Роман Воликов

Вдова героя

Рассказы и повесть

ВДОВА ГЕРОЯ

Вообще-то, я не очень хотела уезжать из Америки. Что за блажь, русский писатель должен жить на Родине. Тургеневщина какая-то. Хотя сам Тургенев полжизни провёл в Европе. Когда границы и стены только начали рушиться, возвращаться обратно? Нет, эта идея меня совсем не прельстила. Но Саню не переломишь, он точно как тот телёнок, что бодается с дубом.

В шестьдесят восьмом мне было двадцать девять лет. Математическая куколка, дом, семья, работа, надо было закончить с отличием мехмат МГУ, заметьте, девушке из нормальной московской семьи, про которую решительно все думают, что у неё исключительно тряпки на уме и женихи, желательно из сферы внешней торговли, чтобы заниматься статистическим анализом плановой социалистической экономики. Господи, прожив столько лет в свободном мире, я только сейчас понимаю, какой ерунде были посвящены мои дни, с понедельника по пятницу, с девяти до шести, обед сорок пять минут в институтской столовке, нередко трудовой порыв по субботам, когда очередная годовщина пролетарской революции или какой-нибудь другой праздник гегемонов. Какой анализ, какое планирование, всё давно спланировали Ленины и Сталины, Бонч-Бруевичи и Берии, катись колбаской по улице Спасской, страна большая, дураков много, где не хватит хлеба, спирта подольём. «Господа офицеры, всё идёт по плану, нас ведут в тюрьму!» — так Саня пошутил в тот вечер, когда мы познакомились, и он спросил, где я имею честь проводить большую часть жизни. Так и сказал вместо «Где работаю?» — «Где имею честь проводить большую часть жизни?»

Помню, что хмыкнула про себя: «Тоже мне новый Лев Толстой, «зеркало русской революции» и ответила невпопад: «Вообще-то я замужем». Саня только улыбнулся своей монгольской улыбкой.

Мы все тогда бесились, наш круг — столичные леди с высшим образованием, чуть старше двадцати и чуть младше тридцати, замужние и не очень. Мужчины, существовавшие рядом, казались данностью, не то чтобы указанной сверху или снизу, просто предоставленной самими обстоятельствами жизни. Они были спортивны, наши мужчины, мы тянулись за ними, в каком-то оголтелом окаянстве догнать, обогнать, опередить, если на лыжах, то несколько дней подряд по заснеженной Карелии, ночевать в палатке, молиться на закопчённый примус, чтобы не погас от ночного ветра, если в горы, то до изнеможения, до травм, до обморожения, у моего мужа Андрюши так и ампутировали две фаланги на правой руке после того дурацкого восхождения на Эльбрус.

Наши родители, пережившие войну, смотрели на нас с трогательным изумлением, для них мы навсегда остались чадами, по раннему малолетству не помнившими вой сирен, бомбёжки и нестерпимую, невыносимую голодуху. Так же смотрел на нашу дружную компанию, распевавшую визборовский «Домбайский вальс», и Саня в тот первый вечер знакомства. Представляю, каково ему было, после стольких лет фронта и лагерей, слушать эти наивный, простодушный вальс.

— Светлова! — позвала меня Жози. — Познакомься, это Александр Исаевич.

— Саня! — сказал он. — Я ещё не такой старый!

«Действительно, — подумала я. — Какой пустяк, пятьдесят лет! Говорят, некоторые и в восемьдесят детей делают».

В гостеприимной квартире Жози, Жозефина Даладье, всё настоящее — и имя, и фамилия, папа — французский коммунист, из коминтерновских, сгинул в НКВД в занюханном тридцать девятом, мама — из почтенной московской польской семьи, в сорок четвертом, оставив крошку Жози бабушке, ушла доброволкой в Войско Польское, погибла при форсировании Одера, на лето бабушка и дедушка благоразумно отправляются на дачу, оставив внучке пространство выискать наконец постоянного спутника жизни, тесно, накурено, натоптано. Саня морщится: «Я не курю. А пойдёмте гулять в сквер. Погода такая чудная!».

Мы гуляем, почти не разговаривая.

— Светлова? — спрашивает он.

— К поэту Светлову не имею никакого отношения, — выпаливаю я. — Я сама по себе.

— Я, в общем-то, тоже, — смеётся он.

Разумеется, я знаю, кто он. Разумеется, я читала этого его Иван-Денисовича. Мне, кстати, не понравилось. Язык суконно-тяжёлый, производственная повесть на особую, конечно, тему. И письмо это его читала, съезду советских писателей, которое разлетелось самиздатом по всей Москве, где он предлагает отказаться от всяческой цензуры и жалуется, что его, болезного, никто печатать не хочет. Неужели он такой наивный?

— Вы, правда, думаете, что власть может отказаться от своих завоеваний? — спрашиваю я. — В пятидесятилетие Октября, победив в войне? Полмира уверено, что мы тут строим светлое будущее.

— Нет, конечно, — говорит он. — Я понимаю, что из пушки по воробьям не стреляют. Но кто-то же должен первым вступить на заминированное поле.

«Хитрый какой! — думаю я. — Герой! Верно, считает, что каждая должна бросаться ему на шею».

В следующие выходные я допросила Жози.

— Он ловеласничает, — сказала Жози. — Вполне объяснимо, лучшие годы жизни прошли за колючей проволокой. Жена есть, живёт в Рязани, кажется, химик по профессии. Между прочим, зовут Наташа. У них был свой кавардак, когда он сидел, она вышла замуж, неформально, по-настоящему, когда освободили, вернулась. Но, думаю, всё равно кошка пробежала.

— У тебя с ним было? — спросила я.

— Один раз, — сказала Жози. — Признаться, он оказался не в моём вкусе. Стопроцентный эгоист. Мне второго евтушка не надо.

— Твой евтушёк регулярно процветает в Америке. Не хочу копаться в чужом белье, но выглядит подозрительно: свободный въезд-выезд из СССР, просто любимый поэт товарищей в штатском. Как там — «поэт в России больше, чем поэт».

— Евтушёк — мальчик смышлёный, — сказала Жози, — хоть и иркутская деревня. Да пусть стучит, можно подумать, его доносы кто-то всерьёз воспринимает. Зато вольная жизнь, не то, что наше болото. Жаль, что с ним невозможно находиться больше одного вечера, либо с ума сойдёшь, либо его удушишь, чтобы этот поток самолюбования остановить. Не поняла, дорогая, ты же замужем.

— Прости, ты о чём? — невозмутимо ответила я.

Я не хотела разрушать семью, ни свою, ни его. Но есть нечто, что выше нас. Может быть, бог, я, в отличие от Сани, всегда была атеисткой. Неважно, как это называется, важно, что это нечто не интересуется нашим мнением. Август, «голоса» навзрыд рыдают о советских танках в Праге, я дома одна. Муж с сыном уехали в Крым, через несколько дней я получаю долгожданный отпуск и должна к ним присоединиться. Телефонный звонок.

— Он умоляет тебя приехать, — сказала Жози.

«А почему не сам, — подумала я. — Не переносит отказа?»

Я приехала. Саня отрастил бороду, став похожим на средневекового Аввакума. Мы проговорили на Жозиной кухне до утра. В его ногах фанерный чемоданчик, неброский.

— Здесь рукописи, — сказал Саня. — «Архипелаг», «Раковый корпус», всё самое существенное из того, что я написал. Тучи надо мной сгустились предельно. Начинается встречный бой. Утром схороню их на квартире у надёжного человека.

— Так ли всё это серьёзно, — говорю я. — Больше похоже на детскую игру: разбойники прячутся, казаки ищут. Как это было с Бродским. Суд, тунеядец, раскричались, растрезвонили на всю округу, а в результате поехал на два года в милую архангельскую деревню. Я видела его вскоре после возвращения из ссылки, розовощёкий, поздоровевший, с ворохом новых стихов. Нынешняя власть не расстреливает, натура хлипковата.

Саня не отвечает и вдруг начинает жаловаться. На всех, на друзей, на Трифоныча (когда пьяный — позёр, как трезвый — ни вашим, ни нашим, незавидная судьба у главного редактора «Нового мира»), больше всего на жену.

— Она не понимает, — говорит он. — Не понимает самого главного. Она считает, что я писатель, корит меня стилем, находит полезным давать советы, считает, что я исчерпал себя в лагерной теме. Ставит в пример Шаламова. А что Шаламов? Переломанный Колымой человек, перековерканный, не способный уже никогда к нормальной жизни. И литература у него такая же, на грани самоубийства. Я не писатель. В том смысле, которое сейчас придаётся этому слову. Писатель это Симонов, это Федин, это Дудинцев. Вот Боря Можаев стал писателем. Даже Шаламов превратился в писателя. Это у них — задача, композиция, социальная востребованность, психологическая разработка характеров, можно подумать, что характер это математическая формула, которая подлежит разложению и делению. У меня другое право — говорить истину. Истина же заключается в том, что этот строй надо уничтожить, извести, как позорное пятно в истории народа. И я эту истину говорю, меня Господь назначил на это.

Саня раскачивается из стороны в сторону, иногда сжимая ладонями виски. Потом я множество раз видела эти его цирковые сцены, в разных странах и при разных обстоятельствах, но, и виденные уже, они всегда производили на меня мощное впечатление. Плох тот актёр, что не верит в произносимый текст. Я слушала этот его панегирик самому себе и вдруг всё поняла.

Он придумал гениальную схему. В его сегодняшнем положении так легко сбежать из Союза, его выпустят, я не сомневаюсь, баба с воза, кобыле легче, и что потом. Оказаться на неделю объектом ветреной европейской моды и всю оставшуюся жизнь влачить жалкое существование полузабытым эмигрантом. Спиться можно и дома, невелика наука, зачем тогда было нужно начинать войну с властью.

А если по другому, если торчать здесь, балансируя на краю пропасти, вести себя предельно вызывающе, ведь знает, лагерный волк, что не посадят, когда иностранные газеты через день пишут о замордованном, затравленном честном русском писателе. Если довести дело до Нобелевской премии, ведь дадут, дали же когда-то Пастернаку, который находился в подобных обстоятельствах, просто Пастернак обосрался и побежал отказываться, если добиться, чтобы под белые ручки, в двадцать четыре часа выставили из Союза, пусть и из тюремной камеры, пуганый, не испугаешь, тёртый, не перетрёшь, вот слава настоящая, на веки вечные, и можно поучать на лекциях тупых американских студентов, и давать интервью, и обездоленным помогать, вот тогда ты настоящая величина, не дешёвая копейка, а серебряный рубль.

Саня смотрел на меня и предлагал союз. Я решилась, не сомневаясь. От предложения стать королевой не отказываются.

Как мы жили с шестьдесят восьмого по семьдесят четвертый год? Впроголодь жили. Саню публиковали заграницей, но как оттуда получишь деньги? Даже если бы представилась возможность, так засыпаться глупо: виднейший советский диссидент финансируется западными спецслужбами. Именно так это преподнесли бы. Не по-царски.

На мою зарплату жили, на мамину пенсию. Ростроповичи великодушно предоставили флигель в своей большой даче, на крохотном пространстве, обогреваемым печкой-буржуйкой я, Саня, дети. Помню, купили на Белорусском вокзале несколько десятков дешёвых яиц, трёхлитровую банку молока, полную сумку макарон, гречки, пшена, я беременная, еле допёрли через поле до дачи. Галя и Слава встречают у калитки с шампанским: «Саня, поздравляем! Ты лауреат Нобелевской премии». Знаете, каково это, знать, что где-то в Стокгольме лежит в банке твой миллион долларов, а мы лопаем макароны с тушёнкой. Не знаете, и дай бог вам не знать.

Тогда, после объявления о вручении Сане Нобелевской премии, со мной первый раз произошла истерика. Наташа I категорически не давала развод, суд тянул волынку. Саню давили любыми способами, так сладко надеяться, что он окажется размазнёй Пастернаком. Саню могут выставить из страны в любую секунду, а я с детьми останусь здесь, навсегда. Я думала, что сойду с ума. Саня, позеленевший, измождённый, сел в электричку и поехал в Рязань, к жене. Через две недели их развели. А ещё через месяц, уговорив тётушек в московском загсе, мы зарегистрировали брак. Тогда каждый день казался последним.

Саню много поливали дерьмом и при жизни, и после смерти. Постарались все, первая жена, школьные товарищи, те, кто сидели в лагерях и те, кто молчали на партсобраниях, за давностью лет их пафос поблек, бог им судья. Я иногда перечитываю эти наскоки на него и мне смешно. Как всполошились еврейчики, когда Саня опубликовал «Двести лет вместе». Один выдал нечто грациозное в своей беспомощности: «Книга очень правильная, но всё было не так». Что было не так, дорогие вы мои, объясните по-русски, нам, бестолковым. Никто не удосужился. Какой милый современный американский демократизм, если ты написал хоть слово плохое про евреев и негров, то незамедлительно антисемит и расист.

Саня умел бить не в бровь, а в глаз. Никто с ним не сравнится, ни из тогдашних, ни из нынешних. Он никогда не скрывал, что хочет быть великим, успешным, властителем дум. Разве это плохо? Готова согласиться, то, чем занимался Саня, не вполне литература. Но это важнее и нужнее литературы. Это был призыв, это был пример — не надо бояться, коли полон сил. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. А если поджилки трясутся, так пиши тоннами макулатуру, на каждого Паустовского найдётся свой Эренбург. Или, в крайнем случае, Улицкая. Люди очень хотят, чтобы герои были похожи на них. И очень обижаются, когда Геракл проходит мимо, не поздоровавшись.

У нас была высокая планка. И смертельно опасная, не потому что Саню могли снова посадить, а меня растоптать, а потому что мы не хотели быть как все.

И Сане, и мне было скучно с эмигрантами. Мелкие козни, мелкие дрязги, с благородным видом отхватить кусочек пирога, совсем небольшой, большого нам не надо, вдруг подавимся. Я не сомневаюсь, что для огромного большинства эмигрантов борьба с коммунизмом была не целью, а средством существования. Тошно было на них смотреть, тошно было с ними разговаривать, пусть свита играет короля без нашего участия. Мы сели на пароход и уплыли в Америку.

Сейчас наше поколение, вернее, ту совсем небольшую его часть, что диссидентствовала, попрекают, наломали, мол, дров, Советская власть рухнула, а что взамен — воры да деляги, коммунисты народ защищали, а сегодня демократы только грабят.

Замечательные мои мальчики и девочки, родившиеся в свободной России, не верьте тем, кто это говорит. Не диссиденты наломали дров, а ваши папы и мамы, ваши бабушки и дедушки, ваши прабабушки и прадедушки, которые терпели, сносили, молчали, плясали под чужую дудку и сетовали на кухнях, как хорошо живётся где-то там. Которые шеренгами, как на заклание, шли в лагеря и на расстрелы, и никогда не встрепенулись, не перебили конвоиров, не вышли на улицы, а встали в длинные очереди за колбасой. Тараканам в стеклянной банке тоже хорошо живётся, их кормят, не бог весть как, но регулярно, и на солнце иногда выносят. Советская власть защищала саму себя, хочешь с ней дружить, становись в строй. Приказали, лезь на амбразуру, велели говорить — попка дурак — шевели языком, не ленись. В Вермонте, затворившись от эмигрантских дрязг, Саня однажды грустно сказал: «Наша страна это один большой пример, какими не надо быть». Поэтому и рухнула Советская власть, как только выросло поколение, которое уже не проймёшь лозунгом: «Главное, чтобы не было войны». И пошло это поколение воровать, потому что генетическая память подсказывает, живи, пока молодой, трын-трава кругом, всё везде колхозное, всё везде ничье. Какой мы от них хотим честности, когда вся страна жила бесчестно десятилетиями.

Я не очень хотела уезжать из Америки, но я поехала, потому что я мужняя жена, моё дело следовать за мужем до гробовой доски, а после его смерти хранить и беречь его память. Сане было семьдесят шесть, когда мы вернулись в Россию. Мы ехали в поезде из Владивостока через всю страну с тяжёлым сердцем, у нас не было и капли эйфории, которой в конце восьмидесятых шелестели эмигрантские газеты: «Россия, восстав из пепла, преобразуется». Из пепла не восстают, да и та Россия, что рисовали в мечтах шестидесятники, давно умерла. В вагонном окне мелькали безбрежные просторы, загубленные бессмысленным хозяйствованием и бесчисленными жертвами: «Кто их будет поднимать? Это неблагодарная и почти непосильная работа».

Я смотрела по телевизору, как депутаты слушали выступление Сани. Одни дремали, другие изучали свои бумаги, третьи резались в компьютерные игры. Эти не успокоятся, пока не растащат всё до последнего гвоздя. Саня вернулся домой, я молча налила ему рюмку водки, он молча выпил, первый раз за последние двадцать лет.

Когда в шестьдесят восьмом году я познакомилась с Саней, он играл с советским правительством в очень опасную игру. Он заставил коммунистов сделать себя мировой величиной, он открыто и бесповоротно провозгласил, что всё это болтовня: про перегибы, что во всём виноват один только Сталин и его приспешники. Нет, сказал Саня, виной всему Советская власть и он противник её. И Советская власть сдалась, она его выпустила вместо того, чтобы расстрелять.

— А сейчас не с кем играть, — сказал Саня. — У тех были принципы, кровожадные, но были. А этим — похуй! Кажется, прав Гумилёв, поздно. Караван истории ушёл вперед, не дождавшись, пока мы очухаемся. Во всяком случае, надо радоваться, что умрёшь дома, а не на нарах или в эмиграции.

Когда я похоронила Саню, я могла уехать в Америку. Но я не уехала. Санино дело было здесь, в России. Поэтому я осталась. Я убедила власть включить сокращённый вариант «Архипелага» в школьные учебники. Я не хочу обсуждать его литературные достоинства или недостатки. Я знаю одно, более точной и ёмкой книги о сталинизме не написал пока никто. Если кто-нибудь сумеет написать, пусть немедленно заменят.

Я атеистка, в отличие от Сани, но всё же я хочу верить, что когда-нибудь Россия восстанет. Даже если для этого нет ровным счётом никаких оснований. Даже когда нет вообще ничего, люди поднимаются и начинают строить. Я очень хочу в это верить.

ДОЧЬ АКСАКАЛА

Что и говорить, обидное было прозвище. Никакой у Алки папашка был не аксакал. Папашка — его так мать называла. Сама Алла старалась произносить по-доброму: мой папа! И иногда отец. Отец звучало увесисто, солидно. Алка, когда первый раз устраивалась на работу и заполняла трудовую анкету, ей так это слово понравилось — отец, она даже добавила в анкету «мой», хорошо никто не заметил.

В общем, никакой он не аксакал, обычный клерк в обычном банке. Он ушёл из семьи, когда Алке было три года, связался с какой-то лахудрой. Это мать опять же так говорила, Алка никогда её не видела. С лахудрой отец прожил не так много, лет шесть, но в семью возвращаться не стал. Мать-то была не против, Алка хоть и кроха была, но хорошо это понимала. Но папа не захотел, и с тех пор вполне удачно холостяковал.

Встречались они регулярно, по субботам. Папа был человек застенчивый, не богатый, даже бедный по нынешним временам. Обычно зимой они ходили в «Макдональдс», летом отправлялись в парк, как в правило, в Битцу, Алка с матерью жили как раз недалеко. Однажды он повёл её в Третьяковскую галерею, но была страшенная очередь, жарко было, Алка вся извелась в этой толчее, и отец сказал: «Давай в другой раз! Поехали, наверное, в гараж».

— Поехали! — с облегчением сказала Алка.

Вот так гараж и стал главным местом их встреч в выходные. У отца была старенькая праворульная «Toyota», которую он лично когда-то, ещё до рождения Алки, пригнал из Владивостока, и всё свободное время и праздники он возился с ней в гараже.

Алка обычно устраивалась на скамеечке возле машины, гараж был большой, на восемь мест, там были всякие смешные дядьки, которые увлечённо выговаривали чудные словечки: сальники, свечи, шаровые. Пахло бензином и машинным маслом, и ей, городской девочке, этот запах приятно щекотал ноздри. Дядьки разговаривали об автомобилях, папа обихаживал свою развалюху, Алку никто не дёргал, не тыркал, она сидела себе тихонечко и наблюдала за всем этим мельтешением. Иногда её даже просили пособить.

— Пособи-ка мне, барышня! — говорил седой и пузатый Степан Георгиевич. — Я буду девятым ключом заворачивать, а ты отверткой прижимай. — Он показывал, где надо прижать, Алка уверенно и твёрдо управлялась с отверткой, как заправский подмастерье.

— Ну и славно! — говорил Степан Георгиевич, завершив дело. — Пойдём чай пить с бабушкиными шанежками.

Чай у него был удивительный, настоянный на травах, которые он собирал летом на даче. И пирожки, которые пекла его жена, с яйцом, с картошкой, с капустой, тоже были очень вкусные. В общем, здорово было в гараже, не скучно, лучше, чем в школе.

В школе к ней это дурацкое прозвище и прилипло: Алла — дочь аксакала. Одноклассники шутники были ещё те. Учительницу немецкого, Аллу Викторовну, вообще окрестили: Алезинда лысая… сами догадываетесь, что. Да и класс у них был не очень-то дружный. К тому моменту, когда Алка училась в начальной школе, в их районе понастроили «элитного» жилья (парк всё-таки рядом) и класс больше чем наполовину состоял из детей обеспеченных родителей, как московских, так и понаехавших из разных других весей. Так что учительнице истории не надо было задумываться об иллюстрациях социального неравенства в капиталистическом обществе. Оно, это неравенство, демонстрировало самое себя каждый день с девяти до двух, кроме субботы и воскресенья, в мобильных телефонах, айпетах, планшетах, марках одежды, которые носили ученики и ученицы, в разговорах, кто где провел лето, в общем, во всём, в каждой буквально мелочи. Какая уж тут общность интересов…

Поэтому подруга у Алки была одна, Людка, соседка по дому. Родители Людки работали в метрополитене, отец — машинистом, мать — кассиршей, часто во вторую смену, домой приходили в ночи, у Людки можно было сидеть вечером, чайку попить, поболтать, просто телек посмотреть. Тем более что квартира Людки была этажом ниже.

Это был существенный момент. Мать воспитывала Алку в строгости. Появиться дома после десяти вечера это почти что вселенская катастрофа, Алке такое даже в голову не приходило. Никакой косметики, никаких украшений, мыть по утрам посуду, а по выходным драить полы, это как Отче наш прочесть в старорежимные времена, про которые иногда вспоминала, шамкая, дряхлая девяностолетняя прабабушка, жившая в Калужской области и в деревню которой Алку отправляли летом.

Лет в четырнадцать, правда, ударившись перед отцом в слёзы, Алка упросила его, чтобы тот уговорил мать разрешить ей сделать маникюр. Тот поговорил, мать, скрипя зубами, согласилась. Вдвоём с Людкой они нанесли на ногти угольно-фиолетового цвета лак, дождались, когда просохнет, оделись понаряднее, и пошли во двор демонстрироваться.

Там их и встретила мать, возвращавшаяся с работы.

— Эмо! — не оценила красоты мать. Алка удивилась, надо же, слово такое знает.

— Пошли со мной! — вздохнув, сказала мать. — Красы неземные!..

Дома она сделала им человеческий маникюр, выдала Алке некоторое количество денег, объяснив, какие ножнички и пилочки надо купить, а потом на кухне долго разговаривала по телефону с папой.

«Девочка вырастает… — доносились до Алки, зубрившей в своей комнате нудный английский, отрывки разговора. — Я понимаю, что у тебя небольшая зарплата, но я тоже кручусь как белка в колесе. У тебя, что, много дочерей? Вот и я говорю — единственная…»

К окончанию школы, к семнадцати годам, Алка была вполне сформировавшейся девушкой. Не супермодель, конечно, но вполне симпатичная. В учёбе она была твёрдая «хорошистка» с очевидной склонностью к точным наукам, вернее к автомобильной технике. Автомобили, разумеется, зарубежные, стали её страстью скорей явной, чем тайной, поскольку технические журналы, разбросанные по всей квартире, мать равнодушно считала чудачеством, а Людку всё больше интересовали те, кто сидит за рулём авто. В гараже, само собой, девица, внятно объяснявшая параметры поршневого V-образного двигателя с инжекторным вспрыском и быстро, чётко, с расстановкой выдававшей преимущества японских внедорожников перед всеми остальными («если, конечно, родная сборка!» — не забывала добавить Алка), вызывала неизменную бурю восхищения. Даже пузатый Степан Георгиевич, живший по абсолютному убеждению Алки где-то на переходе от каменного века к бронзовому, сказанул однажды папе: «Продвинутая у тебя чика вымахала!» И закивал головой точно как негр рэпер из телевизора, он ещё в кепке был, вполне косившей под бейсбольную, Алка чуть не лопнула от смеха. Отец улыбнулся, но промолчал.

Отец провожал её домой из гаража поздним майским вечером. Весенние грозы уже отгрохотали, было тепло и влажно.

— Я вот что думаю, — вдруг сказал папа. — Может тебе в автодорожный институт поступить?

Сердце у Алки сначала сжалось, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Мимо них, разбрызгивая лужи, промчалась белоснежная «бэшэчка» как талисман наступающего счастья.

— Там только платное обучение, — едва дыша, сказала Алка. — Я узнавала уже.

— Я знаю. Я поговорил с начальством в своём банке. В общем, мне готовы предоставить кредитную линию под твоё обучение.

— Ты маме сказал? — спросила Алка.

— Нет ещё. Скажу после выпускного. Вы же пригласите меня в гости?

— Ну, конечно! — сказала Алка. — О чём ты спрашиваешь, папа?..

С этим выпускным балом в школе произошёл натуральный скандал. Родители той части класса, которая проживала в «элитных» домах, настаивали на проведении бала в дорогом и модном ресторане. Родители второй половины класса тоскливо пересчитывали в уме свои копеечки и, мягко говоря, возражали. Гера Сергеевна, классная руководительница, учитель биологии с солидным педагогическим опытом, угрюмо взирала на накалявшиеся на последнем родительском собрании страсти и, наконец, попыталась воззвать к голосу разума. Едва она приступила к монологу про «этот светлый день в жизни юношей и девушек — день окончания школы…», как её оборвала председательша родительского комитета, заявившая, что она очень надеется, что её сын как можно быстрее забудет эту… Далее она добавила словцо, от которого покойник Макаренко, без сомнения, несколько раз перевернулся в гробу. Раздался невероятный шум и гвалт, но консенсуса всё равно достигнуто не было. В результате одна часть класса после официального мероприятия в школе отправлялась в искомый ресторан, а остальные, куда они, собственно, смогут.

Алка такому повороту событий была только рада. Практическая жилка в её душе настойчиво повторяла, что это очевидная глупость купить дорогое платье и туфли, чтобы один раз понтануться перед придурками-одноклассниками в ресторане за бешеные деньги, которых всё равно нет. И потом Алка была совсем не согласна с этим чудиком, провозгласившим, что все мы родом из детства. Честно говоря, Алка в детстве ничего привлекательного не находила. И, честно говоря, она только радовалась скорому прощанию со школой.

В утро выпускного дня они с матерью испекли их «фирменный» торт «Рыжий Генрих», затем Алка скоренько сходила в школу, выслушала все эти фальшивые пожелания грандиозного будущего и со всех ног помчалась домой — ждать прихода папы.

Отец пришёл около восьми вечера, принёс две бутылки шампанского, они выпивали, ели торт, и захмелевшая с непривычки Алка умильно думала, что вдруг они снова сойдутся.

— Чего-то я не поняла с этой кредитной линией, — говорила мать. — Тебе денег сколько дают и когда?

— Денег дают сколько надо, — успокоил отец. — Но траншами, то есть частями. За месяц до начала каждого учебного семестра и так все пять лет. Это выгоднее с точки зрения выплаты процентов.

— Хитро как! — сказала мать. — А твой банк не лопнет?!

«Нет, не сойдутся!» — подумала Алка.

— Не лопнет! — сказал отец. — Армяне из Ливана хозяева.

— Ну, эти у Христа за пазухой, — сказала мать и хотела развить тему, но её перебил звонок в дверь.

— Это ещё кто? — удивилась мать. — Мы вроде никого не ждем. Алка, тебя, что ли, кавалеры пришли поздравлять?!

Алка открыла. На пороге стояла Людка.

— Привет! — сказала Людка. — С окончанием тебя…

— И тебя с тем же! — сказала Алка.

Если бы Алка сама не была выпившая, она, конечно, поняла бы, что Людка сильно под шафэ. Но бес, а вернее, зелёный змий попутал.

— У нас там тусовка небольшая, — сказала Людка. — Родители на всю ночь квартиру оставили, поехали к родственникам. Пошли ко мне, отметим праздник.

— Да поздно уже, — сказала Алка. — Почти одиннадцать…

— Да ладно, — настаивала Людка. — Ты уже не гимназистка…

— Подожди, я матери скажу, — сказала Алка.

На кухне отец и мать негромко беседовали.

— Мам, я схожу к Людке ненадолго.

— Сходи, — сказала мать. — Ключ возьми, я скоро спать лягу.

Алка надела модные джинсы с прорезями, чистую блузку, мельком взглянула на себя в зеркало и вернулась к Людке: — Ну, пошли!..

В Людкиной квартире веселилась небольшая компания смешанного состава.

— Вот теперь поровну, — сказала Людка. Мальчиков было пятеро, а девочек, без Алки, четверо, так что Людка сообщила сущую правду. — Знакомьтесь, моя лучшая подруга Алла.

Вся компания, особенно её мужская составляющая, с любопытством уставилась на Алку. Алка тут же пожалела, что пошла с Людкой.

Нельзя сказать, что Алка была диковата. Хотя, безусловно, строгость материнского воспитания дала свои плоды, и если кто-нибудь внимательно расспросил Алку о критериях оценки носителей мужского достоинства, то скоро бы начал улыбаться: таких даже в сказках не бывает!

С Людкой они, естественно, посмотрели в те вечера, когда её родители пропадом пропадали в подземном царстве метрополитена, некоторое количество порнофильмов, но ничего, кроме лёгкого чувства брезгливости, они у Алки не вызвали. На самом деле Алку нисколько не смущало, что она ещё девственница, она об этом и не задумывалась.

Впрочем, обстановка была вполне цивилизованной. Пили вино, танцевали, смеялись каким-то шуткам, в содержание которых Алка не очень въезжала, но из вежливости смеялась вместе со всеми. Народ постепенно распределялся по парам.

На диванчике возле Алки оказался молодой человек, которого звали вроде бы Игорь. Представление Алки произошло так быстро, что она толком не запомнила, кого как зовут.

— Людка сказала, ты машинами увлекаешься? — спросил парень.

— Ага, — сказала Алка. — Я в автодорожный буду поступать. А ты куда, м-м-м…

— Игорь, — напомнил парень. — Я — в Академию госслужбы. Практически уже одной ногой там, на прошлой неделе договор на обучение подписали. Мне баллов без вступительных экзаменов хватило.

— А я ещё не знаю, — сказала Алка. — В автодорожный конкурс большой.

— А мне отец обещал на совершеннолетие свой крузак подарить, — сказал Игорь.

— Круто, — сказала Алка. — Какого года?

— Девятого. Но в идеальном состоянии, отец с него пылинки сдувает.

— Круто! — повторила Алка.

— Может, потанцуем? — спросил Игорь.

— Как-то не хочется, — сказала Алка. — «Land Cruiser» самый популярный джип в Арабских Эмиратах.

— Интересно, — сказал Игорь. — Я не знал. Ты вино будешь?

— Давай, — сказала Алка. — Они по пустыне, знаешь, как на джипах ездят?

— Как? — спросил Игорь и подлил Алке вина.

— Шины спускают почти до нулевой атмосферы и скользят по гребням барханов. Красиво!..

— Когда-нибудь попробую, — сказал Игорь. — Ты, кстати, в выходные что делаешь?

— Не знаю, — сказала Алка. — К поступлению буду готовиться.

— Приезжай ко мне дачу, — предложил Игорь. — Мне отец разрешает по окрестностям ездить. Покатаемся!

— Да как-то неудобно, — замялась Алка. — Мы едва знакомы.

— Да ладно. Я родителям скажу, что ты моя подружка.

— Я уже твоя подружка, — засмеялась Алка. Вино вскружило ей голову.

— Приезжай, — Игорь придвинулся к ней ближе. — Ты же в машине наверняка не пробовала…

— Чего не пробовала? — честно не поняла Алка.

— Ну как чего? — Игорь придвинулся совсем близко и попытался обнять её за плечи. — Ты маленькая, что ли?

— Дебил! — Алка оттолкнула его, вскочила на ноги и быстрым шагом пошла к входной двери. Из ванной выглянула Людка: — Ты уже домой?..

— Да! — резко сказала Алка, открыла дверь и оказалась на лестничной площадке. Здесь, успокоившись, она, фыркнув, произнесла: «Придурок! В машине ему, видите ли, захотелось…»

Лето пролетело быстро. Первого сентября Алка стояла среди высоких колонн центрального портала института. На вступительной лекции дали слово бывшему премьеру, седовласому приятному мужчине с обходительными манерами, который здесь когда-то учился. Бывший премьер очень понравился Алке и даже бородатые студенческие шуточки, которые тот позволил себе в конце речи, искренне рассмешили её.

Ей в институте нравилось решительно всё. После торжественной лекции студентов распределили по учебным группам. В Алкиной группе было пять мальчиков и одна девушка, Зарема, чеченка из Гудермеса. Слишком ярко накрашенная, с точки зрения Алки, она снисходительно посматривала на сокурсников, одетых по укоренившейся молодежной моде предельно по-раздолбайски.

«Ну, эта по другой части!» — подумала Алка и как в воду глядела — Зарему на занятиях они так ни разу и не увидели.

— Мужской коллектив это хорошо, — одобрительно сказала мать, когда Алка вечером рассказывала ей о группе. — Дисциплинирует…

Дни мчались наперегонки. Занятия продолжались до шести вечера, потом надо было добраться до дома, так что Алка выматывалась, как никогда в жизни. Поболтать с Людкой было совсем некогда, в выходные она спала как сурок, да и отношения после тогдашнего случая охладились. Однажды тёмным декабрьским вечером, возвращаясь из института, Алка столкнулась с ней, только что вышедшей из мерседеса S класса.

— Богато живем! — сказала Алка.

— Секретаршей в юрконтору устроилась, — сказала Людка и потянулась. — Нормальная работа…

— У вас там всех по домам развозят? — поинтересовалась Алка.

— Всех не всех, а кого надо — возят! — нагло ответила Людка и пошла в подъезд, не попрощавшись.

По результатам первого семестра десять самых отличившихся студентов, и среди них Алка, поехали на короткую производственную стажировку на фордовский автосборочный завод в Выборге, а потом на две недели, на все зимние каникулы, в пансионат возле Кижей. Проживание в пансионате любезно оплатил завод, Алка с утра до вечера гоняла на снегоходе по карельским просторам, по вечерам был вкусный ужин, потом танцульки, Алка летала в облаках, каталась как сыр в масле, всех народных поговорок не хватит, чтобы выразить то удовлетворение жизнью, которое она испытывала.

В конце мая, под самое завершение курса, к ней подошла дурацкая блондинистая Вера Михайловна, замша по учебной работе для деканата и Вермишель для всего остального люда.

— Скрынникова! — сказала Вермишель. — Напоминаю, до пятнадцатого июня надо оплатить следующий учебный год.

— Не волнуйтесь, заплатим! — беззаботно ответила Алка.

— А я и не волнуюсь, — сказала Вермишель. — Я своё уже отучилась. Это тебе надо волноваться…

— Да-да… — сказала Алка, прозвенел звонок, и она побежала на лекцию. — Надо папке позвонить, напомнить…

В тот вечер она долго гуляла в Битцевском парке. У неё начали складываться отношения с однокурсником Жорой, вместе они несколько раз посидели в кафе. Жора был немного старше, отслужил в армии, он был, конечно, мешковатый и медлительный, но в нём чувствовалась природная сила, которая Алку притягивала.

Задумавшись, она не стала рыться в рюкзачке в поиске ключей, а позвонила в дверь.

Открыла мать, с тёмным насупившимся лицом.

— Что-то случилось?! — на душе у Алки тревожно заскреблись кошки.

На кухне сидел отец.

— Говори! — сказала ему мать.

— Дочка! — сказал отец и зачем-то встал. — Тут такое дело.

И он начал сбивчиво говорить вмиг растерявшейся Алке, что к ним пришел новый начальник отдела, который сразу его невзлюбил, стал освобождать вакансии для своих, короче, его подставили и из банка уволили. «Ещё потребовали досрочно вернуть кредит, — грустно сказал папа. — Теперь вот машину бегом продаю».

Алка села на табурет. Осознавать наступившую реальность ей не хотелось.

— То есть за обучение платить нечем? — жёстко констатировала мать.

Отец молчал.

— Я тебя спрашиваю? — также жёстко повторила мать.

— Да. Нечем, — сказал папа. — Но, в конце концов, есть же заочное отделение, есть вечернее.

— У нас нет заочного отделения. И вечернего тоже нет, — сказала Алка. — У нас только дневное. И оно платное. — И разревелась как последняя дура…

* * *

Алка проспала сутки. Мать дала ей сильное успокоительное. Во рту было горько, в голове пусто. Она равнодушно посмотрела на разбросанные по письменному столу заготовки для курсовой работы. На экране мобильного телефона светились неотвеченные звонки: один — от Жоры, несколько от отца. Она почистила зубы и набрала папе.

— Привет, дочка! — сказал папа. — Как ты?

— Всё нормально, папа! — сказала Алка. — Ты не волнуйся. Я — сильная. Я переживу!

— Я постараюсь что-нибудь придумать, доченька! — сказал отец. — Ты только пойми, не всё от меня зависит.

— Да, я понимаю, — сказала Алка. — Спасибо тебе, папа!

И отключила связь.

Она присела на краешек кровати. Свободного времени оказалось неожиданно много. Она посмотрела на календарь. Воскресенье. Алка оделась и пошла к Людке. Та была дома одна.

— Родители на даче, — сказала Людка. — Целину поднимают. А мне, извиняйте, завтра на работу. Давно не виделись.

— Давно, — сказала Алка. — У меня к тебе дело.

— Говори.

— У вас там, в этой вашей юрконторе свободных вакансий нет случайно?

— Для кого? — спросила Людка.

— Для меня, — сказала Алка.

— Ты ушла из института?

— Да. Так получилось…

— А чего так? — спросила Людка. — Разочаровалась в избранной профессии?

— Долго рассказывать, — сказала Алка. — Как-нибудь в другой раз. Ну, чего, поможешь с работой?

— Ну, не знаю, — сказала Людка. — Я поговорю завтра с шефом, но обещать ничего не могу.

— Когда тебе позвонить? — спросила Алка.

— Позвони завтра, ближе к концу рабочего дня.

— Я позвоню, — сказала Алка. — Я пойду тогда, а то голова сильно болит.

— Ну, давай, подруга, — сказала Людка. — Звони вечерком…

Вечером следующего дня она позвонила Людке, та не очень довольным, как показалось Алке, тоном сообщила, что её ждут на собеседование в среду в три часа. Впрочем, Алке было не до сантиментов. Она записала адрес и так же сухо поблагодарила Людку.

В среду ровно в три она сидела в приёмной директора юрконторы, которая располагалась новеньком бизнес-центре возле Белорусской. Приятно гудел кондиционер, Людка по-хозяйски складывала и сшивала какие-то бумаги.

— Шефа зовут Вадим Юнусович, — сказала Людка. — Смотри, не перепутай.

— Я постараюсь, — сказала Алка.

— Вадим Юнусович! — Людка набрала директора по внутренней связи. — Соискательница пришла. Что? Понятно.

Она махнула рукой Алке: иди в кабинет.

Алка постучалась и вошла.

За большим, чёрного дерева столом, сидел брюнет в белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, лет тридцати пяти на вид.

— Привет! — сказал он. — Проходи, садись.

Алка села на дико неудобный стул, с крохотным сидением и высокой узкой спинкой.

— Так… — сказал Вадим Юнусович. — Э-э-э… Тебя зовут…

— Алла, — сказала Алка.

— Да, конечно, — сказал директор. — Сколько годков?

— Восемнадцать.

— Прекрасный возраст, чтобы начинать трудовую деятельность, — сказал Вадим Юнусович. — Люда сказала, что ты училась в автодорожном институте?

— Да. Один курс.

— А почему ушла? — спросил директор.

— Так, обстоятельства финансового характера.

— Понятно, — сказал Вадим Юнусович. — Но это не беда. Возможно, найдёшь себя в другом поприще.

— Я буду стараться, — сказала Алка.

— Это хорошо, — одобрил Вадим Юнусович. — Я думаю, что мы сработаемся.

Он нажал кнопку громкоговорящей связи:

— Люда, зайди ко мне.

Людка вошла в кабинет.

— Алла поступает к нам на работу секретарем. Пойди с ней, введи в первичный круг обязанностей.

— Пойдём! — сказала Людка.

Они прошли через приёмную в коридор, в самом конце которого Людка пластиковой картой открыла дверь в комнату.

Комната была странная. На полу стояло несколько больших красных китайских фонарей, в глубине — большая двуспальная кровать.

— Раздевайся! — сказала Людка. — Если надо в душ, вот там за ширмой.

— Ты спятила! — сказала Алка, не веря собственным ушам.

— Шта, я спятила?! — сказала Людка. — Тебя на работу кем взяли?

— Секретарем, — сказала Алка.

— Секретарем?! — насмешливо переспросила Людка. — Чай, кофе, потанцевать? Начнём с последнего. Раздевайся поживее, он скоро придет.

— Да пошла ты, — Алка толкнула дверь и со всех ног помчалась прочь.

На улице она увидела мини-маркет, зашла туда, купила пакет молока и тут же выпила его почти залпом. Она села на лавочку возле стоянки такси. Из стоявшей недалеко машины донеслись слова песенки Васильева: «Возьми себя в руки, дочь самурая…»

«Вот именно! — вдруг совершенно спокойно подумала Алка. — Возьми себя в руки, дочь аксакала!» В этой наступившей простоте и ясности мысли ей стало удивительно комфортно.

— Детство закончилось! — негромко сказала Алка. — Что тебя так испугало?

Для начала надо найти нормальную работу. Мысли складывались в строгом арифметическом шахматном порядке. Дам резюме в интернете. Напишу, что у меня неполное высшее. Никакого обмана, оно у меня действительно неполное. Чем занять себя в то время, пока кто-нибудь заинтересуется. У неё мелькнула на долю секунды шальная мысль прокатиться в деревню, но Алка тут же отбросила её как непутевую. Надо постоянно загружать себя, чтобы некогда было депрессовать. Или депрессировать, как правильно, подумала Алка. Она вспомнила о дяде Рашиде, торговавшем фруктами в лавке недалеко от их дома. Дядя Рашид был узбек, но так давно живший в Москве, что, наверное, и не помнил родного языка. Лет десять назад он пытался ухаживать за мамой, и хотя процесс закончился неудачно, в их доме всегда были свежие фрукты и по самой низкой цене. Поговорю с ним, решила Алка, пусть продавщицей возьмёт. Надеюсь, не откажет.

Дядя Рашид взял на работу. Покачал немного головой и сказал: «Всё образуется! Не боги горшки обжигают».

Мать отнеслась к этой новости спокойно. Алке вообще показалось, что отчисление из института задело мать глубже и сильнее, чем её саму, что в этом факте она увидела очередное подтверждение мужской беспомощности. Но как бы то ни было, Алка не стала копаться дальше, она не хотела и не могла обижаться на отца.

Их отношения с матерью теперь больше напоминали жизнь двух подружек, имеющих общий кров. Обе работали с утра до вечера, обе хлопотали по дому, накопить средств и купить к Новому году диван и ещё, желательно, журнальный столик, стало главной задачей. Разве что не делились личной жизнью. Да Алке, собственно, и делиться было нечем. Жора пропал на все лето, позвонил в начале сентября, сказал, что был в пешем походе по Крыму, спросил, почему она ушла из института?

— Да, так, долго рассказывать… — ответила Алка.

— Давай как-нибудь увидимся! — сказал Жора, но без энтузиазма.

— Обязательно! — сказала Алка и внесла его номер в «чёрный» список.

Зима наступила холодная, долгая, так что отправляться на гульбарий, на что несколько раз намекала мать: «Чего дома сидеть монахиней, сходила бы куда в выходные…», совершенно не хотелось. Тем более что Алка увлеклась интернетом. Это был яркий, красочный мир, оптимистичный даже сумеречными утрами, когда она собиралась на работу в лавку дяди Рашида. Алка зарегистрировалась на всех автомобильных форумах, и после работы и домашних дел, поставив на столе возле компьютера кружку с горячим чаем, увлечённо полемизировала с неведомыми собеседниками. Также она просматривала предложения по работе. Предложения поступали, не так часто, как хотелось, и всё какие-то бестолковые. Однажды она отправилась на собеседование в автосалон «Nissan», но увидев очередь, состоящую примерно из пятидесяти девушек, тут же всё поняла, и развернулась обратно.

На этот бесплатный сайт знакомств она забрела случайно. Отсутствие личной жизни по-прежнему не смущало её, любопытство, и не более того, спровоцировало задержаться и пролистать анкеты. Девушек было множество и все они, как на подбор, стремились к творческой самореализации. Алка попробовала представить, как это выглядит, но на ум почему-то приходили исключительно кастрюли с борщом и семеро по лавкам. Молодых, и не очень, людей было несколько меньше, но тоже достаточно. Мужчины в своих анкетах были скупы на слова, у большинства резюме состояло из банальной фразы: ищу девушку.

Любопытство снова взяло верх. Алка разложила на столе фотографии, сделанные прошлой зимой в пансионате в Карелии, одна ей нравилась больше других: она на снегоходе, волосы растрепаны, лицо сияет свежестью и уверенностью в завтрашнем дне. Она зарегистрировалась на сайте, разместила эту фотографию, в анкете написала без тени сомнения: «Никого не ищу!» и назвала себя: КОРОЛЕВА БЕНЗОКОЛОНКИ. Потом подумала, что это не совсем честно, и поменяла ник: КОРОЛЕВА ФРУКТОВОЙ ЛАВКИ.

Она зашла на сайт знакомств недели через две. Ей было сообщение. Она открыла.

С фотографии на неё смотрел довольно симпатичный парень лет двадцати пяти, который опирался рукой на капот красного цвета «Маserati». В левом верхнем углу, как обычно, был ник. Алка присмотрелась и поперхнулась чаем. Вместо ника было написано: ШЕСТИКРЫЛЫЙ СЕМИХУЙ.

— Дурак какой-то! — подумала Алка. — Куда только модераторы смотрят?

В сообщении было написано: «Ваше Величество! Кто не ищет никого, тот находит кого попало!»

«Больной!» — подумала Алка. Она снова взглянула на фотографию. Этой модели «Маserati» в Москве было всего три экземпляра, Алка знала это доподлинно. Парень не был похож на владельца ни одного из них. Алка походила по комнате, вернулась к компьютеру и написала:

— Уважаемый вертолёт! Фотографироваться на фоне чужого авто — признак плохого вкуса!

Через минуту пришёл ответ:

— У вертолёта бывает до трёх винтов. А я шестикрылый. Что касается машины, она картонная.

— Зачем? — написала Алка и прибавила смайлик, означающий грусть.

Ответ поступил минут через сорок.

— Извини, ужинал… У моей бабушки была собака. Бабушка была эстонская купчиха из Ревеля. Собаку бабушки звали Масерати. А назвали так собаку в честь любовника бабушкиной бабушки, который был итальянец, прощелыга и сорванец. Он бабушкину бабушку обрюхатил, обворовал и исчез беспечно с балтийских берегов. Поэтому на бедном пуделе отдувались все кому не лень, будто он один виноват в семейном конфузе, случившемся чёрт его знает сколько лет назад. Но собака умерла, бабушка вскорости после нее, Ревель переименовали в Таллинн, а мне в детстве собаку было очень жалко, и в её честь я соорудил из красного картона «Маserati», которую иногда выгуливаю на поводке по бескрайним просторам нашего Северного Бутово. Такие вот дела, Ваше Величество!

— Смешно! — написала Алка и зевнула. Что-то в интонации этого многовсякого было убаюкивающее, напоминающее действие снотворного. Алка выключила компьютер, доползла до кровати и заснула.

Она едва не проспала на работу и целый день ходила не «в своей тарелке». Уронила коробку с бананами, у них ещё, как назло, заканчивался срок годности. Дядя Рашид внимательно посмотрел на неё:

— Ты не заболела?

— Нет-нет, — забормотала Алка. — Просто не выспалась…

— Могу пораньше отпустить, — сказал дядя Рашид.

— Нет, нет, всё нормально…

Дома она первым делом включила сайт знакомств. Сообщений не было. Алка открыла анкету этого. Анкета была предельно лаконична: родился, вырос, живу, когда-нибудь умру.

«Трудно не согласиться», — подумала Алка и вдруг разозлилась: мог бы и написать, а то Ваше Величество! Ваше Величество!..

Так прошёл месяц. Сообщений больше не было. С раннего утра Алка пребывала в плохом настроении, её даже не увлекла ожесточенная полемика, развернувшаяся на всех автомобильных форумах по поводу очередного повышения штрафов. «Автолюбители! — злорадничала Алка. — Бензин им по сто долларов за литр влепить». Однажды за завтраком мать поставила на кухонный стол упаковочку «мультитабса».

— Попей-ка витамины! — сказала она. — А то больно нервная стала. Зима, ультрафиолета не хватает.

Через месяц Алка решила написать сама. Она долго перебирала разные варианты и в результате написала просто:

— Привет!

Ответ пришёл почти тут же:

— Уверена?

— Уверена в чём? — написала Алка.

— Что надо говорить слово привет.

— Странный ты, — написала Алка.

— Странная штука жизнь, особенно с точки зрения мёртвых. А я, как, впрочем, и ты, просто её отблески. Что касается обращения привет, то… Ах это изысканное английское «Hello», в принципе тоже самое, но как звучит. Жаль, у нас не прижилось. С этого выкрика — привет! — всегда начинались представления в средневековом театре. Выходил самый расфуфыренный клоун и громко кричал на всю рыночную площадь: привет! Оно и понятно, как ещё угрюмых крестьян, замученных жестокими феодалами, оторвёшь от горестей земной юдоли. Итак, готова ли ты стать главным персонажем этого буйного праздника?

— Ну, точно больной! — подумала Алка. Она попила чайку, подумала и написала:

— Ты театр любишь?

— Да. А ты что любишь?

— Я автомобили люблю, — написала Алка.

— А я люблю в театр пешком ходить. На спектакль надо приходить в спокойствии, а уходить в раздражении.

«Любопытно!» — улыбнулась Алка и пальцы вдруг вспорхнули по клавиатуре: — Пригласишь?

«Что я делаю?» — подумала она, но было уже поздно, сообщение улетело в интернетовские дали.

— Приглашу, — написал этот, непроизносимый порядочными девочками. — Послезавтра, то есть в субботу жду тебя в шесть тридцать у памятника Пушкину. И не опаздывай, я не люблю барышень, склонных к бестолковости.

— Ага! — хмыкнула Алка. — Уже бегу, спотыкаюсь. Барышень он не любит, склонных к бестолковости.

— До субботы ещё два дня, — пробормотала Алка, засыпая в счастливом состоянии покоя. — Есть время решить, пойду иль нет.

В субботу утром она сказала матери: — Мам! Я вечером в театр иду.

— Да, ну! — сказала мать. — И с кем же?

— Да так… — замялась Алка. — С одной знакомой.

— Со знакомой? — улыбнулась мать. — Ну-ну…

Ближе к назначенному времени Алка всё же разволновалась и приехала на Пушкинскую площадь на час раньше. Она зашла в «Макдональдс» и взяла мороженое. Предательское малодушие стало овладевать ею. У меня вообще всё в порядке, думала она, работаю у дяди Рашида, ищу работу более содержательную, на автомобильных форумах вовсю шарю, и на диван они с матерью больше половины накопили. Алка доела мороженое и встала: театр, пожалуй, переживёт без меня.

— Простите, вы, по всей вероятности, королева фруктовой лавки?

Алка повернулась. Перед ней стоял этот, владелец картонной «Маserati».

— Алла, — Алка замешкалась. — А ты? А Вы?

— Андрей, — спокойно сказал парень и улыбнулся. — Видишь, как здорово, встретились на полчаса раньше и не в назначенном месте. Это хороший знак.

— Наверное, — сказала Алка. Мосты домой были сожжены.

— Пойдём в театр, — сказал Андрей с утвердительной интонацией.

Они вышли на бульвар и не торопясь пошли в сторону Арбата.

— Что смотреть будем? — спросила Алка.

— Спектакль называется «Косметика врага». Современная французская пьеса. Как любая хорошая пьеса, сразу обо всем. Ты в театре когда была в последний раз?

Последний раз в театре Алка была в пятилетнем возрасте на балете «Щелкунчик» и поэтому соврала, не покраснев: «Месяца два назад…»

Они подошли к старинному зданию, стоявшему чуть в глубине от бульвара.

— Бывший камерный театр Таирова, — сказал Андрей. — Ныне имени Пушкина. Предлагаю по старинной театральной традиции по рюмочке коньяка перед спектаклем.

— Давай, — согласилась Алка.

— Тогда прошу пожаловать в буфет, — Андрей сделал церемонный поклон.

Андрей вёл себя безукоризненно. Был в меру словоохотлив, много рассказывал о театре и драматургических новинках, доступным языком и без высокомерия, в принципе, допустимого в силу Алкиной безграмотности.

— Я поняла, ты в театральном учился, — сказала Алка.

— Нет, — сказал Андрей. — Даже не пробовал поступать. Я просто люблю театр, люблю живопись, люблю литературу. Меня можно назвать профессиональным дилетантом.

Спектакль произвёл на Алку большое впечатление. Во-первых, играл Райкин. Как зовут второго актера, Алка не знала, Андрей шепнул, что это не актёр, а главный режиссер этого театра, но играл режиссер бесподобно. Все два часа представления Алка просидела как заворожённая.

После спектакля Андрей вызвался проводить домой, но Алка, вошедшая в роль королевы, сказала, что для первого знакомства достаточно.

— Да, конечно, Ваше Величество, — Андрей улыбнулся так же, как в первую минуту их знакомства. Они обменялись телефонами и договорились созвониться на днях.

Поздно вечером, уже лежа в кровати, Алка отправила ему эсэмэску:

— Спасибо за вечер! Всё было просто замечательно!

Новое, доселе незнакомое чувство накатывало на неё волной, оставляя в состоянии почти беспредельной радости. «Просто помутнение какое-то! — думала Алка. — Господи, что со мной такое происходит?!»

Спустя несколько дней дядя Рашид попросил съездить в налоговую инспекцию.

— Ты девочка разумная, — сказал он. — Разберись с нашими налогами, а то меня уже забросали письмами.

Налоговая находилась в Кузьминках. В этом же районе жил папа. За всю осень и зиму они созванивались лишь несколько раз и так не увиделись. Всё как-то не получалось, дважды Алке показалось, что отец был сильно выпивший. «Телефон может голос искажать», — успокоила тогда себя Алка. Надо увидеться, подумала она, поднимаясь по эскалатору, а то как-то нехорошо.

Стояла вторая неделя апреля. Снег растаял, только в самых укромных уголках виднелись почерневшие от городской грязи прогалины. Было солнечно, ветрено и холодно. Алка, поеживаясь, принялась рассматривать распечатку карты с местонахождением этой чёртовой инспекции.

— Михалыч! Как же ты меня достал! — донесся до неё резкий голос. — Толку от тебя как от козла молока.

Алка инстинктивно повернулась и остолбенела. Возле павильона метро в не очень чистом пальто стоял её отец, зажав в руке жёлтые листки с рекламой. На него визжала грузная тётка в каракулевом полушубке:

— Старый мудак! Ещё раз увижу, что рекламу выбрасываешь, а не раздаешь, шкуру спущу!

— Не надо, Светлана Николаевна! Не увольняйте! — уныло оправдывался отец. — Больше не повторится, клянусь!

— Смотри у меня! — грозно рявкнула тётка, перешла через дорожку и села в машину. Машина резко газанула с места.

«Hyundai sonata», — автоматически отметила Алка. — Узбекская сборка. Дерьмо, а не автомобиль».

Отец достал из кармана пальто чекушку водки, отхлебнул и прошептал слова, которые Алка вполне распознала: «Сука рваная!»

— Папа… — негромко сказала Алка. Отец подслеповато посмотрел по сторонам и, наконец, увидел Алку.

— Дочка?! Ты что здесь делаешь?

— Я в налоговую еду, — сказала Алка. — Она тут рядом находится.

— Я вот прогуляться вышел, а знакомый попросил помочь, — папа торопливо спрятал листки с рекламой в тот же карман, где лежала чекушка. — Как у тебя дела? Давно не виделись.

— Папа, пойдём в кафе посидим, — сказала Алка. — А то холодно очень.

— Ты понимаешь, дочка, — сказал папа. — Я из дома вышел, а денег не взял. Давай в другой раз. У тебя точно всё в порядке?

— У меня есть деньги, папа! — сказала Алка и, взяв его за рукав пальто, повела в кафе.

В кафе отец первым делом отлучился в туалет и вернулся оттуда покрасневший и повеселевший.

«Выпил», — грустно подумала Алка.

— Папа, что происходит?

— Да всё нормально, — отец старательно придавал своему голосу жизнерадостность. — Ты лучше расскажи, что у тебя нового?

— Папа, — повторила Алка. — Скажи мне, что происходит?

— Ну, я пока без работы, — нехотя сказал отец. — Специалист моего уровня не может на первое встречное предложение соглашаться. Я бы бомбил, конечно, только эти сволочи из банка заставили машину продать, чтобы кредит погасить. Ну, и возраст, конечно, налагает свои ограничения.

— Да какой у тебя возраст, — сказала Алка. — Ещё пятидесяти нет. А пьёшь зачем?

— Желудок в последнее время сильно побаливает. На нервной почве, сама понимаешь. А так выпьешь и полегчает.

Алка вернулась домой в ночи. Вдвоем с отцом они сходили в магазин, купили продуктов, лекарств в аптеке, Алка сделала у него в квартире уборку и постирушки.

— Папа, ты только не пей! — сказала Алка. — Я тебе приеду обязательно через несколько дней.

— Ладно, дочка, — сказал папа. — Обещаю!

Мать уже спала. Алка пожевала на кухне холодных котлет с гречкой и решила проверить почту.

— Уважаемая Алла Владимировна! — прочитала она. — Вы прошли предварительный отбор по конкурсу вакансий. Для окончательного решения приглашаем Вас на собеседование 23 апреля в 10.00 утра по адресу…

Внизу стояло название банка, в котором когда-то работал её отец.

* * *

«Вот теперь я буду ходить в театр регулярно, — первый камешек уверенно лёг в основание ещё не вполне сформировавшегося плана, когда утром, почистив зубы, Алка рассматривала в зеркале свою миловидную мордашку. — Не боги горшки обжигают».

— Ты чего такая веселая? — спросила мать за завтраком. — Случилось что?

— Весна, мама, весна, — сказала Алка. — Ну, я побежала, а то дел много.

— Давай-давай, — сказала ей мать вдогонку.

На следующий вечер Алка встретилась в кафешке с Андреем и как бы невзначай спросила: — А когда снова в театр пойдем?

— Не знаю, — сказал Андрей. — Ты что-то конкретное хочешь посмотреть?

— Да, — Алка назвала несколько спектаклей, отобранных в результате тщательного анализа столичной афиши и опубликованных в интернете рецензий.

— Интересный набор, — сказал Андрей. — Просто помесь негра с мотоциклом. Психологические детективы и легкомысленные комедии. Колись, чего задумала?

— Ничего я не задумала, — легко и не напрягаясь, соврала Алка. — К нам дальняя родственница приезжала, из Петербурга. Вот она посоветовала.

— Своеобразная родственница, — сказал Андрей.

— Билеты давай впополаме покупать, — сказала Алка.

— Да с деньгами сейчас нет проблем, — Андрей работал частным «мастером на час». — У меня весенне-летний период самый сенокос, или, как говорят господа актёры, «чёс». Все приличные мастеровые в отпуска сваливают. Но что-то ты хитришь…

— Ну, Андрей… — капризно протянула Алка.

Откуда что бралось, Алка сама себе удивлялась. Через месяц после принятия на работу, она бойко орудовала в операционном зале банка, заслужив репутацию самой сообразительной сотрудницы. В трудовом коллективе у неё сложились ровные дружеские отношения, в обеденный перерыв она с удовольствием, но в меру кокетничала с людьми из службы безопасности, задавшись целью выяснить, не связывают ли они её фамилию с отцом. Выяснилось, что вместе с отцом из банка было уволено множество людей, в том числе весь прежний состав безопасников. Она улыбалась и вспоминала фразу из спектакля про авантюристов, на который её сводил Андрей: «В нашем паскудном деле главное это ангельское терпение!» Правда, какое у неё паскудное дело, Алка сама ещё толком не понимала.

С отцом было сложнее. Пить он прекратил, или, во всяком случае, стал значительно меньше. В середине лета, окончательно оставив надежду устроиться по специальности, нанялся на работу в такси. Получал там гроши и уставал как чёрт. Когда Алка приезжала к нему, папа обычно сидел на кухне и хмуро и неподвижно смотрел в окно.

— Может, мне в деревню уехать, — однажды сказал он. — Буду у Ваньки батрачить. Там хотя бы свежий воздух…

Дядя Ваня, папин двоюродный брат, имел в Калужской области необъятное хозяйство, состоящее из кошки, собаки, десятка облезлых куриц и самогонного аппарата, у которого, сколько Алка его помнила, в основном, и проводил время.

— Папа, не хандри! — сказала Алка. — Подожди немного, всё образуется.

Отцу она ни разу не обмолвилась, где теперь работает.

— Ты отца давно не видела? — спросила мать. — Что-то я ему несколько раз звонила, телефон выключен. Поменял, что ли?

— Вроде прежний, — спокойно сказала Алка. — Он в деревню собирался.

— Ханурик Ваня ему достойную компанию составит, — сказала мать. — Ладно, по осени позвоню.

Они сидели с Андреем в кафе, она замотанная после работы, он какой-то напряжённый. Разговор не клеился.

— Я просто чувствую себя гидом-экскурсоводом, — сказал Андрей. — Это не современно: не спать с мужчиной, с которым регулярно встречаешься.

— Ты торопишь события, — сказала Алка. — Ты мне очень нравишься, но во мне что-то должно ёкнуть. Я не знаю, что, но я знаю, что мой мужчина должен быть единственным в жизни.

— Ёкнуть? — сказал Андрей. — Интересное определение. Это всё максимализм, свойственный молодости.

— Милый мой старичок, — засмеялась Алка. — Ты лучше скажи, почему ты не стал никуда поступать. Ты же очень талантливый человек.

Андрей был родом из какого-то маленького урюпинска, название его Алка вечно забывала, остался в Москве после армии, снимал квартиру и, в общем-то, перебивался с хлеба на воду.

— Я поступал, — сказал Андрей. — И даже проучился полтора года на историческом в университете.

— Ты не говорил раньше, — сказала Алка. — А почему ушёл, из-за денег?

— Денег не хватало на жизнь, — сказал Андрей. — Их и сейчас, собственно, не хватает. Так что дело не в деньгах, тем более что я сумел поступить на бюджетное отделение. Просто в какой-то момент я потерял нить.

— Какую нить? — спросила Алка. — Путеводную, что ли?

— Типа того, — сказал Андрей. — В один прекрасный миг я остро ощутил, что головы всех этих замечательных доцентов и профессоров, которые читают нам лекции об изощрённой казуистике исторических трагедий, заняты на самом деле совсем иными проблемами: на что купить жене шубу, дитям мороженое, тёще новую мотыгу на дачу. И выучившись, мне предстоит уподобиться им или же, вопреки, стать «белой» вороной. Но если становится белой вороной, то лучше уж читать книги и быть самоучкой.

— Тебя трудно представить семейным человеком, — сказала Алка. — Скорей, этим пианистом с корабля.

Они недавно посмотрели спектакль «1900» с Меньшиковым в главной роли.

— Я хиппарь-революционер, без роду и без племени. Он один на всех, все на одного. Так что вить уютное гнездышко и растить деток явно не моя стихия, — сказал Андрей. — А ты что думаешь о будущем?

— Не знаю, — сказала Алка. — Когда поступила в автодорожный, мне казалось, что всё предначертано: получу высшее образование, буду работать в настоящей автомобильной фирме, сделаю карьеру в любимом деле. А сейчас, не знаю, мне кажется, я живу только сегодняшним днем…

В самом начале ненастного дождливого октября её вызвала начальник территориального управления банка Тамара Павловна Крылова, прозванная за дурной характер и чёрный глаз царицей Тамар.

— Алла, ты делаешь большие успехи, — сказала царица. — Начальник оперзала на тебя не нахвалится.

— Спасибо! — сказала Алка.

— В финансовую академию не планируешь поступать? — спросила Тамара Павловна. — Мы можем дать рекомендацию для заочного отделения.

— Может быть, в следующем году. Заранее спасибо за рекомендацию.

— У меня к тебе предложение, — сказала Тамара Павловна. — Старший кассир оперкассы на Бабушкинской уходит в декретный отпуск. Требуется замена. Опыта у тебя, конечно, почти нет, но схватываешь ты быстро. Месяц постажируешься, а потом вперёд. Что думаешь?

— Я не знаю, — сказала Алка. — Как-то неожиданно…

— Ездить, конечно, далековато, — Тамара Павловна взглянула в папочку, лежавшую на столе. — Ты ведь в Битце живёшь?

— Да, — сказала Алка. — Но рядом с метро.

— Почти два часа добираться. Но ничего, девушка ты молодая, здоровая. Здоровая? — переспросила царица.

— Вроде не жалуюсь, — сказала Алка.

— Это правильно, — сказала Тамара Павловна. — В твоём возрасте болеть — непозволительная роскошь. Зарплата, естественно, будет увеличена, — она назвала сумму.

— Я думаю, что смогу согласиться, — сказала Алка.

— Я распорядилась выписать тебе небольшую премию, — сказала Тамара Павловна. — Так сказать, аванс в счёт будущих заслуг.

— Спасибо, Тамара Павловна, — сказала Алка. — Я вас не подведу.

— Я очень на это надеюсь, — сказала царица. — Предполагаю, что у тебя большое будущее.

«Ты даже не представляешь — какое», — подумала Алка, закрыв за собой дверь кабинета. Неясный замысел наконец начал обретать конкретные очертания.

Через две недели Алка знала каждый закуток операционной кассы на Бабушкинской. Болтушка Светка, старший кассир, вся в охах и ахах первой беременности, рассказала ей жизнь финансового очага за рамками инструкций. Второй кассир Лена уходит домой в пять вместо семи, с тихого попустительства начальства, она далеко живёт. Охранников двое, работают посменно. Первый — болванистого вида Вова, бывший десантник, целыми днями трындит с девками по служебному телефону. Второй — Пётр Николаевич, старый пень, дорабатывает стаж до пенсии, мимо него вагон с металлоломом провези, не шелохнётся. Давно бы уволили, но он дальний родственник самому предправления.

Камера над входной дверью не работает четвёртый месяц, хотя я несколько служебных записок написала, сказала Светка, в нашем банке такой бардак.

— У нас вообще все видеокамеры чудные. Их, наверное, при царе Горохе делали. Вместо фигуры контур, вместо лица — сплошной овал. Фиг поймёшь, кто вошёл, кто вышел.

— А если ограбление? — спросила Алка.

— Да какое здесь ограбление, — засмеялась Светка. — Бабушкинский рынок рядом, целыми днями народа тьма-тьмущая, да и милиции полно. Только идиот может решиться…

Ежедневно в оперкассе было десять-двенадцать миллионов рублей. К шести вечера с рынка сдавали выручку, это ещё миллионов пять, перед новогодними праздниками все семь. Инкассаторская машина из банка должна была приезжать в шесть пятнадцать, но обычно опаздывала — пробки, и деньги забирали около семи. Почти час в сейфе около полумиллиона долларов, и она, Алка, полная их хозяйка, не считая кого-то из дурачков охранников. Господи, полмиллиона долларов, и больше никаких проблем. Оставалось определиться с напарником.

Они вышли с Андреем из театра и решили прогуляться по пустынному в этот час Страстному бульвару.

— Странный спектакль, — сказала Алка. — «Шесть персонажей в поисках автора». Я, честно говоря, не очень поняла, что к чему. То ли люди, то ли куклы. Мне показалось, что они мечтают о кукловоде.

— Пиранделло, автор пьесы, писал в двадцатые годы двадцатого века, — сказал Андрей. — Это было время авангардизма и отрицания, что по сути одно и то же. И то же время показало, что это бег по замкнутому кругу: воинствующие атеисты перед смертью молили бога о пощаде, а закоренелые ботаники превращались в безжалостных палачей.

— То есть без кукловода никак? — сказала Алка. — Жаль, что он совсем не обращает на меня внимания.

— Это вопрос выбора. И, в конечном счёте, если ты не решишь сама, за тебя выберут другие.

— Ты был когда-нибудь на Золотом Кольце, Владимир, Суздаль? — спросила Алка.

— Нет, — сказал Андрей. — Я равнодушен к русской архитектуре. А это ты к чему спросила?

— На ноябрьские в банке небольшие каникулы, — сказала Алка. — Давай съездим, я хочу развеяться.

— Сейчас с деньгами не очень… — смутился Андрей. — Давай после Нового Года, я поднакоплю тогда.

— Я получила в банке премию, — сказала Алка. — Поехали. Приглашаю.

Андрей спал на спине. Вот и всё, думала Алка, почти не было больно и крови тоже почти не было. Всё произошло как-то незаметно, совсем не так, как должно было быть. Алка первый раз в жизни поймала себя на ощущении, что всё происходит не так, как ты себе это представляешь. Впрочем, а как она себе это представляла?

Они приехали в Суздаль под вечер, поужинали в ресторанчике, выпили немного вина. Небольшой зал ресторана был пуст, только у эстрады одинокий пожилой дядька неверным голосом пел в караоке: «Дрова в имилинаторе видны…»

Они поднялись в номер, Алка посмотрела в окно, голые березы в безнадёжности готовились к снегам и холодам. Андрей обнял её, повернул к себе и поцеловал в губы.

Алка аккуратно провела пальчиком по его плечу: только не обмани меня, я тебя очень прошу…

Андрей забормотал что-то во сне и повернулся на бок.

— Мне надо тебе кое-что рассказать, — сказала она за завтраком. И рассказала всё: про отца, про автодорожный институт, и про банк.

Андрей выслушал внимательно, не перебивая.

— И в качестве сухого остатка, — сказал он. — Ты решила стать графом Монте-Кристо. Я правильно уловил режиссёрскую задумку?

— Я просто не вижу другого выхода, — удивляясь собственному хладнокровию, сказала Алка. — Я могу, конечно, годами горбатиться на этот замечательный банк, и даже, наверное, сделаю неплохую карьеру, но в один миг меня выкинут как шавку, как в своё время моего отца. Или банк накроется медным тазом, я, во всяком случае, не удивлюсь. А эти деньги позволят жить, не интересуясь чьим-либо настроением.

— Ты в школе «Преступление и наказание» читала? — спросил Андрей.

— Я фильм смотрела, — сказала Алка. — Фильм мне понравился.

— Неважно, — сказал Андрей. — Подумай, легко ли тебе будет жить с пониманием, что ты совершила преступление.

— Невелико преступление — ограбить банк, — сказала Алка. — У этих не убудет.

— С этим согласен, — сказал Андрей. — Что легко приходит, должно легко и уходить. И как ты себе это представляешь? Я врываюсь в кассу с чулком на голове и базукой на плече, а ты с утомлённым видом залезаешь под тумбочку и медлишь нажать «тревожную кнопку», пока я распихиваю бабки по карманам. Водевиль, одним словом!

— Глупый ты! — сказала Алка. — Не возьмут тебя в театр постановщиком.

— А я и не претендую, — буркнул Андрей. — Там своих бестолочей хватает.

— Всё будет не так, — сказала Алка. — Скажи мне, какая сейчас самая популярная телепередача?

— Не знаю, — сказал Андрей. — Я телевизор редко смотрю. «Давай поженимся», наверное.

— Сейчас самая популярная передача — про экстрасенсов, — сказала Алка. — Девицы в нашем банке только про их чудеса и трещат.

— Ну, это девицы, — сказал Андрей. — А в банке, вообще-то, серьёзные люди работают. Ты предлагаешь кассу телепортировать?

— Нет, — сказала Алка. — Всё будет обыденно. Ты придёшь в кассу ровно в шесть, в пятницу, в это время людей никогда не бывает, там есть ещё нюансы, связанные с работой камер, в которых мне надо разобраться, как раз за наступающий месяц, я тебе выдам деньги, подожду примерно полчаса, потом позову охранника и сообщу, что приходил некий человек, который меня околдовал.

— Что? — сказал Андрей. — Околдовал? Бред какой-то.

— Да, — сказала Алка. — Бред. На это всё и рассчитано. Серьёзным, как ты их назвал, дяденькам в голову не придёт, что девятнадцатилетняя соплячка, которая без году неделю в банке, задумала и провернула такую авантюру.

— Тебя будут прессовать, — сказал Андрей. — Ты уверена, что выдержишь?

— Да, — сказала Алка. — Уверена. Кроме того, у меня нечего отобрать. Квартира на мать записана, ну выгонят меня из банка с позором, это, конечно, страшная трагедия, я даже поплачу напоследок.

— А что потом? — сказал Андрей.

— А потом надо будет уехать из Москвы, — сказала Алка. — Куда-нибудь, в Крым, например. Ненадолго, на полгода, пока всё окончательно утихнет. Потом я снова поступлю в автодорожный, я вообще-то про потом сильно не думала. Ты сам, конечно, решай, как тебе потом быть, — Алка застенчиво посмотрела на него. — Я тебе твою часть сразу отдам.

— Хорошо, я понял, — сказал Андрей. — Мне надо подумать. Ты побудь в номере или погуляй, если хочешь. Я пойду, найду интернет-кафе, мне нужно почитать информацию о твоём банке.

— Я буду ждать, — сказала Алка. — Ты приходи поскорее.

Алка лежала на кровати одетая и смотрела в потолок. Надо придумать для матери легенду, почему я вдруг собралась в Крым. Что-нибудь вроде того, что Андрею там предложили работу. Мама ведь захочет с ним познакомиться. Надо придумать отмазку, что потом, а сейчас надо срочно уезжать. Легко не получится, мать ведь тоже, наверняка, таскать будут. А отцу можно будет рассказать. Не сразу. Когда устроюсь в Крыму, позову его, он поймёт и поддержит. А вдруг Андрей не согласится? Алка подскочила на кровати. А вдруг он сейчас звонит в банк и пересказывает царице Тамар их разговор?

— Успокойся, дура, — сказала она вслух. — Во-первых, сегодня в банке выходной. Во-первых, это мой мужчина. Во-первых, это мой мужчина. Во-первых, это мой мужчина.

Она легла на кровать:

— Он не может меня предать.

Алка дремала, когда Андрей вернулся.

— Идея блестящая, но сырая, — сказал он. — Надо отрабатывать. У тебя есть ровно одна минута принять окончательное решение. Я пока схожу пописать.

— Командуйте, мой генерал! — сказала Алка.

Все три дня в Суздале они провели за разработкой своих действий. Алка нарисовала план помещения оперкассы, они расчертили его на маленькие квадратики и секунда за секундой, час за часом проходили будто в полной темноте.

— Операцию проведём двадцать третьего — двадцать четвертого декабря, — сказал Андрей. — Холодно, логично, что клиент пришёл в перчатках. Отпечатков пальцев не будет. Бороду я отращу, она у меня быстро растёт, приду в вязаной шапочке и куртке с высоким воротником, тоже нормально, зима на дворе. Так, камера над входной дверью не работает. А вдруг новую поставят? — спросил Андрей.

— Маловероятно, — сказала Алка. — Перед Новым Годом всем делать нечего, только нашей камерой заниматься.

— Допустим, — сказал Андрей. — Лучше в тот день, когда этот старый пентюх работает. Как его?..

— Пётр Николаевич, — сказала Алка. — Книгочей. Сколько раз видела, у него под столом книжка Акунина лежит, и всё время разные. Кто входит в кассу, почти не смотрит.

— Отлично, — сказал Андрей. — У Акунина как раз в середине декабря очередная белиберда выходит, везде рекламируют. Подаришь дяденьке за пару дней типа на Рождество. Чтобы он на монитор совсем внимания не обращал.

— А монитора у охранника нет, — сказала Алка. — Монитор стоит в дальней комнатке, где мы кушаем и переодеваемся.

— Чудеса да и только, — сказал Андрей. — А почему?

— Охранник у самого входа сидит, там места нет. Вообще-то должен быть второй охранник, который в дальней комнатке и должен находиться, но в банке экономят, наверное.

— Камеры слежения тоже допотопные, — сказал Андрей. — Если ты не ошиблась в названии, я посмотрел в интернете, их лет пятнадцать назад производили.

— Не ошиблась, — сказала Алка. — Рухлядь. Я сама много в раз в монитор смотрела, ничего не разглядишь.

— Итак, давай ещё раз по порядку, — сказал Андрей. — Вхожу в помещение, пентюх читает книгу, прохожу в кассу, открытой дверью создаю «мёртвую зону» для правой камеры, к левой камере стою вполоборота. Ты мне отдаёшь пачки только из пятитысячных купюр. Это сколько?

— Двадцать — двадцать пять пачек, как повезёт, — сказала Алка. — Я их приготовлю заранее.

— Я приду с плоской компьютерной сумкой, — сказал Андрей. — В глаза бросаться не будет. Теперь по времени. Даже с учётом того, что тебя околдовали, нужно время достать деньги из сейфа и передать мне в окошко.

— Минута-полторы…

— Нет, — сказал Андрей. — Подозрительно быстро. Пять-семь самый раз, иначе охранник заволнуется.

— Это будет самый напряжённый момент, — сказала Алка.

— Я буду улыбаться тебе, — сказал Андрей.

— А я тебе, — сказала Алка.

— Вернёмся в Москву, я куплю несколько телефонных симок у чурок на рынке, — сказал Андрей. — Они паспорт не требуют. По старым номерам больше созваниваться не будем. Встретимся несколько раз где-нибудь в людных местах, в музее, что ли, больно по-шпионски, правда.

— Давай в планетарии, — сказала Алка. — Там небо такое красивое, звёздное.

— Подходит, — сказал Андрей. — Я там, кстати, после реконструкции ещё не был.

— Где ты спрячешь деньги? — спросила Алка.

— Самый надёжный вариант — самый простой, — сказал Андрей. — В тот же день уеду в свой городок, спрячу в родительском доме. В предновогодние дни в областном центре небольшими порциями поменяю на валюту и первого января приеду за тобой. А потом в Крым, к морю.

— Лишь бы получилось, — вздохнула Алка.

— Самые страшные дни тебе предстоит пережить без меня, — сказал Андрей. — Ты даже позвонить не сможешь. Скорей всего, тебя будут прокачивать на полиграфе.

— Это что такое? — спросила Алка.

— Детектор лжи.

— Как в кино, — сказала Алка.

— Я не знаю, как там в кино, — сказал Андрей. — А в жизни штука довольно неприятная. По физиологическим реакциям организма смотрят, правду ты говоришь или врёшь.

— Я справлюсь! — сказала Алка.

— Я не очень понимаю, на чём основывается такая уверенность, — сказал Андрей. — Поэтому подготовлю и передам тебе ссылки на всю литературу, которая есть на эту тему в интернете. Будешь по вечерам образовываться.

— Я когда увидела отца возле метро с этой дебильной рекламой, — сказала Алка. — Когда на него эта грязная тётка орала как последняя блядь, я, знаешь, вмиг повзрослела. Я им этого никогда не прощу.

— Прости, я не хотел тебе сделать больно, — сказал Андрей. — По большому счёту, ты должна помнить одно. Ты можешь сознаться в чём угодно, даже в том, что ты это придумала. Но ты ни при каких обстоятельствах не должна назвать сообщника. Нет сообщника, нет состава преступления. Ты никаких денег из кассы не выносила. Фантазия напуганной взбалмошной девчонки, и не более того.

— Пытать же они меня не будут? — сказала Алка.

— Пытать не будут, — сказал Андрей. — Не рискнут. Поверь, эта сумма, эти несчастные полмиллиона долларов для банка — комариный укус. Давай спать, родная, завтра едем в Москву.

Декабрь наступил снежный, ледяной, градусник шкалило под тридцать. Алка замерзала как цуцик, пока добегала до метро. Их план постепенно приобретал плоть и кровь, и в какой-то момент стал казаться почти свершившимся фактом. Из литературы, подобранной Андреем, Алке больше всего понравилась, правда, не совсем по теме, книжка про революционера Камо, который в царской тюрьме так успешно симулировал сумасшествие, что его выпустили на свободу. «Вот мне бы так!» — завистливо думала Алка.

В субботу, десятого декабря они встретились, как условились, в планетарии.

— Я на днях по вызову был в одной меняльной конторе, — сказал Андрей. — Электрику чинил. А потом с хозяйственником посидели, водочки выпили. Он любопытные вещи рассказал. Оказывается, к каждой видеокамере провод своего цвета, чтобы быстрее можно было поменять, если сломалась. К камерам возле окошка кассира традиционно чёрного и красного цвета. Где у вас в кассе распределительный щиток, никогда внимания не обращала?

— Что-то такое в туалете на стене висит, — сказала Алка. — Я посмотрю в понедельник.

— Если удастся хотя бы одну камеру вырубить, вообще подарок судьбы, — сказал Андрей. — Я подумаю, как это сделать, а ты изучи внимательно щиток. Обычно замок сломан.

— Ладно, — сказала Алка. — Андрей, тут такое дело…

— Что случилось? — сказал Андрей.

— Надеюсь, что ничего не случилось, — нервно сказала Алка. — Я просто отцу не могу неделю дозвониться. Сначала никто не отвечал, а потом телефон стал недоступен. Наверное, разрядился.

— Может, он уехал куда-нибудь, — сказал Андрей. — А телефон новый купил.

— Он бы мне позвонил, — сказала Алка. — Не похоже это на папу. Честно говоря, я себе места не нахожу.

— Он где живёт? — спросил Андрей.

— В Кузьминках.

— Поехали, — сказал Андрей.

— Правда?

— Поехали. Заодно познакомимся, — Андрей улыбнулся ей. — Не надо впадать в панику раньше времени.

Удар, ещё один косой удар в дверь. Крепкая, зараза, растормошенный ими дворник хмуро посмотрел на топор, молодежь, может милицию всё-таки вызвать?

— Не надо милицию, — сказал Андрей. — Вам же паспорт показали, это его дочь.

Удар, ещё удар, щелчок, снова щелчок, странный предмет, похожий на кислородную маску. Не изображай из себя дурочку, не надо срывать датчики. Говори, как ты это придумала.

Я ничего не придумывала. Я сидела на своём месте, а он вошёл, и больше я ничего не помню. Главное, это ровно дышать и смотреть в глаза, стараясь не мигать.

Давай-ка поднажмём, хлопец, сказал дворник, сейчас должна открыться.

Говори, кто твой сообщник, мы и так всё знаем, нам просто надо уточнить имя. Ровно дышать, на раз-два-три вдох, на раз-два-три выдох. Я не понимаю вас…

Я же говорил, милицию надо вызвать, сказал дворник, и водку не успел выпить, дворник взял со стола бутылку, хорошая водка, дорогая, не первый день, видать, на полу лежит.

Поставьте на место, вдруг завизжала Алка, не ваше. Говори, какие у него были глаза. Глаза были чёрные, а внутри голубые, а там зелёные. Не изображай из себя чокнутую, говори, как его зовут, где живёт. Дышать, дышать, я не понимаю, о чём вы?

Пусть пока сидит на кухне, в комнату не заходит, голос из прихожей, во всяком случае, до приезда милиции. Ты куришь? А то я свои на станции забыл.

— Нет, — сказал Андрей. — Инфаркт?

— Вскрытие, как говорится, покажет. Но судя по симптомам, да. Так бывает, выпил человек тридцать грамм, и пламенный мотор приказал долго жить. Всем окружающим. Опасный возраст, когда около пятидесяти.

Ты ломаешь свою жизнь. Тебе дадут десять лет, ты уедешь подметать тайгу в девятнадцать, а выйдешь дряхлой старухой в тридцать. Он тебя не дождётся. Я не знаю, что вы хотите от меня, оставьте меня в покое.

Узкие, сжатые губы матери. Комки мёрзлой земли. Господи, как же холодно на этом свете.

Что скажете?

Ничего утешительного. Давление пляшет как бешеное, но если, как вы говорите, она десять дней назад похоронила отца, это ничего не означает. Считайте, что все наши тесты насмарку.

В воскресенье, восемнадцатого декабря, они встретились в планетарии.

— Давай отменим, — сказал Андрей.

— Нет, — сказала Алка.

— Вечером в день похорон я пришёл к могиле твоего отца и положил цветы.

— Спасибо, — сказала Алка.

— Я люблю тебя, — сказал Андрей.

— Всё будет хорошо, — сказала Алка. — Не волнуйся.

Двадцать шестого декабря в 17.45 она пересчитала деньги в сейфе. Пятитысячными купюрами было четырнадцать с половиной миллионов. Чуть-чуть не хватило до полмиллиона, подумала Алка. В 17.55 она зашла в туалет, открыла щиток и из-за всей силы ударила английской булавкой в красный проводок. Одной камерой меньше. В 18.05 она поменяла симку в телефоне и отправила эсмэску: «Говорит и показывает!» («Всё по плану»). Через минуту пришёл ответ: «Целует, будто наказывает!» («Я подхожу»). В 18.25 она вытащила симку из телефона, сходила туалет, спустила симку в унитаз, вернулась на место, набрала по внутренней связи охранника и сдавленным голосом сказала: «Пётр Николаевич, нас ограбили…»

* * *

В кабинете предправления заседал военный совет.

— Ну и что ваша протеже, Тамара Павловна? — нервно постукивая карандашом по столу, спросил председатель. — Всё та же песня?

— Да, — мрачно сказала царица. — Сидит третьи сутки зарёванная и талдычит как заведённая: меня околдовали, меня околдовали…

— На детекторе лжи проверили? — спросил председатель.

— Проверили, — ещё больше помрачнела царица. — Чиста как ангел.

— Понятно! — сказал председатель и повернулся к начальнику юруправления. — Может быть, обратиться в институт Сербского? Там, я слышал, весьма эффективные методы. Что вы думаете, Инна?

— Только по судебному направлению, — сказала юристка. — Иначе — противозаконно.

— Замечательно! — сказал председатель. — А что это за тёмная история с её отцом? А, Анатолий Николаевич, опять прошляпили?

Начальник службы безопасности проглотил колкость как должное.

— Когда принимали на работу, в операционном зале была катастрофическая нехватка персонала. Фамилия Скрынникова вполне распространённая, нам и в голову не пришло. Виноваты, конечно. На её покойном отце перед увольнением висел потребительский кредит, пришлось поднажать, чтобы вернул. Ещё внесли в «чёрный список» по межбанковскому соглашению. Но это обычная практика. А её назначение старшим кассиром Тамара Павловна с нами не согласовывала.

Царица блеснула чёрным глазом и холодно произнесла:

— Я не обязана этого делать!

— Лицо выносившего деньги удалось идентифицировать? — спросил председатель.

— Мы работаем над этим вопросом, — удручённо сказал начальник службы безопасности. — Качество изображения, к сожаленью, очень плохое. Одна из двух камер, расположенных у окна кассира, почему-то в момент ограбления не работала.

— Я неоднократно ставила на правлении вопрос о неудовлетворительном техническом оснащении операционных касс, — сказала Тамара Павловна. — И перед Вами, Тигран Хачатурович, лично тоже.

— Я помню, — отмахнулся председатель. — Какая милая картинка вырисовывается! Отца укокошили, дочь пытаемся в психушку отправить. В прессу просочится, нас с дерьмом перемешают. Ещё эта ближневосточная заваруха…

— Ещё скажите, что мы Христа распяли, — сказал первый зам. — Давайте без крайностей.

— Христа, дорогой Арам, распяли евреи, — сказал председатель. — А мы с вами, слава богу, ливанские армяне, но от этого не легче. Ну, не верю я. Девчушке едва девятнадцать лет исполнилось, она мужского члена толком-то не видела…

— Тигран Хачатурович! — возмущённо сказала царица.

— Извините, Тамара Павловна! Ситуация спровоцировала. В любом случае, должен быть кто-то, кто это всё придумал и в чьих безжалостных руках эта девчушка как кукла. С её матерью беседовали?

— Я лично разговаривала, — сказала Тамара Павловна. — Весьма скандальная особа. Сказала, что если с дочерью что-то случится, она обратится в газеты.

— Вот и я о том же, — сказал председатель. — Действовать предельно аккуратно. И искать этого кукловода.

— Найдём! — ответственно сказал главный безопасник. — На днях получаем добро на прослушивание телефонных разговоров. Наружка установлена круглосуточная.

— Только не из наших, — сказал председатель. — Наймите со стороны. Засмеют, банк за операционисткой гоняется. Придумайте что-нибудь, блудная дочь хороших знакомых и прочее в том же духе.

— Сделаем! — сказал главный безопасник.

— Хорошо. Держите меня в курсе, Анатолий Николаевич. Теперь о главном. Пятого января прилетает Тэдди (Тэдди был крупный ливанский землевладелец, главный акционер банка). Как будем объясняться, уважаемые коллеги? — председатель обвёл заседание вопросительным взглядом.

— Есть такая рабочая версия, — осторожно произнесла царица. — У нас по результатам года неплохая прибыль. Сумма потери, конечно, неприятная, но не критичная. Можно расписать на непредвиденные расходы.

— Так, уже теплее, — сказал председатель. — Показатели по ликвидности не полетят?

— Я сделала предварительные расчёты, — так же осторожно продолжила Тамара Павловна. — Думаю, что всё будет в порядке.

— Хорошо! — согласился председатель. — Вместе с главбухом распределите по кварталам, чтобы не так бросалось в глаза. Невольные свидетели этой истории, я имею в виду инкассаторов и охранника в кассе, должны забыть о происшедшем как о страшном сне. Вы поняли меня, Анатолий Николаевич?

— Уже забыли, — сказал безопасник. — На этот счёт не беспокойтесь, Тигран Хачатурович.

— В банке провести тотальную проверку сотрудников, — приказал председатель. — Раскопать подноготную каждого и каждой. При малейшем подозрении увольнять, не взирая ни на какие заслуги. А девчонки этой чтобы духа здесь больше не было…

* * *

Утром тридцатого Алла долго и лениво нежилась в постели. «Господи, неужели я это сделала?!» — думала она. Все события декабря, смерть отца, похороны, происшествие в банке, она именно так решила для себя это называть — происшествие, её мытарства в службе безопасности, казались уже далёким вчерашним днем: «В Крыму первым делом купим машину, неброскую и юркую, «Suzuki», например. Будем разъезжать и смотреть все эти Алушты и Балаклавы. Жалко, в это время купаться нельзя».

Она решила сказать матери про Андрея и отъезд в Крым в новогоднюю ночь. Так лучше, подумала Алка, конечно, для матери будет неожиданно, может быть, даже обидно, но так всё равно лучше, меньше разговоров и причитаний, а обида, если она и будет, со временем пройдёт.

— Вставай, тетеря! — позвала мать из кухни. — Я блинчики с абрикосовым вареньем испекла.

— Я прогуляюсь, — сказала Алка после завтрака.

— Пойди, — ответила мать. — Мороз вроде спал. Посмотри почту в ящике.

Алка оделась, спустилась по лестнице на первый этаж, возле почтового ящика лампочка как обычно не горела, она наощупь вытащила стопку газет и вышла на улицу. Яркое зимнее солнце ослепило её. «Надо было чёрные очки взять», — подумала Алка и встряхнула газетную стопку. На снег упала открытка с новогодним поздравлением. «Интересно, кто это?» — подумала Алка. На открытке улыбающийся Санта-Клаус в синем тулупе и с красным мешком за спиной показывал рукой дорогу северному олешке.

«Здравствуй, Алка! — прочитала Алка. — В первых строках хочу поблагодарить тебя за тот бесценный подарок, который ты мне сделала. Я уже почти потерял всякую надежду побывать и в Африке, и в Америке, и в Австралии, а тут мешок с сюрпризами от тебя. Спасибо тебе огромное!

Чтобы тебе было чем украсить новогоднюю елку, посылаю тебе скромный денежный перевод по Western Union: сумма 150.000 рублей, код перевода 15346783. Не грусти и кушай леденцы.

Санта-Клаус.

P. S. Возможно, тебе будет интересно знать, почему я так поступил. Всё очень просто. В театре есть только один человек, который всегда помнит, что всё это, все эти страсти-мордасти, полёты во сне и наяву и иные прелести высокого искусства на самом деле — понарошку. Этот человек — режиссёр, и поэтому он главный. Надеюсь, что мы никогда не увидимся».

Алка села на сугроб. Проходившая мимо пожилая женщина посмотрела на неё и сердито сказала: «Молодая девка, а уже нажралась с утра! Стыдоба!»

Наконец ей стало холодно. Алка поднялась и бесцельно побрела по улице. Возле метро было отделение Сбербанка. Алка вошла в помещение и спросила:

— У вас по Western Union деньги можно получить?

— Можно, — сказала операционистка. — Паспорт с собой?

— Паспорт? — вяло переспросила Алка. — Не знаю.

— Без паспорта не выдаем, — нетерпеливо сказала операционистка. — Ну, так что, девушка?

Алка открыла сумочку и достала паспорт:

— Вот, возьмите.

Получив деньги, она зашла в бар напротив и заказала кофе и сто пятьдесят грамм водки.

— Вам восемнадцать есть? — спросил мальчишка официант.

— Есть, — сказала Алка и снова показала паспорт.

— Я это… — сказал официант. — Я через час заканчиваю. Может, отдохнём вместе?

— Обязательно, — сказала Алка. — Вот только пописаю, а потом сразу начнём отдыхать.

Официант молча развернулся и пошёл выполнять заказ.

Она выпила стопку водки, сделала маленький глоточек кофе. На широком экране телевизора, висевшем в углу бара, веселые гномики бодро дразнили лупоглазую Снегурочку. Алка открыла сумочку, там лежали три аккуратные пачки по пятьдесят тысяч рублей в каждой. Она допила водку, рассчиталась, вышла из бара, поймала проезжавшее такси и плюхнулась на переднее сиденье.

— Куда едем? — спросил таксист.

— В Крым, — сказала Алка.

— Так давай сразу на Мальдивы, — сказал таксист. — Чего мелочиться. Выходи-ка ты, красавица, по добру, по здорову!

— Послушай, дядя! — Алка резко повернулась к нему и достала из сумочки пачку купюр. — Здесь пятьдесят тысяч. Вопросы есть?

— Да я не против, — сказал таксист. — Жене по дороге позвоню, скажу, что буду завтра поздно вечером.

— Давай, звони, — сказала Алка.

Когда они выехали на широкую пустынную трассу, ведущую на юг, таксист спросил: «А чего в Крым? Родственники там, что ли?»

— Я никогда не видела моря! — сказала Алка и подумала, что где-то читала эту фразу.

— На самолёте быстрее, — сказал таксист.

— Я не тороплюсь, — сказала Алка. — У тебя подвеска стучит, не потеряй по ходу движения.

— Машина старенькая, — сказал таксист. — Замаялся чинить.

— Ты вот что, — сказала Алка. — Как к морю приедем, ты меня разбуди. А я посплю.

— Ещё переправа будет, — сказал таксист.

— Тогда на переправе, — сказала Алка совсем сонным голосом.

Постовой на трассе проводил взглядом быстро удалявшийся тёмно-синий «Chevrolet» и потёр нос заиндевевшей перчаткой: «Везёт же некоторым. К морю люди едут. А мне тут под Новый Год в самую холодрыгу корячиться. Эх, нет в жизни счастья!..»

ДРУГОЕ «Я» СЕРАФИМЫ ГЛУХМАН

Сегодня Серафиме исполнилось тридцать. Она хотела, как всегда в торжественных случаях, сочинить непотребный стишок, но ничего кроме: сижу я сука на пляжу в одном, блядь, неглижу, на ум не пришло, тем более что Серафима где-то уже это слышала.

Проклятая Джомания. Серафима потянулась и посмотрела на будильник. Семь утра. Ёбанный насос, как говаривал герой великой войны маршал Конев, выходной день, а всё равно в семь утра проснулась. Хуесосия, лярваландия, бисова холера. Конскую золупу им на голову натянуть, вонючим лесбиянам. Эх, вдохнуть, просраться и сдохнуть среди фашистов-онанистов.

Серафима Глухман, единственная дочь папы проктолога и мамы сурдолога, имевших солидную медицинскую практику в Дюссельдорфе, к которым приезжали пациенты не только из Германии, которые с умилением музицировали зимними вечерами и всегда откликались на благотворительные акции общины, Серафима Глухман, педагог по образованию и старший редактор дамского поэтического журнала, материлась как последний сапожник, как ломовой извозчик, как торговка с хохляцкого базара, как портовая шлюха, у которой украли ночной заработок. Слава богу, не на людях.

Иносранщина! Серафима добила свою новую родину и пошла варить кофе. Родина, впрочем, была не такая уж новая. Ровно десять лет назад её родители, благодаря активному содействию еврейской общины, переехали на постоянное место жительства в Германию. Серафиму, пятикурсницу московского педа, выдернули из привычной жизни, погрузили в самолёт вместе с самым дорогим домашним скарбом и вот она — земля, расчерченная по линеечке, мудовые парки, где белки скачут по пронумерованным деревьям с биркой на шее.

Первые несколько месяцев было, конечно, классно. Семья поселилась сначала в Мюнцере — не город, а сплошной шопинг-центр. И шмотки не китайское барахло, а исключительно фирма. Община выделила родителям достойную ссуду на то время, пока они пересдавали свои медицинские дипломы, Серафима с утра до вечера шаталась по магазинам, наконец-то упаковав свою несуразную фигуру так, что после пятой бутылки водки она могла показаться вполне симпатичной. Но где же вы в наше время найдёте мужчину, который после пятой бутылки будет в состоянии делать что-нибудь ещё, кроме поиска Ихтиандра?

Увы, Серафима была страшна как атомная смерть. Но ужасно было не это. Ужасно было то, что Серафима не испытывала никаких иллюзий на тот предмет, что строгая диета или услуги дорогих косметологов, брендовая одежда и дорогой парфюм и даже острый природный ум в состоянии исправить это незавидное положение. В человеке всё должно быть красиво: и тело, и душа, и одежда. Ну, спасибо, Вам, Антон Павлович, вы даже не догадываетесь, как удружили этой подсказкой мужичкам всего света. Не вышла рожей и фигурой, пизда настя, иди — гуляй лесом.

Одна пидоросня кругом. Серафима отхлебнула говённого кофе и закурила. Всё за здоровый образ жизни борются — кофе без кофеина, мясо без холестерина, но зато пиво жрут литрами и пердят как швайны, в автобусе не продохнёшь. Вконец охуели, пачка паршивого «Житана» четыре евро стоит. Старина Хэм, был бы жив, ёбнул бы сейчас виски и пошел из пулемета бундестаг на части пилить. Серафима с нежностью посмотрела на литографию Хемингуэя, которую привезла из Москвы. Вот это был мужчина!

Институт пришлось заканчивать заочно, да и это, собственно, делалось уже по инерции. Её российский диплом преподавателя русского языка и литературы был в Германии на хер никому не нужен.

Серафима, любопытства ради, поездила на курсы искусствоведов в Ганновере, но, боже, какие же тупые там были лекции. Энди Уорхол главный художник человечества, Паоло Коэльо соответственно главный писатель, всем следует вести себя толерантно и политкорректно, и совсем скоро жиды перестанут пиздошить арабов и дружно запиликают на скрипочках, а все негры, переквалифицировавшись в афроамериканцев, бодро побегут спасать сибирских слоников.

На этих курсах её однажды достали до печенок. Лекции исправно посещал один американский шибзик, ломано и непонятно для чего говоривший с ней по-русски. Он был немного похож на Вуди Аллена, чем поначалу снискал симпатию у Серафимы. Но как же обманчиво первое впечатление. Этот придурок, оказывается, писал научное сочинение о преемственности традиций Федора Михайловича Достоевского в постижении «загадочной русской души» в современном русском искусстве. «Надо же, — подумала Серафима. — Полгода, наверное, эту фразу заучивал».

— Хорошо, — сказала Серафима. — Преемственность есть. И традиция порой встречается. И некоторые даже помнят, кто такой Достоевский.

Шибзик стоял напротив неё и улыбался до боли знакомой улыбкой Евгения Петросяна. «Да! — подумала Серафима. — Дурак, вне всякого сомнения, явление наднациональное».

На следующий день она дала ему послушать песню «Агаты Кристи» «Четыре слова про любовь». Потом на всякий случай перевела: «Четыре слова о любви и я умру: я не люблю тебя, тебя я не люблю!»

Серафима смотрела в рыбьи глаза шибзика и думала о том, что этому пиплу, не представляющему жизнь без апельсинового сока на завтрак, стопудового гамбургера на обед и искренне верующего, что, в случае чего, команда Билла Гейтса, натянув на жопу звёздно-полосатые трусы, обязательно спасет мир лёгким нажатием компьютерных клавиш, никогда не понять всего трагизма вселенной человека, вместившегося в эти четыре банальных слова о любви: я не люблю тебя, тебя я не люблю!

— Вы знаете, Питер, — мягко сказала Серафима. — Я советую не мучиться с этой темой.

— Почему? — спросил шибзик. — Из-за того, что я плохо знаю русский?

— Дело не в этом, — сказала Серафима. — Просто один ваш соотечественник закрыл этот вопрос раз и навсегда.

— И кто же это? — недоверчиво спросил Питер и приготовил блокнот и ручку. — Подскажите, Серафима.

— Чарльз Буковски, — сказала она. — Своей бессмертной фразой: если бы у меня был новенький авто и клёвые тёлки, ебал я в рот все разговоры о социальной несправедливости.

Больше Серафима на эти курсы не приезжала. Тем не менее, ей уже исполнился двадцать один год, полное совершеннолетие, пора было устраиваться в жизни. Любимая мамочка Роза, легко превратившаяся в Дюссельдорфе из Михайловны в Моисеевну, всё чаще твердила, что их медицинскому кабинету позарез требуется администратор, хозяйственник, бухгалтер, дама на рецепшен, в общем, человек, который будет нести на своих плечах бремя немецкой бюрократии, и всё это, в порядке экономии, в одном лице. А в целях сохранности семейного бюджета лучшего человека, чем родная дочь, и представить невозможно. Фантастические идеи типа замужества не рассматривались.

Но только не это, думала Серафима. Она уже совершила в жизни катастрофическую ошибку, уехав с родителями в тихую, сытую, насквозь провонявшую мещанством Германию, поэтому представить дальнейшую жизнь среди склянок с мочой, клистирных трубок и причитаний несостоявшихся арийцев, было просто невыносимо. Сбежать из семьи позволил, как обычно, случай. Точнее, два события.

Первое лежало в области сексуального вожделения. В Москве свои скромные эротические потребности Серафима удовлетворяла легко и просто, повадившись с семнадцати лет посещать общежитие студентов института имени Патриса Лумумбы. Черномазые, а пуще них, вьетнамцы были прекрасными любовниками, для них обладание белой женщиной было вопросом статуса, а как она выглядит это уже вопрос сто пятьдесят шестой. Серафима же, закрыв глаза, как девушка начитанная, представляла, что её раздирает своим жезлом сам сэр Джон Гордон Байрон, а иногда крепкой красный козак Семён Михайлович Буденный.

В деревенском предместье Дюссельдорфа с байронами и красными козаками был голяк. Фаллоимитатор штука, конечно, любопытная, и насадок много разных, но… Кошечку, что ли, завести, всерьёз подумывала Серафима.

Она делала покупки в овощной лавке, когда намётанный глаз выхватил в пространстве готической архитектуры родные узкоглазые лица. Их было человек семь, они шли по ратушной площади, озираясь, будто их только вчера вывезли из джунглей.

— У нас нашествие Чингис-хана? — спросила она продавца.

— На строительство нового торгового центра привезли бригаду камбоджийцев, — сказал тот. — Чистые обезьяны.

Наступили две недели блаженства, которое на третью неделю закончилось резкой и неприятной беседой с папой Лазарем, по счастью сохранившим изначальное отчество, Абрамовичем.

— Дочь моя, — сказал Лазарь Абрамович. — Это Германия, здесь чёткие и незыблемые правила, которые мы, как чужаки, обязаны соблюдать даже тщательнее, чем немцы. Достаточно было только слуха, а несколько пациентов отказались у меня лечиться.

Серафима молчала.

— Я понимаю тебя как врач, — сказал отец. — Более того, я понимаю тебя как мужчина. Но в чужой монастырь со своим уставом не лезут, ты помнишь эту поговорку? И, в конце концов, мы же евреи!

Всё-таки бывают в жизни удачные совпадения. Второе событие произошло как раз в тот день, когда происходил неприятный разговор с родителями. Серафима несколько месяцев рассылала по разным фирмам, фондам, музеям, библиотекам, школам и прочим организациям, хоть как-то связанным с культурой, предложение о трудоустройстве. И именно в этот день ей ответил некий Самсон Тихой, написавший, что он открыл в Магдебурге русскоязычный поэтический журнал и ищет квалифицированного редактора. Зарплата предлагалась по немецким меркам нищенская, но что может быть дороже свободы.

— Это же восточная Германия, — недовольно сказала мама Роза Моисеевна. — Там ещё столько советских следов…

— Ничего, мне не привыкать, — решительно сказала Серафима. — Я поеду.

— Наверное, ты права, — сказал Лазарь Абрамович. — Пора начинать самостоятельную жизнь. Первое время буду посылать тебе двести евро в месяц, а дальше, я надеюсь, всё наладится.

Cерафима доела овсяные хлопья, допила витаминный коктейль и засела, не взирая на праздник, за работу.

Журнал был завален корреспонденцией. Складывалось впечатление, что графоманы всего постсоветского пространства озадачились великой целью опубликовать свои нетленные творения в их несчастном поэтическом ежемесячнике, в общем-то, рассчитанном на скромную аудиторию постаревших шлюх славянского происхождения, удачно повыходивших замуж за местных аборигенов и расселившихся в немалом количестве на территории объединенной Германии. Каждый божий день на почтовый ящик её компьютера приходило примерно двести сообщений, наполненных поэтическими строчками, и всю эту галиматью Серафима обязана была читать. «Но это же невозможно, — только и цокал языком единственный немец в их редакции, компьютерщик Брего, у которого Серафима однажды в рождественскую вечеринку с превеликим удовольствием отсосала. — В России никто не работает. Все только стишки крапают». Он ставил новую изощрённую антивирусную программу взамен прежней, не выдержавшей атаки неизвестных гениев: «Серафима, ты просто образец терпения».

— Да, — хмуро ответила Серафима, подумав о том, что ведь этот козел, хоть и был пьян и минет явно пришёлся ему по душе, в ту рождественскую вечеринку ехать к ней на квартиру отказался наотрез.

Чтобы не свихнуться от этой ежедневно надвигающейся на неё лавины, Серафима быстро придумала развлечение. Она проглядывала тексты, отбирала некоторые, слегка корректировала и присваивала названия, которые, с её точки зрения, придавали виршам глубину и осмысленность, дотоле неведомую автору. Наиболее интересные варианты она помещала в папочку «Избранное».

Итак, кто у нас сегодня… Ага! Девушка из Мордовии пятидесяти семи лет, преподаватель университета, надо же, подумала Серафима, там и университет есть, а я считала, что только тюрьмы, «…во мне недавно открылся поэтический дар…», не переживай, милая, прокомментировала Серафима, это следствие климакса, бывает и хуже, «я, конечно, не смею надеяться, но мне кажется…»

— Сейчас, родная, будет хорошо! — сказала Серафима и ловко обработала стих. Извольте, Серафима Лазаревна, вашему вниманию предлагается «Песнь о сифилисе»:

С утра капель, потом позёмка.

Уж целый месяц моросит.

И срочно надо бы таблеток,

Но денег нету ни шиша.

Эбена мать, и всё былое

покрылось мраком в тот же час.

Друзья мои, подкиньте бабок,

А то не встанет крантик мой.

Серафима затянулась «Житаном». А я ведь в журнале работаю почти десять лет…

Графоманы в тираж почти никогда не шли. Хотя среди них попадались неплохие стихотворцы, в жанре стёба, конечно. Господи, как же им не надоело. Живут из века в век в нищете и убогости, и всё хохочут как умалишённые над собой и над миром. Нашей аудитории это чуждо, уверенно говорил Самсон Тихой, совладелец журнала. Подумайте сами, наши читательницы так в своей жизни настебались и такого могут рассказать про грязную реальность, что поэтам и не снилось. Только зрелая, проверенная десятилетиями лирика, вот наш девиз.

Самсон, несмотря на многообещающее имя, субтильный западенец родом даже не из Львова, а из какого-то конкретного захолустья, являлся, однако, блестящим знатоком русской поэзии. Мёртвым поэтам было трудно качать авторские права, да и Самсон вполне резонно полагал, что на том свете гонорар неактуален. На такую же мелочь, что стихи Цветаевой, опубликованные в январском номере, повторялись в июльском, а Пастернак, Фет и Игорь Северянин беззастенчиво оккупировали журнальные страницы, их прекраснодушные читательницы, так скучающие по высоким чувствам, просто не обращали внимания. Так что журнал имел пристойный коммерческий успех, а Серафима честно работала в нём фильтром на пути современной литературы.

Серафима взглянула на папочку «Избранное». Напечатать бы, например, под псевдонимом Сидор Золупкин. Вот вопёж поднялся бы на всём пространстве от Балтийского моря до предгорий баварских Альп. Хотя однажды, на второй или третий год работы в журнале, Серафима почти уговорила Самсона, которого за глаза называла Педрила Мученик, опубликовать совершенно невероятную фразу, присланную анонимным приколистом из Алма-Аты или из Якутска, Серафима уже не помнила, из какого города именно:

Раз Онегин невзначай сунул хуй в английский чай.

Сразу стало всё по новой: хуй — английским, чай — хуёвым!

— Напишем в предисловии, что это случайно обнаруженная фраза Даниила Хармса, — убеждала она Педрилу. — Мол, двадцатые годы, революционная романтика, свободная любовь в духе Коллонтай и так далее. А то от этой «свеча горела на столе…» уже зубы сводит. Тётки в восторге будут, клянусь!

— Да как-то, блин, боязно, — отнекивался Самсон. — Не наш формат…

— Самсон! Будь ты хоть раз в жизни мужчиной, — безжалостно сказала Серафима. — У меня в октябре день рождения, вот и поставь в октябрьский номер. Или увеличивай мне зарплату, а то уволюсь.

— Без ножа режешь, — сказал Педрила. — Ладно, рискнём.

«Пойду-ка, пожалуй, прогуляюсь, — решила Серафима. — Дождя вроде нет».

К сожаленью, историю взаимоотношений Онегина и английского чая их читательницы так и не узнали. Фрау Марта, дражайшая супруга Педрилы, которая была старше мужа всего на каких-то двадцать четыре года и на деньги которой, собственно, содержался журнал, вычеркнула крамольную фразу из гранок, а Самсон в течении недели отгребал таких пиздюлей, что ужаснулись бы и узники Дахау.

Фрау Марта была злым гением их небольшого редакционного коллектива. Кадровая сотрудница «штази», удачно поторговавшая оружием, пока честные немцы с обеих сторон ломали Берлинскую стену, по-своему искренне любила и мужа и изящную словесность. Она полагала, что век русской поэзии закончился примерно на Окуджаве и Бродском, и, пожалуй, ещё немножко Белла Ахмадулина и взбалмошный в молодости Евтушенко. Самсон с женой не спорил. Чего тут спорить. Русским языком фрау Марта владела безупречно, сказывался длительный опыт борьбы за мир во всём мире, и запретную его часть, так любимую Серафимой, тоже знала отменно. Мужа Педрилой она как раз сгоряча и назвала, а Серафима просто запомнила.

Она приезжала в редакцию по четвергам, её маленькие чёрные глазки буравчиком пронизывали сотрудников, слов больше не требовалось, на рабочих местах царил образцовый порядок, в головах ровные шеренги нужных мыслей, она запиралась в кабинете Самсона с хозяйственницей Нонкой Изольдовой, сорокалетней бывшей певичкой из калининградского кафешантана, залетевшей в своё время от немецкого моряка, в связи с чем сумевшей перебраться в Германию и теперь воспитывавшей своего придурка в одиночестве, поскольку моряк где-то сгинул, и выматывала Нонке душу подсчётами израсходованной туалетной бумаги и выпитой из кулера воды. В редакционной комнате меж тем стояла могильная тишина, иногда нарушаемая жалкими вздохами Нонки.

«Ебут её там, что ли?!» — злорадно думала Серафима.

Наконец фрау Марта возвращалась к народу и милостиво разрешала Самсону: «Выплати жалованье». Зарплату в их журнале платили еженедельно, что сильно украшало её копеечный размер.

Серафима, не торопясь, шла по пустынному в рабочий полдень центру Магдебурга. Красивый город, особенно после десяти вечера, тевтоны выключают свет и ложатся спать, гулять среди погруженных в темноту готических зданий одно наслаждение.

Еженедельные финансовые инъекции очень помогли правильно построить бюджет, и эти десять лет Серафима сумела прожить, почти не прибегая к помощи родителей. А случавшиеся порой заказы на перевод технической документации были как манна небесная. Серафима раз в два года могла позволить себе съездить на море. Скромно, в Румынию, но и в этом были свои плюсы: работяги молдаване после бутылочки другой местной ракии с удовольствием мяли её телеса.

«Говорят, Албания открылась для туристов, — подумала Серафима. — Там вроде тоже море. А этим чучмекам вообще похуй кого драть, лишь бы шевелилась».

— Сима, Сима, Серафима! — раздался высокий пронзительный голос. — Плывёшь как уточка по просторам фатерлянда и старых знакомых не замечаешь.

— Боже мой, Ира! — воскликнула Серафима. — Сто лет тебя не видела! Что ты здесь делаешь?

— Я здесь, между прочим, по издательским делам, — невысокая, чуть полноватая брюнетка в обтягивающем кожаном костюме подошла к ней. — Здравствуй, дорогая! Как я рада тебя видеть.

Они расцеловались.

— Пойдём, — сказала Серафима. — Тут недалеко есть симпатичное кафе. Всё мне расскажешь.

Ирка Гусарова, однокурсница Серафимы и першая наперсница в посещениях вьетнамского общежития по кличке Ира Пединститут, имела в годы обучения репутацию конченной пробляди и репутация эта была вполне заслуженной. Получив диплом, Ира, ничтоже сумняшеся, продолжила поиск сексуальных приключений, в результате чего была застукана директором школы в физической лаборатории распятой между двумя десятиклассниками, один из которых натягивал любимую учительницу в зад, а второму она с восторгом исполняла «французский поцелуй». В глазах директора на долю секунды мелькнуло сожаление, что он не может присоединиться к акробатической группе, так, во всяком случае, показалось Ире, но педагогический опыт и высокие моральные устои возобладали и Иру с треском уволили.

— Я помыкалась без работы, — сказала Ира. — Потом с годик пожила на содержании у одного татарина, но уж больно ревнив был, сморчок хренов, да и жадноват. И когда я пациента с себя сбросила, мне пришла в голову простая и гениальная мысль как зарабатывать деньги.

— И как же? — с возрастающим интересом спросила Серафима.

— Элементарно, — сказала Ира Пединститут. — Я стала литературным агентом.

— Серьёзно? — улыбнулась Серафима. — И кто же твои авторы? Товарищи Биков и Прилепин? Может быть, лично Булгаков с того света попросил тебя представлять его интересы?

— Вот ты как была занозой, так и осталась, — сказала Ира. — Есть у меня пара-тройка авторов, их имена тебе, разумеется, ничего не скажут, у них даже книжонки выходят, в связи с переводом одной из них я сюда и приехала. Но это пустяки, я этим занимаюсь из любви к искусству.

— Любовь к искусству у тебя присутствует несомненно, — заметила Серафима, вспомнив, как Ира, напившись рисовой водкой, голой плясала на кухонном столе в общежитии. — Так в чём заработок, я не пойму.

— Элементарно, Ватсон, — повторила Ира Пединститут. — Ты знаешь, сколько в стране графоманов?

— О-о-о!.. — сказала Серафима. — Кому, как мне не знать…

— Я разместила в интернете объявление: литературный агент рассматривает произведения для дальнейшей возможной публикации в широкой печати. Предоставляется рецензия. Стоимость: от пяти тысяч рублей в зависимости от объема текста. Финансовые условия: предоплата на счёт. Ну, и всякую лабуду, что у меня тесные контакты с издательствами, журналами и т. д. Главное, рецензию предоставляю, но гарантий публикации не даю.

— И что, шлют нетленки? — спросила Серафима.

— Тоннами, — ответила Ира. — Заебалась читать. По пятьсот страниц в день прогоняю. Но зато четыре-пять тысяч евро каждый месяц на кармане, поди хуёво.

— Круто, — сказала Серафима. — А если побьют?

— А за что? — сказала Ира, но всё же несколько напряглась. — Я же рецензию удодам предоставляю, так что всё честно. И потом я такие рецензии пишу, что у графоманов отшибается всякое желание продолжать литераторствовать. Считай, Симка, что я санитар литературного леса. Давай ещё по ликёрчику. Очень мне этот апельсиновый нравится.

— Давай, — сказала Серафима. — Только этот ликёр коварный, можно неожиданно слететь с катушек.

— А мне с утра к станку не надо, — сказала Ира. — Ты, я надеюсь, никуда не торопишься?

— Нет, — сказала Серафима. — Сегодня у меня выходной. Сегодня у меня день рождения.

— Поздравляю! С меня подарок. Сколько тебе стукнуло? Восемьдесят шесть?

— Почти, — сказала Серафима. — За подарок спасибо. Я сама себе подарок. Сколько же у тебя времени эта деятельность занимает? Сутки напролёт?

— Тут дело в методе, — сказала Ира. — Тексты прогоняю по диагонали, а рецензии… Ты помнишь Петухидзе?

— Конечно, — улыбнулась Серафима. — Дмитрий Павлович, великий и страшный «Нуистё». Помер, наверное, уже?

— Если и не помер, то спился точно, — сказала Ира. — Как он над нами издевался, мудак картавый. Я ему, сука, в жопу дала, а он всё равно заставил экзамен пересдавать.

— Зверюга был, — согласилась Серафима, и память услужливо нарисовала корявую рожу Дмитрия Павловича Петухова, преподавателя логики, которую они зачем-то дрочили три курса подряд.

Студенток на экзамене он заваливал легко и непринуждённо, задавая в точно выверенные логические моменты один и тот же вопрос: «Ну и стё? Ну и стё?! Ну и стё?!»

«Ну и стё?!» — в результате резко произносил он, и девушка шла готовиться к пересдаче. «Ну и стё?» — снисходительно говорил он и барышни молча снимали труся и перемещались в холостяцкую койку Петухидзе, где и постигали искусство анального секса во всём его разнообразии.

— Но в целом пидору надо сказать спасибо, — сказала Ира. — Мыслить жёстко и логично он научил. Поэтому я поступаю следующим образом: вылавливаю узловые моменты «гениального произведения», фиксирую на них внимание, а вернее опошляю до безбожия, и вот готовая рецензия — честная и беспристрастная.

— А если попадется действительно талантливый автор? — спросила Серафима.

— Мать Тереза ты наша, — сказала Ирка Пединститут и дрябнула апельсинового ликёра. — Сама же только что на графоманов жаловалась…

— У нас в журнале рукописи не рецензируют, слава богу, — сказала Серафима. — С настоящими поэтами всегда было тяжко, а в наш технократический век уж особенно. Мне кажется, проза более живучая.

— Я тебя умоляю, — отмахнулась Ира. — Тоже мне нашла проблему. Вот с хорошими мастеровыми в Москве действительно беда. Я тут ремонт в квартире затеяла, полгорода обегала, пока толковых рабочих подыскала. Работать никто не хочет. Ты сейчас уссышься, я в одном графоманском сайте рекламу копирайтинга прочитала: «Вы будете сидеть на диванчике в любимых тапочках, писать тексты и получать денежки». Ща! Размечтались!..

— Ты вроде тоже не полы на вокзале моешь, — сказала Серафима.

— Муля, не нервируй меня! Я же тебе сказала, у меня благородная функция санитара литературного леса. Мне как-то один овен написал, что он по профессии инженер, а по призванию — прозаик. Надеюсь, что после моей рецензии прозаик лист чистой бумаги за километр обходить будет.

— Жестоко. За свои же деньги, — сказала Серафима.

— Но справедливо, — сказала Ира и икнула. — Ой, прости дорогая. Устала, как собака. Захлебываюсь. Раньше две недели на ответ брала, теперь месяц. Поток молодых талантливых авторов нарастает.

— Слушай! — Ира посмотрела на допитый ликёр. — Давай ещё по порцейке. Ну, я и клуша! Ты же готовый рецензент, учить не надо, всё знаешь. Входи-ка ты в моё предприятие в долю, всяко больше будешь зарабатывать, чем в своём лесбиянском журнальчике.

— Я несколько не готова к танцам, — сказала Серафима, — Предложение, конечно, любопытное, но мне надо подумать…

Её перебил телефонный звонок. Ира достала из сумочки мобильный.

— Да, Серёжа, ты уже в гостинице? Про издательство расскажешь, когда приеду. Я встретила одну давнюю знакомую, между прочим, она работает в поэтическом журнале. Мы приедем вместе. Что значит устал? Фройлян желают поебаться. Вот так-то лучше, милый. Закажи шампанского, скоро будем.

— Поехали, Симка, — сказала Ира. — Утром по делу договорим.

Cерафиме снилось канцелярское присутствие в Курске. Здание было казённое, с жёлтыми стенами. На плацу уныло маршировали солдатики и по команде грозного фельдфебеля монотонно отдавали честь соломенному пугалу. Было зябко.

Посреди обширной залы коллегии седой редактор в засаленном сюртуке тряс зажатыми в кулак листками, исписанными размашистым почерком, и сердито говорил кому-то в угол: — Что же вы это, милостивый государь, в Гоголи всё метите? А унитаз кто починять будет?

— Не извольте беспокоиться, Харлампий Мефодьевич, — отвечал ему прозаик. — Я бы уже давно починил, только вот Захар, посланный за запчастью, как сквозь землю провалился. Запил, видно, подлая душонка.

— Гоголи всё да Кукольники, — удручённо повторил редактор. — Тургеневы, прости меня, грешного, Иван Сергеевич. А мне посрать терпеть уж мочи нету. Что же, батенька, прикажете на плац бежать, перед народом голой жопой простоволоситься? Я вас спрашиваю, Сумароков вы недоделанный.

— А вы, барышня, что здесь делаете? — редактор посмотрел на Серафиму, притулившуюся у высокого ромбовидного стола. — И почему с порожней головой?

— Ломоносова я, — пролепетала Серафима, едва дыша от страха. — Однофамилица. Серафима Михайловна. Михайла Серафимовна. За папеньки покойного пенсией пришла, в девках засиделась, бедствую, на пропитание не хватает.

— Шасть её, шасть! — закричал из угла прозаик. — Пиздит она всё, нехристь окаянная. Я её блядскую наружность насквозь вижу…

Серафима вздрогнула и проснулась. Рядом мерно вздымались иркины сисяндры, на самом краю постели, посапывая, спал Сережа.

— Уж не знаю, какой он писатель, — подумала Серафима. — Но в ебле точно не орёл. Опохмелиться, что ли?

Голова, как всегда с недоёба и перепоя, потрескивала. Спать больше не хотелось.

Серафима поднялась, оделась и допила остатки шампанского. Она выкурила утреннюю сигарету и растормошила Иру.

— А? Что? Сколько времени? — забормотала та спросонья.

— Начало восьмого, — сказала Серафима. — Я пойду, мне домой пора.

— Ладно, — сказала Ира. — Возьми на столе визитку, там все мои координаты. Как надумаешь, напиши.

— Тебе их не жалко? — спросила Серафима.

— Кого? — Ирка потянулась как кошечка. — Мужичков? Чего их жалеть, козлов облезлых?! Только и норовят свой аппендикс в какую-нибудь дырку засунуть.

— Я про графоманов говорю, — сказала Серафима. — Стараются же люди, пишут, страдают, мучаются, может, их писанина единственный луч света в серой жизни в родных мясоедовсках и трипердищевых. Я ты им серпом прямо по яйцам.

— Я по будням не подаю, — сказала Ира. — Лучше бы жизнью жили, а не хуйнёй страдали. Народонаселение плодили, а то ёбарей скоро из Китая импортировать начнём. Симка, на раз-два-три отъебись! Спать хочу, созвонимся.

Вернувшись домой, Серафима первым делом сварила крепкий кофе. В кухонном шкафчике стояла маленькая бутылочка коньяка. Почему бы и нет, подумала Серафима, до понедельника всё выветрится. Утреннее шампанское бурчало в животе. Как там мужчины говорят: шлифануть… Отнаждачить, простолярить, какие ещё варианты есть в великом и могучем русский языка.

Серафима налила рюмку и выпила залпом как водку. Коньяк был испанский, но приятный.

«Ваше здоровье, мадемуазель! — сказала Серафима и выпила ещё рюмочку. — Вот тебе и стало за тридцать. Можно подводить итоги, как сказали бы те же мужчины».

— Какие итоги, простокваша? — засмеялась она сама себе. — Тебе не кажется, что твоя жизнь катится как колобок по слегка наклонённой поверхности, причём кто и зачем её наклонил, совершенно непонятно.

— Не кажется, — сказала Серафима. — Это так и есть. И что же теперь мне пукать фиолетовыми пузырьками от осознания, как я всё удачно понимаю.

Она посмотрела на бутылочку. Коньяка было предательски мало.

— Блядь, сейчас пойду в магазин, куплю вьетнамского шнапса и нажрусь как обезьяна, — разозлилась она.

— Ну, пойди, — сказала Серафима. — Ну, нажрись. Можно подумать, что поверхность выровняется, и колобок начнёт попрыгивать к небесам, нарушив земное тяготение.

Она принялась изучать содержимое кухонного шкафчика. Травяной ликёр, откуда он у меня, странно, я не помню, чтобы покупала. Ну, не важно, тридцать восемь градусов, сойдёт.

— Заведи себе ребятёночка, — сказала Серафима. — Если на мужа надежды нет.

— От кого? — засмеялась Серафима. — Моя любовь к узкоглазым имеет известные границы. И потом я столько фармацевтики в себя засунула за эти годы. Зато ни одного залёта. А ничего, кстати, ликёрчик, цепляет.

— Способы, тем не менее, есть, — сказала Серафима. — Можно взять из приюта, есть искусственное осеменение.

— Ещё скажи — суррогатная мать, — откликнулась Серафима и решила наливать ликёр в кофейную чашку. — Сожалею, милая, ребятёночек это не твое. Ты будешь сварливой, злобной, вечно недовольной мамашей, свихнувшейся на сексуальной почве. Поэтому не стоит экспериментировать.

— Интересно, водку на дом доставляют? — подумала Серафима. Ликёр, сволочь, тоже заканчивался. — Ладно, хрен с ним, обойдусь духами.

— Пиздец, докатилась! — сказала Серафима. — Женский алкоголизм, между прочим, не лечится.

— Да, ладно! — сказала Серафима. — Ты лучше приведи исторические примеры: страхолюдины, которыми мир восторгался.

— Ты хочешь, чтобы тобой восторгались? — спросила Серафима.

— А як жэ! — она скривила личико в пьяной гримаске. — Що цэ такого? Любая баба мечтает хоть раз в жизнь мелькнуть пиздой на широкоформатном экране.

— Таких было много… — неопределённо сказала Серафима.

— А конкретнее?

— Жанна д’Арк.

— Ебанько не в счёт! — сказала Серафима. — Тем более что её прижизненных портретов не сохранилось, сама прекрасно знаешь.

— Агата Кристи. Единственная женщина — настоящий писатель.

— Не такая уже она была страшная, — не согласилась Серафима. — Особенно, учитывая вкусы той эпохи. Но я не собираюсь в писательницы. У меня к этой деятельности в силу профессиональной озабоченности, прости, озадаченности, аллергия.

— На тебя не угодишь, — сказала Серафима. — Ты бы духи всё-таки не пила. Они денег стоят.

— Полна жопа огурцов. Я дико извиняюсь, много в горнице людей. Знаю я, к кому ты клонишь.

— Да, — сказала Серафима. — Сказать про неё, что была страшна, это ничего не сказать. Так была безобразна, что дейвы сразу за свою приняли и без помех пустили на Тибет.

— И чему же тебя научили в жизни сочинения гражданки мира Блаватской? — спросила Серафима. — Каково твоё кредо?

— Моё кредо, — сказала Серафима. — Пошли на хуй, пидорюги всех мастей! Уговорила, духи пить не буду. Давай спать, устала.

— Давай. Всё как всегда: попиздели, покричали, а завтра колобок вновь покатится по наклонной поверхности.

— Ты знаешь, — сказала Серафима. — Я иногда думаю, что я тот самый гермафродит, который сидел в дельфийском храме, а шалавы по его наущению вынюхивали у просителей в придорожной таверне, зачем те припёрлись. В результате общими усилиями складывался компромиссный ответ оракула.

— Спи, дурёха, — прошептала Серафима. — В этом заключается целесообразность. Если хочешь, божественное провидение.

Возможно, это прозвучит буднично, но Серафиму уволили. Её, первую сотрудницу журнала, стоявшую, так сказать, у истоков. Её выкинули на улицу как панельную девку, у которой лохань оказалась шире, а характер дурнее, чем надеялись пьяные посетители.

Какая муха укусила её в тот злополучный день, предшествовавший увольнению, Серафима, наверное, уже не сможет объяснить никогда. С утра всё было не так: кофе в жестяной банке не оказалось, хотя Серафима чётко помнила, что недавно покупала большую упаковку. Чая она дома не держала, поскольку чай терпеть не могла, пришлось заварить бурду из ромашки, которая против кашля. Она загрузила одежду в стиральную машину, машина тявкнула и отказалась трудиться. «Прекрасно! — подумала Серафима. — Для полного счастья не хватает только месячных». И месячные сразу начались.

Серафима явилась в редакцию с немытой головой, что с ней случалось крайне редко, и зло уткнулась в компьютер. Эти стишки, наглые, напыщенные и одновременно жалко подражательские гордым строчкам Вознесенского: «Мы — творяне двадцатого века…», попались ей на глаза одними из первых. И, конечно, если бы не этот злополучный день, она спокойно отправила бы автора на свалку, твёрдо исполняя указание никогда и при ни каких обстоятельств не отвечать и не рецензировать произведения.

Но Серафима была на взводе, нечто в интонации читаемого текста оскорбило её до самой глубины души, и она написала:

Пардон, когда вы посылаете материал, вы смотрите на адрес. Или это безразлично?

Секр. редк. Серафима Глухман

И добавила золотую самсоновскую фразу:

— Мы печатаем зрелую лирику!!!

Автором оказался маститый поэт из Санкт-Петербурга, пьяница и дебошир, рок-тусовщик и герой перестроечных баталий. Поэт протрезвел, прочитал ответ Серафимы, обиделся и позвонил фрау Марте. В самых казуистических выражениях он высказался о журнале и фрау Марте лично и заодно отказал в участии в престижном литературном фестивале, проводимом в городе на Неве, вдохновителем и почётным председателем которого являлся.

Через час после телефонного разговора фрау Марта сидела в кабинете Самсона, Самсон почти раком стоял у стола, а Серафима по стойке «смирно» посреди кабинета.

— Ты уволена, — сказала фрау Марта. — С сегодняшнего дня. Без выходного пособия. Das ist verboten. Это запрещено — отвечать автору, если ты, дура, не понимаешь по-русски.

— Вера Инбер, Вера Инбер… — произнесла Серафима.

— Что?! — фрау Марта смотрела на неё будто в глазок тюремной камеры.

— Вера Инбер, Вера Инбер… — громче сказала Серафима:

В золотых кудряшках лоб,

Всё смотрел бы, всё смотрел бы,

Всё смотрел бы на неё б…

— Что?! — ледяным голосом сказала фрау Марта.

— Кто! — сказала Серафима. — Великий русский пародист Александр Иванов. К сожаленью, покойный. Таких уж нет…

— Пошла вон! — сказала фрау Марта. — Тварь жидовская.

Она зашла в банк и проверила накопительную карточку. На счёте было 742 евро. «До хуя! — подумала Серафима. — Купил доху я на меху я! Хватит на два месяца аренды квартиры плюс скоромное питание».

Пособие по безработице ей, как не окончательной гражданке Германии, не полагалось. «На Риппербанн тоже не возьмут, — подумала Серафима. — Хотя я бы с радостью…» Перспектива найти новую работу выглядела весьма туманно.

Она пришла домой и посмотрела на газовую плиту. Тоже, между прочим, выход. Если выпить снотворное, переход в мир тонких субстанций и вовсе пройдёт незаметно. Она представила на мгновенье скорбящих родителей. Картинка была тусклая и не слишком печальная. «Ты стала чёрствой, — сказала ей однажды мать в телефонном разговоре. — Будто и не родная». «Да, я чёрствая и не родная, — подумала Серафима. — Незачем было тащить меня за шкирку по своей жизни. Осталась бы в Москве, может из сорняка и вышел бы цветочек».

— Цвяточек… — передразнила она себя. От невесёлых мыслей отвлёк телефонный звонок.

— Прости, если сможешь, — сказал Самсон. — Ты же понимаешь, от меня ничего не зависело.

— Не парься! — сказала Серафима. — После драки кулаками не машут и пязду на кочан не натягивают.

— В любом случае, я рад, что у тебя боевое настроение, — сказал Педрила. — Я написал в два русских журнала в Швеции. Возможно, там образуются вакансии. Тебе же без разницы, где жить: в Магдебурге или в Мальмё?

— Ни малейшей, цыплёночек! — сказала Серафима. — Спасибо тебе за заботу. Не забудь вечером поставить женушке горчичник меж ягодиц.

Она вспомнила маститого автора из Петербурга. Жила бы в Ленинграде, изукрасила бы ему рожу своими коготками. «Впрочем, ему не привыкать, — подумала Серафима. — Он же демократический герой. А герой без шрамов ещё не окончательный герой». Как там поёт товарищ Шнуров: вторник прошёл и хуй с ним… Чем бы заняться в связи с внезапно наступившей пенсией?

Она включила компьютер и без проблем отыскала сайт Ирки Пединститут, вернее, литературного агента Ирины Гусаровой. Мамзель явно процветала. Сайт был красочно оформлен, блядское личико Ирки изрядно отфотошоплено.

— Ну и почему не ссать в одну канаву? — подумала Серафима. — Можно подумать, ты раньше этого не делала. К чему эти стыдливые покрова: редакция рукописи не рецензирует? Ты и раньше графоманов за говно держала. Ты им просто об этом не сообщала. А теперь будешь сообщать, а они будут платить денежки. А некоторые даже станут советоваться, что им исправить, как им переписать.

— А у тебя есть право? — спросила Серафима. — Решать, кто хорош и кто плох?

— Права у меня нет, — сказала Серафима. — Зато у меня есть насущная необходимость выжить. Поэтому не будем впадать в самоедство этической нормы. Со Спинозой или без него, но жить хорошо можно только за счёт эксплуатации других. А жить пиздато можно только наёбывая всех. Иначе никак.

— Уверена? — спросила Серафима.

— А если я не уверена, — сказала она, — что же, прикажешь ехать в деревню, картопля сажать? Мне, эрудированной женщине с высшим филологическим образованием, крутить коровам хвосты и в предвечерний час декламировать свиноматкам избранное из Поля Элюара? Согласна, моя жизнь никчемна, но такой финал уж слишком ложный, он не мой.

— У тебя всё равно не получится, — сказала Серафима. — Начни, если хочешь. Ты никак всё не можешь понять, кто ты есть на самом деле. У тебя никогда ничего не получается, кроме как тихо сама с собой ругаться матом. Удачи! Перечитай на досуге Славомира Мрожека.

— Усрись, мартышка! — крикнула Серафима. — Пора заняться делом. С кого бы начать?

«Начинать надо с любимых, — подумала Серафима. — Убьёшь любимого, войдёт в привычку».

Она подошла к книжной полке. Первым на глаза попался «Воришка Мартин» Голдинга.

— Простите, сэр! — сказала Серафима, взяла книгу и села за компьютер. Спустя полчаса блеклыми буквами на неё смотрел текст:

«Повесть «Воришка Мартин» посвящена злоключениям военного моряка, которого в результате взрывной волны выбросило на крошечный необитаемый остров, где он несколько дней боролся за жизнь, сошёл с ума и умер, не дождавшись спасения. Этакий новоявленный Робинзон, который волею автора попал не в тропики, а в холодную северную Атлантику, где Пятницы не может существовать по определению.

Сюжет более чем распространённый в англоязычной литературе, после Дефо эту тему поднимал не один десяток писателей, хотя автор убежден, что он первооткрыватель. Но дело даже не в этом. После прочтения данного «произведения» возникает только один вопрос: Ну и что?!

Что автор хотел сказать? Что человек хочет выжить любой ценой? Эта мысль не отличается оригинальностью. Разве герой повести, находясь на краю бездны, переоценил свою жизнь, раскаялся в содеянном: совращении некоей Мэри, невесты своего лучшего друга, убийстве этого друга, что, кстати, прописано невнятно и не выдерживает критики с мотивационной точки зрения. Ничего подобного. Герой повести, оказавшись на крошечном острове, цепляется за свою жалкую жизнь, ему неведомы нравственные высоты, и поэтому его сумасшествие, описанное скудно, почему-то сравнением прекрасной птицы чайки с ящером, является закономерным.

Ну и что?! Что автор хотел доказать своей повестью? Получается, что ничего. Таких рассказов пишется каждый год десятки и нет никаких причин тиражировать именно этот.

Примечание. Действие повести разворачивается в годы Второй Мировой войны, что сужает читательскую аудиторию до ровесников той эпохи…»

Свифт пришёл под утро совсем хмурый. Он и в другие разы бывал не слишком весел, Свифт всё же, англиканский пастор, но сегодня его худое лицо было исполнено особенной печалью.

— Что с вами, Джонатан? — спросила Серафима. — Мне больно смотреть на вас.

— Налейте мне чая, Серафима, — сказал Свифт. — И рюмочку можжевеловой. Исаак закончил изготовление машины времени и мы не преминули тут же её испробовать. Ньютон, как обычно, что-то напутал в своей механике и мы оказались в московском метро в самый час пик.

— Сочувствую. Вам, должно быть, здорово досталось, — сказала Серафима. — Удивительно, что вас не арестовали.

— Спас безупречный английский, — сказал Свифт. — Пассажиры, по всей вероятности, подумали, что мы из заграничного цирка и просто не успели переодеться.

— Как вам московские барышни? — спросила Серафима. — В метрополитене такой славный зоопарк.

— Мне было не до барышень, — сказал Свифт. — И потом: «Мне триста лет, я выполз из тьмы». Мне понравилась эта песенка из будущего. Этот курчавый парень симпатично поёт.

— Он уже давно не курчавый, — рассмеялась Серафима, — а седой. И совсем не парень, а дедушка русского рок-н-ролла.

— Неважно, — сказал Свифт. — Одна лучезарная девушка помогла выбраться из подземелья, пред нами открылся большой красивый парк. Ньютон, впрочем, тут же поспешил в интернет-кафе, механизмы всегда его увлекали, а я решил побродить среди опавшей листвы.

— И что же произошло далее? — спросила Серафима. — Я подам к чаю вересковый мед?

— С удовольствием, — сказал Свифт. — Я гулял по парку, было пустынно. На скамейке под каштанами сидел одинокий старик, судя по лукавому выражению лица, иудей. Он узнал меня, и, как ни удивительно, не удивился. Он сказал, что он писатель-сатирик, довольно популярный в своей стране, даже знаменитый, его фразы вошли в обиходную речь, что, вне всякого сомнения, верх признания. Что он всю жизнь смешил людей, а недавно ему исполнилось семьдесят девять и больше смешить ему не хочется. Это грустно, сказал он, наблюдать, что ничего не меняется, во всяком случае, в лучшую сторону.

— Что вы ему ответили, Джонатан? — спросила Серафима. — Я, кажется, догадываюсь, кто был ваш собеседник.

— Я не стал успокаивать его банальными словами, что это признак скорого конца. Я сказал ему, что в теологии, которой я занимался всю жизнь, разочарование является логичным завершением любого движения ума по той причине, что нет предела совершенству. И сколько не заглядывай в зад богу, тот не перестанет быть богом. Он покачал головой и сказал прелестные слова: «Не будь разочарования, не было бы и очарования». Мы посидели немного на лавочке, а потом каждый пошёл своей дорогой: он — не знаю куда, я — к вам.

— Больше он ничего не говорил? — спросила Серафима.

— Прощаясь, он сказал, что если раньше его соотечественники матом ругались, то теперь они матом живут.

— Если вы захотите, Джонатан, — сказала Серафима. — Я перестану сквернословить. Во всяком случае, попытаюсь это сделать.

— Не усложняйте, Серафима, — сказал Свифт. — В ваших устах эти слова звучат пикантно. Майстер Эккхарт, великий мастер проповеди, однажды в приватной беседе заметил: неважно, что и как я говорю. Важно только одно — тембр. Я трахну вас сегодня на столе в ризничей, если это, конечно, не ущемляет ваших христианских чувств.

— Не ущемляет, — сказала Серафима. — С вами, Джонатан, хоть на Луне…

Внизу на улице прозвенел трамвай. Серафима открыла глаза и сладко зевнула. Сон, как всегда, оборвался на самом интересном месте. Она соскочила с кровати, открыла окно и задержала дыхание. Всё-таки Милан пыльный город, мне больше по душе умеренный климат.

Их мезальянс с Ирой Пединститут продолжался уже полгода. Серафима строчила рецензии, как швейная машинка. Её дни наполнились конкретным содержанием: утром она получала материал, вечером отсылала ответы. Если автор вызывал симпатию, она бросала спасительную соломинку: «Хотя ваша рукопись недостаточно проработана для предложения в издательства, вы можете попробовать опубликоваться в каких-нибудь журналах». Дальше пусть думает сам.

Это было потрясающе — работать только на себя. Годы, проведённые в журнале за чтением поэтического поноса, она вспоминала теперь как бездарно потерянные. «Педрила Мученик вместе со своей пиздосей фрау Мартой украли мою молодость», — думала она.

Очень скоро её устойчивый заработок составлял три тысячи евро в месяц и очевидно, что это был не предел. Серафима, привыкшая существовать на грани нищеты, просто купалась в деньгах. Ближе к зиме она решила уехать из Магдебурга. Швейцария была для неё пока дороговата, Голландия слишком сырая, она переехала в Италию.

До весны буду жить в Милане, подумала она, а потом на пару лет уеду в Северную Индию, края, обожествлённые Блаватской и Рерихом. На более дальнюю перспективу она не закладывалась, радуйся тому, что есть сейчас, глубокомысленно говорила она себе, и молись, чтобы графоманы не перевелись на просторах далёкой, почти забытой родины.

Серафима внимательно изучила в зеркале своё лицо. Красивее оно, разумеется, не стало, но затравленность, соперничавшая с озлобленностью, из взгляда пропала. «Это, конечно, пошло признавать, — сказала Серафима, — но финансовое благополучие явно делает человека добрее».

Или просто спокойнее, подумала она. Она вспомнила, как в одном из снов Свифт рассказал ей о споре с Адамом Смитом, отцом-основателем политической экономии.

«Жажда наживы — сладчайшее из нравственных чувств, — произнёс господин таможенный комиссар, пригубив тёмно-свинцового цвета мадеру, присланную его другом и соратником физиократом Гельвецием. — И поверьте, количество золотых монет имеет значение только, пока не набит первый мешок. Повелевать — вот истинное назначение промышленного производства, и прорвавшись к солнцу, взирать благосклонно на лилипутов, которым ты невзначай бросил подачку. Вам, дорогой Джонатан, автору беспощадной «Сказки бочки» меня ли не понять? Святоши, даже если они святые и человеколюбивые, остаются в прошлом, мир совсем скоро научится обходится без них.

— Понимание не означает согласие, Адам, — сказал Свифт. — И если ваш мир наступает в будущем, то мой, к сожаленью, остаётся в прошлом, в невесомом эфире всеобщей любви. Я обличал церковь в первую очередь за её невежество, но в этом вопросе я буду по-кальвинистски суров: Каин убил Авеля, потому что ему, Каину, не хватало еды. С этого факта и началось истинное падение человечества.

— Всеобщее благоденствие недостижимо, дорогой друг, — сказал Смит. — Скорые революции попробуют опровергнуть этот постулат, после потоков крови возникнет иллюзия построить какое-нибудь постиндустриальное общество, где всё будут делать машины, а человек, почесывая пятки, станет пялиться на звезды и рисовать сюрреалистические картинки. Но и эта фантазия быстро рухнет. Наш крохотный шарик смогут вести в потоке времен лишь избранные, волею, разумом и, к сожаленью, жестокостью по отношению к эксплуатируемой толпе. Согласитесь, это хорошо сформулирует Ницше: свобода для чего?»

— Кстати, о деньгах, — подумала Серафима. — Сегодня двадцать пятое число, Ирка должна перевести на счёт мою долю за этот месяц. В следующем месяце попробую перейти Рубикон, заработать четыре тысячи.

После обеда она проверила кредитную карту. Поступлений из Москвы не было.

— Странно! — подумала Серафима. — Ирка весьма щепетильна в финансовых вопросах. Может, уехала куда. Подождём.

На следующее утро нового материала для рецензий прислано не было. «Точно, уехала! — подумала Серафима. — Хотя всё же странно, она бы мне написала».

Несколько дней прошли в томительном ожидании и бездеятельности. Серафима наконец-то удосужилась посетить «Ла Скала», исполнение «Травиаты» её покоробило, голоса были гнусавые, явно десятый состав. Всё с ними ясно, подумала Серафима, солисты не вылезают из гастрольных турне, деньги нужны, понимаю.

Она попробовала дозвониться Ирке на мобильный. Мобильный был выключен. «Боже мой! — сказала Серафима отражению в зеркале. — Неужели Ирку взяли за жопу и шараш-монтаж закончился. Как обидно, только начала по-человечески жить!»

Поздно вечером она позвонила на домашний телефон Ирки.

— Алло! — ответил мужской голос.

— Серёжа? — сказала Серафима.

— Коля, — ответил голос. — Я вас слушаю.

— Простите, — сказала Серафима. — Я хотела бы поговорить с Ириной Николаевной.

— Ирина в больнице, — спокойно сказал Коля. — Говорить пока не может.

— Меня зовут Серафима Глухман, — представилась Серафима. — Я её…

— Я знаю, кто вы, — сказал Коля. — Я собирался вам написать, но, извините, закрутился. Произошёл несчастный случай, назовем пока это так. Вечером возле подъезда Ирину ударили по голове металлическим предметом, видимо, трубой. Черепно-мозговая травма. Находится в послешоковом трансе. Разговаривать не в состоянии.

— Кто ударил? — спросила Серафима.

— Неизвестно, — сказал Коля. — И почему тоже неизвестно. Соседи видели неясный силуэт мужчины, милиция проводит расследование. Никаких угрожающих писем по почте не было, ничьих молчаливых звонков, в общем, никакого бульварного романа.

— Я готова немедленно прилететь в Москву, — сказала Серафима. — Если в этом есть хоть какая-то необходимость.

— Прилетать не надо, — сказал Коля. — Мы окружили её максимальной заботой. Остаётся лишь уповать на Всевышнего и хорошие лекарства и запастись терпением.

Серафима молчала.

— Я завтра буду у неё, — сказал Коля. — Если хотите, возьму с собой компьютер, взглянете на Иру по скайпу.

— Если можно, — сказала Серафима. — Я очень вам признательна…

— Завтра в пять будьте у компьютера, — сказал Коля и повесил трубку.

Белые стены палаты, пустые и безликие, как просёлочная дорога в сельской глуши. По экрану компьютера скользнул угол стола, окно в сиреневой занавеске. Ира лежала на больничной койке, правая рука под капельницей, голова, забинтованная подобием чалмы, на высокой подушке. Её широко распахнутые глаза, не мигая, смотрели в одну точку.

— Если вы что-то хотите сказать, Серафима, говорите, — раздался голос Николая.

— Здравствуй, Ира, — сказала Серафима. — Я так рада тебя видеть. Привет тебе из Италии. Здесь уже настоящая весна, воздух переполнен свежестью и надеждой. Милан очень красивый город и голуби не такие гадкие, как в Венеции. Выздоравливай поскорее и приезжай ко мне в гости.

Ира медленно повернула голову и посмотрела на Серафиму. По щеке покатилась крошечная слезинка. Её сизые губы, искривившись, заполнили весь экран и зашептали беззвучно, но отчётливо: «Беги… Беги… Беги…»

Экран подёрнулся зыбью и погас.

* * *

Откуда эта грусть, Сирены, и печаль

Когда ваш нежный плач плывёт в ночную даль

Я полон отзвуков, я схож с морскою тьмою.

О, эхо, мой корабль, зовущийся Судьбою!

Да, мадам, вы правы, эти строчки Аполлинера удивительно точно отражают атмосферу нашего острова. Эти игольчатые ели, спускающие прямо к морю, упрямый старый кедр, который неведомо как растёт на вершине скалы. Дивные места! Что-то подобное имел в виду ваш земляк Жан-Жак Руссо, когда написал: великодушная идиллия… Старожилы утверждают, что в этой деревне родился Сократ. Как знать, как знать, это так давно было.

Простите, мадам, что вы спросили? Давно ли я здесь живу? Почти восемь лет. Что я делаю, когда нет туристов? Извините, что я переспрашиваю, мне не так часто удаётся разговаривать на французском.

У меня множество забот. Я служу при развалинах храма Артемиды, поддержание порядка и несложные реставрационные работы полностью на мне. Ещё на своем огороде я выращиваю шпинат, на местном наречии он называется хорта. Этот вид произрастает только на нашем острове. У меня две козы, смешные и бодливые, они требуют уйму внимания. А когда с гор возвращается мой муж, мне и спать даже некогда.

Как зовут моего мужа? Пан. Да, тот самый. Я рада, что рассмешила вас, мадам. Конечно, он просто тёзка. Если завтра утром вы услышите нежную мелодию свирели, знайте, это играет мой муж, Пан, он где-то высоко в горах.

Паром уходит на континент в третьем часу после полудня. Если не забудете, заходите в гости, я живу в первом белом домике слева от пристани, я угощу вас чашечкой ароматного кофе с корицей…

Content

Роман Воликов
Вдова героя

ВДОВА ГЕРОЯ

ДОЧЬ АКСАКАЛА

ДРУГОЕ «Я» СЕРАФИМЫ ГЛУХМАН