Ника Батхен

СТЕНА ЩИТОВ

Стена щитов[1]

ДОБРОЙ ДОРОГИ

Опустились щиты, на обрывках знамён

дождь перстами рисует полоски.

Крепостные мосты, короли без имён,

большаки и пустые повозки.

На пиру ни пера, ни ронделя, ни лэ,

ни скрипучего плача ребека,

Лето было вчера, а сегодня пора

собирать вещмешки для побега.

Помолчим, монсеньор, на белёсой заре

навсегда распрощаемся с замком.

Раздадим что кому, леденцы детворе,

серебро и посуду служанкам.

Пару быстрых коней — молодым удальцам,

пусть охотятся в чаще Арденна.

Сокол сел на плечо, дождь стекает с лица,

на предплечьях вздуваются вены.

Меч останется здесь, в мокрых плитах двора,

кто достанет, тот будет Артуром.

Оттрубили турнир, отыгралась игра,

алый плащ стал тяжёлым и бурым.

Я на верную смерть не сержусь, монсеньор.

Там на небе готовятся к бою.

Собирают концерт, обещают костёр,

мир без слёз, поражений и боли…

Врут, мой друг — если бьёшь, проливается кровь,

если веришь, идёшь до победы.

Семь несбывшихся снов, семь голодных коров,

семь страниц ненаписанной Эдды.

За накрытым столом разливает вино

рыцарь — он пошутил неудачно.

Догорел Монсальват, опустел Эльсинор,

холодны подмосковные дачи.

Только клён поднимает весёлый флажок,

и мальчишка с лонгсвордом из лыжи,

Громко крикнув «дракон», совершает прыжок…

Ланселот улыбается — выше!

БАЛЛАДА АВГУСТЫ

Разом густо, цветасто и грустно.

Стая уток, табун кобылиц.

Мёд и яблоки рыжей Августы

Басилиссы пещерных столиц.

В ожерелье из ягод кизила

Как она хороша по утрам!

Подметает мосты и могилы.

Носит розы в заброшенный храм.

Ей покорны ежи и косули,

Шустрый чибис, нарядный удод.

Не берут ни молитвы, ни пули

Басилиссу последних высот.

Месяц царствия короток, право —

Смежишь веки как будто не жил.

Сладкий запах и горькие травы,

Базилик, виноград и инжир.

Вместо башен — курганы и лисы.

Вместо царства — боспорский музей.

И танцует в полях басилисса

Для пернатых и диких друзей.

Скоро лужи замерзнут до хруста,

Синь небес обратится в лазурь

И уйдёт, не прощаясь, Августа,

Как уходят фантомы в грозу.

ПЛЕЧОМ К ПЛЕЧУ

Первый закон легиона, литер литая латынь.

Если враги непреклонны — крепче сдвигаем щиты.

Только единая сила, только единая стать.

Галлия бунтом грозила, скифы решили восстать?

Будут, как водится, биты. Выйдем с врагами на ты.

Слушаем трубы, квириты! Крепче сдвигаем щиты.

Африка или Эллада, красный истоптанный Марс,

В рамках любого расклада не обойдутся без нас.

Стоят нешуточной драки цирки, таверны, мосты.

Держимся ближе, собаки! Крепче сдвигаем щиты.

Выпьем из Леты и Роны, вымоем ноги в раю,

Вспомним слова Цицерона… Эй, разговоры в строю!

С гор опустились туманы, в белых нарядах кусты.

Мы же с тобой ветераны! Крепче сдвигаем щиты.

Хрипло хихикает Хронос, чинят таджики балкон,

В «Билле» неслыханный бонус, в Думе бездумный закон.

Третьему Риму не спится, бьёт лихорадка и сплин,

Спрятаны честные лица за бастионами спин,

Продано, куплено, снято, драчка в планшете — ату!

Давят на кнопки солдаты, окна глядят в пустоту.

Мы же дожили до майских, мы же храбры и круты,

Мы же с тобой… Поднимайся! Крепче сдвигаем щиты.

БАЛЛАДА ФРЕНК-МЕЗЕР[2]

Был ветер тих и профиль склона сер,

Следы косуль терялись в горной чаще.

…Он похоронен был на Френк-Мезер —

С доспехами, мечом и гнутой чашей.

Потерянный потомок королей,

Швырнувших в небо флаг Триполитанский,

Барон руин, бастард Па-де-Кале,

Безудержный в бою, любви и танце.

Он дрался за героев и князей,

Рубил врагов, не разбирая веры,

Бродил по лугу — волосы в росе,

Блевал с бортов ограбленной галеры.

Он помнил Константина — вот глупец,

Отбросил плащ и бросился в атаку.

Пинали турки сброшенный венец,

Царя похоронили как собаку.

Он помнил, как горел собор. Монах

Всё рвался в пламя: книги! Книги! Книги!

Он помнил труп, застрявший в стременах,

И шёлк оттенка зреющей клубники.

Он помнил чёрнопарусный дромон,

Прорвавший семь кругов ночного ада,

Пустые окна брошенных домов,

Чужую землю — скудную награду.

Он жил в лесу с волками заодно,

Палил костры у стен ничейной башни,

Смотрел в пустое небо, пил вино,

Возникшее на дне помятой чаши.

Учил детей латыни и письму,

Чертил им путь от Аккры до Эдессы,

Клал виноград, оливки и хурму

К босым ногам таврической принцессы.

Когда пришли ордынцы, он возник,

Один с мечом — соседи скрылись в чаще —

И принял бой, отчаянный старик,

И пал в бою. Кто ищет, тот обрящет.

Щебечет дрозд, колосья режет серп,

Гарцует рыжий конь, белеет парус…

Он похоронен был на Френк-Мезер,

А имени на свете не осталось.

БАЛЛАДА МИНУВШИХ ДНЕЙ

Собирали чудеса — чёрный ящик, нежный локон,

Глупый лай смешного пса, звон струны, успевшей лопнуть.

Путь по крыше, по хребту, лето, ноты Меганома,

Паспорта для Паспарту, бесполезный ключ от дома.

Кони мчатся по степям, лошадям нужны возницы.

Запирать ли от себя сказок мятые страницы?

Позабыть ли Валинор, Камелот, плащи и латы?

Хлещет сладкое вино бомж помятый и патлатый.

Сломан меч — ты был неправ, Эвридика обернулась.

Недоделанный рукав, недопрожитая юность.

Если верить — вот те храм, если жить, то спозаранку,

Прижимать к сухим губам записную иностранку.

Спать под звёздами, пока в голове не прояснится,

Выходить за дурака из автобуса в столице,

Возвращаться в Коктебель, танцевать босым и нежным,

Наконец-то сесть на мель. Мир уже не будет прежним.

Наших дней дела давно миновали неуклонно…

Совы сели на окно — вам письмо из Авалона.

Собирайтесь, капитан, жгите лыжи, бросьте сани —

Где катана? Где кафтан? Нам пора за чудесами!

ПОСЛЕДНЯЯ БАЛЛАДА РАЙМУНДА ДЕ ПУАТЬЕ

Вольному соколу время высокое,

Бархат и золото, ах, Антиохия,

Лепет армянки, бонжур и шалом,

Небо накрыло крылом.

Ищешь лаванды, прохлады, источника,

Бродишь в пустыне путями неточными,

Скверно ли брату сестру целовать,

Помнить, по имени звать?

Лягут барханы заморскими турами,

Стаи скворцов запоют трубадурами,

Тайный колодец подарит воды,

Ласково встретят сады.

…Конь сарацинский горячего норова,

Алое платье Алиенорово.

Пыль Палестины покроет доспех,

Счастья не хватит на всех.

Донна, простите, моё одиночество

Выткано ветром, и верить не хочется

Что до заката погибну в бою,

Только сначала спою.

Где Пуатье, апельсины и яблоки,

Майские росы, весёлые зяблики?

Солнечный локон, перчатка в руке.

Лебедь плывёт по реке…

АНГЕЛ И ЖАННА

Старая Жанна танцует бурре

Подле пруда, босиком, на заре

Муж ей на скрипке играет — айлэй,

Прыгай задорней, кружись веселей!

Пять сыновей, что каштаны стройны,

В поле, на речке, в хлеву рождены.

Старший у Джона, хороший солдат,

Средний суконщик, красив и богат.

Младший английский не хочет долбить,

Всё обещает врагов порубить…

— Поздно, сынок — красный лев на земле,

От Орлеана до Па-де-Кале.

Лилии вянут в садах у господ,

Море распалось на слёзы и пот.

Принца-бастарда казнили в Анжу.

Больше тебе ничего не скажу.

Полон наш дом, виноградник в цвету,

Псы и старухи не чуют беду.

Всё хорошо, всё прекрасно, пойми

В нашем спокойном, родном Домреми.

…Ангел приходит в канун Рождества,

Словно жонглёр в одеянье волхва,

В сумке колбаски, паштет и пирог.

Вытащил, спас, сохранил, уберёг.

Нечего деве доспехи носить,

Нечего бога о битве просить.

Были виденья, а стала семья,

Нитка на прялке и запах жилья.

Сыты крестьяне, тучнеют стада,

Чистая в речке струится вода.

В праздник несёт леденцы детворе

Добрый католик сеньор Жиль де Ре.

Ангела Жанна простила давно —

Режет пирог, разливает вино,

Дочку зовёт — у камина в чулке

Серьги в подарок, родная, окей?

Дочка, Жанетта, в часовне одна,

Тише мышонка, белей полотна.

Меч Каролингов берёт с алтаря.

Знамя. Коня! Отряд!!!

Не погаснет сердце твоё, шаман[3]

ВЕРА В ВЕРОНУ

В Вероне Ромео водит такси с вокзала

К римскому амфитеатру, затем в отели

Возит туристок в теле, среди недели

Носит камзолы, шитые шёлком алым,

И повторяет сказки — о пьяных вишнях,

Белом шиповнике, выросшем из гробницы,

Ласково гладит взглядом, сулит присниться,

Брезгует чаевыми, считает лишним

Тешить тугое тело — душа девчонки

Вот та награда, которая стоит драки,

Алые маки щёк, золотые флаги,

«Аве, Ромео» стучат костяные чётки.

Пусть уезжают — каждая с розой в сердце,

Каждая — дама очень большого света.

Счастье даётся даром — скажи, Джульетта,

Официантка в баре «куда бы деться».

Розовым маслом пахнут тугие косы,

Бёдра колышутся, словно волна прилива.

Как ты красива, девочка, как красива!

Бегаешь кроссы, не задаёшь вопросы,

Смотришь в глаза старому дяде Джонни

(Семьдесят два, сахар и бычий клапан),

Видишь мальчишку — он ещё утром плакал,

Воображая Джулию на балконе.

Капли любви в горьком прохладном эле.

Датский король был бы тобой доволен,

Как и любой — рокер, моряк и воин.

Выпили пива «счастье» — и улетели.

Ближе к рассвету Джульетта бредёт в мансарду,

Дома Ромео — храпит как тюлень на пляже.

Тень занавески по штукатурке пляшет,

Розы растут, запах плывёт по саду.

Ближе к закату будет креплёный кофе,

Сладкие поцелуи со вкусом вишни.

Видел бы нас с тобою шутник Всевышний —

Отнял бы счастье мигом — он в этом профи.

Нам удаётся жить. Тасовать туристов.

Верить в Верону, гравий, вороньи страны…

Слышишь шаги на лестнице? Донна Анна

Гостя с вокзала снова ведёт на пристань…

КЛЮЧНИЦА

Мир имеет форму твоих ключей.

Он построен из балок и кирпичей.

Разлинован зебрами, взят на вид.

Сер и пресен. Почти что не ядовит.

Тропы муравейников и жуков.

Топот несмолкающих каблуков.

Зонт бензина выше горячих крыш…

Ты молчишь

Копейкой из мелочей.

Мир меняет форму твоих ключей.

Прорастёт берёза сквозь злую жесть.

Засияет вереском майский шест.

Светлячок хихикнет — свети, не грей!

Две звезды в оправе твоих кудрей.

Два письма из ракушек и тесьмы,

Чтобы получилось сплошное «мы».

На ковре из ломкого чабреца

Сохранилась тень твоего лица…

Лисы верно спрятали в камыши

Ключ от твоей души.

ФЛЕЙТА

Лето — флейта, дар Алтая.

Сладкий стон в тумане тает.

Колыхается река —

Уплывай на юг пока.

Там дельфины за кормою,

Мама солнце в море моет.

Смотрят лисы из норы

На спине Медведь-горы.

Гаснет в скалах конский топот.

Меганом меняет тропы.

Камни падают в обрыв.

Шива спит, глаза открыв.

Пляшет кошка золотая…

Далеко ли до Алтая?

Песня флейты, дым костра —

Там и встретимся, сестра!

ВЕСНУШКА

Без малого май. Молоко облаков.

Серебряный пух молодых мотыльков.

Тюльпаны на клумбе, снега далеко.

Смеяться легко и влюбляться легко.

Сегодня семнадцать любому ханже.

Все длинные юбки усохли уже.

Топочут коты с этажа на этаж,

Роняя герань на сердитых Наташ.

Зелёный газон надевает парик,

Орду голубей выпускает старик

И белые птицы бесстрашно парят

Над бедной Москвою и чудо творят.

Пусть солнце заглянет в любое окно!

Сок жёлтых цветов превратится в вино!

Снесёт ураганом дурные ветра —

Смеяться пора и влюбляться пора!

Мы будем гулять от реки до реки,

Купаться, плести золотые венки,

Играть в догонялки — попробуй поймай!

Тик-так — и наступит май!

ОДНА ВОЛНА

Вспоминать о море. Остаться вне.

Быть с тобой, родной, на одной волне.

Вене-види-вышел, вишнёвый сад,

Радиоприёмник и голоса

Говорят, пора мол, Нью-Йорк, Берлин,

По каналам плавает Лоэнгрин.

Деревянный мостик давно прогнил,

Что тебе речушка, когда есть Нил?

Трек и путь и шествие по пути,

Даже ветер вовремя приутих…

Не устану помнить и повторять —

Море моё, полное янтаря,

Корабельных сосен двойной конвой,

Серый парус неба над головой.

Властелины вереска, ведьмы дюн,

Собрались на воле встречать июнь.

Руки-крылья, в пляс языки костра…

Закрывай глаза и считай до ста

И лови губами и пей до дна —

Лето Фиолента. Одна волна.

МИДСАММЕР

Есть время маленьких хороших новостей

Смешных открыток, писем на коленках

Пыльцы на рукавах, варенья в пенках,

Ночных звонков и утренних гостей.

Весёлой суетой предотпускной

Опять полны шкафы и чемоданы.

И радуют немодные романы

Совсем не так, как думалось весной.

И дождь бежит по маленьким дворам,

И пахнет оглушительным жасмином,

И печка притворяется камином,

И удручает дачный тарарам…

Но всё пройдёт — дожди и суета.

Неделя моря, месяц урожая.

Истает свет, почти не возражая,

И время неизбежного кота

Наступит вновь, устроится в ногах,

И станет мир уютным и сонливым…

И лишь открытка с бешеным приливом

Напомнит о далёких берегах.

НА ЗАКАТЕ ИЮНЯ

Миновали метели,

Отгуляли волхвы.

Облака пролетели

Мимо речки Москвы.

В треугольнике — Углич

И Покров на Нерли.

Сколько Волгу ни гуглишь —

Всё равно на мели.

Съем дешёвого клипа

В антураже села.

На нелепую липу

Налетела пчела.

К чёрту глупые числа —

Единицу и нуль.

Телефон отключился

И в пруду утонул.

Зверобой и ромашка,

Земляника и хмель

Не команда — отмашка.

Не чернила, а мел.

Не балкон, а трибуна.

Не костюм, а броня.

На закате июня

Вспоминай про меня.

Невесёлые веси

И самшитовый сквер…

Где моё поднебесье?

Над мостами в Москве.

ЗОЛОТО СЕНТЯБРЯ

Блуждают в тумане цари площадей,

моргают слепые провидцы.

В конюшнях с войны ни следа лошадей,

девчонкам давненько за тридцать.

Таскают коляски, пакеты, кульки,

рисуют лингамы и мангу.

Пустеют прилавки от русской тоски.

Зачем апельсины и манго,

Коль золотом кроет полы и дворы

сентябрь по-княжески крепко.

Пускай по колодам стучат топоры,

в сердцах ни занозы ни щепки,

Ни тени угля, ни осколка стекла,

ни ноты, оборванной рано.

Но в душу — татарская злая стрела —

вонзился завет из Корана.

Доверюсь тебе, мой господь, мой отец,

мой пастырь коров и букашек.

В окне деревянном не гаснет светец.

Синица не сеет, не пашет.

И в золоте тонут палаты князей,

развалины, рынки, причалы…

Из лодки случайный глядит ротозей.

Младенца волна укачала…

ЧАЙНАЯ НОЧЬ

Хриплый голос речного кораблика.

Одинокий рябиновый куст.

Золотого московского яблока

Зябкий, пряный, отчаянный вкус.

Небо высится, высится, высится,

Серебрится каймой голубей.

Если тучно — сегодня не выльется.

Если слёзно — не трогай, не пей.

Чайной ночью вода превращальная

Унесёт — на Алтай, на Утриш.

Шаль на плечи — шальная, прощальная.

Лишь о музыке не говоришь —

Тронешь ноту — на шее, где родинка.

Отзовётся высокое до.

Не Москва, а речушка Смородинка.

От росы потемнелый подол.

Дом старинный. Грибы и черничники.

Пыль Псалтири. Иван Златоуст.

И узором на сохлом наличнике —

Одинокий рябиновый куст.

ОКТЯБРЬ ДА И НЕТ

Ок, октябрь, скажи, куда улетают гуси?

Почему в чашке кофе, коньяк и немного грусти,

Если просто заваривал чай с лимоном?

Почему шум проспектов стерео, а вокзальное соло — моно?

Почему подстилая соломку, оказываешься в грязи,

В смертной изморози, в ознобе…

Разгрызают крутоны снобы.

Пахнет хлоркой и карантином.

Сен-Мартен притворяется Валентином.

Гаснет день с четырёх сторон.

Том встречается с Джилл в метро

У неё в волосах дождинки,

А в скетчбуке портрет Короля Неблагих.

Где только видела их, неистовых и кровавых?

Дремлют вороны в парковых вытоптанных дубравах.

Отживают свой век трамваи и флюгера.

Разживаясь каштанами, детвора

Верещит звонко, считает лужи.

Ок, октябрь, скажи — когда же наступит «лучше»?

Он молчит как рыцарь ордена тишины,

Наливает мне чая с медвяным лучом луны,

Улыбается и уходит нести конвой.

Лориенский проспект засыпает жёлтой хрусткой листвой.

Гуси косплеют чаек, кричат «земля»,

Маленький парус последнего корабля —

клякса белил в тетради.

Чудной дымок. Сердце весной украде —

но осень, ок?

ШАМАН РЕКИ

Пошуми, шаман, в записную рань,

Семь семян сожги, семь чудес сваргань.

Обойди с огнём берега реки,

От обиды сердце убереги.

Души пляшут как языки костра,

Духи ходят мимо, наводят страх.

Злые звери скалят впотьмах клыки.

Напилась луна молока реки.

Вертолёт над тундрой — хмельной дракон,

Право быть собой для тебя закон.

И зазря мороз достаёт мелки —

Обопрётся мост о края реки.

За снегами валом идут шторма.

Не погаснет сердце твоё, шаман!

Погадай на звёздах, в каком краю

У реки стою, о тебе пою…

Чистое и нечистое[4]

КАПЛЯ ЛЕТА

Августейшие напевы —

Мёд на пальцах и губах.

Босоножки-королевы,

Солнце справа, море слева,

Скачут яблоки — бабах!

Пахнет палым, пахнет прелым,

Хлебом, хлевом, холодком,

Поцелуем неумелым.

Детвора рисует мелом

Клетки-классики… По ком

Распустился колокольчик

У открытого окна?

Дни короче, ночи горче.

На змею напали корчи —

Шкура старая видна.

Поезда спешат в столицы,

Самолёты к северам.

Капля лета еле длится

И затягивает лица

Паутина между рам…

СКОРЛУПКА

Сны сентября и короче и проще.

Ангелы бродят в ореховой роще,

Ищут орехи в опавшей листве

И извлекают на свет.

Дуют в скорлупинки, преображая

Хрупкую горечь плодов урожая

В платье из золота, трон изо льда

Тронешь и видишь — вода.

Коль в сердцевине червяк притаится —

Станет Дюймовочка, девочка-птица.

Коль в сердцевине глухое тук-тук —

Выйдет орех Кракатук.

Счастье, богатство, балы и наряды

Мощь кораблей, боевые снаряды —

Схватишь орех, захрустит скорлупа —

Вот твой подарок — оп-па!

Маятник сдвинется, дверца качнётся,

Самая лучшая сказка начнётся.

Милые ангелы, будьте добры —

Даром раздайте дары!

…Заполночь я добралась до вершины

В роще сухую листву ворошила.

Шарик за шариком, белок дразня —

Где тут орех для меня?

Полон монет или бабочек пёстрых,

Песен, которые слышат на звёздах,

Есть там чернила и чистый листок

Или зелёный росток?

Буйный табун или белая стая?

Выбрала.

Щёлк!

А скорлупка — пустая.

Ни червячка, ни пылинки внутри,

Хоть до рассвета смотри.

Карма, подруга, лингам и Гокарна.

Значит, я жизнь проживаю бездарно,

Даже скорлупкой не кану на дно,

Даже чудес не дано.

К богу орех! До свиданья, вершина!

Сплюнула наземь и вниз поспешила —

Время наладить дневные труды,

Выпить холодной воды.

…Я поспешала, листвою шуршала

Что-то чужое ужасно мешало.

Резались зло, рвали кожу дотла

Два неумелых крыла.

БЕСПАМЯТСТВО

я забываю здешний мир

по крошке, по зерну.

ведут на бой, зовут на пир —

а я тону, тону.

брожу по улицам чужим.

потоками влеком.

как будто спал. как будто жил.

и тосковал — о ком?

кто заложил дверной проём,

связал бечёвки троп?

откуда в городе моём

высотки и метро?

какого цвета на столе

душистый яркий фрукт?

зачем живут сто двадцать лет

и ежедневно врут?

куда по берегу отряд

ушёл — не удивить?

кому светильники горят

у десяти девиц?

отпрыгну серым воробьём

на прошлогодний снег…

я помню только — мы вдвоём.

ясней.

ясней.

я-с-ней.

ЧАЙ-ЧАЙ

Положу в необычайник звёздной пыли два зерна,

Снов весёлых и печальных. Пусть поднимется со дна

Муть, в которой заплутают все ненужные слова,

И останется простая сказка — только наливай.

Сладко пахнет придорожник, притомлённый кипятком.

Я принцесса, ты сапожник, башмаков своих заложник,

Нахватался смыслов ложных, не жалеешь ни о ком.

Дуракам Закон не писан — ветхий, новый, всё одно

На сто лет уснёт Алиса, раскрутив веретено,

Что случится, то случится, принц родится к январю,

Унесёт его волчица прочь от жадин и ворюг,

Славно вырастит в пещере, меж надёжных серых стен,

На врагов клыки ощерив… Буль — и чайник опустел.

У костра рассвет встречаю, грею воду на века.

Заварю необычаю — чуда в чашке два глотка.

ПЕЧАЛЬНЫЙ ОБРАЗ

Диагноз — девочка с маяка.

Солёный вереск, черничный прикус.

Любовь, как водится, на века.

Но в швах на сердце два пальца припуск.

Такая должность — чудить, мечтать,

Косплеить чайку, чаёк бодяжить,

Читать Марину, вести счета,

Быть неумелой и робкой даже.

Краснеть от пальчиков до ушей,

Ругаться матом в текущей лодке.

В Большом театре бывать — в душе.

Скрести кастрюли, чинить колготки.

Носить зелёное. Косы — стричь.

Ночами носом клевать у лампы.

О мёртвых птицах рыдать. Постичь

Печальный образ прекрасной дамы.

Писать мне чаще. Любить любой,

Три цента счастья — уже удача.

И оставаться самой собой

На горизонте свечой маяча…

ЧИСТОЕ И НЕЧИСТОЕ

— Нарушает ли кошка молитву? — спросила я у пророка.[5]

— Нарушает ли, если бегает с белым пером в зубах?

Если делает «бах», роняя святые книги?

Если приносит мышку и ягоды земляники

Топчет бесстыже, вишь, на полу следы.

Если глотнёт из чаши святой воды

И удалится гордо — такая морда…

Если убьёт крысу, что шла из порта,

Бросит заразу в печку — гори, чума?

Если придёт к постели и скажет «ма»:

Мало ли что снится тебе, пророку,

Мало ли яблок в райском саду потрогал,

Мало ли тискал розовый стан Лилит,

Мало ли почему сердце твоё болит —

Ты просыпайся. В кухню идти так близко,

Вот холодильник и молоко и миска,

Вот благодать по полу разлита.

Вот подоконник. Небо. Следы кота.

Видишь на звёздах пёструю малолетку?

Кошки такие здесь выживают редко —

Слишком добры, слишком горят, любя,

Слышишь, — мурлычет. Молится за тебя.

Кошка умеет тихо ходить сквозь стены,

Перегрызать стебли дурных растений,

Глядя в безмолвие ночи, читать хадис,

Мудрый Аллах, создал меня — гордись!

Петь о прекрасной розе с белого минарета,

Греть в декабре спину и бок поэта,

Будет весна, солнце и соловей.

Чаша вина — пей ото всех скорбей.

Кошкам известно Слово, оно же Шем.

Кошкам от этого ласково на душе.

Если ты видишь — кошка летит, бела —

Нужное имя Мау произнесла.

Кошки пропахли пылью чужих дорог,

Кошки — к бессилью смерти, пойми, пророк!

Кошки умеют время Эдема длить…

Может ли пёстрая мелочь мешать молить?!

Старый пророк молча открыл Коран —

Верное средство против душевных ран.

Шёпот хадиса, правда песка ясна.

Кошки из тех, кто всегда окружает нас.

Жёлтый пергамент тонок, могуч и слаб…

Глянь — на арабской вязи печати лап.

Хронософия[6]

ПРИБЛИЖЕНИЕ К РОЖДЕСТВУ

Хруст ноября. Листья шуршать устали.

Мягкий покой им принесут снега.

Кони бредут — миля пути, верста ли.

Кровью блеснёт в ухе вождя серьга.

Как объяснить, что на земле творится?

Как услыхать тихий небесный хор?

Ждут в сундуке мирра, янтарь, корица.

Глядя на юг, щурится Мельхиор.

В праве пустынь каждый шакал — законник.

Доли воды — сильному и вдове.

Ветер пустынь бьёт по лицу — запомни,

Душу свою только огню доверь.

Там где Мизрах, воины и поэты,

Там где Магриб — женщины и базар.

Смирну, сандал, шахматы и монеты

Прячет в суму яростный Балтазар.

Сказки лесов помнят одни лианы,

Мудрость лесов знают одни слоны.

Палкой в песке чертит меридианы

Старый моряк — тот, что сошёл с луны.

Сколько ни спорь, дождь обернётся лужей,

Даже царю надо снимать венец.

Едет Каспар, дремлет под шаг верблюжий.

В ветхой шкатулке ладан и леденец.

…Будет хамсин, звёзды песком закрыло,

Шаг от ворот — и не видать ни зги.

Воткнут в бархан медный значок двукрылый.

Голос внутри криком кричит «беги».

Соком полны Хайфа и Самария,

Дети играют — как приказать «убей»?

Взор опустив, доит козу Мария.

Сыплет на двор

Зёрна

Для голубей…

ХРОНОСОФИЯ

Уходит время в канотье, в костюме белоснежном,

Уходит в криках и нытье, в пустом и неизбежном,

Уходит письмами в тайгу, плацкартным разговорцем,

Уходит с каждым «не могу», за каждым чудотворцем,

За ветхим шорохом иглы, кружением пластинки,

За вкусом мятной пастилы, за фраером с «Гостинки»,

За чёрным кофием «о, да!», за россыпью ромашки,

Уходят радость и беда, обиды и промашки.

Минует день, минует век, иными именами

Заполнит новый человек места, что были нами.

И смех, и грех, и дым, и дом, и трепет, и молчанье,

И смена вех, с таким трудом расставленных в начале.

Другую встретят, разлучась, другого ночь разбудит…

Есть то, что прожито сейчас. И лучшего — не будет.

БАЛЛАДА ЭЛЛАДЫ

Одиссей в Одессе провёл неделю.

Семь кругов платанов, притонов, трюмов.

Рыбаки и шлюхи, дивясь, глядели

Как он ел руками, не пил из рюмок,

Золотой катал по столу угрюмо,

На цветастых женщин свистел с прищура,

И любая Розочка или Фрума

Понимала враз, что халда и дура.

Рыбаки хотели затеять бучу,

Но Язон Везунчик сказал ребятам:

«Он кидает ножик, как буря — тучу.

В этой драке лучше остаться рядом».

Одиссей допил свой портвейн и вышел.

Мостовая кладка скребла мозоли.

Вслед за ним тянулся до самой крыши

Резкий запах вёсел, овец и соли.

…Не по-детски Одесса мутила воду.

Он базарил с псами вокруг Привоза,

Обошёл сто лавок шитья «под моду»

И казались рыжи любые косы,

Остальное — серое, неживое.

Как твердил напев скрипача Арона:

«Уходить грешно, возвращаться — вдвое».

По пути из Трои — ни пня, ни трона.

Одиссей дремал на клопастых нарах,

Покупал на ужин печёнку с хреном,

Заводил друзей на блатных бульварах,

Отдыхал, и лень отдавала тленом.

«Пенелопа Малкес, бельё и пряжа».

Завитушки слов, а внутри витрины

Покрывало: море, кусочек пляжа,

Козопас и пёс, за спиной руины,

А по краю ткани волнами Понта

Синий шёлк на белом ведёт узорик.

И хозяйка, лоб промокнув от пота,

Улыбнулась — возраст. Уже за сорок.

У прилавка тяжко, а как иначе?

Сын-студент. В столице. На пятом курсе.

Хорошо б купить уголок для дачи:

Молоко, крыжовник, коза и гуси.

…До утра рыдала на вдовьей койке,

Осыпались слёзы с увядшей кожи.

Кабы волос рыжий да говор — койне,

Как бы были с мужем они похожи!

Будто мало греков маслиновзорых

Проходило мимо закрытых окон…

Одиссей очнулся на куче сора

Лишь луна блестела циклопьим оком,

Да хрустели стыдно кусты сирени,

Да шумели волны о дальних странах…

Сорок зим домой, разгоняя тени,

Провожая в отпуск друзей незваных,

Памяти пути, покорясь, как птица,

Кочевые тропы по небу торя,

Чтоб однажды выпало возвратиться

В россыпь островов у родного моря.

Асфодель асфальта, усталость, стылость,

Узкоплечий гонор оконных впадин,

И вода на сохлых ресницах — милость

Дождевых невидимых виноградин.

И глядишь, как чайка, с пролёта в реку,

Понимая ясно — не примут волны.

И зачем такая Итака греку?

Как ты был никто, так и прибыл вольный.

Чужаки обжили живьём жилище.

У былой любви телеса старухи.

За погост Улисса расскажет нищий,

Молодым вином освежая слухи.

Рыжина проступит в белёсых прядях —

Город, как жена, не простил измены.

Остаётся плюнуть и плыть, не глядя,

За края обкатанной Ойкумены.

…Завтра день светлее и небо выше,

Завтра корка хлеба прочней и горче.

Обходя сюжеты гомерьей вирши,

Парус над волной направляет кормчий.

И не знаю — будет ему удача,

Или сгинет в чёрных очах пучины —

Поперёк судьбы и никак иначе

Выбирают имя и путь мужчины.

Снег как сброшенная кожа[7]

…И ТЕ, КТО В МОРЕ

Чудаки, что живут у моря, принимают его как данность.

Выбирают с пристенка мидий, упоённо плюют на дальность.

Служат каждой принцессе лилий, отчеканенной на монете.

Ловят рыбу, лохов и ветер, вертят лодки, причалы метят,

Верят смерти — солёной рыбке из заоблачного прилива.

Моряки посещают рынки, покупают ножи и сливы,

Рыбакам у прилавков скучно — грызть миндаль да дразнить рыбачек,

Чистить бочки собственноручно и креститься, коль чайка плачет —

Будет буря. Не будет бури. Волны плещут, а ветер носит.

Контур раковины каури. Берега покраснели — осень.

Что скучать? Поднимаешь парус и плывёшь хоть на край залива.

И щенка называешь Аргус и пытаешься быть счастливым

Без девчонки, которой море — неземное сплошное чудо.

…Чайка с мола о чём-то молит — не иначе штормов не чует.

БОСЕАН

Когда пламя целует стены и крепнет боль,

Когда теряют значение вера, любовь и выгода,

Ты берёшься за меч и спокойно выходишь в бой,

Потому что не остаётся иного выхода.

За спиной стены Аккры и тлеющий ряд галер.

Шаолинь догорает ярким цветным фонариком.

Бьются гёзы с пехотой, над ними смеётся смерть.

Падает обескровленный Карфаген на колени Африке.

Догорают книги, картины, люльки, монастыри,

Разбегаются крысы и птицы орут тревожные.

Только ты остаёшься на алой струне зари,

Потому что выходишь биться за невозможное —

За бессильных, за проигравших жизни в чужой игре,

За мальчишку с лисёнком и девочку в белом платьице.

И неважно — лететь с обрыва, тонуть, гореть,

Пока солнце с горы окровавленным шаром катится.

Не за деву Марию, не за райский бессмертный плод

Не за правду века, года и поколения —

Справедливости ради поднимается Ланселот

Прикрывая собой безнадёжное отступление.

МУЖЧИНА

Мужчина собирается из мужа и чинарика,

Карманного фонарика, ножа и зажигалки,

Тропы опережения вокруг земного шарика,

Стрелы воображения отсюда до Игарки.

Мужчина ходит на горы, в поля, моря и странствия.

Танцует с шашкой наголо, ревёт, как лев в ловушке.

Летит пчелой на сладкое, горячее и страстное.

Ласкает шкурки тёплые и мяконькие ушки.

Смеясь, хватает за душу, хватает сына на руки.

Меняет дочкам бантики и косы заплетает.

Едят ли кошки зябликов, живут ли фрики в Африке?

Мужчине непокоится, неймётся, не хватает.

Седой и созерцательный, сидит себе на пристани,

С гитарой несговорчивой, с родным аккордеоном.

…Рисуется мелодия — волнительно, таинственно.

И голуби бесстыжие стреляют по балконам.

ПОДИ ПОЙМАЙ

Домашняя женщина — ласковая и сладкая,

Падкая на платки и шали. Играя прядками,

Смотрит из-под ресниц и молчит, лукавится.

Кто её знает, что ей сегодня нравится?

С тестом шаманит, крошит капусту истово,

Любит плясать от печки, гудеть, насвистывать,

Любит кормить, холить и спать укладывать,

Чутко читать ладони и сны угадывать,

Честно спасает душу своим трудом…

Вот только где её дом?

В роще болтливой, подле ручья, на мшанике,

Там, где брусника горстями бросала шарики.

В старой берлоге, подле гнездовья рысьего,

В утлой землянке, выстланной плотно листьями.

Там, где костёр и воды и звёзды россыпью,

Осенью пролетают гуси небесной просинью,

Хмуро хрипят олени, свистит варакушка,

Сердце под солнцем раскрывается, словно ракушка.

В каждой домашней — искры, хвоинки, лютики,

Острые почки ивы на тонком прутике,

Пламя и полымя, рожь и руда и ржа…

Не удержать — ни в руках, ни в клетке.

Не удержать.

СТИХОСЛОЖНОСТЬ

Тихая поэтесса «давно за сорок».

Сердце в мышиных дырках и сырных норах,

Сношенные ботинки, часы от мамы —

Символ нелепой, вялой, фамильной драмы.

Бродит по улицам, серая, как другие,

Нету ни кошки — астма и аллергия,

Ни мужика, сопящего на диване,

Ни круговерти объятий и раздеваний.

Служит обузой в конторе Водоканала.

Шарфики вяжет — это зимой немало.

Верит в Ахматову, Бэллу и Черубину,

Каждую осень идёт наблюдать рябину.

Пишет стихи. Читает их раз в полгода,

Если не помешают астма и непогода, —

Жалкие словно фантики горсти строчек,

Точек, кавычек, боли и проволочек.

С ней обращаются вежливо, но прохладно,

Словно с соседкой по бане или парадной.

Звёзд не хватает, слово за хвост не ловит,

Зато не болтает и хорошо готовит…

Ангел, что посещает её халупу,

Не привередливый в общем-то, и не глупый.

Выдали — значит, надо вести за ручку,

И разбирать каждую закорючку.

Выдернув пёрышко (крепкое, маховое)

Ангел сидит с тетрадкой — сова совою.

Правит как может — а может он еле-еле,

Это не ямщика вывозить в метели,

Не прикрывать парня в босяцкой драке.

Что там рифмуется? Рыжики? Раки? Маки?

Бедные строчки к утру обретают форму,

Вьются и бьются, как-то приходят в норму.

Штирлиц бы не заметил бы ни провала…

Вот только ангелу — мало.

Он хочет выше —

Вышить звезду, которой уже не выжить,

Вышибить искру там, где уже истлело,

Выжечь слова напалмом — и к чёрту тело!

Ангел ломает копья, а поэтесса

Ходит по тротуарам, не чуя веса,

В хмурых прохожих врезается, как слепая,

Чувствует — в пальцах горячее закипает.

Слово становится яблоком и рыбёшкой,

Смотрит с забора белой бездомной кошкой,

Слово приходит. Сложится? Кто же знает.

Астма и аллергия. Экстаз. Весна и

Градус безумия не предвещает радость.

Даже фотограф не сможет поправить ракурс.

Скоро она шагнет — лёгкая в белом платье…

Ангел её подхватит крылом тетради

Ради стихов, зреющих виноградом.

Скажет:

— Садись и пиши.

Я — рядом.

НЕ-ВЕРИЕ

Быть нелюбимой — значит не верить в Господню милость.

Не замечать ни ивы, что над рекой склонилась,

Ни облаков, похожих на ангелов и драконов,

Ни ледяных узоров в рамках чудес оконных.

Вот одуванчик нежный, смотрит из листьев прошлых,

Вот воробей в ладони прыгнул за парой крошек.

Вот на холсте из пятен дом и фонарь сложились,

Рыжий щенок и кошка спелись и подружились.

Дождик убрал с дорожек фантики и окурки.

Новая песня лета дремлет в кармане куртки.

Друг позвонил из Рима, прямо из Колизея —

Там, говорит, в фонтанах вместо вина — веселье.

Бог посылает перья, бабочек, самоцветы,

Тёплый ночной троллейбус, розовые букеты,

Добрых людей повсюду — в очереди, на рынке,

Рыжего апельсина сладкие половинки.

Красный цветок в пещере. Белый цветок в петлице…

Хватит любви любому. Хватит о ней молиться!

ТАТАР-ЯЛГА

Ну и как мне не радоваться, скажи?

Если ночь отступила на дальние рубежи

И щебечет зарянка и бабочки у ручья

И никто ни в кого не целится из ружья.

По лесам лисята играются в лопухах,

Голубята и вороны вылупляются впопыхах.

Головастики в лужах возятся с мошкарой…

От нежданного ветра, милый, меня укрой.

Пусть туманы сходят с Татар-Ялга —

На моём плече теплеет твоя рука.

И дождём не смоет и солнцем не опалит.

И январской ночью сердце не заболит…

МЕЧТА О ДОМЕ

Ты приедешь на исходе марта.

В нашем доме будет пахнуть мятой.

Под крыльцом поселятся мышата,

Никому особо не мешая.

Снег сойдёт с пути, подсохнут лужи,

Отцветет миндаль, проснётся груша.

На плите картошка, в печке хала,

В кошельке дирхем степного хана.

На руках, прости, мука и масло,

На окне свеча, что год не гасла.

Книги ждут на полках пёстрой стаей —

Кто откроет и перелистает?

Маргарита, Франсуа, Гарсиа —

Вот покой, что мы не попросили.

Пересвист щеглов и свет закатный,

Простыни, пропахшие лавандой,

Капля пота в трещинке морщины,

Облако, сошедшее с вершины.

Снятый с шеи на ночь крест нательный

Путь неблизкий, трудный, нераздельный.

Крым неопалимый… Наше счастье —

Дом, куда ты сможешь возвращаться.

ЗВЕЗДА КОВЫЛЬ

Тускнеет снег, как сброшенная кожа.

Звезда Ковыль с рождественской несхожа —

Она уводит прочь от очага.

В седую степь, на зимние стоянки,

Где ждут ягнят измученные ярки,

Вповалку спят щенок и мальчуган.

Баранья голова лежит на блюде.

Несытый дух крадётся к тёплой юрте.

Дымит кизяк. Варганчик дребезжит.

Всё ясно, плотно и вообразимо —

Мука и хлеб. Кочевники и зимы.

Молочной струйкой мимо льётся жизнь.

…С размаху канешь в небо, крикнешь «чей я?».

Смолчат дома, откликнется кочевье.

Ни женщины, ни счастья, ни ножа.

Зато есть степь. Полынь, сурки, цикады.

Звезда Ковыль на лезвии заката.

Последний вздох — и самый первый шаг.

О ТЕБЕ

Говорить о тебе —

Как слепому рассказывать море.

Серый отблеск волны,

Золотую дорожку луны.

Валуны и нырков.

Имена катеров на приколе.

Молодых рыбаков,

Что смеющимся женам верны.

Синекожих китов,

Проплывающих в звёздном планктоне,

Тишину маяка

И туманный прилив молока.

Умирать морякам

Просто так не дано — каждый тонет.

Каждый падает в смерть,

Пропотевшей спиной — в облака.

Пахнет солью, смолой,

Парусами, снастями, страстями.

По стеченью путей

Мчит Гольфстрим в океане потерь.

Говорить о тебе —

Как разбрасывать звёзды горстями.

Горевать о тебе —

Словно плакать и плыть в пустоте…

Внезапное касанье волшебства [8]

СМОЛЧАТЬ БЫ

Моим стихам, написанным так поздно,

Так пафосно, красивисто, серьёзно,

Так вычурно, черно, витиевато,

Что вязнешь в них и тонешь без возврата,

Нет места. Нет статьи. Нет права слова.

Я всадница, смела и безголова,

Я Пятница на острове Итака,

Сама себе и Стенька и ватага,

И глупая княжна и злые волны.

Иду на мир войной. По стойке «вольно»

Вытягиваюсь прочь. Спешу обратно.

Ищу чуть свет на каждом солнце пятна.

Кручу слова — от вымысла до сути.

Брожу бомжом среди судей и судеб.

Пишу как ошалелая. Смолчать бы,

Остаться дневником, экраном в чате.

Но не дано. Кино ещё не снято.

Стихи спешат — волчата и ягнята,

Гоню их прочь, сминаю и сметаю.

Пришла бы в сети рыбка золотая…

Глуши мотор и не жалей тротила —

Я за слова ещё не заплатила.

ГОДИВА

Прячутся псы и птицы. Краснеют рощи.

Время кричать и прыгать, давиться смехом.

Выеду голой на городскую площадь,

Ибо отказ от неба сродни доспехам.

Ибо отказ от веры сродни наряду,

Шёлковой ласке льнущей к плечам камизы…

Всё, что имею ныне, доступно взгляду —

Впадины и изгибы, грехи, капризы.

Диво, Годива девка теперь — не дева.

Каждый гляди — что там за шкурой плоти!

Можно дарить монеты, молиться денно,

Можно свистеть навстречу дурной породе.

Рыжие волосы ныне моя кольчуга.

Гордое сердце бьётся за каждый выдох.

Ветер захлопнет ставни. Случится чудо.

Еду по городу, не подавая вида,

Ибо отказ от счастья сродни молчанью.

Ибо любая ветка под снегом гнётся.

…Только слепых в городе я встречаю,

И ни один следом не обернётся.

РЕЧЕНИЕ

Причал печали в море немоты.

Намытый пляж, некрашеная галька.

Прелюдия заброшенного парка.

Не ветрено, не холодно, не жарко.

До марта тьма. На «ты» идут коты.

Латынь сменилась мовой. Крест — звездой.

Качнув хачкар, умчалась прочь косуля.

Нарциссы до весны в листве уснули.

Три тополя в почётном карауле

Стоят себе у лестницы простой.

Что Чатыр-Даг, что Кош, что Ак-Кая —

Названия, речения, не боле…

Душа моя рекой впадает в море

Шумливое и всё-таки немое,

Барашками берущее маяк.

На верный свет плыви же, капитан!

Смотри — снегами лёгкими объяты

Причалы Ялты и пещеры яйлы,

Морщинистые щёки зимних яблок…

И я — неповторима. И не та.

НЕВЕСНА

Меня не оставляет слово «снег»,

Рассыпчатый, хрустящий, бесполезный.

Немаркая изнанка звёздной бездны.

Сплошной покров для веток и корней.

Кочевник вьюги, вечный печенег.

Основа для сосулек и печенек.

Неверный враг, обманчивый изменник,

Умеющий краснеть или чернеть.

Жемчужный, дымный, блёкло-голубой,

Извечной мерзлоты слуга и данник.

С просоленных проспектов прочь изгнанник,

Идущий где-то в тучах за тобой.

У снега нет ни дома, ни родства,

Ни вымысла, ни смысла, ни секрета…

Падение, кружение и это

Внезапное касанье волшебства.

ПРИМЕТЫ ЯНВАРЯ

Три всадницы зимы — Метель, Позёмка, Наледь.

Два белых короля — Мороз и Снегопад.

Их подданным дано скользить, сползать, сигналить

И отдавать салют секирами лопат.

И Золушек и жаб полярный дух закружит,

Сияньем хрупких звёзд им головы вскружит.

Одни лишь огоньки останутся снаружи —

В безличности ночей лучинками служить.

Приметы января — исклёванный шиповник,

Истёртые следы, неверная лыжня.

Не пишет никому провинции полковник.

Не слышно ни души, ни ши в начале дня.

Не Тара на двоих — типичная Таруса.

Наличники, кресты, грачи и снегири.

Душа стремится вверх, избавившись от груза.

Усталый клавесин твердит своё Мари…

Три всадницы спешат на штурм домов и башен —

К началу февраля расправиться с теплом.

Но огоньки дрожат, и новый день не страшен.

…Сожги тетрадь в печи. Не думай о былом.

ВЫБОР

Яростный ветер целует губы,

Шарит по коже, сбивает с ног.

Каждый мальчишка рождён Колумбом.

Каждый бесстрашен и одинок.

Каждый хоть раз поднимает парус,

Рвётся в заоблачный беспредел,

Каждый с балкона чихал на старость…

Кто-то сорвался и улетел.

Кто-то вернулся к трудам и барам,

Бросил корявые якоря.

Кто-то причалил к счастливым парам,

Кто-то к товарищам января.

Пьёт до икоты, глядит понуро,

Портит пространство сплошных картин…

Кто-то отправится с Байконура

В небо с разгона — три-два-один!

КЪЫРЫМ

Крым накрывает зелёным плащом.

Будет не больно, куда бы ни шёл.

Морю себя, как страницу, открой.

Звёздное небо лежит над горой.

Лик византийский, армянский хачкар.

Тонкий узор можжевеловых чар.

Пчелы Чембало сплетаются в рой.

Звёздное небо лежит над горой.

Место, где ждут — у Биюк-Кара-Су,

В сказочном, чёрном, немолчном лесу.

Дымный костёр и валежник сырой…

Звёздное небо лежит над горой.

Без багажа, без руля и ветрил

Просто шагай, просто в небо смотри.

Мчат над стеной нескончаемых гор

Лошадь и всадник, Мицар и Алькор.

БОГАТОЕ ВООБРАЖЕНИЕ

В моём придуманном городе что ни день выпадает снег.

Прилетают на счастье голуби, ангелы и синицы.

Пара божьих коровок по бумажной ползёт стене.

Письмоносец-паук посулил — всё растает и прояснится.

Смотрит в небо волшебник. На табличку «запрещено»

Выпускает из старой трубки колечки дыма.

Дремлет в башне ажурных окон ничей щенок.

Видит яростных рыцарей и осаду Ерусалима.

Продавщица фиалок рисует цветы, смеясь,

И на площади дарит несуществующие букеты.

Колокольчик прозрачный качает печаль моя.

Не дождаться ни всадника, ни золотой кареты.

Даже дудочник не задержался у белых стен —

В опустелых подвалах ни зёрен, ни старых книжек.

Где-то морщится море и полнится солнцем степь.

Здесь всё призрачно — арки, пролёты, ниши.

Всё придумано — звёзды, флюгеры, сказки пустых страниц.

Все однажды смоют и скинут в железный ящик.

Город «нет и не будет». Город «не обернись»…

И только снег на крыши сыплется — настоящий.

БАЛЛАДА СМЕЛОСТИ

Я умею то, что никак не дается жёнам.

Это разница между голым и обнажённым.

Это пропасть между бесконечным и беспредельным,

Между плотью Христовой и просто телом.

Я сжигаю мосты, потому что сама сгораю.

Я не райская, не первая, не вторая,

Не Лилит, не Ева, не Марфа и не Мария,

И не та, о которой в церкви не говорили.

Я лишь нежность, что стала сильнее звериной силы.

Я лишь горсть земляники на испачканном дне корзины.

Лёгкий пепел и тающее во рту дыханье,

Две монеты древней и самой последней дани.

Да, до смерти и дальше, через реку, ползком в посмертье.

Посчитайте, честные мытари, всё измерьте —

Неподвластна искусной истине фарисейской,

Я живу как жаворонок — не ворошу, не сею,

Не варю, не верчу избушку, не знаю правил,

Не тону ни в воде, ни в кипящей шоссейной лаве.

Стала словом — а может быть, слово — мною.

Исторгаю горячее, скверное, нутряное.

…На душе — полюбуйся — полынь, череда, душица.

За душой — снег идёт и падает и ложится…

ХОРОШИЙ ВОПРОС

Меня спросили на вечере — где мои стихи о любви?

Где романтика, розы, яблоки и хрипучий больной надрыв?

Се ля ви, дорогие зрители, эту кнопку не надавить.

Я показываю красивое, белых кошек и толстых рыб.

Я рисую гористо, крымово, в сине море макаю кисть.

Я учу караимский, греческий, вавилонский и никакой.

Я балладник, неладный, истовый, феерический баталист.

Собираю слова в словарики, пробиваю доску строкой.

Я умею молиться, плакаться, бить наотмашь в колокола.

Обнимаю за шею лебедя, уговариваю лететь.

Я ложусь поросёнком розовым на накрытый квадрат стола.

Я кажусь неуместной молнией в царстве пуговок и петель.

Я всмотрелась в глаза безумию, перевесилась через край.

И в душе ни цветка, ни искорки, ни осьмушки от половин.

Тусклым солнцем больничной лампочки пересвечена конура.

Виновата ли, что не дышится, не бормочется о любви?

Примечания

1

«Южное сияние», 2021, № 40.

2

Френк-Мезер — гора Могила Чужеземца в Крыму.

3

«Южное сияние», 2020, № 36.

4

«Южное сияние», 2019, № 29.

5

Поистине, посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, однажды сказал: «Они не являются нечистыми и они из тех, кто всегда окружает вас». Ат-Тирмизи, 92; шейх аль-Альбани назвал хадис достоверным в «Сахихат-Тирмизи».

6

«Южное сияние», 2014, № 9.

7

«Южное сияние», 2023, № 46.

8

«Южное сияние», 2022, № 42.

Content

Ника Батхен
СТЕНА ЩИТОВ

Стена щитов

ДОБРОЙ ДОРОГИ

БАЛЛАДА АВГУСТЫ

ПЛЕЧОМ К ПЛЕЧУ

БАЛЛАДА ФРЕНК-МЕЗЕР

БАЛЛАДА МИНУВШИХ ДНЕЙ

ПОСЛЕДНЯЯ БАЛЛАДА РАЙМУНДА ДЕ ПУАТЬЕ

АНГЕЛ И ЖАННА

Не погаснет сердце твоё, шаман

ВЕРА В ВЕРОНУ

КЛЮЧНИЦА

ФЛЕЙТА

ВЕСНУШКА

ОДНА ВОЛНА

МИДСАММЕР

НА ЗАКАТЕ ИЮНЯ

ЗОЛОТО СЕНТЯБРЯ

ЧАЙНАЯ НОЧЬ

ОКТЯБРЬ ДА И НЕТ

ШАМАН РЕКИ

Чистое и нечистое

КАПЛЯ ЛЕТА

СКОРЛУПКА

БЕСПАМЯТСТВО

ЧАЙ-ЧАЙ

ПЕЧАЛЬНЫЙ ОБРАЗ

ЧИСТОЕ И НЕЧИСТОЕ

Хронософия

ПРИБЛИЖЕНИЕ К РОЖДЕСТВУ

ХРОНОСОФИЯ

БАЛЛАДА ЭЛЛАДЫ

Снег как сброшенная кожа

…И ТЕ, КТО В МОРЕ

БОСЕАН

МУЖЧИНА

ПОДИ ПОЙМАЙ

СТИХОСЛОЖНОСТЬ

НЕ-ВЕРИЕ

ТАТАР-ЯЛГА

МЕЧТА О ДОМЕ

ЗВЕЗДА КОВЫЛЬ

О ТЕБЕ

Внезапное касанье волшебства

СМОЛЧАТЬ БЫ

ГОДИВА

РЕЧЕНИЕ

НЕВЕСНА

ПРИМЕТЫ ЯНВАРЯ

ВЫБОР

КЪЫРЫМ

БОГАТОЕ ВООБРАЖЕНИЕ

БАЛЛАДА СМЕЛОСТИ

ХОРОШИЙ ВОПРОС

Примечания