночь, покрыты тростниковыми крышами. За тутовым полем выстроились хижины деревни, дальше в стороне темнела небольшая роща. Между поселком и рощей виднелись синеватые горы, цепь за цепью уходившие к самому горизонту. О-Юки прошла по двору и остановилась в том месте, откуда горы были особенно хорошо видны. Было тихо, тихо, слышался только какой-то мерный однообразный стук. О-Юки догадалась — это водяная мельница. За домом журчал небольшой ручей, затененный плакучей кроной дерева гуми. О-Юки подошла к самому берегу, наклонилась и зачерпнула рукой холодную воду. Ручей бежал из бамбуковой рощи неподалеку, вымывая себе ложе между камней и играя водорослями. О-Юки умылась в ручье. Все казалось ей таким необычным.

С бадьей в руке по двору к калитке шел мальчик. Воду брали в колодце, которым пользовалось несколько семей. К нему вела тропинка, вытоптанная вдоль забора, заросшего китайской сосной.

Беспорядок и запустение, царившие в доме Санкити, утром еще больше бросились в глаза. Комнаты в родительском доме о-Юки были уютные и нарядные, здесь же не было ни одной красивой вещи, от которой уютно в доме. О-Юки принялась за уборку. Мальчик взялся с рвением помогать ей. Он принялся старательно подметать двор, а молодая хозяйка начала с кухни. Поставив кушанья на огонь, о-Юки с ведром пошла на веранду мыть пол. Было то время года, когда цветут азалии. Лиловым ковром покрыли они землю возле забора, а в саду под яблонями распустились другие, белые, азалии. Чувство умиротворения наполнило душу молодой женщины. Дом, в котором цветут цветы, благословен. За забором слышалось лязганье: кто-то мыл кастрюли. С одной стороны дом был обнесен белой стеной, которая казалась особенно белой под яркими лучами солнца.

Подошло время завтрака. О-Юки накрыла стол в столовой, принесла кушанья собственного приготовления. Она накормила мужа, поела сама, выпила немного мисо — кисловатого, освежающего сока — из невзрачной деревянной миски. Мальчик ел рис, радостно улыбаясь о-Юки. Так прошел первый завтрак на новом месте. В одной из корзин у о-Юки была дорогая, лакированная шкатулка с хаси — палочками для еды, — которую подарили ей на свадьбу. Были в ней и другие красивые вещи, но они как-то не подходили к простой, даже бедной обстановке этого дома.

Санкити и мальчику надо было идти в школу. Жизнь в деревне проста и непритязательна. Из дому выходят в обычном платье, лишь бы оно было чистое. Санкити не стал переодевать кимоно.

Провожая мужа, о-Юки не забыла дать ему большое бэнто. Так началась ее семейная жизнь. Дома она жила в роскоши, многочисленные слуги спешили выполнить любое ее желание. Теперь надо было привыкать к иной жизни. Но о-Юки этого не боялась. Она была молода, здорова, полна сил, и мысль, что она может быть помощницей мужу, делала ее счастливой.

Санкити попросил деревенского кузнеца выковать ему мотыгу. Возвратившись из школы, Санкити брал мотыгу и шел на огород. У хозяина дома он снял небольшое поле, начинающееся прямо за забором. Это был невозделанный каменистый, заросший сорняком участок, примыкавший к забору. Чтобы превратить его в огород, Санкити предстояло выбрать камни и хорошенько его перекопать.

В углу, возле забора, рос особенно упорный сорняк — трава, цветущая желтыми цветами, которую в народе называют «железнодорожник». Санкити приходил в отчаяние от ее живучести. Хуже всего было то, что одним «железнодорожником» дело не ограничивалось. У некоторых сорняков корни щупальцами расходились под землей во все стороны, давая тут и там новые побеги. Тяжелого труда стоило Санкити его поле.

Санкити решил заниматься сельским хозяйством, еще когда гостил в Кисо у сестры о-Танэ. Он обратил внимание, что труд на земле делает людей более здоровыми духовно и физически. И вот он сам взял в руки мотыгу. С непривычки руки и ноги ломило у него так, что он готов был бросить свою затею. Время от времени он устало распрямлялся, потягивался и, опершись на мотыгу, отяжелевшую от налипшей земли, вдыхал полной грудью свежий воздух. Чтобы солнце не било в глаза, он повязал голову полотенцем, как делают крестьяне, низко надвинув повязку на лоб.

— Я вижу, работа спорится — любо посмотреть! — крикнул через ограду проходивший мимо человек. Это был школьный сторож. Он тоже арендовал клочок земли, дававший ему некоторый доход, что было важным подспорьем к его крохотному жалованью. Санкити давно собирался поближе познакомиться с ним, поговорить о хозяйственных делах, попросить его помочь вскопать и засеять огород. У него же Санкити думал занять семян.

Санкити работал на огороде каждый день. И сегодня, вернувшись из школы, Санкити сразу же взялся за мотыгу. Скоро из дома вышла о-Юки, за ней прибежал мальчик.

— А ну-ка, нечего бездельничать! Беритесь помогать! — напустил на себя строгость Санкити.

— А мы и пришли помогать! — засмеялась о-Юки.

— Собирайте камни и бросайте вон в ту кучу, — приказал Санкити и добавил, улыбнувшись: — К физическому труду надо привыкать с детства, а то в самом деле, какой из меня теперь крестьянин! — Усмехаясь, он долго пыхтел, пытаясь разбить мотыгой большой ком земли.

Повязавшись полотенцем и подоткнув подол кимоно, о-Юки принялась за работу. Вместе с мальчиком они собирали в корзину камни и таскали к ручью. Сорняки, вырванные с корнем, относили к забору. Трава была тяжелая от прилипшей к корням влажной земли. О-Юки скоро устала, но виду не показывала. Ласково светило солнце. Все трое точно купались в его лучах и работали все с большим воодушевлением.

— Ты правильно сделал, что повязался. Только очень смешно — повязка из полотенца и очки, — рассмеялась о-Юки, остановившись возле мужа. Мальчик тоже улыбнулся. Санкити посмотрел на жену, вытер испачканной в земле рукой пот, выступивший на лбу, и тоже рассмеялся.

Трудовой день кончился. Санкити, умывшись в ручье и почистив мотыгу, присел у калитки на скамью и затянулся папиросой, испытывая во всем теле приятную усталость. О-Юки, вымыв ноги, села рядом с мужем. Мимо проходили, здороваясь, крестьянки с мешками через плечо. Они возвращались с полей — в этом краю женщины работали наравне с мужчинами. О-Юки видела их сильные фигуры, их усталые, но говорящие о здоровье лица, и она поняла, что женщина, если нужно, может выполнять любую физическую работу.

У о-Юки было еще много девичьего в характере и в привычках. Весь ее облик, напоминавший, что она из богатого дома, не подходил для жены бедного сельского учителя. И уже меньше всего шел ей этот красный, пламенеющий пояс-оби, когда она таскала на огороде камни.

И Санкити решил постепенно отучать о-Юки от ее прежних привычек. Тоном наставника он говорил ей, что нехорошо появляться в деревне в оби, подвязанном так высоко, что цвет пояса должен быть не такой яркий, что нельзя носить на руке сразу два золотых кольца. А самое лучшее, советовал Санкити, снять все украшения и убрать их в шкатулку. О-Юки очень расстраивали поучения мужа.

— Значит, я должна носить только голубой пояс? — недовольно говорила она. — Если сейчас не носить красное, то когда же еще? Старые женщины красное не носят.

И все-таки она послушалась: сняла с себя все украшения и стала одеваться, как должно жене сельского учителя. О-Юки отдала Санкити все свои деньги.

— Перед отъездом отец подарил мне сто иен, — сказала о-Юки, положив перед мужем деньги, завязанные в шелковый платочек. — «Трать их только в крайнем случае», — сказал он, когда провожал меня из родного дома.

Она рассказала Санкити, что, напутствуя ее в дорогу, отец строго-настрого запретил ей и думать о возвращении под родительский кров: раз ты вышла замуж, так хоть с голоду умри, но оставайся с мужем. Слушая жену, Санкити представлял себе старого Нагура. Видимо, это был человек решительный, даже крутой, но справедливый.

— Кому морской капусты, кому морской капусты! — раздалось на улице. Почти у самых ворот дома остановилась группа молодых женщин и девушек. Они пришли издалека — из самой провинции Этиго. Глядя на их крепкие фигуры в запыленной дорожной одежде, о-Юки вдруг тоже почувствовала себя в пути. С ручья доносилось кваканье лягушек, стук мельничного колеса… Мимо, дребезжа, проехала телега…

За домом Санкити, который находился в старой части деревни, проходил тракт. Однажды Санкити решил вместе с о-Юки пойти в гости к директору школы. Тропинка повела их через долину, заросшую деревьями. Возле тутовой рощи о-Юки увидела большое здание, окна которого горели на солнце. Это была школа, в которой работал ее муж: Санкити иногда ходил в школу по этой дороге, но чаще он шел вдоль ручья; тропинка выводила его к шоссе, возле железнодорожной станции. Он пересекал его и попадал на другую тропинку, бежавшую между рощей и каменной стеной. Возле железнодорожного переезда он встречал стайки учеников, спешивших в школу. В их окружении Санкити подходил к воротам школы, утопавшим в зарослях акации. По рассказам мужа, о-Юки знала, что их дом стоит на склоне большой горы, примерно на полпути к вершине. Санкити всегда добавлял, что он совсем не чувствует, что живет в том же краю, что и его сестра о-Танэ. Ведь отсюда до Кисо было всего несколько десятков ри. Но о-Юки ничего не говорило название городка, где жили Хасимото. Она даже не представляла себе, в какой стороне он находится.

По примеру школьного сторожа Санкити решил посадить у себя в огороде бобы и картофель, — словом, те овощи, которые не требуют особого ухода. Как-то на двор к Санкити зашел крестьянин, продававший рассаду лука. Санкити посадил и лук.

Однажды на имя о-Юки пришло письмо. Обратный адрес был подписан женским именем. Но в письме было написано:

«Я верил, что ты станешь моей женой. И вот ты вышла за другого… Я в отчаянии. Скоро навещу тебя…»

О-Юки показала письмо мужу и сказала, что оно очень удивило ее. Санкити с любопытством прочитал письмо, но не стал дознаваться, кто бы мог написать его. Несколько дней после этого письма о-Юки ходила как в воду опущенная. Она замкнулась в себе, все больше молчала. Если Санкити, заметив беспорядок в доме, выговаривал жене, она неделю не говорила с ним. Бывало, что целый день глаза у нее были полны слез. Тогда Санкити ругал себя за ненужную строгость, был особенно ласков с женой.

— Какой вкусный сегодня соевый творог! А винегрет — просто пальчики оближешь, — говорил он жене. И о-Юки переставала дуться. Плохое настроение у нее проходило, и она опять становилась веселой, доброй, услужливой. С утра до вечера с ясным счастливым лицом делала она домашнюю работу. В общем, ей привольно жилось в доме мужа.

У себя в комнате о-Юки поставила кое-какие вещи, привезенные из родительского дома. В большом ящике, обтянутом кожей, с выгравированным на крышке фамильным гербом, она держала косточки для игры на кото, там же лежали две маленькие куклы — мальчик и девочка. Они напоминали ей о детстве, проведенном в доме отца. Скоро от родных и знакомых стали приходить поздравительные письма и подарки молодым. Прислала письмо и Сонэ, с которой Санкити познакомил о-Юки перед отъездом из Токио.

— Посмотри, какой мелкий, прямо бисерный почерк у Сонэ-сан. И какой красивый. Так может писать только она, — смеялся Санкити, читая письмо.

— В самом деле очень красиво, — восхищалась о-Юки.

Поздравительное письмо получила о-Юки и от Цутому — юноши, служившего в конторе ее отца. Цутому был родственником зятя о-Юки. Письмо обратило на себя внимание своим слогом — так мог писать только молодой коммерсант.

Так постепенно налаживалась жизнь молодой четы. На огороде взошли посаженные Санкити бобы, появились первые ростки картофеля. Мало-помалу неуютный, запущенный дом Санкити становился семейным очагом. О-Юки познакомилась с двумя соседками. Обе жили неподалеку, у одной из них, матери многочисленного семейства, был болен муж. Женщины приходили к о-Юки, приносили гостинцы, овощи со своих огородов, советовали, как лучше вести дом, — словом, делились опытом многолетней семейной жизни.

5

Летом, когда в Токио кончились занятия в школах, приехала погостить о-Фуку, младшая сестра о-Юки. Они были с о-Юки погодками. О-Фуку училась в Токио и жила в школьном пансионе. С разрешения матери она отправилась на лето к сестре в деревню.

Школа, где работал Санкити, была частной, но ожидалось, что ее вот-вот передадут в ведение местных властей. Каникулы в ней были почти наполовину короче каникул в Токио. О-Фуку могла отдыхать почти два месяца. Когда все на огороде созрело и зацвел картофель, набросив на грядки зеленый ковер в белую крапинку, занятия у Санкити наконец кончились, и он вздохнул свободно.

Появление свояченицы было странно и приятно Санкити. В свободное от занятий время, — а Санкити и в каникулы не расставался с книгами, — он приходил в столовую, где обычно собиралась вся его небольшая семья, и с удовольствием вступал в общий разговор, стараясь развлечь гостью.

Как-то раз о-Юки принесла в гостиную, выходящую на юг, ящичек с фотографиями многочисленной семьи Натура. Вот фотографии старших сестер: наследницы всего дома и дела Нагура и второй, получившей в приданое магазин. На одних фотографиях они сняты отдельно, на других — в окружении младших сестер. О-Фуку и о-Юки оживленно рассказывали о своем доме. На одном снимке маленькая девочка двух-трех лет. Она стоит, прижавшись к кормилице, и смотрит немного испуганно. Это о-Юки. А вот еще о-Юки. Здесь она уже подросток. Она стоит с подругой. В руках у нее европейский зонтик. Эта фотография того времени, когда о-Юки училась в Токио. В ящичке много ее снимков, по ним можно представить себе, как о-Юки росла, менялась, пока не превратилась в красивую девушку. Было несколько снимков, на которых лица людей кто-то соскоблил.

Санкити пошел за своими фотографиями. Показывая их сестре, о-Юки объясняла:

— Вот этот юноша в заломленной набок кепке — Санкити, когда он только что приехал в Токио учиться, а это Содзо. — С фотографии смотрел мальчик в переднике. — Это Сёта, сын Тацуо. А вот и сам Тацуо… Это Минору, а этот, стоящий позади всех молодой человек, с перекинутым через плечо кашне, — Морихико.

— Ну что, хорош? — смеясь, спросил Санкити, показывая о-Фуку пожелтевшую от времени карточку. На ней Санкити был снят еще мальчиком, когда только что приехал из деревни в Токио. Он с приятелем, пошел в парк Асакуса, там они и сфотографировались.

— Неужели это Санкити?! — воскликнула о-Фуку, рассматривая фотографию. — Какой он хорошенький! А вот здесь он мне не нравится, — какой-то угрюмый. — И о-Фуку показала на снимок, сделанный в тот день, когда Санкити окончил школу. Санкити на нем выглядел таким, будто он о чем-то напряженно думает, устремив взгляд вдаль. Взглянув, о-Юки рассмеялась.

Было и еще несколько фотографий, подаренных о-Юки юношами. Они все были незнакомы Санкити. Он знал только несколько имен понаслышке.

— А вот и Цутому-сан, — сказала о-Фуку, держа в руке сразу несколько карточек. С каждой из них смотрело лицо юноши, служившего в магазине ее отца.

— О-Фуку! — позвала сестру о-Юки. Никакого ответа. О-Фуку любила одиночество. Уйдет куда-нибудь в уединенное место — в кладовую или за кусты акации возле ограды — и сидит там часами за книгой. Но сейчас ее нигде не было.

— О-Фуку, где ты? — крикнула еще раз о-Юки и, услышав ответное «a-у», пошла на голос сестры.

Южная комната выходила на веранду у самой изгороди. С веранды открывался вид на тутовое поле. Но в густых зарослях кустов ничего не было видно. О-Юки открыла калитку, прошла по заднему двору и, с трудом пробравшись сквозь густые заросли, очутилась на огороде, там, где росли бобы. Длинные зеленые плети вились вокруг высоких колышков, вбитых Санкити. В массе зелени уже проглядывали туго налитые стручки, полные зрелых зерен.

.— О-Фуку, о-Фуку! A-а, вот ты где, — обрадовалась о-Юки, увидав сестру.

— А я вышла за калитку, шла, шла и попала в огород. Мне здесь очень понравилось. Смотри, какие огромные бобы! Я решила нарвать хоть немного, — сказала о-Фуку, выглядывая из зарослей.

— Да, огромные! И не пройдешь, — кивнула о-Юки и тоже сорвала несколько стручков. — О-Фуку, дорогая! А ты не забыла, что мне обещала… Ну пойди напиши, пожалуйста, маме письмо. Мое уже готово.

— Зачем такая спешка?

— Я буду посылать свое и твое вместе отправлю.

— Хорошо, — ответила о-Фуку. Подойдя к сестре, она высыпала ей в фартук стручки и пошла домой. О-Юки осталась в огороде.

Когда она вернулась домой, о-Фуку все еще писала письмо. О-Юки пошла в столовую, высыпала бобы на стоявший у очага обеденный стол и стала медленно чистить их. Мысли ее были далеко. Вскоре в столовую вышла о-Фуку. В руках у нее был исписанный листок бумаги.

— Ну вот, посмотри, так ли я написала? — спросила она сестру.

— Пожалуй, нужно было немножко повежливее, — ответила о-Юки, прочитав письмо.

— Не умею я письма писать, — смущенно улыбнулась о-Фуку.

В письме матери о-Фуку писала, что она послушалась совета сестры и согласна выйти замуж за Цутому, что свадьбу они сыграют после, когда она окончит школу, и что она радостно будет ждать этого дня. О-Юки сложила письмо вчетверо и вложила в конверт вместе со своим.

Еще до приезда сестры о-Юки получила от матери письмо, в котором она писала, что о-Фуку едет к ней помочь по дому. Одновременно с письмом пришла посылка со сладостями. С какой радостью и волнением читала о-Юки эти пришедшие издалека строки, написанные рукой матери. Ответив матери, о-Юки поделилась с ней мыслями о будущем о-Фуку.

Последнее время письма от Цутому приходили так часто, что о-Юки не могла придумать, где их хранить.

Как-то утром вместе со всей почтой Санкити вручили очередное письмо Цутому на имя о-Юки.

— Частенько тебе пишет Цутому-сан, — сказал он, протягивая ей конверт. Санкити верил людям, и его не интересовало, о чем Цутому пишет жене. Он, конечно, догадывался, что это не простая переписка. Но она не тревожила его. Давно уже прошло время, когда и его сердце дрогнуло бы от такого письма. Санкити многое видел в жизни и допускал, что о-Юки полюбила его не первого. Ей было уже двадцать два года, и она могла получать письма от своих старых друзей. Важно было только, чтобы она помнила о своем долге жены и прилежно трудилась на благо дома. Вот как думал Санкити, у которого и без того было много забот и волнений.

Между тем подошло время когда надо было окучивать овощи. Взяв мотыгу, Санкити пошел на огород порыхлить землю там, где рос лук. Окончив рыхление, он решил посмотреть, какая выросла картошка. Нажав ногой на лопату, он перевернул тяжелый пласт земли и увидел в нем несколько уже довольно крупных картофелин.

— Ого, вот это здорово! — по-детски радуясь, воскликнул Санкити, рассматривая картофелины.

Он вымыл в ручье свежевыкопанные клубни и принес их прямо на кухню. О-Юки глазам своим не поверила. Картофель сварили и подали с солью на стол. Выращенный собственными руками, он казался особенно вкусным. Потом пили чай.

Когда стало темнеть, Санкити позвал о-Фуку и мальчика играть в карты. Расположились за столом в одной из дальних комнат. В желто-красных лучах неверного пламени лампы дамы, короли и валеты причудливо поблескивали. О-Фуку выигрывала больше других, она не уступала в игре ни Санкити, ни мальчику. К играющим присоединилась было о-Юки, но вскоре, сославшись на головную боль, ушла в свою комнату.

Стоявшая возле очага лампа скудно освещала комнату, навевая сон. О-Юки вдруг почувствовала тяжесть в теле. Она уже знала, что будет матерью. Не в силах побороть недомогание, она прилегла на пол у очага.

Из дальней комнаты донеслись смех, радостные возгласы. Верно, кончилась очередная партия.

Когда дурнота прошла, о-Юки села за стол и разложила перед собой лист бумаги. Она решила ответить Цутому.

«Я долго молчала, — писала о-Юки, — но не потому, что мои чувства к тебе изменились. Я хочу, чтобы ты стал мужем моей сестры… Я буду рада вашему счастью». Письмо ее заканчивалось словами: «Любимому Цутому… от несчастной Юкико».

Письмо это пролежало до следующего дня. Утром, улучив момент, она написала на конверте адрес, который ей дал Цутому, чтобы домашние не узнали об их переписке, и его имя. Свое имя и адрес на обратной стороне конверта она не стала писать. Оставив письмо на комоде, она вместе с сестрой пошла на горячий источник выкупаться. Источник был довольно далеко — у подножья скалы, за железнодорожным переездом.

Санкити вошел в комнату о-Юки и взгляд его упал на конверт, лежавший чистой стороной вверх. Размышляя, чье бы это письмо могло быть, он подошел к комоду, взял конверт в руки, вынул листок бумаги, медленно развернул его и прочитал. Свет померк у него в глазах. Стиснув зубы, он прочитал письмо еще раз. И вдруг почувствовал, как в душе у него забушевал огонь. Он мог безразлично относиться к этим письмам, пока не знал, что в них. А теперь! Своими глазами он прочитал то, во что бы никогда не поверил. «Да, — решил он, — все нужно выяснить до конца». Быстрым движением он выдвинул один за одним все ящики комода и обыскал их. Он заглянул даже в ящичек для иголок с нитками. Даже в шкатулку, где о-Юки держала свои гребни и шпильки. Потом он бросился на кухню и все перевернул там вверх дном. Наконец в темном углу, у самой двери, он нашел рогожный мешок из-под угля. В нем о-Юки и хранила свои письма. Санкити вынес мешок во двор, под персиковое дерево, росшее у задней калитки. Оглядываясь, как бы не увидели соседи, и боясь, что с минуты на минуту должны вернуться сестры, он стал искать письма Цутому.

Вот наконец первое, написанное его почерком. Санкити развернул письмо. В его воображении возник образ юноши с добрым сердцем и гордым характером. Вдруг Санкити почудились в отдалении голоса его жены и сестры. Он быстро сунул письмо в мешок и вернулся в дом. Бросив мешок на кухне возле двери, он прошел в комнату о-Юки и положил ее письмо на комод так, чтобы она ничего не заметила.

Складывая на ходу зонтики, в дом вошли о-Юки и о-Фуку, весело болтая. Им все нравилось в этих местах: и большой фруктовый сад, разросшийся возле источника, и уходящий вдаль зеленый ковер полей, и деревушка, видневшаяся на той стороне долины. Но особенно восхищали их синевшие в отдалении горы. Не умолкая ни на секунду, сестры развесили выстиранное белье и стали стряпать ужин.

Наконец ужин был готов. Все сели за стол. О-Юки, весело смеясь, принялась за еду. Она сидела против Санкити, и он время от времени поглядывал на нее. О-Юки была такой, как всегда. Глаза у нее были счастливые, довольные. У Санкити кусок в рот не шел.

Он не спал всю ночь — в ушах звучали строки из писем о-Юки и Цутому, полные любви. Сердце Санкити истекало кровью. Утром он ушел из дому и вернулся только под вечер.

Ожидая мужа, о-Юки приготовила на ужин его самое любимое блюдо — жареные бобы. В этих краях его почему-то называли «юкиварэ» — «конские бобы». Сначала о-Юки обжарила их в свином сале, а потом хорошо посолила. Все сели за стол. Мужу о-Юки подала на отдельной тарелке. Ей так хотелось сделать ему приятное в этот вечер, увидеть его улыбающееся лицо.

О-Фуку и мальчик принялись за еду. Санкити выглядел усталым и даже не дотронулся до бобов, которые с таким старанием приготовила жена. Лицо у него было печальное.

— Что с тобой? Ты сегодня опять ничего не ешь, — сказала она, и на лицо ее тоже легла тень.

В тот вечер Санкити до поздней ночи засиделся у себя в кабинете. Обложившись книгами, он листал одну за другой, но так и не нашел то, что искал. И в эту ночь он не сомкнул глаз. Он никак не мог решить, что же делать: написать ее матери или лучше сперва объясниться с Цутому?..

От бессонных ночей Санкити еле держался на ногах. Сильно болела голова. С горечью и состраданием думал он теперь о любви о-Юки и Цутому. Выйдя утром из дома, он опять бесцельно бродил до заката солнца. К вечеру решение созрело: он должен развестись с женой. Санкити пришел домой, настроенный решительно: он сделает все, чтобы соединить их, он уйдет. Пусть хоть они будут счастливы.

Санкити оглянулся на прожитые годы — в памяти возникли безрадостные картины прошедшего: уход из дома, скитания, мысли о смерти. «Ничего, ведь я еще молод, — утешал он себя, — есть многое, чего я еще не знаю, не испытал». Однажды эта мысль вернула его к жизни. Он возвратился в дом, который покинул, порвав освященные веками узы. С тех пор прошло много дней, и много горя ему пришлось хлебнуть. Арест брата, банкротство, смерть матери, болезнь сестры… Он изведал то, что человеку лучше не знать совсем. И он решил, что его спасение в семье. У него будет свой дом, где все будет принадлежать ему. Начнется новая жизнь. Когда он уезжал из Токио, Инагаки, разговорившись, напутствовал его: «Счастливыми будут только первые сто дней, а потом…» Разве могло ему прийти тогда в голову, что пройдет так мало времени и его счастье рухнет?.. Опять беда постучала к нему в ворота…

Но может ли он послать о-Юки домой, к отцу, который и думать ей запретил о возвращении? О-Юки уже была вписана в метрическую запись дома Санкити. Признает ли суд достаточно вескими причины для развода? Истерзанный сомнениями Санкити решил даже поговорить обо всем со знакомым адвокатом, жившим в городе. С этой мыслью он и лег было спать, забравшись под москитную сетку. Но летние ночи коротки. Скоро забрезжило. Санкити снова встал, вышел на улицу и побрел к дому, в котором жил директор школы, его бывший учитель. Сквозь старые массивные ворота, открывавшие въезд в усадьбу, он вошел на задний двор. И на вершине невысокого холма, посреди овсяного поля, увидел двоих людей. Один из них был директор, владевший довольно большим участком земли, который не уступал размерами крестьянским наделам. В сельскохозяйственных работах ему помогал школьный сторож. В это раннее утро директор, видно, отдавал ему какие-то распоряжения. Заметив Санкити, он спустился вниз.

Через несколько минут учитель и его бывший ученик сидели в кабинете возле цветника. Здесь царила ничем не нарушаемая тишина.

Учитель был уже в том возрасте, когда люди не дают покоя дантистам, но энергии в нем было хоть отбавляй. Он носил длинную густую бороду, посеребренную сединой. Санкити почитал учителя как родного отца и мог доверить ему все свои сомнения и горести. Он понимал, что такие дела лучше решать самому, но сам он сейчас решить ничего не мог; ему необходим был умный совет. Поглядев учителю прямо в глаза, Санкити рассказал ему все: и то, что он прочитал в письмах, и о своем решении разойтись с женой. Рассказать все это было не так уж трудно: ведь сидевший напротив него человек был учителем, — Санкити это помнил, — и тем самым Орима, что принял столь деятельное участие в его, Санкити, женитьбе.

В изящно обставленном кабинете на стене, почти рядом, висели два портрета — учителя в молодости и его первой жены.

— Ты решил неправильно, — выслушав Санкити, сказал учитель. — Пусть моя жизнь послужит тебе примером. Я женился трижды. И должен тебе сказать, что первая жена — самое дорогое, самое трогательное воспоминание. Нет на свете несчастней человека, потерявшего первую жену. Можешь мне поверить.

Санкити молча слушал учителя. А он, мягко жестикулируя большими ладонями, которым приходилось держать и перо, и лопату, и даже оружие — учитель в молодости был на войне, — продолжал:

— Ты поймешь меня, когда будешь постарше. Я читал однажды о жизни Сократа. У него была жена с ужасным, сварливым и злобным характером. И он терпел — терпел всю жизнь. Подражать ему, конечно, трудно. Он был великий человек, великий мудрец и потому, наверное, такой стойкий…

Учитель говорил, как проповедник. Постепенно он перешел к своей жизни в Америке:

— Американские женщины — умнее японских. Это очень заметно, когда попадаешь в Америку. Если, скажем, американка любила кого-нибудь до замужества, она обязательно знакомит с ним своего мужа. И эти двое мужчин становятся приятелями. А посмотри, что происходит у нас… Нет, в этом смысле нам надо поучиться у американцев.

В комнату вошел незнакомый человек, и учитель поспешил переменить разговор.

— Так что, Коидзуми-сан, хорошенько все обдумай, прежде чем решиться на какой-нибудь шаг, — напутствовал он Санкити, провожая его до ворот усадьбы.

Но не прошел Санкити и нескольких шагов, как сердце его опять защемило. Вот показалась хорошо знакомая камышовая крыша. Невыносимая тоска одиночества сдавила сердце.

Дома Санкити ждала о-Юки. Взглянув на доверчивое, ласковое, улыбающееся лицо молодой жены, старающейся всеми силами развеять дурное настроение мужа, Санкити стало не по себе.

Он прошел в свою комнату и в изнеможении упал на циновку. В доме уже засветились лампы, а Санкити все лежал без движения.

— О-Юки! Принеси, пожалуйста, мокрое полотенце, — крикнул он жене.

О-Юки пошла на кухню и тотчас вернулась. Санкити, белый как: полотно, лежал на циновке и тяжело дышал.

— Что с тобой? — участливо спросила о-Юки, прикладывая мокрое полотенце к груди мужа.

На другой день вечером Санкити взял лист бумаги и, сев за стол, начал писать. Писал он долго. Мальчик в соседней комнате уже потушил свет, о-Фуку разделась и легла спать, а Санкити все писал.

— О-Юки! Я хочу кое-что тебе прочитать. Пока я не кончу, ты не ложись спать! — крикнул он жене из своей комнаты.

О-Юки была в это время в столовой. Сидя у очага, она шила. Тускло горела лампада. Вокруг стекла плясал рой мошкары, слетевшейся неведомо откуда;

Когда о-Юки отложила шитье, было около двенадцати. Мальчик и о-Фуку уже давно спали.

— Что ты пишешь? — спросила о-Юки, подсаживаясь к Санкити.

— Я тебе сейчас почитаю, а ты внимательно слушай, — ответил он и поставил лампу на середину стола. Внешне Санкити был спокоен, только его взгляд выдавал внутреннюю тревогу. Он начал читать медленно, внятно, чтобы жена не пропустила ни слова.

О-Юки слушала внимательно, не отрывая глаз от мужа.

— «Это письмо будет для тебя неожиданным, — начал Санкити. — Я пишу, потому что, как мне кажется, я должен это сделать. Я много слышал о тебе, и у меня сложилось впечатление, что ты добрый и честный человек. Моим пером водит желание все устроить к лучшему, а не низменные чувства, как ты можешь решить. И я прошу тебя прочесть это письмо до конца».

Глаза о-Юки потемнели. Не сказав ни слова, она продолжала слушать.

— «Так случилось, — читал дальше Санкити, — что я прочитал два письма — твое, посланное моей жене, и ее ответ. Я узнал, что ты любил и любишь мою жену. Понял я и чувства моей жены…»

О-Юки покраснела до самых кончиков ушей. Закрыв лицо руками, еще не огрубевшими от домашней работы, облокотилась она на стол и сидела неподвижно.

— «Мне пришлось много испытать в жизни. И я умею жалеть людей, — продолжал Санкити. — Твои страдания заставляют страдать и меня. Я не могу забыть о твоем несчастье, повинуясь эгоистическим побуждениям…»

Голос Санкити, глухой, дрожащий, иногда совсем прерывался. О-Юки напрягала слух, но некоторые фразы она так и не поняла.

— «Прочитав ваши письма, я увидел всю глубину ваших страданий. Но я не считаю, что ничего сделать нельзя, кроме как покориться судьбе. Я готов порвать связывающие меня и о-Юки узы. Пусть ее замужество будет для вас всего только печальным сном. Я хочу, чтобы вы были счастливы. И я все сделаю, чтобы о-Юки стала твоей женой. Я думал над этим несколько дней и ночей. Есть только одно препятствие — отец о-Юки с его непреклонным характером. Ты его хорошо знаешь. И я боюсь, как бы вместо счастья не навалилась на вас еще большая беда…»

Санкити замолчал. О-Юки не находила слов, чтобы что-нибудь сказать. Собравшись с силами, Санкити продолжал:

— «Нас трое — ты, о-Юки и я. Я не обманываюсь, выйти из создавшегося положения не так-то просто. И мы не первые пьем из этой чаши. Сколько страдает юношей и девушек, сколько пролито слез, сколько разбитых жизней. Где выход из этого? Я много думал и теперь ясно вижу — выход один: я должен уйти. Только так в вашей с о-Юки жизни опять засияет солнце. Мне очень жаль о-Юки. И если ты действительно любишь ее, будь моим другом. Мое самое горячее желание, чтобы мы стали друзьями. С какой радостью я обниму тебя! Я думаю, что мы с тобой ровесники, и уверен, что мы не позволим восторжествовать свалившейся на нас беде. Пройдет время, и мы будем вспоминать эти дни, гордясь тем, что в самые тяжелые минуты не уронили человеческого достоинства».

Прочитав письмо, Санкити глубоко вздохнул. Так бывает, когда человек закончит тяжелую работу.

О-Юки лежала на татами, не смея взглянуть на мужа и обливаясь слезами.

— Ну, полно тебе. Кто же виноват, что все так получилось?! Давай-ка лучше отправим письмо, пока все спят, — утешал жену Санкити, помогая ей встать. Почтовый ящик был рядом — возле самого колодца.

Стараясь не разбудить о-Фуку и мальчика, они осторожно, крадучись, пошли к выходу. Минуту спустя двери отворились, и они вышли во двор. Ночь была светлая. Полная луна заливала землю голубоватым призрачным светом.

Возле бамбуковой рощи ложе ручья обрывалось уступом, и вода стремительно падала вниз. У дома Санкити был еще один выступ. Пенясь и шумя, ручей прыгал по камням, мотая плети водорослей. Подойдя к ручью, Санкити наклонился и вымыл лицо. За стол сели в одиннадцать часов, решив позавтракать и пообедать заодно. Санкити смотрел на всех с таким чувством, как будто только что пробудился от тяжелого, полного кошмарных видений сна.

После завтрака мальчик пошел купаться. О-Юки подошла к мужу и, протянув исписанный листок, сказала, что ей сейчас трудно говорить и что в письме она попыталась все объяснить ему. Санкити стал читать. О-Юки просила прощения за ту боль, которую она причинила ему. Она писала, что вышла замуж за Санкити не в порыве отчаяния. Она хотела этого и покинула родительский дом, не чувствуя себя несчастной. В конце она писала, что уже отправила Цутому письмо, в котором прощалась с ним навсегда, и просила Санкити простить ее за то, что ей еще раз пришлось писать Цутому.

— Вот уж это ни к чему, — сказал Санкити, складывая письмо. — Я вовсе не считаю, что вы не должны видеться. Ты неправильно поняла мое письмо. К тому же он скоро будет мужем твоей сестры. А значит, и относиться к нему надо как к брату.

О-Юки ничего не ответила.

Был полдень. Все уже пообедали. О-Фуку выбрала в доме местечко попрохладнее и легла отдохнуть. Санкити и о-Юки ушли на южную половину дома. О-Юки села на скамейку. Санкити стоял, прислонившись к стене. Их глаза встретились: впервые муж и жена смотрели прямо друг другу в лицо. Взгляды у них были удивленные, как будто они только что поженились и первый раз видели один другого так близко.

— Что у тебя было с Цутому? — спросил Санкити, которому прошлое его жены не давало покоя.

— О чем ты? — слегка зардевшись, спросила о-Юки.

— Я хочу все знать. Так мне будет легче…

Жена рассказала Санкити, что ничего серьезного не было. Об их почти детской влюбленности знали родители. Они никогда и не говорили о свадьбе. Они, конечно, подумывали о свадьбе, но их дружба почему-то не понравилась приказчику из магазина отца о-Юки. Он стал рассказывать о них плохое и расстроил брак.

Что было, то было. Нечего ворошить старое — слышалось в исповеди о-Юки. Но Санкити не стало легче.

В сердце его поселилась невыразимая тоска. А ведь он считал себя сильным человеком — верной опорой женщине. В этот день он был особенно ласков с женой, но душа его не переставала болеть.

Скоро пришел ответ от Цутому, сразу два письма — одно Санкити, другое — на имя о-Юки. В письме о-Юки он писал, что очень расстроен из-за всего случившегося. Ему жаль было о-Юки: ей столько пришлось из-за него пережить. Он ни в чем не упрекал ее. И просил прощения у ее мужа. Читая письмо Цутому, о-Юки не могла сдержать слез.

А через месяц Санкити встречал гостя, о приезде которого никто не мог и подумать. На вокзале в толпе пассажиров он сразу заметил высокого, скромно одетого старика с седеющими усами. Это был отец о-Юки.

— Ах, папа! Как я рада, что ты приехал! — воскликнула о-Юки, встречая отца у ворот дома.

Отец о-Юки, усыновив мужей двух старших дочерей, жил на покое. Лицо этого старика, отлитый словно из бронзы лоб говорили о том, что у него твердый характер, здравый ум и доброе, отзывчивое сердце. Он был великим строителем и за свою жизнь положил начало не одной семье. Бушевавшая в его душе энергия еще и теперь не давала покоя его одряхлевшему телу. Он приехал издалека, чтобы посмотреть, как живет на новом месте его любимая дочь, какой у нее муж и что за семья получилась у них.

— Теперь я спокоен, — глубоко вздохнув, проговорил старик, входя в дом.

Пробили недавно купленные часы — они висели на стене в южной комнате.

Старик привез много подарков, купленных в Токио для молодых.

— Это — от матери, это — от старшей сестры, это — от второй, — говорил он, вынимая свертки из чемодана.

Осмотрев закопченный деревенский дом Санкити, старик прошел в дальнюю комнату, выходившую окнами во двор, сел за стол. Глядя на суетившихся вокруг стола дочерей и прислушиваясь к доносившемуся сюда монотонному постукиванию водяного колеса, старик потягивал сакэ, то и дело подливая себе.

— Ничего, ничего, я и сам все сделаю, — говорил он, когда кто-нибудь хотел поухаживать за ним. — Какое удовольствие пить сакэ, закусывая кушаньями, которые приготовила любимая дочь. За тем и приехал.

Санкити подозвал о-Юки к очагу.

— У нас больше нечем угостить отца? — спросил он.

— Да разве плохое угощение?

— В этой глуши и дослать ничего нельзя. Послать за консервами, что ли?

— Ничего не нужно. Да и папа не станет есть то, что подают с запозданием.

Санкити почти не помнил своего отца, но думал о нем с благоговением. И он очень обрадовался старику Нагура. Сестры тоже были рады приезду отца. Они очень любили его.

Погостив у детей две недели, отец о-Юки стал готовиться к отъезду домой. О-Фуку тоже засобиралась — скоро начинались занятия в школе. Отец решил проводить дочь в Токио. И они поехали вместе.

Для Санкити старик Нагура был необыкновенным человеком. Он не был похож ни на Тацуо — мужа его сестры о-Танэ, ни на брата Минору. И он понял, что есть семьи, живущие иными традициями, чем те, что завещал покойный Тадахиро Коидзуми. Отец о-Юки был настоящий коммерсант. В жизни его действительно интересовало только одно: сколько стоит? Увидав у Санкити полку с книгами, он как-то сказал: «Какой толк в этих толстых тетрадях? Попробуй продать их — тебе дадут только стоимость потраченной бумаги». И все-таки это была натура сильная и широкая — не мог не признать Санкити.

На следующий год в мае у Санкити и о-Юки родилась дочь, которую они назвали о-Фуса. Мальчик у них больше не жил, и все заботы о семье лежали теперь на о-Юки.

На восьмой день после рождения дочери она уже встала с постели и принялась стирать пеленки. Еще никогда Санкити не чувствовал такой тоски, как этой весной. В саду, разбитом позади дома, цвели яблони. Их белые, душистые ветви касались крыши и стен дома.

Деловито жужжали в цветах пчелы. Все было так, как два года назад, когда Санкити привез сюда о-Юки, мечтая о своей собственной семье.

Однажды между супругами произошел такой разговор.

— Наш дом — гостиница для странников. А ты — хозяйка этой гостиницы, — сказал Санкити.

— А кто же тогда ты? — спросила о-Юки мужа.

— Я постоялец, которому ты готовишь пищу и стираешь белье.

— Мне больно слышать твои слова.

— Отчего же? Ведь всякий раз, как я сажусь за стол, я благодарен тебе. И ты это знаешь.

Как только темнело и в саду начинали верещать лягушки, на Санкити вдруг находила такая тоска; что он был готов бежать из дому. В памяти вставали первые дни после свадьбы. Он и о-Юки прощаются с Токио и едут устраивать свой очаг. Санкити казалось, что поля, холмы, деревья, солнце — все, что окружало его в пути, радуется вместе с ним его счастью. Ему вспомнились вечера, когда он поздно засиживался над книгой, как он, читая, нет-нет и прислушивался к спокойному дыханию жены. Огромно было его желание привести в дом любимую женщину. Тем сильнее теперь его разочарование.

Иногда воспоминания уводили Санкити к тем далеким дням, когда он, покинув отчий дом, ушел скитаться…

Временами же, когда о-Юки занималась хозяйством на кухне, а он ходил по комнате, качая на руках малышку, его точно молнией ударяла мысль: бросить все — жену, ребенка, и бежать отсюда, бежать куда глаза глядят.

— Баю-бай, баю-бай, — напевал он, прислушиваясь к своему голосу. Дочка никак не могла уснуть. А о-Юки все делала что-то на кухне.

Этой весной Санкити посадил на огороде огурцы, баклажаны, а вдоль забора посеял тыкву, чтобы ее стебли ползли вверх.

Как-то вечером, вооружившись бамбуковым веником, Санкити убирал двор. Вдруг его взгляд упал на человека с большим узлом за спиной, остановившегося за оградой.

Это был Касукэ — приказчик Хасимото. Он бродил в этих местах с лекарствами и по дороге разыскал дом Санкити.

Касукэ рассказал, где он побывал, как добрался в этот раз даже до Этиго. Лицо Касукэ стало почти черным от загара. Он привычным движением снял со спины корзину с лекарствами, размял усталые члены. Было видно, что ему не так уж легко в его годы странствовать по дорогам. Сняв соломенные сандалии, он вошел в дом.

— Ваша сестра говорила, что и у вас есть дочка. Она строго-настрого наказывала мне: если мне и придется у вас задержаться, то ни в коем случае не быть вам в тягость… — проговорил Касукэ.

— Ну, стоит ли об этом говорить! Ты обязательно переночуешь у нас, — прервал его Санкити. — Рассказывай, как живет сестра? Как Тацуо, дети? И каждый год будешь теперь останавливаться у нас.

Услыхав о приходе гостя, с кухни прибежала о-Юки.

Касукэ рассказал, что путешествует с лекарствами уже больше двух месяцев. Он не первый раз уезжал из дому в такую даль. У Хасимото было заведено посылать Касукэ то в одно место, то в другое торговать вразнос. Сейчас как раз наступила очередь местечка, в котором проживал Санкити.

Когда стемнело и в доме зажглись лампы, о-Юки с ребенком на руках подсела к мужу, чтобы послушать Касукэ.

— Какая славная у вас девочка! А у меня есть для нее лекарство, чтоб животик не болел. — С этими словами Касукэ вынул из корзины коробочку со снадобьем, приготовленным в лавке Хасимото, и протянул Санкити.

— Мы слышали, у вас в Кисо прибавилось семейство, — сказала о-Юки, имея в виду жену Сёта.

— Ее ведь зовут Тоёсэ? — спросил Санкити. — Мы получили от нее письмо. У нее прекрасный слог! Искусством писать письма она владеет.

— Благодарение богу, хорошую невесту нашли молодому хозяину. Другой такой и не сыщешь. Так все рады, так рады, особенно хозяин, — ответил Касукэ, поглаживая рукой лысую голову. И рассказал, какую сыграли великолепную свадьбу.

Когда супруги остались одни, Санкити заметил:

— Раз уж Касукэ хвалит, значит, жена у Сёта и в самом деле хорошая. Рад за него.

На другой день рано утром Касукэ, распрощавшись с Санкити, пошел со своими лекарствами дальше.

Глядя на складную фигуру Касукэ, который уходил все дальше и дальше, оставляя след на мокрой от росы траве, Санкити почувствовал; как сердце его сжалось от тоски.

Все чаще вспоминал Санкити о Токио, о далеких друзьях. С нетерпением ожидал он от них весточки. Как только кончались занятия, он спешил домой и, не переступив порога, спрашивал, нет ли почты.

Среди учителей одного с ним возраста друзей у Санкити не было. И ему не с кем было поговорить, отвести душу.

Как-то Санкити получил письмо от Сонэ. Она тоже собиралась уехать из Токио куда-нибудь в горы, спасаясь от жары.

6

На станции засвистел паровоз. Резкий, высокий звук пронесся над окрестностями и достиг гор. Санкити в это время сидел за работой в южной гостиной. Свисток паровоза был так похож на свистки катеров на реке Сумида, что Санкити показалось, будто он в Токио. Но вот опять раздался свисток: нет, это не катер, это паровоз на маленькой, захолустной станции.

Санкити вышел на веранду, и волнение ожидания охватило его, как бывает с жителями затерянных в океане островков, когда они слышат гудок вошедшего в порт парохода. Газеты, письма, новые книги — вот что было связано для Санкити с этим звуком. Почему-то вдруг Санкити вспомнил о Сонэ. А ведь она, пожалуй, живет сейчас где-нибудь поблизости, подумал он.

Сонэ и в самом деле решила провести лето в местечке, расположенном на невысоком плато у подножья горной цепи, всего в пяти ри от деревни, где жил Санкити. Сюда и приезжали жители Токио, ища спасения от жары. В учебных заведениях столицы только что окончились занятия, и о-Фуку опять приехала погостить к сестре.

В этот день занятия в школе у Санкити продолжались только до полудня. Вернувшись домой, он пообедал и снова куда-то собрался.

— Ты куда? — спросила о-Юки.

— Пойду прогуляюсь, может, встречу Сонэ-сан, — ответил он.

— А разве она уже приехала? — пристально посмотрела о-Юки на мужа.

— Не знаю, может, и приехала.

Знакомя в Токио жену с Сонэ, Санкити хотел, чтобы они подружились. Ему было бы приятно, если б у его жены была такая подруга. Сонэ серьезно занималась музыкой, много читала. Пробовала писать сама. Словом, интересы ее совпадали с интересами Санкити. Это всегда радовало его.

Но о-Юки была неприятна дружба ее мужа с Сонэ. Если Санкити начинал рассказывать, как Сонэ одна управлялась с похоронами трагически погибшего родственника, не забыв прибавить, что Сонэ — человек с сильным характером, о-Юки прерывала его, говоря, что слышит эту историю в пятый раз, и, улыбнувшись, просила взглядом не говорить больше о Сонэ. Санкити вздыхал, недоумевая, почему о-Юки и слышать ничего не желает о его токийской приятельнице.

Эта ревность жены смешила Санкити. Он всегда стремился познать человека: его равно интересовали мужчины и женщины.

— Если встретишь ее, передай, пожалуйста, от меня привет, — услышал Санкити, уже выходя во двор, под зной жаркого летнего дня.

Санкити так и не удалось выяснить, приехала ли Сонэ и где она остановилась. Кончилось тем, что, побродив по улицам дачного поселка, он отправился домой. Залитые ярким солнцем новенькие домики, блестевшие свежевыструганным деревом и красными охряными наличниками, кудрявые кочаны капусты на огородах, старый проезжий тракт, обсаженный по обеим сторонам деревьями, в тени которых прогуливались дачники, золотоволосые детишки иностранцев за руку с нянями — все это не развеяло тоски Санкити.

В памяти его воскресли дни, когда он познакомился с Сонэ. Он был в комнате, полной мужчин и женщин. К нему подошла Сонэ и вдруг заговорила об одном их общем знакомом, только что умершем. На столе лежали ноты — романс Мендельсона о разлуке. Слабым, прерывающимся голосом начала петь Сонэ первые строки. По привычке, свойственной музыкантам, ее пальцы беспрестанно двигались в такт, точно она ударяла по клавишам. С той поры прошло совсем немного времени, и Санкити почувствовал, как близка ему эта женщина. Между ним и Сонэ крепла дружба. Но не было в этой дружбе простоты и доверия, которые возникают между мужчинами. Было что-то другое…

Вот и дом. Темно-зеленые плети тыквы, разросшиеся по всему забору, усеяны большими желтыми цветами. Тропинка вдоль забора привела Санкити к дому. Он вошел в столовую, там его ждал гость.

— Наоки-сан! — улыбаясь, воскликнул Санкити.

— Здравствуйте, ни-сан! Я приехал — а вы только что ушли, — улыбнулся юноша.

С тех пор как Санкити и Наоки виделись последний раз в Кисо, Наоки изменился так, что его трудно было узнать. Речь Наоки была образцом учтивости — по одному этому можно было сказать, что он рос и воспитывался в столице. Ученики Санкити были приблизительно тех же лет, что и Наоки, тем заметнее была между ними разница. Юноша с разрешения отца приехал в деревню отдохнуть.

Наоки приняли в доме Санкити как родного. Его приезду обрадовался и сам хозяин, и о-Юки, которую Наоки звал сестрой, и особенно о-Фуку, скучавшая в деревне и теперь нашедшая в нем милого и умного собеседника. С приездом Наоки в доме стало шумно и весело.

Уже на другой день Наоки чувствовал себя членом семейства. Оказывается, он любит малышей и с удовольствием возится с маленькой Футтян: то играет с ней, то таскает ее на спине. О-Фуку относится к детям куда спокойнее.

Глядя, как Наоки играет с о-Фуса, Санкити вспомнил то время, когда он сам нянчил Наоки, живя у его отца.

— Я вот так же играл с Наоки, когда он был маленький, — сказал Санкити жене.

Во дворе у заднего крыльца о-Юки растягивала на солнце мокрый холст. Увидев Санкити, возвращавшегося домой, она сказала ему:

— А к нам заходила госпожа Сонэ!

Санкити от неожиданности ничего не ответил. «Странная Сонэ женщина», — подумал он. Хоть бы написала, что приехала, оставила бы адрес, где остановилась.

— Сонэ-сан сказала, что зашла случайно. Вышла полюбоваться горами, а по дороге заглянула к нам, — развесив холст, прибавила о-Юки.

— Надо было пригласить ее в дом, попросить, чтобы подождала меня.

— А я приглашала. Она была не одна и отказалась.

— Не одна? А кто же с ней был?

— Еще какие-то две женщины. Они стояли вон там, на лужайке, пока Сонэ была у нас.

Вышла о-Фуку и, прислонившись к сёдзи, спросила:

— Эти женщины — христианки?

— Не знаю. Почему ты так думаешь?

— А помнишь, в каких они были платьях? И прически у них были особенные.

— Она не говорила, что зайдет еще раз? — спросил Санкити.

— Она сказала, — ответила о-Юки, взглянув подозрительно на мужа, — что от нас пойдет в чайную. В ту, что возле станции.

— Пойду посмотрю, может, застану их там, — сказал Санкити и пошел на станцию.

Сонэ со своими спутницами и в самом деле была в чайной. Одна из них приходилась ей родственницей. Весь ее вид — жалкий пучок, в который были собраны тусклые, без блеска, волосы, тощая, плоская фигура, простое, даже бедное, платье — все говорило о том, что живется этой женщине нелегко. И в самом деле, она рано потеряла мужа, так что все жизненные тяготы лежали на ее плечах. Вторая женщина, студентка колледжа, была очень полная и молчаливая особа. Сонэ и ее приятельницы после довольно далекой прогулки немного устали и проголодались. Санкити изо всех сил старался быть внимательным. Он подозвал служанку и стал заказывать обед.

— Да вы не беспокойтесь, не надо заказывать много. Мы захватили с собой еду, — сказала родственница Сонэ, как-то болезненно улыбнувшись. На столе появился сверток с закуской. Все начали есть. Студентка из колледжа так и не произнесла ни слова.

Когда кончили обедать, Санкити предложил пойти к развалинам замка. Миновав тутовую рощу, компания дошла до железнодорожного переезда. За большими воротами дорога пошла в гору. Солнце палило нещадно, все трое медленно двигались вверх по глинистой, накаленной яркими лучами тропинке. Наконец очутились возле каменной ограды, затененной вековыми соснами и зарослями акации.

Приятельницы Сонэ пошли вперед. Сонэ, старательно укрывавшаяся от солнца под зонтиком, и Санкити немного поотстали.

Вот и старый замок. Обвалившиеся стены, груды камней — все заросло дикими вьющимися розами. Поднявшись по уцелевшей каменной лестнице, все четверо остановились на площадке сторожевой башни. Отсюда было далеко видно кругом. У подножья горы раскинулась деревня, за ней начинался лес. Махнув рукой в ту сторону, Санкити сказал, что там, удалившись от людей, живет один художник-пейзажист. Сонэ долго смотрела, куда показывал Санкити.

— Как хочется пожить так, чтобы вокруг тебя не было людей, — печально проговорила она. За соснами внизу виднелась долина, прорезаемая голубой ниткой реки Тику мы.

Над сосновым лесом темнела туча, двигавшаяся в сторону гор. Упали первые капли дождя. Санкити и женщины спустились с башни и поспешили в ресторан, находившийся в двух шагах от древнего замка. Поднявшись на второй этаж, вошли в просторный зал, заказали чай и фрукты. Дождь тем временем полил вовсю. Санкити и его спутницы смотрели на потоки воды за окном, обрушившиеся на деревья, которые ветвями касались стен и крыши ресторана.

Вдруг Санкити почувствовал что-то вроде озноба. Ему стало не по себе. Он глядел на руку Сонэ, державшую грушу, а сам был дома, в кругу своей семьи. Сонэ рассказывала тем временем про свою родственницу. Эта худая изможденная женщина, на первый взгляд совсем беспомощная, так сильна духом, что не боится одиночества. Оставшись без мужа, она стала зарабатывать на жизнь, читая проповеди. Среди подруг Сонэ много женщин, живущих независимо. Да и сама она — вполне независимая женщина, занимающаяся любимым искусством. Она ведь выросла в семье, благосостояние которой поддерживалось тоже усилиями женщины. Иногда от Сонэ веяло холодом, как от родниковой воды, бьющей в расщелинах гор.

Дождь скоро прошел. Санкити вместе с Сонэ и ее подругами вышли из ресторана, откуда открывался теперь чудесный вид, и, пройдя вдоль каменной ограды, стали спускаться по уже знакомой дороге.

Прошли мимо большого камня: намокший под дождем, он напоминал очертаниями огромного соловья. Подруги Сонэ опять оказались впереди, Санкити и Сонэ, не торопясь, шли за ними.

— Горы мне нравятся больше, чем море. Мне кажется, что если бы я всегда жила в горах, я бы выздоровела, — проговорила Сонэ, с восхищением глядя на густой зеленый лес, покрывающий склон горы. — То же самое говорил мне и врач. И вообще все мои друзья советовали ехать сюда. Но я пока не чувствую улучшения.

Трудно было сказать, в чем причина меланхолии, снедавшей Сонэ. Она жила одна, без семьи; казалось бы, волноваться ей было не из-за чего. Но, судя по ее настроению, она уже не верила в исцеление.

— Правда, я еще очень мало здесь живу, всего неделю, так что рано говорить о результатах, — продолжала Сонэ грустно.

— Что с вами, Сонэ? — спросил Санкити, закуривая на ходу папиросу.

— Есть такое хроническое заболевание…

Некоторое время Санкити и Сонэ шли молча.

В ослепительных лучах солнца изумрудом сияла росшая в трещинах скал трава.

— Не слишком ли вы предаетесь рефлексии, — не без иронии заметил Санкити. Скоро они догнали ушедших вперед женщин.

Наконец ворота замка остались позади. Сонэ и ее подруги поблагодарили Санкити за любезность, попрощались и пошли на станцию.

«А Сонэ-сан совсем не изменилась», — подумал Санкити, идя по заросшей травой тропе, ведущей в деревню.

Когда Санкити вернулся домой, о-Юки снимала уже высохший холст. Он рассказал жене о прогулке и поделился мыслями о Сонэ.

— А ведь она еще совсем молодая, — заметила о-Юки, складывая холст.

— Возраст женщины определить не так-то легко, — ответил Санкити, стоя у калитки, ведущей во двор. — По-моему, ей лет двадцать пять или двадцать шесть.

— Нет, она гораздо моложе. Ей никак не больше двадцати трех лет.

— Незамужняя женщина всегда выглядит моложе своих лет.

— Сонэ-сан к тому же очень ярко одевается.

— Пожалуй, ты права. Ей такие яркие цвета не к лицу.

— Она так молодится… Я бы никогда не надела пояс в белую и фиолетовую полосу.

— Ей, действительно, надо одеваться поскромнее. Я однажды видел ее на фотографии в обыкновенном кимоно, без всяких украшений — и выглядела она очень симпатичной. Но все это понятно. Душа у нее мятущаяся, характер неустойчивый, ну и одевается она соответственно. Одна наша общая знакомая сказала как-то о Сонэ, что главная черта ее характера все делать напротив. Если ей говорят «белое», она твердит «черное»; если ей скажут «иди налево», она повернет направо.

— Но зато она очень развитая, образованная. Ах, как бы я хотела быть такой же! Хотя бы один денек. А то ведь я ничего-ничего не знаю! Я все время теперь об этом думаю, — вздохнула о-Юки.

Из комнаты доносился свист. Это развлекались Наоки и о-Фуку.

Вечером Санкити, о-Фуку и Наоки выбрали комнату, где гулял сквознячок, уселись на циновки и коротали время вместе.

— Давайте что-нибудь рассказывать по очереди. — Сначала я, потом о-Фуку, а потом ни-сан, — предложил Наоки.

— Э-э, мне такой порядок не нравится, — засмеялась о-Фуку.

— Ну, хорошо, сперва пускай рассказывает ни-сан, потом ты, а потом уже я.

— Меня не считайте, мне нечего рассказывать.

В конце концов решили играть в карты.

— Сестра, иди к нам! — крикнул Наоки.

— Я не могу! — ответила о-Юки, лежа возле дочки.

— Почему? — сделав вид, что обиделся, спросил юноша.

— Нет настроения, — ответила о-Юки, любуясь девочкой, сосредоточенно сосавшей ручонку.

Из соседней комнаты доносились веселые голоса, смех, будившие в памяти о-Юки беззаботные школьные годы. «Вот уж не везет так не везет!» — то и дело слышался огорченный голос Наоки, тасующего карты. При этих его словах даже о-Юки не могла сдержать улыбки. Но она так и не пошла к играющим. O-Фуса почему-то вдруг раскапризничалась. О-Юки попудрила ей пухлую шейку. Вынула грудь и стала кормить девочку, склонившись над ней с грустным выражением на лице.

Сонэ опять приехала в гости в день поминовения усопших. На этот раз она была одна. Ей, всю жизнь прожившей в городе, все в деревне казалось удивительным, даже шум мельничного колеса. Она остановилась перед домом и с любопытством разглядывала забор, оплетенный вьющимися побегами тыквы. В это время из дома вышла о-Юки посмотреть, высохло ли белье, висевшее под японской хурмой.

— Госпожа Сонэ! — воскликнула о-Юки, заметив гостью, и провела ее в дом.

Наоки ушел гулять, о-Фуку тоже куда-то исчезла. Дома был один Санкити, как всегда изнывающий от скуки. Он радостно встретил свою токийскую приятельницу.

Но сегодня с появлением Сонэ в доме воцарилась какая-то глухая тревога, вероятно, потому, что Сонэ была одна. Хотя она вошла открыто, в дверь, казалось, что она проникла в дом незримо, сквозь щелку в стене, и теперь очаровывает Санкити.

— О-Юки, пошли кого-нибудь купить хоть суси. А сама иди к нам, — позвал Санкити жену, возившуюся на кухне.

— Куда уж мне, — едва скрывая раздражение, ответила о-Юки.

— Не говори глупости, о-Юки. Одно удовольствие побеседовать с Сонэ, послушать, что она говорит.

Хозяин и гостья сидели в северной гостиной, окна которой выходили в сад, где цвели ярко-красные пионы и орхидеи. Санкити принес пепельницу, поставил на стол. Стали говорить о музыке, литературе, о жизни насекомых — пчел, муравьев, пауков.

— Уж не обессудьте, — входя в комнату, проговорила о-Юки, — у нас в деревне ничего не достанешь. — Одной рукой она прижимала к себе ребенка, другой подала кушанье, принесенное из ресторана.

— А, вот какая Футтян! — ласково проговорила Сонэ. Она взяла девочку у о-Юки, посадила к себе на колени и стала гладить ее по головке. Девочка испугалась незнакомой женщины, личико ее сморщилось, и она вдруг громко заплакала. Сонэ вынула из сумочки куклу, которую принесла для нее. Но о-Фуса все продолжала плакать. Тогда о-Юки взяла дочку и ушла в столовую. Оттуда еще долго слышался детский плач,

— Я вчера никак не могла уснуть. У нас очень сыро. С гор каждый вечер спускается туман, — сказала Сонэ и посмотрела таким унылым, таким безысходным взглядом на Санкити, что на него повеяло могильным холодом. — Как-то я начинала вести дневник. Но он получился такой печальный — одни жалобы и мысли о смерти… В ночь под Новый год я сожгла его. А наутро написала завещание. Я, правда, сумасшедшая. По-моему, таким людям, как я, незачем жить на свете.

Черные, бездонные глаза Сонэ засверкали от подступивших слез.

В этот день она была особенно возбуждена. Горький смех, точно прорвавшийся сквозь море печали, то и дело оглашал гостиную. Тон, каким она говорила, был полон насмешки. А Санкити порой казалось, что Сонэ смеется над ним.

О-Юки не послушалась мужа. Она ушла на кухню и занялась вместе с сестрой хозяйством: собрали просохшее белье и, побрызгав водой, туго свернули его.

Спустя некоторое время Сонэ собралась уходить. О-Юки была в столовой.

— Что это вы так рано уходите! Посидите еще, — просила она гостью, но та решительно отказалась, объяснив, что боится опоздать на поезд. Распрощавшись со всеми, Сонэ вышла. Санкити велел о-Юки проводить ее до станции.

Когда о-Юки с ребенком за спиной вернулась и вошла в дом, она увидела на столе сверток, на котором стояло: «Госпоже о-Юки от Тиё». Тиё — было имя Сонэ.

— Да, такой уж она человек, — засмеялся Санкити, когда о-Юки показала ему сверток. — Принесет подарок, положит его тихонько и уйдет, никому ничего не сказав.

В свертке были красивые носовые платки. Разглядывая подарок, о-Юки заметила:

— Нам пришлось полчаса ждать. Поезд почему-то опоздал.

— О чем вы разговаривали?

— Ни о чем особенном. Сонэ сказала, что я выгляжу очень утомленной.

Шли дни, недели. Семейная жизнь становилась Санкити невыносимой. Бывали дни, когда муж и жена садились за стол как чужие, ели молча, избегая глядеть друг на друга, и молча расходились. Санкити с утра до вечера ходил мрачный, все о чем-то думая. Глядя на его пасмурное лицо, не находила себе места и о-Юки. Она не могла понять, сколько ни думала, что происходит с ее мужем.

Однажды, глядя на девочку, Санкити вдруг сказал:

— А щеки у нее точь-в-точь как у моей матери. —

В другой раз как бы мимоходом он спросил у жены:

— Скажи, о-Юки, а Футтян правда моя дочь?

— Подумай, что ты говоришь, — прошептала о-Юки. — Чья еще она может быть?

Больно ранил ее вопрос мужа.

— Если ты не любила меня, зачем, зачем ты выходила за меня замуж? — спрашивал Санкити.

— Какие глупости лезут тебе в голову.

— Ах, как мне хочется все бросить и уехать куда глаза глядят.

— Ну объясни, что с тобой происходит? Давай вместе рассудим… Вот поживешь на чужбине, поймешь тогда, что ничего нет на свете милее родного дома, — как могла, уговаривала о-Юки мужа.

Наступила жара. Солнце палило нещадно. О-Юки привязала на веранде веревку и повесила сушить вещи, привезенные из родительского дома. Ни одно из нарядных платьев, кимоно ей так ни разу и не пришлось надеть. Вот свадебный наряд мужа, вот шитый, изумительной красоты пояс — подарок ей от одного из братьев Коидзуми. Он так и пролежал новехонький в корзине.

— Ничего мне теперь не нужно, — вздохнула о-Юки.

Девочку она уложила тут же на веранде и сама прилегла рядом.

— Спи, спи, — прошептала она сердито, дала дочке грудь и уставилась взглядом на развешанные платья.

О-Юки проснулась оттого, что солнце слишком сильно стало припекать бок. Она растерянно посмотрела кругом, лоб у ней горел, нервы, казалось, были напряжены до предела. В такие минуты о-Юки старалась работать не покладая рук: стирала, сушила белье, убирала комнаты. Она, как всегда, готовила еду Санкити и гостям, но сама за стол не садилась.

В кустах у ручья жило множество светлячков. Перелетев над тутовой рощей, они закружились у самого забора. О-Юки посмотрела на небо, на светлячков. Мимо прошла соседка, возвращаясь с поля, на поясе у нее висел серп. За ней проковылял старик с мотыгой на плече. Увидев о-Юки, он кивнул ей.

Неожиданно от матери пришло письмо.

«Дорогая дочка! Давно не было от тебя писем, очень волнуюсь, не случилось ли чего у вас? Как вы переносите эту ужасную жару? Дома, слава богу, все в порядке. Все живы и здоровы, так что о нас не беспокойся. Я каждый день бываю у кого-нибудь из наших: всех хочется навестить, всем помочь. Да и дел дома много: то стирка, то уборка, так что жизнь проходит в постоянных трудах и заботах. До сих пор еще не привела в порядок вещи, в которых ездил отец. Дни летят незаметно. Поэтому я и не писала тебе так давно. Очень жду от тебя весточки, хотя и понимаю, как тебе трудно вырвать хоть минутку времени: ведь у тебя на руках маленький ребенок, а тут еще гости. Милая моя дочка, мы ничего не знаем о вас с тех пор, как приехал отец. Я так беспокоюсь о тебе, так беспокоюсь. Как ты живешь? Все ли у вас хорошо? Почитаешь ли ты мужа? Доволен ли он тобой? Что-то неспокойно у меня на сердце. Вот тебе, дочка, мое материнское слово: помни, непослушание к добру не ведет. Много горя приносит человеку своеволие. Надеюсь, что у тебя все в порядке. Пиши обо всем: и о хорошем, и о плохом в твоей жизни.

О-Фуку скоро опять в школу. Не знаю, как и благодарить тебя за нее. Отец тоже рад, что летом она живет у тебя.

Я все собираюсь последние дни послать тебе посылку, да руки никак не доходят: то одно, то другое. Сегодня наконец собрала все и отправила: полдесятка сушеной макрели, бобы и фартук. Не больно важный гостинец, но в хозяйстве все пригодится. Макрель сушил человек неопытный, вот она и раскрошилась и не очень вкусная. Но все-таки попробуйте, сейчас ведь самый сезон. К тому же она и денег стоит. Самая маленькая — сорок пять сэн. Правда, когда посылают гостинцы, о цене не пишут, ну да уж ладно, свои люди. Ну вот, пока все, хотя хотелось бы написать еще многое. Передай от меня привет Фукуко.

Твоя мама.

Р.S. Кланяюсь твоему супругу. Я не послала ему никакого подарка, очень прошу тебя, передай ему самый горячий привет».

О-Юки и в самом деле давно не писала родителям. Прочитав письмо матери, она прижала листок к лицу и безутешно заплакала.

Как-то, держа дочку на руках, о-Юки подошла к мужу.

— Почему мы так скучно живем? — тяжело вздохнув, спросила она. За окном виднелась большая хурма. Ее ветви сплетались в пышную, раскидистую крону, с них иногда падали со стуком перезревшие лиловые плоды.

— Когда я женился, я вовсе не думал, что наша жизнь будет сплошным праздником, — ответил Санкити, взглянув на ребенка. Он был недоволен тем, что прервали его размышления.

— Последнее время вы все молчите, думаете о чем-то. Что с вами происходит? — с обидой в голосе спросила о-Юки. — Разве я думала, что так все будет?

— А ты мечтала, что замужем тебе будет весело, как в театре?

— Зачем как в театре? Театры мне не нужны. И вы это отлично знаете. Вы все время сердитесь на меня. Что бы я ни сказала, вам все не нравится. Да вы и не разговариваете со мной.

— Не разговариваю? А сейчас что же я делаю? — горько усмехнулся Санкити.

— Какой же это разговор… — тихо проговорила о-Юки. И, поглядев на личико дочки, прошептала в отчаянии: — Ах, если бы я родилась такой умной, как другие женщины, вот было бы счастье! Но может быть, в следующем рождении я буду другой… И тогда я…

— Что же ты тогда будешь делать?

О-Юки ничего не ответила.

— Вы очень много думаете. Вам надо развлечься, — немного погодя сказала она. И, усмехнувшись, добавила: — Пошли бы к Сонэ. >

— Замолчи сейчас же, — не сдержался Санкити. — «Сонэ, Сонэ!» Ты только и знаешь, что попрекать меня ею. «Разве может женщина с такими куриными мозгами поддерживать знакомство с людьми из общества», — подумал еще Санкити, но вслух этого не сказал.

— Ну, что вы в самом деле сидите весь день доме как затворник. Пойдите прогуляйтесь.

— Это мое дело — идти гулять или сидеть дома.

К забору подбежала стайка соседских детей — и тут же послышался стук падающих слив.

— Футтян, крошка моя! Не любит нас папа, — сказала о-Юки, прижимая дочь в груди. — Пойдем к детишкам.

И о-Юки ушла, оставив Санкити одного.

«Глупости ты говоришь», — хотел было сказать он ей вслед, но промолчал и снова задумался.

Стемнело. Санкити и Наоки читали в северной гостиной при свете керосиновой лампы, изредка перекидываясь словами.

О-Юки вдруг почувствовала себя худо, выбежала на веранду и согнулась в приступе сильной рвоты.

— Что с тобой, сестра? — испуганно спросил подоспевший Наоки, гладя ее по спине. О-Юки ничего не ответила. Некоторое время она постояла на веранде. Потом, словно очнувшись, сказала Наоки:

— Не волнуйся, это пустяки, уже все прошло. Спасибо тебе, Наоки.

Санкити нахмурил брови. Приготовив соляный раствор, поспешно подал его жене.

В тот вечер сестры легли спать раньше, чем обычно. Натянув сетку от москитов, они быстро нырнули под нее. Но сетка не помогала; москиты и под сеткой не давали покоя. О-Фуку задула лампу, и обе о чем-то зашептались. Пробило полночь, а Санкити и Наоки все еще сидели над книгами, иногда бросая взгляд на сетчатый полог, светившийся зеленым светом.

Оттуда слышался легкий шелест — это о-Юки обмахивалась веером. Полог раздвинулся. О-Юки тихонько выбралась наружу и исчезла в соседней комнате. Наконец у Санкити стали слипаться глаза. Он встал из-за стола, собираясь ложиться спать, взглянул на постель, где спала о-Фуку, и увидел, что жены там нет. «Куда она могла деться?» — подумал он и пошел искать о-Юки.

Наружная дверь была открыта. Деревня спала, лишь вдалеке сквозь деревья светился огонек: ресторан еще не закрывался. До слуха Санкити донеслось пенье, звуки сямисена, женский смех. Газовый фонарь отбрасывал свет на одинокую иву.

Санкити вышел во двор. В темном небе тихо мерцала дымная полоса Млечного Пути.

— О-Юки! — окликнул он жену, заметив белое пятно, двигающееся по двору. О-Юки в ночном кимоно ходила по двору, жадно глотая свежий ночной воздух. Услыхав голос мужа, она тотчас подошла к крыльцу.

— Ты что так ходишь? Хочешь простудиться? — сказал Санкити и, впустив жену в дом, запер на засов дверь.

Неожиданно расхворалась о-Фуса. Летние каникулы в школе кончились, и Санкити опять ходил каждый день в школу со свертком еды под мышкой. Как-то, вернувшись домой, он застал дома переполох: о-Фуса плакала на руках у матери, все вокруг бегали, не зная, чем успокоить ребенка.

— Господи! — волновалась о-Юки. — Что с ней такое?

— Вдруг это менингит, — холодея, сказал Санкити. — Давай дадим ей лекарства, которые привез тогда Косукэ.

Санкити и о-Юки тяжело переживали болезнь дочери. Все остальное отошло теперь на второй план. Сердце у Санкити обливалось кровью, когда он слышал, как плакала маленькая о-Фуса. Он брал ее на руки, нес во двор, свистел в свистульку, а девочка все не унималась.

К вечеру у нее поднялась температура. Санкити и о-Юки всю ночь просидели у постели ребенка, не отрывая глаз от пылающего жаром личика. К утру о-Фуса заснула, видимо, жару нее спал. И Санкити почувствовал вдруг страшную усталость и тоже прилег.

Через минуту он был уже в другом мире, в котором не было ничего: ни солнца, ни неба, ни времени, только один страх, тот страх, который охватывает душу ребенка, когда его запирают одного в темной, пустой комнате. Санкити видит больничную палату, неслышно снуют люди в белых халатах. На кровати — женщина. Это Сонэ. Она протягивает Санкити бледную, худую руку. На указательном пальце две ранки, из них сочится кровь. Подходит врач и продевает в эти ранки тонкую проволоку. «Что вы делаете, это жестоко!» — кричит Сонэ и рыдает…

Санкити просыпается. Значит, это не сон: он стоит у изголовья Сонэ, полный желания помочь… Приоткрыв глаза, он видит, что лежит на циновке, возле него о-Юки.

О-Фуса недолго болела. Опять стала хорошо спать, смеяться и скоро превратилась в веселого, пышущего здоровьем ребенка.

Осень была не за горами. Утра и вечера стали свежими, хотелось надеть что-нибудь потеплее. Гости, приехавшие на лето, стали собираться домой. Первой уехала в Токио о-Фуку. Наоки, тоже приготовившийся было к отъезду, немного задержался. В эти места приехали альпинисты, чтобы подняться на гору Асама, и Наоки пошел вместе с ними.

В один из ясных сентябрьских дней Санкити вышел из школы еще до обеденного часа — занятия сегодня кончились раньше. И вдруг ему очень захотелось еще раз повидать Сонэ, узнать, как она чувствует себя. Ведь Сонэ была единственным человеком здесь, в горах, с кем он мог поговорить о том, что его интересует. «Да и она скоро уедет», — подумал Санкити и направился к станции.

Пришел поезд. Санкити сел в вагон. Около половины второго поезд остановился у подножья горы Асама. Санкити посмотрел в окно на вершину горы и вспомнил о Наоки. Тяжелые, пепельного цвета тучи обложили ее склоны.

Высокое горное плато все затянуто густой пеленой тумана. Казалось, моросит мелкий дождь. От станции до гостиницы, стоявшей на тракте, проложенном в незапамятные времена, идти оказалось довольно далеко. И пока Санкити добрался туда, сухой нитки на нем не было.

Сонэ со своими приятельницами снимала комнату во втором этаже. Все они были печальны и молчаливы, как бывают молчаливы одинокие женщины. Родственница Сонэ куда-то вышла, студентка колледжа была дома. В комнате никто не курил. Санкити отчаянно хотелось затянуться. Он достал папиросу.

— Ах, извините, у нас нет пепельницы, — спохватилась Сонэ и тут же послала за ней соседку. Полная, молчаливая студентка разливала чай, появились конфеты, печенье. У Санкити, должно быть от быстрой ходьбы, на лбу выступил пот.

— Вам жарко, Санкити? — спросила Сонэ. — А мне показалось, что вы у нас замерзли, — прибавила она и подняла воротник белой блузки. Санкити бросилось в глаза, что Сонэ очень бледна сегодня.

Попив чаю, студентка ушла. Санкити и Сонэ остались вдвоем. Сквозь раздвижные сёдзи в комнату проникала сырость. Сонэ рассказывала, какое впечатление произвели на нее утопающие в зелени развалины старого замка, река Тикума, деревенский дом Санкити. Улучив минутку, Санкити спросил Сонэ о ее здоровье.

— Пока все так же, — печально ответила Сонэ. — Вернусь в Токио, буду лечиться на море.

И она стала объяснять Санкити достоинства и недостатки лечения в горах и на море.

— Коидзуми-сан, конечно, больше любит горы, — заключила она.

— А что говорят врачи? — спросил с тревогой Санкити.

— Врачи! Можно ли их слушать? Чуть что — истерия. Как будто у женщин нет других болезней.

Самоанализ стал для Сонэ укоренившейся привычкой. Она докапывалась до самых дальних уголков своей души.

— Одна из моих подруг как-то сказала мне, что меня просто невозможно понять.

— Я очень сочувствую вам, Сонэ, — бесстрастным тоном проговорил Санкити,-

— Я вчера видела такой печальный сон, — грустно улыбнулась Сонэ и опустила голову.

Санкити внимательно посмотрел на Сонэ. Она казалась ему одинокой и несчастной.

— Мне приснилось, будто я умерла, — пояснила она и содрогнулась.

На мгновение оба замолчали.

— Если бы вы знали, как мне не хочется возвращаться в Токио. Я ненавижу этот город.

— Вы, Сонэ, тоже очень одиноки. Я вижу это, — сказал Санкити и закурил сигарету. За окнами стоял серый туман, изредка светлевший под бледными лучами солнца, когда им удавалось пробиться сквозь тучи.

Сонэ привезла из Токио много книг. Они лежали стопкой на столе. Сонэ взяла книжку и протянула ее Санкити. Она не знала, чем в этой глуши развлечь гостя.

— Мне дала эту книгу одна моя токийская приятельница, — сказала она.

Книга была серьезная. Когда-то Санкити увлекался подобными вещами. Прочитав такую книгу, он потом долго ходил под ее влиянием, размышляя о жизни. Поселившись в деревне, Санкити стал постепенно отходить от чтения, наводившего на раздумья. А Сонэ, чувствовалось, только этим и жила. Видя, как Сонэ старается занять его, он взял книгу, перелистал страницы и тут же попытался заговорить о другом.

Санкити пришел к Сонэ, потому что хотел услышать ее голос, ее холодные, насмешливые слова. А у Сонэ в этот день было особенно мрачное настроение. Уныние сквозило в каждом ее слове, в каждом взгляде.

— Коидзуми-сан, подите сюда, ко мне. Не надо стесняться. — Сонэ встала, предлагая Санкити место возле себя.

Санкити остался сидеть, где сидел.

На стене висел букет сухих цветов. Сонэ подошла, закрыв глаза, и понюхала засохшие стебельки. Ей хотелось быть как можно приветливее с Санкити. Но в ее поведении было что-то искусственное. Она вдруг почувствовала себя неловко и села на место. Она подумала, что вот у Санкити так любезно принимали ее. А она не знает, чем и занять гостя. Сонэ подвинула Санкити вазу с фруктами. Заговорили опять о музыке, об одном известном музыканте, недавно вернувшемся из-за границы. Этот уже немолодой человек был учителем Сонэ.

— Как-то он сказал мне, — говорила Сонэ, — что я должна верить в бога, чтобы после смерти встретиться с моим любимым… Сказать по правде, я не стремлюсь в рай, но жаль, что не встречусь.

До поезда оставалось совсем немного времени. Санкити попросил хозяина гостиницы дать ему рикшу.

— Я пошел на станцию прямо из школы, не заходя домой, — сказал он Сонэ.

— Значит, о-Юки не знает, что вы здесь. — В глазах Сонэ Санкити увидел горечь и сочувствие. — Передайте ей привет, — прибавила Сонэ.

У Санкити вдруг заныло сердце о доме. Но, сделав над собой усилие, внешне он остался спокойным… Попрощавшись с Сонэ, он вышел и скоро растворился в молочной белизне тумана.

Домой Санкити добрался только к вечеру. Заметив издали знакомую камышовую крышу, он вдруг остановился и неожиданно свернул на боковую тропинку, ведущую к колодцу. Почему-то дрожали ноги. Не доходя до колодца, он опять остановился у дома соседа, с которым дружил. Завидев Санкити, сосед вышел на улицу, и, хотя у Санкити не было к нему никаких дел, они поговорили немного о том, о сем. Вспомнили смельчаков, отправившихся на гору Асама, поглядели на затянутое тучами небо и решили, что им нелегко приходится сейчас в горах. Только когда по всей деревне засветились окошки, Санкити пошел домой.

Еще ни разу Санкити не приходил домой так поздно, не предупредив жену. Наоки к ужину не ждали, он сказал, что заночует на вершине. Супруги молча сели за стол. Лицо у о-Юки было обиженное, и Санкити не стал ей рассказывать о том, где был.

— А что, Сонэ-сан еще не уехала в Токио? Вы застали ее? — вдруг спросила о-Юки.

Санкити от неожиданности смутился.

— Откуда мне знать, где она, — охрипшим от волнения голосом сказал он, сделав недоуменный вид.

Язык не повернулся у Санкити сказать жене правду, хотя он видел, что его слова не обманули ее. За весь вечер супруги больше ничего не сказали друг другу. Но молчание было мучительнее любого разговора. Санкити лежал под москитной сеткой и с тоской думал, зачем он так вел себя сегодня. Сетка касалась головы, и это еще больше раздражало его.

В первом часу ночи о-Юки, лежавшая под другой сеткой, вдруг откинула одеяло и села.

— Вы спите? — спросила она.

Санкити лежал молча, даже не шелохнулся. В темноте послышались всхлипывания о-Юки.

— Вы спите? — повторила она еще раз.

— Что тебе? — будто бы сквозь сон спросил Санкити.

— Отпустите меня, позвольте мне уехать к родителям. — О-Юки уткнулась в подушку и разрыдалась.

— Мы поговорим об этом завтра, — буркнул Санкити, давая понять, что он очень устал и хочет спать. Он лежал, не двигаясь, в комнате было очень тихо, и он слышал собственное дыхание. Санкити била дрожь, но он притворился, что спит. Сдавленные рыдания жены становились все громче. Вот она опять села в постели, откинула сетку. Вот поднялась и стала ходить по комнате. В ночной тишине отчетливо слышались ее шаги. Она подошла к комоду. Выдвинула ящик. Страшное подозрение вдруг закралось в сердце Санкити, но в этот миг заплакала девочка, и о-Юки пошла к ней. И, только услышав, как жена всхлипывает у постельки ребенка, Санкити успокоился.

На другой день вернулись альпинисты, поднимавшиеся на гору Асама. Положив на веранде мешок с собранными на горе растениями и сняв у входа сандалии, Наоки вошел в дом.

— Спасибо тебе, ни-сан, что дал мне свой теплый жилет. Если бы не он, я бы превратился в сосульку. Наверху было очень холодно, — смеясь, сказал Наоки. Но вид у него был жалкий. Его студенческий мундир весь вымок и измялся. Альпинисты начали спуск рано утром, вдоволь наглядевшись на кратер вулкана, освещенного косыми лучами восходящего солнца. Наоки очень устал. Он вернулся домой, еле волоча ноги.

Оставив Наоки отдыхать, Санкити вышел немного побродить и подумать, какой ответ дать о-Юки.

Он вернулся домой, когда солнце уже клонилось к закату. Вошел в гостиную, а перед глазами все еще стояли картины дня: рисовое поле, заросший густой, высокой травою луг, множество людей, спускающихся в долину. Санкити тряхнул головой и огляделся. Наоки не было, он пошел принимать ванну, чтобы смыть усталость. О-Юки с дочкой за спиной хлопотала на кухне. Ее вполне мирный вид не соответствовал тому, что она говорила ночью. Санкити прошел в свою комнату, сел за стол и взял листок бумаги. Сонэ не выходила у него из ума. Он так и видел, как она стоит у стены и нюхает букет сухих цветов. «Мы с ней друзья… Мы думаем и живем одним и тем же. И у меня, и у нее нет больше иллюзий», — проносилось у него в голове.

И все же Санкити решил написать Сонэ прощальное письмо.

«Придет день, и вы поймете, что я поступил правильно», — закончил он свое послание.

Позвав о-Юки, он прочитал ей написанное. Потом тоном решительным и почему-то даже торжественным сказал:

— И еще ты должна знать о моем решении. Мы с тобой расстаемся навсегда.

— Делайте, как вам угодно, — сказала о-Юки. — Но я отсюда никуда не уеду.

О-Юки не могла взять в толк, зачем Санкити разрушает семью, если он отказался от Сонэ.

— Не понимаю, зачем тогда вы написали это письмо, — сказала она и через минуту уже занималась на кухне своим делом.

Приняв ванну, Наоки вышел на веранду и залюбовался садом. Потом перевел взгляд на груду растений, собранных им во время восхождения на гору; они лежали в углу веранды, и он с гордостью подумал, что приятно возвращаться домой с такой добычей. Будет чем вспомнить летние каникулы.

Санкити взглянул на этого доброго юношу и почувствовал, что не может рассказать ему о своем решении. А вдруг его твердое намерение навсегда расстаться с женой покажется Наоки смешным, несерьезным?!

— Видишь ли, Наоки, — начал наконец Санкити, преодолев смущение, — мы с о-Юки расходимся.

Наоки ничего не ответил. Он тяжело вздохнул, и глаза его стали влажными.

— Я не знаю, как ты отнесешься к этому, — продолжал Санкити. — Не ладится у нас семейная жизнь. Я много думал и пришел к выводу, что нам необходимо расстаться. Самое лучшее будет, если о-Юки вернется к родителям.

— Что вы говорите, ни-сан! — воскликнул юноша, глядя на Санкити заблестевшими от слез глазами. — Неужели вам не жаль о-Юки? А Футтян? Ведь больше всех пострадает она!

— Ты прав, Наоки, — кивнул Санкити. — И мне очень жаль девочку.

Оба замолчали и долго смотрели в сад. Вошла о-Юки и сказала, что обед готов. Наоки встал и, направляясь в столовую, сказал Санкити:

— Я очень слабый человек, ни-сан. Вот вы мне рассказали о своем горе, а сердце у меня уже разрывается.

— Ладно, давай-ка лучше обедать, — сказал Санкити.

— Ах, ни-сан, ни-сан! Одумайтесь, не разрушайте семью, — умоляюще проговорил юноша.

Наоки не видел, что он ел: из глаз его лились слезы. В тот вечер все рано легли спать. Наоки постелил постель рядом с Санкити и лежал, тихонечко всхлипывая. О-Юки кормила грудью Футтян и, слушая всхлипывание Наоки, сама не могла удержаться от слез, растроганная сердечным участием юноши. Санкити слышал все, но не сказал ни слова.

Несколько дней Санкити занимался выяснением всех деталей развода, а также обдумывал, как отправить жену, что сказать ее отцу, как оправдаться перед сватом — учителем Осима. Теперь, когда решение, казалось, принято окончательно, на сердце у него стало легче. Он уже безо всякого раздражения смотрел на жену. Мало-помалу мысль о разводе стала казаться ему смешной.

— Спасибо тебе, Наоки, за доброту, — сказал он однажды юноше, перед тем как идти в школу. — Я обо всем этом еще подумаю.

Вернувшись вечером из школы, он нашел дома открытку от Сонэ. Она писала, что уезжает в Токио и передает привет о-Юки и маленькой Футтян. Санкити послал ей письмо по токийскому адресу. А она, конечно, не могла и подумать, какое известие ожидает ее дома.

И вот Санкити всем объявил, что его семья остается нерушимой. О-Юки радостно вздохнула. Наоки так и сиял от счастья: ведь это он повлиял на Санкити.

— Послушайте, я вам расскажу, как мы лезли на эту гору, — сказал он, глядя на о-Юки, и весело, победоносно улыбнулся. Санкити тоже остался в гостиной послушать. Ему вспомнилась поговорка местных жителей: «Ни разу на гору не лазил — дурак, второй раз полез — дважды дурак». Слушая краем уха, он перебирал семейные события последних месяцев. Потом встал, обошел весь дом, точно видел его впервые.

Вскоре после этого Наоки уехал. Они вышли из дому утром — Санкити со своим обычным свертком, Наоки в форменном мундире и с большим пакетом засушенных растений — память о горе Асама.

,— До свиданья, Наоки! Приезжай еще! — крикнула вслед ему о-Юки, стоя у ворот с девочкой за спиной.

Вот и станция. Распрощавшись с Наоки, Санкити, как всегда, пошел вдоль полотна к школе. После занятий, нигде на задерживаясь, он направился домой. Пройдя переезд, Санкити поднялся к воротам, которые вели к старому замку, и вышел к будке железнодорожного сторожа. Старичок, как всегда, стоял у полотна с зеленым флажком в руке. Санкити подошел к нему и остановился. Сотрясая землю, пронесся, грохоча по рельсам, вечерний токийский поезд.

«Вот и Наоки уехал. И Сонэ уже в Токио», — грустно подумал Санкити.

Клубы белого дыма окутали тутовые деревья и скоро растаяли, подхваченные ветром. Станция была видна отсюда как на ладони: поезд, стоящий у платформы, паровоз в облаках белого пара, снующие по перрону носильщики и дежурные, входящие и выходящие из вагонов пассажиры. Раздался пронзительный свисток. Санкити вспомнил юношу, которого провожал утром.

«До свиданья, Наоки», — еще раз мысленно простился он с ним. Поезд тронулся. Санкити остался в горах один.

7

Прошел год. Санкити уже не предавался больше тоскливым размышлениям. Его захватила жажда практической деятельности. Он много работал в школе, занимался хозяйством, изучал окружающую его жизнь, словом, старался заполнить душевную опустошенность, от которой раньше не мог найти спасения, любимым и плодотворным трудом. Он вдруг увидел, что деятельная жизнь, о которой он так мечтал, кипит вокруг него, надо только уметь увидеть ее.

Прошло три года, как поселилась здесь семья Санкити. Девочка уже подросла. Теперь в доме была служанка — пятнадцатилетняя девушка, дочь соседа-крестьянина. О-Юки было трудно и хозяйство вести, и дочку воспитывать, так что пришлось взять помощницу.

Санкити по делам школы уехал в Токио. Вся семья ждала его возвращения.

— Добрый вечер! — послышалось во дворе. Это пришли соседские девочки, с которыми о-Юки каждый вечер после ужина занималась чистописанием.

— Добрый вечер, девочки, идите в дом, — сказала о-Юки и, присев на корточки, повернула Футтян на другой бок.

— Какая Футтян стала толстушка — сказала одна девочка.

— Ай-яй-яй, смотрите, что Футтян делает, — засмеялась другая.

У Футтян уже совсем глаза слипались. О-Юки подержала дочку над горшком и унесла в другую комнату. Постель о-Фуса уже была готова, о-Юки сменила на девочке кимоно и уложила ее спать. Служанка принесла порошок из ароматических палочек. О-Юки припудрила ей ножки и, постелив пеленку, крепко запеленала. Потом прилегла рядом с дочкой и стала ее баюкать. Девочки в соседней комнате сидели за столом и писали. С ними занималась и служанка, она уже умела немного читать и писать в отличие от той, что служила у Санкити раньше. Та была, можно сказать, совсем неграмотная: без конца путала порядок написания самых простых иероглифов.

Но и эта служанка не очень прилежно занималась. Приходящие девочки старались выводить иероглифы как можно красивее, а она писала как придется и ко всему то и дело принималась болтать. А болтать она могла с утра до вечера и очень гордилась этим, как всякий недалекий человек. Когда о-Юки вошла, она рассказывала девочкам, что однажды, гуляя по деревне с Футтян на спине, слышала, как один человек будто бы сказал: «Фу, какая неприятная девочка! А еще дочка учителя! Такая же толстая, как ее служанка! Подходящая пара!»

О-Юки и пришедшие заниматься девочки так и покатывались со смеху.

— Завтра уж наверняка дядя Санкити приедет, — сказала одна. И о-Юки стала рассказывать им про своего мужа.

И вот наконец Санкити вернулся. Никогда еще жена и дочка не казались ему такими родными, как после этой разлуки.

— Я привез подарок Футтян! — сказал он, подхватывая дочку.

— А вот мы сейчас посмотрим, какой подарок привез нам папа, — сказала о-Юки, поднимая и развязывая чемодан. — Ух, какой тяжелый! Не может наш папа вернуться из Токио без книжек.

Служанка принесла чай. Отпив несколько глотков — у Санкити с дороги пересохло горло, — он стал рассказывать, какие изменения произошли в семье Минору. Дело, на которое в семье Коидзуми возлагали столько надежд, — рухнуло. Минору опять увяз в долгах. Даже над домом отца Наоки нависла угроза банкротства. Все банковские операции Минору приостановлены. Он живет теперь в другом доме, поменьше, в небольшом тупичке, но, слава богу, пока еще в собственном.

— Ты помнишь о-Суги, старшую сестру жены Минору? Она не так давно умерла.

— А как Со-сан? — спросила о-Юки.

— Со-сан! Он теперь живет у чужих. Они его и кормят, и поят. Я не видел его в этот раз. Времени не было. Передал ему привет, гостинцы послал: немного конфет, фрукты… Да, вот какие дела. Все пошло прахом, а Минору спокоен, представь себе.

— Каково сейчас бедной о-Кура!

Подошла Футтян и потянулась к чашке с чаем.

— Сейчас напою, — сказала о-Юки.

Но девочка требовала, чтобы ей дали чашку: она хотела пить сама. Уговоры не действовали. И Футтян залилась горькими слезами.

— Ведь ты же еще не умеешь сама! — протянула ей чашку о-Юки. Девочка схватила чашку обеими ручками и тотчас вылила чай на себя.

— Ну вот видишь, что ты наделала, — рассердилась о-Юки, доставая из кармана носовой платок, чтобы вытереть мокрые руки девочки.

— А ей понравилось пить самой, вон как причмокивает! — засмеялся Санкити.

— Последнее время что бы я ни сделала, она обязательно повторит. Готовлю я обед, и она берет рис и тоже что-то готовит, я иду спать — и она спать…

— А ну-ка иди сюда! Папа тебя возьмет на ручки. Ишь какая тяжелая стала. — И Санкити посадил ее на колени.

Футтян радостно улыбалась, личико у нее было такое счастливое, какое бывает у детей, когда они видят маму или папу.

Разговор опять зашел о Минору.

— Посмотрел я на брата и понял, что нельзя мне сидеть сложа руки, — сказал Санкити, отдавая дочку жене.

— Футтян, ну-ка покажи папе, как ты умеешь смотреть через ножки, — сказала вошедшая служанка.

— Зачем ты учишь ребенка глупостям, — выговорил служанке Санкити. Но Футтян уже вошла в роль. Она повернулась спиной, нагнулась, обхватила ручонками толстые ножки и выставила между ними смеющуюся мордочку.

— Вон что научилась делать. Верный признак того, что в доме будет еще один ребеночек. Уж я-то знаю приметы, меня соседская бабушка учила, — как ни в чем не бывало сказала служанка. Супруги переглянулись.

Санкити и о-Юки были в том возрасте, когда человеку долго и крепко спится. Служанка тоже поднималась поздно. Иногда не успевали даже приготовить для Санкити завтрак перед школой.

Чуть забрезжит утренний свет, сёдзи начинают светлеть. Первой просыпается о-Фуса. Мать еще спит, а девочка уже выползла из-под одеяла и играет в одной рубашонке у изголовья матери.

— Что ты делаешь, ведь простудишься, — говорит о-Юки сонным голосом и тянет девочку под одеяло. Футтян упирается, хочет встать на ножки.

На мельнице кричит петух. Тускло мерцает лампа, пламя ее бледнеет в свете зари. О-Юки поднимается и будит служанку. Но сколько бы она ни звала ее, девушка не слышит: крепок молодой сон.

— Вот как спит, — вздыхает о-Юки. Она так и не добудилась служанки, зато раскапризничалась Футтян.

— Сейчас, сейчас! — бормочет сонно служанка в другой комнате. Она быстро встает, убирает постель, выходит во двор.

Старуха соседка уже давно на ногах: она чисто, точно вылизала, подмела сад. Собрала мусор в кучу и сносит его к забору.

О-Юки тоже встает и одевается. Увидев служанку, говорит ей:

— Ну и крепко ты спишь. Никак тебя не добудишься!

Густой, едкий дым наполнил кухню, скрывая черные от копоти стены и потолок. Дым из кухни идет в столовую. А Санкити все спит как мертвый.

— Пора вставать! — будит его о-Юки. Но Санкити очень хочется спать. Кажется, сколько ни спи, никогда не выспишься. Наконец до его сознания доходят слова жены, что пора на работу. Он просыпается окончательно и просит жену стянуть с него одеяло. О-Юки смеется и тащит.

Вскочив с постели, Санкити торопливо собирается в школу.

Однажды служанка принесла ему на урок срочную телеграмму. Минору, ничего не объясняя, просил брата перевести ему довольно крупную сумму денег.

Идя домой, Санкити все размышлял над телеграммой. На сердце его стало тревожно. Без крайней нужды брат не послал бы такой телеграммы. Санкити почувствовал, что над семьей Коидзуми снова сгущаются тучи.

Санкити не мог не послать брату денег. Но у него их не было. О-Юки тоже очень расстроилась. Подумав, она согласилась послать Минору деньги, которые ей дал отец в последний день ее жизни под родительским кровом на «самый крайний случай». Санкити взял деньги и тут же пошел на почту перевести их телеграфом.

Санкити куда-то вышел. О-Юки прилегла возле Футтян. Девочка заметно подросла и стала прелестным ребенком, которого так и хотелось приласкать. Но теперь она не давала матери ни минуты покоя. Воспитание, хотя и было новым и сложным делом, приносило ей большую радость. Но оно требовало большого терпения и душевных сил, порой о-Юки чуть не плакала, не зная, что делать с ребенком. Жизнь в глуши в обществе полуграмотной крестьянки — мужа целыми днями нет дома — была тягостной и неинтересной. Изо дня в день одно и то же, одно и то же. О-Юки горестно вздохнула. Заплакала Футтян.

— Не плачь, тише, тише! — утешала дочку о-Юки, дав ей грудь. Но молока в груди не было. О-Фуса рассердилась и разревелась еще громче.

Над очагом висел чайник. В нем кипела вода.

Санкити вернулся домой. Он сидел у очага и думал, дымя папиросой. Он видел перед собой горы, в дождливый день особенно напоминавшие об осени; рисовые поля, наполненные стрекотом кузнечиков; унылый осенний лес; одинокие фигурки крестьян: кто везет домой хворост, кто заготавливает впрок сено.

Отдав дочь служанке, о-Юки подсела к мужу.

— А мы с Футтян пойдем что-то искать! — сказала служанка, привязала на спину девочку и вышла.

Санкити и о-Юки сели пить чай, закусывая по обычаю тех мест солеными овощами, к чему они уже привыкли. О-Юки тоже закурила, взяв у мужа папиросу.

— Что ты уставился на меня? — засмеялась она, заметив, как посмотрел на нее Санкити.

— Ты куришь? Зачем это? — недовольно проговорил Санкити и затянулся.

— На все есть причина. Когда фигура начинает портиться, тянет курить.

— Ты это серьезно? — спросил Санкити, и сердце у него екнуло. Родится еще один ребенок, потом еще и еще. Как тогда жить?

Прошло несколько дней. Наконец принесли письмо от Минору. Он писал, что деньги получил и просит простить его, что послал телеграмму безо всяких объяснений.

Слишком уж спешное было дело. Но и в письме ни слова не говорилось о том, что же с ним стряслось. Несколько раз Минору повторил в письме, что нет ничего тяжелее долгов, и заклинал брата никогда ни у кого не занимать деньги.

В начале ноября от Минору опять пришла телеграмма и опять с просьбой о деньгах. Санкити прикидывал и так и этак, но требуемую сумму взять ему было неоткуда. Однако братний долг повелевал помочь, и Санкити решил послать хотя бы часть денег. Для этого нужно было продать рукопись книги, которую он писал напряженно три месяца и только что закончил.

— О-Юки, слышишь, Футтян опять плачет! — крикнул он жене.

— Боже мой, как я устала! Неужели она опять будет всю ночь плакать? Если сейчас же не перестанешь, мама отдаст тебя чужой тете.

С тех пор как у о-Юки пропало молоко, так было каждый вечер. Футтян стала раздражительной и капризной. У нее прорезались зубки, и она сердито кусала пустую грудь.

— Ой, ой больно ведь! Ну что это за ребенок? — то и дело вскрикивала о-Юки. Рассердившись, она зажала Футтян носик, чтобы девочка выпустила грудь. Футтян так и закатилась от обиды.

— Глупенькая, вот глупенькая, — уговаривала ее мать. Но девочка ничего не понимала. Она привыкла засыпать у груди и требовала своего.

Санкити не мог работать, когда плакала Футтян. Он то и дело выходил из кабинета и сам пытался успокоить дочку. В кабинете его, в отличие от южной гостиной, полной тепла и света, было прохладно и сумрачно.

Наступила самая горячая пора деревенской страды — уборка урожая. В школе начались каникулы, и Санкити решил несколько дней отдохнуть.

Как-то, возвращаясь с прогулки, он увидел бежавшую ему навстречу о-Юки.

— Санкити, — сказала, запыхавшись, жена, — приехал Ниси-сан. Вот его визитная карточка. Он не один, с приятелем. Они не стали тебя ждать, но сказали, что зайдут попозже.

Не часто токийские друзья навещали Санкити в его деревенском уединении. Можно было пересчитать по пальцам, сколько раз заглядывали сюда городские знакомые.

Не успел Санкити войти в дом, как услыхал с порога знакомый голос:

— Я вижу, Санкити уже вернулся!

Санкити очень обрадовался своему давнишнему приятелю. Они начали дружить еще до университета. Было время, когда они ночи напролет горячо обсуждали будущее, высказывали заветные думы и мечты. И вот после стольких лет друзья опять встретились. Санкити смотрел на друга и не узнавал его: Ниси стал настоящим джентльменом. Он служил в одном из департаментов в Токио.

Вместе с ним пришел одетый в европейский костюм сотрудник местной газеты. Все трое прошли в гостиную, и через минуту оттуда донеслись оживленные голоса.

— Мы давно знакомы с В-куном, но я не знал, что он живет теперь в Нагано. Захожу я сегодня в редакцию, и что бы ты думал? — первым встречаю tero!

— А я не узнал Ниси, пока он не подошел ко мне и не заговорил, — улыбаясь, перебил приятеля В-кун. — Он ведь фамилию переменил. Да и усы вон какие вырастил. Совсем стал другой, разве тут узнаешь. Мы как раз сидели с С-куном, ожидая одного юриста, ну и, как водится, злословили — что за правовед к нам явится.

— Знаешь, что они сделали? — засмеялся Ниси. — Меня сюда послала префектура, чтобы проверить, как обстоит дело с кооперацией. Так они взяли и без меня написали обо всем и послали в префектуру, чтобы ревизору делать было нечего. Поставили меня в глупое положение. С ними надо ухо держать востро.

Стряхнув пепел с папиросы, Ниси с нескрываемым удивлением оглядел убогую комнату, в которой жил и работал его приятель. Потом внимательно посмотрел на Санкити, точно хотел спросить, для чего это он решил похоронить себя в такой глуши. Трехлетняя жизнь в провинции действительно наложила отпечаток на внешний вид и манеры Санкити.

,— Ты не замерз, В-кун? — обратился Ниси к журналисту и поежился. — Надень-ка пальто. Однако, прохладно у тебя в кабинете.

О-Юки внесла горячий чай. Ниси протянул Санкити книгу.

— Коидзуми-кун! Ты, верно, еще не читал этой книги. Я на днях зашел к Накамура, попросил что-нибудь почитать в дорогу. Он мне предложил эту книгу. Я начал ее читать, дошел до места, заложенного открыткой. Дальше не успел. Но это любопытно… Дарю тебе ее вместе с открыткой.

— А у меня так много работы, что нет времени читать, — сказал журналист, разглядывая книгу. — Уехать бы куда-нибудь подальше в глушь, захватить с собой книг побольше, вот бы славно было!

Ниси посмотрел на журналиста. Тот вздохнул и обратился к хозяину:

— Санкити-сан! У вас не бывает такого чувства, когда вы работаете, будто вы своим трудом отдаете природе долг?.. Это ощущение долга заставляет меня постоянно работать. Иначе совесть замучит. Берусь за всякое дело. А удовлетворения никакого. Бегаю день-деньской со всякими заданиями для газеты. Но какой во всем этом толк?

— Газетчикам в голову всякие вздорные мысли лезут, — не без ехидства заметил Ниси. — Брось ты эту работу в газете!

— А, все равно, — махнул рукой журналист. — Было время, когда я работал не ради хлеба насущного. Но и тогда не чувствовал радости от труда. Ну, скажем, стану я теперь учителем. Что изменится? Мне уж, видно, суждено вечно трудиться в поте лица, чтобы исполнить долг и не знать от труда удовлетворения.

— Ну, брат, это в тебе тщеславие говорит. Хотя тщеславие, если оно верно направлено, как у тебя, например, вещь неплохая, — засмеялся Ниси.

— Может быть, может быть, — пожал плечами журналист. — Но против природы идти нельзя. Можно причинить непоправимый вред. Насилие над естеством ведет к смерти. Но так не хочется подчиняться этому самому естеству. А ничего не поделаешь: человек не знает ни минуты покоя из-за его велений. Как бы мне освободиться от этого сознания долга, бросить вообще всякую работу. Хочешь читать — читай, хочешь спать — спи.

— На меня тоже иногда находит такое, — признался Ниси. — Я только не хотел говорить об этом Санкити: он ведь видит в труде смысл и цель жизни. Я давно это в нем заметил.

— Да, жизнь неумолима и безжалостна, — сказал журналист.

— А знаешь, В-кун, — продолжал Ниси, — по-моему, только женщины способны по-настоящему ничего не делать. Они даже читают только ради удовольствия. Натура мужчины иная. Он и в чтении видит пользу. Его жизнь — постоянный, непрерывный труд… Как это грустно. Золя говорил: удел мужчины жить, любить и трудиться. Печальный удел.

— А вам не скучно здесь жить, Коидзуми-сан? — обратился журналист к Санкити.

— О-о, Санкити — другое дело! У него есть жена, — пошутил Ниси.

Санкити горько усмехнулся шутке друга.

— Ну, не скажите! — возразил журналист. — Бывает, что и с женой невесело. А то стал бы я до сих пор жить холостяком, стряпать себе обед на скорую руку в редакции?

Ниси, видимо, был неприятен разговор, и он дал ему иное направление.

— Да, мужчина должен работать, А если подумать, в этом нет никакого смысла. У природы одна цель — продолжение рода, размножение…

— Работать человека вынуждают обстоятельства, — вставил журналист. — Нельзя, значит, жить подобно птицам небесным. Они вот не сеют, не жнут, а знай себе порхают беззаботно с ветки на ветку. Да песни поют.

— Песня у птицы — все равно что у нас работа. Самец песней зазывает самку. Так и у людей: хорошо поешь — и жена хорошая… Впрочем, теперь, когда людей на земле так много, размножение перестало быть главной целью человечества.

— Плохо то, что жизнь наша очень похожа на унылый, однообразный сон.

— Скоро такой будет жизнь всех японцев.

Санкити слушал приятелей молча. В-кун замолчал и взглядом, полным страдания, посмотрел на Ниси. Все трое задумались, пуская к потолку дым.

На пороге комнаты остановилась о-Фуса.

— Иди сюда, Футтян, — ласково позвал девочку Ниси.

О-Фуса застеснялась и спряталась за юбку матери. О-Юки взяла ее за руку и подвела к столу. Гости стали протягивать девочке конфеты.

— Скажи спасибо. Это она от смущения молчит, — улыбнулась о-Юки.

Ниси уже несколько раз доставал карманные часы.

— Ты долго пробудешь в наших краях? — спросил друга Санкити. — Может, останешься у нас ночевать?

— Не могу, большое спасибо, — ответил Ниси. — Я должен успеть на четырехчасовой поезд. Сегодня в Токио в мою честь устраивают обед. Хотя должен вам сказать, меня это отнюдь не радует. Придется пить сакэ. А у меня завтра лекция.

— Посиди еще немного.

— Ваши часы отстают, — сказал Ниси. Он вынул еще раз свои и сверил их с часами, висевшими в другой комнате. — И сильно.

О-Юки принесла пиво и кое-какую закуску.

— Уж не обессудьте, чем богаты, тем и рады, — говорила она, расставляя деревенские кушанья. Санкити, радуясь приезду друзей, от всей души угощал их.

— Большое спасибо, все очень хорошо, — говорил Ниси. — Пить я, как и раньше, почти не пью. А вот поем с удовольствием. Вы уж извините, я без всяких церемоний начинаю. Мне действительно надо спешить.

Санкити налил пиво Ниси и В-куну.

— А вы долго собираетесь жить в Нагано? — спросил он журналиста.

— Годик еще поработаю. А там, наверное, переберусь в Токио. Уж больно тоскливо здесь. И поговорить не с кем. Ничего интересного в провинции Синано я не нашел.

Ниси с удовольствием ел кушанья, поданные о-Юки. Особенно ему понравились соленые грибы, которые зовутся в простонародье «бычьи лбы».

— Знаете, что со мной было, когда мы проезжали тоннель? — сказал он. — До Усуи все было прекрасно. А как въехали в тоннель, такая вдруг меня взяла тоска. Я думаю, нет человека, который бы не чувствовал того же, проезжая через него. Как, по-твоему, В-кун? А вы, Коидзуми-сан, не испытываете в тоннеле тоски, когда случается ехать в Токио?

С печалью в сердце шел Санкити провожать приятелей. Народу на станции было много. Крестьяне, греющие за пазухой руки, торговцы в подбитых шелковой ватой шапках, няньки с непокрытыми седыми головами. Перешли линию, поднялись на платформу, куда должен был подойти поезд.

Ниси и Санкити закурили.

— Погоди, дай вспомнить, когда мы познакомились, — обратился журналист к Ниси. — Это было в тот год, когда ты поступил в университет. А я только начинал газетную деятельность. Мне было всего двадцать лет. Помню, как серьезно я тогда рассуждал о политике.

— Теперь ты, должно быть, в политике специалист! А признайся, друг, что ты и сейчас понимаешь в ней не больше, чем тогда?

Журналист, засунув руки в карманы желтого пальто, весело расхохотался. Но потом как-то весь поник и, посмотрев на друга, сказал:

— Да, сильно ты с тех пор изменился.

Ниси ответил ему молчаливым взглядом. Санкити прохаживался по перрону. Вдали ясно виднелась гора Асама, вершина которой уже была выбелена первым снегом.

— Холодно! — ежась, проговорил Ниси. — В вагоне я закоченею.

— Давайте немного походим, — предложил Санкити.

— Давайте. Может, немножко согреемся, — ответил Ниси и, оглядевшись кругом, сказал: — Именно такими я и представлял себе эти места.

— Вон видите там, вдали, лиловая с пепельным оттенком гряда гор, — сказал Санкити. — Это хребет Яцугата-кэ. А за ними красновато-желтая цепь гор. У подножья этой цепи течет Тикума.

— А что, горы всегда кажутся лиловыми? Или только когда осенью побуреет трава?

— Нет, не всегда. Сегодня в воздухе много влаги, вот они и кажутся темными.

— Это тот самый хребет Яцугатакэ, что тянется на границе провинции Коею? Ведь это моя родина!

— Ты разве из Коею? — спросил его Ниси.

— Я там родился и вырос… Смотрю я сейчас на эти горы, и такими они мне кажутся родными. — В голосе журналиста послышались теплые нотки.

Все трое посмотрели в сторону гор.

— Да, Коидзуми-кун! — как будто вспомнив что-то, сказал Ниси. — Так ответь ты мне, пожалуйста, долго ты еще намерен жить в этой глуши, подобно отшельнику? Во всей Японии, по-моему, нечего так глубоко изучать.

Санкити промолчал, не зная, что ответить.

— Но и занятие газетчика, — продолжал Ниси, — не вызывает у меня восторга.

— Ладно, пусть ты не любишь профессию газетчика, но зачем же надо мной смеяться?.. — улыбнулся журналист.

— Нет ничего хуже работы в газете, — воскликнул Ниси. — Чтобы написать статью, нужно прочитать много-много книг. А что такое книги? Сколько их ни читай, ничему они не научат. Так что вы никогда мне не докажете, что это стоящее занятие. Чем быстрее с этим покончить, тем лучше.

— Тебе легко рассуждать… А мне что делать? Другой профессии у меня нет. Выходит, придется до конца дней оставаться журналистом. Это как неудачный брак, — сказал В-кун и зашагал по платформе.

Дул холодный, пронизывающий ветер. В руках журналиста поскрипывал портфель красной кожи.

Подошел поезд. Чиновник и журналист попрощались с Санкити и вошли в вагон второго класса. Пассажиров в нем оказалось немного.

— Спасибо, что проводил нас. Ну и холод, — высунув голову в окно, проговорил Ниси.

Начальник станции поднял руку. Состав тронулся и стал постепенно набирать скорость. Санкити долго еще стоял на перроне, глядя вслед удалявшемуся поезду.

Стояло бабье лето. Желтое негреющее солнце напоминало людям, что пора заканчивать работу в полях. Его лучи, задев крышу соседского дома и пронизав тутовую рощу, падали на стены дома Санкити. Соседи заготавливали впрок редьку — это любимое кушанье японских крестьян. У каждого дома копали, мыли и подвешивали сушить большие спелые корнеплоды. Для жителей горных деревушек это была привычная работа. Сбор, соление и сушение овощей напоминали о близкой зиме, мокрой и холодной.

На соседском дворе работа кипела вовсю. В саду за домом под большой хурмой соседка расстелила циновки. Тут же высилась целая гора еще не мытой редьки. Старушка мать, повязанная рабочим передником, мыла редьку в большом корыте. Эти люди работали истово, споро, не считая свой труд тяжелым. Глядя на них, о-Юки тоже загорелась желанием трудиться. Подвязавшись полотенцем, она пошла помогать служанке. Иногда соседка, отрываясь от работы, подходила к изгороди перекинуться с о-Юки двумя-тремя словами. Она то и дело улыбалась, и становились видны ее черные зубы. Служанка о-Юки была крепкая, здоровая девушка, немного грубоватая, но не боявшаяся никакой работы. Потрескавшимися руками она счищала с редьки комья земли и мыла ее в ледяной воде.

В тех местах выращивали особый сорт — «земляную редьку» — короткие, твердые клубни, похожие на брюкву. Только этот сорт и выживал на скудной каменистой земле. Для о-Юки мытье редьки было непривычным делом. Сказывалась и беременность. Скоро она очень устала, но не бросила работу. Нашлось дело и для Санкити: пока женщины мыли овощи, он присматривал за о-Фуса.

Девочка стала еще больше, росла непоседой и никого не желала слушаться, так что родители только руками разводили. Вот и сейчас первым делом она попыталась сорвать со стены какэмоно. Когда ей это не удалось, она решила поломать рамки у семейных фотографий. Застигнутая отцом с поличным, она тут же принялась пальчиком проделывать дырки в сёдзи. Наигравшись таким образом, Футтян схватила со стола хурму, надкусила ее и стала мазать хурмой по столу. Санкити не знал, что с ней делать. Он взял ее на руки и поднес к комоду с зеркалом, на котором стояла шкатулка с гребнями. Девочке только это и нужно было. Она обняла одной ручонкой стриженую голову отца, а другой стала причесывать его гребнем.

— Тебе пора спать, — решил Санкити и привязал дочку к собственной спине. А сам взял книгу и, прохаживаясь по комнате, попробовал было на ходу читать.

Наконец Футтян угомонилась. Прильнув головкой к спине отца, она крепко заснула. Пришла служанка и сказала, что постелька Футтян готова.

— Как только вы справляетесь с ней? — сказал измученный Санкити и уложил девочку на постельку.

— Мы уже всю редьку перемыли и связали, хозяин, — сказала служанка. — Помогите нам развесить ее.

Через минуту Санкити был уже во дворе. Он перенес лестницу, стоявшую возле хурмы, к глинобитной стене. Потом поднял с земли веревку, к которой были привязаны пучки редьки, — она оказалась довольно тяжелой, — и стал подниматься по лестнице. Ноги у него дрожали, он боялся, что вот-вот полетит вместе с редькой на землю. О-Юки и служанка, смеясь, поддерживали лестницу, чтобы хозяин не упал.

К о-Юки наведалась повивальная бабка, помогавшая ей во время первых родов.

— Давненько я у вас не была! — сказала она о-Юки и очень рассмешила этими словами парикмахершу, пришедшую сделать о-Юки прическу.

В этот день Санкити получил из Токио неприятное известие. Брат Морихико писал, что Минору опять в тюрьме. Теперь Санкити понял значение всех телеграмм от Минору. Морихико в письме ругал брата за то, что тот не думает о чести семьи и своими действиями ставит в тяжелое положение не только себя, но и братьев. Он забыл, писал Морихико, что он глава дома Коидзуми.

Санкити несколько раз перечитал письмо. Перед его мысленным взором прошли одна за другой печальные картины из жизни старшего брата. Сколько уж раз била его судьба, и вот теперь этот удар. Санкити вспоминал и свою жизнь. На его долю тоже выпало немало невзгод. Бывали минуты, когда, доведенный до отчаяния, он не хотел больше жить. Что же будет теперь с семьей брата? Куда денется о-Кура с двумя девочками и больным Содзо, которого временно приютили чужие люди? Ответственность за их судьбу ложится на плечи Морихико и его собственные. Очень расстроенный пошел Санкити к о-Юки и показал ей письмо.

— Что же случилось с Минору? — всплеснула руками о-Юки. Она понимала, что и на них с Санкити падут теперь новые заботы…

Зима уже полностью вступила в свои права. В доме Санкити, как и во всех других окрестных домах, готовились к небольшому празднику, чтобы полакомиться тыквой и мисо из камыша.

О-Юки вышла из дому и через тутовую рощу направилась к ручью, берега которого густо заросли камышом. Нарезав несколько стеблей, она пошла домой. Небо в тот день было низкое и пепельно-серое, казалось, вот-вот начнет падать снег. Скоро из школы вернулся Санкити, Продрогший до костей и, не переодеваясь, в чем был, сел за стол. Футтян вертелась у всех под ногами, хватала со стола чашки, соленые овощи, наконец, упрямо заявила, что будет кушать палочками сама. О-Юки попыталась урезонить ее. Поднялся такой рев, что хоть из дома беги. Какой уж тут праздник! О-Юки принялась уговаривать раскапризничавшегося ребенка.

Был холодный зимний вечер. О-Юки, чувствуя недомогание, прилегла поближе к огню. Девочки, приходившие к ней заниматься каллиграфией, сегодня остались дома. В комнатах было тихо-тихо. Служанка посмотрела на хозяйку. Ей стало неловко, и, чтобы хоть чем-нибудь заняться, она взяла мазь и с помощью небольшой палочки принялась мазать потрескавшиеся на холоде руки.

К учению служанка не проявляла особого рвения. Если бы хозяева не заставляли ее, она бы и вовсе не садилась за книжку. Помазав руки, она раскрыла книгу и стала громко читать, чтобы хозяин слышал, какая она усердная. Но мысли ее были далеко. Она вспоминала, как летом с девушками собирала на рисовом поле гусениц, осматривая каждый стебелек, как было весело и как они потом отдыхали, растянувшись на душистом сене. Вот уже несколько раз она читала одну и ту же фразу. Потом ей надоело вспоминать. Книжка выпала из ее рук, и девушка незаметно уснула.

Вдруг проснулась и заплакала Футтян. Служанка мигом открыла глаза и снова взялась за книгу.

— Чем ты занята! — рассердилась вдруг о-Юки. — Ты что, не видишь, что девочка совсем раздета? Так и простудиться недолго. Никакой помощи нет от тебя в доме.

О-Юки, потеряв терпение, вскочила с циновки и, вырвав из рук девушки книгу, бросила ее на пол.

— Довольно этого чтения! — крикнула она. Служанка растерянно смотрела на хозяйку. — Впрочем, делай что хочешь. Все равно толку от тебя никакого, — еле сдерживая рыдания, говорила о-Юки. — Ну кто же так читает! Какой в этом смысл? Ты ведь носом клюешь над книгой. Ладно! Иди спать.

А в соседней комнате, освещенной тусклым светом керосиновой лампы, за тоненькой перегородкой сидел над книгами Санкити. За окном завывал северный ветер, не переставая шел снег: кусты, деревья, крыши — все покрылось белым саваном. Капли, падавшие с камышовой крыши, застыли и висели теперь длинными желтоватокрасными сосульками. Наступила ночь. И стало еще холоднее. Холод проникал сквозь тонкие стены в дом. Слышалось легкое потрескивание схватываемого морозом дерева.

— Спокойной ночи, хозяин! — слегка раздвинув сёдзи, проговорила служанка, постелив себе в столовой. В ночной тишине раздались ее приглушенные всхлипывания. Какая тоска слушать женский плач, особенно в те минуты, когда на сердце давят заботы, когда кругом жестокая борьба с нищетой, отчаянные усилия уберечь тепло жизни от непогоды. Поеживаясь от холода, укутав ноги пледом, Санкити еще долго сидел за столом.

Но вот и он пошел спать. Раздеваясь, он опять услышал, как кто-то плачет. На этот раз капризничала Футтян. Была уже полночь, а девочка все не унималась.

— Фу, какая нехорошая девочка, — тихонько приговаривала о-Юки. — Ты сегодня слишком много ела, вот у тебя и разболелся животик!

Сколько ни шептала о-Юки, девочка не унималась. Казалось, истошно вопят самые стены. О-Юки потеряла терпение, но стоило ей чуть-чуть прикрикнуть, как Футтян залилась еще сильнее.

— Не плачь, ну что ты, не плачь! — шептала о-Юки. Футтян в это время радостно заверещала — она нашла материнскую грудь.

— Ты совсем не жалеешь маму, — сказала о-Юки. Уловив раздражение в голосе матери, девочка снова захныкала. О-Юки, чувствуя, что у нее нет больше» сил, заплакала вместе с ней.

С самого утра в доме соседей слышался дробный стук пестика в ступе — мололи рис для лепешек. В доме Санкити тоже все были заняты приготовлениями к Новому году. Сосновыми ветками убрали входную дверь. В южных комнатах дома, согреваемых солнцем, Санкити рассыпал душистые листья померанца. Повесили скромное симэкадзари — сплетенную из соломы веревку, с которой спускались длинные бумажные ленты.

Вот и пришел Новый год в дом бедного сельского учителя. Санкити ходил по дому и развешивал на стенах ветки с желтыми листьями.

Послышались женские голоса, и лицо его вдруг помрачнело: «Когда же наконец кончатся постоянные нелады о-Юки со служанкой?» Санкити во всех недоразумениях с прислугой винил жену. Он считал, что всегда не прав тот, кто пользуется трудом другого. Это избаловало служанку, она часто не слушалась свою хозяйку, а та, в свою очередь, обижалась на нее.

— Пойми, — упрекали в этот раз Санкити жену. — Ведь девушка, которая нам помогает по дому, еще совсем ребенок. Ей нет и пятнадцати лет. Как можно винить ее во всех бедах?!

— А ее никто и не винит, — рассердилась о-Юки. Она считала, что ее муж не понимает психологии этой категории людей, не замечает, что служанка вечно перечит, делает все на свой лад, совсем забросила маленькую о-Фуса.

— Ты как раз и винишь ее, — продолжал Санкити. — Я не глухой.

— Ну хорошо, приведи пример, когда я в чем-нибудь обвиняла ее.

— А каким тоном ты с ней разговариваешь?

— У меня всегда такой тон. Я с ним ничего не могу поделать!

— Ну с отцом-то ты разговариваешь по-другому.

— Ты понимаешь, что ты говоришь? Кто же с родным отцом говорит так, как со слугами. Как ты можешь в присутствии служанки оскорблять моего отца!

— Никто твоего отца не оскорбляет. Но к слугам нужно относиться, как к родным, тогда и они все будут делать, как у себя в доме.

Слушая перебранку, девушка сидела, забившись в уголок, ни жива ни мертва, переводя растерянный взгляд с хозяйки на хозяина, словно вопрошая, что еще натворила ее подопечная малютка.

«Конечно, — думал про себя Санкити, — глупо спорить из-за служанки. Вот до чего мы уже дошли — семейные сцены из-за пустяков!»

— Здравствуйте, — послышался на пороге голос. — А я принес вам рисовых лепешек.

В комнату вошел мужчина — торговец рисом, живший по соседству с Санкити.

— Лепешки принесли! Лепешки! — служанка с обрадованным лицом подхватила Футтян на руки. Девочка захлопала в ладоши и засмеялась. Она еще не умела членораздельно говорить и только лепетала что-то быстро и непонятно.

В раскрытую дверь видна была лошадь торговца, привязанная к забору, над которым возвышалась могучая лиственница.

8

Прошло еще два года. Нездоровье о-Танэ вынудило ее оставить дом и дочь о-Сэн на попечение сына и невестки Тоёсэ и поехать на лечебные источники в местечко Ито, что в провинции Идзу. Ее провожал Тацуо, который должен был с полдороги заехать в Токио по каким-то своим делам. Путь их лежал через места, где жил Санкити. С того лета, которое Санкити провел в Кисо, о-Танэ ни разу его не видела. Ей очень хотелось хотя бы на денек остановиться у брата, познакомиться с невесткой, посмотреть дочку Санкити. Однако Тацуо очень спешил в Токио.

Получив телеграмму о том, что сестра с мужем будут проезжать мимо них, Санкити и о-Юки чуть не бегом бросились на станцию. У них теперь было две дочери. Футтян, одетая в чистенькое кимоно, шла, держась за руку матери. Ей было уже четыре года. Младшую двухлетнюю дочку о-Кику несла на руках соседка.

Скоро над развалинами старого замка показались клубы белого дыма. Народ на платформе засуетился, забегали станционные служащие. Еще несколько минут — и состав подошел к перрону. Санкити услышал знакомый голос. В окне вагона второго класса появилось улыбающееся лицо о-Танэ. Подхватив детей, Санкити и о-Юки подбежали к окну.

Женщины радостно приветствовали друг друга.

— Это тетя о-Танэ, — сказал Санкити и поднял Футтян к окну.

— Футтян, милочка! — воскликнула о-Танэ. — А у меня есть для тебя подарок. На, держи. — И она протянула девочке большой сверток.

— Как загорела-то! А щеки какие! Кровь с молоком! — ласково улыбаясь, говорил Тацуо.

О-Танэ очень хотелось подержать на руках Футтян, но до отхода поезда оставались считанные минуты. Она скрылась в вагоне и тут же появилась со свертками.

— Это детям, — сказала она, протягивая свертки Санкити.

— Так вы сейчас в Токио? — спросил Санкити у Тацуо.

— Нет, я сперва отвезу о-Танэ в Ито, а уж на обратном пути в Токио. Там у меня дела. Мы так хотели погостить у вас хоть денек. Но времени у меня в обрез…

— Такая досада, о-Юки-сан! И поговорить-то как следует не удалось. Уж вы не сердитесь, пожалуйста. Ну да, бог даст, еще встретимся, — сказала о-Танэ.

О-Юки, державшая на руках о-Кику, кивнула. Поезд тронулся. О-Танэ отпрянула от окна и замахала рукой. Поезд стал набирать скорость, пошел все быстрее, быстрее и скоро скрылся за поворотом.

О-Танэ захотела еще раз взглянуть на брата и его семью. Она высунулась из окна, но станции уже не было видно. Как будто и не было Футтян с румяными щечками, как у всех деревенских детей, улыбающейся о-Юки с ребенком на руках, Санкити, энергично машущего шляпой вслед поезду.

— Ну вот и исполнилось мое желание. Посмотрела на брата и на невестку.

Муж и жена заговорили о Санкити. Сегодня о-Танэ чувствовала себя гораздо лучше; видимо, дорожные впечатления вывели ее из болезненного состояния.

Тацуо же, наоборот, что было ему несвойственно, чувствовал недомогание, но старался скрыть это от жены, как и подобает мужчине.

Перевал кончился, поезд стал спускаться в долину. О-Танэ выглянула в окно: молодая женщина, ехавшая в соседнем купе, высунулась наружу и стала сцеживать из груди молоко. О-Танэ вспомнила невестку, у которой не было детей. Вдруг ей стало грустно: ведь она едет в чужие края, где будет жить одна, оторванная от детей. Как-то там сейчас сын, невестка, больная дочь? Что-то они делают?

Всю дорогу о-Танэ не покидало безотчетное чувство тревоги. Видимых причин не было, а вот на тебе, неспокойно на сердце, и все тут.

Здоровье ее резко пошатнулось сразу после свадьбы Сёта: заболели руки и ноги, голова налилась свинцом. Тогда-то, по совету Морихико, она и поехала первый раз в Ито на горячие источники. Ей очень не хотелось ехать туда второй раз. Но Тацуо чуть не силой заставил ее.

В Акабанэ сделали пересадку на токайдоскую линию. Уже затемно вошли в вагон, Тацуо прилег на полку. Закрыв ноги мужу шелковой накидкой, о-Танэ села рядом и стала слушать мерный стук колес. Тацуо ворочался, ворочался — непонятно было, спит он или нет, — и наконец встал. Обычно он выглядел моложе своих лет, но сегодня его красивое, с решительными чертами лицо было искажено страданием; то ли он и впрямь заболел, то ли его что-то угнетало.

— Что с тобой? — с тревогой посмотрела на мужа о-Танэ. — Остался бы ты со мною в Ито… А? У тебя совсем больной вид. Полечишься на водах, отдохнешь…

— Это невозможно, — уныло ответил Тацуо. — Мне сейчас дорога каждая минута. — Как закончу дела в Токио, тотчас вернусь обратно. Какое уж тут лечение!

Тацуо, предпринимательский дух которого не удовлетворялся аптекарским делом, унаследованным от предков, с головой окунулся в финансовые операции и занимал теперь довольно крупный пост в местном банке. Сейчас он готовил годовой отчет, который ему предстояло доложить на правлении.

Монотонно стучат колеса. Чтобы развеять скуку, о-Танэ достала фрукты, угостила мужа. Тацуо взял нож и стал снимать кожицу со спелого плода. Руки у него дрожали, и он порезался.

>— Что это со мной происходит?! — воскликнул он и через силу рассмеялся.

О-Танэ внимательно посмотрела на него. Нет, неспокойно было у нее на душе. «Что-то случилось, — думала она. — У Тацуо никогда не дрожали руки. Видно, все-таки что-то случилось».

Поздно вечером поезд пришел в Кодзу. Далее до Ито нужно было ехать пароходом. Уставшие, добрались супруги до гостиницы.

Человеку, живущему в горах, трудно сразу привыкнуть к морю, к неумолкаемому шуму прибоя, запаху соленой воды. Первую ночь Тацуо и о-Танэ почти не спали. Утром они завтракали на балконе; оттуда открывался чудесный вид на море.

О-Танэ очень беспокоилась о муже, вид которого выражал нетерпение и тревогу.

— Послушай, — сказала она Тацуо, — если дело такое спешное, незачем тебе ехать со мной в Ито. Я и одна доберусь туда. Осталось только проплыть пароходом. Бог даст, море будет тихое, так что поезжай-ка в Токио отсюда.

— Мне действительно надо торопиться… Но как же ты одна?

— Не беспокойся. Это ведь не первый раз. До Кодзу меня довез — и прекрасно. А дальше я доеду сама. В Ито найду Хаяси. Так что поезжай себе спокойно.

— Ну ладно. Я посажу тебя на пароход, а сам на поезд — и в Токио. Улажу банковские дела — и скорее домой.

Вошла служанка и сказала, что до отплытия парохода в Ито остался час. Приблизительно в это же время отходил и токийский поезд.

— Так пойдем же. Я на пристань, а ты на вокзал, — сказала о-Танэ.

— Зачем такая спешка? Это не последний токийский поезд, уеду со следующим. Я провожу тебя на пароход.

— Ты ведь говоришь, дорога каждая минута. Я и подумала, что тебе лучше немедленно отправляться.

— Часом раньше, часом позже — какая разница!

Теперь не было заметно, что Тацуо торопится. Впрочем, и спокойным его тоже нельзя было назвать. Усталый и, казалось, ко всему равнодушный, он сидел и дымил папиросой, отсутствующим взглядом скользя по синей глади моря. На станции загудел паровоз. Тацуо даже не шелохнулся. Казалось, он забыл обо всем на свете.

Пора было идти на пароход. Тацуо и о-Танэ вышли из гостиницы, тропинка, вьющаяся меж сосен, повела их вниз к песчаному берегу. Пройдя по песку, они остановились у самой воды. Пассажиров собралось много. Ждали лодку, которая перевозила на пароход, стоявший на рейде. Наконец большая лодка ткнулась носом в песок. Надо было пройти несколько шагов по пенящимся волнам прибоя. О-Танэ попрощалась с мужем. Стоявший рядом высокий, сильный мужчина легко подхватил о-Танэ, и через минуту она уже была в лодке.

Прыгая по волнам, лодка все дальше уходила от берега. Тацуо понуро стоял у самой кромки воды. О-Танэ не отводила глаз от фигуры мужа, становившейся всё меньше и меньше. Расстояние уже мешало ей разглядеть его лицо. Волнение на море было небольшое, и о-Танэ не боялась путешествия. Но подавленность мужа очень ее тревожила. Ступив на пароход, она еще долго думала о нем.

Пароход пересек залив Сагаминада и бросил якорь у противоположного берега. Спеша, толкаясь и переругиваясь, пассажиры перебрались с палубы в лодки. Скоро о-Танэ опять ступила на землю. Она была в Ито.

О-Танэ поселилась в гостинице, где жила чета Хаяси с матерью и мальчиком-слугой. О-Танэ познакомилась с ними в первый свой приезд на воды. Хаяси занимали комнату на втором этаже, выходящую окнами во двор. О-Танэ поселилась рядом. Хаяси жили в Токио и каждое лето приезжали на воды. Устроившись на новом месте, разложив вещи и приведя себя в порядок после дороги, о-Танэ тут же села писать письмо невестке Тоёсэ.

Вот уже две недели жила о-Танэ в Ито, а от мужа не было никаких известий. Прошел месяц, а Тацуо все молчал.

Наконец о-Танэ получила письмо из дому. Сёта и Тоёсэ писали, что дома все благополучно, все здоровы, просили ее беречь себя, лечиться и ни о чем не беспокоиться. Словом, писали, как пишут все дети, когда боятся расстроить мать. И ни слова об отце. Сердце у о-Танэ сжалось, она поняла: в доме что-то неладно. Но что? Куда девался Тацуо? Уж не отправил ли он ее на край света умышленно, чтобы она не мешала ему?

Она вспомнила, как муж настойчиво уговаривал ее ехать. Вспомнила и то, как ей не хотелось уезжать.

Тацуо был чем-то расстроен всю дорогу. У него даже руки дрожали, чего с ним никогда не было. Думая обо всем этом, о-Танэ чувствовала, что почва уплывает у нее из-под ног.

Прошло два месяца. Супруги Хаяси засобирались домой. В Ито оставались только их мать, женщина преклонных лет, которую все называли бабушкой, и мальчик-слуга. О-Танэ проводила своих друзей до парохода. Полная горьких предчувствий, возвращалась она домой.

В гостинице ее ждало письмо от Морихико, в котором брат в нескольких словах сообщил, что произошло. Тацуо ушел из дому. По мнению Морихико, о-Танэ лучше всего было оставаться в Ито. «Как же это могло быть? Ведь никто ничего не замечал!» — думала потрясенная о-Танэ. Из письма Морихико было ясно одно: Тацуо бросил семью. Никаких подробностей брат не писал, да и никто из родных, зная характер о-Танэ, не решался это сделать. О-Танэ оставалось только гадать.

От Тацуо по-прежнему не было никаких известий. «Куда он девался? Что с ним стряслось? Почему он не поделился своей бедой с ней? Хоть бы строку написал, где он и что с ним сейчас?» — неотступно думала о-Танэ.

Прошел еще месяц. Сёта и Тоёсэ, беспокоясь о матери, решили навестить ее. Сели в поезд, потом на пароход. И вот они уже в гостинице, где жила их мать. Когда о-Танэ увидела их, она почувствовала приблизительно то, что чувствует мать, увидев в спасательной шлюпке с затонувшего корабля своих детей целыми и невредимыми. В первую минуту она не могла сказать ни слова.

— Как хорошо, что вы, приехали! — наконец воскликнула мать. — Вот уж правильно сделали! Обязательно и вам надо полечиться. Тогда и дети пойдут.

Сёта и Тоёсэ смущенно переглянулись.

— Нет, мамочка, мы приехали не лечиться, — печально покачала головой Тоёсэ.

Сёта, вдруг ухватившись за высказанную матерью мысль, сказал, что хочет пойти принять ванну. Все трое спустились вниз и по крытой веранде подошли к ванной комнате. С веранды открывался прекрасный вид на море.

— Мама ничего не знает, — тихо проговорила Тоёсэ. — Как ей сказать — ума не приложу.

— Ты знаешь, какие нервы у матери! Смотри не говори сразу всего, — отозвался Сёта. — Надо как-то ее подготовить. Подумай, как это лучше сделать.

С этими словами Сёта вместе с другими мужчинами вошел в процедурную и через минуту лежал в горячей воде, над которой клубился пар.

Сёта приехал в Ито всего на несколько дней. Обстоятельства звали его обратно. С матерью в Ито оставалась Тоёсэ, а он должен был приводить в порядок дела, расстроенные отцом, рассчитаться с кредиторами. Когда-то Сёта мечтал вырваться из дома. Теперь, когда старый дом Хасимото рушился, он на свои плечи взвалил всю тяжесть спасенья семьи от полного краха.

Приняв ванну, он присоединился к ожидавшим его матери и жене.

— Со мной по соседству живет старушка Хаяси, — тихо проговорила о-Танэ. — Мы с ней откровенно говорим обо всем. Она говорила как-то… Словом, я догадываюсь, что произошло у нас в доме…

— Этого бы не случилось, если бы нам не пришлось помогать дяде Минору, — сказал Сёта. — Теперь, когда уже поздно, мы все поняли, что этого не надо было делать… Но ведь отец помог дяде, потому что очень жалел его.

— Почему с дядей Минору случилось такое несчастье? Его, наверное, кто-нибудь обманул? — спросила Тоёсэ.

— Помните, перед самым моим отъездом в Ито к нам приходил чиновник из префектуры по делу Минору? — сказала о-Танэ. — Но уже нельзя было предотвратить банкротство. Об этом сразу же все узнали. Городок у нас маленький. Ничего не скроешь.

— Тогда-то и были приостановлены все наши финансовые операции. И кредит нам закрыли, — сказал Сёта.

— Не ожидала я, что зайдет так далеко, — тихо проговорила о-Танэ. — Отец то и дело ездил в Токио. Там у него были дела. Он все надеялся как-нибудь выкрутиться, да, видно, не удалось. А потом что с ним случилось? Ведь я так до сих пор ничего и не знаю.

— Да, от судьбы никуда не уйдешь, — многозначительно заметил Сёта. — Я хочу просить дядю Морихико приехать к нам и помочь выбраться из долгов.

— А что говорит Касукэ?

— Какой теперь от этого старика прок? Что он может посоветовать?

О-Танэ все продолжала допытываться, что же произошло в ее отсутствие дома. Сёта и так и этак старался перемести разговор на другое. Тогда о-Танэ прямо спросила, куда делся отец.

— Видишь ли, отец, расставшись с тобой, не вернулся в Кисо. Еще с дороги он послал мне письмо и именную печать, которой скреплял деловые бумаги. Вероятнее всего, он уехал в Китай… Помнится, он как-то мимоходом говорил, что не прочь был бы поехать туда, — неопределенно ответил Сёта.

— Он, верно, решил, что там легче встать на ноги, — еле слышно проговорила о-Танэ.

Тоёсэ не в силах была продолжать разговор. К горлу ее подступил ком. Она заплакала, по щекам о-Танэ тоже покатились слезы.

Сёта пора было ехать домой. В день отъезда, оставшись с матерью вдвоем, он рассказал ей, как обстоят дела в его семье.

О-Танэ слушала и не верила ушам. Растерянно смотрела она на сына, не зная, что сказать. Да и было от чего растеряться. Оказывается, она теряла не только мужа, но и невестку.

Как только разнесся слух о бегстве Тацуо, от родных Тоёсэ пришла телеграмма. Ее звали домой под предлогом, что бабушка тяжело больна. Тоёсэ поняла, в чем дело: если она сейчас поедет к отцу с матерью, обратно ее не отпустят. Ей стало страшно. Но поехать все-таки пришлось. Ее опасения оправдались. Домашние не отпускали ее назад к мужу. А Тоёсэ любила Сёта. Жизнь в отцовском доме показалась ей невыносимой. И она решила на некоторое время уехать в Токио, пожить одной.

Рассказ Сёта обидел и возмутил о-Танэ. Оскорбление было действительно неслыханным: потребовать назад жену от живого мужа! «Рок тяготеет над семьей Хасимото, — не могла не подумать о-Танэ, — из поколения в поколение у мужчин рода Хасимото была одна слабость: пристрастие к женскому полу». И она не стала строго судить родителей Тоёсэ. «Яблоко от яблони недалеко катится, — так, верно, думали они, а им, конечно, было дорого счастье их родного чада. Хотя сын и обвиняет в семейных несчастьях дядю Минору, но, разумеется, дело не в нем, а в несчастном женолюбии Тацуо».

— Сколько раз я предупреждала его! — вздохнула о-Танэ. Она успела привязаться к невестке. И теперь с материнской нежностью и жалостью она думала о ней. «Что только с нами всеми будет? Что будет?» — повторяла про себя несчастная женщина.

О-Танэ вышла на галерею, огибающую второй этаж, и залюбовалась небом. Такой яркой, кристально чистой голубизны нет больше нигде на земле.

— Госпожа Хасимото! Что это у вас за прическа? Вас, верно, муж потому и бросил здесь, что вы так причесаны, — пошутил кто-то, проходя мимо.

О-Танэ обернулась. Это был господин Хаяси. Они с женой опять вернулись на воды. С тех пор как приехала Тоёсэ, о-Танэ было не до прически. Кое-как уложив утром волосы, она весь день больше не вспоминала о них. Но сейчас сказанные в шутку слова глубоко задели ее. «Вы все ошибаетесь, мой муж не бросил меня, я ни в чем перед ним не виновата, — подумала она, глотая слезы. — Неужели у меня такой вид, что можно подумать, будто муж бросил меня?..» Она не понимала, что Хая си сказал эти слова в шутку.

О-Танэ вернулась в комнату. Тоёсэ не было: она ушла принимать ванну. Невестка и свекровь старались не оставаться вдвоем, чтобы не касаться всех печальных событий последнего времени. Иначе они никак не могли удержаться от воспоминаний о доме, о семье, и обе начинали плакать. В свободное время они уходили в город или в рыбацкий поселок. Гуляли у развалин старинного замка в окрестностях Ито. У них появилось много знакомых в местечке, и они часто ходили в гости.

О-Танэ легла на постель, постланную на полу. Ей вспомнился случай, происшедший год назад. Тацуо сидел поздно вечером за столом и что-то писал. Неяркий свет лампы падал на лицо мужа. Оно показалось ей странным, каким-то чужим и встревоженным. О-Танэ сделала вид, что спит, а сама наблюдала за мужем. Наконец Тацуо кончил писать. Тогда она встала с постели и, подойдя к мужу, попросила, чтобы он дал прочитать ей письмо. Тацуо наотрез отказался. Тогда она пригрозила, что поднимет весь дом. И муж признался, что писал женщине, и тут же твердо обещал, что это последнее письмо и что он никогда больше с ней не встретится. Но через несколько дней от этой женщины пришла посылка, за ней другая. В посылках были письма. А Тацуо, по всей вероятности, посылал ей деньги.

Воспоминания — одно мучительнее другого — терзали о-Танэ. Она представила мужа рядом с какой-то гейшей. Та еще совсем ребенок, годится Тацуо в дочери, и все равно кокетничает с ним… Потом вспомнила прощание с мужем на берегу моря в Кодзу. И с тех пор ни одной весточки!

А время шло своим чередом. Наступил Новый год. О-Танэ с Тоёсэ встречали его вместе с семьей Хаяси. Сели за праздничный стол, ломившийся от яств: тут были икра, сушеные сардины, каштаны и много других вкусных вещей. Пили тосо — особо приготовленную водку. Накануне Нового года в гостиницу пришла парикмахерша. О-Танэ тоже решила причесаться и удивила всех: сев перед зеркалом после Тоёсэ, она попросила сделать себе такую же высокую прическу.

В ночь под Новый год о-Танэ не спалось. Чуть забрезжило, она уже поднялась. За ней встала и Тоёсэ.

— Мама! — удивилась невестка. — Вы пудритесь?!

— А что, мне разве нельзя пудриться? — смеясь, ответила о-Танэ, сидевшая перед зеркалом. — В молодости я всегда пудрилась. — Голос о-Танэ был возбужденный.

— В молодости — другое дело! Но здесь-то вы ни разу не пудрились!

— Ну, не сердись, Тоёсэ. Одевайся скорее и пойдем поздравлять Хаяси.

Все, кто жил в гостинице, участвовали в приготовлениях к празднику. Каждый старался придумать что-нибудь повеселее.

Тоёсэ приняла ванну и поднялась наверх, на второй этаж. Войдя в комнату, она в изумлении остановилась: свекровь подшивала подол у хакама, которое она неизвестно где раздобыла.

— Это ты, Тоёсэ? Посмотри, хорошо у меня получается? Мы тут с бабушкой Хаяси кое-что обдумывали!..

— Что вы делаете, мама?

— Костюм себе мастерю. Дай мне, пожалуйста, твое хаори!

Хаори у Тоёсэ было очень красивое с изнанки: на фоне восходящего солнца летящий журавль. О-Танэ взяла хаори, вывернула его и надела.

— Мама, что это вы придумали? — уже с беспокойством переспросила Тоёсэ. — Не делайте этого!

— Что ты волнуешься? Все уже готово. Мы будем провозвестниками добра. Посмотри, как хорошо: восходящее солнце, журавль!.. Великолепный получится маскарад.

Тоёсэ не знала, что ей делать: смеяться или плакать.

— И забудем печаль! — воскликнула о-Танэ. — Я буду веселиться сегодня, как веселятся дети… Пойди к бабушке Хаяси и узнай, готова ли она.

«Что такое с мамой? — думала Тоёсэ. — Ведь она всегда была олицетворением скромности».

Новогодний вечер устроили в большой гостиной на втором этаже. Народу собралось много, пришли и местные жители. Даже служанки сегодня принимали участие в празднике как равноправные гостьи. Входили в зал, кто робко, кто со скучающим видом, но веселье скоро захватывало всех. Начались игры, всюду слышался смех. Молодые девушки застенчиво перешептывались, конфузились и прятались друг за дружку. На середину зала стали выходить один за другим доморощенные артисты; кто пел, кто плясал, кто смешил гостей рассказами. Каждому артисту много и громко хлопали. Счастливые и возбужденные, они возвращались на свои места.

Тоёсэ посмотрела, посмотрела на это веселье, ей стало грустно до слез, и она пошла к себе в комнату. В коридоре она встретила жену Хаяси.

— Тетя Хаяси! — воскликнула молодая женщина. — Меня очень беспокоит мама. Уж не заболела ли она? — проговорила Тоёсэ, совсем расстроенная.

— Не надо тревожиться о наших старушках. Говорят, они такое выступление приготовили! — трясясь жирным телом, засмеялась Хаяси.

— Мама так волнуется о доме, а тут… Вот я и напугалась, уж не помешалась ли она. Я ее никогда такой возбужденной не видела.

— Хасимото-сан очень славная женщина! Добрая и простая. Вам все это кажется. Вон они, наши старушки, как стараются!

Хаяси жили в дальнем конце коридора. Сквозь раздвинутые сёдзи Тоёсэ увидела две фигурки: одна в старинном головном уборе, другая в капюшоне. Нарядившаяся пара приготовилась к выходу. О-Танэ, взяв под руку бабушку Хаяси, чинно прошла мимо стоявших в коридоре Тоёсэ и Хаяси. О-Танэ думала в эту минуту, что женщина всегда должна быть вот такой: веселой, интересной, умеющей занять гостей, и тогда муж никогда не разлюбит ее. Ей и в голову не приходило, какие мученья она доставляет невестке.

В гостиной громко захлопали, встречая новоявленных артисток, разыгрывающих веселую новогоднюю сценку. С удивлением и стыдом смотрела на происходящее Тоёсэ, не понимая, что происходит со свекровью. Рядом с Тоёсэ стояла Хаяси и весело смеялась.

Старушке Хаяси никогда не доводилось участвовать в подобных представлениях. Выйдя в круг, она застеснялась и уставилась в пол. О-Танэ храбро играла взятую роль до конца. Она делала вид, будто одной рукой ударяет по барабану, другой взяла за руку бабушку Хаяси и стала ходить по кругу, поздравляя всех присутствующих с Новым годом.

— Где и когда она выучилась этому? — недоумевала Тоёсэ.

— Наша бабушка? — спросила тетушка Хаяси.

— Да нет, свекровь моя. С ней что-то неладное творится! Я очень боюсь за нее.

— Да, пожалуй, Хасимото-сан немножко переигрывает.

Наконец о-Танэ поздравила всех присутствующих. Окончив представление, обе старушки весело рассмеялись и, придерживая рукой головные уборы, торопливо засеменили к выходу.

О-Танэ была так возбуждена, что и у себя в комнате продолжала смеяться. Тоёсэ помогала ей раздеться.

— Мамочка, мама, — успокаивала она ее, — что такое с вами?

— Ничего! — перестала смеяться о-Танэ. — Просто мы веселились, как все. Ну что ты такая расстроенная? Лучше похвалила бы старушку за выдумку.

Тоёсэ ничего не ответила. «Как это у людей может так быстро меняться настроение? — изумлялась она. — Еще вчера о-Танэ умирала от горя, а сегодня до упаду смеется!»

До глубокой ночи о-Танэ гуляла в саду со своими знакомыми. Легли обе женщины поздно и долго не могли уснуть: сказалось нервное напряжение дня. О-Танэ без умолку болтала, но в конце концов усталость сморила ее. Она закрыла глаза и уснула. Только тогда Тоёсэ немного успокоилась и тоже задремала.

Время шло, и Тоёсэ стала собираться в путь — не вечно же ей быть возле свекрови. Надо было ехать в Токио, устраивать новую жизнь. Для о-Танэ, привыкшей жить в семье, расставание с невесткой было мучительно.

— Пожила бы ты еще на водах, Тоёсэ, — просила она невестку. — Ты все волновалась из-за меня, а ведь тебе надо полечиться. Куда ты так торопишься?

Судьба мужа не давала покоя о-Танэ. Она чувствовала, что сын с невесткой многое утаили от нее. И она хотела, порасспросив невестку подробнее, узнать наконец, где ее муж. Вот еще почему ей так не хотелось, чтобы Тоёсэ уезжала.

— Знаете что, мама? Давайте напишем дяде Морихико и спросим его совета. Как он скажет, так мы и сделаем. Посоветует он мне остаться — яс удовольствием поживу здесь, — предложила Тоёсэ.

Ответ не заставил себя ждать. Морихико писал, что, по его мнению, Тоёсэ должна ехать в Токио и там на месте решать, как жить дальше, а о-Танэ пусть еще поживет в Ито и полечится. Морихико обещал непременно навестить сестру в ее уединении.

В конце февраля Тоёсэ наконец решила ехать. Вещи были собраны, корзина закрыта. Тоёсэ надевала дорожное кимоно.

— Я остаюсь совсем одна, тяжко мне будет, — поникла головой о-Танэ.

— Я рада была бы пожить с вами еще, — ответила невестка. — Но так уж, видно, суждено.

Провожать Тоёсэ пошли госпожа Хаяси с матерью и о-Танэ. Было очень рано. Дорога шла мимо горячих источников, затем по поселку на берег, где уже ждал лодочник, перевозивший пассажиров на пароход.

Был сезон заготовки раковин садзаэ. Пароход, на котором отплывала Тоёсэ, груженный раковинами, шел из Симода в Кодзу. О-Танэ стояла на берегу, задумавшись. Как не походили эти места на горный край, откуда она приехала! Погода, деревья, окрестные виды — все было другое. Неужели и весну ей придется здесь встретить?

День за днем прошла перед ней жизнь после расставания с мужем. У нее закружилась голова, и она чуть не упала.

— Мама, мамочка! — поддержала ее Тоёсэ. — Не думайте ни о чем! Я буду ждать вас в Токио… Я так хочу быть всегда вместе с вами. — Обняв свекровь, Тоёсэ поспешила к лодке.

Еще долго о-Танэ и ее приятельницы смотрели на пароход, увозивший Тоёсэ. Высоко над бухтой прогудел глухой, протяжный гудок, как бы посылая прощальное приветствие оставшимся на берегу. Вскоре перед глазами о-Танэ расстилалось только голубое безбрежное море.

Вернувшись в гостиницу, о-Танэ вошла в свою комнату. Она была теперь совсем одна. Печальные мысли не оставляли ее. Вот так в один день старый дом Хасимото поколебался до основания, и виноваты в этом не дети, а родители. О-Танэ чувствовала себя беспомощной и всеми покинутой. И сколько она ни думала, она не могла объяснить себе, как же все-таки это случилось.

В полдень она одна пошла принимать ванну. В комнате никого не было, кроме нее. И было совсем тихо, только слышалось журчание воды в источнике. Падающие в комнату лучи солнца освещали белые клубы пара. Положив голову на деревянный край ванны, о-Танэ погрузила увядшее тело в горячую воду и замерла без движения.

За окном накрапывал теплый не по сезону дождь. Частые, монотонные удары капель навевали воспоминания. О-Танэ мысленно перенеслась на много-много лет назад, когда она еще была молодой девушкой и жила в доме отца с матерью. Тогда были живы и мать, и отец, и даже бабушка. К ней посватался Хасимото. И хотя его хорошо знали в семье и даже любили, решено было молодому человеку отказать, особенно возражала бабушка, слово которой было законом в семье Коидзуми. И если бы не сама о-Танэ, которой очень понравилось красивое, мужественное лицо Тацуо, не бывать бы этой свадьбе. О-Танэ пробовала наложить на себя руки, и родные уступили.

Сильно любила мужа о-Танэ. Любовь не стала меньше после рождения двоих детей. Хроническая болезнь, мучившая ее долгие годы, была следствием слишком легкомысленного поведения мужа. Она никому не рассказывала об этом. И, превозмогая боль, часто скрывая ее ото всех, продолжала любить мужа, как и в дни молодости.

В голове застучало от воспоминаний. О-Танэ вышла из ванны и стала быстро растираться полотенцем, «Что воспоминания! — думала она. — Ведь воспоминаниями ему не поможешь! А ему, должно быть, очень трудно сейчас. И нет рядом близкого человека». Выйдя из ванны, она стала одеваться. Взгляд ее случайно упал на запотевшее зеркало. Она вытерла его полотенцем и увидела всю себя обнаженной. Ее бледное, немощное тело было точь-в-точь как у ее отца, умершего рт безумия.

Женщины, собиравшиеся уезжать с вод, говорили о-Танэ:

— Вам позавидуешь, Хасимото-сан. Деньги вам шлют из дому безотказно. Можно всю жизнь отдыхать.

— Это верно. Нет на свете человека, у которого было бы меньше забот, — пыталась она шутить и, глотая слезы, уходила к себе в комнату.

Скоро уехало и семейство Хаяси. Теперь о-Танэ лишилась своего последнего друга — бабушки Хаяси, у которой всегда было готово слово участия. Мало-помалу гостиница пустела. И о-Танэ в письмах к родным все чаще жаловалась на тоску и одиночество. Ей очень хотелось поехать в Токио к Тоёсэ. Писем она получала много, и все родные советовали ей пожить еще на водах, полечиться, привести в порядок нервы.

Наступил конец марта. Неожиданно перестали приходить деньги из Кисо. Теперь о-Танэ перешла на иждивение Морихико, посылавшего деньги регулярно. Он советовал ей пожить еще в Ито. И о-Танэ послушалась.

Стало совсем тепло. В горах поспели вараби. Несколько человек, живущих в гостинице, отправились за ними в горы. Пошла со всеми и о-Танэ. Яркое солнце заливало светом и теплом землю. О-Танэ шла бодрым шагом, любуясь окрестностями, и не переставая думала о муже. Вернувшись домой, она разложила вараби сушиться, а сама все думала, как бы переслать корни мужу, который, как говорят, живет вдали от родных, в Китае.

В первых числах июня о-Танэ вдруг решила ехать. Она поедет одна, провожатые ей не нужны. Сидеть в Ито у нее не было больше сил. Тацуо молчал по-прежнему, как в воду канул. А она все так же любила его.

Уложив вещи, о-Танэ простилась со всеми. И вот она стоит на берегу в Ито. Это уже не та о-Танэ, которая приехала сюда год назад. Она смотрит кругом: вот берег, которым она любовалась тогда, не ведая, что беда уже близко, — он стал другим, и море не похоже на то, какое было тогда, в Кодзу. И пароход, пришедший в Ито с грузом, тоже изменился. Печально глядела о-Танэ вокруг, и печально было у нее на сердце, как в момент расставания с Тацуо.

Пароход прибыл в Кодзу. Пассажиры — мужчины и женщины, торопясь и толкаясь, сходили в лодки. Высокая волна подхватила лодку, в которой сидела о-Танэ, и через несколько минут она ступила на ту самую землю, где год назад простилась с мужем. Так же бурлили и пенились набегающие на берег волны. На миг как живой воскрес перед ней Тацуо: стоит один на берегу и смотрит вслед уходящему пароходу.

Вода в заливе Сагаминада блестела, как зеркало, отражая лучи июньского солнца. О-Танэ шла по берегу, придавленная невыразимой тоской. Под ногами поскрипывает тот самый песок, который скрипел год назад под их с Тацуо ногами. Вот знакомая тропинка меж сосен. О-Танэ поднялась по ней и увидела гостиницу, где она с мужем провела последнюю ночь перед отъездом в Ито.

В полдень о-Танэ спустилась к хозяину гостиницы. Может быть, он что-нибудь знает о Тацуо. Но хозяин ничего не знал.

— Вы только теперь возвращаетесь домой? Долго же вы пробыли на источниках! — улыбаясь, приветствовал ее хозяин. О-Танэ ничего не стала объяснять ему, только заказала обед.

В Токио о-Танэ приехала засветло. Радостное волнение от близкой встречи с родными отвлекло ее ненадолго от грустных мыслей.

9

Тоёсэ, приехав в Токио, сняла себе комнату в центре города. По обеим сторонам узкой, пыльной улицы тянулись лавки, выстроенные, все по одному типу в соответствии с требованиями столичного градостроительства и поражавшие глаз безвкусицей. Тоёсэ выбрала этот район, потому что отсюда было рукой подать до бухгалтерских курсов, куда она поступила учиться. К ней прямо с вокзала и приехала о-Танэ.

Свекровь и невестка опять были вместе. Тоёсэ жила в маленькой невзрачной комнатушке на втором этаже. В первом этаже была квартирка хозяев и мелочная лавка, в которой они торговали всякой всячиной. Люди они были небогатые, но добрые и приветливые.

— А мне здесь нравится, — сказала о-Танэ, оглядывая комнату. — Лучше жить здесь с тобой и грызть черствую корку, чем иметь все и не знать ни минуты покоя в Ито. Я смотрю на тебя, и на душе становится легче.

Тоёсэ заметила, что свекровь стала гораздо спокойнее. Это ее порадовало. Женщины разговорились, и Тоёсэ сообщила, что сейчас в Токио гостит ее мать Тэрадзима: она приехала сюда полечиться, и ее положили в больницу. Но курс лечения скоро окончится, и она вернется к дочери.

— А я и не знала, что сватья моя здесь, — расстроилась о-Танэ, и взгляд ее сразу потух. — Я не могу видеть сейчас твою мать.

— Ну что вы, мама! Она будет рада повидать вас.

— Может, это и правда. Но скажи, как я могу глядеть в глаза твоей матери, когда ты живешь в такой конуре?!

Но не только поэтому не хотела о-Танэ видеть мать Тоёсэ. Она не одобряла поведения родных невестки, которые, узнав про банкротство Тацуо, потребовали ее телеграммой домой.

— Мы вот как сделаем: несколько дней, пока твоя мать здесь, я поживу у Морихико. А как она уедет, я тут же вернусь. Нет, нет, и не уговаривай меня. Я не могу ее сейчас видеть. И, пожалуйста, не думай, что у меня в мыслях что-нибудь плохое.

Тоёсэ, которой все это было неприятно, рассказала свекрови, как она жила в Токио одна.

— Мне было очень трудно. Когда приехала мама, я сидела совсем без денег… Не на что было купить даже почтовой открытки. Мама попросила меня пойти на почту и послать домой письмо, что она доехала благополучно. У нее не было мелочи, и она сказала, чтобы я заплатила свои. А у меня ни одного сэна. Я стою на пороге и не знаю, что сказать. Мама поняла. «Бедная, говорит, как же ты совсем без денег?..» И заплакала. Потом дала мне сто иен. Как выручили меня эти деньги!

— Да, тебе трудно приходится, — вздохнула о-Танэ. — Да и мне не легче. И у меня карманы пустые. Из дома денег не присылают. Там, видно, совсем дела плохи. Но я знаю, когда все наладится, Сёта не допустит, чтобы ты так жила.

О-Танэ ничего не понимала в практической стороне жизни. Хозяйственные заботы, ведение прихода и расхода — все лежало на приказчиках. А о-Танэ была только хранительницей домашнего очага.

На другой день о-Танэ переехала к Морихико, объяснив ему, что сейчас она не может жить у невестки. Пробыв у него две недели, она вернулась к Тоёсэ — мамаша Тэрадзима уехала наконец домой. Все последние дни не переставая лил дождь. Увязая в грязи, о-Танэ кое-как добралась до двухэтажного домика. Из окон лавки лился на улицу яркий свет. Пройдя вдоль фасада, о-Танэ открыла дверь, поднялась на второй этаж и вошла в комнату Тоёсэ. Там было душно, как в чулане. Тоёсэ еще не возвратилась с курсов. Свекровь, как в первый раз, оглядела комнату. Полка. Немного посуды, в которой Тоёсэ готовит; на бамбуковой вешалке — кимоно выделяется ярким пятном в почти пустой комнате. Вот на старости лет какое у о-Танэ пристанище, даже подушки нет, куда приклонить усталую голову.

Так и стали жить вместе о-Танэ и Тоёсэ. Теперь в их отношениях появилось нечто такое, чего не было раньше. О-Танэ узнала, что и Тоёсэ знакомы терзания, причиняемые изменами мужа. Глядела о-Танэ на невестку и вспоминала свою молодость.

>Как ни странно, но о-Танэ, которой с пеленок внушалось отцом, что супружеская верность — высшая добродетель человека, без памяти любила своего неверного мужа, причинившего ей столько горя. Многое испытав в жизни, о-Танэ учила невестку во всех подробностях искусству нравиться мужу, объясняла, как отвести от него женщину-обольстительницу, рассказывала, какие сети расставляют мужчинам опытные кокетки. Беседуя с невесткой лунными вечерами, о-Танэ посвящала ее в такие подробности своей семейной жизни, о каких не всякая свекровь расскажет невестке. Постепенно между ними установилась близость, как между матерью и дочерью.

Как-то однажды Тоёсэ сказала о-Танэ:

— Мама, до сих пор мы многое скрывали от вас. Я думаю, что пришло время сказать вам правду. Хотите знать, где сейчас ваш муж?

— Ты опять, опять обманешь старуху, — недоверчиво проговорила о-Танэ.

— Нет, мама, я расскажу все, как есть.

— Неужели я сейчас, сию минуту узнаю, что с моим мужем?.. А может, лучше не знать? Остаться в неведении?.. Меня бросает в дрожь от одного предчувствия того, что я услышу.

Оказалось, что Тацуо вовсе не уехал в Китай, он жил неподалеку от Токио. Его свела с ума одна молоденькая гейша из Симбаси. Он выкупил ее, и жил с ней, как с женой.

— Я, в общем, это и предполагала, — проговорила о-Танэ прерывающимся голосом.

Узнав всю правду о муже, о-Танэ еще продолжала надеяться, что Тацуо вернется.

В августе в Токио должен был приехать Санкити. О-Танэ очень ждала его. Они так давно не виделись, не говорили. В Токио с приездом Санкити соберутся, кроме Минору, все дети семьи Коидзуми. Тоёсэ еще ни разу не видала Санкити и все время расспрашивала о нем свекровь.

Вечерело. Сквозь стеклянную дверь лавки на улицу падал свет. К дому подошел Санкити.

— Здесь живет госпожа Хасимото? — спросил он громко, не входя в дом. Но ни о-Танэ, ни Тоёсэ дома не было: они вышли подышать воздухом и купить какой-нибудь еды, объяснила хозяйка.

Делать было нечего, и Санкити вернулся в гостиницу, сказав хозяйке, что завтра весь день будет ждать сестру у себя в гостинице.

Санкити решил повидать этим летом всю свою родню. Сперва он отправился в Токио, где жили братья и сестра, а оттуда, невзирая на расстояние, он намеревался поехать на родину жены, повидать семейство Нагура.

Весь следующий день Санкити провел в гостинице в ожидании гостей. Морихико пришел точно в назначенный час. Санкити встретил его внизу в холле и провел к себе на второй этаж. В номере уже была о-Ай, самая младшая сестра о-Юки. Санкити познакомил с ней брата.

— А как поживает семейство Нагура? И где теперь их дочь, что училась в Токио и летом жила у тебя?

— О-Фуку? Она давно кончила школу, уже замуж вышла.

— Как летит время! Не замечаешь, как дети становятся взрослыми. Дочь Минору уже барышня. И у меня старшая совсем большая. На следующий год пойдет в школу. Думаю учить ее здесь, в Токио.

Глядя на о-Ай, хорошенькую девочку, совсем еще ребенка, черные волосы которой были подхвачены голубой лентой, Морихико вспоминал своих дочерей, которые жили в деревне.

— Я думаю, о-Ай, тебе пора идти в школу. Только не забудь побывать у поручителя, чтобы он поставил печать, — сказал Санкити, обращаясь к девушке, зардевшейся от смущения.

О-Ай ушла в школу. Братья остались одни. Сняв хаори, Морихико сел на циновку возле окна. Начался невеселый разговор о Минору и Тацуо.

— Да, положение в семье нелегкое, — покачал головой Морихико..

— Послушай, Морихико, вся эта история с Хасимото не могла случиться в один день. Я хорошо помню, как они жили в Кисо. Очень хорошо жили. Дело процветало. И Тацуо показался мне человеком энергичным, серьезным…

— Это все так. Но они жили слишком на широкую ногу. Ты знаешь, во что Тацуо обошлась свадьба сына? В тысячу пятьсот рё! И так у них было во всем.

— Но о чем же думала о-Танэ?

— О-Танэ совсем не вникала в дела. Зато стоило ей чего-нибудь захотеть — пожалуйста! Приказчик немедля бежит в лавку, и у нее — то новый пояс, то кимоно. Тацуо был очень виноват перед ней, ну и замаливал грехи. О-Танэ, как я думаю, просто не представляла себе, как плохи дела. Она всегда беспокоилась о муже, но она и очень верила в его деловую хватку.

Время шло к ужину. Разговор затягивался, а Санкити хотелось еще узнать о делах самого Морихико, о Минору, выяснить кое-какие подробности о бегстве Тацуо. И он попросил служанку принести в гостиную ужин.

Гостиница, в которой остановился Санкити, находилась в центре города. Из окон его номера ничего, кроме стен какого-то склада и крыш соседних домов, не было видно. Комната, в которой сидели братья, выходила окнами во двор, уличный шум сюда не доносился, и тишина располагала к беседе.

— Как только Тацуо мог это сделать? Ведь он и мухи-то не обидит, — говорил Морихико. — Когда я узнал о его бегстве, я решил во что бы то ни стало разыскать его и поговорить. С господином М. мы поехали в Нагоя.

— А как ты узнал, что он в Нагоя? — удивился Санкити, наливая брату еще чашку чаю.

— О, мы даром времени не теряли! Из расспросов стало известно, что Тацуо из Кодзу приехал в Токио, взял в одном банке деньги, выкупил гейшу и скрылся с ней. Ту самую гейшу, что жила в Симбаси. Господин М. в этих делах… Ну, словом он был абсолютно уверен в своих предположениях. Вот мы за ними и отправились. Остановились в гостинице. Туда-сюда, Тацуо нигде нет. Решили поговорить с хозяйкой гостиницы. А она сама когда-то гейшей была, ей, конечно, известно, как это все бывает. Обещаем отблагодарить ее. «Ладно, говорит, подумаю». А дело такое, что тянуть некогда. У них так заведено, что, если мужчина попался, как, например, Тацуо, надо с него содрать побольше. Немного погодя, хозяйка говорит: «Дайте мне десять иен. Я что-то прихварывать стала. Неплохо бы мне на воды съездить. Да и Тацуо, если только он сюда заглядывал, непременно сейчас со своей гейшей на водах». Господин М. тоже с хозяйкой поехал… Проходит неделя, получаю телеграмму: «Выезжайте немедленно». Я прямо туда, по адресу, который в телеграмме указан. Приехал рано утром. Москитная сетка еще не убрана. Под сеткой на постели с одной стороны хозяйка гостиницы, с другой — господин М., а посредине Тацуо собственной персоной. Это чтобы он не сбежал. Увидел он меня и так посмотрел, точно хлыстом его по глазам ударили.

Поговорили мы с ним, что называется, по душам. И ты знаешь, что он сказал? «Я, говорит, порвал со всем миром. Нет у меня больше детей. И жены нет. Мне теперь все безразлично. А дальше будь что будет». Так это на него не похоже. Если ты помнишь, Тацуо был всегда рассудительный, спокойный. Мы с тем и уехали. Что же еще оставалось делать?

— Н-да, дела! Странный способ уходить от мира. Ему бы в монахи постричься, а он с любовницей утешается, — заметил Санкити. И ему вспомнился дневник, который он нашел в одной из корзин в амбаре, когда жил в Кисо. Тацуо всегда тянуло к женщинам. И вот теперь эта несчастная страсть окончательно погубила его. Тяжелое чувство вызвал у Санкити рассказ Морихико. И все-таки ему было жалко Тацуо, когда он представлял себе, через какие унижения ему пришлось пройти и сколько пережить разочарований.

— Я тогда записал весь разговор с Тацуо. Пусть этот документ хранится в семье. Он сейчас у меня. Копию я послал Сёта.

— А сестре ты тоже обо всем рассказал?

— Нет, конечно. Этих подробностей она не знает, Мы решили сперва подготовить ее, чтобы удар был не так силен. Поэтому и старались удержать ее в Ито подольше. Ведь она и помешаться могла. Да и теперь, когда мы говорим с ней о чем-нибудь, стараемся не касаться того, что случилось.

Служанка внесла столик с кушаньями. Поблагодарив, Санкити отпустил ее. Братья опять остались вдвоем. Продолжая беседу, они принялись за еду,

— Ну, с чего начнем?.. — спросил Морихико и, оглядев столик, взял хаси. — А у Минору дела совсем плохи. Он в тюрьме, семья осталась без всяких средств. Недавно заходила ко мне о-Юки и сказала, что вы не можете больше посылать им деньги. Я понимаю, тебе тоже нелегко. У тебя большая семья. Так что и семья Минору оказалась на моих руках.

— Знаешь, почему мне сейчас так трудно? Школа, где я работаю, очень бедная, беднее не сыщешь. А недавно уездные власти постановили сократить и без того ничтожную субсидию. Учителей в школе не хватает. Посмотрел я на все это и отказался от части жалованья. Так что вряд ли мы теперь сможем помогать им. Но я могу взять к себе о-Танэ. Как ты на это смотришь?

— Это, пожалуй, будет хорошо. И о-Танэ обрадуется, — сказал Морихико и, поднявшись с места, надел хаори. Ужин был съеден, о делах поговорили, и ему пора было уходить.

— Побудь еще немного, сейчас придет о-Танэ, — попытался задержать брата Санкити.

— Не могу. Сегодня вечером жду одного важного человека. Так что я должен идти. Спасибо тебе за ужин. Кланяйся от меня мамаше Нагура и всем родным. — С этими словами Морихико, взяв соломенную шляпу, вышел из гостиной.

Очень скоро пришла о-Танэ. Она была не одна. Ее сопровождала Тоёсэ. С тех пор как Санкити уехал из Кисо, брат и сестра виделись только один раз на станции, когда о-Танэ ехала в Ито.

Санкити очень беспокоился о сестре, пережившей такое горе. Когда он увидел ее живой и здоровой, у него отлегло от сердца.

Познакомившись с Тоёсэ и обменявшись с ней приветствиями, Санкити сказал сестре:

— Пришли бы пораньше, застали бы Морихико.

— Я знала, что Морихико здесь. Но мне не хотелось мешать вашей беседе.

— Простите нас, дядя, что вы вчера напрасно к нам приходили, — сказала Тоёсэ. Слово «дядя», обращенное к Санкити, показалось ему странным в устах молодой женщины.

— Мы живем сейчас в такой смешной маленькой комнате, — сказала о-Танэ, вытаскивая крохотную табакерку, какие обычно носят женщины. — Если бы ты застал нас, ты бы испугался. У нас все в одной комнате: и кухня, и спальня, и гостиная. Жить можно, конечно, только комаров по ночам много. Я пошла к Минору, взяла у них сетку. А она больше комнаты. Я ее повесила за кольца на гвозди, а половина по полу волочится. Ну и смеялись мы с Тоёсэ.

— Человек все должен испытать в жизни.

О-Танэ и Тоёсэ переглянулись. О-Танэ закурила папиросу и, как бы отвечая мыслям Санкити, сказала:

— Я совсем вылечилась на водах. И все благодаря Морихико. А теперь вот вы меня к себе приглашаете — я недавно получила письмо от о-Юки. Ну что ж, я с радостью поеду. Буду нянчить детей.

— Ты сначала посмотришь, как мы живем, а понравится — и останешься. У нас тихо. Сама знаешь, деревня — не город. Правда, и разносолов никаких, нет, пища у нас очень простая.

— Да я и не охотница до разносолов. А развлечений мне не нужно. Я и в Токио нигде не бываю, ничего не вижу. Все больше дома сижу. Раз в неделю хожу в гости к Морихико, газеты почитаю, приму ванну, поужинаю и домой. Так вот и течет жизнь.

Тоёсэ, попыхивая серебряной трубкой, которую она попросила у свекрови, внимательно, не перебивая, слушала.

— Я столько времени прожила в Ито, что знакомые стали уже говорить, какая, мол, счастливая эта Хасимото, забот не знает. Деньги ей из дому шлют, отдыхай сколько хочешь. И никто не догадывался, как и что на самом деле.

Вопреки ожиданию, о-Танэ говорила спокойно, голос у нее не дрожал, глаза были сухие.

«Кажется, уже перестала убиваться», — подумал Санкити. И стал рассказывать, что собрался в этом году в каникулы навестить родителей о-Юки.

— Когда о-Юки была последний раз в Токио, я видела ее у Морихико, — сообщила о-Танэ.

— А я видела тетю о-Юки в этой же гостинице. Мы приходили к ней с дядей Морихико, — вставила Тоёсэ.

— Значит, с теткой ты познакомилась раньше, чем с дядей, — засмеялась о-Танэ.

Тоёсэ показалось, что дядя, который был не на много старше ее, очень пристально поглядывает на нее. Сжавшись в комочек, она притулилась к свекрови и стала совсем похожа на ребенка.

Стемнело. Летний день кончился. Гостиную освещал огонь уличного фонаря.

— Я слышал, Тацуо в Нагоя, — сказал после недолгого молчания Санкити и посмотрел на сестру.

— Да, и я слышала, — горько усмехнулась о-Танэ.

— Сколько у нас вдов стало в семье, — пошутил Санкити.

— Я себя вдовой не считаю, — резко возразила сестра.

— Считай не считай, а мужа нет, значит, вдова, — мягко улыбаясь, сказал Санкити.

— Глупости, — буркнула о-Танэ и, сложив руки на коленях, сердито посмотрела на брата.

Санкити вздохнул.

— Пора, сестра, забыть о Тацуо. Так будет лучше, — сказал он теперь уже серьезно. — Подумай, ведь ниже пасть нельзя. Мне Морихико все рассказал. Как можно считать себя женой такого человека? Уж лучше быть вдовой.

— Да что ты, Санкити, заладил: вдова, вдова… Я не хочу этого слышать.

— И напрасно. А встретишь подходящего человека, выходи замуж. Я буду сватом, — опять перешел на шутливый тон Санкити, хотя сердце его переполняла жалость к несчастной сестре. Тоёсэ, слушая пререкания брата и сестры, дрожала как в лихорадке.

— Посмотри, Санкити, до чего ты довел своими речами Тоёсэ. На ней лица нет. Что она теперь подумает о тебе? Ведь в Кисо мы так много говорили о дяде Санкити. О-Сэн так каждый день тебя вспоминала. Тоёсэ, слушая нас, наверное, думала, какой ты хороший. А что она теперь подумает? — И, повернувшись к невестке, о-Танэ добавила: — Нам такой дядя не нужен, правда, Тоёсэ?

Тоёсэ слабо улыбнулась,

— Ну, шутки шутками, — сказал Санкити, — а ничего плохого в положении вдовы нет.

— И ничего хорошего тоже, — опять рассердилась о-Танэ.

— Молодой женщине еще куда ни шло — можно горевать, а тебе в твои-то годы только радоваться надо. Никаких забот. Конечно, характеры у всех разные. Но, по-моему, ничего нет лучше, чем на старости посвятить себя детям.

— Ты мужчина, тебе легко говорить. На моем месте ты бы не так рассуждал, — стояла на своем о-Танэ.

Было уже поздно. Надо было идти домой, но о-Танэ хотелось еще о многом поговорить с братом. И она решила остаться у него ночевать.

— Ты, Тоёсэ, иди домой, а я буду ночевать у Санкити, — сказала она невестке.

— Мне так не хочется уходить. Можно и я останусь? Хочется вас послушать, — попросила Тоёсэ.

Получив разрешение свекрови, она побежала домой предупредить хозяйку, что они сегодня не будут ночевать дома, и скоро вернулась.

Спать легли все трое под одной сеткой. Поставив в изголовье пепельницу, о-Танэ курила не переставая и разговаривала с братом. Голос у нее был возбужденный, она не могла справиться с охватившим ее волнением. О-Танэ принялась рассказывать, какие странные вещи происходили с ней по ночам в Ито. Она, бывало, долго не могла уснуть: стоило ей закрыть глаза, как перед ней начинали кружиться искры, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Постепенно искры сливались в большое красное пятно. Лежа под сеткой, о-Танэ водила руками, показывая, как искры вертелись у нее в глазах. Потом руки у нее задвигались все быстрее, как будто ее самое подхватил этот сноп искр. «А сестра-то еще больна», — подумал Санкити. Он приподнялся на локте и увидел, что Тоёсэ, встревоженная, тоже не спит.

Наутро, обещав прийти еще раз, о-Танэ попрощалась с братом и пошла вместе с, Тоёсэ к себе домой.

— А что если и правда мне поехать к Санкити? Ведь это рукой подать до Кисо. И Сёта будет недалеко посылать за мной.

— Конечно, мама. Поехать к дяде Санкити все равно что вернуться на родину…

С такими мыслями вернулась о-Танэ домой.

Август был на исходе, когда о-Танэ решилась наконец ехать. Сколько забот сразу обрушилось на нее: собрать и уложить вещи, проститься с Морихико, Наоки. Последние дни о-Танэ не присела ни на минуту.

Но вот все наконец готово. Осталось сделать последний визит. Солнце клонилось к закату, но жара еще не спала. Было душно, как перед грозой, когда о-Танэ отправилась в дом брата. Она шла и думала.

Выйдя замуж за Тацуо, она никуда не выходила, и можно было по пальцам сосчитать, сколько раз она бывала в отчем доме. Отчий дом! Теперь уже нет ни отца, ни матери. Глава семьи теперь Минору, да и он в тюрьме. Последний раз она видела свою мать, когда вся семья Коидзуми переехала в Токио. Тогда она погостила у них немного. Уже в те годы Тацуо был ей неверен. Один из старых приказчиков, долго служивший у Тацуо, даже поссорился с хозяином и ушел, возмущенный его поведением. В те дни и сама о-Танэ подумывала, не расстаться ли ей с мужем, хотя и очень горько ей было думать об этом.

Теперь дом Коидзуми был маленьким и жалким, О-Танэ увидела его, свернув в узенький, грязный проулок.

Она шла по деревянному настилу над канавой для стока нечистот, мимо невзрачных домишек, лепившихся друг к другу, в которых ютились бедные люди. От всего здесь веяло такой безысходной нищетой, что начинало ныть сердце. О-Танэ остановилась перед решетчатой дверью, ведшей в темноту.

— Кто там? — послышался молодой голос. И в коридоре показалась о-Сюн.

— Мама, это тетя Хасимото! — закричала девушка и исчезла.

Сухо зашуршала бамбуковая штора, и, еле передвигая ноги, в коридор выползла о-Кура. Она уже несколько лет страдала болезнью бери-бери. Этим летом болезнь обострилась. Несчастная женщина почти не вставала с постели. Ухаживали за ней две дочери — ее единственная отрада.

В комнате стояла большая жаровня, напоминавшая о лучших днях дома Коидзуми. Женщины устроились возле нее и завели разговор.

— Меня зовет к себе Санкити. И я решила поехать к нему ненадолго. Воспользуюсь его добротой, — сказала о-Танэ.

— Это хорошо. Он недавно к нам заходил, — ответила о-Кура и, жалко улыбнувшись, добавила: — Видишь, я вся седая стала, точно привидение. Санкити посмотрел на меня, покачал головой и домой скорее…

— Я тоже никуда не гожусь, — вздохнула о-Танэ. О-Сюн внесла поднос с чаем.

— О-Сюн! А где тот чай, который нам подарили? — спросила о-Кура у дочери.

— Что ты, мама! Тот чай уже совсем старый, — ответила о-Сюн и покраснела.

— Чем этот чай плох, дорогая о-Кура! Мне так приятно у вас, я чувствую, что я в отчем доме, а вы ухаживаете за мной, как за гостьей, — бодро заговорила о-Танэ. — А наш-то Санкити тоже хорош. Такое мне сказал, что я до сих пор не могу забыть. Пришли мы с Тоёсэ к нему в гостиницу, говорим о том, о сем. А он вдруг как бухнет: ты, мол, теперь вдова! Я очень рассердилась на него.

— И то правда, все мы сейчас вдовы. Тебе еще лучше. А посмотри на меня. Второй такой несчастной, как я, нет навеем белом свете. Сколько мы с Минору жили вместе с тех пор, как поженились? И трети того не прожили, что ты с Тацуо. То он уезжает куда-нибудь, то с ним что-нибудь стрясется. И все-то его нет дома. Так и жизнь прошла.

Волосы о-Кура давно перестала красить, и теперь они были грязно-серые, как у старухи.

— Такое несчастье! Такое несчастье! — то и дело вырывалось у о-Кура. Глядя на нее, и о-Танэ предалась унынию.

Печально смотрела она вокруг себя, напрасно ища следов какой-нибудь мелочи, которая напомнила бы ей о старом доме Коидзуми. Минору столько раз переезжал с места на место, что из старых вещей не уцелело ничего. Только на одной из стен висела наклеенная на картон картина с иероглифами, выведенными рукой отца — старого Тадахиро. Его дух, казалось, с немым укором взирал со стены на разоренный дом: старший сын Минору в тюрьме, Содзо у чужих людей, семья ютится в двух крошечных комнатушках. Инагаки, раньше дневавший и ночевавший в доме, и носа теперь сюда не показывает.

Но молодая поросль уже пробивалась на старом пепелище: о-Сюн, старшая дочь Минору, выросла, превратилась в красивую девушку и теперь училась в школе высшей ступени.

— Наша о-Сюн, слава богу, лучшая ученица в группе. Нам очень помог господин директор, — немного оживилась о-Кура и добавила: — Покажи-ка тете свои последние рисунки.

О-Сюн принесла свои работы и разложила перед теткой. Это были копии с известных картин. О-Танэ обратила внимание на пояс девушки, расшитый причудливым узором. Оказывается, она сама его придумала.

— Ей все-таки позволили рисовать не только цветы, — сказала о-Кура, показывая одну из картин. — Санкити как-то сказал, не лучше ли ей оставить музыку и живопись и только учиться на курсах. Но столько сил вложено во все это, что жалко бросать. Пусть уж рисует, тем более что она и сама это любит.

— Теперь уж нет смысла бросать искусство, — согласилась о-Танэ.

— Я экономлю на всем, только чтобы она могла учиться. А она последнее время стала плохо себя вести. Не слушается, дерзит.

— Теперь они образованные, вот и важничают.

— Да, в наше время о таких школах и не слыхали.

— А где о-Цуру? — спросила племянницу о-Танэ.

— К подругам, наверное, пошла, — ответила та.

— Ты, о-Сюн, не знаешь, где табель с отметками о-Цуру? Я хотела показать тете. Младшая тоже хорошо учится. На экзаменах всегда получает награды.

Обтерев рукавом кимоно мундштук дымящейся трубки, о-Кура услужливо протянула ее о-Танэ.

Сквозь щели в навесе крыши в комнату упали солнечные лучи, посветлело и за окном. Сквозь бамбуковую штору возле дома напротив о-Танэ заметила древнего старика, старательно мастерившего гэта. Над водосточной канавой поднимались зловонные испарения.

Мать попросила о-Сюн принести последнее письмо от отца. Девушка пошла в другую комнату, где стоял стол из хурмы, за которым обычно работал Минору. Выдвинув ящик, она достала серый конверт с запиской, присланной из тюрьмы.

— Муж передает привет и Хасимото, — виновато сказала о-Кура и протянула записку золовке.

— Он, значит, и не знает, какая у нас в доме стряслась беда, — тяжело вздохнула о-Танэ.

Обе женщины замолчали.

— Он не скоро вернется, — заговорила опять о-Кура. — Когда это случилось, я просто не знала, что делать. Санкити советовал этот дом продать и снять что-нибудь подешевле. Но здесь на все вещи наложен арест. Да и куда попало не переедешь, девочкам надо жить поближе к школе… А тут еще долги…

Голос о-Кура становился все глуше, она теряла мысль, перескакивала с одного на другое, было трудно разобрать, что она говорит.

— Какой странный наш Морихико. Никогда ничего не расскажет о своих делах. А ведь ему сейчас нелегко приходится: у него на руках вы, своя семья в деревне, да еще за номер в гостинице надо платить, — перебила невестку о-Танэ.

— Мне очень жаль Морихико, — вздохнула о-Кура.

— Я была у него в гостинице. Комната у него такая чистенькая, сам он не курит и не пьет. И как только он тянет всю эту ношу! Я так хочу, чтобы хоть у него жизнь была счастливая.

Перебирая родню, женщины вспомнили и о Содзо.

— Ох, этот Содзо, — покачала головой о-Кура. — Человек, который кормит его сейчас, часто заходит к нам. Он говорит, что организм у Содзо крепкий, хотя и поражен болезнью, вот он и коптит небо. Еще одна забота Морихико: ведь на содержание Содзо деньги посылает он… И откуда только взялся такой в семье Коидзуми!.. Хуже всего то, что он своими капризами всех истерзал… Морихико однажды не выдержал и говорит: будь Содзо мухой, так бы его и прихлопнул.

Женщины невесело засмеялись, о-Сюн прыснула: ох уж этот дядя Морихико, такое скажет!..

Пора было прощаться. О-Кура попросила о-Танэ передать Санкити привет.

— Скажи ему, чтобы он не забывал племянниц, — были ее последние слова.

О-Танэ уезжала из Токио ранним утром. Проводить ее пришли Тоёсэ, о-Сюн, о-Цуру и еще кое-кто из родни. Невестка не отходила от окна вагона, глаза ее, устремленные на свекровь, были полны слез.

10

Погостив у родителей жены, Санкити недавно вернулся домой. Сегодня вместе с о-Юки он ожидал сестру, которая после года скитаний ехала к брату.

— Тетя Хасимото! Здравствуйте, входите, входите скорее в дом, — выбежала на веранду о-Юки, увидев о-Танэ, входившую во двор вместе с Санкити, встретившим ее на станции.

Она провела о-Танэ в южную гостиную, где собралось все семейство. Дети с любопытством глядели на незнакомую тетю, которой так рады были взрослые. О-Танэ была счастлива, что вырвалась из города, рассталась наконец с городским шумом и суетой. Вот она опять в деревне. Здесь было спокойно, тихо, слышалось только мерное постукивание мельничного колеса. Ей так приятно было снова почувствовать себя в семейном кругу. Даже дорога, по ее словам, нисколько не утомила ее.

— Футтян! Это тетя Хасимото. Ты помнишь ее? — спросил Санкити у дочери.

— Ну откуда же ей помнить! Она видела меня только один раз, и то через окно вагона, — сказала о-Танэ и, взяв в ладони лицо девочки, поглядела на нее.

— Ну как, выросли?

— Очень! А Кийтян-то какая большая стала! Сестру догоняет, — переводила о-Танэ взгляд с одной девочки на другую,

— А вот и мы! — Из спальни с третьей девочкой на руках вышла о-Юки. — Ей еще годика нет, — сказала она и протянула ребенка о-Танэ.

Третью дочку Санкити звали о-Сигэ. Увидев незнакомую тетю, она испугалась и, прижавшись к матери, захныкала. О-Юки засмеялась и дала девочке грудь. Улыбнувшись, о-Танэ сказала, что не будет трогать девочку, пока та не привыкнет.

— Футтян, сколько тебе лет? — спросила о-Танэ у старшей, протягивая ей сверток. — Это тебе гостинец.

— Ты слышишь, Футтян? Тетя спрашивает, сколько тебе лет, — сказала о-Юки.

— Мне вот сколько, а Кийтян — столько, — растопырила маленькие пальчики о-Фуса.

— Тебе, значит, пять, а сестренке — три. Вот ты какая умница. За это я привезла тебе подарок. И для Кийтян что-то есть.

— Подарки, тетя привезла подарки! — радостно запрыгали девочки.

,— А ну-ка перестаньте прыгать. А то тетя скажет, какие невоспитанные дети. Никакого сладу с ними нет, такие озорницы, — пожаловалась о-Юки.

О-Фуса подбежала к тете и, заметив одобрительную улыбку матери с отцом, запела детскую песенку о черепахе.

О-Танэ слушала нежный голосок девочки и вспоминала свое детство.

— Ты хорошо поешь, — похвалила она Футтян, когда та замолчала. — Спой еще что-нибудь. Тетя так давно не слышала, как поют маленькие девочки.

Так о-Танэ вступила в дом своего брата. Все ей было здесь непривычно. Она шла вместе с о-Юки по двору и смотрела кругом: бедный деревенский дом, камышовая крыша, огород, небольшой фруктовый сад.

— А это хурма? — спросила о-Танэ, гладя ветку дерева, росшего в углу двора. — Касукэ рассказывал, что у вас растут и хурма, и сливы, и какой-то особый сорт азалии.

Сад Санкити за эти годы разросся. Он посадил яблони, сакуру, вереск. Ветви яблонь задевали стены дома.

О-Танэ вернулась в дом. Из окна было видно кружево света и тени под яблоней. Подошла о-Юки с дочкой на руках.

— Только что плакала — и уже смеется, — сказала она, ласково глядя на девочку.

— Значит, у нее хорошее настроение, — улыбнулась о-Танэ. — Какой прелестный ребенок!

— Видишь, сколько их у нас. Нелегко с ними. А вам тоже внук или внучка нужны.

— У Тоёсэ, наверное, детей не будет.

— Тогда возьмите у нас одну, — засмеялся Санкити.

— Если дадите, то возьму, — пошутила о-Танэ. — Женщина родится на свет уже с детьми. Сколько у нее их было от рождения, столько она потом и родит. Так уж она устроена. А в какой женщине детей нет от рождения, так никогда и не будет.

— Да, я обзавелся семьей чуть не в студенческом возрасте, — заметил Санкити. — Особенно трудно пришлось, когда родилась Кийтян. Футтян тогда спала со мной. Зима, холодно, дети плачут всю ночь. Очень тяжело их растить. Я сам чуть не плакал с ними.

— С детьми всем трудно.

— Я помню, когда я был студентом, меня очень удивляли некоторые людишки. Иной женится, пойдут у него дети и — как подменили человека: всегда ходит мрачный, злой, невыспавшийся. Теперь-то я понимаю, каково женатому человеку.

— О-Юки-сан, есть у вас служанка?

— Мы нашли тут было одну, и неплохую. Но пришел сезон выкармливать шелковичных червей, и она ушла домой.

— Трудновато тебе приходится, — оглядела комнату о-Танэ и прибавила: — Ну, теперь у тебя есть помощница. С сегодняшнего дня я в твоем распоряжении.

О-Танэ побледнела, было видно, что встреча ее разволновала и она очень утомлена. Санкити отослал детей из комнаты, чтобы тетя о-Танэ могла отдохнуть.

— Пойдем, Кийтян, — позвала сестру о-Фуса, и девочки ушли.

На другой день о-Танэ, взяв старших племянниц, пошла смотреть деревню. Домой они вернулись только под вечер.

— Мама, мама, смотри, что мы купили! — кричали девочки еще с улицы. О-Кику гордо восседала за спиной у тети.

— Какой красивый фонарик! — воскликнула о-Юки, выйдя на веранду. — Где вы его взяли?

— Вот я и познакомилась с вашей деревней, — сказала о-Танэ, улыбаясь невестке.

Веселая, с круглым бумажным фонариком, в комнату вбежала о-Фуса. За ней вошла о-Танэ. Она сняла со спины Кийтян и поставила ее на пол.

Девочки, смеясь и перебивая друг друга, рассказывали, где они сегодня гуляли. О-Юки взяла у Футтян фонарик, зажгла его и дала каждой подержать.

— Кийтян, не размахивай так сильно, видишь, свечка очень длинная, и фонарик может вспыхнуть, — сказала о-Танэ.

— Какой красивый красный огонек! — воскликнула о-Юки и взяла Кийтян на руки.

— Пойдем покажем папе, что мы купили, — сказала о-Танэ, и все пошли в кабинет Санкити.

Оторвавшись от работы, Санкити с наслаждением затянулся папиросой.

— А что мы купили, — сказала Футтян, протягивая отцу фонарик.

— Вот молодцы! — похвалил детей Санкити. Девочки совсем развеселились. Торжественно неся фонарик, они обошли с ним весь дом.

— Пожалуй, и я с тобой покурю. — О-Танэ села возле Санкити. — Как много веселья и шуму в доме, где есть дети. А тебе, я вижу, не мешают их шалости. В семьях, где нет детей, все по-другому…

О чем ни начинала говорить о-Танэ, в конце концов все разговоры ее переходили на мужа. Ни на секунду она не переставала думать о нем, гадать, почему он покинул ее.

— Странное дело, — сказала о-Танэ, вздохнув. — Помню, однажды, незадолго до ухода, Тацуо вдруг ни с того ни с сего подошел ко мне и говорит: «Я никогда не брошу тебя, о-Танэ». Я очень удивилась и даже испугалась. Зачем это он говорит мне? Но я подумать не могла, что он забрал себе в голову… Нет, я ничего не замечала. Ведь у нас с утра до вечера гости: закуска, обед, сакэ. То одно подай, то другое. Подумать о чем-нибудь времени не было.

— Я помню, что, когда я гостил у вас, Тацуо много работал.

— Да если бы он всегда был такой, как в те дни, и желать было бы нечего. Но Тацуо все быстро надоедает. И тогда он ударяется в разгул. Такой уж у него характер…

— Что же, интересно, он теперь делает?

— Бог знает…

— Он все еще с той гейшей?

— Пока да. Но сам понимаешь, долго это продолжаться не может. Деньги скоро кончатся, и что тогда? Разве эта женщина станет с ним жить, когда он будет без гроша? Теперь его очередь быть покинутым… Так-то вот!

— Да, к этому идет.

— А у меня вся душа о нем изболелась. Он родился в доме Хасимото и должен умереть под отцовской крышей.

На другом конце дома послышался плач: видно, Кий-тян и Футтян что-то не поделили. О-Танэ, прервав разговор на полуслове, поспешила к ним.

О-Танэ быстро привязалась к девочкам. Все свободное время она была с ними, придумывала игры, катала на спине. А то вдруг поднимет кого-нибудь из детей на руки, прижмет к худой, высохшей груди, и материнское чувство нахлынет на нее теплой волной. Даже неутолимая печаль от разлуки с мужем становилась не такой острой.

За столом возле очага сидят Футтян и Кийтян. О-Танэ дала той и другой миски с клецками. Футтян ловко поддела палочкой кусок и отправила в рот, причмокнув от удовольствия. Кийтян никак не может ничего поймать и сильно наклоняет миску, так что содержимое чуть не оказывается у нее на коленях.

— Не балуйся, Кийтян, — говорит о-Танэ. — Испачкаешь кимоно. Сейчас тетя тебя покормит.

Поднося кусочки к губам девочки, о-Танэ сама невольно разевает рот.

— Вкусно, — облизывается Футтян.

— Как только поедите, ступайте во двор и играйте там. А тетя все уберет. Посмотрите, что делает мама. Она, верно, все еще стирает.

— Тетя, тетя, давайте лучше все вместе играть, — кричат девочки.

— Обязательно будем играть, только немножко попозже. Я сейчас пойду поговорю с вашим папой.

Этой весной Санкити опять взялся за перо. Теперь он уже не занимался огородом, а все свободное время просиживал над новой книгой. За овощами ухаживал школьный сторож, приходивший с мотыгой к Санкити и делавший всю необходимую работу на огороде.

— Ты занят, Санкити? — вошла в кабинет к брату о-Танэ. Вид у нее был нерешительный, ей хотелось и поговорить с братом, и она боялась оторвать его от работы.

— Что там у тебя такое? — повернулся Санкити к сестре.

О-Танэ старела. В ее организме уже произошли физиологические изменения, превращающие женщину в старуху. Она и в молодые годы не отличалась крепким здоровьем, теперь же все чаще прихварывала.

— Странное дело! — начала о-Танэ, чем очень, рассмешила брата, который уже знал, что за этими словами последует длинный разговор. о Тацуо.

— Ему ведь скоро сравняется пятьдесят. Он уж немолод, а ведет себя, как мальчишка. Срам какой… Да, мужчины — странные существа. Вот если бы я пила вместе с ним, пела песни, танцевала, чтобы развлекать его, он бы не бросил меня. Я была бы для него хорошей женой.

О-Танэ попыталась улыбнуться, но по щеке у нее поползли слезы. Она стала рассказывать, как в молодости все предрекали Тацуо блестящее будущее. Тогда он уехал в Токио учиться. И все заботы о семье и доме легли на нее. В Токио Тацуо с головой окунулся в разгульную жизнь, отдавая дань увлечениям молодости. Тогда-то впервые и появились у него признаки этой несчастной болезни, которая с течением времени оторвала его от дома и окончательно бросила в объятия порока.

— Как-то, когда он вернулся, я решила поговорить с ним откровенно. «Ты о той женщине? — сказал он. — Ну, об этой шлюхе не стоит и говорить!» Как только он не ругал ее. А сам был с ней связан. Она зачала от него. Я даже подумывала, не взять ли у нее ребенка. Меня только стыд удерживал. Люди скажут: вот уже в доме Хасимото до чего дошло! Женщина родила раньше времени, а тут еще молоко у нее пропало. Через два месяца ребеночек умер. И все-таки Тацуо хороший, только он очень слабохарактерный. Как он умолял меня, чтобы я его простила, признавал свою вину. А я и не сердилась. Мне только было очень жалко его. Смотрю я на него и от жалости сказать ничего не могу. И сейчас, если бы он одумался… Я ведь знаю его. Я и Тоёсэ говорила: если бы он знал, что я его жду, и нет у меня против него зла, он бы вернулся, обязательно вернулся…

— Тетя, вы будете краситься? — спросила Футтян о-Танэ.

— Конечно, будет. Женщины все красятся, — ответила за о-Танэ невестка.

О-Танэ с о-Юки и детьми только что вернулась из бани. Она пошла к себе в комнату, где в корзине лежали принадлежности косметики, которые она привезла с собой из Токио. В этой комнатке раньше жил мальчик, помогавший о-Юки по хозяйству в первый год ее замужества. Здесь было очень тихо, и Санкити иногда приходил сюда работать. О-Танэ привезла с собой и большое зеркало из толстого стекла, которым очень дорожила. Сев перед зеркалом, она стала пудриться, вспоминая бабушку Коидзуми, которая каждый день занималась своей внешностью и до глубокой старости всегда выглядела опрятной. Бабушка в глазах о-Танэ была хранительницей старинного уклада. У нее был муж… А вот ее мужа увела молоденькая гейша, и она ничего не может поделать. Горько стало о-Танэ. Из зеркала, на нее смотрела уже немолодая женщина с морщинистым, поблекшим лицом. Кому нужна теперь ее преданность и любовь…

В зеркале, позади о-Танэ, появилось смеющееся, румяное личико Футтян.

— Подойди-ка, я тебя подкрашу, — сказала о-Танэ. — Какой красивый у тебя после бани цвет лица!

Футтян приблизила к тетке свое милое, наивное, доверчивое личико.

Через некоторое время тетка и племянница пошли в комнату к о-Юки. Она тоже сидела перед зеркалом и укладывала волосы.

— Мама, смотри! — И Футтян подставила матери мордочку, покрытую толстым слоем румян.

— Да, смотри, мама, какая у тебя дочь стала красивая! — засмеялась о-Танэ.

О-Юки тоже не могла удержаться от смеха.

— Футтян ведь такая смуглянка, а тут вдруг побелела. Ну и смешная!

О-Танэ смотрела-смотрела, как о-Юки причесывается, и вдруг сказала:

— Послушай, о-Юки-сан, уж очень прическа у тебя старомодная. Я помню, как причесывалась Тоёсэ. Давай я и тебя так же причешу.

Футтян ходила из комнаты в комнату и, широко раскрывая рот, пела песни.

О-Юки и о-Танэ, сидя у раздвинутых сёдзи в южной гостиной, чинили и перешивали одежду к осени. Здесь было очень удобно и светло.

— Кийтян, — позвала о-Юки. — Покажи тете фотографии. Она многие не видела.

О-Танэ отложила шитье и стала рассматривать родных и знакомых о-Юки.

— А это кто? — спросила она, показывая один снимок. — Наверное, муж твоей сестры о-Фуку?

— Да.

— Значит, Санкити его видел, когда ездил к Нагура. Ведь он приемный сын твоего отца. По карточке и то видно, что он торговлей занимается.

О-Танэ долго разглядывала фотографию Цутому.

— Кийтян! Кто так обращается с фотографиями! Ты их поломаешь, — раздраженно сказала о-Юки, но девочка продолжала шалить.

О-Танэ встала, стряхнула нитки и лоскутки и позвала детей гулять.

— Мы сейчас пойдем опять к развалинам замка, хотите? — сказала она.

Поправив на себе пояс и взяв за руки обеих девочек, о-Танэ вышла на улицу.

О-Юки осталась одна. На постельке рядом спокойно спала о-Сигэ. Сквозь сёдзи виднелось небо, по которому бежали гонимые ветром белые рваные облака.

— А где о-Танэ? — спросил вернувшийся из школы Санкити.

— Она взяла детей и пошла собирать подорожник.

— Зачем он ей понадобился?

— О-Танэ говорит, отвар подорожника придает волосам блеск. Это ее научили в Ито.

Сняв хакама, Санкити пошел на веранду.

— Вот какое дело, — начал он серьезным тоном. — Сестра говорит, что хотела бы взять в Кисо одну из наших девочек. Давай отдадим ей Сигэтян, — сказал он.

О-Юки молчала.

— Ведь у нас трое детей. И тебе так трудно. — Санкити посмотрел на разметавшуюся во сне девочку. — Если мы отправим к сестре одну, нам будет легче. О-Танэ сама уже не раз заговаривала об этом.

— Нет, я об этом и слышать не хочу! Как это можно! — вспыхнула о-Юки.

Санкити тяжело вздохнул.

— Ведь сестре так тоскливо одной. У Сёта нет детей, и, судя по всему, не будет. Они так обрадуются Сигэтян. Она у них поживет подольше. Но, по-моему, им хочется, чтобы мы им совсем кого-нибудь отдали. Однако это можно потом решить. Сестра очень просила Сигэтян. Как ты на это смотришь?

— Я никогда никому не отдам своих детей. Я просто удивляюсь, как ты можешь говорить об этом.

— Ну хорошо, не будем отдавать насовсем. Отправим на время. Поживет у сестры и вернется домой. А уж смотреть за ней о-Танэ будет как за собственным ребенком, Я ее знаю. Так что тебе и волноваться нечего.

— Что бы ты ни говорил, я ни за что этого не допущу!

Так и окончился ничем этот разговор. Решительным отпором ответила о-Юки на предложение мужа.

Стояла глубокая осень, когда нежданно-негаданно приехал Сёта. Он был в Токио и на обратном пути решил навестить мать. Сёта приехал всего на одну ночь.

В северной гостиной слышались оживленные голоса дяди и племянника. О-Танэ ног под собой не чувствовала от радости. Она стряпала на кухне и то и дело появлялась в кабинете Санкити, чтобы полюбоваться на милого сына.

— Ты приехал за мной? — спросила она у Сёта.

— Нет, мама. Я заглянул к вам на обратном пути из Токио. Надо было договориться там о поставке товаров. А за тобой скоро приедет Касукэ.

— Ну и хорошо. Я просто хотела знать, какие у тебя планы. Мне вовсе не обязательно ехать домой сегодня.

О-Танэ очень была рада известию, что поедет домой. Она поспешила на кухню поделиться радостью с невесткой.

Давно не виделись дядя и племянник. Им было о чем поговорить. В печальное время произошла их встреча — отец Сёта ушел из дому, оставив дело накануне краха. Но вид у Сёта был добрый и решительный. Он стоически перенес несчастье, взяв на свои плечи всю тяжесть хозяйственных забот.

— Я могу тебя порадовать, Сёта, — сказал Санкити. — Твоя мать сейчас успокоилась. А когда она приехала к нам, я не знал, что с ней и делать. Теперь-то я даже шучу с ней. Надевай, — говорю, — башмаки полегче и ступай торговать лекарствами вразнос.

— Вот и прекрасно. Я думаю, ей уже можно возвращаться. Ну и удивится же она, когда войдет в дом. У нас почти ничего не осталось. Долгов было столько, что я собрал всех, кому был должен, и говорю: берите все, что вам по душе…

— Нелегко на такое решиться.

— Конечно, нелегко, но я только так смог рассчитаться с долгами и более или менее привести в порядок дела. Забрали почти все. Только вещи Тоёсэ я не позволил трогать. Хорошо, что мамы не было дома. При ней у меня бы на это не хватило решимости. Сейчас из дому уплыло все, но дом-то все-таки существует. Основа его непоколебима. В деревне в этом отношении легче. Продаем, как прежде, лекарства. Старший приказчик у нас теперь другой, не Касукэ. Его время отошло. Дела ведет молодой. Думаю на него все оставить и перебраться в Токио. Дальнейшее зависит теперь только от меня самого.

— Ты, значит, собираешься в Токио… Признаться, я тоже подумываю об этом. Кончать книгу я буду там.

— Я, видимо, перееду раньше.

— Ну, а я вслед за тобой. Очень уж я засиделся в деревне.

На другой день, поговорив с матерью, рассказав ей о больной сестре, о житье-бытье дома, о делах, Сёта уехал в Кисо.

О-Танэ потихоньку стала собираться домой. А в сердце ее рос страх, что она скоро увидит вещи мужа, его комнату, стол, за которым он работал, его одежду, постель.

— Санкити, — как-то сказала она брату, — я думаю заехать по дороге к родителям Тоёсэ. Повидаюсь с госпожой Тэрадзима, поговорю с ней. Я уверена, мы поймем с ней друг друга.

О-Танэ говорила это, помогая о-Юки укладывать в корзину летние вещи.

И вот наконец за о-Танэ приехал Касукэ. Годы не пощадили и его, он выглядел совсем стариком.

О-Танэ очень любила цветы. На память о доме брата она взяла луковицы лилий, когда-то привезенных Санкити с горных пастбищ, несколько кустиков полевых хризантем, что росли у развалин замка. Чуть не со слезами распрощавшись с братом и его семьей, о-Танэ покинула гостеприимный дом Санкити.

Как ни привык Санкити к местам, где он прожил столько лет, где родились его дети, но и его потянуло в город. Он решил переезжать, как только кончатся холода и весеннее солнце начнет обогревать землю. Это был серьезный шаг. Книга продвигалась медленно — много времени отнимала работа в школе. Даже если бы он все бросил и только писал, он закончил бы ее не раньше, чем через год. А он был отцом троих детей. Приходилось думать о хлебе насущном. И все-таки он решил спуститься с гор и завершить свой труд в Токио.

Чтобы обеспечить жизнь семьи на то время, пока он будет писать книгу, необходимо было заручиться поддержкой какого-нибудь богатого человека.

— О-Юки, дай-ка мне теплое пальто, — сказал как-то Санкити жене, собравшись ехать к одному знакомому, жившему неподалеку в богатом поместье.

В морозном воздухе раздался звук рожка — это приближался экипаж, совершавший рейсы между деревушками в горах. Вместе с Санкити собрался было ехать один его приятель, но, испугавшись холода, в последний момент отказался. Санкити поднял воротник пальто, чтобы закрыть уши, и вышел из дому. Выдыхая ноздрями пар, лошадь тащила повозку, полную пассажиров. Вот она полезла в гору. На углу улицы Санкити вскочил в нее.

Кругом лежал глубокий снег. Экипаж петлял по склону горы Асама, забираясь все выше. Пассажиры, прижавшись друг к другу, тряслись от холода. Проехав два ри, Санкити соскочил с повозки. Отсюда до дома приятеля надо было идти пешком. Санкити зашел в придорожную таверну обогреться. Выпив чашку чая, он зашагал дальше. Было холодно и пустынно, внизу блестела скованная льдом река. Но Санкити было недалеко идти.

Поместье его приятеля Макино лежало в глухом, отдаленном месте, в горах. Макино был молод и богат. Санкити давно знал его и всякий раз, находясь у него в гостях, с каким-то легким, умиротворенным чувством оглядывал его уединенный кабинет, богатый фруктовый сад, тщательно обработанные поля. Но сегодня Санкити было не по себе. Вся семья Макино — он сам, его жена и дети — собрались в большой гостиной и занимали гостя разговором. А Санкити не давала покоя мысль о будущем. Он все хотел заговорить о своих планах, попросить помощи, но никак не решался. Не нашлось момента для серьезного разговора и на другой день.

Санкити покинул дом Макино, ни словом не обмолвившись о цели своего посещения. С чувством, близким к отчаянию, шагал он по заснеженной дороге, потом битый час ждал, пока придет попутный экипаж. С ним дожидалось несколько рикш. Они шумно разговаривали, шутили и весело смеялись. Это немножко развлекло Санкити. Он даже посмеялся вместе с ними. Наконец подкатил экипаж. Лучи близкого к закату солнца ударили Санкити в глаза. Поросшие лесом горы казались желтыми пятнами. Санкити смотрел по сторонам. От холода у него стучали зубы.

Дома он ничего не рассказал о своей поездке. Младшая дочь уже спала. В углу, у закопченной стены, на которой висел календарь и картинка в стиле «нисики-э»[6], играли в камешки о-Фуса и о-Кику. Рядом валялась кукла с оторванной головой. Санкити сел возле очага и, глядя на игравших девочек, ломал голову, где взять деньги, чтобы прокормить семью, пока он будет кончать книгу.

О-Фуса была краснощекая, живая девочка. Она очень походила на бабушку, мать Санкити. Санкити привез детям от Макино гостинец — виноградное варенье. О-Юки посадила девочек возле себя и стала по очереди кормить их, как птенцов, то отправляя варенье прямо в рот, то намазывая им кусочки хлеба.

Никто не знал, какой тяжелый груз лежал на душе Санкити. Веселая шалунья Футтян подбежала к отцу и запела свою любимую песенку:

— Заяц, заяц,

Не дрожи,

Расскажи нам,

Расскажи, Отчего у тебя длинные уши?

— Я —

Когда зайчонком был —

В холода

Глодать любил

Длинные бамбуковые прутья,

У бамбука

Вкусный прут.

У меня с тех пор

Растут

Длинные-предлинные уши

Эту песенку пела девочке о-Юки, слышавшая ее в детстве от своей старой служанки с юга.

И Санкити принял решение. В тот же вечер было написано большое письмо Макино. Санкити рассказал о своем бедственном положении, о невозможности продолжать работу в деревне. Ответ не заставил себя ждать. Макино писал, что с радостью окажет ему свое покровительство. И сделает это так, что никто не будет знать. Санкити был очень признателен другу за его доброту и деликатность, «Мне нечем отплатить ему, — подумал Санкити, — но когда-нибудь, если ему понадобится моя помощь, я сделаю для него все».

В апреле Санкити поехал в Токио снять дом, чтобы семья могла переехать. Дети с нетерпением ждали возвращения отца. Каждый день они ходили встречать его на станцию. Весна была в разгаре, но на северном склоне камышовой крыши еще лежал снег. Но и он уже таял, и с карниза все время капало. Наконец Санкити вернулся. Он рассказал о-Юки, что облюбовал домик на окраине Токио. Дом совсем новый, его еще не кончили строить: сейчас внутри штукатурят стены. Ему показалось сначала, что дом мал, ведь у них трое детей, и ему нужен кабинет для работы. Но домик был так хорош, улица тихая, зеленая, что он ничего больше не стал искать и уже договорился с хозяином. Переедут они, как только будут закончены отделочные работы.

— Но вообще-то, — прибавил Санкити и поморщился, — ходить по городу в поисках жилья — занятие мало приятное.

Дети больше взрослых радовались предстоящему переезду.

Для них разговоры родителей о новом доме, о сборах, о дороге были как сказка.

Вечером, перед тем как ложиться спать, Футтян и Кий-тян затеяли с отцом возню.

— А вы без меня слушались маму? — спросил Санкити.

— Слушались, слушались!

— Ну, тогда давайте играть! Станьте рядышком. Вот так. Ты, Футтян, будешь номер первый, Кийтян — номер второй, а Сигэтян — третий. Идет?

— Идет, идет! — закричала Футтян. — Значит, я буду номер первый?

— Да, ты первый, Кийтян второй. Я буду называть номера, а вы откликайтесь, только правильно.

Девочки радостно засмеялись.

— Первый!

— Я! — закричала Кийтян.

— Вовсе не ты, а я! Ты же вторая, а я первая! — дернула Футтян сестру за рукав. Шум поднялся невообразимый. Старшие девочки весело бегали по комнате.

— А у Сигэтян принялась оспа, — сказала подошедшая служанка, держа девочку на руках. Эта служанка жила в деревне и каждый день приходила помогать о-Юки. Сигэтян была еще совсем крошка, едва умела ползать, но головку держала хорошо. В семье она была любимицей.

— Ну, а теперь спать, — сказал Санкити. Футтян и Кийтян, пошли к матери. О-Юки переодела их в ночные кимоно и уложила. Служанка держала на руках о-Сигэ, точно куклу, прижимая пухленькую щечку девочки к своей тугой, румяной щеке.

Скоро все трое спали.

«Первый, второй, третий…» Игра, которую Санкити придумал сам, заставила его призадуматься. Его род и род о-Юки был плодовитый. У его матери, считая и умерших, было восемь человек детей. У о-Юки было десять сестер и братьев. У одной ее сестры сейчас уже пятеро, а у старшей, унаследовавшей дом, шесть человек. Было отчего призадуматься.

На другой день Санкити подал директору школы заявление об уходе. И начали всерьез готовиться к отъезду. Только и было разговоров что о новом доме, в котором они будут жить в Токио. Успеют ли просохнуть стены, а вдруг пойдет дождь, и отделочные работы затянутся?.. Супруги то и дело принимались обсуждать достоинства нового помещения. Скоро им стало казаться, что нет ничего милее, уютнее и удобнее их будущего жилища.

Наконец все уложено, упаковано, узлы связаны. Осталось только одеть детей.

— Поди-ка сюда, Футтян, — говорит о-Юки. — Ах, да не вертись ты, пожалуйста, а то не возьмем тебя в Токио. Давай наденем вот это кимоно и подвяжем рукава лентами.

Футтян одели в самое лучшее кимоно и подвязали ее любимой лентой. На о-Кику мать надела желтое кимоно с цветным узором.

— Кийтян светленькая. На нее что ни надень — ей все идет, — трещали соседки, пришедшие попрощаться с семьей Санкити.

— Ну, вот и расстаемся, — проговорил школьный сторож. Он тоже пришел проводить учителя.

— Мне и подарить тебе нечего на память. На вот, возьми мою мотыгу. Пусть она напомнит тебе о нас, когда начнешь этой весной копать огород.

— Большое спасибо. Этой мотыгой еще и мои внуки поработают. — Потирая грубые крестьянские руки, старик пошел в угол двора, взял на плечо мотыгу и, попрощавшись еще раз, отправился домой.

Пошел теплый дождь. Из-под крыши с северной стороны, — там, где дольше задерживался снег и прелый камыш превратился в труху, — потянуло дымом, стлавшимся по земле. Цвели весенние цветы, и весь двор был усеян лепестками.

Через калитку в огород пришла соседка и принесла вареный рис и соленые овощи. Санкити, о-Юки и дети сели в последний раз вокруг очага, который столько лет их грел. Брызнуло солнце. Пора было идти на станцию. Футтян и Кийтян, окруженные соседскими девочками, шли впереди.

После ремонта шоссе перед вокзалом остался большой бугор земли. Возле него собрались все, кто пришел проводить семью Санкити: соседи, учителя из школы, ученики и просто знакомые. Владелец лавочки, торговавший сластями и соевым творогом, прислал жену со свертком. Та подошла к о-Юки и, протягивая сверток, сказала: «Это вам на прощанье». Пришел проводить Санкити и учитель математики, годившийся ему в отцы. Он принес большой букет цветов и отдал его уже через окно вагона. Приехал и Макино, одетый в европейский костюм.

— Боюсь, боюсь, — шептала Кийтян, сморщив личико и глотая слезы. Она первый раз ехала в поезде и смотрела кругом большими, испуганными глазами. Когда вагон тронулся, она изо всех сил прижалась к отцу. Одна за одной исчезали в окне камышовые крыши, глиняные изгороди, круглые кроны хурмы, тутовые рощи, разделенные невысокими каменными барьерами…

Когда поезд спустился в долину Коею, Санкити еще раз высунулся из окна и посмотрел в сторону вулкана Асама. На горизонте синела зубчатая гряда гор, а над Асамой клубился дым, постепенно сливающийся с облаками.

Пересели в другой поезд. Народу было много, так что Санкити пришлось стоять. Если он, устав, хотел ненадолго присесть, одна из девочек уступала ему свое место. Вдруг заплакала Сигэтян. О-Юки дала ей грудь, но девочка не унималась. Тогда о-Юки посадила малышку за спину и стала к окну.

В четыре часа пополудни все пятеро вышли на вокзале Синдзюку. Служанку они не взяли — до окончания книги Санкити им нужно было экономить во всем. Футтян и Кийтян весело шагали по незнакомой дороге. Сигэтян же совсем уморилась — она уронила головку на плечо матери и смотрела на все безучастным взглядом. Иногда о-Юки останавливалась и внимательно оглядывала незнакомые места.

— Смотри, смотри, Сигэтян, как здесь интересно! — говорила она дочке, чтобы стряхнуть с нее оцепенение.

Но Сигэтян ни на что не хотела глядеть.

Вот, наконец, и улица, где они будут жить. Сквозь молодую листву видна тесовая крыша. Еще несколько шагов — и путники вошли в свой токийский дом. И началась новая полоса их жизни.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Сёта шел по тихой, обсаженной деревьями улице предместья. Дом дяди стоял у самой дороги на краю обширной усадьбы, хозяин которой выращивал чай, цветы и фруктовые деревья. От дороги его отделяла живая изгородь китайского боярышника и узкая сухая канава. В послеполуденный час летнего дня тишина стояла, как в межзвездном пространстве. Не слышно было скрипа телег, не видно прохожих. Прижавшись лицом к решетке окна, на улицу глядела тетушка о-Юки.

Сёта остановился у дома. Возле его ног играла девочка лет пяти, в коротеньком кимоно, подпоясанная узким пояском.

— Это, наверно, подружка Кийтян? — как бы про себя проговорил Сёта. Девочка застеснялась чужого человека, но продолжала играть. И, как живая, встала перед его глазами маленькая племянница.

Когда о-Юки с мужем и тремя дочерьми год назад приехали сюда из глухой деревни, каким радостным казалось им будущее. Но едва кончились хлопоты и суматоха, связанные с переездом, заболела и умерла маленькая о-Сигэ. Не прошло и года, как не стало и второй дочери о-Кику. Не стало девочки в маленьких гэта, любившей играть возле дома и петь песенки.

Не в пример старшей сестре, у о-Кику было мало подружек — одна только соседская девочка. Теперь она часто приходила под окна и кричала: «Кийтян, выходи играть». И играла возле дома одна, дожидаясь подружку.

Улицу заливало солнце. Солнечный свет пропитывал молодую листву, и яркая лаковая зелень слепила глаза. От горя и от этого безумного солнца о-Юки не находила себе места.

— А, Сёта-сан! Входите, пожалуйста, — пригласила она гостя.

— А где дядя? — спросил Сёта через изгородь.

— Сказал, что пойдет немного прогуляться. Он в саду за хозяйским домом.

— Я тоже пойду туда.

Сёта вошел в сад. Рядом с домом дяди стояли еще два точно таких же одноэтажных домика. Их деревянные крыши переглядывались поверх деревьев с высокой соломенной кровлей хозяйского дома. За плантацией цветов, выращиваемых на продажу в дни религиозных праздников, начинались чайные делянки и грядки овощей. Вся семья хозяина собирала чайный лист. На стежке между огородными грядками Сёта увидел Санкити и пошел к нему.

Дядя и племянник стояли друг подле друга. Их глазам открывалась окраина, заселенная, по-видимому, совсем недавно. В просветах между купами деревьев поблескивали на солнце новенькие дома. Над ними вился прозрачноголубой дым.

— Здорово здесь все переменилось за какой-нибудь год, а, Сёта? — заметил Санкити. — А за чайными плантациями построили птичник. — И Санкити стал рассказывать, что еще нового появилось в их местах.

Невесело было на душе у Сёта. Он поселился в Токио раньше дяди. Одно время они с Тоёсэ снимали небольшой домик неподалеку от Хондзё. Но потом он отправил жену в деревню к родным, переехал в другое место и начал искать работу по нраву. Его характер мешал ему жить спокойно, как живут другие. Куда только не бросала его судьба! С пустыми карманами поехал он на Южный Сахалин. Не найдя там ничего для себя подходящего, он покинул Корсаков^7 и, терпя всяческие лишения, приехал в Аомори^8, где жил некоторое время, снимая комнатушку в гостинице. Вдруг ему взбрело в голову торговать углем. Потом он надумал переехать в Южный Китай и даже начал учить китайский язык. Но из этого, как из всех других его начинаний, ничего не вышло. Собственно, ничего и не могло выйти: у него не было капитала. Так он и метался.

Сёта видел, как потихоньку налаживается жизнь в семьях рода Коидзуми. Все братья его матери съехались в Токио. Вернулся из тюрьмы дядя Минору, живой и здоровый, полный новых планов. Дядя Морихико, уладив дела о лесных участках, затевал какое-то предприятие. Дядюшка Санкити закончил наконец работу, начатую в провинции. «Скорее, скорее обзавестись домом в Токио», — эта мысль ни на минуту не отпускала Сёта.

Санкити и Сёта постояли немного в тени молодой листвы, пронизанной солнцем, затем, обогнув теплицы, вдоль грядок традесканции, направились в сад. На длинных скамьях, в низких, широких горшках росли карликовые деревца. Вокруг пышно цвели цветы, очень красивые, но без запаха. Дочери хозяина, голоногие, с подоткнутыми сзади полами кимоно, доставали ведрами воду из колодца и из леек поливали сад. Тут же была и о-Фуса.

— Футтян! — позвал Сёта.

Девочка сердитым движением откинула назад густые черные волосы и молча взглянула в его сторону. Лицо у нее было печальное, и от этого она казалась не по возрасту серьезной.

— Что, Футтян все прихварывает?

— Прихварывает. Не знаем, что и делать. Температура все время скачет. Показывали ее двум врачам. Они говорят, ничего страшного нет, это у нее от живота. А температура держится.

Разговаривая, они вместе с о-Фуса пошли по саду к колодцу.

— Совсем большая стала у тебя дочка, — заметил Сёта.

Они проходили мимо старого оливкового дерева. Его длинные, тонкие ветви, покрытые душистыми цветами, раскинулись широко в стороны. Оно служило как бы вехой, которая отделяла обнесенный редкой бамбуковой изгородью садик Санкити от остального участка.

— О-Юки, ты давала Футтян лекарство? — спросил Санкити, поднявшись на веранду.

— Что это делается с Футтян? — сказала о-Юки, выходя из комнаты и глядя на девочку. — Только выйдет погулять и тут же домой. Я ее еле уговорила сбегать посмотреть, где отец.

Долгий труд вымотал Санкити. Но, странное дело, он не мог отдыхать. День-деньской он занимался всевозможными делами, и только глаза его выдавали усталость. Он был рад приходу Сёта: ему хотелось поговорить с кем-нибудь о только что конченной работе.

Дядя и племянник расположились в комнате, выходившей окнами в сад. О-Юки принесла чай.

— Хозяин угостил нас чаем нового урожая. Отведайте, пожалуйста, Сёта-сан, — сказала она и, поставив поднос, вышла.

Угощая племянника чаем, еще пахнувшим свежим листом, и прихлебывая из чашки, Санкити стал рассказывать об одном русском писателе, о котором он недавно читал. Писатель так уставал, работая над своими произведениями, что его жена каждый день специально готовила ему простоквашу.

— И я подумал: если здоровяк-иностранец так устает от литературной работы, то что говорить обо мне. Но я не бросил на полдороге свой труд, я довел его до конца. Что ни говори, Сёта, а я герой. Когда было написано последнее слово, я швырнул перо в угол и чуть на голове не стал ходить от радости!

Сёта улыбнулся.

— У меня была одна мысль, — продолжал Санкити. — Только бы осилить эту дорогу! Только бы не сбиться, не свернуть в сторону! Если бы ты знал, чего это мне стоило. Ведь у меня на руках было тогда трое детей. Так вот… Узнали мы тогда лихо. Гробик для о-Сигэ и тот пришлось сделать из старого ящика из-под чая, в котором мы привезли книги из деревни. Вдвоем с хозяином отнесли мы гроб в храм… Я, помню, даже пошутил тогда неловко: сказал о-Юки, что о-Сигэ вовремя умерла… Вот как было. А тут еще новая беда — у супруги моей открылась куриная слепота…

— Да, да, — кивнул Сёта. — Вам было очень тяжело. Я тогда, помню, ездил в Синдзюку за лекарством.

— Я продолжал писать, несмотря ни на что. И когда уже стал виден конец и мне показалось, что все наши беды позади, умерла о-Кику. Вот тогда я окончательно потерял голову. Горе — это не то слово… Будто вихрь унес моих детей! — вырвалось у Санкити.

В Токио жена Санкити родила первого мальчика. Его назвали Танэо.

Отдав малыша молоденькой служанке, о-Юки пришла послушать, о чем говорят мужчины.

— Сколько вам пришлось пережить, тетушка! — тихо проговорил Сёта. — Мать мне писала из деревни о вашем горе.

— Когда умерла Кийтян, у меня точно сердце из груди вынули, — сказала о-Юки.

— А тут на днях к нам ворвалась какая-то противная особа, — перевел Санкити разговор на другое. — В черных хакама, подстрижена коротко. Еще с порога принялась с грозным видом читать нам проповедь. Потом осыпала о-Юки упреками и исчезла,

— Оказалось, что это родственница нашего хозяина, — объяснила о-Юки. — Она заявила, что мы забыли о боге, поэтому несчастья и преследуют нас. Вера у нас слабая… Здесь люди очень религиозны.

В глазах у Санкити появилось беспокойство. Он встал, прошел в другую комнату. Там у столба, поддерживающего потолок, играла с лентами о-Фуса. Санкити подошел к ней, потрогал рукой ее лоб, посмотрел на нее внимательно и вернулся к себе.

Кто-то робко постучал в решетчатую дверь.

— Это подружка Кийтян, — сказала о-Юки и пошла в прихожую.

— Дай ей конфет, — крикнул вслед Санкити.

О-Юки открыла дверцу божницы в средней комнате и вынула сласти, лежавшие у свежей деревянной таблички с именем почившей. Девочка поблагодарила и убежала, а о-Юки еще долго слушала дробный стук маленьких гэта.

Потом пришла девушка в хакама, какие носят студенты. Это была дочь Морихико, о-Нобу, приехавшая в Токио учиться. Она жила у дяди и ездила в школу на трамвае.

— Добрый день, братец, — приветствовала она Сёта. Они были двоюродными, и о-Нобу называла Сёта братцем.

О-Юки каждый день ходила на могилки детей, благо храм был недалеко. И сегодня она отправилась туда, взяв с собой о-Нобу. Санкити и Сёта остались одни. Они долго еще беседовали полулежа, с удовольствием вытянув ноги.

За все время разговора Сёта ни разу не вспомнил об отце. Но когда говорить уже, казалось, было не о чем, неожиданно обронил:

— А я в конце концов узнал, где отец.

О Тацуо долго не было никаких вестей, и Санкити даже вздрогнул от неожиданности.

— На днях из Кобэ приехал господин У. и пожелал со мной увидеться. — Сёта понизил голос. — Он говорит, что отец работает там учителем. Заработанного ему хватает только на пропитание… А я-то думал, что он, бросив дело своих предков и уйдя от семьи, займется чем-нибудь гораздо более солидным…

— Интересно, что сталось с той молоденькой гейшей? Помнишь, которую Тацуо-сан выкупил и увез?

— Ну, это уже дело прошлое.

— Вот, значит, как все обернулось!

— И еще господин У. сказал, что, мол, отец заслуживает сочувствия и нехорошо оставлять его в одиночестве. Он прибавил, что попробует уговорить его написать домой.

— Вот как? Значит, ты решил переписываться с отцом?

— Никогда! — Глаза Сёта заблестели. — Да у меня и повода нет писать. И отцу, пожалуй, не следует этого делать. Не знаю, захочет ли кто-нибудь ответить ему: ведь он так подло поступил со своими служащими. Теперь ему, небось, и вспомнить стыдно. Мне только маму жалко… Она-то могла бы ему написать, хотя бы тайно. Собственно говоря, господин У. предлагает себя в посредники.

Рассказ племянника перенес Санкити на берега шумливой реки Кисо. Старый дом Хасимото, каким он видел его в последний раз, предстал перед Санкити, как наяву.

— Да, как все изменилось… Тацуо-сан, верно, ничего не знает ни о тебе, ни о твоей супруге. Помнишь, я приезжал к вам погостить? Тогда он работал не покладая рук и весь был в заботах о семье. А мы с тобой частенько сиживали в вашей просторной гостиной и болтали о всякой всячине. Я до сих пор так ясно все помню, как будто это было вчера.

— А для меня та жизнь как далекий сон, — усмехнулся Сёта. — А знаете, дядя, странная все-таки моя семья. Все мужчины из поколения в поколение уходят в молодые годы из дому. Дедушка, потом — отец…

— Да, это верно. Отец твой в молодости, не спросясь, ушел из дому учиться…

— И я, наверно, такой же. Та же в жилах дурная кровь, — заметил Сёта. Он хотел улыбнуться, но улыбка не получилась: воспоминание о трагической смерти деда, о бегстве отца потушило ее.

Выглянуло солнце, и в его лучах заблестели только что распустившиеся цветы олив. Торопливыми шагами вошла в дом о-Юки, вместе с племянницей вернувшаяся с кладбища. Из широкого рукава кимоно она вынула подарок дочке — разноцветные шерстяные нитки, с которыми Футтян любила играть. О-Юки купила их в галантерейной лавочке по дороге домой.

— Простите, что мы так поздно. Никак не могли уйти от могилки Кийтян. Наплакались вдоволь, — сказала о-Юки и поспешила на кухню готовить ужин.

Когда бы Сёта ни приходил прежде к дяде, тот, вечно занятый своей книгой, не мог много беседовать с племянником. Теперь Санкити был свободен, о чем только не переговорили они сегодня. В ожидании ужина перешли в маленькую гостиную с окнами в сад. Мимо дома возвращались с поля крестьяне с мотыгами на плечах, батраки хозяина, ездившие в город. Санкити стоял у окна и угрюмо смотрел на улицу,

— Ты знаешь, — проговорил он, — по вечерам такая тоска вдруг подступает к сердцу.

— А мне что тогда говорить при моих-то обстоятельствах, — отозвался Сёта. — Но зато душа, пережив такие минуты, добреет.

Снаружи смеркалось. В углах комнаты сгущались тени, в одном из них, в стене, было прорезано окошечко для вентиляции. Бледный, усталый луч света падал украдкой на маленькие сёдзи. Сёта, не отрываясь, следил за его игрой.

О-Юки принесла ужин, который она сама приготовила для гостя. По лицу Сёта было видно, что он хочет сказать еще что-то, но не решается. Наконец он через силу проговорил:

— У меня к вам просьба, дядя.

Сёта нужны были деньги. Он и раньше одалживал у дяди то пять иен, то десять. А однажды даже взял довольно крупную сумму для поездки на Карафуто.

— Тебе сейчас трудно приходится? — Санкити посмотрел на Сёта. — Может, попросить, чтобы прислали немного продуктов из деревни?

— Я не хотел бы сейчас туда писать, — уныло покачал головой Сёта. — Там дело начинает налаживаться, молодые служащие все народ деловой, серьезный. Мне не хотелось бы, чтобы они плохо подумали о хозяине.

Санкити стало жаль племянника, ему захотелось подбодрить его. Он положил перед ним небольшую сумму и не стал допытываться, на что пойдут эти деньги.

Вскоре Сёта уехал. О-Юки, вымыв посуду и убрав на кухне, вошла в гостиную и стала рядом с мужем под висячей лампой.

— Сёта-сан все еще ничего не делает?

— Никак не найдет занятия по душе. То, помнишь, хотел торговать углем, то надумал в Китай ехать. И каждый раз что-нибудь новое… Он хочет найти такое дело, чтобы, как говорится, развернуться вовсю… Я считаю, что он мог бы заняться аптекарским делом, но…

На этом разговор оборвался. Супруги пошли посмотреть, что делает Футтян.

Вот уже много дней подряд у о-Фуса был жар. Девочке устроили постель в комнате, выходившей в сад. У изголовья о-Юки поставила столик с лекарствами. Принесла в комнату мяч, ракушки, кошелек с шерстяными нитками и другие любимые игрушки дочери. О-Фуса вела себя неспокойно: то садилась, то ложилась опять, то даже вставала.

Вернувшись однажды с покупками из города, Санкити пошел к дочери. Услышав, что вернулся отец, о-Фуса в ночном халатике уселась на постели. Глаза у нее были скучные: ей тоже хотелось поиграть с соседскими девочками, которые весело шумели возле дома.

— А я тебе подарок привез, Футтян! — Санкити протянул дочери красивые разноцветные ленты. Еще он купил пакетик сухого молока — девочка ничего не ела, может, она хоть молочного киселя выпьет.

— Видишь, как папа любит тебя. Какие красивые ленты купил он дочке, — подошла к постельке о-Юки и завязала Футтян бант.

— Футтян что-нибудь ела? — спросил Санкити жену.

— В обед только чуть-чуть рисовой каши. Молоко не пьет, говорит, что не хочет. Совсем ничего не ест — вот горе-то.

— Футтян, ты должна слушаться врача, тогда сразу поправишься. А папа купит тебе новое кимоно. И ты будешь очень красивая.

О-Фуса слабо кивнула головой. И опять легла,

— Папа тоже очень устал! — Санкити прилег рядом. — Когда не стало Кийтян, как все у нас в доме поскучнело. Помнишь, я работаю, а вы обе сидите рядышком за столом. Я спрошу, бывало: «Кого вы любите больше, папу или маму?» — ты, Футтян, сразу отвечала: «Папу», а Кийтян подумает, подумает и говорит: «И папу, и маму одинаково». Большим дипломатом была Кийтян.

— Кто из них больше дипломат — неизвестно, — грустно улыбнулась о-Юки.

Чтобы развлечь Футтян, Санкити обычно принимался что-нибудь рассказывать. Вот и сейчас он стал вспоминать, какую хорошую песенку про зайца пела о-Фуса, когда они жили в деревне, Какие интересные истории про лягушек рассказывала служанка, та самая, которую о-Юки часто бранила за сонливость, И в ушах Санкити как наяву зазвучали громкие весенние трели лягушек. Его вдруг потянуло в деревню: семь лет каждую весну он слушал у ручья эти лягушачьи концерты под стук мельничного колеса. Перед глазами его возник пологий склон холма, возделанные поля, террасами спускавшиеся вниз и перегороженные низкими каменными оградами. Желая развеселить дочку, он тоненьким голосом заквакал.

— Не надо, папочка, — сказала о-Фуса, глядя на отца. Губы ее тронула слабая улыбка.

— Посмотри-ка, Футтян, что тебе мама приготовила. Попей немножечко.

О-Юки заварила жидкий молочный кисель в чайной чашке и дала о-Фуса. Девочка слегка пригубила ароматное питье.

В этот вечер у Футтян был кризис. И состояние ее резко ухудшилось. Лихорадка стала сильнее, к ночи температура еще поднялась.

— Совсем плохо дело! — Санкити посмотрел на о-Юки, в глазах его был ужас. — Мы во что бы то ни стало должны спасти о-Фуса, хотя бы ее! — Почти мистический страх охватил Санкити. Этой ночью ни он, ни о-Юки не могли сомкнуть глаз.

На другой день они повезли о-Фуса в больницу, Поддерживая за плечи дрожавшую в ознобе девочку, о-Юки сняла с нее ночной халатик и надела нарядное кимоно, в котором Футтян приехала из деревни.

— Она вся горит! — прошептала о-Юки. Санкити осторожно прикоснулся рукой к худенькому плечику ребенка. О-Фуса пылала огнем.

— Мы поедем в больницу, там тебя посмотрит врач. Не бойся, ты ведь у нас умница! — ласково приговаривал Санкити.

— Мамочка, сделай мне, пожалуйста, челку, — попросила о-Фуса.

Мать начесала ей волосы на лоб, остальные перехватила на затылке лентой.

Пришли рикши. Первой села о-Юки. Санкити вынес дочь на руках и бережно передал ее жене. Служанка с грудным Танэо поехала следом,

— Нобу, — обратился Санкити к племяннице, — я тоже поеду. Прошу тебя, побудь дома, пока я вернусь.

Санкити поспешно вышел из дому. Он решил ехать трамваем.

Весь день родственники и жившие поблизости друзья приходили к о-Нобу справиться о здоровье о-Фуса.

— Тебе, Нобутян, наверное, скучно одной! — посочувствовала соседка — учительница начальной школы, проходя мимо окон.

Доктор, посмотревший о-Фуса, сказал, что состояние девочки крайне тяжелое, и не только о-Юки, но и Санкити не покидали больницы. В доме Санкити ночевал Морихико. Утром он возвращался к себе в гостиницу.

В комнатах было очень тихо. У соседей на дворах громко кудахтали куры. Кудахтанье слышалось через дорогу и разносилось далеко в неподвижном вечернем воздухе.

Высокий плотный человек в коротком кимоно, хакама и элегантной шляпе остановился перед воротами. Это был Морихико — отец о-Нобу. Уже больше недели о-Фуса была в больнице. Сегодня Морихико не был на службе, а ездил проведать ее и поэтому приехал раньше обычного.

— А, папа, — выбежала ему навстречу о-Нобу. Морихико, покинув родные места, долгие годы жил один в гостинице. Ему редко удавалось побыть с дочерью. Войдя в дом, он стал рассказывать о Футтян, потом спросил, как управляется с делами о-Нобу. Слушая дочь, он отмечал про себя, что в ее речи еще проскальзывают словечки, которые она привезла из своих мест. В этом не было ничего удивительного, ведь о-Нобу не так давно жила в Токио.

— Ну, а как твоя голова? Дядя сказал мне, что ты плохо себя чувствуешь, и хорошо бы тебе отдохнуть от ученья. Что же ты молчала сама? Или страшинка какая в тебе сидит?

Непроизвольно Морихико и сам заговорил, как говорили в его родных местах. Морихико был рад случаю сделать дочери наставление. Степенно, неторопливо, как и подобает главе старинного семейства, Морихико перечислил ей главные добродетели человека: терпение, бережливость, человеколюбие и прилежание. О-Нобу, давно не разговаривавшая с отцом, слушала его застенчиво.

— А я и забыл, что конфеты тебе принес, — спохватился Морихико и, засмеявшись, достал из рукава кимоно бумажный кулек. Затем огляделся вокруг и сказал: — Чем только они в этом доме дышат! Санкити весь день трубкой дымит. А вентиляции нет никакой. Я у себя каждый вечер перед сном открываю окна. Ложусь спать, только когда хорошо проветрится комната. Я ни за что не усну, если в доме накурено.

Он попросил нож и вырезал в каждой комнате в верхней части сёдзи небольшое квадратное отверстие.

— Ну, мне пора идти, Нобу!

— Ты уже уходишь, папа?

— Да. Сегодня дядя приедет домой, он мне говорил, так что ты не будешь одна. А меня ждут дела. Но я еще не раз приду сюда ночевать.

Когда Санкити приехал вечером из больницы, о-Нобу рассказала ему, что отец заходил к ней, но снова ушел и ночевать не придет.

Санкити вышел на веранду и, увидав соседку, живущую напротив, поздоровался с ней.

— О, Коидзуми-сан, вы сегодня будете ночевать дома? — отозвалась учительница. Стукнув решетчатой дверью, она вышла из дому, обогнула бамбуковую изгородь со стороны колодца и через садик подошла к веранде. Она была уже не первой молодости, сын ее ходил в среднюю школу. Всегда очень вежливая, она говорила, отчетливо произнося слова, но в ее разговоре было что-то провинциальное.

— Как себя чувствует маленькая о-Фуса? Она так плохо выглядела, когда я навещала ее в последний раз. Мне было очень больно смотреть, как она страдает.

Санкити коротко рассказал о состоянии дочери и со вздохом заключил, что надежды на благополучный исход, кажется, нет.

О-Нобу тоже вышла на веранду узнать о здоровье сестры.

— Если будет совсем плохо, из больницы дадут телеграмму, — добавил Санкити. — Мне обещал врач, я очень просил его. Я приехал всего на один день по делам.

— И что это у вас такое с детьми… Мать нашего хозяина говорит, что вы, верно, с дурной стороны приехали сюда… Я, конечно, в это не верю. Но ведь за какой-нибудь год все три девочки… Не могу я этого понять, сколько ни думаю.

— Мне говорили, — сочувственно продолжала она, — что девочка на всю больницу кричала: «Мамочка, мамочка!» Каково это слышать матери…

— Да, целую неделю она все звала и звала мать, — ответил Санкити. — А теперь и голосок ослабел.

Учительница ушла домой, когда далекая полоса неба между соломенной крышей хозяйского дома и темной хвоей сосен окрасилась в яркий желтый цвет. Санкити вышел в сад. Он беспокойно шагал взад и вперед.

— Я всю эту неделю почти ни одной ночи не спал. Сегодня я в больницу не поеду. Приготовь мне постель здесь, я лягу пораньше. Если у тебя болит голова, ложись и ты скорее.

Санкити лег рано, но уснуть не мог. Каждый миг могли прийти с телеграммой. Раздражал особый больничный запах, въевшийся в кожу. Этот запах незаметно вернул его мысли к о-Фуса… Лампа… Кровать… Над изголовьем для защиты от света натянут кусок черной материи. Возле о-Фуса сидят жена и сиделка. Рядом служанка с Танэо на руках. Сестра в белом халате то входит в комнату, то выходит. О-Фуса, напрягая последние силы, которые еще есть в ее детском тельце, кричит, кричит так, что кажется, лопнет ее маленькая головка… Вконец измученный, Санкити уснул, будто провалившись в глубокую черную яму.

На другой день Санкити все утро провел дома, а днем о-Нобу опять осталась одна.

— Хорошо, конечно, — сказал Санкити, уходя, — когда можешь не отходя сидеть подле ребенка, как твоя те-

тушка. А мне надо заботиться о деньгах. Кто-то должен кормить семью…

Вернувшись, он опять повалился на постель, как убитый.

«Мамочка!» — услышал Санкити во сне и очнулся. Было уже поздно. Поужинав, Санкити поговорил немного с о-Нобу о дочке и опять лег. Он не знал, сколько времени проспал. В соседней комнате ровно дышала племянница. Он лежал неподвижно, а в ушах его непрестанно звенело: «Мама, мама, ма-мочка-а-а!» Этот раздирающий душу крик ни на секунду не затихал, пронзая острой болью мозг и сердце.

Как сквозь сон, услыхал он стук в ворота.

— Коидзуми-сан, телеграмма!

Санкити не помня себя вскочил. Открыл дверь, взял телеграмму. Она была из больницы: «Пульс очень плохой, приезжай немедленно». Санкити пошел будить племянницу. О-Нобу что-то пробормотала и опять уснула.

— Вставай, телеграмма из больницы!

— Это, оказывается, на самом деле, — сказала о-Нобу, приподнявшись в постели и протирая заспанные глаза. — А я думала, это мне снится.

— Я должен немедленно ехать. Мне жалко тебя поднимать. Но делать нечего. Сходи, пожалуйста, за рикшей.

Санкити вышел из дому и стал ждать. Трамваи еще ходили. Был праздник Инари, бога урожая. Небо над Синдзюку светилось. Где-то вдалеке лаяли собаки. Прибежал рикша. Санкити решил доехать до Синдзюку и там пересесть на трамвай.

— Не бойся тут одна! — сказал он племяннице и сел в коляску.

О-Нобу вошла в дом, заперла двери и легла в остывшую постель. В ее маленькой голове еще долго бродили разные мысли. Ее пробирала дрожь. Она никак не могла уснуть. По деревянной крыше застучал дождь…

Перед домом остановился рикша. Из коляски выпрыгнул Сёта. Он толкнул калитку.

— Нобутян, все вернулись! — позвал Сёта, открыв решетчатую входную дверь.

О-Нобу услышала его голос, вскочила с постели и выбежала из комнаты. Вместе с Сёта приехал Морихико.

— И о-Фуса тоже?

— Да, сегодня утром… На рассвете перестала дышать. Сейчас все подъедут.

Скоро перед домом остановились три коляски. О-Юки с младенцем на руках вошла в дом, в котором она не была почти две недели. Служанка внесла вещи. За ней появилась о-Сюн, дочь старшего брата Коидзуми.

Коляска, в которой сидел Санкити, подкатила последней. На залитой солнцем улице собралось много народу, девочки — подружки о-Фуса — смотрели во все глаза и перешептывались. Коляска с черным верхом остановилась.

— Дядя, помочь вам? — подошел Сёта. О-Фуса, обернутая в светло-коричневую шаль, лежала на руках Санкити. Санкити сошел с коляски и понес ее в дом.

В углу средней комнаты, где находилась буддийская божница, приготовили постель и положили на нее уже остывшее тело девочки. Лицо ее было прикрыто белой материей. Все собрались вокруг.

— А она, оказывается, большая! Надо, наверное, согнуть колени.

— Не надо. Она ведь ребенок. Поместится и так, — заметил Сёта.

— Пожалуй, все-таки лучше согнуть, — сказал Санкити и подошел к дочери. Ножки о-Фуса уже окоченели. Санкити с трудом согнул их. О-Сюн и о-Нобу поставили у изголовья цветы. Из школьного общежития приехала о-Ай, младшая сестра о-Юки. Она обняла о-Юки, и обе заплакали. В полдень пришла соседка-учительница, взглянуть на умершего ребенка.

— Не знаю, в каких словах выразить свое сочувствие… Коидзуми-сан — мужчина, ему все-таки легче. Мне очень, очень вас жалко, — сказала она.

Высокая температура у Футтян была не из-за живота, как сначала говорили врачи. У нее был менингит. О-Юки, глотая слезы, рассказывала учительнице, как болела дочь. Та успокаивала ее, говоря, что лучше уж умереть, чем жить всю жизнь без разума.

Санкити стоял, прислонившись к стене возле окна, и глядел на слабо желтевший в дневном свете огонек свечи.

— Дядя, вы очень устали? — подошел к нему Сёта.

— Очень. Всю первую неделю я почти не спал. Я верил, что можно спасти ее. А последние дни я тоже не смыкал глаз — понимал, что все кончено, Футтян не вернется домой. Я был как во сне. Стоило коснуться подушки, и я буквально терял сознание.

— Иногда я жалею, что у Тоёсэ нет детей… Но, поглядев на ваши страдания, я теперь думаю, что даже лучше, что их нет.

— Дай мне, Сёта-сан, папиросу, если есть.

Сёта пошарил в рукаве кимоно. Санкити с удовольствием затянулся и выпустил струю дыма. В доме царила суматоха — готовились к похоронам, приходили люди выразить соболезнование. Санкити выполнял механически, что от него требовалось.

В день похорон все родственники собрались возле маленького гроба. Пришел и Наоки: когда-то Санкити жил в его семье. Наоки окончил среднюю школу и служил сейчас в одной компании.

Пришла и о-Сюн.

— Дядюшка, мой папа хотел сегодня быть у вас, но его задержали дела, и вместо него пришла я, — сказала она, намекая на то, что ее отец Минору стыдится выходить из дому.

О-Ай пришла в длинных лиловых хакама. Войдя в комнату, она обвела взглядом родственников. Самым старшим был здесь Морихико. «Как быстро поднимается молодняк», — говорило его лицо, когда он смотрел то на о-Сюн, уже перешедшую в старший класс, то на свою дочь о-Нобу, то на о-Ай в дорогом платье.

Сёта принес много цветов. Их положили вокруг головы о-Фуса, которая, казалось, спала.

— О-Юки, давай положим Футтян ее игрушки, — сказал Санкити.

— Конечно, — поддержал Сёта, — они ведь станут напоминать о ней. И вам будет тяжело. — Он принес мяч, кошелек, другие игрушки и разложил их по углам гроба.

— Футтян очень любила шерстяные нитки. Уже глаз не могла раскрыть, а все говорила о них.

О-Юки достала нитки, которые она купила дочери и не успела отдать.

— Положите их тоже, Сёта-сан.

Все было готово. Гроб вынесли из дому, и печальная процессия двинулась на кладбище, где уже лежали две сестры Футтян. О-Юки вышла за ворота и провожала ее взглядом до тех пор, пока маленький гроб не исчез из виду.

— Вот и нет о-Фуса.

О-Юки стояла у ярко зеленевшей изгороди из китайского боярышника. Слезы текли по ее лицу. Потом она вернулась в дом и долго плакала.

Книга Санкити, начатая в провинции и завершенная уже в Токио, вызвала много толков. В доме стали бывать гости. Но большую часть времени дом стоял тихим, как вымерший. Ворота весь день были на запоре.

Санкити не мог спокойно говорить о детях. Глаза его, казалось, постоянно вопрошали: почему все его усилия сделать счастливой свою семью оборачиваются против него бедой? «Там трое моих детей», — мысль эта не раз несла его ноги в сторону кладбища.

По обеим сторонам дороги, ведущей на кладбище, густо зеленела молодая поросль. Солнце заливало землю ярким светом, а он видел на всем тень той грусти, которую испытывал сам. Он не шел к маленьким холмикам, он не мог туда идти, не мог видеть рядом три могилки. Он доходил до храма. Кровь приливала к голове, начиналось головокружение, и он чуть не падал. Побродив вокруг храма, он возвращался домой.

— Каменный ты! На могилы к детям не сходишь, — говорила ему о-Юки.

Когда собирались гости, разговор непременно заходил о детях; душа у Санкити начинала ныть, но он слушал и не мог оторваться.

О-Юки, сидя возле мужа и кормя грудью Танэо, рассказывала племяннице:

— Когда Сигэтян умерла, Футтян ничего еще не понимала. Но когда не стало Кийтян, она уже, видно, что-то поняла. Помнишь, как она плакала?

— Помню, — ответила о-Нобу. — Я все время Футтян как живую вижу.

— Да, девочки тогда еще ничего не понимали. Сигэтян уже не дышала. Я говорю им: «Смотрите, наша Сигэтян стала ангелом». Футтян и Кийтян стали приплясывать вокруг гроба и приговаривать с беззаботным видом: «Умерла! Умерла!» Потом подошли к ней, встали на цыпочки и давай дуть на нее.

— Правда?

— Да. Я потом их часто водила на могилку Сигэтян. Рвала им тутовые ягоды. Я им сказала, что это дерево — наша Сигэтян. Уходя, они всегда говорили ей: «Дай нам, пожалуйста, твоих ягод, Сигэтян», — благодарили ее. И ели ягоды. Ты знаешь это тутовое дерево, высокое такое, за могилкой. Как придем туда, они и просят: «Мамочка, сорви нам ягодок Сигэтян».

— Давай же говорить о другом, — прерывал ее Санкити. Он всегда прерывал ее, когда она заговаривала о детях.

— Танэтян, — ласково позвала о-Нобу.

— Почему он у нас такой худенький? — внимательно посмотрев на сына, спросила о-Юки.

Санкити взглянул на Танэо боязливым, каким-то затравленным взглядом. Потом глаза Санкити и о-Юки встретились, и в сердцах у них шевельнулся страх: «Неужели и Танэо не станет?..» Видевшие смерть трех дочерей, они опасливо оглядывали тщедушное тельце сына. Тревожная мысль не давала покоя, здоров ли он, правильно ли он растет?

Брызнули яркие солнечные лучи. Чуть влажная земля в саду засияла красноватой медью. Оливковые деревья легли на землю четкими тенями. Санкити взял шляпу, сказав, что идет прогуляться.

— Теперь уж от Сигэтян одни косточки остались, наверное, — сказала о-Юки и вздохнула. С младенцем на руках она вышла на веранду. Солнечные лучи то ярко сверкали, то бледнели. О-Нобу сошла в сад. Она запела песню о фиалке. Эту песенку часто пели сестренки, играя вдвоем у дома. О-Юки тихо подпевала и смотрела в сад так, будто искала, где там распевают ее дети.

Санкити вернулся вечером угрюмый, осунувшийся.

— Я чувствую, что схожу с ума. Я поеду, пожалуй, отдохнуть на взморье, — сказал он домашним. В тот же вечер он собрался. Его друг Макино не раз звал его к себе, но Санкити решил поехать туда, где его никто не знает. Ему надо было забыться. Ранним утром следующего дня он уехал на взморье и остановился там в курортной гостинице.

— Вот тебе раз! Дядя Санкити вернулся! — воскликнула о-Нобу, стоя через несколько дней в саду у крыльца.

Получив телеграмму о смерти бабушки о-Юки, Санкити тут же приехал домой, пожив на взморье всего неделю.

— Танэтян, смотри, кто вернулся! — О-Юки с сыном на руках вышла встречать мужа. — Хорошо, что ты приехал. Я так беспокоилась о тебе.

— A-а, вот почему Морихико в телеграмме справлялся о моем здоровье. А я, признаться, удивился. Но, знаешь, и я очень беспокоился о тебе. Ну, а что с бабушкой случилось?

Заговорив о бабушке о-Юки, Санкити вспомнил всю большую семью Нагура.

Две внучки уже давно жили отдельно. Но были и еще внуки и правнуки. Из всех одна о-Юки жила вдали от родного дома. Ей очень хотелось быть на похоронах бабушки. Чтобы о-Юки было легче с ребенком, Санкити решил отправить с ней и служанку.

— Ну вот, теперь ты у нас путешественница, — сказал Санкити. — Конечно, было бы лучше поехать после того, как выйдет книга. Ну да как-нибудь соберем тебя. Надо всем купить подарки.

О-Юки стала считать, сколько у нее сестер и племянниц.

— Не нужно никаких подарков, — махнула она рукой. — Если везти всем, то понадобится целый вагон.

О-Юки ехала к родным после долгой разлуки, и Санкити не мог отпустить жену с пустыми руками. Он поехал в город достать денег и купить подарки. Когда он вернулся, приготовления к отъезду были в разгаре.

О-Юки собиралась ехать в родной дом, и чувства ее пришли в волнение. Многие годы прожила она с мужем, они видели вместе и радость и горе. И вот теперь, после долгой разлуки, она едет к матери с отцом, увидит сестер и подруг, первый раз расстанется с мужем… Сверкающие на солнце паруса, трепет волн, крики чаек… Но не одно только море будило дорогие воспоминания. Она скоро увидит того, кому когда-то отдала сердце. Какой он стал, Цутому, муж младшей сестры?

На другое утро пришел Сёта.

— Вы едете на родину, тетушка?.. То-то я вижу, какая у вас суматоха, — сказал он. По всему дому валялись дорожные вещи, детские кимоно, свертки.

— Извините меня, Сёта-сан, за такой беспорядок, — вместо приветствия сказала о-Юки, завязывая оби.

— А где мальчик? — спросил Санкити. Служанка внесла спящего Танэо. — Береги его в дороге, глаз не спускай.

— Мирно как спит, — заметил Сёта.

— Каждый день ставим ему клизму. Сам никак не может сходить… А вообще мальчишка спокойный. Дашь ему игрушку, он и играет себе. Капризничает редко. И засыпает хорошо. Но он гораздо слабее девочек,

— Ну, деревенский воздух пойдет ему на пользу.

— Вот и я так думаю. Они проживут там все лето.

— Конечно, тетушке нелегко будет одной путешествовать.

Слушая разговор мужчин, о-Юки натягивала на ноги белые таби.

— Мне не так долго ехать. А вот как тут Санкити будет без меня управляться? Я попрошу о-Сюн пожить у нас.

Все было готово к отъезду. О-Юки с мужем и Сёта сели на прощанье выпить по чашке чаю.

— Пусть и Танэтян попьет! — О-Юки достала грудь, и ребенок жадно захватил ротиком темный сосок. О-Нобу побежала за рикшей.

Санкити попросил племянника остаться, а сам поехал проводить жену до Синдзюку. Вернувшись домой и увидев озабоченное лицо Сёта, он тотчас понял, что у того к нему дело.

— Да ты, Сёта, верно, и не завтракал еще?

— Нет, сегодня я позавтракал рано.

— Вот чудеса!

— Вы, дядюшка, хотите сказать, что я соня? Это, конечно, верно, но сегодня, как ни странно, я поднялся ни свет ни заря. И все утро размышлял, сидя у себя в комнате… Ведь уже больше года я болтаюсь без дела.

Сёта, скрывая неловкость, засмеялся и сказал, что наконец-то и для него блеснул луч света. Он искоса взглянул на дядю, как тот примет его слова, помялся немного. И объяснил: единственное, что осталось ему, — это Кабу-то-тё^9. Он много думал и решил попробовать занятие биржевого маклера.

Санкити слушал так, как будто ему рассказывали начало авантюрного романа.

— Но послушай-ка, — прервал он племянника. — Ведь не ты один жаждешь разбогатеть чудодейственным способом. И твой отец, и Минору мечтали об этом, не так ли? Таких людей очень много. А разбогатеть-то не так легко. И Кабуто-тё еще не означает путь к богатству.

— Дядя Минору и я — люди разных эпох, — энергично сказал Сёта.

— Я не знаток по части финансов, но скажу тебе вот что: займись-ка ты лучше торговлей. Да возьмись как следует, а уж потом, когда капитал появится, и на биржу можно. Всему свой черед. Посмотри на старшего Нагура. Он начал с совсем крошечного дела. И постепенно стал состоятельным человеком. А вы мечтаете разбогатеть в один миг. Ведь этим тебя привлекает биржа?

— Не стану отрицать, этим. Но биржа — серьезное дело. И я отнюдь не собираюсь начать и тут же бросить. Я готов быть простым клерком и уверен, что скоро продвинусь. Я буду дневать и ночевать на Кабуто-тё.

— Если твое решение твердо, то делай по-своему. Ты же знаешь мое правило: каждый делает, что хочет.

— Мне так приятно слышать эти слова, дядя. Я, правда, не знаю еще, как к этому отнесется дядя Морихико…

Такой уж у Сёта был характер, что, приезжая к Санкити, он начинал смотреть на мир его глазами, а разговаривая с Морихико, судил обо всем, как старший дядя.

Муж учительницы, соседки Санкити, был большой дока в делах Кабуто-тё. Сёта попросил дядю поговорить с ним и получить рекомендацию.

Племянник уехал, оставив дядю в некотором смущении. «Неужели он это серьезно?» — спрашивал себя Санкити. Тем не менее он решил помочь Сёта и узнать все, что можно. Вечером он вышел в сад, обогнул дом учительницы и оказался возле скамьи с карликовыми деревцами. Хозяйский сад вплотную подступал к дому учительницы. Ее сын, ученик средней школы, сидел на трехногом стуле и усердно рисовал с натуры. Муж учительницы служил в свое время чиновником, а сейчас обосновался на Кабуто-тё. Он был хозяином солидной конторы.

Санкити подошел к дому и оказался перед пожилым мужчиной, что-то делавшим у себя на веранде. Вид его вызывал желание называть его папашей.

— Ну что ж, постараюсь чем-нибудь помочь, — выслушав Санкити, приветливо сказал муж учительницы. — Я слышал немного о Хасимото-сан и как-то имел удовольствие видеть его. Ему сколько лет?

— Он моложе меня на три года.

— Гм, он еще совсем молод. В расцвете сил, можно сказать. А что он за человек? Каков у него характер?

— Как вам сказать? Сейчас он не устроен. Но вообще любит жить на широкую ногу.

— Это в порядке вещей. Раз он хочет стать биржевым маклером, так оно и должно быть. Я вас попрошу, пришлите мне, так сказать, его краткое досье. Я наведу необходимые справки, узнаю, есть ли что-нибудь подходящее.

Вернувшись к себе, Санкити сразу же написал Сёта. В доме были только он и племянница о-Нобу.

О-Нобу вошла к дяде и заговорила о тех, кто сейчас был в пути.

— Тетя, верно, уже далеко.

— Если б не смерть ее бабушки, то она, конечно, не уехала бы и не оставила нас одних. Но вообще-то ей нужно было поехать, переменить обстановку, — заключил Санкити.

Он и сам хотел бы уехать куда-нибудь, чтобы забыться и не думать все время о детях.

2

Наступила пора летних каникул, и о-Сюн приехала к дяде. Она взяла с собой и младшую сестру о-Цуру. По другую сторону улицы, как раз против дома, над изгородями крестьянских домиков, возвышались раскидистые кроны мирт. Горячие, алые, печальные цветы склонялись над улицей. О-Сюн с сестрой открыли решетчатую дверь и вошли в дом.

— Ой, сестрица о-Сюн! — чуть не прыгала от радости о-Нобу.

Услышав имя о-Сюн, из комнаты вышел Санкити.

— Как вы здесь управляетесь? Дядюшка, мы должны были приехать к вам на помощь гораздо раньше, — сказала о-Сюн, — но столько было дел перед концом занятий! Нобутян, должно быть, трудно пришлось одной.

— Как хорошо, что и Цутян приехала! — радостно воскликнула о-Нобу.

— У нее тоже каникулы. Вот мы и приехали вместе.

— У Цутян скоро начнутся занятия? — спросил Санкити.

— Да, у нее короткие каникулы… Папа кланяется вам.

— Как я рада, что сестрица о-Сюн приехала! — повторила о-Нобу.

О-Сюн и о-Цуру после долгой разлуки наконец-то снова жили вместе с отцом. Благодаря помощи братьев семья Минору сводила концы с концами — о-Кура была хорошая хозяйка. Когда Санкити, женившись, переезжал в собственное жилище, о-Сюн была еще почти ребенок, она заканчивала тогда начальную школу. А теперь это была красивая девушка и совсем уже взрослая: она приехала к дяде вести в отсутствие о-Юки его хозяйство.

— Цутян, пойди в сад, погуляй, — сказала о-Сюн.

— Цутян стала совсем большая!

— Да, она выросла из всех своих кимоно. Растет не по дням, а по часам.

O-Цуру засмеялась и смущенно убежала в сад.

— Сюн, а что поделывает твой отец?

— Пока ничего… Встает он каждый день очень рано. «До сих пор я приносил семье одни несчастья, — сказал он, когда вернулся. — Теперь вы меня не узнаете». Встав еще до зари, он разжигает огонь, греет воду в котле… Говорит, что рано вставать стало у него привычкой. Мама просыпается, а все домашние дела уже сделаны, даже суп из мисо сварен.

— А все-таки, если подумать, его очень жалко.

— Пока матушка была одна, мы совсем забросили дом, никакого порядка не было. А папа вернулся, и незаметно все наладилось. Просто удивительно.

Из сада донесся громкий смех: о-Цуру поскользнулась и упала. О-Нобу подбежала к ней. О-Сюн улыбнулась и тоже пошла в сад почистить запачкавшееся кимоно младшей сестры.

В этот вечер в доме Санкити зазвучали песни. Девочки собрались вместе коротать чудесный летний вечер. Санкити лежал один в темной комнате, выходившей в сад: его приятно обвевал прохладный ночной ветерок. Он сказал, что свет ему не нужен. Лампа горела только в комнате, где сидели сестры. Ее пламя освещало легкое белое кимоно о-Цуру и светло-красное оби о-Сюн.

— Цутян, спой и станцуй что-нибудь дяде, — попросила о-Сюн.

— Что бы такое спеть, — задумалась о-Цуру. — Может, «Черепаха, слушай»?

— Или «Про Урасима».

Девочки, нежные, юные, как молодая травка, выросли на трухлявых развалинах старого дома Коидзуми… Старшие запели. О-Цуру, поправив ленту в косе и разгладив складки короткого кимоно, встала и в такт песне пошла танцевать по комнатам.

— Ловко, ловко. Придется тебя наградить чем-нибудь, — похвалил ее Санкити.

— Ну, хватит, Цутян, — останавливала девочку старшая сестра, но о-Цуру увлеклась и долго еще танцевала.

Утром о-Цуру уехала. А на кухне с этого дня все время раздавался молодой смех. Несколько дней подряд то шел дождь, то прояснялось, потом снова стало припекать с самого утра.

Однажды о-Сюн притащила к колодцу лохань и, засучив рукава, стала стирать, думая управиться до наступления жары. О-Нобу принесла ведро и доставала воду из колодца.

— Ой, у меня сегодня с утра тело прямо как студень. Стоять не могу.

О-Сюн, поправляя волосы, громко расхохоталась. О-Нобу налила в лохань чистой воды из ведра. О-Сюн стала полоскать белье.

В саду было довольно просторно, и о-Сюн, укрепив повыше длинный шест, развесила выстиранное белье.

— Вот здорово! — воскликнула она вдруг. О-Нобу удивленно взглянула на нее.

— Я вдруг вспомнила задачу, которую нам учитель задал на лето. И в уме решила ее.

Девушки вошли в дом со стороны сада. Вытирая мокрые голые руки, они посмотрели друг на дружку и вдруг, сами не зная чему, засмеялись.

Синее небо сверкало, как синее море. Горячие полуденные лучи играли на белом колышущемся белье, заливали весь дом. После обеда девушки устроились каждая по своему вкусу: одна растянулась на циновке, другая села посреди комнаты, прислонившись к столбу. Перед южным окном Санкити повесил гамак и лег. Ему казалось, что его обволакивают клубы теплого пара. Горячие токи земли и прохладный ветерок, странно смешиваясь, врывались через окно в комнату. Неутомимо и монотонно трещали цикады.

Когда Санкити проснулся, все его тело болело так, точно его искусали слепни. О-Сюн принесла жидкую помаду для волос.

— Нобутян, иди-ка сюда, — позвала о-Сюн, смеясь. — Смотри, сколько седых волос у дяди Санкити.

О-Нобу, размахивая руками, прибежала из кухни.

— Эй, эй! — закричал Санкити шутливо, как будто обращался к собственным детям. — Как вы смеете надо мной издеваться! Да я скоро получу орден Золотого коршуна![10]

— Ну что, сдаетесь? — весело спросила о-Нобу.

— Ведь нельзя же, чтобы у дяди было столько седых волос, правда, Нобутян? — О-Сюн подошла поближе. — Лежите смирно. Сейчас я начну выдергивать ваши седины. Спереди не так много, а вот на висках белым-бело… Ужас просто… Да, трудная мне предстоит работа.

Нежно притрагиваясь к дядиной голове, о-Сюн перебирала волосок за волоском. А все же нет-нет, да и выдернет вместо белого волоса — этой меты старости — черный.

— Отчего это мои волосы совсем меня не слушаются? — придя с кухни, простодушно обратилась о-Сюн к Санкити. Весь ее вид обнаруживал полнейшее доверие к дяде, ее готовность делиться с ним всем, как с отцом.

— Каждое лето то же самое, — полуобернувшись к нему, продолжала о-Сюн. Взяв в горсть сухую, торчащую на затылке прядь, она показала ее Санкити.

Белье, развешанное в саду, просохло. Племянницы вышли в сад и, напевая, стали снимать его. Они пели самозабвенно, как птицы. Их веселые, молодые голоса всколыхнули душу Санкити. Он вышел на веранду и стал наблюдать за легкими, полными грации движениями девушек, складывавших просохшее белье. Он вспомнил о-Юки, вспомнил жену Сёта и невольно стал сравнивать… Вот и распустились незаметно два бутона.

Стало немного прохладнее, и все оживилось. Вечером Санкити и племянницы вспоминали об уехавшей о-Юки.

Видно было, как соседи, жившие через улицу, вынесли наружу скамейки и сидели, наслаждаясь вечерней свежестью. Девушки загадали, кому из них отправиться купить льду. Вышло идти о-Нобу. Она пошла и скоро вернулась. O-Сюн принесла чашки, сахарницу.

— Ну, что, устроим пир, а? — Санкити достал начатую бутылку красного вина и разлил его в чашки со льдом.

Мысли о-Сюн с девичьей легкостью перенеслись к науке писания писем. Наклеить на письмо марку вверх ногами означает вражду, немного вбок — любовь.

— Уж коли вражда, так стоит ли переписываться? — улыбнулся Санкити. О-Сюн тут же отпарировала:

— Ну, стоит ли, нет ли, дядюшка, вам лучше знать. — И о-Сюн тихонько засмеялась. Потом она стала рассказывать ему о школьной жизни. Он слушал ее, изредка разглядывая на свет свою чашку, и все время словно хотел сказать: «Вот оно как!» О-Сюн посасывала кусочек льда.

— Я очень люблю слово «нирвана», — вдруг заявила она.

— Правда? — откликнулась о-Нобу, мешая ложечкой в чашке. — Тогда я буду называть тебя сестрица Нирвана.

— Нирвана — как приятно звучит, — промолвила о-Сюн. Она любила ходить на кладбище и сидеть там в прохладной, унылой тишине на старом могильном камне, читать что-нибудь, вдыхая запах дыма от сухих листьев.

— Учитель как-то сказал мне: «Коидзуми-сан, у тебя нет врагов — это неплохо. Но плохо то, что с твоим характером ты можешь стать несчастной. Именно потому, что тебя будут все любить. Нужно быть более твердой».

О-Сюн привычным движением поправила воротник кимоно и продолжала:

— Из всех людей, дядя, я уважаю вас одного. Вы очень близкий мне человек, и мне трудно о вас судить. Когда все говорят о ком-нибудь: «Вот замечательный человек!» — я только взгляну на него, и мне сразу же ясна его суть. Это очень странно, но его душа становится мне понятна, как своя собственная.

О-Нобу молча переводила взгляд с дяди на кузину.

— Когда мне исполнится двадцать пять, — заговорила о-Сюн о другом, — я расскажу вам, что мне пришлось испытать. Чего только не пишут в романах, но жизнь оказывается гораздо удивительнее и трагичнее. Я перенесла такое, чего не найдешь ни в одном романе.

— Я готов слушать хоть сейчас! — шутливо предложил Санкити.

— Нет, сейчас нельзя.

— Ну вот, нельзя. А какая разница — сейчас или в двадцать пять лет.

— Тогда это уже станет прошлым. И мне не будет больно. А пока все случившееся еще слишком живо в моей памяти.

О-Сюн замолчала. Из глухой темноты улицы доносилось щелканье вееров.

— Вы, дядя, наверно, думаете, что я все сочиняю…

— Ну, что ты!

— Нет, думаете!

— Ну хорошо, думаю, — улыбнулся Санкити. — Мне и в голову не могло прийти, что моя племянница такая фантазерка.

— Слышишь, Нобутян, я фантазерка. — О-Сюн прикрыла рукавом легкую краску смущенья.

Девушки уже давно жили в предвкушении праздника Реки.[11] Накануне фейерверков в Рёгоку^12 от Морихико пришла открытка, он приглашал всех к себе.

На другой день газеты сообщили о большом паводке на реке Сумидагава: праздник переносился. Это известие огорчило девушек. С утра полил дождь, погода отнюдь не располагала к дальним поездкам.

— А где Нобу? — спросил Санкити у о-Сюн.

— Наверно, у тетушки, что живет за нами.

В начальной школе тоже были каникулы, и о-Нобу зачастила к учительнице в гости.

Цветы и деревья в саду ожили под дождем. Нежная недотрога у бамбуковой изгороди, изнемогая от жары, бессильно свесила свои длинные листья, красные ее цветы повяли. Но свежее омовение вернуло ей жизнь. Санкити вышел на веранду и в унынии остановился. Потом вернулся в комнату.

— Дядя, вы хотите знать, почему мне нравится бывать на кладбище?

Глядя на струи дождя, шелестевшего за окном, Санкити стал слушать о-Сюн. Ее история была коротка, как юность, и печальна.

Когда ей было шестнадцать лет, смерть отняла у нее друга. С тех пор она любит бродить между могил… Временами скорбь была такой безысходной, а мир казался таким безрадостным, что она стала думать о смерти… Но чувство долга взяло верх: ведь у нее были мать и младшая сестренка. Видно, ее удел — страдать.

— А теперь я хочу только одного, — говорила о-Сюн, — быть всегда сама собою. Самое страшное для меня — кривить душой.

Она снова задумалась, потом произнесла:

— Послушайте, дядя, я расскажу вам один случай, когда я изменила себе. Кроме матери, — добавила о-Сюн, — об этом не знает никто. Я так перед ней виновата.

Из ее рассказа Санкити понял только, что на ее пути встретился мужчина, что он родственник и что скандал был поэтому замят. Кто был соблазнитель, Санкити не мог себе представить.

— Словом, вы поняли, дядя.

— Ничего не понял. — Санкити покачал головой. — Может быть, ты сама ничего не поняла, перепутала облако с дымом?

О-Сюн закрыла лицо руками. Ей хотелось заплакать, но слезы не шли.

— Дядя, как вы относитесь… к Сёта? Вы верите ему?

Санкити уставился на племянницу.

— Так, значит, Сёта?

— Я хотела рассказать об этом, когда мне исполнится двадцать пять лет. Да ведь не он один. Бедная сестрица

Тоёсэ, если бы она слышала мой рассказ!.. Ох, как все противно!.. Я ненавижу его и буду ненавидеть всю жизнь.

— У тебя сегодня плохое настроение. Не надо было начинать этот тяжелый для тебя разговор.

— Вы же сами хотели знать.

Санкити промолчал, весьма озадаченный.

— Хотите, я покажу еще кое-что? — улыбнулась о-Сюн и, выйдя в светлую комнату, принесла оттуда письмо.

— Вам знаком этот почерк?

На белом листке было всего две строчки: «Я никогда не встречал такой необыкновенной девушки, как ты. Отныне я буду звать тебя Белая лилия». Подписи не было, но Санкити сразу узнал руку Наоки.

Санкити был многим обязан его отцу и относился к нему, как к родному сыну. Для детей Минору и Наоки, и Сёта были старшими братьями. К одному обращались «братец Сёта», к другому — «братец Наоки». И то, что Санкити узнал сейчас, было для него полной неожиданностью.

— Он ведь мой старший брат. А старшие братья должны, видно, именно так себя вести. Вот и все.

Это совсем детское «вот и все» рассмешило Санкити.

3

С тех пор как Санкити женился, Минору первый раз пришел в дом младшего брата. Старший сын и наследник старого Коидзуми, он испытал всевозможные превратности судьбы. Пока Минору отсутствовал, умер отец Наоки, с которым у него были общие дела. Тацуо, принадлежащий тому же поколению, разорился и поправить свои дела не надеялся.

Минору выглядел совсем неплохо. Он был высокий, выше других братьев, и крепким телосложением походил на отца Тадахиро. Из всех братьев он один унаследовал отличительную черту семьи Коидзуми — крупный с горбинкой нос, говоривший о честолюбии. Кожа лица его еще не поблекла.

Таким увидел его Санкити, когда Минору вошел в его дом. Девушек не было, Санкити сам приготовил чай для старшего брата и поставил перед ним чашку.

Минору, преследуемый неудачами, стеснялся братьев. С Морихико он еще не видался ни разу, с тех пор как вернулся, с Санкити встретился второй раз.

— А где Сюн?

— Поехала с Нобу в Синдзюку. Надо кое-что купить.

— Ну, как она хозяйничает?

— Прекрасно. Она очень мне помогает. Я решил сделать им к празднику подарки. Они пошли покупать себе материю на летние кимоно.

— Обрадовались, наверно? У тебя беда за бедой… Но, право, Санкити, ничего не надо принимать близко к сердцу. Таков мой принцип. Что бы ни случилось с женой, детьми или с самим собой — сохраняй спокойствие.

Минору говорил, стараясь по возможности не задеть младшего брата. Так человек, идущий по людной улице, старается не задеть прохожих, лавируя то вправо, то влево. Он не хотел возвращаться к прошлому, жаловаться и не оправдывался, что причинил всем столько забот. Он сидел против младшего брата с важным видом, как подобает главе старинного рода.

Гордость Минору больше всего ранили разговоры о деньгах. Ведь Содзо, беспомощный и больной, и по сей день жил у чужих, а теперь фактически на иждивении Санкити и Морихико. А содержать его должен был старший брат. И хотя Минору было очень неловко, он приехал опять просить денег.

— Я занял около сорока иен у господина К. Я ему сказал, что деньги вернешь ты. Пожалуйста, достань сорок иен.

Санкити даже растерялся от неожиданности, он хотел было что-то сказать. Но Минору, достав из кармана мелко исписанную бумагу, прервал его.

— Вот взгляни: все эти вещи заберут, если мы не отдадим в срок сорок иен.

В бумаге перечислялось: комод, обеденный столик, ковер, портсигар, фарфоровые бутылочки для сакэ, полоскательные чашки.

— Очень тебя прошу, достань деньги. — С этими словами, дождавшись, когда Санкити кивнул головой, он встал и ушел.

«Хотя бы спасибо сказал. Сколько ведь сделано для его семьи», — вздохнул Санкити. Но он понимал, старший брат не должен благодарить младшего, и он не сердился на Минору.

Скоро вернулись о-Сюн и о-Нобу со свертками.

— Смотрите, дядя, что мы купили. — Девочки разложили перед ним материю для кимоно. Им хотелось, чтобы дядя похвалил их. Они долго выбирали, глаза у них так и разбегались. Ткань была легкая, яркая, холодноватых тонов, как раз для лета. Но дяде она не понравилась.

— Чересчур пестрая, — поморщился он.

— А сестрица Тоёсэ тоже носит яркие платья, — сказала о-Сюн.

Санкити разразился вдруг потоком нравоучений: семья Коидзуми обеднела, а молодые не желают этого понять. Ходят в старых гэта, а тоже гонятся за модой, и все в том же духе.

— А мне только эта материя к лицу, — упавшим голосом сказала о-Сюн.

Санкити скоро успокоился и рассказал, что приезжал отец о-Сюн просить денег. О-Сюн заговорила о домашних делах. В день аукциона, когда все их вещи пошли с молотка, она как раз была дома. Самое необходимое удалось спасти: выкупил один знакомый. Судебный исполнитель, кредиторы, ростовщик — все эти тревожные слова, свидетели жизненного крушения, слетали с ее дрожащих губ.

Санкити шагал из угла в угол. Дом Коидзуми… Еще одна волна, и его смоет совсем. Банкротство за банкротством. И наконец полное разорение. Каждый раз не только вещи, но и одежда, которую мать любящими руками вязала в деревне для старшего сына, — все уплывало из дому. Когда арест с имущества был наконец снят, семья Минору перебралась в еще более дешевое жилище.

Рассказывая о доме, о-Сюн чуть не плакала.

— Знаете, дядя, я не могу попросить прощения у мамы, и все. На языке вертится: «Мамочка, прости…» — а сказать не могу.

Она рассказывала, как готовилась к экзаменам, а сердце точила мысль: виновата, во всем виновата сама. В этот вечер она многое рассказала дяде, глядя на него мокрыми от слез и совсем детскими глазами.

Поздно вечером о-Сюн одна вышла из дому.

— Дядюшка, куда ушла о-Сюн? — спросила о-Нобу.

— Наверное, пошла опустить открытку, — ответил Санкити.

О-Сюн скоро вернулась. Она закрыла входную дверь и медленно, как бы нехотя, вошла в комнату.

— Сестрица о-Сюн, ты плакала на улице, да?

— И не думала… А где дядя?

— Он все еще на веранде.

Девушки сели возле лампы и разложили шитье. Они готовились к праздничному вечеру. О-Сюн шила кимоно для о-Нобу. Глядя, как быстро подвигается шитье и кусок материи превращается в нарядное одеяние, о-Нобу радостно улыбалась. Скоро в новых платьях они пойдут к реке смотреть фейерверк, потом в гостиницу к дяде Морихико и к Наоки. Предвкушая удовольствия, девушки весело щебетали.

Санкити спустился с веранды. Сквозь редкие облака мягко лился на землю лунный свет. Санкити обогнул птичник, миновал рощу и спустился с холма. Потом пошел домой. Тени деревьев лежали и на светлой от луны дороге, и в саду, и возле веранды…

— Дядя, мы ложимся спать, спокойной ночи! — попрощались сестры и забрались под сетку от москитов. Все кругом объял покой. Свесив ветви, дремали деревья. Санкити один бодрствовал в притихшем сонном мире. Он тоже забрался было под сетку, но сон не шел. И он встал с постели. Было далеко за полночь, а он все стоял, прислонившись к створке окна…

Забрезжило. Короткая летняя ночь кончилась. Кончилось и лето. Сегодня, в первый день осени^13, от о-Юки пришло письмо. Она беспокоилась, как Санкити переносит жару. В конце было несколько строк племянницам.

О-Юки просила хорошенько присматривать за домом, пока ее нет.

О-Сюн в этот день нездоровилось. Она прилегла на циновку в самой прохладной комнате, положив лед на сердце. О-Нобу туго повязалась платком. У нее болела голова.

Санкити ласково, словно своим детям, сказал:

— Вы меня очень расстроите, если будете хворать.

— Простите нас, дядя, — приподнявшись, сказала о-Сюн.

Санкити все еще не мог пойти на могилы детей. Какая-то пустота была у него в душе. Порой ему казалось, когда он оставался один, что дети играют в саду. Стоит выйти туда, и увидишь их. И он выходил в сад… Если бы девушки, жившие сейчас в его доме, были его детьми?.. Санкити вдруг смутила эта мысль, О-Сюн вместо о-Фуса… Разве может он посадить ее на колени, как родную дочь? О-Сюн уже совсем взрослая.

На улицу вышли соседи с лейками. Они стали поливать землю вокруг домов. О-Сюн сказала, что ей лучше, и пошла на кухню. После обеда Санкити поехал в город. Он вернулся с большим арбузом. Ему захотелось порадовать своих усердных помощниц. Настроение у о-Сюн, против ожидания, было бодрое, и он успокоился. Сидя в затененном углу веранды, Санкити, о-Сюн и о-Нобу, обмахиваясь веерами, ели арбуз.

О-Нобу пошла угостить арбузом учительницу.

— Какой смешной муж у нашей соседки, — сказала она, вернувшись. — «О-го-го! — говорит. — Хокото наш уже сам может влезть на Фудзи! Да и я — даром, что старик». И как начал смешить нас, я чуть не до слез смеялась…

О-Сюн улыбнулась.

Вечером лунный свет пробрался в сад. О-Нобу сказала, что хочет лечь спать пораньше, и одна залезла под москитную сетку. Вечер был чудесный, и Санкити решил, как и вчера, немного прогуляться. О-Сюн пошла вместе с ним.

Завтрак был готов. О-Нобу принесла из кухни деревянное ведерко с горячим вареным рисом. О-Сюн нарезала баклажаны, которые собственноручно засолила, разложила по тарелкам и внесла в комнату.

Санкити взялся за палочки не сразу. Сидел молча и мысленно ругал себя. Вот ведь ничтожный какой характер. Он даже поморщился.

— Ваш дядя обещает исправиться, — вдруг сказал он немного торжественным тоном и склонил голову перед племянницами.

О-Сюн и о-Нобу прыснули в ответ и церемонно поклонились.

Санкити понюхал аппетитно пахнущий суп из мисо. Сегодня дядю как подменили, он не смешил племянниц, не строил веселых гримас. После завтрака он говорил тихим, скучным голосом:

— Вспомните умерших девочек… В сущности, даже такое обыкновенное дело — завтрак в кругу семьи — счастье… Хорошо, когда есть родные. — И еще: — Если бы не Морихико, каково пришлось бы семье Минору… Не забывайте этого, дорогие племянницы, умейте ценить все, что дает вам жизнь…

Санкити было не по себе, и он не мог этого скрыть. Он подошел к окну и стал глядеть на играющих детишек и кур, копавшихся в земле. Ему вспомнился вчерашний вечер. Деревья и кусты стояли окутанные прозрачной дымкой. Вместе с о-Сюн они шли мимо птичника. Ночь была белая от лунного света. Неумолкаемо трещали сверчки. Он часто ходил по этой дороге со своими девочками, когда они были живы. Они рвали цветы или просто бродили, взявшись за руки. Повинуясь безотчетному порыву, он вдруг взял племянницу за руку. Он не мог с собой справиться. «Тебе, наверно, смешно идти так?» — неловко попытался он шутить. О-Сюн спокойно и доверчиво ответила: «Хорошо, когда есть дядя!» Вспоминая свои вчерашние слова, Санкити почувствовал стыд и отвращение к самому себе.

— Дурак! — прошептал он.

Сестры вынесли в среднюю комнату столик и разложили чистые листы бумаги. «Будем писать письма тетушке о-Юки». О-Сюн достала видовые открытки собственного изготовления.

— Сестрица о-Сюн, нарисуй и мне одну! — попросила о-Нобу.

Учиться рисовать посоветовал о-Сюн много лет назад Санкити. Ее мать, как ни были они бедны, понимала, что это важно для дочери, и все эти годы платила учителю. Сперва о-Сюн училась рисовать цветы и птиц. Когда Санкити переехал в Токио, он иногда беседовал с ней о живописи, учил ее видеть прекрасное. Но с течением времени такие беседы велись все реже и реже.

В ту осень долго еще цвела недотрога. Как-то о-Сюн сорвала один цветок. Он скоро увял. Но его прелестные очертания были запечатлены на открытке, Этот рисунок и восхитил О-Нобу. Подошел Санкити.

— Дядя, вам нельзя смотреть, — сказала о-Сюн и обеими руками прикрыла открытки.

Она стала рассказывать о своих друзьях, о школе. Вспомнила своего учителя, которого очень почитала. Учитель говорил, что в мире есть десять добродетелей. Если соединить их вместе, получится одна высшая добродетель. Семь добродетелей она отгадала сама, а три так и остались неразгаданные. Она до сих пор ломает голову… Еще о-Сюн сказала, что ее учитель очень похож на дедушку Тадахиро.

— Ну, они все-таки, наверное, разные люди, — заметил Санкити, до сих пор молчавший.

О-Сюн упрямо твердила свое. «Это твоя фантазия», — хотел было сказать Санкити, но передумал и, пожав плечами, ушел к себе.

Наступил вечер.

На улице, казалось, было светло, как днем. Фосфорическое сияние луны опять увлекло Санкити в рощу. И опять с ним пошла о-Сюн.

Было уже поздно, когда они возвращались. Двери в крестьянских домах были плотно закрыты. На улице возле своих домов лежали, растянувшись, здоровенные псы. Время от времени они поднимали морды, настораживали уши. Санкити осторожно обошел одного, загораживая собой племянницу. Узкой тропинкой между живой изгородью и окном прошли они в сад. В доме учительницы тоже все спали. Темное окно, обращенное к дому Санкити, походило на закрытый глаз.

Ночь текла, объятая безмолвием. Санкити сидел на веранде. Свет луны падал на его колени. О-Сюн пошла спать, но скоро вернулась в белом ночном кимоно и, сев рядом с Санкити, сказала, что не может уснуть.

Неожиданно во двор ворвалась свора собак. Они носились между деревьев, яростно размахивая хвостами. На улице залаяли другие псы. Услышав лай, одна из собак, изогнувшись под бамбуковой изгородью, исчезла, за ней тотчас последовали остальные. Под ночным небом раздавались их злобное рычание и лай.

— Жалко спать в такой вечер, — сказал Санкити, сидя возле задумавшейся о чем-то племянницы и слушая возню собак. Внезапно и его, как замерзшего пса, пробрал озноб.

— Дядя, вы не хотите спать?

— Не хочу. Да ты не смотри на меня. Иди ложись.

Санкити остался один. Дрожь не унималась.

На следующее утро во время завтрака он опять говорил, что обязательно переменится, станет другим, лучше.

«В чем дело? Что со мной происходит?» — спрашивал мысленно он себя и снова раскаивался, что и вчера вечером ходил гулять с о-Сюн.

Душевное волнение Санкити не утихало. Он встал, пошел к колодцу, погрузил в холодную воду руки и ноги, смочил сухие волосы.

— Эй, похлопайте-ка меня по спине! — крикнул он. Девушки со смехом подбежали к дяде.

— Изо всех сил?

— Изо всех. Не страшно, если кости треснут.

— Только чур потом не сердиться! — рассмеялась о-Нобу.

— Немножко повыше! Ниже! — командовал Санкити, заставляя племянниц изгонять ломоту, которую с утра чувствовал во всем теле.

Но вот наконец наступил день, на который был перенесен праздник Реки. Вскоре после полудня о-Сюн и о-Нобу стали собираться. После гулянья надо было поспеть в гости к дяде Морихико. Неожиданно приехала о-Кура, мать о-Сюн. Она приехала за деньгами, выпрошенными у Санкити ее мужем.

— Мама, прости меня, пожалуйста, что я оставляю тебя одну, — ласково обратилась о-Сюн к матери. — Пойду надену новое кимоно.

О-Нобу тоже надела новое кимоно, сшитое о-Сюн. О-Кура, сев напротив Санкити, разглядывала девочек.

— Какие хорошие подарки сделал вам дядя Санкити, — сказала она. — Видно, вы хорошо домовничаете. Вот и поживите у дяди, пока тетушки нет. Он у нас ученый, вы много от него узнаете…

Санкити поглядывал то на невестку, то на племянниц.

— О-Сюн плохая хозяйка. Ты уж, Санкити, заставляй ее все делать по дому. Ей это полезно.

— Мама, а как живет Цутян? — спросила о-Сюн, продолжая заниматься своим туалетом.

— Цутян каждый день сидит за уроками, — ответила о-Кура. Она помогла дочери завязать оби, потом пошла посмотреть кухню.

— Дядюшка, красивая у меня лента? — подбежала к Санкити о-Нобу.

— А мне идет моя лента? — полуобернулась к нему о-Сюн.

Санкити положил перед невесткой деньги. О-Кура спрятала их в складках оби и долго рассказывала о своей жизни. Оказалось, и этих денег было мало, пришло время вносить плату за содержание Содзо. Потом о-Кура посетовала на мужа, что тот долго не может найти занятие, поругала Сёта за его пристрастие к легкой жизни.

Девочки, казалось, уже слышали веселое хлопанье фейерверка. Сгорая от нетерпения, они ждали, когда о-Кура кончит свои жалобы.

— Я сейчас. Вот только покурю. Санкити, дай мне папироску.

О-Кура закурила и снова принялась болтать.

— А как поживает сестрица Хасимото? Я слышала, что старший приказчик Касукэ умер. Для Сёта было бы лучше, если бы Тоёсэ вернулась в Токио.

— Мама, пойдем скорее! — с досадой воскликнула о-Сюн.

— Идем, идем, — сказала о-Кура и посмотрела на брата.

— Я думаю, что уж эту историю муженек долго не забудет. Я его ругаю, а он смеется. Ты, говорит, стала невозможной, раньше, мол, была куда покладистей… А что если он будет таким же беспечным, ведь уж ниже пасть нельзя. Сколько нам пришлось вытерпеть! Даже представить трудно… Хорошо, что ты, Санкити, так тверд по части вина и женщин…

Санкити прижал ко лбу ладонь.

Наконец о-Кура поднялась и, попрощавшись, удалилась, не переставая уже на ходу чему-то поучать девочек.

За окном смеркалось. Санкити воображал шумную толпу у моста Рёгоку. Он сидел в полутьме, не зажигая света, и не мог унять дрожь. Он чувствовал, как его затягивает в пучину. Устоять, только бы устоять, внушал он себе. Он стал вспоминать о-Юки. Он не думал о ней в последние дни. В доме стало совсем темно. Издалека доносился треск взлетавших к небу огней.

«Яс радостью узнала, что в эту ужасную жару вы все здоровы и благополучны. Спасибо, что сразу прислали к нам Юкико, когда умерла бабушка. Поминки получились хорошие. Было много гостей. Это потому, что бабушка была очень добрая и ее все любили. Мы очень задерживаем у себя Юкико. Вам, наверно, это причиняет неудобства. Мне очень жаль Сюнко-сан и Нобуко-сан. У них сейчас много хлопот. Но в такую жару с маленьким ребенком на руках ехать тяжело. Прошу вас, пусть они останутся у вас, пока не спадет жара…»

Санкити получил это письмо от матери Нагура, когда в воздухе уже чувствовалось дыхание осени.

О-Сюн подошла к дядюшке, сидевшему за столом, и простодушно сказала:

— Дядюшка, мне сейчас нечего делать, если у вас болят плечи, давайте я вам их разотру.

— Не надо.

— Вы чем-то расстроены?

— Да нет, ничего. Не обращайте на меня внимания. Занимайтесь с о-Нобу своим делом.

У дяди редко бывал такой неласковый тон. Значит, она сделала что-то не так. О-Сюн смутилась и ушла на кухню.

— Сестрица о-Сюн! Братец приехал! — позвала ее о-Нобу.

Приехал Наоки. Молодой служащий компании был, как всегда, приветлив и оживлен. У него была строгая бабушка, которая присматривала за ним, поэтому у него всегда был опрятный вид, даже если он заходил на минутку в доставшемся ему от отца летнем хаори. Его любили и дети, и старики. Санкити он звал теперь «братцем».

Санкити позвал девушек в комнату, чтобы и они послушали, что будет рассказывать Наоки. Житель столичного пригорода, Санкити любил послушать, что говорит Наоки о переменах в старом купеческом Токио. Сегодня Наоки рассказывал, как меняется облик торговой части города: исчезают старые склады, из черных недр которых тянет затхлостью и сырым холодом, меньше становится синих штор в дверях лавок, хиреют когда-то богатые торговые фирмы, и только дома под высокими черепичными крышами, где эти фирмы помещаются, стоят незыблемо. Мать Наоки, когда-то известная своей деловитостью и энергией всему Токио, теперь совсем одряхлела. Санкити хорошо помнил, какая она была — ведь он жил когда-то в доме отца Наоки.

— Поди, Сюн, покажи Наоки сад, — предложил Санкити. В саду цвели любимые Наоки карликовые деревца, подвязанные к палочкам. О-Нобу тоже пошла в сад.

Среди деревьев звучали молодые смеющиеся голоса. Санкити вышел на веранду. Ему было приятно слушать их, смотреть на их беззаботное веселье. Он старался отвлечься, подавить в себе печаль и чувство стыда…

Нарвав в саду охапку недотрог, молодежь возвратилась на веранду. Девушки забавлялись, пытаясь раскрасить белые носовые платки соком цветов и листьев. Но в цветах было много воды, и у них ничего не получалось. Наоки из-под крыши сорвал несколько лепестков традесканции. О-Сюн подложила их под носовой платок о-Нобу и кольцами ножниц провела по нему. На платке появился четкий рисунок лепестков.

Уже стемнело, когда Наоки собрался домой. Санкити велел племянницам проводить его до Синдзюку.

— А где Сюн? — спросил Санкити, войдя на кухню однажды вечером. О-Нобу снимала кожицу с баклажанов, сидя возле мойки.

— Сестрица? Она еще не вернулась, — ответила девушка.

О-Сюн поехала домой. Было уже поздно, а она все не возвращалась.

— О-Сюн тебе говорила что-нибудь? — забеспокоился Санкити.

О-Нобу покачала головой и снова взяла в руки нож. Кожура баклажанов падала на кухонную доску.

Поужинали, зажгли лампу, а о-Сюн все не было.

— Она, видно, решила ночевать дома, — сказал Санкити и пошел запереть наружные ворота. Но он не стал задвигать засов. Вернулся в дом и стал ждать. Скоро одиннадцать, а о-Сюн все нет. Санкити, не на шутку встревоженный, пошел в комнату о-Сюн: все ее вещи — кимоно, книги, рисунки — лежали на обычных местах. У Санкити отлегло от сердца, и он вернулся к себе.

Медленно тянулась ночь, Санкити вспоминал последние дни. «Нет, — решил он, — о-Сюн больше сюда не вернется».

На стене висит в рамке большой портрет о-Фуса. Стекло отражает свет лампы. Санкити смотрит на огонь и представляет себе, что рассказывает сейчас о-Сюн матери… Честно говоря, дядя Санкити немногим отличается от двоюродного брата Сёта… Санкити вспомнил низкий, звучный голос о-Сюн. Что говорит сейчас этот голос о нем? Сердце у Санкити заныло.

«Сюн не поняла. Я совсем не так к ней относился». Санкити невесело улыбнулся. «Дядя, дядя», — доверчиво обращалась к нему о-Сюн. Растирала уставшие от ходьбы ноги. Вынимала из ушей серу. Доброе, простое сердце. И ему, Санкити, нужно было относиться к ней так же нежно и заботливо. «Никогда раньше со мной такого не было», — подумал он, ложась спать.

На следующее утро о-Сюн вернулась. Вид у нее был самый безмятежный.

— Что случилось? — спросил Санкити, радуясь в душе, что она опять дома.

— Ничего. Мне очень захотелось повидать папу и маму. Вот они удивились, когда я вошла в комнату! — рассказывала о-Сюн.

О-Нобу нежно держала ее руку. Глаза у о-Сюн были виноватые, она раскаивалась, что заставила их волноваться.

Санкити успокоился. В глубине души ему даже было жаль о-Сюн, которая так безропотно выполняет у него в доме всю домашнюю работу и считает это своим долгом.

С этого дня Санкити старался избегать племянницы. Но его тем сильнее влекло к ней. Когда он видел ее, он чувствовал нежность и вместе муку от сознания запретности. Его преследовал слабый запах ее волос, которые она сушила теплым полотенцем, аромат ее молодого тела внезапно будил его воображение. «Что будет, что будет? — лихорадочно думал Санкити по ночам. — Бежать — больше ничего не остается!» — Вот как плохо было Санкити.

Двое мужчин, в передниках, по виду торговцы, энергично толкнули решетчатую дверь и вошли. Один был Сёта, другой — его приятель Сакаки.

— Добрый день! — приветствовал Сёта сестер, и оба гостя прошли в комнату дяди.

О-Сюн достала из буфета курительный прибор. О-Нобу отнесла его мужчинам и вернулась к сестре.

— Нобутян, отнеси им и чай, — сказала о-Сюн, заваривая душистый напиток.

Санкити был давно знаком с Сакаки. Они познакомились лет десять тому назад, и Санкити даже как-то гостил у него. У Сакаки был в Мисима большой соевый завод и несколько складов. Санкити немало удивился, увидав Сакаки вместе с Сёта. С чего бы это хозяин крупного дела все бросил и поехал в Токио торговать фруктами?.. Услыхав, что жена Сакаки торгует в лавке, он подумал, что это шутка.

— Я тут как-то прихварывал. Валялся в постели, к захотелось мне чего-нибудь посочней. Позвал я служанку, а она рассказывает, что хозяйка фруктовой лавки совсем не похожа на обычную торговку. А зовут ее Сакаки-сан. Я часто слыхал это имя от дядюшки Коидзуми. Пойду, думаю, сам, посмотрю. Так и нашел вашего старого приятеля. Мы с ним скоро подружились.

— У нас с Хасимото-кун очень схожие характеры. Мы хотим одного и того же. Ко всему одинаково относимся, — заметил Сакаки. — Разве знаешь, где и когда найдешь Друга?

Сёта время от времени поглядывал на о-Сюн, пришедшую в комнату дяди.

— Я очень признателен вам, дядя, за вашу заботу. Но, к сожалению, из просьбы вашего соседа ничего не вышло. Зато я узнал, что есть место в другой фирме. Между прочим, Сакаки-сан тоже мечтает попасть на Кабуто-тё.

На Сёта было новое, скромное, но изящное летнее хаори. Выглядел он прекрасно. Твердый, упрямый взгляд говорил о желании скорее приняться за работу. Энергия била в нем через край.

Санкити смотрел на племянника, и вдруг ему почудилось, что он слышит суровый голос о-Сюн: «О-о! Что это с вами? Нельзя же так…»

— Наши судьбы очень схожи, — говорил Сакаки, глядя то на Санкити, то на Сёта. — Прошу простить мне эти слова, но Хасимото-кун… у себя на родине вел большое дело, не правда ли?.. Я, можно сказать, нахожусь в сходном положении.

Сёта поправил на коленях передник. Руки у него были красивые, холеные, как и полагается человеку, воспитанному в хорошей семье.

— Положение у нас одинаковое, ведь верно, Хасимото-кун? — продолжал Сакаки. — Вдвоем мы многого добьемся. Я и с фруктовой лавкой разделаюсь — это ведь только первая ступень. Жену отправлю на родину.

— Я уверен, Сакаки-сан скоро найдет себе подходящее место в солидной фирме, — вставил Сёта.

Дом Сакаки в Мисима был похож на замок. Санкити вспомнил комнату на втором этаже, где он спал, ванную, где мылся; амбары, огромные склады с бесконечными рядами бочек из-под сои. Что сталось со всем этим? Сакаки ни слова не сказал о своем доме. Он говорил только о будущем.

Наконец гости собрались домой. В прихожей Сёта, принимая из рук о-Сюн шляпу, спросил:

— Нобутян, как твоя голова?

— Давно уже не болит, — застенчиво улыбнулась о-Нобу.

— Когда врач сказал, что никакой болезни у о-Нобу нет, она заявила, что ей и лекарства-то пить теперь неловко, — не глядя на Сёта, усмехнулась о-Сюн.

— Стоит приехать из тихой деревни в этот огромный город, болезни так и посыплются на тебя одна за одной, — говорил Санкити, выйдя в сад проводить гостей.

Дядя, племянник и племянница чему-то громко смеялись. «Как они дружны», — подумал Сакаки, а о-Нобу решила, что смеются над ней, и прикрыла лицо рукавом. О-Сюн плотнее запахнула воротник кимоно.

Улицы предместья были усыпаны лепестками мирта. Перед домами в палисадниках еще цвели последние блеклые цветы, напоминая о знойном лете. В квартале, где жил Минору, сегодня был праздник. О-Сюн собралась домой с ночевкой и взяла с собой о-Нобу.

— Дядя, я приготовила вам ужин, — сказала о-Сюн.

— Ладно, поезжайте скорее. Я тут сам буду домовничать. Не беспокойтесь, управлюсь.

Санкити дал девочкам денег на мелкие расходы. Племянницы ушли, весело болтая об ожидавших их удовольствиях. Проводив их, Санкити затворил наружные ворота и задвинул засов.

Он подошел к окну. Посмотрел на красные увядшие цветы и наглухо закрыл ставни. В доме стало тихо, как в храме.

— Наконец-то я могу спокойно вздохнуть, — буркнул про себя Санкити и, потирая руки, пошел в комнату, смотревшую окнами в сад.

Закатные лучи солнца, напоминавшие о конце сентября, слабо освещали фотографию Футтян. Маленькая, худенькая девочка под белым пологом большими глазами смотрит с кровати на отца. Санкити подошел к снимку. Свет падал на стекло так, что на фотографию Футтян налагалось отражение Санкити. Как в темном зеркале, увидел Санкити собственную унылую фигуру,

Санкити ходил по комнате из угла в угол. Картины прошлого одна за одной сменялись в его памяти. Он походил на паломника в храме, которого ведут от стены к стене, показывая деяния первосвященников. Только его жизнь была не похожа на их жизнь. Он перебирал в памяти прожитые годы, и стыд жег его — в его сердце всегда было место для другой женщины. Это было плохо. Он удивлялся этому плохому в себе и ненавидел его. Хорошо было бы стереть в памяти все плохое. Этим летом, когда не было о-Юки, он глубоко почувствовал, что связывает мужа и жену… Послышались далекие раскаты грома. Видно, собиралась последняя гроза…

— Ну, вот и мы!

С Танэо на руках из коляски вышла о-Юки. Вслед за ней спрыгнула служанка.

— Дядя, тетушка о-Юки вернулась! — закричали племянницы и бросились за ворота. О-Юки расплатилась с рикшами. О-Сюн и о-Нобу взяли с двух колясок вещи с наклейками гостиниц и понесли в дом.

— Большое вам спасибо, девочки, — говорила о-Юки, разглядывая мужа и племянниц после долгой разлуки. — Сколько я вам хлопот доставила. А Танэо проголодался с дороги. Надо его покормить. — О-Юки достала грудь, и Санкити, слушая довольное причмокивание сына, подумал: «Да, о-Юки вернулась вовремя».

Сестры заварили чай. О-Юки, глотнув пересохшим ртом, стала рассказывать о путешествии.

— Будь добр, открой этот чемодан. Здесь гостинцы для девочек. Отец так крепко завязал, — сказала о-Юки.

Она привезла целую гору подарков от многочисленной родни.

— Вот это от старшей сестры Нагура, это от Маруна, а это от младшей Ямана^14. — Маруна была старшей сестрой после о-Юки, Ямана — младшей, ее звали о-Фуку.

— Отец долго не выходил к нам, когда мы приехали, — рассказывала о-Юки. — Наконец он спустился, пошел на кухню, умылся и только тогда поздоровался. Посмотрел на меня — и слова сказать не может…

— Обрадовался сильно…

— Потом говорит: «Хорошо, что так быстро собралась». Оказывается, похороны отложили до моего приезда.

Провожать о-Юки пришла вся ее многочисленная родня: сестры с семьями и другие родственники. Младшая сестра о-Фуку проводила сестру на пароход и еще долго махала из лодки. О-Юки слегка замялась и прибавила, что с ними на пароходе ехал муж младшей сестры.

— Значит, Цутому-сан приехал вместе с тобой?! — воскликнул Санкити.

— Нет, он только полдороги ехал с нами. У Ямана в том месте какое-то важное дело.

Говоря о Цутому, о-Юки называла его «муж Фукутян» или «Ямана». Она не хотела касаться прошлого и упоминала о Цутому только как о родственнике. Санкити понимал жену и сам никогда не заговаривал о молодом человеке.

Из чемоданов извлекли летние платья, сшитые для о-Юки матерью. Вынули большой круглый сверток — подарок знакомых. Служанка, до сих пор молчавшая, заметила:

— Ямана-сан на пароходе развязал сверток и говорит: «Если это арбуз, мы его сейчас съедим».

— А это оказалась голубая ваза для цветов, — засмеялась о-Юки.

Санкити знал Цутому. Они познакомились, когда Санкити ездил навещать семью Нагура. Цутому показался ему добрым и приветливым молодым человеком, хорошо знавшим торговое дело.

— Я зажгу куренья перед божницей, — сказала о-Юки. Она положила перед маленькой табличкой с именем о-Фуса привезенные сладости и фрукты и вернулась к племянницам.

— Тебе, о-Сюнтян, нелегко пришлось этим летом. А тут еще такая жара стояла в Токио.

— Да, в этом году было очень жарко.

— У нас тоже стояла жара.

О-Юки с нежностью оглядывала дом. На безымянном пальце левой руки поблескивало новое колечко.

Потом она сняла загрязнившиеся в дороге белые таби и отправилась на кухню хозяйничать. А на третий день после ее приезда о-Сюн, поблагодарив дядю и тетку и попрощавшись с ними, отправилась домой.

«Я глубоко заглянула в дядину душу и знаю теперь, какой он человек», — сказали Санкити на прощание горящие глаза племянницы. Каждый раз, вспоминая этот взгляд, Санкити обливался холодным потом. Он не мог думать о себе без боли. С такой же болью он думал и о других. Глубокие, неуловимые, деликатные, донельзя сложные отношения между членами семьи занимали мысли Санкити: дядя и племянницы, двоюродные братья и сестры, старшая сестра и младший брат, старший брат и младшая сестра…

4

За рощей, где Санкити любил гулять, начинался луг. Он заканчивался отлогим склоном, ведущим в неглубокую лощину. Узкая тропинка, выходившая из рощи, пересекала его и обрывалась у густых зарослей. Влево и вправо по склону бежали неширокие колеи проселочных дорог. По проселкам ездили на лошадях.

Но и в этот тихий пригород, напоминающий прежнюю равнину Мусасино^15, пришли перемены: исчезли рощи, огороды. Земля была кругом перепахана, там и здесь вырастали новые дома.

Санкити было далеко видно с края луга. В траве, залитой солнцем, трещали кузнечики… Когда семья только что переехала сюда, о-Кику, придя на этот луг, подумала, видно, что она все еще в деревне, и сказала сестре: «Футтян, пойдем туда, к старой крепости, нарвем цветов». О-Кику умерла, о-Фуса умерла, о-Сигэ умерла… Зачем он привез сюда жену и детей?! Эта мысль постоянно возвращалась к нему, и тогда он особенно остро чувствовал тщету своих усилий.

В высоком небе плыли похожие на вату облака. Там, в горах, где живет его друг Макино, наверное, уже осень… Санкити стоял неподвижно, задумчиво глядя перед собой. Не сегодня-завтра он должен начать новый большой труд…

Со стороны Синдзюку донесся протяжный гудок. Санкити слушал шум электрички, как раньше, живя в деревне, слушал шум проносившихся мимо поездов. Деревни, городки, города… Он любил гудки паровозов, стук колес и запах дыма. Его тянуло отсюда, из этого тихого места. Когда же он видел сверстников своих умерших детей, ему и вовсе становилось невмоготу. Не перевезти ли семью в город? Там, среди суеты и шума города, он скорее забудется и начнет работать.

Подходя к дому, он увидел у ворот человека, набрасывающего на бумагу план дома. Это был художник, один из его соседей. О-Юки стояла в дверях и объясняла, на какие стороны света выходят окна.

Художник вынул из кармана пиджака компас и тщательно выверил направления. Он сказал, что знает в Токио одного человека, который все беды объясняет расположением дома: оно может быть счастливым и несчастливым.

— У вас часто умирают дети — это очень странно. Если вдруг соберетесь переезжать, — прибавил художник, — первым делом обратите внимание, куда выходят окна вашего предполагаемого жилища. — Пообещав прислать чертеж с указанием счастливого расположения, художник ушел.

— Ишь чем художники интересуются, — заметил Санкити. Но человек этот показался ему любезным.

— Ты никогда не слушаешь, что говорят люди, — с упреком сказала о-Юки. — Помнишь, когда мы уезжали из деревни, все говорили, что мы выбрали несчастливое число. Надо было отложить отъезд всего на один день. Но ты не послушался. И мы уехали себе на беду. Не знаю, как тебе, а мне тяжело жить в этом доме.

И Санкити решился переезжать.

Хозяин дома тоже был рад их отъезду. Человек он был суеверный и боялся, что его новый дом станет приносить несчастье. Это окончательно решило дело. И Санкити отправился искать квартиру.

В окна трамвая, бегущего вдоль рва, мимо императорского дворца, било осеннее солнце. Пассажиры вставали и опускали деревянные жалюзи. Санкити сидел на теневой стороне. Он нашел новую квартиру и ехал теперь к Морихико.

На одной остановке вошло много народу. Один из вошедших, увидав Санкити, воскликнул;

— Коидзуми-кун! Сколько лет, сколько зим! — Это был учитель Осима, сосватавший когда-то Санкити его жену.

В трамвае было тесно, учитель Осима пробрался к Санкити и сел на освободившееся место напротив. Они ехали молча — рядом был спутник Осима и много посторонних.

Учитель Осима очень изменился. С тех пор как умерла его жена, он растерял свои прекрасные идеалы: веру в любовь, добро, справедливость. Все, что он когда-то страстно, как реформатор, проповедовал, он отринул теперь от себя и ни во что больше не верил. Друзей прежних забыл, да и они отошли от него, называли отступником. Встречая кого-нибудь из них, он прятал глаза. Стыд жег его. Он был готов понести наказание. Ему было бы легче, если бы его ударили.

Он очень располнел, одет был отлично, но растерянный, безрадостный взгляд его говорил, что в годы бедности он был счастливее. Рядом с Санкити сидел человек, которого Санкити когда-то любил и почитал, по книгам которого учился жизни. Неожиданно в памяти всплыла какая-то фраза из давнего рассказа учителя. Как это?.. «Лай собак глубокой ночью…» От грохота трамвая у Санкити побаливала голова, мимо пробегали темные окна домов, ветви кленов, и так же внезапно появлялись и быстро исчезали воспоминания прошлого.

Скоро освободилось место рядом с учителем. Санкити пересел. Осима грузно поворотился к нему. Было видно, что он рад встрече. Но разговора — хотя им теперь никто не мешал — не получалось.

— Это что уже, Кадзибаси? — торопливо поднялся с места Осима, глянув в окно.

— Вам выходить? — спросил Санкити, тоже встав.

— Да, Коидзуми-кун. До свидания, — проговорил Осима и стал пробираться к выходу.

«Этот человек когда-то сосватал мне о-Юки», — провожая взглядом учителя, подумал Санкити. Одинокий, стареющий мужчина, заглушающий теперь крушение надежд парами сакэ, шел со своим спутником к мосту по улице, на которой еще сохранились старые клены. Трамвай обогнал их.

— Коидзуми-сан дома? — спросил Санкити женщину с прической марумагэ — новую хозяйку гостиницы, которая прежде была здесь горничной.

Морихико, разговаривавший по телефону, велел проводить Санкити наверх. В его номере была о-Сюн. Кончив говорить, Морихико почти одновременно с Санкити поднялся к себе по другой лестнице.

Санкити с удивлением глядел на о-Сюн. Она молчала и держалась независимо, совсем как взрослая женщина. Санкити чувствовал себя стесненно, исчезло то легкое, дружеское чувство, которое он испытывал летом в присутствии о-Сюн, когда она жила у него в доме.

— Дядя Морихико, я к вам прямо из школы. Еще не была дома, — нетерпеливо проговорила о-Сюн.

— Хорошо, хорошо, иди. Вот возьми это. Скажи матери, пусть сошьет тебе кимоно. Да чтобы хорошенько сшила.

О-Сюн завязала шнурок хакама, попрощалась и ушла.

К Санкити вернулось самообладание. Он стал рассказывать брату, как целый день искал квартиру. И наконец нашел двухэтажный домик по соседству с Наоки. Он и помог найти.

— Что касается о-Нобу, — продолжал Санкити, — лучше всего определить ее в ту школу, где учится о-Айтян.

— В выборе школы я целиком полагаюсь на тебя. Я только хочу, чтобы о-Нобу выучила языки. Мечтаю видеть ее женой дипломата. Не послать ли ее за границу продолжать учение?

— Это надо хорошенько обдумать. Чтобы ехать за границу, надо иметь характер.

— А характер-то у нее жидковат. Я думал, будет покрепче. Ведь моя дочь, а выросла размазней. — Морихико пытался выразить свою досаду, вставляя в речь деревенские словечки.

— Я слышал, Минору тоже переезжает?

— Как будто. Вот с кем беда. Ты и не представляешь, как он мешает мне в моих делах. Только и слышишь: «Ах, так это ваш старший брат!» Впредь мне наука. С него нельзя глаз спускать. Давай-ка зайдем к нему на днях. Ему нельзя оставаться в Токио. Пусть уедет куда-нибудь… хоть в Маньчжурию. Нет, я ему все, все выскажу!..

Морихико очень дорожил честью семьи Коидзуми и, говоря о Минору, от негодования почти кричал. Он был очень раздражен сегодня. Под горячую руку досталось и Сёта. Этот щеголь мечтает разбогатеть на Кабуто-тё! До чего же глуп! Сёта жил у Морихико, когда был маленький. И Морихико до сих пор считал его мальчишкой.

В растворенные сёдзи виднелись листья китайских платанов. Санкити подошел к окну и стал смотреть на крыши домов.

— Ты говоришь, что нашел двухэтажный дом. Это, конечно, неплохо, но для детей опасно. Сэн, сестра Сёта, упала в детстве с лестницы. И на всю жизнь осталась калекой. Отец с матерью спали на втором этаже и ничего не слышали.

— Помнится, о-Сэн болела в детстве менингитом. Как Футтян.

— Не знаю, я слышал, что она упала.

Слова брата потревожили еще не зажившую рану Санкити. Он печально посмотрел на Морихико.

Шагая по улице к остановке трамвая, он думал, как это Морихико может жить один. Вскоре он оказался на Синдзюку, а дальше отправился пешком. Улица по обеим сторонам заросла деревьями, над крышами вился дымок — хозяйки стряпали ужин. Санкити спешил домой рассказать о найденном доме.

Вся домашняя утварь, вещи, одежда были сложены на грузовую тележку рикши, стоявшую у ворот.

— Мы будем жить в новом доме, — говорила О-Юки, надевая шапочку на головку сына, который уже восседал за спиной у служанки. Потом пошла попрощаться с хозяином и учительницей. С могилками дочерей она простилась еще раньше.

В новом доме их уже ждала о-Нобу. Этот дом указала Санкити одна старушка, парикмахерша. Она делала прически еще матери Наоки, а ее дочь приходила укладывать кимоно его отцу. Она уже и сама была матерью пятнадцатилетней девушки. Жили они совсем близко и пришли со своими котелками и чайником поглядеть, как будет устраиваться семья Санкити на новом месте. О-Юки то снимала, то надевала кухонную косынку. В ее ушах стоял уличный шум — зычно кричали уличные разносчики, торговцы рыбой; трубил в рожок продавец соевого творога, мелкой дробью рассыпался барабан сапожника. Среди сновавших по улице прохожих не было ни одной женщины, у которой была бы прическа, как у о-Юки: жительницы города не отставали от моды.

Из дома Минору привезли старинный комод, обеденный столик и небольшой посудный шкафчик — вещи, не покидавшие жилище старшего брата с тех пор, как он поселился в Токио. Их заботливо берегли, О-Юки даже пожалела, что придется держать эту рухлядь на новой квартире.

Скоро приехал Санкити с вещами.

— Что, если мы и в городе будем вести наш деревенский образ жизни? Вот будет забавно, а? — пошутил Санкити.

О-Юки хлопотала не покладая рук. К вечеру в доме водворился относительный порядок. О-Юки, усталая, но оживленная, села на только что расстеленные циновки ужинать. Вечером женщины мылись в ванной, и ванная им не понравилась — слишком уж в ней было светло.

Пришла служанка и в-изумлении всплеснула руками: «Что же это такое! Хозяйка москательной лавки играет на сямисэне!» Она не могла понять, как это можно, чтобы почтенные, семейные люди пели нагаута^16 и даже токивадзу^17.

— Нобутян, — позвала о-Юки, — пойдем на улицу, посмотрим город вечером!

Бесчисленные огни рванулись им навстречу. Красные, зеленые, желтые, то ослепительно яркие, то нежные и мягкие, — их было так много, что глаз не мог различить всех оттенков. Цветные блики пробегали по лицам о-Юки и о-Нобу. Они шли, взявшись за руки. Поблескивала темная, спокойная вода канала. «Вот мы и в городе, — думала о-Юки, — здесь где-то поблизости дом Наоки».

Так Санкити поселился в городе, в самом средоточии шума и суеты. На другой день он взялся устраивать на свой вкус комнату во втором этаже. Утренняя суета на улице улеглась, теперь в окно врывались гудки речных пароходов и грохот трамвая.

— Сёдзи оклеиваете, дядюшка? — спросил Сёта, поднимаясь по лестнице. Он хоть и несколько позже Сакаки, но стал наконец маклером на Кабуто-тё.

— А что, разве биржевым служащим позволяется в это время дня разгуливать без дела? — засмеялся Санкити, прилаживая к стене оклеенные заново сёдзи.

— Я только что поступил в контору. И пока ещё я там на положении гостя. Заглянул туда с утра, а потом и решил прогуляться да посмотреть, как вы устроились.

Сёта стоял рядом с дядей, дымя папироской. Он не спеша достал из рукава кимоно красивую узкую тесьму, которую купил по дороге. Эта тесьма могла послужить отличным шнуром для картины. Сёта знал толк в таких вещах.

На стене висела картина, изображавшая деревенский сад, — память о жизни в деревне. Ее писал художник, живший в горах неподалеку от школы, где работал Санкити. Сёта снял картину, прикрепил новый шнур, завязал по-своему узел.

Санкити посмотрел на картину и вспомнил художника.

— Интересно, как поживает С-сан?

Сёта знал художника: он когда-то хотел заняться расписыванием тканей и начинал учиться живописи.

— Последнее время мы совсем с ним не встречаемся, — вздохнул Санкити. — Плохо жить далеко от друзей.

— Но с тех пор как он переехал в Токио, вы ведь опять стали соседями.

— Это верно. Но когда С-сан писал для меня эту картину, мы оба жили в деревне. Почти каждый день мы ходили друг к другу — во всей округе больше не с кем было поговорить. Как сейчас помню, лежу я летом в траве на краю рисового поля, — я любил там отдыхать. Приходит С-сан со своей треногой. Начинаются разговоры о живописи, о его новых картинах. Потом идем гулять, любуемся пейзажами. А потом к нему в гости. Он показывал мне свои наброски. Я засиживался у него далеко за полночь. На этой картине он нарисовал свой сад. Чудесное было время… Никогда оно больше не вернется.

— Между друзьями часто в конце концов наступает охлаждение.

— Но почему? Я не помню, чтобы я когда-нибудь чем-то обидел его. Захожу я недавно к одному приятелю. «Знаешь, Коидзуми, — говорит он мне, — С-сан сказал, что тебе только морских свинок резать». — «Это почему?» — спросил у него мой приятель. А он ответил: «Пойди в университетскую лабораторию, посмотри, какие там ставят опыты, инъекции разные делают… Одним словом, мои друзья, мол, для меня все равно что подопытные морские свинки. Сёта рассмеялся.

— А ведь С-сан, пожалуй, прав, — продолжал Санкити. — Я и в самом деле превратился в эдакого потрошителя друзей. А не каждому нравится, когда кто-то посторонний стремится проникнуть в тайники твоей души. Тогда я и понял, почему С-сан от меня отдалился…

Сёта опять рассмеялся.

— Но я не случайно взялся за скальпель. Мне хотелось познать сущность бытия и, в первую очередь, понять человека. Изучать, исследовать — вот что привлекает меня. Оттого-то я мучаюсь сам, ломая голову над всевозможными проблемами, и мучаю других. И только когда сталкиваешься в жизни с чем-то страшным, исследовательский пыл гаснет. С тех пор как стали умирать мои дети, я как-то потерял охоту копаться во всем этом.

Картина, изображавшая сад, была залита солнечным светом, бившим в незанавешенные окна. На тутовых деревьях, подрезанных после весеннего сбора, набухли почки. Тени яблонь резко отпечатывались на земле.

— Папочка, сёдзи уже оклеил? — спросила о-Юки, поднявшись наверх.

— Посмотри, как хорошо Сёта повесил картину.

— Сёта на это мастер!

О-Юки посмотрела на картину, потом вышла на веранду.

— Правда красиво, тетушка, — сказал Сёта, выйдя вслед за ней и показывая рукой на ряды крыш, узкие улочки старого Эдо, на спешащих куда-то людей.

Маклерская контора, куда поступил Сёта, принадлежала господину Сиосэ. Сёта рекомендовали старые знакомые и Санкити. Для начала Сёта взяли практикантом. Он должен был выполнять разные поручения хозяина.

Сакаки устроился лучше: его фирма была крупнее, патрон был внимательнее, и, по сравнению с другими служащими, Сакаки пользовался большими привилегиями. Ни у него, ни у Сёта не было друзей среди служащих фирмы. Сёта даже не был знаком со своим хозяином. Жил он на квартире, которую только что снял.

В вечернем воздухе порхали осенние стрекозы. В конторе Сиосэ кончали подсчитывать дневную выручку. Операции на бирже давно закончились. Служащие торопились домой. Одни тут же бежали к телефону, другие искали собутыльников на месте. Сёта, зашуршав бамбуковой шторой, вышел на улицу и направился в контору Сакаки.

Решили пойти к Санкити. Свернули за угол и, миновав несколько высоких домов, остановились у трамвайной остановки. Мимо них возбужденно сновали биржевые игроки. Сёта и Сакаки доехали трамваем до реки, оттуда пошли пешком.

— Смотри, выскочка едет, — вдруг остановился Сакаки. — На резиновых шинах, — презрительно прибавил он, провожая взглядом человека, восседавшего на рикше с таким победным видом, точно он спешил к любовнице. Друзья почувствовали себя оскорбленными. Сакаки решил сегодня вечером прогулять все, что заработал в эти дни нелегким трудом.

Перешли мост. Над каменной оградой висели еще зеленые ветви ивы. Сквозь них виднелась бурлящая в час прилива вода в устье реки. Отсюда до дома Санкити было рукой подать.

— Знаешь, Сакаки-кун, по соседству с дядюшкой Коидзуми есть европейский ресторанчик. Он здесь с незапамятных времен. Еще мой отец в своей любимой бобровой шапке — они были тогда в моде — захаживал в этот ресторанчик выпить сакэ. Домишко, ты бы посмотрел, — ветхий, крошечный… Давай зайдем туда, а? И дядюшку прихватим. Погрустим о прошлом. И немного развлечемся.

— Зачем немного? Не надо скупиться. Что нам стоит прокутить месячное жалованье. Пустяки ведь! Или я не биржевой маклер? Богатство теперь не за горами! Сегодня всех угощаю я!

Приятели рассмеялись.

Мечтания отцов ожили в сердцах детей… Сёта повторял про себя образные слова из старинных китайских стихов. «Золотая шпилька… Благоуханная тень…» — шептал он в сладостном волнении. С нежной грустью вспоминал он о времени, когда отец был молод, когда гостей развлекали знаменитые певцы — босые, в кимоно с черными атласными воротниками. Как будто и не было ни Южного Сахалина, ни Аомори, где он испытал такие лишения. Он шел и видел себя плывущим в старинной лодке под тентом, слышал веселое, беззаботное пенье.

— Рад вас видеть. — Санкити поднялся из-за стола и пригласил гостей в комнаты наверх.

Сакаки не встречался с Санкити с тех пор, как началась его служба на Кабуто-тё. И он, и Сёта все еще не утратили манер и осанки хозяев старинных богатых домов. Речь их была учтива и витиевата, хотя и сбивалась иногда на легкий студенческий говорок.

— Как живется на новом месте, тетушка? — приветствовал Сёта вошедшую с чаем о-Юки. Он с любопытством поглядел на ее волосы: обычно о-Юки причесывалась по-европейски, сегодня у нее была прическа марумагэ — модная теперь в торговой части Токио.

Когда о-Юки вышла, Сакаки, поглядев сперва на хозяина, потом на приятеля, сказал:

— Знаешь, Хасимото-кун, то, чем мы занимаемся, похоже на ремесло гейши. Будь почтителен с клиентом, кланяйся перед ним пониже — и воздастся тебе за труды. А вот сэнсэй — он художник. Он может позволить себе жить, не унижаясь…

«Опять они за свое», — подумал Санкити.

— Я отбросил эту приторную вежливость. И говорю с тобой на ты, Коидзуми-кун. Теперь ты знаешь, каким ремеслом я занимаюсь. Вот на что решился. Так что ты об этом думаешь?

— А дядюшка ничего не думает, — заметил Сёта.

— Ты, может, скажешь, что к тебе в гости пришел Сакаки? Шут сегодня к тебе пришел — вот кто. Да еще не один, а с другим таким же шутом, не правда ли, Хасимото-кун? — Сакаки резко повернулся к Сёта. — А как сегодняшний курс на бирже? У меня больше нет сил быть посторонним наблюдателем, смотреть, как богатеют другие…

— Что это тебя так разобрало сегодня? — удивился Сёта.

— Знаешь, я думаю, пора нам как следует за дело браться.

За окном раздались звуки флейты и барабана. По улице двигалось шествие, рекламирующее театральные постановки. Шум поднялся такой, что трудно было разговаривать. Снизу донеслись веселые голоса племянниц. Они вынесли на улицу Танэо показать ему шествие.

— Прошу меня простить, Коидзуми-кун, что я говорю в твоем присутствии о своих делах. Ты, верно, помнишь мою жену. Она пишет мне длинные письма, рассказывает о домашних делах. Когда я читаю их, у меня текут слезы. И потом ночью я долго не могу уснуть. Все думаю о доме. Но проходят дни, и я опять все забываю. Наши родители оставили нам долг в триста тысяч, а мы этот долг удвоили…

Сёта с серьезным видом кивал головой. Потом, как бы вспомнив, зачем он тут, вынул из кармана часы, взглянул на них и обратился к дяде:

— Сакаки-сан приглашает нас сегодня поужинать. Не откажите составить компанию.

Сакаки ничего не оставалось делать, как прекратить свои излияния.

На лестнице послышался топот, в комнату вбежали девочки.

— До свидания, братец, — вежливо попрощалась о-Ай.

— А как же заявление в школу, о-Айтян? — спросил Санкити.

— Сестрица нынче его написала.

— С вашего позволения, дядя, я тоже ухожу, — с легкой холодностью проговорила о-Сюн, поклонившись Сёта и Сакаки.

— До свидания! — послышался из-за спины старшей сестры голос о-Цуру.

Провожая племянниц, Санкити вместе с гостями спустился вниз. Он сказал Сёта, что решено отдать о-Нобу в семью Минору. Они тоже недавно переехали на новое место.

Внизу сразу стало шумно. О-Ай выделялась среди всех нарядным кимоно. На о-Сюн был красивый пояс, который она сама разрисовала. Девочки попрощались с о-Юки и ушли. Следом за ними вышел и Санкити. У ворот его ждали Сёта и Сакаки. Только что начало смеркаться, а по улицам уже сновали фонарщики, и один за одним вспыхивали огоньки газовых фонарей.

Лениво текла река. Сакаки и Сёта провели Санкити в комнату, освещенную электричеством. Прямо над самым ухом слышалось глухое бормотание воды — бурлили круговороты под мостом, который был рядом с ресторанчиком.

Сакаки распахнул сёдзи.

— Заметь, Хасимото-кун, здесь тоже нужны…

— Деньги, деньги, — подхватил Сёта.

Сакаки одобрительно похлопал приятеля по плечу.

Санкити стоял у открытых сёдзи и смотрел, как течет вода. Служанка внесла столик. Сакаки, большой любитель выпить, провозгласил тост.

— Пусть и сестренка с нами выпьет! Как, по-твоему, чем мы занимаемся?

Служанка, поставив рюмку, оглядела каждого внимательно.

— Ну так кто же, по-твоему, я? — делая вид, что его очень интересует ответ служанки, спросил Сёта.

— По-моему… во всяком случае… мне так кажется… вы торгуете мешками или сумками… Ну, всякой кладью, в общем.

— Боже милостивый, неужели у нас все еще такой юный вид? — почесал голову Сёта.

Сакаки расхохотался.

— Ошиблась, сестренка. Мы двое — биржевые маклеры, правда, свежеиспеченные.

— Так вы с Кабуто-тё? Наши девушки часто ссорятся из-за господ с Кабуто-тё, — улыбнулась служанка, но было видно, что она приняла слова Сакаки за шутку, каких слышала здесь немало.

Повеселить друзей пришла гейша. Она была уже немолода, из тех, что являются по первому зову. В комнате через дворик, за ярко освещенными сёдзи, слышался громкий смех и звуки сямисэна, далеко разносившиеся по воде. Там шло большое веселье. Сакаки и Сёта больше не чувствовали себя шутами. Они держались гордо и с достоинством.

— А гости в том зале в большем почете, — вдруг обиделся Сакаки.

Обоих приятелей оскорбляли неловкие манеры служанки, равнодушие гейши. Сакаки помрачнел. Поднес к губам чашу с душистым сакэ.

— Угостите и меня, — робко попросила гейша. Она была не то что немолода, а просто стара. Но, видно, старалась забыть об этом. Развлекать гостей она совсем не умела.

Тем временем пришла еще одна гейша, помоложе. Подсев к компании, она запела.

— Петь так петь, — сказал Сёта и подтянул на старинный манер чистым, красивым, как в былые годы у отца, голосом.

— Какой прекрасный голос! — воскликнул Сакаки. — Первый раз слышу, как поет Хасимото-кун.

— Да я и при дяде никогда раньше не пел, — улыбнулся Сёта.

— И еще я ни разу не видел пьяным Коидзуми. Не напоить ли его сегодня? — И Сакаки протянул ему чарку.

— Да, вам надо выпить, тогда будет веселее, — сказала гейша постарше, протягивая Санкити бутылочку сакэ.

Казалось, винные пары уже действуют на Санкити, лицо у него покраснело. Он осушал рюмку за рюмкой, но опьянение не приходило. И смех его и речь были трезвыми, как дома за ужином.

— Господа совсем ничего не пьют, — притворно возмущалась молодая гейша.

Чем становилось позднее, тем развязнее держали себя гости и хозяева. «Ах, я хочу послушать, как вы поете!», «Спойте романс, который бы выразил ваши чувства!» — приставала старая гейша то к одному, то к другому. Гейша помоложе вынула из-за пазухи зеркальце и, не стесняясь гостей, стала вытирать лицо.

Сакаки изрядно опьянел. Когда молодая гейша собралась уходить, он обругал ее. Гейша, получив деньги, ушла. Сакаки, хихикнув, сказал, что она похожа на муху, питающуюся падалью. Гейша постарше осталась, но и она не знала, что делать с гостями, которые не умеют веселиться, хотя только за этим сюда и пришли. Она испуганно вздрагивала и неловко размахивала бутылочкой с сакэ.

Сакэ остыло.

«Бом-м!» — пронеслось над ночной рекой. По воде скользила лодка. Молодые приказчики в ней громко пели, подражая артистам. Сакаки положил голову на колени Сёта и, держа его за руку, слушал напряженные, неестественные голоса поющих мужчин и женщин. Санкити тоже прилег.

Было уже поздно, когда они покинули ресторан. На улице Сёта заговорил сам с собой.

— Вот теперь-то уж я повеселюсь, — утешал он себя.

— А ты, Коидзуми-кун, домой? Теленок ты! — Простившись таким образом со старым приятелем, Сакаки, держа за руку Сёта, скрылся в темноте.

Санкити получил письмо от Морихико. Тот, как всегда, был краток. «Встретимся у Минору и решим, что делать дальше». Еще он писал, что, пока Минору без дела, душа у него не на месте.

Младшие братья не столько заботились о благе старшего, сколько о своем собственном: они хорошо знали, чем кончаются все начинания брата, и хотели оградить себя от последствий его частых неудач. В один из дождливых, осенних дней, когда немного развиднелось, Санкити пошел к старшему брату.

Улицы превратились в болото, канавы доверху налились водой, дороги раскисли. Увязая то и дело в грязи, Санкити едва выбрался на тихую, пустынную улочку.

— А вот и дядя Санкити, — встретила его о-Сюн так, словно давно его поджидала. Показалась и о-Нобу,

— Морихико-сан пришел?

— Давно пришел. Ждут вас, — вежливо сказала о-Сюн. Было видно, что она понимает, зачем пришли оба дяди к ее отцу, и волнуется.

— Цутян, пойди к подружке, — сказала она сестре.

— Да, да, Цутян, иди погуляй, — поддержала ее о-Кура.

О-Сюн глазами показала матери на о-Нобу: ей тоже лучше было бы уйти. Но о-Нобу жила здесь недавно, не понимала всей сложности семейных взаимоотношений и сейчас не знала, что ей делать, уйти или остаться.

Минору в ожидании Санкити привел в порядок комнату и заварил чай. Братья, прежде чем заговорить о делах, выпили по чашке чаю. Потом Минору поднялся с места и достал из шкафчика старинную шкатулку. Вытерев с нее пыль, поставил перед младшими братьями.

— Это бумаги отца. Пусть их возьмет Санкити. Это было последнее, что осталось от старого Тадахиро Коидзуми. Ничего другого уже не сохранилось.

— А теперь давайте о деле, — начал Морихико.

У о-Сюн тревожно сжалось сердце. Она взглянула на мать. О-Кура стояла, прислонившись к сёдзи, вся обратившись в слух. О-Нобу сидела у жаровни, опустив голову. О-Сюн прошла в тот угол комнаты, где собрались отец и его братья, и села, опершись на свой столик. Она не должна была пропустить из их разговора ни одного слова, чтобы знать, как ей поступать дальше.

— Хватит быть рохлей, — решительно сказал Морихико. — Раз решил ехать в Маньчжурию, значит, надо ехать.

— Я готов ехать хоть завтра. Чувствую я себя хорошо. Меня беспокоит только, как останется без меня моя семья.

— О семье не беспокойся. Мы с Санкити поможем.

— Гм… Поможете?.. Благодарю. Если так, то я могу ехать со спокойным сердцем.

О-Сюн с удивлением слушала разговор взрослых без обиняков. Вот отец достал из шкафа мелко исписанный цифрами лист бумаги и протянул его братьям. Дядя Морихико взглянул на листок и вдруг — будто плотина прорвалась — все, что накипело у него против старшего брата, полилось наружу. О-Сюн заметила, что дядя не называет отца, как обычно, «братцем», говорит ему «ты». Вот, понизив голос, он в чем-то упрекает отца, так что тот меняется в лице.

«Что будет? Что будет? — твердит про себя о-Сюн. — Папа так покорно выслушивает упреки дяди Морихико. Никогда этот дядя не знает меры…» О-Сюн было жалко отца.

— Сюн, — вдруг позвал ее отец. — Накрывай на стол.

О-Сюн с облегчением вздохнула и пошла вместе с матерью ставить угощения в дальней комнате.

— Прошу вас отобедать со мной. Ничего особенного нет, но чем богаты, тем и рады. — Минору опять говорил тоном главы семьи.

Трое братьев сели за стол. Это был прощальный обед, хотя об этом и не говорилось. Злое выражение сошло с лица Морихико.

— М-м… Очень вкусно, — похвалил он, неторопливо пробуя суп.

— Пожалуйста, еще чашечку, — угощала о-Кура в добрых старых традициях дома Коидзуми.

За обедом много шутили, смеялись.

Потом Морихико и Санкити попрощались и ушли. Полквартала молча шлепали по лужам, затем Морихико повернулся к Санкити и сказал:

— А зря я старался. Ничего-то братец наш не понял.

Им было не до шуток. Семья Минору и больной Содзо опять сваливались братьям на плечи.

— Цутян! Цутян! — пошла искать о-Сюн сестру, когда дяди ушли. — Папа завтра уезжает, а она как сквозь землю провалилась… Господи, да где же она?

О-Сюн, поеживаясь от холода, оглядывала улицу. Зашла к соседям. Ей сказали, что Цутян посидела у них немного и пошла домой.

О-Сюн вернулась. Она не ожидала, что отъезд отца назначат на завтра. Когда она вошла в комнату, отец собирался в дорогу, пересматривал вещи, отбирал, что взять с собой. Он не посвящал семью в свои планы, пытался шутить, даже смеялся каким-то деланным смехом. Мать растерянно ходила по комнатам. Цутян смотрела на сборы, ничего не понимая. О-Сюн не могла сдержать слез.

Ей казалось, что только вчера отец вернулся домой после долгой разлуки. И вот опять расставание. Его гонят из родного дома братья. Лишают беспомощную семью отца. Так горько, так тяжело было на сердце о-Сюн. Бедный отец, злые братья приказывают ему уехать, бросить на произвол судьбы жену и детей! Слезы так и лились по щекам о-Сюн.

Только мысль о матери сдерживала приступы отчаяния. В этот вечер они с матерью легли поздно — собирали вещи и готовили дорожную одежду несчастному отцу.

— Давай немного поспим, мама, — сказала о-Сюн, прикорнув возле отца.

Она лежала в темноте и видела печальные алые цветы мирта, видела дом в предместье, где она прожила лето. Зачем она жила там, у дяди, а не дома, раз отцу так скоро предстояло уехать?..

«Не хочу, не хочу», — шептала она, глотая слезы. Отец спал беспокойно, ворочался с боку на бок.

Минору встал наутро чуть свет, за ним поднялась и о-Сюн,

— Матушка, уже петухи кричат, — сказала она, надев кимоно и повязывая оби.

Красноватый свет висячей лампы уныло освещал комнату. На кухне в очаге горел огонь. О-Кура набрала красных угольков и положила их в жаровню. Тем временем проснулись о-Нобу и о-Цуру.

В семье Коидзуми, как издавна повелось, вместо домашнего алтаря была небольшая божница, называемая «митамасама» — «почтенные духи усопших». Минору подошел к божнице, поклонился. Осененный вечнозеленой веткой, смотрел с портрета Тадахиро, словно давая сыну напутствие. Сложив благоговейно руки, Минору простился с духами предков.

Столик с едой для главы семьи о-Кура и о-Сюн поставили возле большой жаровни. Мать и дочь все утро не осушали глаз. Разлили чай. И в последний раз все вместе сели завтракать.

Опять прокричали петухи. Совсем рассвело.

— Оставайтесь все дома, — сказал Минору. — Провожать не надо, даже на улицу не выходите.

Он вышел из дому один. Телом он был еще крепок, и дух у него был бодрый. Но все-таки ему уже перевалило за пятьдесят. Денег у него едва хватало на то, чтобы добраться до Кобэ, где жил Тацуо. А оттуда до земли маньчжурской еще далеко. Трудно было надеяться, что старший Коидзуми когда-нибудь вернется домой, Бодро зашагал он по дороге, Дом, жена и дети — все теперь осталось позади.

5

Взяв доску, на которой крахмалят белье, о-Юки вышла во двор. Санкити дома не было. Стоял конец октября, но солнце щедро заливало землю, и ткань на доске быстро просохла. О-Юки собралась уже нести доску домой, когда увидела Тоёсэ, приближавшуюся к их дому.

— Здравствуй, Тоёсэ! — приветствовала она редкую гостью, развязывая тесемки на подобранных рукавах и приглашая ее в дом.

— Как я давно вас не видела, тетушка, — проговорила Тоёсэ, идя по дворику следом за о-Юки. Она поднялась на террасу, шурша шелковым кимоно. Сказав несколько соболезнующих слов — Тоёсэ ни разу не видела о-Юки после смерти детей, — она села на подушку, передала поклон от свекрови и поблагодарила за заботу о своем муже.

— Я теперь, тетушка, жена биржевого маклера, — сказала она, усмехнувшись. Ее и самое это, видимо, удивляло.

В комнату вбежал мальчик с широко открытыми блестящими глазами.

— Танэтян, ты забыл поклониться тете, — заметила ему о-Юки.

— Какой Танэтян стал большой,

— Это тетушка Тоёсэ.

— Иди ко мне, Танэтян. Ты узнал тетю?

Танэо, застеснявшись, спрятался за спину матери.

— Сколько ему?

— Да уже три года.

— Как время летит! Не замечаешь, как старишься. А посмотришь на детей и видишь, что молодость-то прошла.

Спавший на циновке возле стены ребенок заплакал. О-Юки взяла его на руки и показала Тоёсэ.

— Это ваш младший? — спросила Тоёсэ. — Прежде были все девочки, а теперь вот мальчики пошли.

— Икутян! — позвала о-Юки.

O-Ику, самая младшая ее сестра, училась в одной школе с о-Нобу и жила в общежитии. Как раз накануне она приехала погостить к сестре. Девочка заварила и принесла чай.

— А где та девушка, которую я у вас прежде так часто видела?

— Айтян? Она недавно кончила школу и вернулась домой. Совсем невеста стала.

— Да, да… Вот и о-Сюн тоже невеста.

Почти вся жизнь Тоёсэ прошла в деревне. Город привлекал ее разнообразием и новизной впечатлений. Когда Сёта снял неподалеку от Санкити квартиру, Тоёсэ простилась со свекровью и приехала в Токио.

Тоёсэ зашла к о-Юки ненадолго. В тот день она была уже у супруги директора фирмы, где служил Сёта, виделась с Морихико. Еще ей надо было зайти в лавку кое-что купить. Да и пора было превращать холостяцкую квартиру Сёта в семейный дом.

— Как я рада, тетушка, что буду жить рядом с вами. Ведь вы позволите почаще заходить к вам? — сказала на прощание Тоёсэ и ушла, видимо чем-то озабоченная. О-Юки вышла за доской, которую оставила во дворе.

Санкити вернулся домой, когда уже стемнело. Он пошел посмотреть на спящих детей: наигравшись, они сегодня рано уснули. Потом он снял пиджак, отдал его о-Юки и стал надевать домашнее кимоно. О-Юки делилась с ним домашними новостями.

— Недавно заходила Тоёсэ. Привезла от тетушки Хасимото подарок. Красивую птичку.

— Да, я помню ее. Это редкая вещица старинной работы. Ты ведь, кажется, дружила с Тоёсэ. Вот уж, я думаю, наговорились сегодня всласть.

— Мне Тоёсэ в этот раз не понравилась. Очень уж бойка стала.

— Ну, это тебе показалось. Будете чаще видеться, опять подружитесь. Что ни говори, а хорошо, когда родные живут рядом.

Санкити уже снял рубашку, когда вошел Сёта. Он сообщил театральные новости, рассказал о вечере нагаута, потом прибавил, что еще не ужинал сегодня, и пригласил Санкити пойти куда-нибудь поесть и поговорить о разных делах.

— Достань-ка мне костюм, о-Юки, который я снял. Сёта еще не ужинал, пойду и я с ним.

— До чего же мужчины беспечны, — улыбнулась о-Юки.

Санкити опять надел белую рубашку, пиджак. На Сёта вместо кашне был длинный кусок темно-голубого шелка. Поскрипывая кожаными сандалиями, он вышел из дому вслед за дядей.

— А ты стал очень похож на франтов с Кабуто-тё! Так куда же мы идем?

— Положитесь на меня, дядя. Я вам так многим обязан и хочу сегодня угостить вас на славу.

Огни города манили Сёта, суля веселье, пирушки, праздник. Днем на бирже, среди шума и сутолоки, безумных взглядов, проклятий, нескончаемых выкриков «падают», «поднимаются», несущих одним разорение, другим богатство, Сёта заряжался возбуждением, которое вечером искало разрядки. Он не мог усидеть дома. Как бабочки на огонь, ноги сами летели туда, где люди развлекались, пили, где возбуждение их чувств достигало апогея и потом умирало.

Доехали на трамвае до какой-то остановки, там Сёта нанял двоих рикш. Проехали большой мост, потом еще один поменьше.

Ветра не было, но вечер стоял прохладный. Санкити сидел в просторной гостиной, выходящей окнами на реку. Сквозь застекленные ставни видны были створки дверей, тоже застекленные. Оттуда несло холодом.

Служанка принесла углей для жаровни. Санкити, озябший, в лёгком европейском костюме, сел за обеденный стол поближе к хибати.

Заказав ужин, Сёта мимоходом бросил:

— Вот что, сестренка, шепни-ка два словечка Кокин.

— Кокин сейчас занята.

— А ты скажи только, что ей звонили. Она поймет. Служанка вышла.

— Видите ли, дядя, я вынимаю мою визитную карточку — и передо мной открыты все двери. Фирма «Сио-сэ» на Кабуто-тё — одна из самых солидных.

Сёта вынул из бумажника визитную карточку и небрежно бросил ее на стол.

Он рассказал, как идет его жизнь. Глава конторы наконец-то приблизил его к себе, и теперь Сёта один из главных служащих. Ему пришлось ради этого здорово поработать. Он не спал две ночи, приводил в порядок счетные книги. Ну и противное занятие! Но денежные дела не стали лучше. Выходной костюм, сшитый к Новому году, придется заложить в ломбард.

— Что за времена настали! — с сердцем проговорил Сёта и, что-то вспомнив, добавил: — На днях зашел я к о-Сюнтян, спрашиваю ее сестренку: «За кого ты выйдешь замуж, Цутян, когда вырастешь?» Знаете, дядюшка, что она мне ответила? «За военного, говорит, не пойду: у военных нет денег; за врача тоже не пойду. У врачей хоть и есть деньги, да они больно заняты. Пойду, говорит, за мануфактурщика. И деньги будут всегда, и новые платья». Вот какие нынче дети-то! Меня так и передернуло.

Тем временем на столе появились кушанья. Пришла Кокин. Она поздоровалась с Санкити и, как старая знакомая, села возле Сёта. Кокин была молодая, красивая гейша. Держалась она скромно, и было видно, что она получила хорошее воспитание.

— Господин Хасимото, я позову Оимацу-сан? Она сейчас здесь.

Шурша тяжелым, дорогим кимоно, Кокин вышла.

Гейши, живущие здесь давно, сохранили в манерах и поведении что-то от гейш из Фукагава. Поэтому Сёта и привел сюда дядю. Он вдыхал здесь аромат старого Эдо, слушал мелодии тех времен, исполнявшиеся на сямисэне. Развлекались здесь так, как было принято в прежние времена у знатных людей.

Вернулась Кокин. С ней пришла Оимацу и еще одна гейша весьма почтенного возраста. Оимацу, уже немолодая, но сохранившая следы былой красоты, поднесла гостям сакэ, держа чашечки тонкими белыми пальцами в кольцах.

— Оимацу-сан, я привел сегодня дорогого мне гостя, — сказал Сёта. — Спойте ему что-нибудь очень хорошее.

Оимацу повернула к Санкити подвижное, выразительное лицо и слегка поклонилась.

— Как, на ваш взгляд, кто из нас двоих моложе? — опять заговорил Сёта.

— Оимацу, дорогая, мне кажется, этот господин моложе, — сказала Кокин, показывая на Санкити.

— И я так думаю, — согласилась Оимацу, переводя взгляд с Санкити на Сёта.

— Всем так кажется, — рассмеялся Сёта. — А ведь наш гость — мой дядя.

— Ваш дядя?! — всплеснула руками Оимацу и тоже рассмеялась.

— Славно придумано, — улыбнулась матрона, сидевшая между Оимацу и Кокин.

— Ничего не придумано. Это — мой родной дядя! — пытался урезонить развеселившихся гейш Сёта, но не выдержал и сам рассмеялся.

— Так, значит, я выгляжу старше своего дяди, — вздохнул Сёта, притворяясь огорченным.

— Ну, будет дразнить нас. Вот уж истинно господин Хасимото — мастер обманывать!

— Дядюшка, налейте мне чашечку сакэ, — игриво, в тон Кокин сказала Оимацу.

— И мне немного, — зябко пожав плечами, попросила матрона.

На лицах присутствующих, как белые лепестки цветов, лежали пятна света. Медленно текло вечернее время. За стеклянной дверью под каменной оградой так же медленно текла река. Оимацу спела песенку, и всем стало весело.

Три гейши, исполняя желание Сёта, спели под звуки сямисэна старинную балладу. Сёта не так много пил, но его несколько вытянутое, мрачноватое лицо уже порозовело.

— Не споете ли и вы что-нибудь? — обратилась к Санкити сидевшая рядом с ним Оимацу.

— Я? — рассмеялся Санкити. — Нет, мне приятно вот так молча сидеть и слушать.

Оимацу улыбнулась заученной улыбкой.

— Простите, дядя, что я говорю об этом при вас… С Кинтян меня познакомил один мой приятель. Уже довольно давно. Помню, я тогда был чуть ли не бродягой. И каждый раз, проезжая мимо на пароходе, я все смотрел в эти окна и думал с тоской, когда же я наконец стану маклером.

— Как интересно! — воскликнули женщины, отпивая из чарок.

— Господин Хасимото, — торжественно проговорила Оимацу, потирая руки и чувствуя, как сакэ теплой волной разливается по телу, — желаю вам скорее разбогатеть!

Постепенно в остальных гостиных стало тихо. Сёта, казалось, забыл, что пора уходить. Санкити курил трубку, а тот все что-то шептал на ухо Кокин.

— Но я же не могу танцевать! — неожиданно громко возразила Кокин.

С губ опьяневшей Оимацу, как вздох сожаления, сползла короткая любовная песенка. В ней была грусть по быстро увядшей красоте, которую погубили румяна и белила.

— Не вернутся больше молодые годы!

Полная пожилая гейша подвинула к себе остатки фаршированной рыбы, картофельное пюре с засахаренными каштанами и молча, с жадностью уписывала. Было около полуночи. Попросив служанку позаботиться о племяннике, чтобы он не простудился, Санкити вызвал рикшу. Служанка и три гейши вышли в прихожую проводить его. Уже садясь в коляску, он слышал веселые голоса женщин: «Дядюшка! Дядюшка!»

«Надо поговорить», — прочел Санкити в записке Морихико и тотчас отправился к нему в гостиницу. Листья китайских платанов, которые еще недавно заглядывали в окна второго этажа, облетели.

— А, пришел! — коротко приветствовал его Морихико.

Он был не один. За доской для игры в го сидел его старый приятель с коротко подстриженной седой головой и трубкой в зубах. Когда-то этот человек вел общее дело с Минору и отцом Наоки.

— Подожди немного, Санкити. Мы уже кончаем. Сейчас самый острый момент — выясняется, кто же победит: черные или белые.

— Извините нас, — проговорил гость.

Приятели углубились в игру. Глухо стучали передвигаемые кости. А Санкити думал о том, как давно дружат эти два человека, и еще о том, что старость уже надвинулась на них.

Партия кончилась. Гость ушел, и Морихико повернул к брату свое грузное тело.

— Я тебя вот зачем хотел видеть, — начал он. — Меня все больше беспокоит Сёта. У него на уме одни развлечения. Работает без году неделю, ничего еще не заработал, а каждый вечер бражничает…

Санкити невольно улыбнулся.

— Несколько дней назад, — продолжал Морихико, — ко мне приходила Тоёсэ. «Не знаю, говорит, что и делать». Оказывается, Сёта воспылал любовью к гейше по имени Кокин. Я понимаю Тоёсэ. Она, как приехала, была у хозяина фирмы Сиосэ. Он, между прочим, сказал ей, что, мол, пусть Сёта будет поосмотрительнее. С таким трудом нашел место, а теперь из-за собственной глупости может его потерять. Тоёсэ просила меня подействовать на Сёта.

— Я видел эту гейшу. Сёта меня и познакомил с ней. По-моему, нечего из-за нее волноваться. Она мне показалась совсем глупенькой.

— Тоёсэ боится, что Сёта пойдет по стопам отца.

— Но ведь на Кабуто-тё принято собираться за чаркой сакэ. Деловые люди их круга иначе между собой и не общаются. К тому же я слыхал, что и у Сиосэ есть любовница, да, кажется, и не одна. Вряд ли он станет строго следить за тем, как проводят досуг его подчиненные. Я думаю, Тоёсэ несколько сгущает краски.

— Возможно, — пожал плечами Морихико.

— По-моему, не стоит придавать этому большого значения, не надо вмешиваться… Чем бранить за распутство, лучше требовать, чтобы он денег побольше зарабатывал.

Морихико потер озябшие руки над жаровней.

— Сёта плохо кончит. Тратит на женщин все, что зарабатывает. А ты обратил внимание на то, как он смеется? Разевает рот и хохочет без удержу! Нет, на такого человека положиться нельзя. Его мать и Тоёсэ гораздо лучше, чем он.

— Нет, ты не прав. Ты слишком строго судишь Сёта. Он не так плох, как тебе кажется, а его мать и жену ты, по-моему, переоцениваешь. Она и Тоёсэ — обыкновенные люди. Возможно, что они и сами себя переоценивают.

— Это ты верно заметил. — Морихико внимательно посмотрел на брата.

— Все было бы хорошо, если бы не женолюбие, эта несчастная страсть и отца, и сына. Оба хороши. У них все мысли только одними женщинами и заняты. А Тацуо-сан дошел до того, что семью бросил. Одержимые они оба, вот что!

«Кому это ты рассказываешь?..» — сказал Санкити раздраженный взгляд брата.

— А впрочем, — уже не так уверенно проговорил Санкити, — может, Сёта вообще не способен работать.

— Хотелось бы мне дожить до того дня, когда он разбогатеет на этой бирже!

— Припоминаю, как прошлым летом увлекся я Тика-мацу^18^19. В день поминовения усопших мы пошли в театр: со мною были Сёта, Сюн и Нобу. Давали тогда пьесу «Девушка из Хаката в пучине бедствий». Вернувшись домой, я, в который раз уже, раскрыл сборник дзёрури^18. И между прочим, нашел там одну интересную драму. Ее герой, Сосити, — благородная, утонченная натура, от него так и веет старинной культурой. И в то же время в нем бушуют безумные страсти. Жажда приключений погнала его по белу свету. Он добрался до Нагасаки, да так и осел там. Занялся торговлей. В нашем Сёта есть что-то от этого авантюриста. Всякий раз, как я встречаю его, мне приходит на память этот Сосити. — В нашей семье два Сосити, Тацуо — Сосити Первый. Сёта — Сосити Второй.

Братья рассмеялись.

— Одним словом, как тебе угодно, а я намерен пригласить его к себе и побеседовать построже. Нельзя так расстраивать жену. Ты со своей стороны тоже должен как-то повлиять на него.

— Видишь ли, Морихико, — ответил Санкити, — я еще прошлым летом почувствовал, что не имею права давать людям советы. Но поговорить с ним, чтобы он был осмотрительнее, — это я, пожалуй, могу.

Братья поговорили еще о Минору, уехавшем в далекую Маньчжурию, о предстоящем замужестве о-Сюн. И Санкити ушел.

Сёта был у себя в конторе на Кабуто-тё. Служащие, устав от дневной суеты, сидели вокруг стола, у сейфов, болтали о вечерних спектаклях, смаковали закулисные истории, и усталость мало-помалу проходила. В углах по стенам висели, покачиваясь, беловатые кольца табачного дыма.

Рядом с кладовой была большая светлая комната. Там сидел за столом Сёта и пил чай. Рассыльный принес письмо. Оно было от Санкити. Недоумевая, зачем дядя послал ему письмо в контору, а не домой, Сёта распечатал конверт. Внутри оказался талисман храма покровителей моряков.

Сёта понял, что это значило. Он сжал кулак и ударил по столу, так что подскочил чернильный прибор.

— Хасимото, что-нибудь стряслось? — спросил один из управляющих.

— Нет, — усмехнулся Сёта, кусая нижнюю губу. — Вчера мне позвонил один из моих дядей. «Заходи, говорит, есть дело». По дороге домой я и зашел. А он мне такой разнос устроил, что вспоминать тошно. И все о том же. Ну, думаю, жди теперь нагоняя от другого дяди. А он, вместо нагоняя, вон что прислал.

— Веселый у тебя дядюшка! А как это понять?

— Смотри, мол, не утони!

— Ну, тут всяко толковать можно.

Все расхохотались.

Самые разнообразные чувства обуревали Сёта в тот день. Суть ответа, который он послал дяде, была в следующем: «Я как-никак мужчина, и я должен добиться намеченной цели».

Поспешно закончив работу, Сёта через боковую решетчатую дверь вышел из конторы. На углу узкой улочки стояла тележка торговца горячим молоком. Сёта выпил стакан молока и поехал к Санкити.

Когда он вошел к дяде, вся семья собралась вокруг жаровни. Была здесь и Тоёсэ.

— Признайся, дружок, здорово тебя удивило мое послание? — рассмеялся Санкити. И тут же перевел разговор на другое. Тоёсэ встала со своего места, перевернула подушку, на которой сидела, и предложила мужу.

— Я получил ваше письмо, дядя, — с деланным спокойствием ответил Сёта. — И отправил вам ответ. Вы, должно быть, его еще не получили.

Тоёсэ, переведя взгляд с мужа на невестку, проговорила:

— Я давно уже здесь. Знаете, тетушка, о чем бы я ни спросила у мужа, он на все отвечает: «Пойди к дядюшке Санкити, он тебе объяснит».

Она замолчала. Потом взяла у мужа папиросу, и оба дружно задымили.

— А ну-ка иди ко мне! — состроил смешную гримасу Санкити, протягивая руки Танэо, подбежавшему к отцу.

— Ах, если бы у меня были дети… — вздохнула Тоёсэ. — Как я мечтаю о ребенке!

— Это было бы так хорошо! Ну хотя бы только один ребеночек, — сказала о-Юки, разливая чай.

— Я уж и не надеюсь, — уныло проговорила Тоёсэ.

— Может, показаться врачу? — заметил Санкити, усаживая сына на колени.

— Муж говорит, это я виновата. Но это еще неизвестно.

— А по-моему, без детей лучше, — заявил Сёта.

— Что же еще остается говорить, — засмеялась Тоёсэ, а вслед за ней и о-Юки.

Тоёсэ уехала домой. Сёта с Санкити поднялись на второй этаж. Племянник поблагодарил дядю за письмо. Потом сказал:

— Тяжело мне дома. Тоёсэ не понимает меня… А гейши ведь разные бывают. Конечно, есть среди них и легкомысленные. Но есть очень хорошие, совсем не такие, какими их представляет тот, кто никогда не бывал в их обществе. У них свой мир, своя жизнь, свои отношения. И все это совсем неплохо, иначе кто бы проводил с ними время, оставив жену, к тому же умную и образованную?..

— Я ведь не ругаю тебя, Сёта. Я только хочу напомнить, что для тебя прошло время, когда ты скитался по чужим углам, без работы…

— Благодарю, дядюшка. Я спрятал вашего «хранителя» в бумажник и буду беречь его.

Сёта был не в меру возбужден. Пожалуй, он и сам не понимал, всерьез он говорит или шутит.

— Считается, что гейши слишком чувственны. А по-моему, и у так называемых порядочных женщин чувственности хоть отбавляй. — Сёта усмехнулся.

— Сёта, почему ты у всех всегда вызываешь беспокойство?

— Никогда об этом не думал, дядюшка.

— Ведь есть же люди, которые творят бог знает что, и никого это не тревожит. И в голову никому не придет пристыдить их. Ты же — как бельмо на глазу. Такие всем доставляешь волнения.

— Мне и в конторе то же самое говорят. Значит, есть, дядюшка, нечто, внушающее людям это чувство. Хорошо, я подумаю.

Вошла о-Юки.

— Папочка, Ямана пришел.

Санкити и Сёта вышли к гостю.

— Это — муж госпожи о-Фуку, — представил Санкити племяннику приехавшего по торговым делам Цутому.

Гость приехал в Токио ненадолго. Он привез о-Юки гостинцы от матери: вяленую рыбу и селедочную икру.

Был день всеобщей городской уборки. Мимо дома Санкити проезжали телеги с мусором. По всему кварталу выбивали циновки. Даже самые солидные его обитатели, повязав голову полотенцем, деловито выколачивали платье, очищали домашнюю утварь от грязи и копоти. Полицейские наклеивали на двери домов ярлыки с надписью «проверено».

День был холодный. Стемнело рано. О-Юки, сняв грязный халат, с детьми и служанкой пошла мыться в ванную. Санкити на чистых, совсем как новых, циновках принимал редкого гостя — старшего приказчика из аптеки Хасимото.

— Я только что встретил молодую хозяйку, госпожу Тоёсэ. Она шла за покупками и проводила меня к вам. Я ведь не часто бываю в Токио. И вечно плутаю по незнакомым улицам.

Приказчик держал себя скромно, верный традициям дома Хасимото. Он сидел на циновке, на коленях у него был передник. Это был Косаку. Когда-то он работал под началом старого приказчика Касукэ, которого теперь уже не было в живых. Он был моложе Сёта, но один вел все дело. Старый дом Хасимото еще существовал только благодаря его стараниям.

Глазами, привыкшими к лоснившемуся от времени столбу очага в гостиной дома Хасимото, оглядывал он убранство тесного городского дома. Зашел разговор о старом хозяине. Потом вспомнили о-Танэ, — старшую сестру Санкити. Она так и жила в провинции, хранила очаг старого дома.

— Совсем закручинилась хозяйка, — говорил Ко-саку. — Ждет не дождется мужа. Ума не приложу, как развлечь ее, чем успокоить.

Санкити слушал толкового приказчика и все больше понимал, что тот говорит не по должности, а от всего сердца.

— Так ты говоришь, сестрица все еще ждет своего супруга? — спросил Санкити. Его беспокоила судьба сестры. Он хотел знать все подробности ее жизни.

— Ждет. А тут еще здоровье у нее совсем стало плохое. Только встанет с постели и опять сляжет.

— Плохие вести ты принес…

— У меня руки опускаются. Хозяина-то ведь не позовешь.

— Если бы Тацуо-сан и пожелал вернуться, никто ему этого не позволит. Мне его тоже жалко. Согласись, что и у него положение нелегкое. Но если сейчас пожалеть его, то только навредишь.

— И я так думаю. Не мешает, чтобы Тацуо-сан хлебнул немного горя. Может, это его исправит. Само собой, если он заболеет или что другое, тогда уж и разговор особый… А хозяйка, вы сами знаете, какая она…

— А нельзя ли сделать так, чтобы хозяйка помогала тебе составлять лекарства? Может, это ее отвлечет?

— Это было бы хорошо, да как ее заставишь?

— Вот что, когда вернешься, скажи сестре так. Если Тацуо вернется домой только потому, что ему уж совсем плохо стало на стороне, пусть сестра ни в коем случае не пускает его и скажет, что дома у него больше нет. Если же он вернется, потому что понял наконец, как недостойно его поведение, и попросит у сестры прощения, тогда пусть сестра примет его и опять отдаст бразды правления.

Косаку глубоко вздохнул.

— Как все на свете странно! Уж кому, как не мне, надо быть твердым. Я и стараюсь храбриться перед хозяйкой. А как лягу спать — вижу во сне: стоит хозяин, прислонившись к столбу очага в гостиной, и зовет меня: «Коса-ку! Косаку!» Я часто вижу этот сон. Неспроста это… А как проснусь, так, кажется, случись тут хоть самая что ни на есть несуразная история, — ничему удивляться не стану.

Вернулась из ванны о-Юки.

— Косаку-сан привез нам лекарства от Хасимото, — сказал ей Санкити.

— Большое спасибо Танэ-сан, что помнит о наших мальчишках, — поблагодарила раскрасневшаяся после ванны о-Юки.

Косаку заговорил о молодом хозяине. Упомянул Кокин. Видно, жизнь Сёта беспокоила его не меньше, чем жизнь старого Хасимото и его жены.

— Если правду сказать, молодая хозяйка письмо прислала. Пишет, что нужно посоветоваться. Вот я и заехал в Токио из Нагоя.

— Так ты из-за этого только приехал? Не надо принимать близко к сердцу жалобы Тоёсэ. Она все несколько преувеличивает.

— Письмо было очень тревожное. Я ничего не сказал хозяйке, и сюда…

— А может быть, лучше не стоит вмешиваться? Как бы не навредить…

Ночевать Косаку пошел к Сёта, своему молодому хозяину.

Опять наступила весна, стало тепло. На берегу реки, за два переулка от дома Санкити, зазолотились сережки ивы. Внизу, под каменной оградой, начиналось устье реки. Там швартовались суда, пассажирские и грузовые. Мутная, темная по-весеннему вода лениво текла из-под моста, по которому, дребезжа, сновали трамваи.

Каждый год, с тех пор как умерли девочки, у Санкити в эту пору начинала болеть голова. Мучаясь болью, бродил он взад и вперед по ивовой аллее. Теплый солнечный свет падал на белые стены ограды и, отражаясь, бил по глазам. Назойливый блеск этот усиливал беспокойство и досаду, что начатая большая работа не двигается с места. А работать было необходимо — заботы обремененного семьей человека одолевали Санкити. Лодки плыли по реке, покачиваясь и рыская из стороны в сторону — точь-в-точь как мысли Санкити.

Он повернул по узкой дорожке между складами к дому. Там его ждала жена Минору.

— Сестрица уже давно пришла, — сказала о-Юки. Она раскурила трубку и предложила невестке.

Разговор о деньгах всегда неприятен. Увидев хмурого, небритого, невыспавшегося Санкити, о-Кура не знала, как сказать лучше о том, что привело ее сюда. И все ходила вокруг да около.

— Так, значит, эти люди отказываются ухаживать за Содзо, — перебил ее Санкити.

— Нет, не отказываются. — О-Кура попыталась улыбнуться. — Ты же знаешь, у них никаких других забот нет. Они люди свободные. И готовы ухаживать за Содзо. Но ведь он совсем больной, хлопот с ним много… А цены все растут…

Разговор опять пошел в сторону. Тогда Санкити спросил без обиняков:

— Они, что же, считают, что им платят мало?

— Да, в этом все дело. Просят прибавить две иены в месяц.

— А что, сестрица, — пошутил Санкити, — не возьмете ли вы Содзо к себе? Деньги на его содержание я буду давать, как и раньше. Это ведь будет дешевле, не правда ли?

— Ни за что! — Худое тело о-Кура затряслось от возмущения. — Лучше умереть, чем жить под одной крышей с Содзо.

Больной Содзо, о котором в семье говорили, что ему пора бы к праотцам, все еще жил. Для всех он был обузой. После того, как уехал Минору, часть денег на содержание больного брата давал Санкити. Давал столько, сколько просили. Семья Минору очень бедствовала.

— Я рад видеть тебя, сестрица. Но сегодня у меня так болит голова… — Санкити потер лоб. Он согласился платить больше за Содзо и сказал, чтобы о-Сюн пришла за деньгами на следующий день.

Поговорили и о предстоящем замужестве о-Сюн.

— Слава богу, уже и помолвка была. Жених и невеста подарками обменялись. Теперь я за о-Сюн спокойна, — сказала о-Кура.

Роль отца в этом важном деле могли взять на себя только Морихико или Санкити. Морихико, верный семейным традициям, сказал, что свадьба должна быть сыграна по всем правилам. Расходы опять ложились на плечи братьев.

— Вы тут беседуйте. Ты уж не сердись, сестрица. Меня ждет работа, — с этими словами Санкити ушел к себе.

В этот день ему не работалось. Лучи солнца играли на желтоватых стенах комнаты. Те самые лучи, которые падали на белую ограду набережной и, отражаясь, ударяли в глаза, когда он утром гулял. Он смотрел на желтые пятна света и раздраженно думал, что его любимая работа, о которой он мечтал, превратилась в изнурительный труд, чтобы прокормить родню. Санкити сошел вниз.

— Дай мне кимоно, — сказал он о-Юки. — Я пойду по делам.

Санкити пошел переодеваться. О-Кура все говорила и говорила о чем-то своем с о-Юки. Достав несколько белых выстиранных таби, о-Юки посмотрела на них и улыбнулась.

— Больше двух раз не надевает. Не настираешься на него.

Она выбрала таби, у которых был вид получше, и дала их мужу. Санкити разорвал скреплявшую их нитку, и с трудом натянул севшие после стирки таби.

— Есть что-нибудь из Маньчжурии? — спросил он, возясь с застежкой.

— Только что получили письмо. Пишет, что здоров, работает. Передает всем поклоны.

— Пусть ему будет во всем удача.

— Хорошо бы…

— Денег еще не прислал?

— Какие там деньги… Пишет еще, что нашлись и в той земле добрые люди, смотрят за ним.

О-Кура, чувствовавшая себя очень одиноко после отъезда мужа, с особым ударением произнесла слово «добрые». Санкити вышел на улицу.

Морихико был дома. Он только что вернулся от телефона, когда Санкити пришел к нему. Попросив брата подождать, Морихико сел за стол и принялся писать письмо, ловко бегая кисточкой по бумаге. Перечитав написанное, он запечатал конверт и, повернувшись к Санкити, хлопнул в ладоши. Вошла горничная.

— Письмо спешное, — сказал он, протягивая горничной конверт. — Отправьте немедленно.

Покончив с делами, он повернулся к брату.

— У меня к тебе просьба… — начал Санкити. Морихико с первых слов догадался, какая просьба у брата.

— Подожди-ка! — Морихико встал, вынул из шкафа коробку с конфетами.

— Не мог бы ты заплатить в этот раз мою долю за Содзо?

— И ты с тем же, — усмехнулся Морихико. — А я думал, что хоть у тебя есть деньги. Да и сам я до сих пор еще не послал… Да, значит, мы оба сейчас в одинаковом положении.

Заговорили о Содзо и о семье Минору.

— Вот уж несчастье с этим Содзо. Только человек и способен, когда болен, жить так долго. В мире животных его давно бы уже сожрали, — кипел негодованием Морихико.

— Как ни тяжко тебе приходится, но, пока жив, надо жить. Ты думаешь, Содзо легко?

— Конечно, нелегко. Но как он себя ведет! Раз уж так случилось, что ты болен, калека, так смирись, делай то, что тебе говорят, не лезь на рожон. А то ведь он еще и скандалит! Нет, он добьется, что все от него откажутся!

— Я уж теперь и не знаю, хорошо это или плохо, что мы вот так всю жизнь тянем этот воз, помогаем родным. Ты как считаешь?

Морихико ничего не ответил. Санкити продолжал:

— Все, что мы сделали для братьев, все пошло впустую… Никаких плодов! Для чего мы поместили Сюн в педагогическое училище? Чтобы она стала учительницей и помогала матери. А что оказалось? У нее, видите ли, нет склонности к педагогической работе. И с ее сестрицей то же самое. Мы все жалели ее: «слабенькая, слабенькая», вот и вырос слабый человек. Одному мы их действительно научили — надеяться на нас. А вот Натура считает, что помогать родственникам нельзя, только плодишь бездельников. Давать родным в долг — последнее дело: и себе, и им хуже делаешь.

— Гм, а в этом, пожалуй, есть смысл, — рассмеялся Морихико. — Старый Нагура — человек умный. Видимо, не зря говорят, что у него сильный характер. Поэтому его семья и процветает. А может, еще почему? О чужой семье трудно что-нибудь сказать. О себе я скажу, что считаю свою жизнь правильной. Говорят, что вот я всю жизнь скитаюсь по гостиницам, неизвестно чем занимаюсь. А я за все время у старшего брата и гроша не попросил. Да еще его семье помогал. Я не помню, чтобы кому-нибудь когда-либо причинял неприятности или беспокойство.

— Это верно, конечно. Но до каких пор можно помогать? Ну, месяц, два, а то помогаешь всю жизнь, и конца-края этому нет. Нелегко ведь…

— Ты прав. Другой раз просто не знаешь, как выкрутиться.

Выговорившись, Санкити почувствовал, что ему стало легче. Он решил, что денег где-нибудь найдет. А пока есть на свете слабые люди, помогать надо. «Дадите есть — поем, а нет — ну и весь разговор», — вспомнились ему слова прикованного к постели Содзо. Что ни говори, а характер у братца есть.

— Мне очень жаль, что я ничем не могу сейчас помочь тебе, — говорил Морихико, провожая брата.

О-Сюн торопливо шла к дяде Санкити. Жених о-Сюн, так же как и она, принадлежал к старинной семье. Человек он был мягкий, нерешительный. И о-Сюн пришлось приложить немало старания, чтобы помолвка состоялась. Однажды переговоры прервались, потом снова возобновились. Дяди, стараясь уладить дело по всем правилам, забывали порой о ее сердце. «Делайте, как вам угодно», — заставляла себя отвечать о-Сюн, но ей очень хотелось, чтобы скорее сыграли свадьбу.

Некоторые действия дяди Санкити повергали ее в изумление. Однажды Санкити выступил с публичной лекцией. О-Сюн вместе с о-Нобу пришли послушать и сидели на отведенных для женщин местах. Она до сих пор помнит дядины слова: «Пусть наконец у женщин откроются глаза, и они будут относиться к мужчинам, как они того заслуживают». Но как сделать, чтобы у женщин открылись глаза, этого Санкити не объяснил. А сам всю жизнь думал только о себе, потакая всем своим желаниям.

Но сильнее всего о-Сюн огорчало то, что дом Коидзуми день ото дня хирел. Она не могла думать без слез о разорении семейного гнезда.

У ворот с Танэо на руках стояла о-Юки, показывая сыну проходивший мимо оркестр.

— Хорошо на спине у мамы, а, Танэтян? — спросила о-Сюн.

Санкити был наверху. Сегодня ему работалось. О-Сюн тихонько вошла и поздоровалась. Санкити нахмурился и сделал строгое лицо.

— Дядя, вчера к вам приходила мама… — начала о-Сюн.

— Да, да, я ждал тебя, входи, — пригласил племянницу Санкити.

Как изменился дядюшка с того лета, когда они с о-Нобу жили в его доме. Какой он был веселый тогда, любил строить смешные рожи, морщил нос, кривил губы, — словом, вел себя, как маска в старинных драмах Но^20. Теперь он почти никогда не улыбался ей.

Санкити и сам это понимал. Ему было неловко, что, разговаривая с о-Сюн, он говорил противным ханжеским голосом. Ему резала ухо фальшь собственных слов, но побороть себя он не мог. Ему хотелось спокойно, неторопливо обсудить предстоящую свадьбу. Но язык у него не поворачивался… Он боялся, что в ответ на все его советы о-Сюн вдруг скажет: «А когда вас не было, тетушка, дядя Санкити любил брать мою руку в свою». Представляя себе это, Санкити уже ничего не мог сказать своей племяннице. С озабоченным видом он вынул приготовленные деньги и положил их перед о-Сюн. Он походил сейчас на побитую собаку.

«Что с ним такое?» — подумала о-Сюн, беря деньги.

В комнате о-Юки лежало начатое шитье. Тетка расставила поближе к жаровне чашки чая, принесла на блюде бататы в мундире и стала говорить с племянницей о родственниках, живших в Уэно и Мукодзима.

— Папочка, чай готов! — крикнула о-Юки снизу. Санкити спустился в комнату жены. Глядя, как весело смеются тетка с племянницей, он и сам несколько приободрился.

До самого ухода о-Сюн ни словом не обмолвилась о вчерашнем разговоре матери с дядей. И только прощаясь, она с досадой заметила:

— Я решительно против, чтобы дядя Содзо жил с нами.

Санкити грустно улыбнулся. Он подумал, что ведь сказал это в шутку, у него и в мыслях не было навязывать Содзо семье Минору. Но в голосе о-Сюн прозвучал такой вызов, что он ей просто ничего не ответил.

Когда о-Сюн ушла, Санкити вздохнул.

— Что это сегодня с Сюн? — спросил он у жены.

Нет, не понимала его племянница, а он не понимал ее.

В семье Минору случилось несчастье. Как-то вдруг к Санкити прибежала встревоженная о-Нобу и сказала, что нужно скорее везти о-Цуру в больницу.

В больнице о-Цуру с неделю промучилась и умерла. У нее оказался менингит.

Уже облетали сережки ив, росших на берегу реки, когда Санкити шел к о-Кура, чтобы провести ночь у гроба несчастной девушки. О-Юки пошла туда немного раньше, оставив детей на попечение служанки. В доме Минору собралось много народу: пришли Морихико, Сёта с женой, дальние родственники семьи Коидзуми, родня о-Кура.

— Бедняжка Цутян, как это могло случиться! — говорили друг другу собравшиеся. На кухне хлопотали женщины.

— Здесь, кажется, все синтоисты. Надо бы пригласить священника, — предложил Морихико.

— Я знаю одного священника. Он приятель Содзо, — сказала о-Кура. — Когда жива была мама, его часто приглашали.

— Пойди, Сёта, сходи за ним.

— Я пойду с тобой, — подошел Санкити к племяннику.

Священник жил далеко. Когда Санкити и Сёта вернулись, в доме остались самые близкие родственники. У о-Кура все валилось из рук. О-Сюн сидела в стороне одна, ни с кем не разговаривая, молча переживая горе. Все заботы о похоронах лежали на ней.

— О-Юки, — обратился Санкити к жене, — тебе пора идти домой!

— Я тоже думаю, что вам надо быть дома, тетушка, — сказала о-Сюн.

Сидевший за столом Морихико обернулся:

— Конечно, у кого дома остались дети, тот должен безо всяких разговоров возвратиться. Я тоже уйду, вот только напишу эту открытку. Надо всех известить… Сюн, кому еще надо написать? Из деревни пусть пришлют курений. Как можно больше.

И все несколько оживились, как будто Морихико сказал что-то смешное.

Когда совсем стемнело, оставшиеся у гроба о-Цуру сели потеснее друг к другу. Тоёсэ прижалась к мужу.

— Люди говорят, что я у жены под башмаком, — улыбнувшись, сказал Сёта и посмотрел на Санкити и о-Кура. Тоёсэ опустила глаза.

О-Кура пошла взглянуть, не выгорело ли в лампадках масло. Вернувшись, она сказала:

— Я слышала, Сёта-сан, что вы переехали поближе к Санкити.

— Да, — кивнул головой Сёта. — Вам сейчас очень тяжело, тетушка, так приходите к нам в гости почаще. Мы теперь живем на этой стороне реки. Совсем рядом с дядей Санкити.

— Дядя Санкити уже был у нас.

— У Сёта сейчас хороший дом. — Санкити взглянул на племянника. — Из окон прекрасный вид на реку.

— И ты, Нобутян, приходи к нам в гости с сестрой. Слабый огонек в глиняной лампадке последней тоненькой ниточкой связывал о-Цуру с живыми, с семьей. Теперь о-Цуру навечно должна была стать хранительницей фамилии Коидзуми. Родные печально смотрели на о-Кура. У этой несчастной женщины ничего не осталось в жизни, кроме воспоминаний. Да, о-Кура хорошо помнила прошлое…

Когда дед, тот самый, что создал благополучие семьи Коидзуми, принял от своего отца бразды правления, в шкатулке для денег было всего сто монов, а в амбаре два мешка рису. Дедушка и бабушка сидели и смотрели друг на друга, не зная, что им делать, как жить дальше. Как раз в это время мимо их дома проезжал богатый князь со своей свитой. И остановился гостем в доме деда. Тогда и началось процветание дома Коидзуми. Скоро у бабушки родилась дочь — первая красавица во всей округе. О-Кура хорошо ее помнила.

— Какая у вас прекрасная память, тетушка, — тепло заметил Сёта. Он любил, когда вспоминали старые времена.

Потом о-Кура стала рассказывать о последних годах Тадахиро — отца Минору, Содзо, Морихико и Санкити.

Перед смертью старый Коидзуми помешался в уме. Его постоянно преследовал хитрый, неуловимый враг. Он боролся с ним как мог. Грозился сжечь его, в порошок стереть. Один раз даже поджег сёдзи в храме. Только тогда Минору, который всегда был самым почтительным сыном, решился принять меры. Посоветовавшись с соседями, он низко поклонился отцу и сказал:

— Не пристало сыну связывать отца. Но что поделаешь, когда такая хворь вас одолела.

Минору связал отцу за спиной руки и запер его в чулан в деревянной хибарке, стоявшей на заднем дворе рядом с амбаром, за которым начиналась бамбуковая роща. Тадахиро почитали в деревне отцом, и каждый вечер односельчане приходили к нему, «посидеть с больным сэнсэем», как они говорили. Для матери в этой хибаре устроили отдельную комнату: она находилась с больным неотлучно. То и дело кричал Тадахиро жене сквозь решетчатую дверь: «Пойди ко мне на минутку!» Когда она отворяла дверь, он хватал ее за руку и тянул в комнату, чуть не отрывая руку. В полутемном чулане Тадахиро исписывал многие листы бумаги своими сочинениями и стихами. Ведь он был почитателем японской поэзии. А однажды он, как в древности Масасигэ^21, подождав, пока высохнет кал, которым удобрял землю у себя в чулане, забросал им посетителей. Мать, родственники, односельчане представились ему вдруг жестокими силами Асикагэ. Все рассмеялись.

— Я плохо помню отца в последние годы, — заметил Санкити. — А какой он был, когда был здоровый?

— Здоровый-то? Это был золотой человек! Добрый и умный. Правда, и тогда на него находило. Содзо был в детстве большой проказник, и отец часто наказывал его. А то еще руки у него начинали дрожать. Тогда он просил: «Эй, кто-нибудь, подержите, подержите скорее мои руки!» А вообще он был хороший, детей любил и со слугами был добр.

— Наверное, при таком благонравии он и по женской части был очень строг?

— Ну, само собой… Хотя, помню, изредка в него ровно бес вселялся. У нас была служанка, по имени о-Суэ. В такие минуты она прибегала ко мне или к маме и пряталась у нас…

— Значит, и у него была эта слабость…

Санкити и Сёта переглянулись. Кто-то хихикнул. Всю эту ночь Санкити, Сёта и Тоёсэ не спали.

О-Кура, измученная и несчастная, легла вместе с дочерью. Но сон не шел. Она думала о муже, уехавшем куда-то на край света, о дочери, которая скоро покинет родительский кров и заживет своей семьей. Тоска сдавила ей сердце, и она прижалась к дочери.

— Вот умерла наша Цутян, и не на кого мне больше надеяться. Совсем одна я осталась на свете.

— Не говори так, мама, — утешала ее о-Сюн.

После похорон племянницы Санкити пригласил Сёта к себе. Оба поднялись на второй этаж. О-Юки принесла чай, до которого ее муж был большой любитель. Раскрыв настежь сёдзи, Санкити сел против Сёта.

— Мы, тетушка, уже привели дом в порядок. Заново оклеили обоями. Приходите к нам в гости.

— Я слышала, что из ваших окон чудесный вид на реку.

— Да, вся река как на ладони. А сколько улиток! Как проползут, так серебряная дорожка остается. Улитки — это наша достопримечательность. Так мы с Тоёсэ ждем вас на днях. Это ведь совсем близко. Да и прогуляетесь.

Вечерние лучи осветили комнату. Они падали со стороны реки, лакируя крыши домов, полыхая огнем на огромных стеклах окон какой-то фабрики. О-Юки вышла на балкон полюбоваться закатом, но, услыхав плач ребенка, поспешила вниз.

— У нас тут между женщинами вышел спор о семье Минору, — начал Санкити. — Дочери-то ведь рода не продолжают. Минору, когда уезжал, надеялся, что о-Цуру приведет мужа в дом. А что делать теперь? Уйдет о-Сюн, и род прекратится. Одни считают, что о-Сюн должна остаться в доме родителей, другие говорят, пусть выходит замуж. Что ты об этом думаешь?

— Я считаю, что помолвку рвать нельзя. Молодые обручены, это просто невозможно…

— Вот и я так же думаю.

— В конце концов могло же случиться так, что о-Цуру умерла бы после свадьбы о-Сюн…

— По-моему, лучше всего спросить у самой о-Сюн, как она считает. Хорошо, если ее жизнь удачно сложится, а если нет… Ну ладно, это одна сторона. Но есть и другая. Ты подумай: о-Сюн выйдет замуж, о-Цуру умерла, брат неизвестно когда вернется — да и вернется ли он вообще? Это значит, что древняя семья Коидзуми погибла. Сошла на нет.

Несколько времени дядя и племянник молча глядели на закат.

— Ты, я или Сюн, мы все побеги на стволе старого дерева. Дерева, которое засохло. И мы должны дать начало новым семьям.

— Ты говоришь, новым семьям? А ведь очень похоже, что семья Хасимото закончится на мне, — задумчиво проговорил Сёта.

— Говорят, что люди в старину и безвольны-то были, и слабодушны… А чем лучше молодое поколение?

— Ничем не лучше.

На лестнице послышалась возня. Крепко держась за ступеньки и пыхтя, наверх выполз Танэо. Он появился так неожиданно, что Санкити вскочил со стула.

— Смотреть за ребенком надо! — крикнул он так, чтобы о-Юки внизу его слышала.

— Да ведь Танэтян уже давно сам наверх забирается, — откликнулась снизу жена.

— Здравствуй, Танэтян, — улыбнулся сыну Санкити.

— Смотри, какой молодец, сам поднялся наверх, — засмеялся Сёта.

День шел на убыль. Крыши домов постепенно тускнели, только стеклянные окна фабрики отражали еще слабые розовые блики. Служанка внесла лампу. Санкити чиркнул спичкой, засветил огонек. Сёта подумал, что и у него в доме сейчас зажигают свет.

6

Сёта получил письмо от матери, что она с дочерью едет в Токио. О-Танэ обычно по полгода собиралась в дорогу и о своем намерении сообщала сыну еще в июле.

«Наконец настал день, которого я так ждала, — писала мать. — Мы усыновили приказчика Косаку и жену ему нашли. Теперь он живет с нами, как родной сын. Я могу спокойно оставить на него дом и погостить в Токио. Как вы живы-здоровы? Не проходит дня, чтобы о-Сэн не вспоминала всех вас. Я хочу показать ей Токио. Пусть она повидается с дядей и тетей…» Письмо было длинное и все в том же духе.

Сёта вышел из дому и спустился по каменным ступенькам. Утреннее солнце освещало каменную ограду перед домом. Сёта представил себе, как мать и сестра собираются в дорогу. Как-то не верилось, что мать, считавшая своим долгом вечно хранить домашний очаг, теперь вот сама едет в Токио. Он понимал, как тоскливо текла ее жизнь под крышей старого дома.

Сёта в тот день объездил на конторском рикше чуть не весь город, улаживая, всякие дела. По дороге заглянул к дядюшке Морихико. Последним был визит к Санкити. Когда Сёта подъехал, Санкити был внизу. Сёта сел на циновку и сразу стал рассказывать о себе. Он сделал какой-то промах на бирже и теперь не знал, как выпутаться. А тут еще мать с сестрой едут. Их надо хорошо встретить. Словом, Сёта опять был на мели.

— Так сестра и Сэнтян взяла с собой? Зачем она едет? Ей нечего делать в Токио, — произнес Санкити, склонив голову набок.

— Конечно, нечего! — воскликнул Сёта. — По-моему, матушка хочет увидеть отца. Скорей всего она надеется выбрать удобный момент и пригласить его в какую-нибудь загородную гостиницу для переговоров. И все-таки я никак не могу представить себе, что мама едет в Токио!

Сёта рассказал, что получил недавно письмо от Коса-ку, который тоже считает, что о-Танэ едет в Токио, чтобы повидать мужа. Еще он прибавил, что мать и отец тайком переписываются.

— Что пишет мать, я не знаю, — продолжал Сёта, — отец же посылает письма матери через Тоёсэ. И я их иногда читаю.

— Что же пишет отец?

— Лучше не спрашивайте! Пожилые люди — и такие сочиняют послания! — Сёта вздохнул. — Нет, видно, детям никогда не понять отцов.

— А что будет, если Тацуо-сан вернется домой?

— Что будет? Он опять займет место в округе среди самых почтенных людей. Их теперь не так много осталось. Поживет некоторое время спокойно. А как только все станет на место, примется за старое. Я все это наперед вижу.

Разговор с Санкити несколько приободрил Сёта. Но Санкити почувствовал, как его одолевает беспокойство.

— Сестре и самой бы не мешало обо всем этом подумать, — проговорил он.

— Да, и поэтому я постараюсь удержать маму от неверного шага, — жестко сказал Сёта.

— Ты решил правильно. Невозможно сейчас допустить эту встречу, которая неизвестно чем может кончиться.

— Когда матушка приедет, потолкуйте, пожалуйста, с ней об этом.

«Сколько же лет ждет о-Танэ мужа, — подумал Санкити. — Может быть, когда Тацуо увидит о-Сэн, в нем пробудятся отцовские чувства. И вся семья опять соберется вместе, под одним кровом — и супруги, и дочь с отцом…» Санкити все больше утверждался в мысли, что о-Танэ только за тем и едет, чтобы разыскать мужа и обрести его на этот раз навсегда.

У ворот ждал рикша. Тревога не покидала Сёта все время, пока он ехал домой.

На третий день по приезде матери и сестры, Сёта опять заглянул к дядюшке.

— Мама приехала в добром здравии, чувствует себя хорошо, — несколько официально сообщил Сёта, остановившись в садике у входной двери.

— Слышишь, о-Юки? Сестра с племянницей приехали.

О-Юки держала на руках третьего, совсем еще крошечного сына. Она вышла на порог и улыбнулась Сёта.

— В начале месяца приходите к нам в гости, — сказал Сёта. — Матери хочется повидаться с вами. Сейчас она еще не вполне оправилась после дороги, хотя уже сегодня чувствует себя хорошо…

Но Санкити решил навестить сестру в тот же день. Он велел о-Юки получше одеть Танэо. И, взяв сына на руки, поехал трамваем в Комагата. Газовый фонарь над каменной оградой уже был зажжен. На нем темнела надпись: «Дом Хасимото». Санкити, держа сына на руках, поднялся по крутой каменной лестнице.

— Кто к нам пришел! Добро пожаловать! — встретила гостей Тоёсэ.

— Посмотрите только, какой славный мальчуган! — воскликнула старуха служанка.

— А какие крохотные сандалии, — умилилась по-прежнему бездетная Тоёсэ.

Санкити радостно глядел на сестру и племянницу. Любопытный Танэо, освоившись на новом месте, побрел осматривать дом. В комнатах было чисто и нарядно. О-Танэ поманила к себе маленького племянника.

— Я твоя тетя. Мы приехали из Кисо. Это далеко отсюда. У тебя были сестренки, и тетя любила играть с ними, носила их на руках. О-Сэн, — обратилась она к дочери, — дай-ка вон ту собачку.

О-Сэн сняла с комода игрушечную собачку и дала ее Танэо.

— Пойдемте наверх, — пригласил Сёта.

— Наверх так наверх, — сказала о-Танэ и взяла на спину Танэо. — Сэнтян, идем-ка вместе.

— Осторожнее, мама. — Тоёсэ с зажженной лампой в руках шла по лестнице позади всех.

Санкити как-то назвал второй этаж этого дома старинным павильоном над водой. Отсюда река была видна во всю ширь. Огни города на другом берегу зыбко отражались в темной, спокойной воде. О-Сэн, высокая, похожая на брата, то выходила на балкон и, стоя у перил, слушала, что говорят мать и дядя, то возвращалась в комнату, подходила к Санкити и наклонялась к нему, заглядывала в лицо — так она с детства выражала радость, не умея выразить ее словами. Ей было уже двадцать пять лет, а выглядела она значительно моложе.

— Ты рада, о-Сэн, что видишь дядю Санкити? — спросила ее мать.

О-Сэн прикрыла рот тонкими белыми пальцами и простодушно рассмеялась.

— Она очень рада, — сказала о-Танэ. — Каждый день она вспоминала всех вас… О-Сэн словно впервые в Токио. Да и не мудрено. Ее увезли отсюда в деревню, когда ей было шесть лет.

Танэо ни минутки не мог посидеть спокойно. В убранстве комнаты чувствовался вкус Сёта: здесь было много красивых, дорогих безделушек, статуэток, картин, и мальчик хватал все, до чего мог дотянуться.

— Танэтян, иди ко мне. Пойдем погуляем с тетей. — Тоёсэ взяла Танэо на спину и сошла с ним вниз. Скоро с улицы донесся ее голос. Она звала о-Сэн пойти посмотреть вечерний город.

Сёта изо всех сил старался угодить матери и дяде. Он то и дело бегал вниз. Принес курительный столик, поставил его поближе к веранде. Санкити сел напротив о-Танэ. Широкий лоб сестры прорезали глубокие морщины. Но Санкити ожидал, что сестра в худшем состоянии, и теперь он немного успокоился. С тех пор как брат и сестра расстались, утекло так много воды, произошло столько событий, что они не знали, о чем и говорить.

— Я часто вспоминаю моих девочек, — начал Санкити. — Одно только утешение, что Танэо растет крепким и здоровым. Как трудно растить детей…

— Это верно… Но Танэо все-таки худенький…

Разговор не ладился. Вошел Сёта, остановился возле лампы и сказал:

— Мама, пришла Тоёсэ и сказала, что куда-то пропала о-Сэн.

Исходив все ближайшие кварталы в поисках о-Сэн, Санкити вернулся в дом Сёта. Здесь никого не было, только старуха служанка одиноко сидела в гостиной.

— О-Сэн не возвращалась? — крикнул еще из сада Санкити и вошел в нижнюю гостиную. Танэо, которого перед его уходом уложили спать, тоже исчез.

— А где Танэо? — спросил Санкити.

— Малыш-то? Он открыл глазенки, и матушка нашего хозяина взяла его с собой.

Был теплый летний вечер. От реки тянуло свежестью. Санкити подошел к застекленным сёдзи, задернутым светло-голубыми шторами. Откинул штору, стал смотреть на людей, проходивших мимо каменной лестницы, на огни в окнах домов, на вечернее небо за рекой. Вот уже час ищут о-Сэн. Куда она могла деться?

Санкити вернулся к старухе.

— Пойду еще поищу.

— Куда это барышня запропастилась? Пора бы ей вернуться, — прошамкала старуха.

— А как она потерялась-то?

— Госпожа зашла в лавку. Хотела что-то купить. Знаете, на трамвайной улице есть галантерейная лавка. Госпожа показывала что-то малышу. Она ведь с ним пошла. Потом оглянулась, а молодой барышни нет. Туда — сюда. Нет и все — как в воду канула. И всего-то госпожа на минутку отвернулась.

Дослушав старуху, Санкити опять вышел на улицу.

Возвращаясь обратно и подходя к каменной лестнице, Санкити увидел в окне встревоженное лицо о-Танэ.

— Нашли о-Сэн? — с улицы спросил Санкити.

— Нет, не нашли!

Санкити не на шутку забеспокоился.

— Ты можешь сегодня остаться у нас? — спросила о-Танэ, когда Санкити вошел в дом.

— Конечно, только отвезу сынишку домой.

— Это правильно, а то о-Юки будет волноваться. Возьми его собачку. Хотя не надо, тебе будет неудобно нести. Я сама потом привезу.

Санкити взял сонного ребенка из рук сестры.

— А куда деть сандалии? — спросила старуха.

— Заверните в газету и суньте мне в карман, — ответил Санкити. — Мы идем домой, Танэтян, слышишь?

Мальчик привалился к плечу отца, руки его слабо повисли. Он засыпал.

— Бедненький, совсем его сон сморил, — заохала старуха.

Санкити отвез ребенка домой и скоро вернулся в Комагата. Улица и переулки были полны народу. Вовсю звонил пожарный колокол. Санкити обомлел: о-Сэн пропала, а тут еще и пожар. Огонь бушевал за несколько домов от дома Сёта.

Санкити взбежал наверх. Следом за ним поднялась о-Танэ. Они открыли сёдзи и увидели огромное пламя, полыхавшее на месте складов на берегу реки. Огонь уже шел на убыль. Соседним домам опасность не грозила.

— Ну, теперь все в порядке, — сказал Сёта, поднявшись в комнату.

Они еще немного посмотрели втроем на пожар. Потом задернули шторы и спустились вниз. На улице была тьма народу. Соседи обсуждали подробности пожара, отчего загорелось, не пострадал ли кто…

— Дядя, может, вы сходите в полицейский участок Ситая? В полицию Асакуса^22 я только что заявил.

Сёта был очень встревожен, но старался этого не показывать.

— Вы ведь знаете о-Сэн, она ходит как во сне, — сказала о-Танэ. — В любую секунду может вернуться как ни в чем не бывало.

— А помнит она номер дома? — спросил Санкити.

— Навряд ли, — покачала головой о-Танэ.

— Рикшу она, конечно, не догадается взять. Да у нее и денег нет, — заметил Сёта.

— Вы все идите в конец той аллеи и караульте ее там, а я пойду в полицию, — распорядился Санкити.

Было уже очень поздно. Переполох, вызванный пожаром, улегся. Стояла такая тишина, что звенело в ушах. Улица, по которой ходили трамваи, была слабо освещена бледными огоньками фонарей. Прохожих почти не было. В густой тени ивовой аллеи стояли Сёта, Тоёсэ и старуха служанка. К ним подошел Санкити.

— Не вернулась?

— Нет. Что же теперь делать? — с тревогой спросила Тоёсэ.

— Идемте домой. Составим план действий.

Тяжело ступая, Тоёсэ пошла следом за Санкити. Бабка молча тянулась последней.

— Который час? — спросил Санкити.

— Скоро двенадцать, — ответил Сёта, взглянув на карманные часы. Он походил немного по комнате, подошел к окну, постоял там, разглядывая ночное небо. Затем присоединился к остальным. Иногда он сердито поглядывал на жену.

— Я так боялся за сестру, как бы с ней чего не случилось в Токио. И вот пожалуйста.

— Это я виноват. Мне не надо было брать с собой Танэо, — примирительно заметил Санкити.

— Если уж искать виноватых, то настоящая виновница — это я. Приехала сюда и привезла с собой о-Сэн. Да что толку обвинять кого-то. Такая уж у о-Сэн судьба. Я к этому привыкла. И каждую минуту жду самого худшего. Меня гораздо больше тревожат другие, те, кто может работать и жить, как живут все люди. Надо всегда стараться работать как можно лучше, а женившись, стать примерным семьянином.

— Что касается работы, — сказал Сёта, бросая взгляд на дядю, — то я люблю работать. А чем больше я работаю, тем яснее у меня становится голова. Но что касается чувств — тут я пасую.

— Ну, это не так сложно. Здесь пасовать не следует, — наставительно сказала о-Танэ.

— Нет, мама, не скажите. Впрочем, мне сейчас не до чувств. От моей смекалки, от моих действий зависит сейчас судьба целой фирмы. А завтра к тому же «день скорби» — конец месяца. Жду всяких неприятностей.

— Не принимай свои неудачи близко к сердцу. — О-Танэ поправила воротник юката и посмотрела в окно. — Что поделаешь, раз так случилось. А сейчас отдохните все часок, а потом я попрошу Санкити и Сёта еще раз пойти поискать о-Сэн, хотя я и вижу, что вы оба очень устали. Ты, Санкити, может, поспишь немного? Бабушка, и ты ложись.

Но уснуть никто не мог. Да и сама о-Танэ не спала. Мало-помалу даже те, кто прилег, опять присоединились к общему разговору.

Пробило час. Санкити и Сёта снова вышли из дому искать о-Сэн. Санкити надел теплую рубашку и рейтузы Сёта, чтобы не простудиться.

— Значит, о-Сэн нашлась? Ну и прекрасно, прекрасно! Мне сейчас только что сказали об этом в полиции, — сказал, входя в комнату, Санкити.

— О-Сэн, поблагодари дядю за хлопоты, — сказала о-Танэ. О-Сэн, слегка покраснев, коснулась пальцами пола. Девушка была сконфужена и переминалась с ноги на ногу.

— Могло случиться несчастье, — сказала Тоёсэ. — Какой-то тип привязался к ней и стал водить ее по городу. Их задержал полицейский. И о-Сэн все это время провела в полицейском участке.

Пришел и Сёта.

— Ну и, доставила ты нам хлопот! Теперь ни за что одна на улицу не пойдешь. — Сёта с облегчением вздохнул. — А я уж решил — убью свою женушку, если сестра не найдется.

— Не надо так шутить, — сказала Тоёсэ, вытирая слезы. — Если бы о-Сэн не вернулась, я бы сама на себя наложила руки.

О своих злоключениях о-Сэн рассказывала сбивчиво, с трудом вспоминая, как все произошло. Она махала руками и даже двигала туловищем, чтобы понятнее рассказать.

— Вдруг ни с того ни с сего какой-то мужчина подошел ко мне и спросил, откуда я. Я сделала вид, что не слышу. Он все приставал и приставал и так надоел, что я взяла и сказала, что я из Кисо.

— Так прямо и сказала? — рассмеялся Санкити. — Вот парень, наверное, удивился. Но, насколько я могу судить, сама о-Сэн ни капельки не испугалась.

— Я очень боялась за мой сверток, — продолжала о-Сэн. — В нем была пудра. Мне ее сестрица купила. Я крепко держала сверток, вот так. А мужчина мне говорит: положи сверток в рукав кимоно. Я и положила. Тогда он хвать меня за этот рукав. И не отпускает…

— Ты думала, он хотел пудру у тебя украсть?

— Да, — улыбнулась о-Сэн. — Потом мы все ходили с ним в темноте. Потом вышли, где светло. Там еще много деревьев. Он сказал мне: «Ты, наверное, очень устала. Так присядь, отдохни…» И я села.

— Так, значит, ты была в парке. Туда мы не догадались заглянуть…

— Он спросил, не курю ли я, и дал мне папиросу. Я один раз затянулась и бросила. Он говорит: давай поженимся и всякие другие глупости…

— Это хорошо, что вы не поженились, — сказала о-Танэ. Все рассмеялись. О-Сэн смеялась вместе со всеми.

— Ну, пойдем наверх. Давно пора спать. Сёта завтра на работу надо.

Санкити не спалось. Он вылез из-под москитной сетки и закурил. О-Сэн тоже не спалось. Поднялась и Тоёсэ. Санкити вынес на закрытую веранду курительный столик, и все трое расположились там. Скоро в белом ночном халате пришла о-Танэ.

— А Сёта крепко спит, — сказал Санкити.

— Пусть спит. У него завтра хлопотный день, — понизив голос, проговорила о-Танэ.

Тоёсэ подошла к окну, из которого была видна река.

— Я открою окно, дядюшка, — сказала она. — Уже светает.

Долго потом все помнили исчезновение о-Сэн. О-Танэ боялась брать ее с собой, когда отправлялась по делам или так просто погулять по городу. Впрочем, больше всего мать и дочь любили сидеть дома, смотреть на реку, коротать с родными теплые, уютные вечера.

В августе у Сёта выпадали свободные дни, и он оставался дома. Дом оглашался веселым смехом, болтовней. О-Танэ вспоминала далекое, невозвратное и такое счастливое время, когда вся семья Хасимото жила вместе в Кисо.

Окна нижней гостиной выходили на крошечный цветник, за которым о-Танэ любовно ухаживала — он напоминал ей сад ее родного дома.

На следующий день после той бессонной ночи она сидела на корточках перед грядкой и тщательно выпалывала сорняки, когда в конце аллеи показался Санкити. О-Танэ, не замечая брата, выпрямилась и с видимым удовольствием оглядела свою работу. Санкити подошел сзади к сестре. Она все еще не замечала его. Обеими руками он закрыл ей глаза, О-Танэ вскрикнула и выронила тяпку. В окне показались головы Сёта и Тоёсэ. Санкити не выдержал и расхохотался.

— Как ты меня напугал! Я и подумать не могла, что это ты. — Оправившись от испуга, о-Танэ тоже рассмеялась.

— Мне велено сказать тебе, сестрица, — начал Санкити, входя в дом, — что завтра мы ждем тебя в гости.

— Спасибо. Я и сама собиралась. Очень хочу посмотреть на твоих мальчишек. Да и о-Юки повидать буду рада, ведь мы несколько лет с ней не виделись.

О-Танэ говорила спокойно, и у Санкити отлегло от сердца.

— Вчерашнее происшествие сильно подействовало на мать. По-моему, она переменила свои планы. Очень она вчера испугалась, — сказал Сёта, когда они остались одни.

— Еще бы, только приехала, и сразу такое пережить. Ну и ночка была!

— У меня эта ночка отняла десять лет жизни.

— Помнишь главную аллею? Мы с тобой вышли туда после того, как чуть ли не час рыскали по всем городским закоулкам. Вечерами на этой аллее всегда полно народу, а тут все как вымерло. И мы с тобой разошлись: ты пошел в сторону Ситагая, а я решил еще раз обойти район Асакусабаси. Не могу тебе передать этого гнетущего состояния…

— У меня все время было такое чувство, что если я сейчас же, сию минуту не найду сестру, то будет поздно, и случится что-то непоправимое. «Держись!» — сказал я себе и пошел в сторону Уэно.

Глубокая ночь, сонная, вязкая тишина, едва слышные шаги — все это было еще свежо в их памяти.

Наказав о-Сэн сидеть дома, О-Танэ пошла в гости к младшему брату. О-Юки готовилась встретить гостью: переодевала детишек, убирала комнаты, вынимала чайную посуду. Она никогда не проявляла особого рвения, встречая гостей Санкити. Но о-Танэ она любила, и о-Танэ была старшая в доме.

Первое, о чем заговорили они при встрече, это об умерших детях.

— Вот, сестра, и не осталось ни одной из наших девочек. Помнишь, как ты с ними играла? — сказал Санкити.

О-Танэ вздохнула.

— Танэтян, — позвала о-Юки сына, — иди, поздоровайся с тетей.

— А мы с ним уже знакомы. Я ему и собачку его принесла.

— А это Синтян. — Санкити взял на руки второго сына, который еще ползал.

— Какой крепыш! — воскликнула о-Танэ, любуясь мальчиком. — А глаза какие большие и круглые, точь-в-точь как у Санкити в детстве. Ну-ка, милые дети, получайте от тетки подарки.

Танэо, крепко прижав к животу собачку, счастливый ходил по дому и всем показывал.

— А ну, о-Юки, неси сюда Гинтян, — попросил Санкити.

— Не трогайте его, он так сладко спит, — сказала о-Танэ и пошла взглянуть на спящего малыша.

— Это у нас шестой. Не так уж мало, а?

— О-Юки — здоровая женщина. У вас будет еще много детей.

О-Юки смутилась и пошла к чайному шкафу.

— Дом совсем другим становится, когда в нем дети растут, — вздохнула о-Танэ, вспомнив чистый, пустой и тихий дом своего сына.

О-Танэ старалась держать себя в руках, но время от времени в ее голосе слышались напряженные, болезненные нотки, выдававшие сильное душевное волнение. О-Юки замечала это, ей было и золовку жаль, и побаивалась она чего-то. О-Танэ не сиделось на месте, она ходила по комнатам, заглядывала во все углы, точно городской дом ей был в диковинку, хотела заглянуть на кухню. У о-Юки так сердце и оборвалось — там был ужасный беспорядок.

Санкити провел сестру на второй этаж. Сквозь пестрый, веселый городской шум откуда-то неслись негромкие звуки сямисэна.

— Ну как, изменился Токио? — спросил Санкити.

— Ты видел, — не отвечая на вопрос, заговорила о-Танэ, — у Сёта по всему дому развешаны старинные амулеты. И деньги он зарабатывает каким-то несерьезным занятием. Говорит, у биржевых маклеров это принято… В молодые годы он был другим.

— Возможно. Но у Сёта много хороших качеств. Если он постарается, дело у него пойдет.

— Должно бы пойти. Он ведь в отца, а у отца, знаешь, какая была хватка.

О-Танэ немного замялась и спросила, знает ли брат ту, другую женщину.

— Это ты о гейше?

— Да, о ней.

— Значит, Тоёсэ все еще не успокоилась. А мне показалось, с этой стороны вер улажено.

— Да нет, видно, не все. Это настоящая беда… Тоёсэ сказала, — о-Танэ улыбнулась, — что с дядей Морихико она может говорить обо всем, а вот с дядей Санкити не выходит.

Санкити тоже улыбнулся, но сдержанно.

О-Юки принесла на подносе закуску, заказанную в ресторане специально, чтобы угостить о-Танэ. О-Юки следила, чтобы дети не мешали у стола, и сама почти не участвовала в разговоре.

— О-Юки тебя боится, — пошутил Санкити.

— Этого не может быть! — воскликнула о-Танэ. — Мы ведь с тобой, о-Юки, знакомы со времен Синано, не правда ли? — сказала она вслед невестке, спускавшейся по лестнице — внизу заплакал маленький Гиндзо.

Санкити, что-то вспомнив, встал и подошел к шкафу. Он достал шкатулку с бумагами отца, которую отдал ему перед отъездом в Маньчжурию Минору. Вытерев пыль со шкатулки, он поставил ее перед сестрой. О-Танэ открыла ящичек и стала перебирать узкие длинные листки бумаги с рядами иероглифов — стихи Тадахиро. Среди бумаг были предсмертные записи отца. На одной из полосок о-Танэ прочитала: «Рыцаря, горящего справедливым негодованием, превращают в сумасшедшего. Разве это не прискорбно?» Дрожащая рука человека, стоявшего на краю могилы, казалось, не могла быть способна на такую каллиграфию — так ровно лежала тушь.

Санкити всегда с любопытством слушал о последних днях жизни отца. Сестра помнила больше, чем о-Кура.

— Как-то раз отец, — рассказывала о-Танэ, улыбаясь, — крупно написал иероглиф, обозначающий медведя, показал его из чулана и крикнул: «Что вы все, как на медведя, на меня смотрите!»

— Надо же такое придумать — медведь!

— У него часто менялось настроение. То ему становилось смешно, и он хохотал у себя в чуланчике так, что на ногах держаться не мог. Только порадуешься, что у него хорошее настроение, а он уже опять мрачный, угрюмый. Я как сейчас слышу его голос, как он нараспев читает стихи: «Стрекочут кузнечики. Холодной ночью, когда от инея все бело, как мне уснуть в этой грубой одежде!» И потом громко рыдает…

Голос о-Танэ задрожал. Строки старинного стихотворения, которое читал когда-то отец, были созвучны ее тоскливому одиночеству. Слушая сестру, Санкити видел отца как живого: стоит с безумными глазами, прислонившись к решетчатой двери своего чулана.

Санкити не сводил взгляда с лица сестры. Он ждал, что она заговорит о Тацуо. Но о-Танэ так и не заикнулась о муже, а стала рассказывать о переменах в Кисо.

Вошла о-Юки, держа на руках проснувшегося Гиндзо.

— А теперь взгляните на нашего маленького.

— Да он уже совсем большой! И в белом передничке. Какой славный мальчуган! — говорила о-Танэ, лаская малыша, как собственного внука.

— Я как-нибудь вечером выберусь к вам. Днем у меня нет ни минутки свободной.

— Обязательно приходи. Познакомьтесь с нашей о-Сэн.

Через неделю о-Танэ собралась уезжать. Родные один за другим стали приходить к Сёта. Санкити тоже пришел попрощаться. Он встретил у племянника о-Сюн, о-Нобу и о-Кину, младшую дочь Морихико. Она тоже приехала учиться в Токио.

— Прости, Санкити, что заставляю тебя ждать. Прическа вот-вот будет готова, — сказала вместо приветствия о-Танэ, сидя перед зеркалом. За ее спиной ловко работала руками парикмахерша в белом переднике.

— Я тоже собираюсь съездить ненадолго в Кисо, — сказал Сёта. — Мне нужно, дядюшка, перед отъездом поговорить с вами об одном деле. Я сам сегодня собирался к вам зайти.

Дядя и племянник поднялись наверх. По реке бежал катер, двери кают на нем были выкрашены в ярко-красный цвет. Отчетливо слышалось тарахтенье двигателя. Катер скоро скрылся из виду.

Глядя на мутную воду реки, Санкити задумчиво сказал:

— А ведь, пожалуй, сестра так и уедет, не повидав мужа… Да, Сёта, ты о чем-то хотел поговорить со мной?

Сёта долго мялся, не зная, как начать. Речь, само собой, опять шла о деньгах. Оказывается, один земляк мог бы ссудить ему две тысячи иен в качестве коммерческого капитала. Но при условии, если Санкити поручится за него. Надо только поставить печать на документ, и все.

— Эта мысль пришла мне в голову, — уговаривал дядю Сёта, — когда матушка сказала, что в Кисо есть человек, который дает деньги под надежное ручательство.

О-Танэ, красиво причесанная, поднялась наверх.

— Я уже повидалась со всеми, — сказала она, — и собираюсь домой. Как бы опять чего не случилось…

Пришла о-Сэн. Она глядела то на дядю, то в окно. Было видно, что ей совсем не хочется уезжать.

— Ну, вот ты и повидала дядю Санкити, — сказала ей о-Танэ. — Пора нам домой собираться. Как ты думаешь?

— Да… У нас в Кисо тише, чем здесь. Но и в Токио тоже хорошо. Здесь братец и сестрица. Но если надо… — О-Сэн обвела всех взглядом и вздохнула.

Санкити попрощался со всеми и вышел. В окнах домов уже стали загораться огни. Однако не прошло и получаса, как он снова появился в доме Сёта, на этот раз вместе с Морихико.

— Дядя Санкити вернулся вместе с дядей Морихико! — воскликнула Тоёсэ, встретив их в нижней гостиной.

— Не хотите ли принять ванну? — предложила она гостеприимно. — Мы сегодня приготовили ванну для отъезжающих.

— Что ж, пожалуй, — согласился Морихико.

Был вечер накануне отъезда, и в доме, как водится, все суетились.

После ужина Санкити и Морихико сели возле веранды, дожидаясь, когда Сёта выйдет из ванны. За окном было темно. Вошла о-Сэн проверить фитилек лампы.

— Брат еще в ванне? — спросил Морихико. Он сидел, поджав под себя ноги и упершись руками в колени.

— По-моему, уже вышел. Сейчас и мы пойдем мыться.

О-Сэн вышла на веранду. В неподвижном вечера нем воздухе дома на противоположном берегу казались очень далекими. Река была спокойной, как озеро. Полюбовавшись вечерним небом, о-Сэн сошла вниз.

С папиросницей в руках вошел Сёта. Глаза у него блестели. Морихико своим тучным телом подался в его сторону, но смотрел на Санкити.

— По дороге сюда я встретил брата, и он рассказал мне о твоей идее взять под его ручательство деньги. Я ему сразу сказал, еще не зная подробностей дела, что все это не так просто и легко. И решил сам поговорить с тобой.

— Ах, вот оно что, — кисло протянул Сёта. Санкити глядел на реку. Морихико, не выбирая выражений, напустился на племянника; он сказал, что не может равнодушно смотреть, как обирают брата, не дают ему спокойно жить. Да знает ли он, Сёта, какая это ответственность поручиться за другого?.. И Минору, и Тацуо — все шли по этой дорожке, опустошая карманы родственников.

— Хорошо, дядюшка, давайте к этому больше не возвращаться, — решительно сказал Сёта.

Когда вошла о-Танэ, Морихико уже достиг самых высоких нот. Он никогда не мог успокоиться, покуда не выскажется до конца. От семьи Хасимото только пух и перья летели, так он на этот раз разошелся. Сёта еще младенец в биржевых делах и не заслужил пока из этого звания — маклер— даже первого слога «мак», — говорил дядя, намекая на неопытность племянника. И это было еще не самое обидное, что он сказал в адрес Сёта.

Появились Тоёсэ и о-Сэн. Яростная речь дядюшки Морихико была, видимо, слышна не только бабке внизу, но и соседям. О-Сэн с ее добрым сердцем было не по себе: она подходила то к матери, то к брату и вопросительно смотрела на них.

— Я понимаю, Морихико, что ты имеешь право это говорить, — сказала о-Танэ. — И ты, Сёта, должен, — понимаешь? — должен прислушаться к тому, что говорит дядя. Возродить благополучие дома Хасимото — это твоя обязанность. Да, да, твоя! И думать об этом нужно все время.

Сильное волнение сдавило горло о-Танэ. Тоёсэ стояла возле свекрови, задумчиво глядя на дымок из трубки.

— По-моему, мы никогда не доводим до конца разговор о нашей семье, — тихо сказала она, подняв голову. — Давайте уж сегодня обсудим все, раз собрались все вместе.

Тут неожиданно для всех о-Сэн хохотнула. Ее простодушный смех подействовал как разрядка. Все сразу легко вздохнули. Даже Морихико заулыбался.

— Я понимаю, как трудно жить, когда нет к тебе доверия, — сказал он. — Возьмите хотя бы меня. Может показаться, что я совсем не думаю о мнении других людей, поскольку я хозяин крупного дела. Но это не так. Я все время начеку. Упаси бог потерять доверие. Из года в год я веду самый строгий образ жизни.

— Это верно. Сакэ ты не пьешь, не куришь. Ты лучше нас всех.

— Что там не курю! С тех пор как я приехал в Токио и поселился в этой гостинице, я только два раза бывал в ресторане, в таком, где есть гейши. Да и то за компанию. Один раз с господином М., другой…

— Вот это скромник! Всего два раза! Всего два раза! Да ты просто прелесть — рассмеялся Санкити.

— Я вам серьезно говорю, — сердито посмотрел Морихико на брата, но ему и самому стало смешно.

И он рассмеялся, откинувшись назад и заколыхавшись тучным телом.

— Да, сестра, — сказал он уже спокойно, переводя разговор на другое. — Я все хотел тебя спросить. Говорят, что, когда вы еще жили в Токио, о-Сэн упала со второго этажа и сильно ушиблась головой. А вы спали и ничего не слышали… Правда это?

— Все враки, — сердито ответила о-Танэ.

Санкити наклонился к Сёта:

— А такие семейные беседы очень полезны, неправда ли?

— Да, если изредка, — ответил тот.

— Ты, Санкити, — едва слышно проговорила о-Танэ, взглянув на младшего брата, — как будто говорил, что я приехала в Токио искать встречи с мужем?

— Да, говорил что-то такое, — улыбнулся Санкити. — Но ведь, сестра, мы должны думать не только о себе, но и о детях.

— Сейчас дело не в детях! — повысила голос о-Танэ.

Морихико несколько времени разглядывал профиль сестры, потом вдруг неожиданно бухнул:

— Неужели эта старая тетка еще может…

Все расхохотались.

— А ты что думаешь, и могу, — с вызовом ответила о-Танэ.

— Ветер, кажется, подул с другой стороны, — пошутил Санкити.

— Теперь на меня пчелы накинулись, — рассмеялась и о-Танэ.

О-Сэн махала руками и смеялась так, что у нее слезы на глазах выступили.

— Ну, ладно, шутки шутками, — посерьезнела о-Танэ, — но мы действительно очень редко собираемся все вместе. Может, и ты, Тоёсэ, хочешь что-нибудь сказать? Говори сейчас, когда мы все вместе, и дяди здесь.

— Да нет, мама. Мне нечего говорить, — ответила Тоёсэ, глядя вниз и прижимая руку к сердцу.

Когда Морихико и Санкити вышли от Сёта, накинув на плечи летние хаори, огни на другом берегу реки уже начали бледнеть.

— А мы, кажется, в самое время вмешались, — со вздохом проговорил старший брат.

Фейерверк начался еще днем.

В день праздника Реки в доме Санкити, как всегда, ждали племянниц. Из его окон были хорошо видны и фейерверк и гулянье.

Тоёсе пришла первая.

— Откуда, тетушка, у вас столько сил растить детей? — спросила она о-Юки.

— Не знаю, — пожала плечами о-Юки. — Я даже не могу сказать, что очень их люблю.

Тоёсэ весьма удивилась такому ответу. Она посмотрела на младенца, сладко спавшего под москитной сеткой. С улицы прибежал Танэо. За ним шла служанка, на спине у нее сидел второй мальчик — Синкити.

— Танэтян, Синтян, одеваться! Сейчас придут гости, — позвала детей о-Юки.

— Иди-ка сюда, Танэтян, тетя Тоёсэ поможет тебе, — поманила к себе старшего Тоёсэ.

Братьев одели в новенькие одинаковые кимоно. Пришел Санкити и принес детям золотых рыбок.

— А где Сёта? Он ведь уже вернулся из Кисо, — спросил он, увидев Тоёсэ.

— Он сказал, что придет позже, — улыбнулась Тоёсэ. — Где ему усидеть дома в праздник!

— Знаешь, что мне сказала только что Тоёсэ, — обратилась к мужу о-Юки, — фирма «Сиосэ» разорилась.

— Значит, все-таки разорилась… А ведь была такая солидная фирма. Сейчас Сёта нелегко…

— На бирже все растерялись. Никто не знает, что будет завтра. Когда мы жили за рекой, у меня в кошельке всегда иен сто лежало, — упавшим голосом проговорила Тоёсэ. — Хорошо, что Сёта послушался тогда дядю Морихико и не взял взаймы. Что бы мы сейчас делали?

Санкити с женой переглянулись.

— Печально у меня на сердце, хоть фейерверком полюбуюсь. Может, веселее станет.

Тоёсэ взяла у дяди папироску и, прищурившись, закурила. Санкити тоже закурил и поднялся наверх к себе.

Желтый дым фейерверка плыл по улицам. Санкити вышел на балкон и смотрел вниз из-за бамбуковой шторы.

«.. Вы часто писали мне, что не станете женой другого. Может быть, вы уже вернулись к родителям. Но я пишу вам это письмо на всякий случай…»

Санкити не забыл этих слов из письма, которое когда-то давным-давно получила о-Юки от своего старого друга. С тех самых пор Санкити никогда не покидало ощущение утраты. Порой его охватывало болезненное ощущение, что жена не понимает его, да и сам он не понимает своей жены. Он приходил в отчаяние от этой мысли. Письмо, которое до сих пор было живо в его памяти, написал человек, совсем не похожий на него, Санкити. У него был другой характер, интересы, он принадлежал другому кругу.

Хлоп, хлоп — вспыхивали разрывы фейерверка. Дым повисал, как ивовые листья.

— Дядя! — По лестнице шумно поднимался Сёта.

Санкити стряхнул с себя оцепенение и улыбнулся вошедшему гостю. Дядя и племянник сели рядом.

— Что, прогорела контора Сиосэ?

— От Тоёсэ, конечно, узнали? — Сёта пристально посмотрел на дядю… — Честно говоря, дела у Сиосэ обстояли неважно, еще когда я первый раз появился на Кабуто-тё. Но ему удавалось до поры, до времени латать прорехи, так что даже конторщики и те ничего не замечали. Я понял, что дело плохо, только когда попал в старшие. В конце концов, как и следовало ожидать, фирма лопнула. Банк закрыл кредиты, клиенты требуют обратно деньги. Положение — хоть плачь. Хозяин как будто собирается закрыть контору и начать новое дело, совсем небольшое, на имя какого-то Хирота. Я еще пока выполняю свои обязанности, но, в общем, можно сказать, что я опять не у дел. Все мои мечты лопнули как мыльный пузырь, — вздохнул он. — Надо искать новые пути, чтобы стать маклером.

— А как дела у Сакаки? — поинтересовался Санкити.

— Ему еще больше не повезло. Уехал к себе на родину и от него уже давным-давно ни слуху ни духу. Видно, боится еще раз пытать судьбу.

Внизу послышался девичий смех. Пришли о-Сюн, о-Нобу, о-Кину и даже о-Ику — самая младшая сестра о-Юки. Одна из них, стоя на краю веранды, склонилась вместе с Танэо и Синкити над золотыми рыбками.

— О-Юки, — позвал жену Санкити, — давайте все сфотографируемся. Сначала вы с детьми, потом мы с Сёта.

О-Юки с радостью согласилась.

На улице неугомонно шаркали, шлепали, топали ногами прохожие.

Вечером распахнули все наружные двери и сели возле бамбуковой занавески, где было прохладнее. Всем подали летнее угощение — холодную лапшу с вкусной приправой.

— Были бы другие времена, купил бы я паром и сам бы его водил, — обмахиваясь белым веером, мечтательно проговорил Сёта, выходя вместе с Санкити за ворота.

— О-Сюн, девочки, идите сюда!

О-Юки, позвав сестер, вышла вместе с Тоёсэ в садик. Вынесли широкую скамейку, покрытую циновкой. Одни сели, другие стоя разглядывали наряды прохожих.

— Хорошо бы сделать о-Сюнтян прическу «симада». Она бы ей пошла, — сказала Тоёсэ, глядя на о-Сюн.

— Пробовали уже, и ничего не получилось. Сюнтян такая стала смешная, — сказала о-Кину.

— Какая ты, Кинутян, молодец, как быстро научилась говорить по-городскому, — заметила Тоёсэ.

— Я еще в деревне старалась говорить так, как говорят в городе, — чуть смутилась о-Кину.

— А о-Нобу совсем стала городской барышней, — сказала о-Юки.

Улицы были запружены нарядной толпой. Вместе с взрывами фейерверка слышался там и здесь громкий смех. Сёта и Санкити вернулись — они ходили на берег реки. Теперь туда собрались идти девушки.

— Какие щеголихи! — показала о-Нобу дядюшке стайку молодых девушек, шедших мимо дома.

О-Юки пошла в дом взглянуть на детей. Она скоро вернулась и принесла чай.

— О-Сюн просит у меня на свадьбу оби, — сказала она мужу.

— У нее же есть свой, — ответил Санкити.

— Говорит, что ее оби не подходит к свадебному платью.

— Ну, тогда, конечно, дай.

Тоёсэ позвала тетку, и обе направились погулять на набережную. На скамейке остались только Санкити и Сёта.

— Ну, что там слышно о Мукодзима? — смеясь, спросил Санкити. Племянник знал, кого под этим именем имеет в виду дядя.

— Не знаю, что и делать. Тоёсэ вся извелась.

— А что если их познакомить? — предложил не то в шутку, не то всерьез Санкити.

— Я уже пробовал. Ничего хорошего не получилось. Вы же знаете, дядя, какой у Тоёсэ характер. Я устроил встречу в том маленьком ресторанчике у плотины. Мукодзима не понравилось, что я пришел с Тоёсэ. Она не сразу вышла. А Тоёсэ хоть бы раз улыбнулась за весь вечер.

— Ишь чего захотел — улыбнулась! Ей было не до улыбок. Она ведь женщина.

— Мукодзима тоже хороша. Откуда и гордость такая взялась? Это с ее-то профессией! Наняла двух рикш. Одну коляску для меня с Тоёсэ. В другую села сама и немного проводила нас. Так Тоёсэ мне потом заявила: «Я думала, она куда шикарнее! И вот такие тебе нравятся?!» А я, отвечаю, нарочно себе выбираю поскромнее. Зато если надо угодить какому-нибудь важному лицу — то в моем распоряжении самые красивые женщины…

В ночном небе вспыхивали красные и голубовато-фиолетовые огни. Санкити время от времени уходил взглянуть на детей — прежние утраты сделали его очень беспокойным.

— Почему это с семьей так много волнений? — высказал он вслух свои мысли. — Моя жизнь могла бы сложиться куда удачнее!

В ярком свете газовых фонарей показались Тоёсэ и о-Юки. Женщины шли, держась за руки. Они были почти одного роста, одинаково причесаны. О-Юки чуть перевалило за тридцать, Тоёсэ приближалась к тридцати. У о-Юки были крепкие, округлые плечи, полная, налитая молоком грудь. Тоёсэ рядом с ней казалась худенькой и хрупкой. И все-таки они походили друг на друга — обе были в цвете лет.

Скоро вернулись девушки. На улице слышался шепот, приглушенный говор, негромкий смех. Мимо собравшихся в садике родных шли незнакомые мужчины и женщины.

Последний составленный из огоньков рисунок растаял в небе, когда Санкити и Сёта подходили к мосту. По реке плыли лодки, украшенные разноцветными фонариками, маленькими и побольше,„с фирменными и фамильными гербами. Санкити и Сёта насчитали и несколько гербов с Кабуто-тё. У Сёта вдруг упало настроение. Дядя и племянник повернули домой.

Было уже поздно, и гости остались ночевать: о-Нобу и о-Ику у Санкити, о-Сюн и о-Кину пошли к Сёта.

Наступила летняя ночь. В городе москитные сетки нужны дней двадцать — тридцать, не то что в деревне, где почти полгода спят под москитным пологом. Но в эту ночь москитов налетела тьма-тьмущая. Все забрались спать под сетку.

В полночь Санкити проснулся. Весь дом спал. Над самым ухом надоедливо-тонко жужжали москиты. И Санкити никак не мог уснуть. У изголовья, привлеченный запахом грудного молока, вился целый рой. Москиты нашли где-то щелку и набились под сетку. Санкити встал, нашарил свечку и коробок спичек и зажег свет. Жена и дети крепко спали.

— Куда же ты укатился, Танэтян? — прошептал Санкити, укладывая ребенка на место. — Беда с вами.

Москиты с легким треском сгорали в пламени свечи. Санкити подошел к спящей жене. Нагнулся. Никакие горькие мысли или печальные воспоминания не омрачали безмятежно-спокойного лица. Она лежала, вытянув руку, ее ладонь почти касалась головки младенца — в ней и во сне жил материнский инстинкт защиты детеныша. Санкити вглядывался в знакомое лицо, стремясь прочесть по выражению черт, чем наполнена эта душа. Ничего он не прочел. Глубокий сон пленил тело о-Юки. Все черточки лица спали. Даже белые руки видели спокойные сны. Санкити задул свечу и лег…

О-Нобу и о-Ику завтракали, усадив между собой Танэо. Служанка кормила Синкити.

— Нельзя, папочка, так пристально смотреть на человека, — с полным ртом проговорила о-Юки.

— Разве у меня такой страшный взгляд? — пошутил Санкити.

— Нет, не страшный, если хочешь — смотри сколько угодно, — ответила о-Юки. Девушки рассмеялись.

— Я сегодня ночью жег свечкой москитов. А вы все спали, и никто не проснулся. Я даже слышал, что Нобу говорила во сне.

— Я никогда не говорю во сне, дядя. И вы ничего не слышали, — засмеялась о-Нобу.

— А я слышала, как братец жег москитов, только я делала вид, что сплю, — сказала о-Ику.

Позавтракав, Санкити поднялся к себе. У него в кабинете стоял стол, привезенный из провинции. Сидя за ним, Санкити видел в окне крыши домов, кусок неба, смыкавшийся с водой. Голоса людей с улицы были слышны так, будто они говорили рядом. Когда работа шла, Санкити засиживался до поздней ночи. Окна во всех домах были уже темные, и только в его окне горел свет.

Голоса внизу вовсе не приносили ему успокоения. Слыша, например, как двое мужчин ссорятся из-за женщины, он раздражался, считал глупостью такие ссоры. Но он не замечал, что сам был недалек от этого. Сколько надо времени, чтобы души мужа и жены слились воедино? Санкити был верным мужем. Но разговаривать со своей женой он не умел. Он не мог и получаса высидеть возле нее. Ему становилось скучно… А тот, другой человек, простой и добрый, совсем не похожий на Санкити с его сложной душевной жизнью, приходил к нему в дом, что-то рассказывал, смешил всех. Каждый раз, когда Санкити, сидя за своим столом, слышал его оживленный голос, у него щемило сердце, он, не помня себя, сбегал вниз и уводил детей от этого человека.

«Как он смел называть в письме мою жену по имени? — негодовал Санкити — А о-Юки еще хвалила его, говорила, что он очень воспитанный и любезный человек». Но на жену Санкити не сердился, она говорила о Цутому просто и искренне. Видно было, что ей нечего утаивать.

У о-Юки был странный характер. Даже после небольшой размолвки она замыкалась в себе и уныло молчала. Тогда Санкити просил у нее прощения. «Ну, ну, не сердись, пожалуйста, улыбнись», — ласково уговаривал он.

К о-Юки приехала мать.

Большое семейство Нагура нуждалось в человеке, который бы все улаживал и всех мирил. Таким человеком была мать Нагура. «Моя сестрица о-Танэ и твоя матушка, — говорил нередко Санкити жене, — столпы семейства». Мать о-Юки заботилась обо всех своих детях, родных и приемных. Когда о-Юки стала женой Санкити, заботы этой пожилой женщины распространились и на него. Ее трудолюбие было поразительно: она ни минутки не сидела без дела — то шила что-нибудь внукам, то стряпала, то убирала.

Цутому, бывший в это время в Токио, то ли потому, что матушка Нагура гостила у Санкити, то ли по причине близкого соседства — его гостиница была рядом, — частенько заглядывал к ним. И в доме тогда ни на минуту не утихал веселый гомон.

Санкити становился мрачнее и мрачнее. Стараясь, чтобы проницательная старуха не заметила, что с ним творится, он в сумерки выходил из дому и брел, куда глаза глядят, смешиваясь с толпой прохожих. Обычно он шел к мосту, по которому ходил трамвай. Подышав воздухом, полюбовавшись вечерними огнями, тенистыми улицами, разбросанными безо всякого порядка старинными домами, он шел домой. Возле дома был небольшой театрик, у входа в который всегда толпились люди. Санкити нередко заходил посмотреть представление. Всегда было одно и то же: глупенькая любовная история или сатирические песенки. Представление не утешало Санкити, а только отвлекало от грустных мыслей. Он сидел позади всех, куря свои любимые папиросы, стараясь забыться среди незнакомых людей.

Мать Натура гостила у Санкити долго. О-Юки, оставляя на мать детей, побывала у Тоёсэ, навестила школьных подруг. Теперь она довольно часто отлучалась из дому, и у Санкити эти отлучки вызывали все большую тревогу.

Как-то вечером о-Юки сказала, что пойдет в гости к Наоки. Было уже начало одиннадцатого, а она все не возвращалась. Санкити не на шутку встревожился.

— Так поздно, а о-Юки все нет. Что могло с ней случиться? Выйду, может быть, встречу ее, — сказал он матушке Нагура и отправился на поиски жены.

Он шел в ту сторону, где жил Наоки. И у моста носом к носу столкнулся с женой.

— Папочка! — обрадовалась о-Юки. Санкити вздохнул с облегчением.

— Я очень беспокоился. Разве можно так задерживаться!

О-Юки шла рядом с мужем. Не часто они оставались вдвоем. Не торопясь, задумчиво брели они по темным улицам Токио.

— Папочка часто спрашивает меня, зачем я согласилась выйти за него замуж.

— Какие глупые мысли лезут ему в голову!

Вошел Цутому. Он пришел попрощаться: он съездил в Осака, закончил все дела в Токио, и назавтра отбывал домой. У него и у о-Фуку был уже сынишка, одних лет с Танэо.

— Папочка, к нам пришел Ямана проститься. Спустись вниз ненадолго, — позвала Санкити мать Нагура.

Любовь о-Юки и Цутому… С тех пор как Санкити, узнав об их взаимном чувстве, простил свою жену, прошло много лет. Познакомившись с Цутому и узнав его поближе, он почувствовал расположение к молодому человеку, охотно слушал из его уст всевозможные истории — Цутому много ездил, много видел и умел хорошо рассказывать. Те далекие отношения Цутому и о-Юки казались уже Санкити старинным, полузабытым преданием. И вот внезапно душевная боль, которая уже много лет не давала о себе знать, вспыхнула с новой силой. Пока они были с Цутому вдвоем, он спокойно разговаривал с ним, но стоило только войти о-Юки, как Санкити сразу поскучнел и не мог заставить себя даже улыбнуться.

— Вы, верно, очень много работаете, Коидзуми-сан? — спросил Цутому, увидев побледневшее лицо Санкити.

— День и ночь не выходит из-за стола, — тут же ответила за зятя мать Нагура. — Ладно уж, иди к себе, папочка, занимайся своим делом, не обращай на нас внимания.

Она заварила свежий чай, угостила приемного сына. Отнесла чай и Санкити; который, как известно, был до чая большой охотник.

Цутому попрощался со всеми и ушел. Немного погодя ушел куда-то и Санкити. Он скоро вернулся с подарками для сына Цутому.

— Это мне, да? — потянул отца за подол кимоно Танэо.

— Нет, нет, не тебе, это для мальчика дяди Цутому, — сказал Санкити сыну и прибавил, обращаясь к жене: — Отнеси, пожалуйста, подарки Цутому в гостиницу.

— Можно было бы и без подарков обойтись, — заметила мать о-Юки.

После ужина Санкити поднялся к себе в кабинет. «Дурак! Какой же я дурак! — ругал он сам себя. Ну не стыдно ли так мучиться!» Он пытался доводами рассудка успокоить себя. Но это ему не удавалось. Он невольно воображал, как о-Юки входит в комнату Цутому, что она ему говорит и что он ей отвечает.

«И в чем, собственно, дело? Неужели я…» — Санкити невидящими глазами обвел комнату. «Испытывал ли ты когда-нибудь ревность?» — вдруг вспомнилась ему строчка из книги какого-то француза. Он закрыл глаза. Мужчина ревнует — и это происходит с ним, Санкити! Какой стыд! Сколько раз он говорил себе, что простил о-Юки. А в действительности выходит — ничего он не простил ни о-Юки, ни Цутому.

Дети уже спали. О-Юки, по-видимому, уже одетая, подошла к лестнице и громко сказала:

— Так я пошла, папочка.

Он пристально смотрел, как жена отворяла дверь, как торопливо выходила она на улицу. Долго прислушивался к удалявшемуся стуку ее гэта.

Санкити чувствовал, что весь дрожит, ожидая возвращения жены. Видимо, в такие минуты и приходит человеку мысль о разводе. Думал, думал Санкити и вот что придумал: жизнь аскета, конечно, тосклива и холодна, — но другого способа избавиться от мук ревности он не видел. А ведь он должен работать, чтобы кормить жену и детей. Хорошо, он превратит свой дом в монастырь. Это единственный выход.

О-Юки вернулась очень скоро и сказала, что не застала Цутому.

На другой день муж и жена получили от Цутому открытку. Он благодарил за подарки сыну, просил извинения, что не был в гостинице, когда приходила о-Юки, и передавал поклон матери.

Наступил конец октября. Санкити простудился и слег. Матушка Нагура все еще жила в доме дочери. О-Юки ухаживала за мужем, стряпала ему, готовила лекарства. Санкити лежал у себя на втором этаже. Иногда к нему приходили дети, они дергали о-Юки за подол, за руки, тянули вниз.

— Где это вы так простудились, дядюшка? — поднявшись к Санкити, еще с порога спросил Сёта.

Санкити уже поправлялся. Он полулежал, откинувшись на подушку.

— Ты извини, я еще не встаю. — И, прежде чем Сёта открыл рот для ответа, прибавил: — Ну как на Кабуто-тё? Наладилось дело с новой конторой Хирота, или как там его зовут?..

Сёта кисло улыбнулся.

— Как вам сказать? Штору с фирменным ярлыком повесили, но служащие все разбежались. Мы теперь перебрались в крохотную конурку. После краха Сиосэ все пошло кувырком.

— Но ты все еще служишь там?

— Последнее время почти нечего делать. Я попытался было провернуть для фирмы одно дело. Решил показать им, как надо действовать. Девять раз гонял рикшу к одному клиенту. И все под проливным дождем. Я решил — или спасу фирму, или пусть все идет прахом. Но тот клиент так и не вышел ко мне. А в конторе стали говорить, что, дескать, Хасимото слишком рискует. Вот цыплячьи души! Что можно с такими сделать. Вижу, надо искать что-то новое…

Глаза у Сёта блестели. Но в глубине их Санкити заметил усталость. Сёта пошарил в рукаве и вынул кокон, в котором гремел кусочек свинца.

— От нечего делать, — объяснил Сёта, — вот, сделал игрушку.

Он вспомнил знаменитого эдоского купца, который придумывал детские игрушки, и прибавил, что теперь редко встречаются люди с тонким вкусом.

Лучи солнца, скользя по коньку соседней крыши, падали в комнату. Облокотившись на подушку, Санкити смотрел, как Сёта катает перед ним гремящий кокон с кусочком свинца внутри.

Санкити решил было завести у себя в доме монастырские порядки, но о-Юки отказалась быть монахиней. Санкити уже выздоровел, но душа у него была в смятении. Хлебнув в юности много горя, он был чуток на всякое проявление внимания к себе и теперь был благодарен о-Юки за то, что она так заботливо и любовно ухаживала за ним, когда он болел. Но временами он вдруг чувствовал себя униженным.

«Любовь брата и сестры — вот это лучше всего», — решил Санкити. Он будет любить о-Юки, как свою младшую сестренку.

В один из пасмурных ноябрьских дней они вместе отправились за покупками. Муж и жена редко выходили куда-нибудь вдвоем. О-Юки в темно-синем пальто поверх выходного кимоно шла за мужем. Глаза ее говорили: «Что это сегодня случилось с папочкой?»

Выйдя на какую-то улицу, Санкити остановился.

— Послушай, о-Юки, держись бодрее. Чего ты стесняешься? Мне просто неловко за тебя становится.

— Но ведь мы, я… — покраснела от смущения о-Юки.

Санкити привел о-Юки в европейский ресторан. Они прошли на второй этаж. Там, кроме них, никого не было. Санкити выбрал столик у окна и сел. О-Юки сняла перчатки и положила свои огрубевшие от работы руки на белую скатерть.

— Так вот, значит, что тебе нравится, — сказала о-Юки, оглядывая зал, украшенный вазами с цветами, зеркалами, старинными, писанными маслом картинами. Она подошла к окну, взглянула на крыши домов, потом на улицу.

Официант в белой куртке принес кушанья. Берясь за ложку, Санкити спросил, глядя в глаза о-Юки:

— Скажи, пожалуйста, ты завидуешь кому-нибудь из своих старых подруг? Помнишь, к нам как-то заходила одна в черном крепдешиновом хаори? Она так постарела, что ее трудно узнать, совсем бабушкой стала.

— У нее же так много детей! — заступилась за подругу о-Юки.

— А помнишь, у тебя была еще одна подруга? Она уехала в Америку на заработки. И сказала, что будет посылать деньги мужу. Бывают же такие женщины! Что ты думаешь о таких, как она?

— Я думаю, что она молодец.

Официант принес второе блюдо. Несколько минут они ели молча.

— А как дела у твоей знакомой, что живет в Сиба? — спросил Санкити. — Ты ведь часто к ней ходишь.

— Она только и знает, что жалуется на своего мужа. Скучно, говорит, с ним, совсем он никудышный.

— Одного у женщин не отнимешь — живучие они. Возьми семью Наоки. Из всех стариков жива осталась одна бабушка. Когда я слышу, как иная толстуха говорит, что женщина — слабое создание, мне хочется смеяться.

— И все-таки мы завидуем вам, мужчинам. Ни за что бы я не хотела родиться женщиной второй раз.

За окнами от закатных лучей все как будто покрылось лаком, и окна стали похожи на картины с глубокой перспективой. Закат скоро погас, и улицы погрузились в сумерки. Санкити возвращался домой, шагая подле насытившейся в ресторане «младшей сестры», а на сердце у него было по-прежнему тоскливо.

7

Выйдя из Комагата, Сёта прошел вдоль реки мимо моста Умаябаси, свернул в узкий проулок, который вывел его на улицу Курамаэ, и по широкому бульвару не спеша зашагал к дому Санкити.

Санкити только что вернулся из путешествия. Сёта, не входя в дом, крикнул с порога:

— Не хотите ли, дядя, немного прогуляться?

— Охотно, но ты все-таки зайди к нам ненадолго.

У Санкити был гость. Из деревни приехал старый Нагура за своей женой, которая встретила в Токио и Новый год.

— Вон кто к нам пожаловал! — приветствовал Сёта старый Нагура.

Годы наложили свой отпечаток на этого живого, энергичного старика. Борода его стала совсем белой.

Сёта и Санкити пили чай. Глядя на загорелое лицо дяди, Сёта сказал:

— Между прочим, мне стало известно, что мой отец тоже в Маньчжурии.

Санкити, начавший было рассказывать о поездке, замолчал.

— Отец, как вы помните, долго жил в Кобэ. Но там, видно, дела у него шли плохо. И он уехал. Рассчитывает, наверное, что ему поможет Минору. К нам вчера пришла тетя о-Кура. О-Сюн ведь живет у мужа, и тетке теперь скучно. Она и ночевать у нас осталась. Так она сказала, что получила письмо от дяди Минору. Он пишет об отце…

То, что Хасимото Тацуо и Коидзуми Минору встретились в далекой Маньчжурии, вызвало особое чувство и у Сёта, и у Санкити. С болезненной остротой переживали они тяжелую судьбу отцов двух больших семей.

Санкити путешествовал около недели. Он и его спутники под шум горных потоков забыли на время житейскую суету. Зато на обратном пути только и было разговоров что о женах и детях.

Сёта рассматривал на привезенных Санкити открытках виды старого портового города, море с белевшим вдали маяком, удивительные наряды женщин,

Санкити весело прищурился:

— А не послать ли нам одну открытку Мукодзима?

Сёта согласился. Написал своей рукой адрес Кокин, а на обратной стороне, возле белого маяка, сделал приписку: «Вы знаете от кого». Санкити рассмешила эта надпись. И он черкнул несколько слов от себя.

— Представляю, какую кислую мину изобразит Тоёсэ, если узнает, — сказал Санкити и опять рассмеялся.

Сёта был мрачен. Он сунул открытку в карман. Дядя и племянник спустились вниз, где сидел старик Нагура, и вышли из дому.

Пройдя по узкой дорожке между складами, они оказались у реки. Санкити часто гулял здесь. Внизу за каменной оградой текла Кандагава^23. В черной воде отражался край февральского солнца и закрывавшие его облака. Странным казалось это тихое, уютное место среди шумного города.

От каменных ступеней пристани в ту и другую сторону тянулась низкая ограда, сложенная из тесно прижатых друг к другу камней. В одном месте в камень была вделана железная цепь. Санкити и Сёта облокотились на парапет. Разговор опять вернулся к Маньчжурии.

— Ты только вообрази себе: два великих человека встретились вдали от родины и пьют сакэ — волнующая картина!

Сухие ивы у края воды довершали пустынный вид этого уголка Токио. Санкити прошел немного вперед под их тонкими, плакучими ветвями, потом вернулся к Сёта.

— А как у тебя с работой? Все еще ходишь без дела?

Санкити бросил на камень пачку сигарет. Оба закурили.

Сёта хмуро усмехнулся.

— Я было приглядел одно хорошее место, да Хирота что-то за моей спиной наговорил. Ну и сорвалось, разумеется.

— Какая подлость! А я думал, вы друзья.

— Биржа — это страшное место, дядюшка. Там не щадят ни родных, ни друзей. Ради своей выгоды человек может пойти на любую подлость. А уж если кому повезло, сейчас же задирает нос, и плевать ему на неудачников. Сын готов отца слопать. Маклер с его нервами и завистью к сопернику даст художнику сто очков вперед.

И все-таки Сёта попросил дядюшку познакомить его с кем-нибудь, кто имеет влияние на Кабуто-тё.

Медленно брели они к устью реки. Здесь, у края моста, Кандагава вливалась в залив. Одним углом к реке примыкал «веселый квартал». Сёта нередко приходил сюда с клиентами. Его имя было здесь хорошо известно.

— Не скоро я вернусь сюда, — процедил сквозь зубы Сёта.

Дядя и племянник спустились к устью. Отсюда была видна Сумидагава. Летали большие белые чайки, отчетливо виднелись дома на другом берегу, дым из труб низко стлался в мутном воздухе…

— Даже запах воды и тот изменился, — проговорил Санкити. — Совсем не та Сумидагава, что была прежде.

Они вышли на Рёгоку. Народу на улицах прибавилось.

— Какие чувства вызывают у тебя эти женщины? — спросил Санкити.

— Трудно сказать…

— А мне почему-то становится тяжело, когда я их вижу.

Санкити и Сёта вышли к зеленому рынку и направились дальше к Хаматёгаси^24^25. Старинные кварталы в стиле Фукагава^26 уступили место новому району, построенному на земле, отвоеванной у реки. Сёта вспомнил Сакаки, который часто приходил к нему, когда он жил еще за рекой. Какие планы строил тогда Сакаки, сколько говорил горячих речей!

— Совсем он отстал от дел… — заключил Сёта. — А вот по части развлечений у нас с ним всегда были разные взгляды. Сакаки удивительно был неразборчив в любви. Брал все, что плыло в руки.

С оглушительным лязгом со стороны Рёгоку проехал трамвай. Сёта помолчал, потом, улыбнувшись, добавил:

— А я всегда выбираю. Мне нужно самое лучшее. Я бы и разговаривать не мог с гейшей, которая чем-нибудь нехороша. Если нет ничего подходящего, я ухожу в соседнюю комнату, велю служанке подать мне сакэ. Валяюсь там один, читаю. Служанка всегда удивлялась: «Странный вы человек, Хасимото-сан».

Грохот трамвая затих вдали. Недалеко уже было до дома Наоки. Бывало, отец его в свободное время приходил сюда с удочками и садился в тени ив. Многое изменилось с тех пор: и камни, и аллея. Ив осталось совсем немного. Санкити и Сёта стояли и смотрели на воду. Было время прилива, и вверх по реке поднялось много судов.

— Одна только вышка в Охаси не изменилась, — заметил Сёта.

Вода волновалась. Голубовато-зеленые подвижные блики утомляли глаза. Санкити не мог больше смотреть на воду.

Они дошли до Охаси и повернули обратно. Глядя на Сёта, уныло шагавшего рядом, Санкити спросил:

— Ты видишься сейчас с Мукодзима?

— Нет.

— Вот, значит, как дело-то обернулось!

— Опостылело мне все. Она сказала, что в чайном домике встречаться для меня слишком дорого. Звала к себе домой. А это не понравится ее хозяйке. Да и не очень-то умно связываться с гейшей… — Сёта махнул рукой в сторону другого берега. — Видите большой дом? Это контора одной компании. Ее директор покровительствует Мукодзима. Говорят, он возил ее в Хаконэ. Кажется, хочет ее выкупить. Мукодзима спросила меня, как ей быть. А что я могу посоветовать? Делай, — говорю, — как считаешь лучше. А все-таки жаль ее. Она даже в долги влезла ради меня. А, ладно, все равно, не могу же я на ней жениться…

Сёта умолк. Санкити тоже шел молча.

— Да, — вдруг улыбнулся Сёта, — а ведь я ее видел недавно. Помните, тут на днях шел снег? На другой день я поехал на пароходе до Адзумабаси. Выхожу там и встречаю Мукодзима, а с ней несколько молодых гейш… «Ты что-то совсем не показываешься, говорит. Я ждала, ждала, думала, что случилось. Сегодня я тебя ни за что не отпущу». Я отнекивался, в кошельке, мол, пусто. А она только рукой махнула. «Об этом не беспокойся, я все устрою. Идем с нами!» Гейши окружили меня. Так я и оказался их пленником…

Они еще немного прошли, потом Сёта сел на пароход до Умаябаси. Санкити остался стоять у железного моста, пока белый пароход, увлекаемый маленьким буксиром, не скрылся из виду.

У Санкити после разговора с Сёта разболелась голова. Затылок отчаянно ломило. Некоторое время Санкити смотрел на взбудораженную приливом воду, стараясь вернуть себе душевное равновесие.

«Что я мучаю себя? — Такова жизнь. У жены одно, у мужа другое… Им никогда не понять друг друга», — эта мысль сводила его с ума. Санкити тяжело вздохнул и зашагал домой.

Старик Нагура сидел за столом и прихлебывал сакэ.

— Пожалуйста, не ухаживайте за мной, не обращайте на меня внимания, — сказал он Санкити, — я отлично управляюсь сам. — И налил себе еще из бутылки.

Когда у старика в голове начинал бродить хмель, он собирал вокруг себя семью и пускался в воспоминания. Он рассказывал о лишениях, которые перенес в былые времена, о том, как мало-помалу начал богатеть, как наступило процветание, какие он совершал далекие путешествия и как в конце концов отошел от дел. Он рассказывал, зажмурившись от удовольствия, раскачиваясь и размахивая руками. Одет он был просто, по-стариковски неряшливо, но в его манерах и разговоре чувствовался, властный хозяин большого дома.

— Ну, опять своего конька оседлал, — подошла матушка Нагура.

— А скажите, отец, — спросил Санкити, — что вы чувствовали, когда сгорел у вас тот дом, что вы сами построили?

— А ничего не чувствовал, — отвечал задорно старик. — Тому дому, видать, суждено было сгореть при пожаре… Все имеет свой конец. Так уж мир устроен.

Женщины рассмеялись. Вбежали Танэо и Синкити и потянулись руками к расставленным на столе кушаньям.

— Ведите себя хорошо, — наставительно сказала детям о-Юки.

— Неужели это Танэтян? А Синкити-то как вырос! Какие славные детки… — Старик осовело посмотрел на внуков и сунул им в рот по куску какой-то закуски.

— Вот я вас! — прикрикнула на них мать, хлопнув ладонью по циновке.

Дети, набив полные рты, убежали. Служанка внесла лампу.

— Ну, хватит сакэ, — сказал старик.

Покончив с очередным блюдом, он каждый раз, молитвенно сложив руки, кланялся столику.

Санкити, попросив извинения, поднялся к себе — ему надо было работать. Он велел служанке принести себе оставшееся виноградное вино — хотелось заглушить тоску и головную боль.

— Это вино, — сказал он о-Юки, — делают из винограда на юге Европы. Оно очень приятно на вкус. И его можно пить женщинам. Составь мне компанию.

— А оно не крепкое? — спросила о-Юки, усаживал на колени ребенка.

За окном шел дождь со снегом. О-Юки, зябко поведя плечами, подняла небольшую рюмку. Вино играло на свету, напоминая янтарь.

— Какое крепкое! — простодушно воскликнула о-Юки, подержав во рту терпкую влагу.

О-Юки прижала ладони к раскрасневшимся щекам. Санкити молча смотрел на жену.

От Морихико пришла открытка: «Нужно поговорить. Приходи в гостиницу». Старик Нагура сидел возле жаровни, он только что вернулся из Иокогамы, куда ездил с женой и о-Юки. Попыхивая трубкой, Нагура сосредоточенно разглядывал послание.

— Ну, так я пойду к Морихико, — сказал Санкити и вышел из дому.

На втором этаже гостиницы, где жил Морихико, была всего одна комната, разделенная надвое: половина, обращенная к окну, с медвежьей шкурой на полу, служила кабинетом, вторая половина с жаровней представляла подобие гостиной.

Старший брат изрядно полысел, да и у младшего на висках серебрилась седина. Но Морихико, по привычке считая Санкити маленьким, подвинул ему сласти.

— Мне нужно с тобой поговорить об очень серьезном деле, — начал он.

Оказалось, что брат попал в трудное положение. Товарищ, обычно ссужавший Морихико деньгами, неожиданно заболел, и теперь вдруг Морихико оказался без кредита. И если он сейчас же не достанет денег, то рухнет дело многих лет. От таких неожиданностей никто не застрахован.

— Пойми меня и срочно помоги, — говорил Морихико. — Ты ведь знаешь, я никогда не причинял своим родным никаких хлопот. Но сейчас мне до зарезу нужны двести иен. Я очень тебя прошу.

Санкити, задумавшись, молчал.

— Знаю, у тебя нет постоянного дохода, — продолжал Морихико. — Но ты можешь что-нибудь придумать. Мне ведь нужны эти деньги на очень короткий срок. Да и сумма-то небольшая. Так всегда бывает, мелочи приносят куда больше неприятностей, чем серьезные вещи.

Санкити отхлебнул чай и медленно проговорил:

— Значит, сам иди ко дну, а другого спасай. Ну что ж, это в стиле нашей семьи. Я часто думаю: вот взять хотя бы нашу с тобой жизнь. Сколько нам выпало всяких забот и неприятностей, о каких другие и понятия не имеют. И я спрашиваю себя: на что ушла наша жизнь, все наши труды? На родню все ушло…

— Какой толк сейчас говорить об этом?

— Об этом всегда полезно говорить. Глядишь, человек и начнет жить по-другому.

— Но речь-то идет сейчас не о ком-нибудь, а обо мне.

— Конечно, я не о тебе говорю, а так, вообще…

— Все это, конечно, так. Ты, в общем, прав. Но все-таки нужно помогать друг другу. Сегодня ты мне, завтра я тебе. Это все равно что специально сделать жертву при игре в го…

— А если начать партию заново?

— Что ты имеешь в виду?

— Начать новую жизнь. Послушай, а не вернуться ли тебе в деревню? Там было бы легче. Жить в провинции с именем Морихико Коидзуми — не так уж плохо. В свободное время можно копаться в земле, посадить фруктовый сад. А в Токио наезжать время от времени, по делам. Чем плохая жизнь?

— Ах, вот ты куда клонишь! Чтобы я расстался со своей гостиницей. — Морихико внимательно посмотрел на брата. — Как будто бы я могу сделать это. Вернуться в деревню? Никогда!

— По-моему, в этом нет ничего страшного.

— Чушь какая! Да все мои друзья и компаньоны умрут от изумления, выкини я такую глупость.

Санкити попросил позвать горничную и заказать угрей. Он давно уже ими не лакомился, и ему захотелось угостить брата.

— Время от времени такие разговоры полезны, — уселся поудобнее Санкити. — Поедим, потом еще потолкуем, хорошо?

Морихико хлопнул в ладоши.

После ужина Санкити стал подробно расспрашивать брата о его делах. Восемь лет Морихико вел тяжбу из-за лесов у себя на родине. Когда речь заходила о лесах, Морихико задыхался от негодования. Он считал спасенье лесов делом своей жизни. Санкити и раньше знал, как относится правительство и местные власти к открытым и заповедным лесам, слыхал и о хищнической порубке леса. Морихико рассказал, что с тех пор, как он сидит здесь, в Токио, защищая интересы своей провинции, он не получил за свои труды ни одного гроша. Правда, он добился, что его провинция каждый год получает теперь от государства десять тысяч иен, и во многих местах леса обогащаются ценными породами деревьев.

— Одно время, — Морихико потер над хибати руки, — депутатом от нашей провинции был М-сан. Приходит он однажды ко мне и говорит: «Подсчитай, Коидзуми, сколько ты потратил на хлопоты своих денег за эти годы». Я подсчитал, оказалось тридцать три тысячи иен. Счет я отдал М-сану. Но он с тех пор и не заикался об этих деньгах, а я не стал напоминать. Тогда вмешался губернатор и выхлопотал мне у государства пособие — шесть тысяч иен. Деньги перевели в местное отделение банка. А там, как тебе известно, хранилась долговая расписка отца Сёта, заверенная к тому же моей печатью. Компания, которой Тацуо задолжал, решила воспользоваться случаем, и на эти шесть тысяч был наложен арест. Так я потерял еще полторы тысячи иен. Это ужас что такое! Для кого, спрашивается, трачу я свои силы и энергию?

— Надо было тогда же все бросить. Сказал бы, что вот, мол, тебе удалось сделать то-то и то-то, а дальше пусть уж местные власти сами о лесах заботятся. Сложил бы с себя обязанности представителя и уехал отсюда. Тогда бы и в провинции зашевелились. А ты решил сам все довести до конца, рассчитывая на людскую благодарность, — вот и попал в беду. Я думаю, тебе пора образумиться. Займись каким-нибудь выгодным делом…

— Выгодным! Разве я старался ради выгоды? Разве для этого потратил я целых восемь лет? Знаешь, как мне порой бывало трудно. Тогда я шел поздно ночью к мосту Нидзюбаси и читал стихи. Читал и плакал.

У Морихико и сейчас текли по щекам слезы.

— Конечно, во всем виноват я сам. Такой уж у меня характер — раз начав что-нибудь, я не могу бросить на полдороге. Там, на родине, они не понимают меня. Они просто не в состоянии понять. И я не обижаюсь на них. Но я уверен, через сто лет люди будут с благодарностью вспоминать мое имя.

— Ну, если понимать дело таким образом, тогда ты обязан довести до конца эту историю с лесами. А как это практически осуществить, я просто не представляю себе…

— Я решил скопить денег. Мне придется очень много работать сейчас.

— Тебе будет трудно. Ты ведь не из тех, кто видит в работе только источник обогащения.

— Это верно. Но до сих пор я просто не думал о деньгах. Теперь я буду о них думать. И я уверен, что сумею скопить достаточно.

— Боюсь, как бы и ты не пошел по пути Минору. Я все время чувствую рядом присутствие отца. Что ни начнешь делать, чем ни займешься — он все время здесь. Ты никогда не чувствовал этого?

Морихико молча смотрел на брата.

— А я постоянно ощущаю этот гнет, — уныло продолжал Санкити. — Сестра Хасимото исстрадалась в одиночестве. Ты — живешь без семьи, год за годом торчишь в этой гостинице. Я — забился в доме под крышу, голова пухнет от работы, а толку никакого. Чем наша жизнь отличается от тюрьмы-чулана старого Тадахиро Коидзуми? Одряхлела семья — и повисла на наших плечах.

— Это верно.

— Я не хочу больше так жить. И тебе я собирался сказать…

— Подожди… Мне скоро пятьдесят. Если в пятьдесят лет окажется, что из моих планов ничего не вышло, я все брошу и уеду в деревню, куда угодно. А пока подожди…

— Да нет, ты не понял меня!

— Ну хорошо, перестанем об этом. Так ты, значит, не можешь мне сейчас помочь?

— Попробую что-нибудь придумать. Я тогда дам тебе знать.

— Мне нужно знать сейчас, могу я рассчитывать на твою помощь или нет, — твердо сказал Морихико и, переменив тон, добавил: — Ты пришел сегодня ко мне, чтобы поучить меня уму-разуму? Вот ведь забавно, а?

Морихико громко рассмеялся.

Санкити ушел от брата в девятом часу. Всю дорогу домой он думал о Морихико. Беря у мужа пальто и шляпу, о-Юки спросила:

— О чем же вы так долго говорили?

— О деньгах, о чем же еще?

— Прав был отец. Знаешь, что он сказал про тебя: «Слишком твой муж печется о своих братьях».

Дождь, ливший с полуночи, утром сменился легким снежком.

Днем Танэо и Синкити водили в баню. Потом о-Юки вымыла Гиндзо. Она вернулась из бани последняя, шла по мокрой дороге одна,’под зонтиком. Со светлого неба белым пухом медленно падали снежинки. О-Юки была одета легко. Но тело ее после горячей ванны приятно горело, и она с наслаждением вдыхала свежий, пахнущий весной воздух. Снег падал на сухую, горячую кожу, приятно холодил ее. Кое-где белели мокрые крыши.

— Долго же ты мылась, — проворчала мать.

— Я ведь и детей вымыла, — возразила о-Юки и прошла на кухню.

Она смочила холодной водой разгоряченное лицо. Посмотрелась в большое зеркало на комоде, воткнула в волосы над ушами тонкие самшитовые гребни.

— Вы только что из бани, тетушка? — раздался голос Сёта. Не останавливаясь, он поднялся по лестнице наверх. О-Юки и не заметила, как он вошел.

— Вот и отлично, что заглянул, — встретил Санкити племянника.

— Мне, кроме вас, не к кому и пойти.

Сёта, не снимая длинного голубого шарфа, сел перед Санкити. В застекленные сёдзи были видны мокрые стены домов, улица. Вечерело. У Сёта было то выражение лица, какое появлялось у него, когда его тянуло к Мукодзима.

— А снег-то сегодня весенний, — заметил Сёта.

— Знаешь, я вчера был у Морихико. Мы с ним долго говорили о всякой всячине. И, между прочим, о деньгах. Я попробовал намекнуть, что ему лучше вернуться в деревню. Мы говорили с ним с трех часов до восьми…

— Ого, вам вчера досталось. Я-то знаю, что такое говорить с дядей Морихико подряд пять часов.

— Удивительное дело, мы на многие вещи смотрим по-разному. Я стараюсь его убедить, но мои слова просто не доходят до его сознания. Очевидно, я не умею ясно выразить свою мысль. Из всего разговора он понял только, что я хочу, чтобы он уехал из Токио и поселился в деревне.

— Ишь чего захотели! Дядя Морихико всегда будет жить в первоклассной гостинице, да еще в самом дорогом номере. Ходить в сандалиях, копаться в земле и на досуге размышлять о бренности бытия — нет, этим его не заманишь в деревню.

— Да, внешне он кажется совсем простым, а приглядись к нему — аристократ до мозга костей. Впрочем, удивительного ничего нет — ведь он родился в знатной семье. Все замашки у него такие. Стоит кому-нибудь рядом попасть в трудное положение, он, конечно, тут же скажет: что, мол, в том за беда, я как-нибудь помогу… Вылитый предок.

Дядя и племянник вдруг поняли, что все сказанное о Морихико относится в не меньшей степени к ним самим. Им даже почудился в комнате запах тления, ветхой старины, как бывает в домах, где ютятся осколки древности.

— Морихико просил, чтобы я достал ему двести иен, — вернулся Санкити к главной теме разговора. — Если бы это чему-нибудь помогло, я бы, разумеется, постарался достать эти деньги. Но я боюсь, что и эта история добром не кончится. Да и двести иен — не такие уж малые деньги.

Санкити прислушался — внизу по-стариковски долго кашлял отец Натура.

— Нагура смотрит, как я помогаю родне, и ждет, что я вот-вот разорюсь. Молчит и наблюдает. Твердый старик и упрямый. Кое в чем он помогал мне, но чтобы предложить денег — никогда. Да я у него и не просил.

Хлопнула входная дверь — кто-то пришел. Внизу сразу стало шумно.

— Кажется, Ямана-сан пожаловал.

Не успел Санкити проговорить этих слов, как вошла о-Юки и сказала, что приехал Цутому. Санкити спустился вниз. Старик Нагура, его жена и гость сидели вокруг жаровни.

— Опять в Токио, добро пожаловать! Все торговые дела по свету носят? — приветливо поздоровался с Цутому Санкити.

— Раз-другой в год обязательно приходится, — ответил Цутому. — Да, Коидзуми-сан, братец Маруна сказал, что скоро приедет и привезет вам служанку.

— Это хорошо! Ну, как он поживает? Как его магазин?

— Очень много хлопот.

Санкити поручил гостя попечению о-Юки, а сам вернулся к Сёта.

— Это муж Фукутян. Деловой человек, каких среди нашей родни не сыщешь. В тех краях все купцы очень напоминают осакских торговцев.

Сёта все еще не мог найти работу по душе. Впрочем, он не очень утруждал себя поисками. Но вид у него был осунувшийся и несчастный. Поговорив с Санкити о музыкальном вечере, о любимых блюдах, о выставке одного художника — обо всем, о чем говорят, когда за окном идет снег, Сёта отправился домой.

Санкити все думал о Морихико, о его двух дочерях, которым еще долго надо учиться. Он чувствовал, что не может не помочь брату, и решил найти для него деньги, ничего не сказав старикам Нагура.

К тому времени, когда матушка Нагура уехала с Маруна домой, Санкити уже не ограничивался молчаливым раздумьем, лицо его все чаще и чаще хмурилось. «Какой суровый вид у папочки», — говорила в такие минуты о-Юки.

Время от времени Санкити, тяжело ступая, спускался вниз и вдруг спрашивал жену:

— Как ты думаешь, о-Юки, кто из нас первый умрет?

— Наверное, ты, папочка, — отвечала о-Юки. — Что я тогда буду делать? Как одной поднимать детей? Если даже твои книжки напечатают, еще неизвестно, сколько за них дадут денег. Тут любая жена призадумается. Быть учительницей мне не нравится. Придется, видно, идти в парикмахерши.

Старик Нагура остался гостить у дочери. Он был еще крепок здоровьем и любил много ходить пешком. Он вставал спозаранку и отправлялся бродить по городу, знакомясь с улицами, новыми мостами, домами, каналами, стройками. Гуляя по городу, он не знал усталости. «Весь Токио осмотрел», — хвастался детям старик.

— Но все-таки ты теперь не тот. Куда меньше стал ходить, — говорила ему о-Юки. — Стареешь ты, отец.

Наконец и он распрощался с дочерью и внуками. Санкити и о-Юки, оставив Гиндзо на служанку, пошли со старшими детьми проводить старика.

— Танэтян, Синтян, скорее, скорее, а то дедушка на поезд опоздает, — говорила детям о-Юки. Пройдя с полквартала, она взяла младшего на спину.

Старик Нагура и Санкити время от времени останавливались, чтобы подождать отставшую с детьми о-Юки. На углу улицы, привлеченная серым пятном асфальта, спускалась стайка птиц. Им, видно, показалось, что это земля. Почти коснувшись асфальта, птицы, крича, взмыли вверх и рассыпались комочками по соседним крышам.

— Кажется, ласточки прилетели, — сказал Санкити, останавливаясь и глядя на птиц.

Наконец добрались до вокзала Уэно. Сели в зале и стали ожидать поезда. Старик ни секунды не сидел на месте, то и дело подходил к Санкити, о чем-то спрашивал и смеялся молодым смехом.

Оба мальчишки, тараща круглые глаза и крепко держась за подол матери, разглядывали пассажиров. Старик подошел к ним.

— Ведите себя хорошо, слушайтесь маму. Дедушка Нагура скоро опять приедет и привезет вам гостинцев.

— Слышите, что говорит дедушка? — сказала о-Юки. — Будете слушаться маму, он опять приедет и подарки вам привезет.

— Да, да, дедушка опять скоро приедет, — повторил старик, глядя на дочку.

Началась посадка на поезд. Старик Нагура, Санкити, о-Юки с детьми поспешили на перрон.

— Ну, детишки, — сказал Санкити, — прощайтесь с дедушкой. Помашите ему.

О-Юки взяла Синкити на руки и подняла повыше.

В окне вагона второго класса показалось смеющееся лицо с белой бородой. Старик, не отрываясь, смотрел то на дочь, то на внуков. Потом сел на свое место и опустил голову. Станционный служащий прошел между провожающими и поездом. Тяжело застучали колеса.

— Может, отец в последний раз был в Токио, — сказал Санкити жене, когда поезд скрылся из виду.

Наступил май. Сёта все еще не работал, Морихико, сказав, что начал новое дело, уехал, полный сил и энергии, в Нагою.

Как-то Санкити, сказав жене, что его очень тревожит судьба племянника, пошел в Комагата.

Санкити приблизился к знакомой каменной ограде. В этот яркий майский день дом Сёта выглядел особенно уныло. На двери висело объявление: «Сдается второй этаж». Санкити поднялся по каменным ступеням. Его встретила старуха, лицо у нее было невеселое. Оказалось, что Сёта с Тоёсэ ушли за покупками, но скоро вернутся. Санкити остался ждать племянника. Вещи со второго этажа были снесены вниз, столик Сёта с ирисами передвинут к сёдзи. Только старые шторы цвета морской волны остались на месте.

Старуха предложила Санкити чаю.

— Когда я только поступила в этот дом, — сказала она, — я думала, до чего же дружные бывают супруги. А потом вижу, что счастья-то и нет. И так мне стало жалко госпожу. Женщина всегда женщину жалеет.

Старуха говорила неторопливо и негромко, было видно, что она сама пережила немало. Санкити обратил внимание, что жалость старухи к Тоёсэ совсем не похожа на обычную угодливость служанки.

— Конечно, я ничего не могу сказать, барин тоже неплохой человек, — добавила она под конец.

Санкити подошел к застекленным сёдзи. Под коньком крыши висел круглый горшок, обернутый шелковой ватой, — наверное, выдумка Тоёсэ. Над ним торчали вверх ярко-зеленые побеги проса. Из окон гостиной была видна Сумидагава. Полоса воды за каменными плитами пристани напоминала о начале лета,

— О, кто нас навестил! — воскликнула Тоёсэ, вернувшись вместе с Сёта из города. — Дядюшка, здравствуйте!

— Тут приходил один господин, смотрел квартиру, — сказала старуха. Сёта и Тоёсэ смущенно посмотрели на дядю.

Санкити сел напротив Сёта так, чтобы видеть реку. Сёта, словно от боли морщась, сказал, что сперва решил было совсем отсюда уехать, чтобы уменьшить расходы, но потом вдруг стало жаль дома — он такой уютный, и ванная есть. Да и вложено в него немало. Вот и решили пока сдать второй этаж.

— А мне захотелось посмотреть, как вы живете. Знаешь, Сёта, иду я сюда, и попался мне по дороге дом, где продают выращенный в горшках мак. Я подумал, даже в этом огромном городе и то растет этот цветок. И сразу мне вспомнились родные места. Помнишь, недалеко от нашего дома было большое поле маков.

— Посмотрите, дядя, что мы придумали, — сказала Тоёсэ, указывая на горшок с просом под коньком крыши. — Все прохожие останавливаются в удивлении…

Сёта смотрел на все скучающим взглядом, потом сделал Тоёсэ глазами знак, чтобы та вышла.

— Я как раз и сам к вам собирался, дядя, — начал он. — Собираюсь ехать в Нагою. Попытаю счастья среди тамошних маклеров. Там есть один человек, он меня и зовет. Думаю пожить там годика два. Наберусь опыта.

— Ну что же, я думаю, ты решил правильно, — одобрил Санкити.

Было видно, что Сёта опять обуреваем великими планами. Показывая дяде составленные им самим таблицы биржевых курсов во время русско-японской войны, он говорил:

— На этот раз я, по вашему совету, решил сперва основательно изучить дело. Не хочу еще раз провалиться. Внимательно слежу за тамошним курсом, Среди моих знакомых уже пошел слух о моем отъезде. Я недавно слышал, как говорили: «Хасимото — человек способный. Он своего добьется».

— Ты ведь знаешь, Морихико тоже сейчас в Нагое. Ты с ним советуйся.

— Конечно, буду. Правда, у нас с дядей Морихико совсем разные области. Ему сейчас тоже нелегко. По-моему, он начал решительное сражение. Мне очень хочется на него поглядеть.

— Морихико как-то очень странно ведет дела. Что он делает — никто толком не знает. А хладнокровие его так просто поразительно.

— Тоёсэ уверена, что он ворочает большими делами.

— Брат всю жизнь был мечтателем. Но у него есть одна прекрасная черта: он очень добр. Сколько он сделал добра для семьи о-Сюн! Другой давно бы махнул на них рукой.

Тоёсэ принесла соевую пастилу.

— Это подарок, — сказала она.

— Мне хотелось бы подняться на второй этаж. Оттуда такой красивый вид, — сказал Санкити. Тоёсэ повела его наверх.

— Ты что-то неважно выглядишь, — сказал ей Санкити. — Ты огорчена чем-нибудь?

— Немного. Правда, Сёта последнее время все больше дома бывает. И обедает дома — это меня особенно радует. Но зато ведь он совсем ничего не делает.

Они разговаривали, глядя на воду, полную темно-зеленой мути. Тоёсэ явно была чем-то удручена.

— Иногда у меня так болит сердце, — пожаловалась она.

Санкити поглядел на нее внимательно, ничего не ответил и спустился к Сёта.

В углу прихожей громоздились картонные коробки от игрушек, которые расписывал Сёта. У стены стояли рекламные щиты фирмы Хасимото, присланные из провинции. Договорившись скоро опять увидеться, Санкити простился и ушел.

— Ты один постоянно добр к Сёта, — сказала как-то мужу о-Юки, и тотчас же в прихожей послышался голос Тоёсэ.

— Простите, тетушка, что я нагрянула к вам без приглашения.

После того как Сёта отбыл в Нагою, Тоёсэ стала частой гостьей в доме Санкити. Сперва о-Юки по-женски придирчиво относилась к Тоёсэ, Но, узнав про Кокин, она сразу же приняла ее сторону. Тоёсэ же дня не могла прожить без тетушки. Она обращалась к ней то с тем, то с этим, говорила об уехавшем муже, об учительнице, снявшей второй этаж, жаловалась, что одной очень тоскливо.

Прошел месяц после отъезда Сёта. На улицах послышались голоса продавцов зеленых слив. Ожидалось начало тепла, но погода стояла сырая, тоскливая. Тоёсэ все чаще уходила из дому к родным.

— Тоёсэ-сан, я получил письмо от Сёта, — сказал ей Санкити.

Тоёсэ посмотрела на дядю.

— Ты писала ему что-нибудь жалобное? — улыбнулся Санкити.

— Он написал об этом?

— Вот его слова: «Я еще молод и хочу как следует поработать. А жена, видно, уже стареет. От этой мысли я становлюсь до смешного сентиментальным…»

Тоёсэ и о-Юки с улыбкой посмотрели друг на друга. Тоёсэ пожаловалась, что не получила от мужа еще ни одной иены.

Крыши соседних домов были мокрыми, по стеклам окон стекала вода. Сеял мелкий, почти невидимый дождик. Умолкая время от времени, все трое глядели в мутное, сырое небо, похожее на морское дно. Точно тени рыб, пролетали мимо намокшие птицы.

— Тоёсэ-сан, а как ты относишься к Мукодзима? — спросил вдруг Санкити.

— К Мукодзима? — упавшим голосом ответила Тоёсэ. — У меня все время такое чувство, что Сёта хочет бросить меня. Я с ума схожу от этой мысли…

— Глупышка.

— Вы, дядя, наверное, не знаете, а мне рассказывали, что, когда еще мы жили за рекой — я уезжала ненадолго в деревню, — Мукодзима приходила однажды в наш дом и под предлогом, что уже поздно, осталась у нас ночевать. Мне это рассказывала старуха, которая жила у нас прежде. Подумать, какая наглость, спать на моей постели! А один раз Сёта обещал сводить ее в театр. Он стал требовать у меня денег, будто ему нужно для дела. А я не дала, сказала, что мне даже слышать об этом противно. Муж пришел в ярость и вдруг он… ударил меня. А потом мне пришлось заложить мои новые кимоно…

Тоёсэ не могла больше говорить. Подняв элегантный рукав нижнего кимоно, она вытерла слезы.

— Дядя, научите меня, как понравиться мужу?

— Вот уж не знаю, что тебе и сказать на это, — не глядя на Тоёсэ, ответил Санкити.

— А вы, тетушка?..

— Я думаю, что самое лучшее для тебя — уйти от него, — сказал Санкити безнадежным тоном.

— А какие женщины вам нравятся, дядюшка?

— Как тебе сказать? — засмеялся Санкити. — Я до сих пор не встречал такой, про которую мог бы, не задумываясь, сказать — вот она! Однако если припомнить, какие стихи писали дамы в старину, то надо будет признать, что могут быть на свете интересные женщины… «В августе, постелив в тени узорчатую циновку, слегка припудрившись, лежу одна, в красивой одежде…» — прочитал он на память. — Вот такая женщина мне бы понравилась.

Тоёсэ и о-Юки переглянулись.

Внизу послышались голоса детей, которые о чем-то громко спорили. О-Юки и Тоёсэ спустились вниз и крикнули оттуда, что чай готов. Санкити присоединился к ним.

— Дурак! — вдруг крикнул Танэо отцу.

— Танэтян всех называет дураками, — рассмеялся Санкити, — и у него это так мило получается.

— Услыхал где-то, и теперь только и слышишь от него. Стыдно перед гостями, — сказала о-Юки.

— Не хочешь ли закурить, Тоёсэ-сан? — спросил Санкити, доставая папиросы и с удовольствием закуривая.

— Пожалуй, — ответила Тоёсэ. — Вообще-то я курю редко, только когда рядом курят.

О-Юки тоже взяла у мужа папироску.

— Какой все-таки странный человек мой муж. Я никак его не пойму, — сказала Тоёсэ. — Перед отъездом в Нагою он целыми днями спал. Дядя ему, видите ли, как-то сказал, что спать полезно, вот он и валялся дни напролет…

— Это ему было необходимо. Он приходил ко мне совсем убитый, — защищал племянника Санкити.

— Да, он всегда говорил, что только у вас ему становится легче. Он так любил к вам ходить. Скажет, бывало: «Дядя Санкити — мой возлюбленный!»

Санкити от души рассмеялся. О-Юки стряхнула с папиросы пепел.

— Муж должен был больше работать, — задумчиво проговорила Тоёсэ. — А у него на уме вечно одни удовольствия были. Люди вроде него вырастают только в таких вот старинных семьях, как семья Хасимото… Да, да! Он знает и живопись, и музыку, и театр, как никто другой в нашей родне не знает, но серьезно работать его не заставишь. Бывает, что человек с большими способностями не может выполнять обыкновенную несложную работу, где требуются только постоянство и старание.

— Вы так считаете?

— Сёта — славный человек. Поэтому-то он так и нравится женщинам.

Тоёсэ улыбнулась. Улыбка у нее была счастливая и в то же время горькая.

В садике перед входом росли вечнозеленые деревья. Их яркая молодая листва блестела, мокрая от дождя, и казалась прозрачной. Ветви едва не касались стекол сёдзи, и в комнате от этого было как-то особенно уютно.

О-Юки вышла из комнаты и тут же вернулась с фотографией о-Сюн и ее мужа. Муж в хаори и хакама и жена в длинном кимоно стояли рядом.

— Говорят, что у о-Сюн хороший муж, — заметила о-Юки, вместе с Тоёсэ склонившись над карточкой. — Можно позавидовать.

— Да, можно, — согласилась Тоёсэ.

— Почему? — спросил Санкити, поочередно глядя на женщин.

— Самое главное в семье — человеческие отношения. Чтобы всегда было просто, легко, — сказала о-Юки, поглядев значительно на Тоёсэ.

— Скоро и у о-Сюн, и у мужа ее не много будет времени для веселья, — лукаво заметил Санкити. Обе женщины не могли не улыбнуться.

Санкити посмотрел в окно. У него утихло наконец раздражение против жены. И любовь уже не так волновала сердце. Теперь он мог спокойно глядеть на тело своей жены, как он смотрел бы на статую. Они уже никогда не расстанутся. Они просто не могут расстаться. О-Юки стала его рабыней. Он стал ее рабом.

8

— Тетушка, я решила съездить домой, к матери Сёта. Он пишет, там что-то неладно, надо побыть около нее. Косаку-сан до женитьбы ничем, кажется, ее не раздражал… Как мне надоело мотаться то туда, то сюда. Никак нельзя спокойно пожить на одном месте. Может, и вы, дядя, приехали бы погостить? Поговорили бы с матерью. Вот было бы хорошо…

Этот разговор происходил в конце августа.

— Я послала письмо в Нагою, — добавила Тоёсэ, — и написала: «Здесь, в Комагата, красиво светит луна. А как у тебя?» Муж мне ответил: «Я выхожу на улицу, стою под шестом, на котором висит белье, и тоже любуюсь луной». И там сейчас тоже жарко, — беспокоилась Тоёсэ о муже. По пути к матери она решила заехать в Нагою. Дом она оставит на попечение старухи служанки. Торопливо попрощавшись, Тоёсэ ушла.

Санкити задумал привести в порядок могилы отца и матери, похороненных на родине. Он написал Косаку, чтобы тот заказал надгробную плиту и распорядился переправить ее на кладбище, где покоился их прах. Скоро пришел, ответ. Косаку описал размеры надгробья и до последнего гроша подсчитал все расходы. В конце сентября пришла открытка и от Тоёсэ.

«Я надеюсь, — было написано в ней бисерным почерком, — что дядя и тетя здоровы. Вот уже месяц как я в Кисо. Мне здесь не нравится. И я очень беспокоюсь о своем доме. Хочу скорее вернуться в Токио».

В конце осени Косаку сообщил, что надгробная плита готова. Санкити спешно собрался в дорогу. Его тревожило, что происходит в доме сестры. И он решил сперва заехать в Кисо, а на обратном пути побывать в Нагое, повидаться с Морихико и Сёта. О-Юки помогала мужу складывать вещи. Между делом супруги говорили о родне.

— Сестрица с мужем маялась, теперь с детьми мается. Уж кажется, хватит бы судьбе испытывать ее, — говорил Санкити. О-Юки сочувственно вздыхала.

Санкити вышел из дому и зашагал на вокзал Иидамати. Центральную железную дорогу ремонтировали, и надо было ехать кружным путем. Ему предстояло провести в дороге ночь. Потом перебраться через перевал, а там до Кисо на дилижансе.

Прошло около двенадцати лет, с тех пор как Санкити был последний раз в доме Хасимото, и четырнадцать, как он покинул родину.

Вечерело, когда дилижанс, везший Санкити, приблизился к Кисо. Городок был виден внизу, в долине реки. Сквозь густую зелень светились электрические фонари. «Один, второй…» — считал Санкити, сидя в дилижансе.

Наконец дилижанс остановился вблизи дома. Рожок возницы разнесся далеко в горном воздухе. Обитатели дома Хасимото вышли на улицу встретить гостя. Старинные ворота, вывеска «Лекарства» — все было как прежде. Санкити поднялся по знакомой лестнице. В очаге ярко горел огонь. В комнате были о-Сима — жена Косаку — и служанка.

— А где сестра? — спросил Санкити.

— Пошла в город. И Тоёсэ-сан с ней. Они скоро вернутся. За ними послали мальчика.

Косаку, вошедший вместе с Санкити, говорил, как всегда, спокойно и просто. В его речи не было и тени угодливости. Тоёсэ он называл не «молодая хозяйка», а «старшая сестра».

— А уж как матушка вас ждет, — приветливо сказала о-Сима. Эту молодую женщину несколько лет назад Морихико сосватал в жены Косаку. Разговор ее выдавал в ней горожанку.

— Вот и опять все вместе собрались, — сказала о-Сэн, радостно глядя на дядюшку.

Гостя усадили ужинать. Пока Санкити ел и рассказывал о путешествии, вернулись о-Танэ и Тоёсэ. Задув свой фонарик, о-Танэ тяжело опустилась на циновку возле очага, напротив Санкити. От усталости и волнения она не могла вымолвить ни слова.

— Как хорошо, что вы приехали, дядюшка, — обрадованно проговорила Тоёсэ. — Сэнтян, дай маме попить чего-нибудь горячего. Дядя приехал так неожиданно. Сегодня мы его не ждали. Матушка так разволновалась.

О-Танэ была немного бледна. Она отпила горячей воды и, привалившись спиной к столбу посреди комнаты и положив руки на колени, наконец проговорила:

— Я так рада, Санкити, так рада. У меня нет слов…

Санкити проснулся в старинной комнате в глубине дома. Под белым абажуром виднелась электрическая лампочка. Когда-то это была комната Тацуо. В ней стояла большая, кровать, блестели темным глянцем подпорки в нише. На старом месте, у обращенных к саду светлых сёдзи, стоял столик, покрытый потемневшей от времени тяжелой скатертью с желтыми узорами.

О-Танэ поднялась еще раньше брата, которому не спалось из-за нахлынувших впечатлений. Санкити вышел в сад. О-Танэ расчищала метлой дорожки между замшелыми камнями. Видно было, как она постарела.

— А я и не думал, что в такой глуши есть электричество, — сказал Санкити.

— Что там электричество! Пойдем, я тебе еще кое-что покажу.

С печальной улыбкой повела о-Танэ брата по саду к задней калитке. Они поднялись по каменным ступеням, которые вели прежде к амбарам, прошли немного, и у себя под ногами Санкити увидел глубокий котлован. Срезанный дерн, свежая красная глина, новенькие рельсы —

половины сада как не бывало. Исчезли кладовые с мисо, большой амбар, двухэтажная кладовая, где Санкити читал когда-то дневники Тацуо. Здесь в то время росли груши, виноград, был каменный колодец, куда о-Сэн ходила за водой. На противоположной стороне котлована виднелся лишь маленький сарайчик, прежде стоявший на усадьбе. По новому полотну шли рабочие с кирками на плечах.

Лицо о-Танэ исказил ужас, точно она увидела чудовище. Брат и сестра вернулись домой. Косаку рассказал, что надгробный камень получился хороший и его уже отправили в родную деревню Санкити. О-Танэ в присутствии Косаку держалась как-то отчужденно и холодно.

Завтракать все собрались у очага, как было издавна заведено в семье Хасимото. От хозяйки до прислуги все чинно уселись за столики спиной к навощенному до блеска буфету; сидевшая у очага служанка разливала суп. Все стали есть, а поев, каждый своей салфеткой вытер посуду — чашки, миски и палочки для еды и убрал столик. Весь этот ритуал в точности сохранился с тех времен, когда в этой столовой на почетном месте сидел Тацуо. Только фармацевты и приказчики, скромно сидевшие в дальнем углу, были теперь не на положении слуг. Они были служащими на жалованье.

— Спасибо, — хмуро проговорил сын давно умершего старшего приказчика Касукэ и вышел из-за своего столика. Он был приказчиком, как и Косаку, уже прошедшим срок ученичества. Косаку поглядел на него внимательно, точно хотел сказать: «Делай-ка, что тебе полагается».

В гостиной не слышно было веселого смеха. О-Танэ вздыхала и смотрела кругом так, будто все здесь раздражало ее. Она не притронулась к еде и сидела со всеми только ради дорогого гостя. Тоёсэ и о-Сэн ели, изредка обмениваясь тихими замечаниями.

— Мама, а вы почему же ничего не съели? — робко спросила о-Сима у свекрови.

— Я только что выпила молока. И ничего не хочу, — отрезала О-Танэ. Она быстро поднялась и ушла к себе.

После завтрака Санкити сидел возле очага, у которого он так давно не сиживал, и расспрашивал Косаку об одном старичке по имени Савада, который частенько бывал здесь двенадцать лет назад. Оказалось, он давно умер — последний приятель старого Тадахиро.

Санкити прислушался. Ему почудилось, что в передней, за стоявшими там рекламными щитами, кто-то всхлипывает. Похоже, что это была о-Сима.

«Вот тебе на!..» — сказал себе Санкити, проходя через маленькую комнатушку, ведшую в комнату сестры.

В середине комнаты стоял лакированный столик из папье-маше, давным-давно сделанный Сёта. За столом, спиной к старинной картине, сидела о-Танэ. На этом месте прежде всегда сидел Тацуо. Всем своим видом она показывала, что теперь бразды правления перешли к ней. Тоёсэ достала чайную посуду и расставила на столике.

Санкити успел осмотреть гардеробные, новые комнаты. Мебели в доме было теперь гораздо меньше. И просторный дом казался еще просторнее.

— Я не ожидал, что увижу старые вещи. Думал, от прошлых времен совсем ничего не осталось.

— Это я оставила. Помнишь, когда супруг мой уехал… Я вернулась от тебя… Грустно у нас стало, да? — Плечи о-Танэ затряслись.

— Тацуо-сан, кажется, уехал в Маньчжурию?

— Да, уехал.

— Ты не думаешь, сестра, что Тацуо никогда больше сюда не вернется?

— Пока он жил в Кобэ, я все надеялась. А теперь вот уехал в Маньчжурию… Когда я узнала об этом, то в первый раз подумала, что он навсегда бросил меня, и я уже никогда больше его не увижу. Все, видно, кончено…

— Ты должна забыть о нем.

— Тебе легко говорить. Нет, не идет он у меня из памяти.

О-Танэ улыбнулась жалкой, беспомощной улыбкой. За окном загрохотали груженные камнем вагонетки. О-Танэ с болезненной миной слушала грохот, пока он не утих вдали. Заговорили о Сёта. Качая головой, о-Танэ повторяла: «Если бы только у него все пошло хорошо!»

Тоёсэ принесла чай. Пришла о-Сэн, клеившая пакетики в соседней комнате, Тоёсэ пошла позвать Косаку с женой.

Когда появился приемный сын с невесткой, о-Танэ вдруг сразу подобралась и посуровела. Косаку сказал, что приходили от человека, подделывавшего лекарства фирмы Хасимото. Он просил прощения и послал в знак дружбы сладости. Косаку поставил на столик коробку.

— Давайте попробуем, что преподнес нам этот разбойник, — засмеялся Косаку.

— Ты, о-Сима, ешь побольше, ты ведь любишь сладкое, — кольнув взглядом невестку, проговорила о-Танэ.

— Спасибо, я ем.

— Вижу, вижу… От радости за обе щеки уписываешь, — неестественно засмеялась свекровь.

Молодые посидели недолго. Когда они ушли, Санкити спросил сестру:

— Почему это у тебя лицо такое суровое?

— Правда? — О-Танэ провела рукой по лбу. — Что ж, с годами и у женщины лицо суровеет… Я и так сдерживаюсь. Стараюсь быть поровнее. Каждый день брови свои разглаживаю — вот так.

— И такая ирония у тебя в голосе… Ты, конечно, много горя видела в жизни и, может быть, не замечаешь, какой стала. Но тем, кто живет рядом с тобой, нелегко…

— Неужели мои слова были такие злые?

— Еще бы не злые! «Вижу, вижу, от радости за обе щеки уписываешь…» Да после этого кусок в горле застрянет.

Тоёсэ и о-Сэн рассмеялись, о-Танэ усмехнулась.

— Ты все ругаешь меня, Санкити. А взгляни, какой я стала.

О-Танэ распахнула верхние полы кимоно. Иссохшие старческие груди ее свисали к животу. Санкити ужаснулся, будто единым взглядом охватил всю горькую жизнь сестры.

— Теперь ты видишь. — О-Танэ чуть не со слезами посмотрела на свое тело и запахнулась. На журнальном столике лежало письмо от Минору. Она встала за письмом и неожиданно громко, на весь дом, зевнула.

Косаку сидел, склонившись над бухгалтерскими книгами. Теперь дело вел не элегантный, веселый аристократ с головы до ног, а молодой предприимчивый делец, думающий более всего о прибыли. Помня о неудачах Тацуо, он ввел много нового: урезал расходы на ведение дома, сократил число работников. Его не волновало, что у очага перестал слышаться веселый смех. Его целью было неуклонно и быстро расширять продажу лекарств. «При старом хозяине сколько держали народу, а и половины не продавали того, что мы продаем сейчас. Чем же все эти люди занимались? Женщины только и знали, что стряпать на всю эту ораву бездельников. А работники?» — размышлял сам с собой Косаку. Дом, который был наполнен для о-Танэ дорогими ее сердцу воспоминаниями, был для Косаку местом, где можно было с большими или меньшими удобствами жить.

Жена Косаку была из простой семьи, она понятия не имела о правилах жизни и обычаях старинных домов. Для о-Танэ сухой, практичный Косаку и его жена были людьми совсем иного мира, хотя они изо всех сил старались угодить старой женщине.

Санкити пошел посмотреть комнаты, в которых жили Косаку с женой. Когда-то он и Наоки провели здесь целое лето. Садик, куда выходили окна, совсем не изменился. Отсюда хорошо был слышен шум бежавшей в долине реки. На стене висела акварель, присланная Сёта. Косаку, как и его молодой хозяин, любил акварели.

— Позови старшую сестру, — сказал Косаку жене. Пришла Тоёсэ, видимо, удивленная.

— Сейчас очень удобное время поговорить, — объяснил ей Косаку.

Он от всей души желал успеха Сёта и постоянно посылал ему на его начинания деньги, скопленные немалым трудом.

— Только бы дела у Сёта-сан наладились. Я делаю для старшего брата все, что в моих силах. Если он добьется успеха, все у нас будет хорошо.

Санкити чувствовал, что и здесь ему не отдохнуть, выслушивая то сестру, то молодых супругов. Вечер он опять провел в гостиной о-Танэ, слушал ее сетования.

Она не отпускала его допоздна. Самой ей спать не хотелось.

— Я тебе очень советую, сестра, оставь ты их в покое.

— Я давно уже оставила их в покое, — раздраженно ответила о-Танэ. — Пусть делают что хотят.

Однако она то и дело срывалась. Новшества, заведенные Косаку, железная дорога, уничтожившая половину сада, и многое другое взвинчивало и без того натянутые до предела нервы о-Танэ.

Она смотрела в сторону гостиной, где сейчас был Косаку, вся подавшись плечами вперед, точно ожидала нападения врага.

— Все, что сделано мужем и мною, — все не так, все плохо. Они говорят, что мы только швыряли на ветер деньги. Знаешь, как они нападают на меня! Но я не сдамся. Пусть нападают.

В очаге весело горел огонь. На кухне собрались Тоёсэ, о-Сима и о-Сэн. Они пекли моти — блюдо, которым славились эти места. Санкити, погостив у сестры три дня, назавтра собирался уезжать. О-Танэ, доверив стряпать молодежи, присоединилась к брату.

Санкити бродил по внутреннему садику. Когда-то здесь фотографировалась вся большая семья Хасимото. Санкити подошел к большому рододендрону, под которым стоял тогда Тацуо.

— Помнишь, — сказал он сестре, — как Касукэ боялся, что у него на снимке будет блестеть лысина. — Он подошел к большому камню, возле которого стоял тогда сам, погладил его рукой и вдруг взобрался на него.

Для о-Танэ Санкити опять стал мальчишкой, ее младшим братцем.

— Знаешь, Санкити, — сказала она, — ты сейчас очень похож на Сёта.

О-Танэ показывала брату растения, которые вырастила сама. На диких лилиях, клубни которых были привезены из их старого дома в горах, висели красные кораллы бутонов. О-Танэ разводила цветы и берегла старый дом, ожидая возвращения мужа.

На веранду вышла о-Сэн. Она как две капли воды походила на отца — узкое, продолговатое лицо, большой лоб, чуть выпуклые брови. Она рассеянно, ни на чем не задерживаясь, оглядела сад и вернулась в дом.

Солнце, багровое, как осенние листья в их родном Кисодзи, лежало пятнами на тесовых крышах, на больших камнях, прижимавших кровли на случай сильных ветров. О-Танэ вспомнила родную деревню в горах и тихо проговорила:

— Как бы мне хотелось, Санкити, поехать вместе с тобой, повидать родные могилы. Но я не могу… Хозяина нет, дом не на кого оставить.

После обеда пришло письмо от о-Юки. Санкити прочитал его вместе с сестрой, расположившись в холодке на веранде. О-Танэ велела Косаку принести старинный фарфор, еще оставшийся в доме, и показать Санкити. Она любовно хранила старинные чайные чашечки, в которых подавали когда-то чай клиентам-оптовикам, и большую пиалу с благородным рисунком, из которой ел Тацуо.

— Дядя, посмотрите, — сказала Тоёсэ, показывая Санкити потемневшую павлониевую шкатулку. В ней были письма далеких предков своим детям, писанные перед смертью, рисунки старинного оружия и сбруи, планы военных походов и другие древние бумаги. Внимание Санкити привлек рисунок «черного корабля»: на листке рисовой бумаги был оттиснут с очень грубой гравюры европейский корабль, как он представлялся людям, впервые увидевшим его.

— Какой странный рисунок, — сказал Санкити. — Не корабль, а призрак… От этого призрака, как я помню, наш отец и сошел с ума, — добавил он, немного подумав.

О-Танэ странно посмотрела на брата.

— А возьму-ка я, пожалуй, эту картинку себе, — сказал Санкити и положил рисунок рядом с письмом о-Юки.

Тоёсэ решила воспользоваться отъездом Санкити, чтобы уехать самой. Иначе ей было не выбраться отсюда.

— Дядюшка, возьмите меня с собой, — упрашивала она Санкити.

— Мне бы хотелось поехать одному, — с легкой досадой ответил Санкити. — С чужой женой ездить — одно беспокойство.

— Если ты считаешь, что это слишком хлопотно, так и не бери ее, — сказала о-Танэ.

— А я все равно с вами уеду, — донесся из гостиной голос Тоёсэ.

— Хорошо, я посажу тебя на поезд, — неохотно согласился Санкити.

В ночь перед отъездом брата о-Танэ совсем потеряла сон. Она постелила себе в комнате брата и почти всю ночь проговорила. Санкити хотел было спать, но, видя состояние сестры, взял папиросу и приготовился слушать. О-Танэ начала с о-Сэн. Вся ее жизнь сосредоточилась теперь на дочери. Она была рада, что научила о-Сэн клеить пакетики. Это было самое подходящее для нее занятие, неутомительное и спокойное.

— Я только и жива ею, — сказала о-Танэ, подвинув к себе курительный прибор.

Тоёсэ и о-Сэн, улегшиеся в новой гостиной, уже давно спали. Санкити заговорил об отношениях в семье.

— Ты должна быть благодарна Косаку. Сёта ты дала жизнь, а ему ведь ты ничего не дала. А посмотри, сколько он делает для дома. Надо спокойнее относиться к недостаткам приемного сына и невестки. Ведь если уж говорить честно, то у Сёта их тоже немало.

Наступило молчание. И вдруг Санкити спросил:

— А сама-то ты как думаешь, отчего Тацуо ушел из дому?

О-Танэ резко села на постели.

— Ты что!.. Что ты хочешь сказать? Что я дурно вела себя? И во мне заключается причина несчастья, которое обрушилось на наш дом?..

В ярком свете электрической лампы было видно, как лицо ее исказилось. Ее жесткий взгляд — даже младший брат был сейчас для нее врагом — говорил: «Я всю жизнь хранила супружескую верность. Меня никто не может ни в чем упрекнуть!»

— Успокойся, сестра. Ты еще не дослушала, а уже все повернула по-своему. Я вовсе не хотел сказать того, что ты себе вообразила. Давай рассуждать спокойно, — сказал Санкити, тоже поднимаясь.

О-Танэ была так взволнована, что не могла говорить связно.

— А ты знаешь, что могло бы случиться самое худшее, что Тацуо могли бы забрать в тюрьму?

— Так, значит, он испугался арестантского халата?

— Да, испугался. И все от этого страдают. До нынешнего дня. Подумай, каково Сёта. Ну, что ты зеваешь? Как можно хотеть спать в такие минуты?!

— Понятно, понятно. Я как-то не думал об этом. Имея дело с молодыми, поневоле стушевываешься.

— Но не в этом же дело!

Скоро брат и сестра уже и сами не понимали, о чем идет речь.

— Ну хорошо, сестра, — наконец твердо сказал Санкити, — скажи, что ты считаешь для себя самым подходящим сейчас?

— Я бы хотела поехать к Сёта и жить со своими детьми, трудностей я не боюсь.

На этом и окончился разговор, оставив у обоих чувство какой-то растерянности и неудовлетворенности.

О-Танэ так и не уснула в эту ночь. Едва забрезжил рассвет, поднялась и Тоёсэ. Что-то со стуком упало. О-Танэ с лампой в руках вышла в гостиную.

— Тоёсэ, и ты меня оставляешь? — спросила о-Танэ.

— Вы, мама, всю ночь сегодня не спали, проговорили с дядей.

— Мы мешали тебе уснуть?

— Нет, я только вначале намного слышала, а потом заснула.

— Какая тоска, Тоёсэ. Никому я теперь не нужна во всем свете!

О-Сэн еще спала. О-Танэ вдруг разрыдалась у изголовья дочери.

За утренним чаем брат и сестра сидели рядом, О-Танэ была спокойна, как будто и не было никакого разговора ночью.

— Ты был так добр, что навестил нас, — сказала она. — А мы только расстраивали тебя своими неурядицами.

— Три ночи подряд проговорили!

— И даже крупно поговорили.

Брат и сестра посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Тоёсэ сложила вещи. Пришло время отъезда. У очага за прощальной чашкой чая собрались все домочадцы: о-Танэ, о-Сэн, Косаку с женой и служащие.

О-Сима и о-Сэн проводили гостей до городка.

Тоёсэ не часто приходилось ходить по такой изрытой дороге. Она медленно тащилась позади дяди.

Старый поселок погибал. Время от времени воздух сотрясали взрывы. Это рвали окрестные скалы. Огромные каменные глыбы с оглушительным грохотом неслись по склону обрыва в долину, расцвеченную багрянцем и золотом осенней листвы.

— Здесь одной просто невозможно пройти, — сказала Тоёсэ, стараясь держаться поближе к Санкити. Ее городское платье и манеры привлекли внимание рабочих. Они бросили таскать камни и с кирками в руках вышли на дорогу.

Тоёсэ и Санкити выбрались к лесу. Между деревьями виднелась река. У дороги стоял чайный домик, приветливо приглашая путников войти. Они решили немножко отдохнуть. Хозяйка принесла чаю.

— Издалека идет госпожа с супругом? — спросила она Тоёсэ.

Тоёсэ, ни мало не смутившись, ответила:

— Это не супруг, это мой дядя!

Ей вдруг стало смешно, и этот смех окончательно убедил хозяйку, что ей говорят неправду. Санкити и Тоёсэ покинули чайную в хорошем расположении духа.

На станцию они пришли перед самым закатом. Вокзал был новый. Тоёсэ узнала, что поезд придет только утром. Она попросила дядю побыть с ней. Проводив Тоёсэ и оставшись один, Санкити вздохнул, наконец, спокойно.

Сильно промокнув под осенним дождем, добрался он до деревни, где жила семья Морихико. Отсюда до родных мест было уже рукой подать. Морихико рос и воспитывался в семье матери, в ее родной деревне. Семья тоже носила имя Коидзуми. Приемный отец Морихико давно умер. Приемная мать, его жена и дети окружили Санкити. Весь день прошел в разговоре о Морихико, о его дочерях о-Нобу и о-Кину, которые учились в Токио.

Дом был выстроен в старинном стиле; перед ним проходил тракт. Жена Морихико вышла проводить Санкити. Лицо этой кроткой женщины сказало Санкити, как она ждет мужа.

Долина реки Кисо осталась позади. Санкити шагал по лесному склону. Пройдя около четырех миль, у перевала он нагнал путника — старожила тех мест. Тот еще помнил Санкити. Скоро открылись горы, так хорошо знакомые Санкити с детства.

— Позвольте, позвольте мне, уважаемый господин Санкити, нести ваше пальто, — проговорил спутник. Он уже нес чемодан Санкити. И сколько Санкити ни отказывался, тот взял у него и пальто.

— Я очень вам благодарен. Но не беспокойтесь обо мне. Я приехал сюда, только чтобы взглянуть на могилы отца и матери.

Горную дорогу заливало солнце. Санкити хотелось пройти на старое пепелище одному. У деревни он распрощался со своим спутником, направлявшимся в храм.

Санкити вошел в деревню. Он был одет в европейский костюм и соломенные сандалии. Всем здесь он был чужой, и все ему было незнакомо. Несколько лет назад в деревне был большой пожар. И от почтовой станции, которая стояла когда-то на перевале, у спуска к Минодзи, ничего не осталось. По обеим сторонам дороги стояли дома. Они были почти все новые — считанные постройки уцелели от пожара. Земля почти вся была возделана, за домами тянулись поля и огороды.

Возле каменной ограды между домиками играла девочка лет десяти в дешевеньком хаори. Она с любопытством взглянула на незнакомого человека в европейском костюме. Санкити искал знакомое место и не находил.

— Тут был когда-то дом Коидзуми? Ты не знаешь? — спросил он у девочки. Она удивленно подняла брови.

— Во-он там, — показала она на тутовую плантацию невдалеке, прямо против того места, где они стояли.

Недавний спутник Санкити вышел ему навстречу. Вдвоем они прошли всю деревню, поднялись по узкой стежке на высокий холм. Там стоял старинный храм, построенный, по преданию, предками Коидзуми. Санкити один пошел бродить по кладбищу на косогоре. Постоял у надгробного камня на могиле предков. На нем было высечено то же имя, какое носил храм. Потом направился в дальний угол кладбища. Там была могила его родителей. Новая каменная плита придавила глиняный холмик. Место было тихое и красивое.

Санкити вспоминал детство. Сквозь просветы между поредевшими деревьями он видел домики деревни. Там, где прежде жили крестьяне побогаче, домов сейчас было мало — сгорели во время пожара, в бедной части было много заново отстроенных домов.

Оказалось, что многие помнят его. На следующий день в храме он стоял в окружении дальней и близкой родни и знакомых, пришедших поклониться праху усопших.

На третий день Санкити поселился у своего бывшего соседа — богатого винокура. Остатки большой усадьбы Коидзуми теперь принадлежали ему. Из окон гостиной на втором этаже, выходивших в ту же сторону, куда выходили когда-то внутренние комнаты в доме Коидзуми, открывался вид на долину Мино. В эту гостиную хозяин и пригласил Санкити. Отсюда было хорошо видно то, что осталось от просторных покоев, где жила когда-то большая семья. Каждая комната имела тогда свое название: «кабинет Тадахиро», «средняя комната», где мать и о-Кура часто проводили время за шитьем; комната «душевного покоя», где жил Минору; «библиотека», «большая приемная». Любезный хозяин, красивый, осанистый человек, стоя на веранде рядом с Санкити, показывал:

«Там был колодец в старые времена, а немного правее — склад». Деревянная клетушка, где провел в заточении последнее время безумный Тадахиро, была еще цела. В двухэтажном флигеле, в котором когда-то доживала свои дни старая бабка Санкити, теперь жила мать хозяина.

— У меня есть что-то интересное для вас, господин Коидзуми, — сказал хозяин.

Он хлопнул в ладоши и приказал принести сакэ. Затем вынул из шкатулки и положил перед Санкити три грифельных печати старого Тадахиро. Их нашли, когда вскапывали землю под тутовые деревья.

Хозяин рассказал, что тогда же были найдены старые зеркала. А пионы, росшие перед кабинетом Тадахиро, не погибли во время пожара. Они потом дали побеги и теперь каждое лето цветут огромными белыми шапками.

В гостиную то и дело входили жители деревни. Все эти взрослые люди были когда-то мальчишками, играли вместе с Санкити, называли его просто Санко. Теперь они величали его Коидзуми-кун. Многие были учениками старого Тадахиро.

— Когда был жив господин Тадахиро, богатый был дом, — вспоминал кто-нибудь из пришедших тонким, пьяненьким голосом. — Даже когда уж, кажется, совсем ничего не было, в амбарах всегда можно было найти мешков шестьдесят — семьдесят рису. Все, все пустил по ветру ваш старший братец. Все пошло прахом.

Санкити вышел на веранду. Дом превратился в руины, но вид на горы остался прекрасным. Внизу виднелись деревянные крыши, придавленные тяжелыми камнями, редеющие кроны деревьев. Желтые листья едва держались на ветках хурмы. Казалось, достаточно дуновения ветра, чтобы весь золотой наряд упал к подножью дерева.

Неожиданно стал накрапывать дождь.

По заброшенной дороге спустился Санкити из родной деревни в долину Мино. Добрался пешком до первой железнодорожной станции и успел на нагойский поезд.

Санкити знал, что Сёта живет в доме человека, имеющего какое-то отношение к бирже. Он скоро нашел этот дом на тихой, чистенькой улице с рядами решетчатых сёдзи.

Раздвинув шторы чайного цвета, к Санкити вышла хозяйка, женщина лет пятидесяти.

— Кто вы? — спросила она.

— Я Коидзуми, не здесь ли живет Хасимото, мой племянник?

Его тотчас проводили в гостиную в глубине дома. Ни Сёта, ни Тоёсэ не было. Из рассказа хозяйки Санкити понял, что Сёта потерпел крах и на нагойской бирже. Приемный сын хозяйки, войдя в компанию с Сёта, тоже потерпел немалый убыток.

Сёта с женой вернулись с прогулки около четырех часов.

— Ты бы, Тоёсэ, сходила, купила чего-нибудь, — сказал Сёта и повел дядю в свою комнату. Держась за высокую стенку, Санкити поднялся по лестнице с ящичками под каждой ступенькой.

В комнате, выходившей окнами на улицу, было сумрачно. Дядя и племянник сели у окна и внимательно разглядывали друг друга. Сёта стал было рассказывать о своей неудаче на бирже.

— Хорошо, хорошо, мы это с тобой потом обсудим, — остановил его Санкити, заметив, что у Сёта и без того мрачное настроение. Санкити рассказывал племяннику о своем путешествии, когда вошла Тоёсэ.

— Мы так благодарны вам, дядя. Сколько вы для нас сделали, — тут же заговорила она. — А здесь нам живется, в общем, неплохо. Хозяйка у нас хорошая. Она мне как мать.

Сёта и его жена наперебой стали рассказывать дяде, какая прекрасная женщина их хозяйка, какая она умная и добрая. Ее очень огорчила неудача приемного сына. Потом Сёта подал жене знак, и она вышла из комнаты.

— Я должен сказать вам одну вещь, дядя, — сказал Сёта, опуская голову. — Я получил первое предупреждение от судьбы.

Санкити удивленно взглянул на племянника.

— На обратном пути из Ацута, куда я ездил отдыхать, — продолжал мрачно Сёта, — у меня два раза было кровохарканье.

— Так вот оно, дядюшка, как все повернулось, — продолжал Сёта окрепшим голосом. — Но, знаете, я намерен работать. Много работать. Я был у врача, он мне сказал, что в своей болезни виноват я сам. Все дело в нервном переутомлении. «Не следует, говорит, волноваться по пустякам, и можно прожить еще добрый десяток лет». Я спросил его, смогу ли работать. Он ответил, что, мол, сколько угодно. Тогда я решил трудиться, не покладая рук. Я знаю людей, кому их болезнь не мешала ворочать большими делами.

— Я рад слушать от тебя такие слова, Сёта. Отринь от себя все, чем ты жил до сих пор… Нечего размышлять бесплодно, почему именно ты получил в наследство эту тяжкую ношу. Вопреки всему надо трудиться, пока есть силы, верно ведь?

— Верно. Я тоже теперь так считаю. Между прочим, я слышал, на бирже поговаривали, что, мол, Тацуо-сан долго отсутствует, пора бы уж ему и вернуться.

— Мне было очень нелегко говорить с твоей матерью в этот раз. Мы не спали с ней три ночи. Я очень ругал ее. И ей наговорил кучу неприятностей, и Тацуо от меня тоже досталось. Почему, когда„он разорился и стали поговаривать о «красном кимоно», он испугался и бежал из дому, вместо того чтобы понести заслуженное наказание и отвести удар от жены и детей? Ну хорошо, он спас себя от тюрьмы, а кому от этого стало легче?

— Нет, дядя, никто серьезно и не собирался отправлять его в тюрьму. Это он выдумал. Когда я услыхал, что он говорит: «Не заставляйте меня идти в тюрьму», — я понял, что нашей семье пришел конец… Отец больше никогда не вернется.

Хотя Сёта и обвинял отца, но в тоне его голоса слышалась почтительность — так сильно было уважение к старшему.

Тоёсэ принесла обеденный столик. Пригласив дядю к столу, Сёта, покашливая и чему-то улыбаясь, принялся за еду.

— Я высказал сестре все, что я думаю о вашей семье. Ох, как она на меня рассердилась!..

— В нашем доме особа матери священна. Она привыкла к этому. А помните, дядя, как она живо описала старого Тадахиро Коидзуми?

И мать, и Косаку с женой, и бросивший семью отец — все вызывало у Сёта дорогие сердцу воспоминания.

— Не навестить ли нам дядюшку Морихико, — предложил на следующий день Сёта. — Он еще ничего не знает о моей болезни. И вообще никто, кроме вас и Тоёсэ, не знает. Мне бы не хотелось, чтобы узнала мать. А Тоёсэ — ей все равно приходится за мной ухаживать.

Сёта говорил чистым, звонким голосом, и было трудно поверить, что в груди у него свила гнездо смертельная болезнь. Бодрое настроение племянника несколько успокоило Санкити.

— Дядя Морихико тоже сейчас вовсю борется.

По дороге домой, возвращаясь от Морихико, Сёта рассказывал о нагойских гейшах, о музыкальных вечерах, о местной архитектуре. Они вошли в дом. Все было тихо, только с хозяйской половины дома доносился молодой мужской голос, читавший сутры. Санкити и Сёта поднялись к себе.

Скоро пришла Тоёсэ. Лицо у нее было тревожное.

— Что ты собираешься делать дальше, Тоёсэ-сан? — спросил Санкити.

— Сама еще не знаю. И уехать я сейчас не могу, и дом в Токио жалко.

— Уменье быстро и правильно выбрать — важная добродетель, — уколол жену Сёта. — У меня такое чувство, — вздохнул он, — что Тоёсэ все время хочет со мной поссориться. Впрочем, у нее есть основания… Что это за муж, который чуть не до седых волос дожил, а не может прокормить жену.

Тоёсэ промолчала.

— Посоветуйтесь с Морихико, — предложил Санкити. — Старуха в Комагато хорошо смотрит за домом. В комнатах чисто, в саду все полито. Я без вас туда заглядывал, так она говорит мне: «Эти деревья поручил мне хозяин. Можно ли допустить, чтоб они засохли!» Что и говорить — человек она преданный.

— Помните, дядя, — вдруг улыбнулся Сёта, — я этим летом послал вам открытку из Гифу. На ней была изображена ловля форелей с бакланами. Ваш ответ я храню.

— А что я тогда ответил?

— Разве вы не помните? У меня в открытке была строчка: «На шесть-семь ри я спустился вниз по реке…» А вы в своем ответе продолжили: «Летние травы в такую жару особенно сильно пахнут».

— А, помню, помню. Ты писал, что вспоминаешь Кисодзи, когда плывешь по Нагарагава. И я сразу вообразил, какая в тех местах жара.

Сёта глубоко вздохнул.

Санкити решил ехать вечерним поездом. Сёта пошел его провожать. Ехали в трамвае. До отхода поезда было еще время, и дядя с племянником медленно прогуливались вдоль здания вокзала. В городе уже начали загораться огни.

— Дядя, а ведь и ваша супруга, и моя жена — обе они сейчас в расцвете лет…

Это прозвучало неожиданно. Голос у Сёта был какой-то подавленный.

Санкити сел в поезд. За окном, сжав в кулаке перронный билет, стоял Сёта. Было видно, что душа у него не на месте: все как-то не устроено… Кондуктор засвистел. Сёта подался вперед. Санкити, ссутулившись, стоял у окна.

— Тетушке поклон, — громко сказал Сёта. Поезд тронулся.

Огни вокзала, смутные лица людей проплывали в окне вагона и исчезали. Санкити представил себе Сёта, как он возвращается, домой, угрюмый, одинокий. Он посоветовал племяннику поехать в деревню, подлечиться. Сёта ответил, что, может быть, и стоит поехать. Воли к борьбе он не утратил. Санкити думал, что вот никто из близких еще не знает ни о последней неудаче Сёта, ни о его болезни. Все они там, в Кисо, еще продолжают надеяться на него.

— Бедный, бедный, — тихо проговорил Санкити и долго еще стоял у окна.

9

Пришла весна. Тоёсэ со старухой служанкой уже четыре месяца жили вдвоем в токийском доме без Сёта. Тоёсэ вернулась домой в конце ноября. Новый год она встретила невесело. Никуда не пошла. Весь вечер провела со старухой. За окнами падал снег. Все кругом оделось белой пеленой.

Всю зиму учительница пения, снимавшая второй этаж и жившая там с молодым человеком, которого она объявила младшим братом, собиралась съехать с квартиры, но так и не съехала. Хозяин дома вдруг стал требовать, чтобы Тоёсэ освободила дом. В таких волнениях и прошла зима. Наконец-то потеплело, и вокруг дома начала пробиваться зеленая поросль.

И Тоёсэ решила уехать. Расходы были непомерно велики. То и дело к ней приходили женщины, называвшиеся то служанками чайных домиков, то хозяйками «веселых домов», и требовали, требовали денег, которые задолжал Сёта. Тоёсэ устала от бесконечных извинений. Переводы из Нагои почти прекратились. Она задолжала за квартиру. Даже жалованье служанке приходилось задерживать.

Но она никак не могла решиться разрушить гнездо. «Надо распродать обстановку, расплатиться с главными долгами», — говорила она себе, расхаживая по дому. Но сможет ли она снова когда-нибудь обзавестись всем этим? И у нее опускались руки.

В кухне у раковины на корточках сидела старуха и что-то делала. Тоёсэ смотрела на нее. Она решила отдать старухе всю кухонную утварь.

— Сколько сил было вложено в этот дом, правда ведь? — тихо сказала Тоёсэ.

— Как я мечтаю, госпожа, чтобы вы опять были вместе с супругом, — проговорила старуха, распрямляя спину. — Я жила у вас как у родных. И служила вам, совсем не думая о выгоде. Мне так вас жалко, что вы все одна да одна. Легко ли столько времени жить без мужа, — говорила служанка, растирая искривленные ревматизмом руки.

Тоёсэ подошла к сёдзи. Посмотрела на реку, на небо, нависшее над водой. Как всегда, по реке тянулись пароходы, баржи. В саду разросся кустарник. Цветущие плети роз поднимались по каменной стене. Сёта любил стоять у этих сёдзи и смотреть на реку. Тоёсэ решила продать их вместе с другими вещами.

На деревьях нежной зеленью распустились почки. Тоёсэ глядела на них, и ей вспоминалась та весна, когда свекровь учила ее, как нравиться мужу. Она была тогда совсем девочка и жадно внимала каждому слову умудренной жизнью женщины. И вот все прошло, как сон… Она действительно старалась угождать мужу во всем: научилась манерам, стала одеваться и вести дом, как подобает жене маклера; усвоила все хитрые женские уловки, чтобы тешить мужа; полностью подчинила себя его воле, только чтобы сохранить его любовь… И вот он занемог болезнью, от которой нет исцеления. Что это — следствие душевного переутомления или возмездие за распущенность? Впрочем, по ее мнению, это было одно и то же.

В конце февраля Сёта приезжал ненадолго. Выглядел он плохо. Казалось, он держится на ногах только благодаря упрямству.

— Барин говорит, что врачи сулят ему еще десять лет жизни. А я вижу, что не жилец он, — сказала потихоньку старуха Тоёсэ.

Сёта пожил дома несколько дней. Каждую ночь он потел так, что белье было мокрое, хоть выжимай. Сквозь поры словно вытекали последние жизненные соки. Тоёсэ вытирала его губкой.

Стоя у окна, она вспомнила, как муж просил растереть ему ноги, сестрой ее называл. Она машинально повторяла все его слова, а сама с горечью думала, что вот когда началась для нее пора расцвета — когда для мужа все кончено.

— Бабушка, присмотрите за домом, я пойду к дяде Санкити, — сказала Тоёсэ.

Старуха вышла из кухни. «О, зачем вы так оделись, госпожа, — говорил ее взгляд. — Нарядно, красиво… Содержанкам впору так одеваться…» Старуха села на пороге, поджав под себя ноги. Нет, не нравился ей, старой, вид ее хозяйки. «Барин болеет, оставил на госпожу дом, а она идет гулять…»

Тоёсэ спустилась по каменным ступеням.

Шла она медленно и по пути о многом размышляла. Замужняя жизнь начинала казаться ей бременем. Она не могла, подобно о-Танэ, видеть смысл жизни в полном и безусловном подчинении мужу. Что делать? Поехать в

Нагою или вернуться под родительский кров? Она никак не могла решить.

Санкити и о-Юки были дома. Они только что проводили о-Ай, которая недавно вышла замуж и ненадолго приезжала с мужем в Токио. Когда пришла Тоёсэ, сёдзи были еще распахнуты настежь.

— Тоёсэ, ты ведь знаешь о-Ай? — спросил Санкити. — Из нее получилась отличная жена.

Все втроем сели вокруг жаровни, и о-Юки стала рассказывать о молодых.

Тоёсэ слушала дядю и тетку. И вдруг поняла, что не может заговорить с ними о том, ради чего пришла сюда. Сделав над собой усилие, она сказала, что бросает дом в Комагата, и спросила о-Юки, не нужно ли ей чего-нибудь из мебели. Все равно пойдет старьевщику…

— А что, о-Танэ еще не знает о болезни сына? — спросил Санкити.

— Наверное, знает. — Тоёсэ задумалась. — Косаку-сан был в Нагое, виделся с Сёта. И дядя Морихико уже все знает.

— Это я ему сказал.

— Свекровь пишет, что мне надо немедленно ехать в Нагою, — тоскливо проговорила Тоёсэ. — А мама зовет домой. Родители всегда думают сначала о детях. Моя мать очень жалеет меня.

— И тебя жалко, и Сёта, — сказал Санкити.

— Я, конечно, поеду в Нагою. Буду за ним ухаживать, — проговорила Тоёсэ. — Я ведь до сих пор только это и делала…

— Сколько лет прошло, как вы поженились? — спросил Санкити, стряхивая с папиросы пепел.

— Одиннадцать, — горько вздохнула Тоёсэ.

— Значит, ваша свадьба была годом позже нашей с о-Юки.

— Помнишь, когда мы жили в деревне, — вставила о-Юки, — из дома Хасимото приезжал приказчик? Он и сказал нам тогда, что Сёта женился.

— Да, да. Как это было давно! Я тогда получила от вас письмо, Счастливы мы были только первый год.

Потом все пошло вкривь и вкось. Свекровь часто хворала. А потом этот скандал… О-Юки тихонько вздохнула.

— Мы с Сёта старые друзья, — проговорил Санкити; — Еще в школе дружили, хотя учились в разных классах. Когда меня привезли в Токио, мне было восемь лет. В моде тогда были турецкие фески с кисточкой. И мы с Сёта носили такие фески… Вот с каких пор мы дружим.

— Да, вашей дружбе много лет, — сказала Тоёсэ. — Вы всегда беспокоитесь о Сёта, о его делах. Помню, кажется, в прошлом году вы были в Сэндае, так в каждом письме спрашивали о нем.

— Неужели в каждом?

— Вот именно. Вся его родня с ним носится. А он? Хотя бы работал, как все люди…

Тоёсэ сама не заметила, как стала вспоминать о своей жизни, а эта жизнь была наполнена только одним — любовью к Сёта. Она рассказывала, как уехала к родным, когда свекор бросил семью и скрылся. Как мать с отцом удерживали ее, и как она убежала из дому, и ехала к Сёта с таким чувством, будто ехала к возлюбленному.

По лицу Тоёсэ было видно, что ей приятны воспоминания. Еще она рассказала, что была однажды у толкователя судеб. Он сказал ей: «Вы добрая, но в вашем характере есть мужские черты. Берегитесь проявления мужского».

— Вы бы, дядюшка, это назвали наследственностью, — слабо улыбнулась Тоёсэ.

Дети о-Юки расшалились — они были в том возрасте, когда мальчишки бывают особенно озорными. Они шумели, смеялись, выбегали на улицу, опять прибегали. Даже самый младший ходил, переваливаясь, от служанки к матери и обратно.

— Ой, смотрите, ему молочка захотелось, — рассмеялась Тоёсэ. Малыш отдернул ручонку, потянувшуюся было к груди матери.

— Вот все уйдут, мы с тобой останемся одни, тогда можно, — наклонилась к малышу о-Юки, поправляя воротник кимоно.

— Мне показалось, тетя, что вы опять ждете ребенка. Мы как-то разговорились с моей служанкой. Она говорит, что, мол, и сомневаться нечего: тетушка о-Юки опять скоро будет младенца кормить.

Тоёсэ внимательно посмотрела на о-Юки. Та чуть-чуть покраснела и улыбнулась.

— О-Юки, может, ты хочешь купить что-нибудь из вещей Тоёсэ? — спросил жену Санкити.

— Не знаю, — нерешительно проговорила о-Юки. — Пожалуй, мне бы пригодилась сушильная доска. Может быть, Тоёсэ-сан продаст ее нам?

— Эта сушильная доска из кипариса. Мы ее специально заказывали, когда еще на другом берегу жили. Мы ведь там долго собирались жить. Я покажу ее старьевщику, он оценит, и вы тогда возьмете ее.

Тоёсэ засобиралась домой. Санкити поднялся наверх, оставив женщин вдвоем. Он подошел к окну. Крыши, крыши, рамы для сушки белья, беспорядочный лес труб над Комагата, воздух по-весеннему мутный и непрозрачный от дыма… Думы его были о Сёта.

О-Юки поднялась к мужу и стала рассказывать, о чем они говорили с Тоёсэ перед ее уходом. Женщины были поистине созданы на погибель Сёта. Он не мог и недели прожить без приключения. Даже вокруг о-Сюн вертелся. «Я завидую вам, тетушка», — сказала на прощание Тоёсэ.

— А ты что, никогда не бываешь недовольной? — раздраженно спросил жену Санкити.

— Мне не на что жаловаться.

Санкити некоторое время молча смотрел на жену.

— Тоёсэ может завидовать нам только в том, что мы здоровы, — сказал он и пошел к столу.

В тот вечер Санкити и о-Юки до позднего часа обсуждали дела племянника и его жены. Когда дети уснули, о-Юки вдруг прижалась к мужу и проговорила тоном, какого Санкити никогда не слыхал у нее.

— Ты верь мне, папочка. Хорошо?

Она уткнулась ему в грудь и расплакалась.

«Мне это теперь все равно», — хотел было сказать Санкити, но не мог. И опечаленный, и чем-то обрадованный, молча прислушивался он к всхлипываниям жены.

Накануне отъезда Тоёсэ в Нагою из ее дома к Санкити принесли летнюю жаровню, картины, кое-какую утварь и двустворчатую ширму, которую о-Сюн разрисовала, по мысли Сёта, осенними листьями.

Тоёсэ пришла проститься. Увидев свои вещи в доме дяди, она с грустью подумала, что вот и окончилась ее семейная жизнь на берегу реки, такая счастливая с виду.

— Я сейчас зашла к одним знакомым, — сказала она. — Так они говорят, что Хасимото приходят только прощаться.

Ей очень хотелось еще и еще говорить о своей жизни, такой беспокойной и безрадостной.

— А знаешь, Тоёсэ, что говорят люди? — сказал Санкити. Ему вспомнились слова бабушки Наоки, которой давно уже перевалило за семьдесят. — Люди говорят, что, если Сёта суждено прожить еще три года, он их проживет, только если рядом не будет тебя. А так и года не протянет.

— Глупости это все. В том, что ему все хуже становится, моей вины нет, — как-то безразлично проговорила Тоёсэ.

О-Юки было жаль расставаться с Тоёсэ. Она предложила ей остаться у них ночевать. А утром ехать на вокзал прямо от них. Но Тоёсэ сказала, что они со старой служанкой нашли гостиницу со счастливым расположением дверей и проведут ночь там. Они уже заплатили за комнату и хотят в последний вечер побыть вдвоем. Она поблагодарила за приглашение и попросила проводить ее завтра. Сказала еще, что очень дешево распродала мебель и даже не знает, хватит ли ей расплатиться со служанкой. Видно, придется прислать остальное из Нагои.

— Посуду я оставила старухе. Все равно за нее почти ничего не дали бы.

О-Юки приготовила прощальный чай. Заговорили о знакомых. Санкити почему-то вспомнил, как в молодые годы Сёта дружил с девушкой по имени о-Хару. Странно, что он рассказал это. Никогда раньше он не заговаривал о приятельницах Сёта.

— Вы и о ней знаете? — вздохнула Тоёсэ. — Это было давно, когда я еще не была его женой. Она замужем, у нее много детей.

— А я знаю, из-за кого Тоёсэ-сан покоя теперь не знает, — улыбнулся Санкити. — Из-за хозяйки дома в Нагое, которую вы оба так мне тогда расхваливали. Морихико написал, что она сшила для Сёта теплое кимоно на вате.

— Ну, к этой старухе я не ревную, — засмеялась Тоёсэ.

Однако, собираясь домой, она спросила Санкити:

— А эти ваши последние слова о хозяйке можно передать Сёта?

О-Юки так и расхохоталась. Тоёсэ сказала, что, приехав в Нагою, она постарается снять солнечную комнату, еще раз простилась и ушла.

В конце мая Санкити получил известие, что Сёта в больнице. Скоро из больницы пришла телеграмма: «Очень хочу увидеться. Приезжайте».

Санкити не мог себе представить, в каком положении Сёта. Ехать из Токио ему не хотелось — держала работа. И он послал телеграмму Морихико, чтобы тот сообщил о состоянии племянника. Морихико ответил: «Постарайся приехать». Тогда Санкити решил все бросить и ехать.

Вечером накануне отъезда Санкити попросил одного знакомого дать знать Мукодзима о болезни Сёта. Оказалось, что и Кокин тоже больна.

И вот опять трясется Санкити в нагойском поезде. Он подъехал к гостинице Морихико, когда стемнело. От окна тянуло, как от раскаленной печки. Санкити узнал, что о-Танэ уже здесь и находится сейчас при сыне в больнице. Морихико деловым тоном, будто речь шла об очередной сделке, сказал, что сестра держится молодцом — никогда не была так спокойна за все последние годы; что Коса-ку прислал письмо, в котором рекомендует, если случится самое плохое, чтобы труп сожгли, а прах прислали на родину. Сам он сейчас в разъездах по неотложным делам.

— Это, пожалуй, несколько поспешная распорядительность. Но написано неплохо. На, почитай, — улыбнулся Морихико, протягивая брату письмо.

На другое утро братья пошли в больницу. В длинном коридоре на одной из стеклянных дверей висела табличка с надписью «Сёта Хасимото». Палата была разделена на две половины. В первой — большой и светлой — стояла кровать больного, вторая — предназначалась для сиделки. Здесь уже были о-Танэ и Тоёсэ. Сёта спал, его землистое лицо было почти все закрыто простыней. Вскоре, однако, он проснулся, открыл глаза и удивленно посмотрел на Санкити.

— Вот хорошо, что ты немного поспал, — сказала о-Танэ. — Дядя Санкити приехал.

Сёта приподнялся было, чтобы поздороваться, но тут же упал на подушки. Исхудавшей рукой он поманил Тоёсэ и указал на запекшийся рот. Тоёсэ дала ему питье.

— Мне так хотелось увидеть вас, — слабо шевеля губами, проговорил больной, обращаясь к Санкити. — Я понимаю, что, может быть, и не следовало посылать телеграмму… До этого еще, кажется, не дошло. Но мне так захотелось еще раз взглянуть на вас.

Он посмотрел на Тоёсэ.

— Ты бы подала стулья!

Морихико и Санкити сели. О-Танэ, заботясь, чтобы Сёта не утомлялся, заговорила сама:

— Он еще вчера тебя ждал. Все спрашивал: «Приехал? Приехал?» В Нагое у него есть приятель, который пишет акварелью. Так Сёта все время говорит, что у него сейчас только два желания: любоваться его картинами и повидать дядю Санкити. Приятель обещал приносить сюда картины и почаще их менять, а то ведь и надоест смотреть на одну и ту же. Недавно вот это принес.

О-Танэ показала на небольшой пейзаж, висевший на стене прямо перед глазами больного.

Морихико, отдав о-Танэ и Тоёсэ распоряжения относительно ухода за больным, ушел. Санкити оставался у постели племянника чуть не весь день. Иногда Сёта засыпал, тогда Санкити выходил из палаты и курил возле стеклянных дверей, сквозь которые было видно летнее небо. По коридору, все в белом, сновали сестры.

Морихико беспокоился не только о Сёта. Он думал и о тех, кто ухаживал за больным. Гостиница почти вся пустовала — в Нагое только что закрылась выставка, и жившие здесь художники разъехались. Двери номеров были распахнуты настежь, чтобы все помещения хорошо проветрились. Наконец из больницы вернулись Санкити и о-Танэ.

— Меня пригласил к тебе Санкити. Сказал, что у тебя можно будет принять ванну, — объяснила свой приход о-Танэ.

— Вы так заняты больным, что о себе совсем не думаете. Надо же и отдохнуть немного. По случаю приезда Санкити угощаю ужином.

Морихико позвал горничную.

— Что бы ты хотел на ужин? — спросил он младшего брата. — Заказать курицу?

После ванны все собрались в гостиной.

— Ты меня радуешь, сестра. Я хоть за тебя спокоен.

Действительно, о-Танэ держалась спокойно. Санкити не узнавал ее — так изменилась она со времени последнего его приезда в Кисо. Удивительна была эта перемена в сестре, которая еще так недавно была, казалось, на грани безумия.

О-Танэ рассказала, что пришло письмо от Минору из Маньчжурии. Он нашел наконец хорошую работу, пользуется доверием. И будет каждый месяц присылать о-Кура деньги.

— Я хотела показать письмо Санкити, да забыла его взять с собой, — сокрушалась о-Танэ.

Вспомнили о Содзо.

— Ну, он-то еще поживет. Когда человек никому не нужен, он живет неприлично долго, — сказал Морихико со свойственной ему резкостью суждений и рассмеялся.

Горничная принесла на блюде разделанную на куски курицу. Все уселись вокруг очага. На раскаленной сковороде кипел жир. Горничная положила туда куски курицы.

— Горячо еще, ну да как-нибудь управимся. — Морихико закатал рукава.

Мясо, поджариваясь, потрескивало. Скоро и лук стал золотистым. О-Танэ и Санкити ели с аппетитом, обливаясь потом и причмокивая.

— Надо и Тоёсэ покормить, — сказал Морихико.

Он распахнул кимоно и вытирал струившийся по груди пот.

— Она сейчас у Сёта. Я пойду сменю ее и пришлю сюда. Пусть хоть ванну примет. — О-Танэ встала, простилась и ушла.

Тоёсэ пришла, когда зажгли свет. Она была грустная, ей не давали покоя мысли о будущем. Поздно вечером в гостиницу приехали старший брат Тоёсэ и Косаку.

На другое утро у братьев Коидзуми собрался семейный совет: что делать Тоёсэ и всей семье Хасимото, если Сёта умрет.

— Приехать в Нагою и не посмотреть, как танцуют здешние девушки, — просто непозволительно, — сказал Морихико, когда перестали говорить о серьезном, и позвал служанку. — Гости хотят посмотреть танцы. Да скажи бабке, чтобы пришла играть на сямисэне, — приказал он, улыбаясь.

Сёта тем временем становилось все хуже. Когда днем родные собрались у него в больнице, сиделка как раз обтирала ему руки и ноги. Он был так худ, что было страшно смотреть. Он ничего не ел, то ли из-за тошноты, то ли ему просто уже не хотелось. Он позвал к постели Санкити и старшего брата Тоёсэ и в присутствии матери и жены отдал последние распоряжения. Он сказал, что, может быть, найдутся люди, которые поймут, что хотел он сделать для своей семьи. Тоёсэ он просил подольше пожить с матерью и помогать Косаку вести дела. Ему жаль, что он дал ей так мало счастья. Временами его слабый голос вдруг начинал звенеть от волнения. Тоёсэ слушала, закрыв лицо руками.

— Ну, как ты чувствуешь себя сегодня? — спросил Санкити на третий день по приезде, придя в больницу.

— Никак не чувствую… — Руки Сёта, тонкие и прозрачные, бессильно лежали поверх белой простыни. Глаза стали огромными. — Теперь мне все равно…

Он, видимо, понимал, что дни его сочтены. И говорил, как всегда, спокойно.

В воздухе, пронизанном солнечным светом, пейзаж, писанный акварелью, казался живым. За окном вдалеке белели на голубом небе облака. Веял легкий, освежающий ветерок. Санкити подошел к окну, посмотрел на больничный сад и вернулся к постели больного.

— Как ты считаешь, Сёта, не начать ли мне роман о твоей жизни? Мне почему-то хочется написать о тебе.

— Напишите, пожалуйста, дядюшка. Непременно напишите. Хороша ли моя жизнь или плоха… — Он слабо усмехнулся одними уголками рта.

Им почти не удавалось остаться в больнице вдвоем. Сейчас Тоёсэ ушла мыть посуду. Косаку где-то задержали дела. Санкити начал рассказывать, как просил одного знакомого сообщить Мукодзима о его, Сёта, болезни. В это время в палату вошла о-Танэ.

— Подожди, сестрица, немного в коридоре, — попросил Санкити. — Мне надо что-то сказать Сёта.

О-Танэ улыбнулась и вышла.

— Так вот почему от нее так давно нет никаких известий, — сказал Сёта, узнав, что Мукодзима больна. — До этой весны мы еще переписывались. А потом вдруг она замолчала.

— Картины, которые висели в твоей комнате в Комагата, теперь у меня. Когда я вернусь, я пошлю ей одну на память о тебе.

— Пошлите, дядюшка, и передайте ей от меня привет.

Санкити вышел в коридор, стараясь, чтобы лицо не выдавало волнения. Там он встретил Косаку и Тоёсэ. Он сказал им, что за о-Танэ он больше не беспокоится.

— Да, мама держит себя в руках. И мне легче от этого, — сказала Тоёсэ. — Но ведь сердце-то у нее немолодое, и больное к тому же.

Санкити с Косаку прошли по коридору до лестницы на второй этаж. Там никого не было.

— Тацуо сообщил?

— Пока нет, но, если случится самое худшее, сообщу.

— Это правильно.

Они стояли, прислонившись к перилам. Косаку говорил, что его тревожит Тоёсэ. Сейчас она ухаживает за Сёта, как и подобает доброй жене. Но не похоже, чтобы она собиралась вернуться в дом Хасимото.

Санкити больше не мог оставаться в Нагое. Весь последний день он не отходил от постели Сёта. Ничто не говорило, что болезнь может принять критический оборот. И Санкити решил вернуться в Токио.

— Ну, до свидания, Сёта. Прости, что не могу побыть с тобой подольше, — сказал Санкити, наклонясь к больному.

Сёта протянул дяде горячую, влажную руку. Долго длилось рукопожатие дяди и племянника. Когда Санкити сделал шаг от постели, Сёта вдруг опять схватил его за руку.

— Я соберусь с силами и, вот увидите, выкарабкаюсь. Я еще увижу вас, дядя. — Он крепко, как мог, сжал руку Санкити. По его лихорадочно горящим щекам текли слезы.

— Ну, конечно, конечно, — утешала его, как ребенка, о-Танэ. И вдруг отвернулась и закрыла лицо ладонями. В соседней комнате, опустив голову, сидел Косаку.

В дезинфекционной в конце коридора Санкити тщательно вымыл руки. Попрощался с о-Танэ, Косаку и вышел из больницы.

Родные, собравшиеся у Морихико, говорили:

— Ну нет, Сёта еще не умрет ни через десять, ни через двадцать дней. Но все-таки ему следовало бы написать завещание.

Санкити покинул Нагою в тот же вечер. Собиралась гроза. Невысоко в черном небе сверкали молнии, освещая яркими вспышками окна вагона.

«Я еще увижу вас, дядя!» — звучал в ушах Санкити голос Сёта. Было начало июня.

Вечером девятого числа Санкити получил телеграмму, что Сёта скончался. Кремация должна быть в тот же вечер. Санкити протянул телеграмму жене. Муж и жена посмотрели друг на друга.

— В этом году мне исполнится тридцать три года, — тихо сказала о-Юки. — Тяжелый год. Вдруг я не вынесу родов и последую за Сёта-сан?..

Она достала из шкафа шкатулку с фотографиями, нашла большой, по пояс, портрет Сёта, сделанный, когда он еще работал на Кабуто-тё, поставила его перед табличками с именами умерших дочерей и зажгла свечу.

— Как пусто вдруг стало. — Санкити огляделся кругом. — Помнишь, Сёта и Тоёсэ любили приходить к нам, посидеть у жаровни, поговорить. Ничего этого больше не будет. Отошло в прошлое… Но возле нас есть и новая жизнь — о-Ай с мужем, о-Сюн. Да и о-Фуку с Цутому переехали в Токио.

Ночь была душная. Ни ветерка. О-Юки, которая опять ждала ребенка, с трудом выносила эту внезапную жару. Санкити тоже не мог уснуть — тело точно обволакивало горячим паром. Супруги говорили полушепотом, глядя время от времени на разметавшихся во сне детей. Вспомнили Сёта, Цутому, о-Фуку и еще многое из далеких, невозвратных дней.

— Когда я думаю о себе, — тихим, серьезным голосом, идущим от самого сердца, говорила о-Юки, — мне кажется, что мою жизнь прожили три разных человека. Первый — это я совсем маленькая, второй — я хожу в школу. А третий — его жизнь началась после замужества. Это были три совсем разных человека, а между ними — пропасть… А знаешь, когда я была маленькая, я только и делала, что плакала…

Они задремали, потом опять проснулись. Жара не давала покоя.

— Который час, о-Юки? Должно быть, скоро рассвет? Сейчас, наверное, горит наш Сёта вовсю…

Санкити открыл ставень. Была еще глубокая ночь.

СЛОВАРЬ

Бон-одори — массовый танец, пляска, исполняющаяся во время буддийского праздника Бон — дня поминовения усопших предков.

Бэнто — завтрак или обед, который берут с собой, уходя из дому на работу, прогулку и проч, (обычно в специальных коробках — бэнтобако).

Вараби — многолетнее горное растение Latins culum, листья которого идут в пищу.

Гэта — распространенная национальная обувь, представляющая собой деревянную подошву с двумя поперечными подставками высотой четыре-пять см.; держится на ноге на двух ремешках, в один из которых продевается большой палец.

Даймё — владетельный князь, феодал.

Дзэн — легкий переносной столик для еды.

Какэмоно — картина, написанная акварелью или тушью на бумаге или на шелке в форме продолговатой, висящей вертикально полосы, концы которой прикреплены к деревянной или костяной планке.

Когаси — мука из поджаренного ячменя.

Марумагэ — прическа замужней женщины, чаще всего новобрачной.

Мисо — тестообразная масса из перебродивших соевых бобов, распространенный продукт, употребляющийся для приготовления супов, консервирования овощей, в качестве приправы.

Мон — самая мелкая денежная единица в феодальной Японии.

Монцуки — парадный национальный костюм (кимоно) с фамильными гербами (черное кимоно с белыми гербами на рукавах и воротнике).

Ни-сан, ани-сан — старший брат, вежливое обращение к старшему.

Рё — денежная единица в Японии.

Ри — мера длины, равная 3,9 км.

Садзаэ — морской моллюск, живущий на камнях на глубине нескольких десятков метров; мясо его идет в пищу, а раковина — для изготовления украшений.

Сёдзи — раздвижная наружная стена японского дома в виде деревянной рамы, на которую натянута прочная бумага; сёдзи могут быть застекленными.

Симада — название прически незамужней японской женщины, она же служила и свадебной прической.

Симэкадзари — новогоднее украшение на воротах дома — рисовая солома с длинными бумажными лентами.

Сэн — мелкая монета, одна сотая часть иены, основной денежной единицы в Японии.

Сякухати — музыкальный инструмент из наиболее толстой части бамбукового ствола, разновидность кларнета.

Сямисэн — трехструнный музыкальный инструмент с круглым резонатором и длинным грифом. Играют на нем посредством плектра. Появился в Японии много позже кото и получил большое распространение в городах. Гейши обычно аккомпанируют себе на сямисэне.

Таби — носки из плотной материи с отделенным большим пальцем для продевания ремешка обуви.

Токонома — ниша в стене, иногда с одной-двумя полочками; в нише висит картина — какэмоно (см.), стоит ваза с цветами и т. п.; обязательная принадлежность японского жилища.

Фусума — внутренние раздвижные перегородки в японском доме.

Хакама — широкие шаровары, принадлежность мужского национального костюма.

Хаори — длинный жакет японского покроя, принадлежность нарядного костюма.

Хаси — палочки для еды.

Хибати — жаровня в виде круглого или четырехугольного фаянсового, бронзового и т. п. ящика с горячими углями, распространенный вид отопления в японском доме,

Юката — летнее легкое кимоно.

1

Мотоори Норигана (1730–1801) — крупнейший японский ученый-филолог, поэт, политический деятель.

2

«Манъёсю» — первая антология японской классической поэзии (VIII в.).

3

«Кодзики» — «Летопись древних деяний»; свод древнейших мифов, легенд и народных песен, составленный в VIII веке.

4

Бери-бери — болезнь, выражающаяся в воспалении нервов, сердечно-сосудистых расстройствах, отеках; распространена в Японии и других странах при питании «полированным» рисом (без кожуры, содержащей витамины).

5

Уэно — парк в Токио.

6

«Нисики-э» — «парчовые картинки» — один из видов национальной жанровой живописи на шелке или бумаге.

7

Корсаков — порт на Южном Сахалине, на берегу залива Анива.

8

Аомори — город, порт и административный центр префектуры Аомори на северной оконечности острова Хонсю.

9

Кабуто-тё — название улицы; финансовый центр Токио и всей Японии.

10

Орден Золотого коршуна — один из учрежденных в XIX веке орденов, которым награждали за особые военные заслуги.

11

Праздник Реки — традиционный праздник наслаждения вечерней прохладой, во время которого пускают фейерверки. Проводится ежегодно в середине лета на реке Сумидагава.

12

Рёгоку — название района Токио, прилегающего к реке Сумидагава; также название моста через эту реку.

13

По японскому календарю осень начинается 7 августа.

14

Маруна, Ямана — названия торговых фирм. О-Юки употребляет их вместо имен их владельцев, за которых вышли замуж ее младшие сестры.

15

Мусасико — часть живописной равнины Канто, на которой расположены префектура и город Токио.

16

Нагаута — «длинная песня» — старинное поэтическое произведение, японская элегия, баллада.

17

Токивадзу — пение при исполнении пьес дзёрури (старинной драмы) под аккомпанемент сямисэна; по деревенским представлениям описываемого автором времени, токивадзу подобает исполнять гейшам.

18

Тикамацу Мондзаэмон (1653–1724) — великий японский драматург.

19

Дзёрури — театр марионеток, форма театра горожан — купечества, ремесленников, — сложившаяся в XVII веке. Здесь имеется в виду собрание пьес, составлявших репертуар этого театра.

20

Но — японский театр масок, один из древнейших видов национального театрального искусства. Расцвет театра Но приходится на конец XIV — начало XV века. Драматическая композиция Но представляет собой синтез музыки, танца и песни.

21

Масасигэ Кусуноки — один из ярых приверженцев императорской власти в борьбе императорского дома с феодальным домом Асикагэ (XIV в.); его имя стало символом верного и храброго вассала.

22

Ситая, Асакуса — названия районов в Токио

23

Кандагава — небольшая река в Токио, приток Сумидагавы.

24

Хаматёгаси — название одного из районов Токио

25

Фукагава — название одного из районов Токио, где в начале XX

26

века жили крупные торговцы лесом. Они строили себе дорогостоящие, массивные дома.

Content

Симадзаки Тосон Семья

Н.И.КОНРАД О НЕКОТОРЫХ ПИСАТЕЛЯХ ПЕРИОДА МЭЙДЗИ СИМАДЗАКИ ТОСОН (17.11.1872 —21. VIII. 1943)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

СЛОВАРЬ

1