Дарья Волкова

Простых ремесел мастера

Пролог

По стенам каменным плясали отсветы — оранжевые языки ложились причудливо, то так, то эдак, удлиняя и густя тени по углам. Гулко и печально вздыхали меха, раздуваемые рукой подмастерья. Густо и обильно стекал пот, темнил повязку налобную, и, преодолев преграду в виде ветхой тряпицы и густых бровей, заливал, все-таки, едкий, глаза. Воздух, густой и жаркий, не давал вдохнуть глубже. И могучая грудь молотобойца вздымалась едва-едва, отмеривая точно малые толики этого горячего варева. Пальцы поглаживали гладкое, отполированное десятками других рук молотовище. А Фард все молчал — стоял пред горном, сложив руки поверх кожаного фартука. Стоял и молчал, глядя на пламя. А потом, словно получив ответ, дал знак. И снова заговорили меха — шумно, с шипением нагнетая воздух. Металл на наковальне вновь разгорелся алым. Тонко звякнул ручник, тяжело, басом, вторил ему молот. И снова — тонко-гулко, тонко-гулко. Алая окалина, прорезав густой воздух кузни, приземлилась на плече Фарда. Врезалась, вгрызлась в кожу, прожигая ее. Фард не поморщился даже — таких отметин на его руках и плечах было не счесть. Подцепил тонкую горячую частичку будущего меча своими грубыми пальцами кузнеца, руку протянул и аккуратно разжал пальцы над наковальней. На этом крошечном куске металла осталась его кровь. Своя кровь — едва ли не лучшее, что может дать мастер своему детищу.

Снова тонко пропел ручник, снова гулко бабахнул молот. Замолкните, птицы ночные и звери в лесу за дверью кузни. Не брешите, псы деревенские. И вы, люди, спите. Пока Фард кует Фардгрир.

Первый отрезок пути. Герои пока стоят на месте, а неприятности к ним уже пришли

Солнце просвечивало сквозь тонкие, едва набравшие клейкую зелень листочки. Нежно журчала по камням река. И, вопреки этой идиллии, вышедший из деревянных дверей человек был занят тем, что чесал пах. «Фу!» — скажет читатель. И будет совершенно прав.

Стоящий в дверях мельницы был русоволос, круглолиц и телом как хлеб — мягкий, но крепкий. Звали его — Пэлто. А если по отцу — то Пэлтос, но литера «с» куда-то делась, передав имя от отца к сыну.

Пэлто потянулся сладко, со вкусом, так, что холщовая рубаха наморщилась на плечах шириной в добрую сажень. Утро было ясным, хрустким, прозрачным. А потом все испортилось.

* * *

Гут бежала через лес. Бежала, спотыкалась, падала, обдирала ладони о сухие ветки, вновь поднималась и снова бежала. Куда? Зачем? Не те вопросы. Главный — от кого?

За спиной остались гарь пожарища, лязг метала, ржание лошадей, крики людей. За спиной осталась смерть. От нее и убегала Гут. И путалась первая легкая паутина в ее рыжих волосах. И смерть наступала ей на пятки.

Бежала Гут куда глаза глядят. А глаза привели к реке.

* * *

Утром Фард обнаружил на дверном наличнике две свежие зарубки. Кто пустил этот слух — руки бы выдрал тому да местами поменял.

Деревенские девки и парни уже пару лет крепко верили в то, что кузнец Фард — лучший помощник в делах сердечных. Откуда весть такая пошла — Фард догадывался смутно. Ну, помог он как-то одной паре молодых дуралеев, почти случайно помог. Теперь у этих дуралеев уже орал в доме здоровый горластый младенец, а по обе стороны от двери дома деревенского кузнеца все было в зарубках. Кузню трогать опасались, а вот небольшой его домишко — лучшее место для поиска удачи в делах любовных. И парни, и девки знали: кто оставит зарубку на наличнике кузнецова дома — быть тому к осени с парой. И если парней еще можно поймать и на кулаках объяснить, что негоже портить чужое добро, то с девицами что делать прикажете? Фард терпел и лишь вздыхал, глядя по утрам на свежие зарубки. Самое удивительное, что привычка эта не забылась, а, наоборот, набирала силу. Все сбывается — так говорили люди. Фард усмехнулся криво, вернулся в дом. Меч лежал подле ложа, завернутый в одеяло. Спал словно. Впрочем, знал Фард откуда-то — и в самом деле спит клинок. Но проснется скоро.

Оружие легко и плавно легло в старые истертые кожаные ножны, которые оставил когда-то проезжавший через деревню и перековывавший у кузнеца коня рыцарь-наемник. Зачем ему клинок, коли собирается проведать мельника на реке, Фард не мог сказать толком. Но оставить меч в доме, один, без присмотра, просто не мог. И, закинув ножны за плечи, не спеша зашагал в сторону леса, через который и протекла река. А где река — там и мельница.

* * *

— Здорово, мордатый!

— И тебе не хворать, носатый!

Носатый стоял, запрокинув голову и глядя на стоящего в дверях мельника.

— Дурак ты, Фард, — неспешно стал спускаться по деревянным ступеням вниз, к берегу реки, Пэлто. — Дурак как есть. Говорил тебе — не связывайся с ундинами. Говорил?

— Они проснулись? — Фард проигнорировал отповедь мельника.

— Проснулись, — поморщился спустившийся к берегу здоровяк. — Всю ночь хохотали, водой брызгались. Хлеба им накрошил с утра — все, нету уже. Все смели. Голодные… после зимы-то.

— Они хлеб едят?

— Они все едят! Живые же. Но ты, Фард, держался бы от них…

Последнее прозвучало уже в спину кузнецу — не убоявшись намочить сапог, тот зашел по щиколотку в воду.

— Эй, кузнец, стой!

И тут почти одновременно случилось два события. Чуткое ухо Пэлто уловило совсем чужой окрестностям мельницы звук. Мельник обернулся и не увидел, как Фард сделал еще пару шагов. И развернулся уже на плеск — кузнец ушел под воду с головой.

— Вот же дурень! Приворожили все-таки, твари хвостатые!

Но спасать Фарда времени уже не было. Уже беда близко. Такой шум — кони ржут, металл лязгает — может быть только знаком беды. Даже — большой беды. А от нее прятаться возможно только в одном месте. Когда отец покойный показывал сыну тайник в основании мельницы — никак не мог понять молодой Пэлто: зачем тайник этот нужен. Богатств у них особых нет, а чтобы самому прятаться — такое и в голову не могло прийти. Мирно жили, давно уже жили мирно в их краях. А вот и кончилась в одночасье мирная жизнь — конским хрипом, звоном металла и запахом. Здесь, у еще по-весеннему прохладной воды этот запах чувствовался особенно сильно. Запах большой беды.

Уже позже, скорчившись в три погибели в темноте и прислушиваясь к грохоту над головой, Пэлто просил небо только об одном — чтобы чужаки не заметили сдвинутые в подполе мешки с зерном. А позже пришла еще одна страшная мысль: «А ну как пожгут?». Он не боялся пожаров — сама мельница была из камней, да и река близко. Но сейчас, сидя в темном подвале и слушая, как по его мельнице ходят и громко переговариваются много людей — сейчас он думал об этом по-другому. Гореть есть чему — соломенная крыша, деревянные снасти. И сгорит мельник вместе со своей мельницей. Пэлто сжимал здоровенные кулаки и никак не мог решиться. Выйти или переждать? Если выйдет к тем, пришлым — ничего хорошего его не ждет, это он знал точно. Но если запалят мельницу — ему и вовсе не жить.

Мельницу не подожгли. Пришельцы даже и в подпол-то если и заглянули — то мельком. Не думали, что там схрон есть в стене. Пошумели наверху, в основном помещении — и ушли. Пэлто казалось, что он пробыл в подвале день. Но все уговаривал себя — а вдруг те притаились и ждут? А вдруг? Ну а вдруг?

Из тайника выполз на карачках — и проем низкий, и в ногах сил совсем не осталось. Постоял, прислушался. Тихо. Голову из лаза высунул, ожидая в любой момент удара по затылку — снова нет никого. И совестно вдруг стало своего страха, дрожащих коленей — что он, не мужик, что ли? На осенней ярмарке в Кнате он на кулаках никому не уступил, и бочонок медовухи домой увез!

Дверью со всей дури хлопнул — если попрятались гады по кустам, так вот он я, выходи по одному! Никто не вышел. Те, кто был тут, на лошадях, с оружием — ушли. От них остался лишь странный запах — гари.

Мельник, которого все в деревне по привычке звали молодой Пэлто, хотя у него росла уже вполне нормальная мужицкая борода, а папаня помер тому пять лет назад — молодой Пэлто сел на верхней ступеньке лестницы, ведущей к берегу реки. Сел и пригорюнился, обхватил голову своими здоровенными ладонями. Что делать-то?..

Второй отрезок пути. Героев становится трое и уже можно трогаться в путь, но они по-прежнему топчутся на месте

Пэлто отнял ладони от лица. Ну, не до вечера же так сидеть! Сколько не прячься от произошедшего — ничего не изменится. Повернулся к реке. И понял, почему те, кто рыскал по мельнице, так быстро ушли.

У самой воды валялись сапоги. Еще не набравшие воды, не успевшие, хорошие, добротные сапоги Фарда, выброшенные зачем-то ундинами. А пришлые решили, стало быть, что это он, Пэлто, утопился. А сапоги снял перед тем. Вот же дураки. Если уж топиться, то в сапогах. Да и сапоги у мельника есть и получше кузнецовых.

Пэлто резко поднялся на ноги. Злость требовала выхода. Утащили, твари хвостатые, кузнеца. Ну, ничего, сейчас он им покажет!

— Эй, пучеглазые! — голос мельника громко разнесся над запрудой. — А ну отдайте, что забрали. Не про вашу честь наш кузнец — чтобы под водой его оставлять для ваших дел тайных! Приманили, твари, знаю! Пели, поди, персями манили в лунные ночи. Но не про вашу он честь! Отдавайте!

Река все так же тихо журчала, медленно кружились водовороты у водяного колеса. Ничего.

— Ах так, да?! — Пэлто поднял с берега камень и размаху бросил. Тот булькнул, и снова ничего. — А я вот сейчас пойду, возьму кирку и разнесу плотину по бревнам да по камушкам! Вода большая, вымоет вас таким потоком из вашего омута да по берегам! И я суп из вас сварю, из тварей хвостатых! А ну отдавайте кузнеца!

Сначала из воды показался нос. Ну, так еще бы — выдающийся у Фарда нос. А потом он показался над водой весь. Пэлто крякнул, скинул сапоги — в компанию к кузнецовым. И шагнул в воду. Ухнул не хуже филина от того, как схватило дыхание, да пошел быстро-быстро, загребая воду ногами и руками.

Тело кузнеца было тяжелым — словно пропитался он тем железом, что всю жизнь ковал. Еле выволок его Пэлто на берег. И рухнул рядом. Зачем вытаскивал, спрашивается? Пусть бы упокоился кузнец на дне реки. А теперь могилу копай… Но Пэлто снова продолжил творить странные дела. Руки словно сами собой перевернули тяжелое тело, грудью себе на колени, спиной вверх. Пэлто, ругаясь сквозь зубы, стащил с Фарда заплечную перевязь с мечом, отбросил в сторону. И тяжелая ладонь мельника увесисто хлопнула по спине в синей мокрой рубахе, хлопнула раз, и второй, и третий. Во все стороны полетели капли.

Уж как обращаться с утопленниками, Пэлто знал. В омут у запруды и приходили топиться — в основном, обманутые девицы. За то время, что мельником был сам Пэлто, двое топилось. Одну успел достать, спас. А вторая головой ушиблась о камень, когда оступилась с плотины. Так и утонула. Чтобы в следующее полнолуние смеяться и брызгать водой. А уж сколько отец его повидал утопленников — Пэлто и не спрашивал.

Он так и хлопал — сам не знал, зачем. Но отчего-то, когда Фард вдруг зашелся хриплым кашлем, и горлом его пошла зеленая, с тиной, вода — не удивился. Время, видать, такое пришло. Что всему не наудивляешься.

Отпихнул от себя все извергающего из себя воду кузнеца, обхватил руками колени. Холодно. Мокрому, и у воды — особенно.

— Где?! Где… я?! — надсадно прокаркал Фард.

— Вставай да в дом пошли, — и сам пример подал, поднялся на ноги Пэлто. — Земля еще стыла, не ровен час, хворь схватим.

* * *

Рубаха и штаны Пэлто оказались Фарду велики, да кто бы теперь на это внимание обратил. Главное, что сухо. Распечатан бочонок медовухи, выигранный на осенней ярмарке в Кнате. Куда теперь беречь-то? К въевшемуся в самые стены запаху муки добавилась тинная вонь от Фарда, невыветрившаяся гарь от пришлых, а поверху — аромат меда и трав из стоявших на столе двух дубовых жбанов.

Глухо стукнули друг о друга жбаны, мужчины отпили и одинаковым жестом вытерли усы. Фард покосился на внутреннее, мельничное колесо.

— Что случилось?

— Что-что… — Пэлто еще раз приложился к жбану. — Приворожили тебя ундины. Вот ты в реку и сиганул. А я не успел тебя удержать. Да и эти тут пришли.

— Кто?

Во время рассказа мельника Фард только головой качал. Не перебивал, слушал внимательно.

— Однако… — в один долгий глоток ополовинил жбан, отломил краюху ржаного. — Надо возвращаться в деревню.

— Нет больше деревни, — раздался вдруг третий, не принадлежащий ни мельнику, ни кузнецу, голос. Мужчины за столом обернулись. В дверях стояла Гут. Хромоножка Гут, ученица старой травницы, матушки Кыс, что жила на другом, дальнем от кузницы, краю деревни, почти уже в лесу.

Бледна Гут, даже бела, так, что рыжие ее волосы кажутся красными. Шатаясь, подходит к столу, берет двумя руками крепкий дубовый жбан, и, запрокинув голову, выпивает все, до дна. И падает на лавку рядом с Пэлто, утирая губы и лицо грязным передником. И лицо ее грязно, бледно и грязно. А глаза — пусты.

— Нет больше деревни, — чуть слышно повторяет хромоножка Гут, убогая сирота, жившая при травнице, матушке Кыс.

Пэлто молча встает, наполняет жбан и протягивает его Гут.

— Рассказывай.

* * *

Они пришли по Зеленому тракту — да откуда бы им еще придти, другой дороги не было. Три десятка, вооруженные, верхом. И сразу — к кузне. Люди подумали сначала, что подковать лошадей нужно. Или починить упряжь. А потом, когда вспыхнула кровля кузни, поняли. Да поздно уже было.

Домик матушки Кыс горел лучше всего — это Гут хорошо видно было с опушки. Не дошла она чуть-чуть до дома — матушка ее за травами послала. А теперь Гут пряталась за деревом и смотрела. Как матушка Кыс стояла перед всадником на огромном вороном, выпрямившись во весь свой невеликий рост. Как дернулась ее голова под ударом руки в тяжелой металлической перчатке. Как пригвоздили ее маленькое тело к земле копьем. И как весело вспыхнула их с матушкой хижина, много там было сухих трав да настоек — занялось бурно.

А потом Гут развернулась и побежала. Но он уже почуял ее. И не уйти от него, не убежать. Учует — хуже пса, много хуже. Почует ее, настигнет, и тогда… тогда…

Она бежала, не разбирая дороги. Потому и провалилась в медвежью берлогу, да это и спасло ее. Свою зимнюю обитель лесной хозяин покинул недавно — и вонь там стояла страшная. Но она и выручила Гут. Ведь тот в чем-то и впрямь как пес, и эта вонь обманула его. Да и кони невольно обходило то место стороной. И погоня ушла прочь. В сторону мельницы.

* * *

— Возвращаться надо. В деревню, — Фард тяжело уперся ладонями в стол.

— Чего ты там забыл? Все спалили, дома твоего нет, кузни тоже.

— Людей, — взгляд кузнец тяжел из-под нахмуренных бровей. — Людей надо похоронить. По обычаю нашему. А вдруг кто живой остался…

— Нет там живых, — покачала по-старушечьи головой Гут. — Да и хоронить нечего — кости одни обгорелые.

— И все равно…

— Они вернутся. Они не нашли, что искали.

— Кто — они?

— Так что же это? — подал голос молчавший до того Пэлто. — Все в деревне… умерли?

— Все.

— И Круглая Бисси?

— Говорю тебе — все!

— А я к ней свататься собрался, — выдохнул Пэлто и уткнулся носом в жбан.

В тишину мельницы вторгались звуки совсем идиллические — журчала река, чирикали птахи. Но вязкую тишины троих молчащих это никак не могло разорвать.

А потом снова заговорил хозяин.

— Кто же они? И зачем приходили?

Фард лишь вдохнул.

— Подати не заплатил староста? Может такое быть? — вслух рассуждал Пэлто.

— За неуплаченные подати не сжигают все дотла, — Гут снова принялась вытирать лицо передником. — Да и первым делом они пошли в кузницу.

— Да я знать не знаю, кто это были! — вскинулся Фард.

— А они не к тебе приходили, Фард. Не к тебе.

— Ты же сама сказала, что в кузню первым делом пошли! Хватит говорить загадками!

— Они хотели там найти. Не тебя. А кое-что другое.

И, вслед за Гут, и мельник, и кузнец, перевели взгляд на дальний конец стола. Где в промокших кожаных ножнах лежал меч.

— Откуда у тебя меч, Фард? — Пэлто нахмурился. Такого оружия — благородного, рыцарского, у них в деревне ни у кого не было. Но только сейчас он это сообразил. Что Фард пришел к нему с мечом за спиной. — Откуда?

— Сам, — нехотя ответил кузнец. — Сам выковал.

— Да ты в уме повредился! — Пэлто откинулся назад так, что ударился о стену. Почесал затылок. — Меч выковать — это ж умение нужно. Учиться надо. А ты-то… Серпы, косы, цепы. Ну, коня там перековать. Плуг починить. Но меч… Сказал бы ты правду, Фард — откуда у тебя меч. Украл?

Фард набычился еще сильнее. Видно было, хотел сказать, да не решался.

— Покажи меч, кузнец, — негромко попросила Гут.

— Да что ты-то, баба убогая, понимаешь в мечах… — начал было Пэлто и осекся. Фард протянул руку и подтянул к себе меч. И быстро вытянул за рукоять из ножен.

— Да быть такого не может… — выдохнул мельник.

И был он совершенно прав. Нельзя поверить, что этот клинок рожден в деревенской кузне, в которой подковывали коней и выправляли погнутые лемехи и серпы. Это был НАСТОЯЩИЙ меч. С рукоятью затейливой вязи. С широкой гардой. С тонким рисунком долов на клинке. И сам солнечный свет с пляшущими в нем пылинками, казалось, разрезался на осколки, касаясь острого края лезвия.

Гут, словно завороженная, протянула руку. И в самой близости от клинка руку отдернула.

— Он снился тебе? Да? Ты видел его во сне?! Отвечай!

Пэлто переводил ничего не понимающий взгляд с лица кузнеца на перепачканное землею лицо хромоножки Гут. В каждой деревне бывают такие — убогие, калечные. Над ними смеются — но не сильно, люди же, не звери. Дети дразнят — но детям надо кого-то дразнить. И каждый думает: «Хорошо, что я-то не таков. Со мной-то все в порядке. Руки-ноги на месте, здоров, не увечен». В их деревне такой была хромоножка Гут. Подобранная где-то деревенской травницей, матушкой Кыс, с одной ногой короче другой, с небольшим горбом, и глаз один смотрит на длинный кривой нос, а другой всегда в сторону. Здоровенная, как мужик, сильная, с волосами цвета морковки. Впрочем, особо обижать ее — нет, не обижали. Нету дураков ссориться с матушкой Кыс. Но подсмеивались — больше за спиной, конечно. А теперь эта убогая разговаривала с уважаемым человеком, с кузнецом Фардом, да как разговаривала! Ответ с него требовала.

— Да, — понурил голову Фард. — Снился. Во сне пришел.

Первый раз меч ему приснился еще осенью. Фард тогда вечером к реке пошел. И услышал смех — серебряный, колокольчиком. То смеялись ундины. И в ту ночь он в первый раз увидел во сне клинок. А уж потом он стал приходить к нему почти каждую ночь во сне. И даже при свете дня Фард мог, закрыв глаза, представить его. Рисунок долов. Форму гарды. Вязь на рукоятке.

А потом он стал видеть во сне, как кует меч. До самых мелочей, то тонкостей кузнечных. И после того, как солнце повернуло на лето, Фард принялся за работу. И сам теперь не верил, что сделал это. Да как иначе по-другому объяснить то, что клинок теперь лежит перед ним. Сам, собственными руками и сотворил это чудо.

Гут вздохнула. Теперь уже ладони обтерла передником. Руку протянула к лезвию, дыхание задержала, но все-таки решилась — коснулась края. И отдернула тут же, да поздно — палец ее заалел, и красная капля осталась на клинке. Но недолго. Миг — и нет капли крови на мече, словно растворилась в темно-сером металле.

Пэлто смотрел на это, раскрыв рот. Да и Фард только что не охнул. А Гут прижала ладони к лицу и забубнила что-то в них. А потом отняла руки и прямо в глаза ему взглянула.

— Ты дал клинку свою кровь?

Не стал Фард ей отвечать. Да и не нужен был ей ответ, она знала его и так. Это он по глазам ее понял. Зеленые, как подернутая морозцем трава, глаза убогой сироты, подобранной матушкой Кыс, хромой, кривой и горбатой девки смотрели на него сейчас прямо. Не кося. И в этих глазах плескалась ярость.

— Что же ты натворил, кузнец Фард…

Третий отрезок пути. Под покровом ночи творятся странные дела, после которых герои не узнают друг друга

— Что же ты натворил, кузнец Фард…

И снова не стал отвечать Фард. Потому что сказать было нечего. Да и Гут притихла, глаза прикрыла и словно задремала. Пэлто по-прежнему ошалело переводил взгляд с кузнеца на травницу.

— Фард, ты это… делать-то что будешь?

Ну ясен день, что делать что-то надо. Кашу заварил Фард — после рассказа Гут он понял это точно. Гибель всей деревни в огне — на его совести. И будь проклят тот день, когда он увидел во сне этот меч! Но теперь дело чести — узнать, почему. Ответы ему нужны. Умрет, но узнает.

— Пойду в Долину Железного моста.

Пэлто кивнул. О Долине и о чуде чудном — железном мосте через протекавшую там реку, знали даже в их глухом Лесном уделе. Как и о мастерах, сотворивших то чудо. О хозяевах Долины Железного моста. Господа предгорные гномы.

— И то верно. Кто уж про такое, — мельник опасливо кивнул в сторону лежащего на столе меча, — знает. Если не они. Правильно ты придумал туда идти. А я с тобой пойду.

Да отчего бы и не вдвоем пойти? Вдвоем веселее. Пэлто — мужик здоровый, даром, что кажется увальнем. Но мешки-ка с мукой и зерном поди, потягай каждый день. Да и видел его Фард в кулачном бою на осенней ярмарке в Кнате. Кулаки у мельника — будь здоров, и как с ними управляться, Пэлто знает. Хороший попутчик, надежный. Да и в дорогу собираться — только из мельниковых запасов. Сам Фард теперь погорелец. И не один, а со всей деревней.

— Добро, — кивнул. — Пойдем.

— Я с вами, — голос Гут снова раздался нежданно.

— Нам тебя дожидаться недосуг будет! — Пэлто шустро объединил себя и кузнеца в одно «мы», в котором хромоногой девке места не было. — Не поспеешь ты за нами, а нам тебя ждать никакого интереса нет.

— Сам смотри не отстань! — сверкнула вдруг переставшими косить глазами травница. — А обо мне не беспокойся, молодой Пэлто, я сдюжу.

— Да на черта нам баба в дороге!

— Не бросать же ее тут одну, — негромко обронил Фард. — Никого же не осталось. Хоть да Кната доведем, а там…

— Ладно, — кивнул слегка пристыженный мельник. — И то верно. Ну, тогда надо в дорогу собираться. Чего на месте-то сидеть, раз решили.

— На месте нельзя сидеть, — Гут поднялась с лавки. — Торопиться надо. Хлеба надо напечь в дорогу. Из мешков котомки сделать. И еще…

— Ты у меня на мельнице не больно-то командуй!

Не зря собирался Пэлто свататься к Круглой Бисси. Засиделся мельник один у себя на мельнице, один да без хозяйки. И теперь, словно ждал этого, спорил и ругался с хромножкой по каждому пустяку. А ведь когда Гут появилась в деревне, люди поначалу думали, что она глухонемая — молчала да мычала. Только потом говорить стала. А теперь вот оказалось, что остра хромоножка Гут на язык, ох как остра.

Фард не вытерпел долго и сбежал от них на берег реки. И без него соберутся. А он сел у самой кромки воды, ножны положил рядом, локтями в колени уперся.

По воде пошла мелкая рябь, а потом и вовсе накатила на берег небольшая волна, лизнула меч, его сапоги. И тут же стихло все. Попрощались. Фард прижал руку к сердцу. Нечисть, говорят. И боятся их. А если бы не они — что бы с ним сейчас было? Да уж ничего хорошего. И не думал, не гадал Фард, что доведется ему еще раз увидеть малышку Смайни, дочку старосты, утонувшую тому года три назад. Это было последнее, что он видел сегодня, перед тем, как вода залила ему глаза.

* * *

Ругань делу не помеха — а иногда даже и подспорье. Пэлто и Гут собрались быстро и по-деловому. Гут в окрестностях мельницы насобирала каких-то травок — в тесто, чтобы хлеб не черствел и не плесневел дольше. Правда, травы удалось подсыпать, когда мельник отвернулся. А уж как он ругался, когда увидел… Утих, только когда Гут похвалила замешанное им тесто — что, дескать, такое тесто даже у Пине, лучшей стряпухи в деревне, не всегда получается. Да и хлеб потом вышел знатный — взошел, румян, ароматен. Пэлто тоже похвалил Гут — и за травы, и за пошитые из мешков котомки. По всему так выходило, что к вечеру, когда все было собрано в дорогу, ругаться они устали.

* * *

Идти решили в ночь. Как-то даже спору по этому поводу не было. Как и по поводу того, что пойдут они по Зеленому тракту, другой ведь дороги нет. Но с краю. Чтобы если что — можно было в лес. Слабое укрытие, но уж какое есть.

Словно провожая их в путь, с неба светила полная луна — что тот каравай. А от запруды слышалась серебряный смех — грустный колокольчик.

* * *

Когда из серого сумрака стали проступать по-утреннему хмурые деревья, все трое валились от усталости с ног. Судьба оказалась милостива к неопытным путешественникам — и они быстро нашли недалеко от тракта небольшой ложок — сухой, без муравейников, прикрытый пышным орешником. Где-то недалеко журчал ручей, а, может, и речушка небольшая, но ни есть, ни пить уже не хотелось. Только лечь — и уснуть. Караул они выставить, разумеется, не додумались. Единственное, о чем не утерпел сказать Пэлто — шепотом, Фарду, пока Гут отошла в кусты по малой надобности:

— Она же хромая! А ведь не отставала, сколь я шагу не прибавлял.

— Спать, — буркнул Фард. — Утро вечера мудренее.

— Так утро же. Вон и птахи зачирикали.

— Спать, — отрезал Фард. — Остальное — потом.

* * *

До заката Фард не проспал, глаза продрал вскоре пополудни — судя по солнцу. Пахло дымком и чем-то пряным.

— Ну наконец-то! Здоров ты дрыхнуть, носатый!

Фард сел, поморщился, закашлялся. У него дома перин пуховых нет. Но все-таки соломенный тюфяк мягче голой земли. Огляделся.

— А где хромая?

— Ты еще скажи — косая! Или горбатая! — фыркнул мельник. А потом сел поближе, нагнулся к уху. — Слушай. Не поверишь. Сам глазам не поверил. Может… может морок какой…

* * *

Пэлто проснулся вторым — когда он поднялся с земли, щурясь одним глазом на светившее вовсю солнце, Гут не было видно, а Фард выводил своим выдающимся носом такие рулады, что птицы притихли. Ну и после сна пить-то захотелось. Нет, сначала отлить, конечно. Ну а потом — залить вовнутрь. Вот и пошел на шум воды. А там…

* * *

— Горба нет. Волосы — чистая медь, да волнами, да по пояс! Кожа — белая! А уж это… — Пэлто округлил ладони в районе ворота рубахи. — Куда там Круглой Бисси. Я таких отродясь не видывал. Вот и думаю — может, морок кто наслал? Дева голая красоты неземной в реке купается.

— Больно нужен ты кому-то — морок на тебя насылать. А подглядывать нехорошо, — и снова Гут появилась незаметно.

Фард и Пэлто повернулись дружно. Да Гут ли это?

Рубаха из запасов мельника укрывала ее до колен. Как и копна ярой меди — темные от воды кольца волос до пояса спускались. Босые ноги — ровные да ладные. А стан — стан лебединый, стать гордая, и горба никакого нет, и глаза зеленые, как трава, тронутая морозцем, смотрят ровно и ясно.

— Чего уставились? Отвар пили? Я вам сварила — с листьями да ягодами. Голову проясняет и сил придает, — Гут махнула рукой в сторону стоящего прямо на угольках котелка.

— Не хочешь ничего нам рассказать? — первым опомнился Фард. Пэлто же не мудрствовал. Просто глаза пялил.

— Спрашивай, — Гут уселась на свою сложенную одежду, ноги поджала, рубаху одернула поверх. И принялась разбирать пальцами пряди волос.

— Кто ты?

— Вся та же Гут.

— Та да не та! — наконец-то сбросил с себя наваждение Пэлто. — Ты вчера другая была!

Гут усмехнулась. Что сказать первое хотела — не сказала. Промолчала. Все разбирала пальцами медные пряди с темными от воды кончиками. Кто бы подумать мог, что под вечно грязным чепцом убогой хромоножки Гут скрывается такое сокровище? По торчащим из-под чепца лохматым прядям цвета морковки и не сказал бы никто.

— Ну! — не выдержал Фард. — Не молчи! Откуда ты вообще взялась в нашей деревне?

Вопрос верный. Фард сообразил вдруг, что никто в деревне не знал, откуда взялась Гут. Она просто появилась у матушки Кыс в доме. Появилась — и все.

— Не знаю, — пожала плечами Гут. Поправила сползший ворот рубахи. — Матушка Кыс нашла меня два лета тому назад в лесу.

— А как ты туда попала?

— Не знаю. Не помню.

— Беспамятная, стало быть? — прищурился Фард.

— Стала быть, беспамятная — спокойно кивнула Гут. Зачерпнула деревянной ложкой отвара, понюхала. — Зря не пьете. Хорошо вышло.

— Почему ты изменилась? — рявкнул Фард. Про беспамятство он нисколько не поверил. — Почему вчера была другая? Какая ты настоящая?

— Матушка Кыс давала мне отвар. Каждый день варила. От него и глаза косили, и голос был грубый, и струпья на лице, и морщины.

— И горб?

— Нет. Горб — это тряпки подкладывала. Хромота — дощечку к ноге привязывала, чтобы одна нога всегда согнута была. Вот и хромала.

— Зачем?!

— Матушка велела.

— Да зачем же?!

— Не знаю, — поджала губы Гут. — Она мне не говорила. Велела пить — я пила. Велела носить горб и деревяшку привязывать — я исполняла все. Мне деваться все одно некуда было.

— Сейчас что поменялось?

— Тебе, видать, Фард, солнышко голову напекло, — Гут снова дернула плечом, снова поправила сползший ворот рубахи. — Совсем не соображаешь. Я два дня уже отвар не пила. Вот и слезает с меня… ворожба. Как кожа со змеи. Ох, знали бы вы… Как оно зудится, когда слезает! — тут Гут завела за спину руку и яростно зачесалась — ну чисто пес шелудивый. А потом резко поднялась на ноги. — Сил нет терпеть. Пойду, еще раз в воду окунусь. Оно хоть и холодно, зато легче становится.

Кузнец и мельник молча смотрели ей вслед. А Гут, перед тем, как скрыться в зарослях густого орешника, обернулась и погрозила пальцем Пэлто.

— Не вздумай ходить за мной, господин мельник. Увижу, что подглядываешь — тебе же хуже будет.

— Вот всегда так, — вздохнул Пэлто после того, как за травницей сомкнулись кусты. — Как баба красивая — так всенепременно командовать надо.

— Она и вчера командовала, — усмехнулся Фард, вороша уголья. — А вчера ее только слепой бы красивой назвал.

— То верно, — кивнул мельник. Посмотрел с прищуром на кусты, за которыми скрылась Гут. Почесал в затылке.

— Не ходи, — покачал головой Фард.

— Ты вот не видел! А там такое… — Пэлто снова округлили ладони. — Эх… где раньше мои глаза были…

— Там же, где у всех прочих. Но все же ходить за ней не советую. А вот это… — шумно прихлебнул ложкой из котелка. — Вот это советую. Вкусно. А если еще и с пользой… Не зря травницу с собой взяли.

Четвертый отрезок пути. Герои снова топчутся на месте и снова не узнают друг друга

Кузнец лежал и смотрел в небо. Небо было голубым и высоким. И все же казалось, что стоит только взмахнуть крыльями — и ты окажешься близко к небу. Главное — взмахнуть сильнее. Крыльями.

Фард резко сел. Пэлто смотрел на него как-то странно, будто даже испуганно. И было что-то смутное в его лице, неправильное. А вот пара рыжих острых ушей с темными кисточкам по боками макушки Пэлто точно была неправильной!

— У тебя это… — он не смог сказать, протянул руку. И, завопив, вскочил на ноги.

Рук не было. Вместо них красовалась пара крыльев — серое блестящее оперение, черные длинные перья по низу. Фард не успел толком даже оглядеть себя — Пэлто тоже вскочил на ноги и споро побежал в глубины лога. Бежал он странно — словно не совсем по-человечьи, будто норовил перейти на четвереньки, но все никак не решался.

— Ты куда? — Фард бросился следом.

— За орехами!

У огромной, в два обхвата толщиной сосны мельник остановился. Подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветку и подтянулся. Ветка затрещала под тяжестью здоровяка мельника.

— Куда, дурень?! — Фард орал те же слова, что и день назад кричал ему Пэлто у реки.

Ветка затрещала совсем громко, грозя переломиться, но Пэлто с неожиданной ловкостью уже переметнулся на другую ветку, потолще. А потом еще, еще, все выше. Фард стоял, задрав голову. Не каждый день такую картину увидишь — деревенский мельник, сидящий высоко на дереве.

— Ну, нашел орехи?

— Пустые. Прошлогодние! — в Фарда полетела шишка.

— Как слезать будешь?

Вниз полетела еще одна шишка, а мельник полез выше. Фарду показалось, что он увидел мелькнувший среди веток огромный изогнутый рыжий хвост. Однако, высоко забрался. Если Пэлто сверзнется с такой высоты — костей от мельника не соберешь.

— Почему ты позволил ему залезть на дерево?

Фард обернулся. В десятке шагов от него стояла Гут. И все сразу встало на свои места.

— Ты! — рыкнул он. Шагнул вперед. В горло бы вцепился — да нечем! — Чем ты нас опоила? Ведьма! Что мы тебе сделали?!

— Что вы мне сделали? — голос Гут медленно-напевен. — Да ничего. Ничего. Не вы будто смеялись над убогой хромоножкой Гут. И в глаза, и за глаза. Потешались. Венок обручальный на дверь мне повесили — смешно было, да?

Фард нахмурился. Потом вспомнил. Да, парни его тогда уговорили на ночные гуляния в канун Солнцева дня. И он в шутку повесил венок на дверь дома матушки Кыс — не все же его двери страдать? Тогда это и вправду показалось забавным.

— Что, такая память на зло долгая? — ярость как-то поутихла. — Может, это и деревню ты… спалила? За то, что смеялись над тобой?

— Да репей тебе на язык! — вспылила Гут. — Как только повернулся он у тебя такое сказать!

А потом махнула рукой устало и села на землю.

— Не хотела я вас ничем опаивать. А тут… на глаза мне попались веретяги.

— Чего? — Фард хотел почесать в затылке, но вместо этого ошелестил себе лицо перьями. А по макушке снова прилетело прошлогодней шишкой — Пэлто там не скучал, где-то в ветвях сосны. — Слушай, а я… навсегда таким останусь?

Гут подняла голову, оглядела его, усмехнулась.

— Не нравится? Красавец сизокрылый. Оперенье так и блестит…

— Были бы у меня руки!..

— Да уж, руками ты творить мастер… — непонятно как-то усмехнулась Гут. И глумливо, и с почтением. — Не переживай. Завтра к утру все пройдет. Веретяга — гриб редкий. Я его никогда не видела — чтобы так, просто, в лесу рос. Матушка сказывала, что он в самой глухой тайной чаще растет. У нее он в порошке уже был, истолчен. Только так правильное зелье получится.

— Да какое зелье?!

— У тебя никак и мозги птичьи стали? — сощурилась в усмешке Гут. — Глаза, я вон отсюда вижу, желтые стали.

— Смейся-смейся… — насупил брови Фард. — Завтра тебе все отольется. Пригрели сиротку, пожалели…

— А ты на жалость не дави. И не пугай. Жалеть не обучены, да и пуганные, — неожиданно сурово ответила Гут. — Слушать дальше будешь?

Тут и в Гут прилетело шишкой.

— Так ее! — поддержал Пэлто Фард. А потом все же пошел на мировую. — Что там твои грибы? Оборотные, что ли?

— Додумался, слава Лесу! Да только их готовить надо хитро, матушка меня не научила. Ежели зелье верное приготовить — так навсегда можно человека в зверя обратить — коли выдержит, не помрет. Я вам так, в отвар ягодный бросила чуть-чуть. Посмотреть.

— Посмотреть?! — взревел Фард. — А если бы мы и окочурились тут с мельником?!

— От одного гриба — вряд ли. А вот если бы я все высыпала, — тут Гут из кармана передника вытряхнула несколько неказистых с виду грибов. — То сейчас бы не говорила с тобой.

Фард насупился еще больше.

— Благодарить тебя теперь, что ли?

— Да уж не серчать. Будем считать, что мы квиты, кузнец. За венок обручальный для хромоножки Гут.

— А Пэлто чем повинен?

— Глазастый больно. Да не в тех местах, где надо.

Сверху донеслось возмущенное цоканье и полетела еще одна шишка. Судя по всему, Пэлто их разговор слышал. А вот дар человеческой речи временно потерял.

— А почему птица-то? И белка? — Фард присел рядом. Мир — ну, значит, мир. До утра так точно.

— А это уж не моя воля. Это кто как. Какой зверь в тебе сидит — такой и просыпается.

— Во мне, стало быть, птица?

— Не просто птица — туманный ястреб, — Гут вдруг бережно погладила гладкое оперение. Шепотом: — Крыло должно быть снизу белое. Подними.

Фард послушно поднял руку-крыло. В лучах солнца белизна перьев слепила.

— Разве они залетают в Полесье?

— Как видишь, один залетел, — нежданно светло и по-доброму улыбнулась Гут.

* * *

А потом они сидели у костра и ели хлеб. Гут заварила трав и Фард пил пряный настой, отмахнувшись от подозрений — куда уж хуже-то?

— Что с мельником делать будем?

— Сам слезет, — отмахнулась Гут. — Вы мужики здоровенные, крепкие. На вас грибы и не подействовали, считай, — Фард хмыкнул, выражая несогласие. — У тебя вон глаза уже снова почти голубые стали. Может быть, до утра ждать не придется. С Пэлто так же. Как зелье ослабевать станет — он поймет, что вниз надо, пока еще какие-то беличьи ухватки остались, и они помогут ему спуститься вниз. А не поймет — туда ему, дурню, и дорога. Эй, мельник, не хочешь спуститься? — звонко крикнула Гут.

В ответ ей донеслось возмущенное цоканье. Шишка не долетела.

Гут пересела ближе к Фарду. Протянула руку к ножнам, лежавшим подле него.

— Можно?

Ему хотелось крикнуть: «Нет! Не трогай!». Но пересилил себя. Кивнул кратко и уткнулся носом в котелок.

Укоризненно зашелестел металл, покидая ножны. Гут держала меч бережно. Но клинок в ее руках не казался чужеродным.

Травница зажала лезвие между ладонями, Повернув меч острым краем прямо к лицу. И смотрела — на тонкий, почти невидимый профиль клинка в лучах солнца. Губы ее шептали что-то. Фард нахмурился, прислушиваясь. Губерг… Гидинг…

— Фардгрир, — молвил негромко.

Гут медленно повернула голову. Зеленые глаза резанули по нему не хуже клинка.

— Как ты сказал?

— Фардгрир. Так имя меча.

— Фард-Грир? — негромко и раздельно повторила Гут.

Даже под густой бородой было заметно, как покраснел Фард. Но кивнул уверенно.

— Да. Фардгрир.

— Ох и скромен ты не по годам, кузнец Фард, — травница, вроде, со смехом сказала, а глаза — как у старосты, когда про подати речь толкал.

— Меч сам так решил, — тихо, но упрямо ответил кузнец. А потом пошел в наступление. — Ты сама-то что про меч знаешь? Откуда?

— Матушка Кыс выучила. Узнавать волшебные вещи. Этот твой Фардгрир — волшебный.

— Вот невидаль сказала! Это я и без тебя знаю! Что за меч?

— То мне неведомо, — Гут положила меч на траву. — А ты у нас, Фард, стало быть, колдун. А еще меня ведьмой обозвал.

— Скажешь тоже — колдун!

— А кого парни и девки Фард-Приворот кличут?

— Врут!

— А кого ундины из своего подводного царства отпустили живым?

— Так то они, не я!

— А про тебя сказывают в деревне, что ты с духами знаешься у себя в кузне!

— Уже не старый ли Борге сказывает? Так он этих духов каждый вечер видит — после пары-тройки чарок хмельного!

— А кто волшебный меч выковал?

Фард рот открыл. И закрыл сразу же. Вот тут права травница. Поскреб понуро бороду и вскинулся. Пальцы! У него снова руки!

— Совсем вас веретяги не взяли, — Гуи тоже заметила. — Вот все и прошло. А как там молодой Пэ…

Раздался сухой треск, ругань и звук упавшего тела. Гут и Фард подскочили как ужаленные.

Прихрамывая и держась за то, что пониже спины, к ним шел Пэлто. Из густых русых волос торчали ветки и хвоя. Безо всяких беличьих ушей и злой, как горный дух.

— Ты! — с двух шагов крупная смолиста шишка прилетела Гут точнехонько в лоб. — Вот не зря папаня мой говорил, что баба в любом деле, кроме постели — помеха.

Ни отповедь, ни попадание шишкой по лбу не рассердили травницу. Наоборот, улыбалась.

— Зашибся сильно?

— Не твоего бабского ума дело!

— Дай, посмотрю.

— Я седалищем ударился. Тебе его показать? — Пэлто с кряхтением присел к костру.

— Чем ударился, то и показывай.

— Ага. Прямо вот помчался. Я сейчас портки скину, а ты мне потом опять какой-нибудь отварчик, от которого у меня рога и копыта вырастут. За оскорбление взора девичьего невинного всякими гадостями.

Гут рассмеялась. Улыбнулся Фард.

— Давай, Пэлто, переворачивайся на живот. Не буду я больше вас ничем плохим поить — Фард меня образумил. А спину твою надо посмотреть — нам в дорогу скоро. Если что — я тебе примочку целебную сделаю. Давай, что ты как девица на выданье?

— Вот за что мне такое везение? — пожаловался мельник кузнецу, задирая рубаху и ложась грудью на землю. — Чтоб в таком виде перед девой красивой предстать?

— Да будет тебе. Ты меня и не в таком виде наблюдал. Так что квиты. Показывай свое сокровище.

За спиной Гут Фард убирал в ножны Фардгрир.

Пятый отрезок пути. Герои приходят в Кнат и находят там совет, провиант и драку

Кнат встретил путешественников палевом заката чуть выше и левее здания управы и огнями внутри городских стен — это гильдия плотников отмечал приход весны, сжигая старые деревянные вещи на трех городских площадях. Весело горели подставки под свечи, ставшие ненужными с наступлением длинного летнего дня, не сожженные за зиму дрова, и в компанию к ним — старая деревянная рухлядь. Богатый лесом Сосновый удел мог себе это позволить, а горожанам нужен был праздник после долгой зимы. Хозяйки с радостью пользовались этим случаем избавиться от старья и тащили все ненужное к огромным кострам, вокруг которых дежурили стражники с пиками и ведрами, полными воды. После того, как более сотни лет во время такого же Огнева дня сгорела половина Кната, за пламенем следили рьяно.

Трактир «Перепел и яйцо» гостеприимно распахнул свои щербатые двери Фарду, Пэлто и Гут. Мельник сразу приосанился — ведь из всех троих монеты звенели только в его карманах, и было их там немало. Долго и степенно беседовал с трактирщиком, который, приняв по случаю Огнева дня горячительного, все порывался рассказать господам с дальних лесов, зачем да почему его заведение так называется. Но Пэлто рассказ слушать не стал, а вот торговался ожесточенно, и выспрашивал про комнаты наверху подробно. После отсчитал монеты — как уговорились.

Наскоро перекусив горячей похлебкой и отказавшись от предложенного пива, усталые путники направились по лестнице на второй этаж. Комната для Гут оказалась совсем крошечная — кровать, табурет да свеча на полу. Но травница возмущаться не стала, и перед Пэлто с Фардом захлопнулась дверь. И почти тут же послышался звук накинутой щеколды. Мужчины переглянулись и удовлетворенно кивнули. А Фард еще подумал, что две отдельные комнаты, которые безропотно оплатил прижимистый мельник — не только для соблюдения приличий. Спокойнее как-то, когда травница спит не рядом, а за стеной. От них подалее. И от меча.

Утром, за завтраком из молока и хлеба договорено было, что нужен им рынок — припасов купить. Идти им все одно пешком — верхом никто ездить не умел, да и денег кони стоили столько, что и думать об этом не стоило. А Зеленый Тракт, после Кната носивший именование Западного, был в этих краях уже хорошо наезжен, и за небольшую денежку, а то и за рассказ, ласковую улыбку или доброе слово можно проехать часть дороги с попутным обозом. Но дорогу выспросить все одно следовало, за чем и был позван трактирщик — с утра трезвый и от того смурной.

— Через Гарруду вам идти следует, люди добрые, — таков был его ответ на вопрос о дороге к Ущелью Железного Моста. — Я почему знаю — господа гномы наведываются к нам за товаром. Все же знают, что нигде в Полесье нету лучше дерева, чем в Кнате! А им надобно — для дел их рудных дерево тоже требуется, да особое. Вот и торгуют у нас лес — раз в год, на осеннюю ярмарку наезжают. А, бывает, что и чаще. У меня не останавливаются — чего нет, того нет, врать не стану. А вот где останавливаются — там заведение держит мой шурин, он и рассказывал, стало быть.

— А что — другой дороги нет, не через Гарруду? — спросила Гут. Трактирщик уставился на нее, словно кувшин с молоком голос подал — не привык, видимо, чтобы женщины с ним так, да на равных, да чуть ли не повелительно. Почесал затылок — раздумывая, отвечать ли бабе дерзкой. И решил, что не его это забота — послушанию чужих баб учить.

— Есть, как не быть. Через Стежанские болота идет. В обход столицы. И короче так почитай вдвое. Гномы там не ходят — с телегами своими тяжелыми. Вы — налегке, авось и пройдете. Да только без проводника делать там нечего. А проводники через болота, говорят, люди и лихие, и цену ломят…

— Я в болото не полезу! — Пэлто и головой замотал для убедительности.

Гут тихо вздохнула. Мельник был прав.

— Спасибо тебе, хозяин, за приют и совет, — веско хлопнул ладонью по столу Фард. — Значит, пойдем через Гарруду. Стольный град посмотрим.

Гут вздохнула еще тише и еще горше.

* * *

Рынок снова показал Пэлто хозяином жизни. И монеты у него, и торговаться он умеет, и толк в хлебе знает. Фард с Гут заскучали, а Пэлто на них только покрикивал, чтоб по сторонам не глазели да шевелились быстрее.

Фард проводил мельника с травницей до полдороги к трактиру.

— Загляну к старому другу.

— Недолго чтобы! — хмуро попыхтел Пэлто, закидывая и второй мешок с провиантом себе на плечо. А Гут проводила кузнеца встревоженным взглядом.

Старым другом был собрат по ремеслу — кузнец Тиберт. До кузни его Фард порядком поплутал. Даже остановился передохнуть и дорогу выспросить у прохожих. На противоположном краю площади стояла толпа, перед которой распинался порядком уже охрипший глашатай — доносил до горожан новости из столицы.

О повышении податей на масло.

О мирном договоре с сопредельным Синегорьем.

О том, что правитель Гаттар Отважный по-прежнему обещает отсыпать золота по весу того, кто скажет любую весть о пропавшей два года назад любимой сестре правителя.

О том, что звездочеты предсказали в этом году большой урожай хмеля.

Фард усмехнулся в усы. Большой урожай хмеля — это хорошо. А правитель в Полесье, оказывается — Отважный. Фард и его односельчане там у себя, в дальнем Сосновом уделе, столичными делами не интересовались — что надо, то староста расскажет. А с чего бы это правителю, интересно, отважным называться — коли войн даже на памяти дедов не было? А ежели такой отважный — как же так сестрицу дорогую не уберег? За два года-то, без вестей — нету уже девицы в живых, это точно.

Тиберт встретил друга как положено — громкими возгласами и крепкими объятьями.

— Нежданный ты гость, Фард. Нежданный, но дорогой! Какие дела привели тебя в Кнат? Раньше осени тебя и не ждал.

— Дела невеселые, — честно ответил Фард. Но про сожженную деревню говорить не стал — все станет и без него известно в свое время. — Да все одно делать их надо. А я к тебе за советом, Тиберт.

— То можно, — огромный, как медведь, хозяин кузни, присел на лавку, утер лицо рукавом рубахи. — Кошо! — крикнул зычно. — Поди, попроси у матери два жбана ситня холодного, с погреба.

Щуплый мальчишка: сын и подмастерье в одном лице умчался — только пятки сверкнули.

— Как хозяйка твоя? Все ли ладно в доме? — проявил уважение к делам друга Фард.

— Хозяйка моя снова в тягости, потому я все больше тут, в кузнице, — усмехнулся Тиберт и огладил бороду. — Баба на сносях хуже ужаленного пчелой в нос кабана. Все ей не так, да поперек. Только детей жалеет — потому мальца и послал за ситнем. А то б получил жбаном в лоб.

Фард улыбнулся, а в дверях появился сын Тиберта.

— Матушка велела передать, что ужин поздно сегодня будет, — мальчик поставил принесенное на лавку.

— Хоть будет — и то ладно, — Тиберт взял жбан в руку. — А то у нее теперь и вовсе без ужина можно остаться.

Фард отпил, похвалили умение жены Тиберта: ситень был и взаправду хорош — холодный, пенный, кислый. В городе весна чуялась острее, жарче, и Фард, пока плутал по узким улочкам Кната, порядком упарился. Рубаха под перевязью намокла.

Ну? — хозяин отер усы и уставился на гостя. — Сказывай про дело, друг Фард.

— Да вот оно — дело-то, — Фард отставил жбан и медленно вытянул меч из-за спины.

— Так я и думал, — фыркнул в бороду Тиберт, осторожно принимая клинок в свои огромные лапы. — Сразу приметил у тебя за спиной.

А потом он долго разглядывал меч. Даже поднялся с лавки и к дверям подошел — к свету солнечному, полуденному. И головой все качал да качал недоверчиво. Вернулся, и тяжело опустился рядом с Фардом.

— Спрашивать откуда — не буду.

— Не спрашивай. Сам скажи лучше, что думаешь.

— Не делают теперь такого. Давно уж не делают.

Фард вздохнул. Говорить о том, что он сам, собственными руками, выковал меч — толку нет.

— На сколь раз сталь сложили и перековали — я таких чисел и не знаю, счету на пальцах только обучен, — продолжил Тиберт. — Без счету тут слоев-то, как звезд на небе.

— Гномья работа?

— Навряд ли.

— Людская?

Тиберт снова мрачно помотал своей лохматой головой.

— А чья же?

— То мне неведомо. Но говорю тебе — таких клинков не видал ранее. Не кует сейчас так никто. Может, в давишние времена. Совсем давишние. Когда туманный ястреб в Полесье залетел.

Брови Фарда поползли вверх. Совсем давние, покрытые трухой времена, о чем только деды кое-как могли вспомнить — вот о чем толковал Тиберт.

— А гномы знать могут?

— Гномы, может, и знают, — Тиберт резко встал с лавки и меч в руки Фарда сунул, словно тот раскалился вдруг. — Ты уж не серчай, Фард, а дел у меня невпроворот еще.

Поднялся и Фард. Тиберт смотрел насуплено из-под густых бровей. Зря Фард пришел сюда. Дружба дружбой, но тут дело совсем иное.

— Спасибо, друг, — медленно убрал клинок обратно в ножны. — За совет спасибо, и за угощение. И у меня дел тоже — только оборачивайся. Бывай. Хозяйке твоей — поклон.

На прощание Тиберт ему руку все же подал.

Обратная дорога до трактира показалась Фарду в два раза дольше. Мостовая сквозь сапоги жгла пятки. Солнце пекло в самое темя. Меч вдруг стал оттягивать плечи. Какой лесной дух понес его к Тиберту? Не след было показывать Фардгрир! Не след. Дружба дружбой, а табачок, как известно, врозь. Дурное предчувствие гнало его в спину не хуже попутного ветра.

А, отворив дверь трактира, кузнец понял, что дурное предчувствие после встречи с Тибертом его обогнало. С иной стороны пришло.

В трактире было все полно перевернутыми столами и лавками, черепками битой утвари. И пустынно было, и тихо — лишь настырно жужжала под потолком проснувшаяся после зимы муха, да из-за стойки опасливо выглядывал трактирщик. В дальнем углу, за одиноким столом, сидели Пэлто и Гут. Мельник левой рукой пытался оттереть юшку из рассеченной брови — да только все больше размазывал. А правую, разбитую в кровь руку ему бинтовала Гут, что-то негромко приговаривая.

От увиденной картины рука Фарда сама потянулась за спину, к мечу. Трактирщик снова юркнул за стойку. А кузнец шагнул к своим товарищам.

— Что тут было?

— Баба — дура, — немного невнятно из-за разбитой губы ответил Пэлто. Гут продолжала оборачивать ему кулак тряпицей, судя по всему, оторванной от своей юбки. И молчала. Вот чудно́.

— Толком сказывай, — Фард присел за стол так, чтобы дверь на улицу видеть. И меч на стол выложил. Просто на всякий случай. И хоть ни разу не довелось в бою побывать и клинком помахать, знал Фард отчего-то, что случись что — не отрубит себе руки-ноги от неумения да с непривычки. Меч не допустит.

— Травница наша великомудрая, — мельник смахнул кровь с губы, — за тебя, вишь, переживала. Где да где Фард, отчего долго нет? И придумала искать тебя пойти.

— Ну?! — поторопил Фард замешкавшегося мельника, которому Гут принялась смоченной в стоявшей чаше с водой, чудом уцелевшей в погроме, оттирать от крови лицо. А Пэлто и притих тут же.

— Не понукай — не запряг, — огрызнулся Пэлто. — А тут плотники из гильдии — после вчерашнего на опохмел пришли. А эта же… — ткнул пальцем в Гут, — она же никого не слушает. Говорил ей — сиди в своей комнате, жди, придет Фард, никуда не денется. Нет же — пошла. Запамятовала, что не кривая да не хромая больше. К красе своей не привыкла. Или отвыкла… А эти мимо себя ее не пропустили.

— И?..

— Слышу — орет наша травница. Я — вниз, а тут полным-полно пьяных плотников, да с подмастерьями. Один ее на колени примостил, другой уже лапы распускает. Ну я и…

— Один, что ли? — охнул Фард.

— Зачем один? — с достоинством выпрямился Пэлто. — Я лавку взял.

Фард повернул голову. Указанный предмет — тяжеленная сосновая скамья — валялась тут же, без одной ножки.

— Он этой лавкой всех положил. А кого не положил — те разбежались, а остальные тоже потом… расползлись. Никто к Пэлто и близко подобраться не смог, — закончила за мельника Гут. В голосе ее слышалась чуть ли не материнская гордость. Пэлто приосанился еще пуще.

— Ну, герой, — Фард только головой покачал.

— С пьяным сражаться — не больно много геройства, — неожиданно улыбнулся разбитыми губами Пэлто. А потом охнул от боли.

— А рожу-то кто тебе расквасил — коли подобраться не могли?

— Кувшином какая-то гадина кинула.

— А кто за поломанное имущество платить будет? — осмелился подать голос от стойки трактирщик. — Я вот сейчас за стражей пошлю!

Фард положил ладонь на рукоять меча и медленно обернулся.

— Не смотри так на меня, господин хороший! — трактирщик хоть и трусил, но своего упустить никак не мог. — Смотри, добра сколько попорчено — столы, лавки, посуда. Все друг твой!

— Не он драку начал.

— Так-то оно так. Ну вот и оплатите мне пополам — с гильдией.

Фард обернулся с Пэлто с Гут.

— Уходить надо. Быстро. Ты как — идти можешь?

— А чего ж не мочь-то? Разбитая рожа ногам не помеха. Облиться бы водицей холодной, да можно и в путь.

— Некогда. Собирайтесь. Быстро. Не ровен час, и правда стража явится. Или дружки ваши, плотники, протрезвеют.

— Ты не только поэтому торопишься, да, Фард? — пытливо взглянула на кузнеца Гут. — Где ты был так долго? Что успел натворить?

— Ничего, — буркнул под нос Фард.

— Ты кому-то показывал меч?!

— А не твое дело! Идите за вещами, да скорей. Я с трактирщиком договорюсь.

— Вот и что мне на месте не сиделось? — со стоном поднялся на ноги Пэлто. — Остался бы у себя на мельнице, жил бы спокойно. Нет, увязался за вами…

— Еще не поздно вернуться, — обернулся от стойки, за которую снова спрятался трактирщик, Фард.

— Да то-то и дело, что поздно, — вздохнул мельник. — Вы ж без меня пропадете.

* * *

Уже скрылись за поворотом городские ворота Кната. И ластилась к ногам пыль накатанного Зеленого, а теперь Западного тракта — а Фард все оглядывался. Но дорога за их спинами так и оставалась пуста. Стало быть, не кликнул стражу трактирщик, которому дали немного монет. Значит, и Тиберт никому ничего не сказал. Значит, нет за ними погони. Или она настигнет их позже, к ночи.

А впереди их ждал стольный град Гарруда.

Шестой отрезок пути. Гарруда преподносит сюрпризы

Пеший доходит от Кната до Гарруды за пять дней — если не ленится. Они шли десять.

Сначала Гут повредила ногу — оступилась. Фард с Пэлто порадовались, что это случилось у порога постоялого двора — а то пришлось бы им травницу на своем горбу тащить. День Гут пролежала в постели, прикладывая к ноге какие-то примочки. Обман раскрыл на следующий день Пэлто, который застукал травницу ранним утром, чуть ли не вприпрыжку скачущей по двору до отхожего места. «Все прошло» — ответила она мрачно на возмущенные вопросы Фарда и Пэлто. И они снова двинулись в путь.

Попутных обозов им не попадалось — как назло. Только встречные. А в следующем постоялом дворе Гут решила, что у Пэлто раны дурны стали, и кулак распух, и у самого мельника горячка — сколь бы тот не утверждал противное. Уложила Пэлто в постель и принялась лечить отварами и примочками. Тот и спорить-то сильно не стал. А вот Фард — стал. И вечером того же дня они снова вышли в путь.

В следующем постоялом дворе Гут взялась врачевать служанку от болотного лишая, из-за которого бедная девушка смахивала на помесь лешака и жабы. Когда Фард попытался ее образумить, Гут зыркнула своими зелеными глазищами и объявила, что они — лбы твердокаменные и бессердечные, и не понимают, каково это девице, если от ее вида парни шарахаются. Фард вздохнул и смирился. Но когда травница решила лечить хозяину постоялого двора застарелый почечуй — тут у Фарда терпение лопнуло. И он пригрозил, что они уйдут вдвоем с Пэлто. Без Гут. Здесь уж пришел черед травницы соглашаться. Но на прощание все-таки она состряпала на скорую руку какую-то помазуку для хозяина и его хвори. Тот долго кланялся им вслед. И денег, между прочим, за постой не взял.

К концу пути и Фарду, и Пэлто ясно стало, как светлый день, что в столицу Гут не хочет. Но они туда все-таки дошли.

Гарруда к вечеру укуталась в меха туманов. Весной и осенью туманы были тут часты, их щедро дарили горы — синие, застилавшие горизонт. Оттуда, по легендам и поверьям, и пришли люди в Полесье. Сказывали, что это были изгнанники — из-за гор. Что на перевалах половина тех, кто шел — погибли. А те, кто добрался — от них и началось Полесье.

Люди быстро забыли места, откуда пришли. В укрытом горами со всех сторон Полесье было все — чистые реки, богатые леса, тучные пашни и пастбища. Чтобы не жить? И зажили люди. А потом из вечернего тумана прилетел ястреб с мечом в когтистых лапах. И выронил он меч, пролетая низко. Человек поднял меч. Так пошел род правителей Полесья — князей Гневичей Полесских.

Горные обвалы засыпали и без того трудно проходимые перевалы. И много-много сотен лет Полесье жило само по себе. Хорошо жило, мирно, сытно, вольготно. Со временем камни осыпались, и в завале образовался проход — в него могли пройти плечом к плечу двое пеших или один конный. Полесье понемногу стало узнавать тот, за-горный мир. Но, имея одну тропку — много ли узнаешь?

Говорили, что в горах есть проходы. Что именно так и пришли в Полесье гномы. Пришли и поселились мирно рядом с людьми. Может, и были ходы в горах. Да только никто про них не знал — кроме самих господ предгорных гномов. А те не сказывали своих секретов никому. А со стороны Полесья Синие горы ощерились неприступными склонами, с одним-единственным проходным перевалом, который называли не мудрствуя — Узкий.

Трое путников стояли у раскрытых ворот столицы. Оттуда, словно дым из трубки, медленно спускался туман. Почти совсем стемнело.

— Пошли? — неуверенно спросил Пэлто.

Фард кивнул, Гут вздохнула. И они пошли.

В тумане все кажется иным. И вообще многое — кажется, мстится. Фарду чудились тени, шаги за спиной, недобрые взгляды в затылок. Гут тоже то и дело крутила головой, оглядываясь. Лишь мельник упорно и угрюмо смотрел прямо перед собой. Когда добрели до первого трактира — Фард обрадовался. Любое пристанище сейчас казалось лучше, чем улицы Гарруды.

* * *

— Знаешь, Фард, — под Пэлто зашуршал соломенный тюфяк — комнаты им достались самые затрапезные, но иных не было предложено, а искать другой трактир на ночь глядя они не стали. Хоть Гут досталась каморка с кроватью. — Мы поиздержались в дороге. Монеты-то только тратим, не зарабатываем.

Фард смолчал сначала. Думами собирался.

— Я верну тебе все, Пэлто. Как доберусь до гномов — пойду к ним в найм, на работу. Им там руки лишними не будут, поди, в кузницах. И все возверну — обещаю.

— Не к тому сказано было, — спокойно ответил Пэлто. — Я с тебя долгов не требую. Да и монеты пока есть. Уж до Ущелья Железного моста хватит с лихвой. А вот если нам путь далее предстоит — тут думать надо. Как монет раздобыть. Или еще что.

Фард снова помолчал. Хмыкнул. Стало быть, нам путь предстоит? Фарду-то деваться некуда, все одно меч ему теперь поперек жизни встал. И Пэлто туда же?

— А ты лихой парень, мельник.

— Ты тоже не лелея первоцветная, кузнец, — донеслось из темноты.

Фард хохотнул.

— Ладно, спать давай. Утро вечера мудренее.

* * *

Утро в Гарруде встало ясным и немного холодным — все из-за тех же гор. А еще утром обнаружилась пропажа Гут.

Фард рычал на хозяина, тот огрызался в ответ тем, что за чужих девиц отвечать не намерен, и ведать ничего не ведает. А Пэлто меж тем поймал за шиворот мальчишку-поломойку и выспросил все. Тот охотно за медную монетку рассказал, что красивая девушка с красными волосами ушла ночью, еще до того, как часы на дворцовой башне пробили полночь.

* * *

— Что делать будем?

— Баба с возу — кобыле легче, — Фард зло толкал пожитки в мешок. — Оно все к тому и шло.

— То да, — согласился Пэлто. — Не хотела она сюда идти. Почему?

— Я почем знаю, — угрюмо огрызнулся Фард, продолжая свое дело. — Может, она разбойница. Воровка. Душегубка. И ее тут ищут. Не знаю. И знать не хочу. Ты со мной идешь?

— Иду.

* * *

По дороге, уходившей в сторону Ущелья Железного моста, они успели пройти немало. И поэтому зычный голос труб с городских стен долетел до них тонким, едва слышным звоном. Кузнец и мельник остановились.

— Трубят? Беда, что ли, какая?

— Вряд ли, — Фард поправил мешок. — Праздник, наверное.

И они пошли дальше. А в это время на стенах Гарруды действительно трубили во все трубы. И глашатаи надрывались на площадях. Праздник пришел в столицу. Чудо снизошло на город. Спустя два года во дворец вернулась пропавшая сестра правителя Гаттара Отважного — Гуттияра Золотоволосая.

Седьмой отрезок пути. Мастера приходят в Ущелье Железного моста, и выясняется, что они пришли не зря

— Как — по золотому с человека?! — у Пэлто даже голос осел. — Это же… это же…

— Не нравится — не ходи, — меланхолично ответствовал рыжебородый здоровяк-гном. Хотя макушкой едва доставал он до середины груди мельника, но в плечах не уступал нисколько.

— А ежели у нас нету монет?! — упорствовал Пэлто.

— На нет и суда нет, — все так же спокойно ответил рыжий. Потрогал лезвие боевой секиры, древко которой упиралось в землю рядом с его левым сапогом. — Нет монет — нет дороги на мост. Коли желание есть — можете сами спуститься в ущелье. Мимо моста. Бесплатно.

— Как?

— А вон там, — гном махнул секирой в сторону ближайшего края Ущелья. Мельник и кузнец дружно отступили на шаг и посмотрели туда, куда указывали. Ближний край Ущелья Железного Моста обрывался вниз отвесными склонами, кое-где поросшими чахлыми деревьями. Спуститься там, не имея крыльев или когтей — невозможно. Фард и Пэлто дружно переглянулись и отчего-то вспомнили Гут и ее отвар из веретяг. Сейчас бы пригодился.

А вот в противоположной стене Ущелья была прорублена в камне добротная лестница. Но до нее можно добраться только по мосту.

— Ну, так что — проходить будете? — поинтересовался рыжебородый, почесывая крепкое волосатое колено. Досужие россказни про гномов нежданно обернулись правдой. В города гномы прибывали в штанах — как и положено каждому почтенному полесскому мужику. Но поговаривали, что у себя в Ущелье господа предгорные гномы ходят, как бабы, в юбках. Так оно в точности и оказалось. Да еще и короткие — до колена только. Но гномья одежда Пэлто с Фардом сейчас волновала всего менее — мало ли каких чудин на свете не бывает. В Гарруде, сказывают, некоторые мужики и вовсе бороду клинками с рож срезают — вот где срам-то.

— Кровопийца! — проворчал Пэлто и полез за монетами. — Обратно-то хоть за так выпустите?

— Проход в обе стороны платный, — добросердечно сообщил гном.

Пэлто охнул.

— А если у нас на обратный проход не будет монет?! Что, навечно нам у вас тут оставаться?

— Зачем навечно? — пожал здоровенными плечами рыжебородый. — На рудниках руки всегда нужны. Заработаете деньжат — и идите себе с миром. Кто ж вас насильно держать будет?

Пэлто набрал в грудь воздуха поболее. Гном смотрел с любопытством и усмешкой. Но Фард зарождавшуюся где-то в груди мельника гневную отповедь пресек. Руку на плечо товарищу положил.

— Полно. Чужой дом — чужие законы.

Мельник выдохнул так, что борода у рыжего на две части разделилась.

— И кто вас научил только такие пошлины лупить? — проворчал Пэлто и шлепнул рыжего по ладони. Монеты перешли из рук в руки.

— Сами с усами. И добро пожаловать в Ущелье Железного Моста, — разом подобревший гном убирал монеты в кошель. Секиру прислонил к перилам моста. — Непременно зайдите в заведение Корри. Там лучший в Ущелье горгл.

Что такое «горгл», путники решили не спрашивать. На месте разберутся.

* * *

Где-то на середине моста, не сговариваясь, мельник с кузнецом остановились. Да как не остановиться-то было? Не видали никогда ранее землю, пусть и чужую, пусть и ущелье, с такой высоты. Так высоко птицы только летают.

Ущелье уходило длинной змеей огоньков домов и кузен в темнеющую даль. Гномы жили по всему Ущелью, но люди редко бывали далее первых трактиров и гостеприимных домов, что располагались почти под самым мостом, у окончания лестницы. Там велись переговоры и заключались сделки. Что творилось дальше, куда уходили огни Ущелья — кроме самих хозяев, не знал никто.

— Как ты думаешь, что такое «горгл»? — спросил вдруг Пэлто.

— Да что тут думать-то? — усмехнулся Фард.

— Никак, пойло?

— Оно самое.

* * *

Их догадка о «горгле» подтвердилась быстро — Пэлто с Фардом даже осмотреться толком еще не успели, пройдя мимо первых нескольких приземистых каменных домов под странным круглыми крышами. Подтвердилась как раз у одного из домов, по внешнему виду которого они безошибочно определили заведение, где наливают. Было ли это заведение Корри или какое другое — трудно было сказать, вывеска понуро висела на одной цепи, раскачиваясь на гуляющем по Ущелью ветру. Но как раз оттуда, прямо под ноги путниками выкинули тело. Тело тяжело шлепнулось на камни дороги и заругалось хриплым голосом. Слов было не разобрать. Пэлто и Фард остановились. Тело заворочалось, приняло сидячее положение и оказалось… конечно, гномом. Кто же это еще мог быть? Лысина его поблескивала в свете взошедшей на Ущельем почти полной луны. И наливающуюся на лбу шишку луна тоже озаряла прекрасно.

— Чего уставились, верзилы? — гаркнул гном. — Встать помогите.

Фард с Пэлто переглянулись. И протянули по одной руке сидящему на мостовой гному. Оказалось, что только в две руки его и было можно поднять — господин гном был тяжел, словно из камней сделан. Впрочем, и такие сказки ходили про гномов.

— Воз, — буркнул тот, одергивая юбку.

— Воз чего?

— Дерьма драконьего воз! — рявкнул лысый. — Имя это мое. Воз из рода Камнеголовов.

Шишка на лбу гнома подтверждала, что он достойный сын своего рода.

— Фард, — коротко ответил кузнец. И, подумав, добавил: — Кузнец.

— Пэлто. Мельник, — последовал примеру товарища Пэлто.

— А не желают ли господа Пард и Фэлто выпить по кружечке горгла за знакомство? И за прибытие в Ущелье Железного Моста?

Пэлто хотел было возмутиться таким непочтительным отношением к их именам. Но Фард успел раньше.

— Премного будем благодарны. Наслышаны о гномьем гостеприимстве.

Пэлто снова рот раскрыл — два золотых, отданных на мосту, до сих пор отдавались болью в кармане. И закрыл под взглядом Фарда.

— В заведение пойдем? — деловито продолжил кузнец.

— Да ну их! — фыркнул Воз. — Скучные они. Ко мне пошли. Тут недалече.

До «недалече» они шли долго и, как показалось Фарду с Пэлто, кругами. Вряд ли можно было заподозрить Воза из рода Камнеголовых в злом умысле. Скорее всего, все дело было в горгле.

Но они все же дошли. Пэлто и Фарду пришлось нагибаться, проходя в низкую дверь. Внутри было просторно, но они все же поспешили сесть за стол — потолок так и норовил погладить их по макушкам.

— Так, где же это у меня тут… — хозяин гремел шкафами и ларями. — Куда же я поставил-то…

Явственно было, что хозяйки в доме нет. Да и есть ли у гномов женщины? В городах Полесья их никогда не видели.

На стол с грохотом ухнул видавший виды бочонок.

— Вот он, — любовно погладил его по крутому боку Воз. — Спрятался. Но у меня не забалуешь! — пригрозил пальцем.

Потом на стол жахнули три жбана — вполне человеческих размеров, не на один глоток, одно за одним появились: полоски вяленого мяса, надкушенный с одного края и подсохший в том месте каравай и горсть чего-то, что отдаленно напоминало высушенные бобы.

— Ну, за знакомство, Пард и Фэлто, — Воз поднял свой жбан.

— Фард и Пэлто, — солидно поправил Пэлто. — Будь здрав, хозяин.

После чего сделал добрый глоток. А затем вытаращил глаза и пошел весь алыми пятнами. Задышал часто ртом, жбан от себя подалее отодвинул. В общем, похож стал на рыбу, вытащенную из воды. Глядя на это, Фард пригубил осторожно. И правильно сделал. Если смешать вместе деготь, скипидар и квасцы, добавить к ним для запаха — полыни, а для вкуса — куриного помета, то полученное будет отдаленно напоминать горгл. Гномье пиво, иначе.

А гном жбан свой ополовинил. Привычный — что ему?

— Эх, хорош! — крякнул Воз, отер усы. — Ему б еще настояться — совсем бы до слезы стал.

Фарду с Пэлто только радоваться оставалось — что они пришли раньше, чем горгл набрал полную силу.

— А вы по каким надобностям тут? — хозяин отломил от каравая, одобрительно понюхал хлеб. — В подмастерья наниматься али как?

— Да где же это видано — чтобы взрослые мужики в подмастерья нанимались? — к мельнику вернулось дыхание. — Фард и сам мастер, не хуже вашего. Вон какой меч выковал!

Правый сапог кузнеца припечатал под столом левый сапог мельника. Да слова все одно уже были сказаны.

— Меч? — сморкнулся в рукав Воз. — Ну, давай, показывай свой меч. Повесели гнома из рода лучших мастеров кузнечных дел.

Гордыня головы с плеч снимает — так учил Фарда его отец, тоже кузнец. Но не за тем ли пришел Фард сюда? Не чтобы совета испросить? И, не раздумывая более, выложил оружие на стол.

— Ножны — дрянь, — Воз снова приложился к горглу. — Содержимое таково же?

Меч скользнул из ножен будто сам собой. И словно посветлело вдруг в комнате. Или это заглянула в окно любопытная луна?

Воз из рода лучших кузнечных дел мастеров смотрел на меч долго. Не моргая. А потом встал, качнулся, ухватился за край стола. Да и вышел вон, в другую дверь.

Пэлто с Фардом переглянулись. И двинулись следом.

Дверь выходила на задний двор. И там хозяин дома поливал себя из кадушки, отфыркиваясь и разбрызгивая капли, как конь на реке. За одной кадушкой последовала вторая, потом третья. А потом гном посмотрел на гостей совершенно трезвым взглядом. И молча двинулся обратно в дом.

Там он стал у стола, упершись в края столешницы руками. Тряхнул головой, капли с бороды полетели в разные стороны.

— Думал, причудилсь, — гном почесал лысый затылок. — Нет, не пропил еще глаза. Ну, так сказывай, кузнец Фард, — Воз тяжело осел на колченогий табурет. — Как у тебя оказался меч князей Полесских?

Пэлто тихонько охнул. И, не поморщившись, приложился к жбану с горглом. Лоб кузнеца прорезала глубокая морщина. Немыслимое сказал гном. Но удивления не было.

— А точно ли ты это знаешь? Откуда тебе ведать, какой из себя меч княжеский?

— Мне ли не знать Гневинг! — фыркнул Воз. Собрал бороду в горсть, отжал воду на пол.

— Фардгрир, — негромко поправил Фард. — Имя мечу — Фардгрир.

— Фард-грир? — переспросил недоверчиво гном. — А ты непрост, человеческий кузнец. Откель тебе ведом горный язык?

— Чего?

— Того! «Грир» — клинок на языке гор.

— Что за язык гор? — встрял Пэлто. — Ваш гномий язык, так, что ли?

— Вот тебе гномий язык! — Воз высунул язык изо рта. Был он у гнома, вопреки россказням, не черный, а нормальный, розовый. — А язык гор — это язык гор! На нем говорят горы! А мы, гномы, иногда его понимаем. Когда горы позволяют нам.

На это мельнику не нашлось, что сказать. А тут собрался с мыслями Фард.

— Точно ли ты знаешь, что это меч князей? Тот… самый меч? Что принес туманный ястреб?

— Уж будь уверен, кузнец Фард! Тот самый меч, как он есть. Видел я его, и не раз.

— Это по какому ж такому случаю гномам позволяли видеть меч княжеский?

Воз раскатисто захохотал.

— Ох, и смешные вы, люди! Не столичные, чай?

— Ну и что, что не столичные?

— А то, мил человек, что в столице знают — никого владыки Гарруды, князья Полесские не подпускают к своему мечу, к символу их власти княжеской. Никого, кроме гномов предгорных. Только нам дозволено меч обихаживать — точить, полировать. Клинок такой — он же как женщина. Обихаживания требует. Брат мой старший как раз и делает то — по уговору еще с правителем Годвином. И меня с собой не раз брал. Да только после смерти старого князя Гневинг… то есть, меч княжеский никто не видал. Так брат сказывал. Он каждый год наезжает в Гарруду — обиходить меч. Спустя год после смерти Годвина приехал в столицу, а сын его, Гаттар, от ворот поворот ему дал — дескать, не нуждаются в наших услугах. Слухи по столице ходят… что меч исчез. И сестра правителя пропала — Гуттияра. Но это уж точно так.

У Пэлто мысли в голове ворочались, что те мельничные жернова. Что-то ему это все напоминало. Фард хмурился все больше.

— Стало быть, пропал меч? И сестра правителя пропала?

— Так было два года назад, — кивнул Воз. — Вот брат мой как раз скоро возвернуться должен из столицы. Может, свежих вестей привезет. Он ведь поехал уговор исполнять. Мыслил так, что, может, одумается Гаттар. Даст меч проверить — коли у него меч. Вот смех-то, — Воз вдруг снова расхохотался. — А меч тут. Гневинг тут, а Барк — там.

— Барк тоже тут, — раздался вдруг низкий, словно гудение шмеля, пойманного в горсть, голос.

Троица, сидевшая за столом, обернулась. В дверях стоял еще один гном — с черной, с проседью, копной нечесаных волос и такой же бородой. Был он еще ниже Воза. И еще шире в плечах.

— Здорово, братец, — приветствовал вошедшего Воз. — Ты, как всегда, к столу.

Восьмой отрезок пути. Ущелье Железного моста тоже может преподнести сюрпризы. И оно их преподносит

Едва старший из гномов шагнул в комнату, Фарду захотелось прикрыть меч. Чем угодно — котомкой, рукой, всем телом. Да поздно уже стало — Барк меч увидел. Не только увидел — узнал.

«Смотрящий за мечом» брать клинок в руки сразу не стал — смотрел только.

— Свету совсем нет, — проворчал Барк недовольно. — Воз, дай шар.

Мельнику с кузнецом оставалось только с изумлением наблюдать за тем, как из большого ларя добыл Воз стеклянный шар, как наполнил его водой. После чего шар поднесли к тусклой лампе. И свет от лампы собрался за шаром с водой в один яркий луч. Именно под этот луч Барк и поднес меч. Крутил так и эдак, поворачивая клинок. Вздохнул — точно меха ухнули.

— Это Гневинг.

— У меча теперь новое имя, — хмыкнул Воз, убирая в сторону стеклянный шар.

— Кто так решил? — старший из братьев сдвинул клинок от края, сел за стол.

— Вон, — младший кивнул на Фарда. — Господин кузнец так решил.

В сторону Фарда стрельнули темные глаза из-под насупленных бровей.

— Ну так сказывай, господин кузнец — кто таков? И откуда у тебя княжеский меч.

Фард вздохнул. Ну и рассказал — ему скрывать было нечего.

* * *

Давно опустел бочонок с горглом — а Барк все выспрашивал, да кивал головой недоверчиво.

— Одного не пойму, — Воз ногой толкнул бочонок, и тот, пустой, откатился в угол. — Как так вышло-то — что выковал Фард то, что уже было. Нельзя создать то… то, что уже есть. Или врет-таки господин кузнец?

— Ты говори — да не заговаривайся! — грохнул по столу кулаком Пэлто. — Фард не врет! На все вопросы твоего брата ответил! Как ковал, как творил меч.

— Не шуми, — осадил непривычного к гномьему пиву мельника Барк. — Верю я товарищу твоему. Такого придумать никому не дано. Такие секреты кузнец знает, что и не всякому гному ведомы. То меч ему их открыл, видимо.

— Так, может, два меча-то?

— Это в глазах у тебя от горгла двоится! — рявкнул на младшего Барк. — Меч один. И это он. Меч княжеский. Фардгрир или Гневинг — то сейчас не самое первое.

— Но как же…

— Меч волшебный. Изначальный. Что мечу волшебному в одном месте исчезнуть, а в другом появиться? Стало быть, надо так было. Хотя отродясь не слыхали о таком в роду Гневичей — чтобы пропадал меч. Всегда переходил к наследнику. А вот ведь! — тут Барк хлопнул ладонью по столу, так что жбаны подскочили. — И меч нашелся. И сестра Правителя нашлась. Чего ж это теперь будет… — Барк почесал пятерней в лохматом затылке.

Воз озадаченно смотрел на брата. И не Воз один.

— А чего будет-то? Что сестра нашлась — хорошо. Где же она два года пропадала-то?

— Не сказали нам, — вздохнул Барк. — Только почтение засвидетельствовать дозволили. Хороша все так же княжна Гуттияра Златовласая, даже еще лучше стала.

— А какова из себя… — спросил вдруг Фард тихо. — Княжна Гуттияра Златовласая?

— Вот вы люди! — фыркнул Воз. — Княжна ваша, а у нас спрашиваете!

— Издалече мы, — сурово ответил за Фарда Пэлто. — Чай не велик труд ответить, коли знаете.

— Не велик, — кивнул согласно Барк. — Статна княжна, величава. Волосы — золото напополам с медью, потому и зовут «Златовласой».

— Глаза какие? — резко спросил Фард. — Цвет?!

— Зеленые, — Барк огладил бороду. — Гневичи все зеленоглазые.

— И пропала два года назад… — словно сам себе негромко сказал Фард.

— В точности так.

— И нашлась недавно…

— Пяток дней назад как.

Кузнец с мельником переглянулась. И дружно охнули.

— Это что же это… — Пэлто совсем с лица спал. — Это что же я… Получается, это я… за княжной… на речке подглядывал?!

Крепкая доска стола отозвалась негромким стуком на соприкосновение с лбом мельника. А тот ладонями обхватил затылок и продолжал стучать лбом об стол, приговаривая:

— Отрубят нам головы… мне так точно… и еще хорошо, если сразу отрубят…

— Веселые вы ребята, как я погляжу, — усмехнулся в усы Барк. — Может, все уж поведаете? За что вам голову должно рубить?

Фард только рукой махнул, запив вести остатками горгла. А Пэлто все глухо подвывал:

— И чего мне на мельнице не сиделось… И чего с вами подался…

А потом мельник с кузнецом и вправду поведали гномам все — начиная с того дня, как спалили их деревню.

* * *

В Ущелье Железного моста уже потихоньку заглядывало утро — пока еще робко и нерешительно. А в доме Воза из рода Камнеголовов спать так и не ложились.

— Стало быть, и вправду дело нечисто, — подвел черту Барк. — С наследником старого князя.

— А что там было? — устало выдохнул Фард. Глаза уже слипались.

— Говорили некоторые… — начал Барк неохотно. — Сам не знаю — вранье или правда, но были разговоры… Что после Годвина наследовать должен был не Гаттар.

— Ужели княжна? — ахнул Пэлто.

Барк поморщился.

— Вроде так говорили. Хотя не было еще в Полесье Правительницы — всегда мужчины правили, то вы и без меня знаете. Но все одно к одному выходило — после смерти Годвина меч никто не видел. Гаттара объявили Правителем. А Гуттияра пропала. Наше дело маленькое — за мечом смотреть. Но кое-что слыхали и гномы… — Барк вздохнул. — Ох, голова трещит. Передохнуть бы надо.

— Прекрати!

Вздрогнули и уставились на кузнеца все трое: оба гнома и Пэлто. А сам Фард смотрел на меч, так и лежащий на столе.

— Прекрати! — в полный голос закричал Фард. А клинок вдруг вспыхнул — словно на него снова упал луч от стеклянного шара. Да только сам шар уже был убран обратно в ларь.

Словно нехотя кузнец протянул руку и положил ладонь на рукоять, глаза прикрыл. И выдохнул теперь шепотом:

— В беде она. В беде княжна. Меч так говорит.

— Ну вот и ответы, — кивнул Барк. — Стало быть, после смерти Годвина меч хозяйкой признал княжну. А коли все считают Правителем Полесья ее брата — то и верно все. В беде княжна — потому что мешает Гаттару… — и, после паузы добавил с явной насмешкой: — Отважному.

— Все так, — кивнул согласно Фард. — Назад нам надо. В столицу.

— С места не сойду! — уперся Пэлто. — Нас там, кроме доброй виселицы или еще более доброй плахи ничего не ждет. Не хочу я знакомиться с мастером палачом. Не велика честь такого знакомства.

— Значит, один пойду, — нежданно не стал спорить кузнец. — Вот прямо сейчас и пойду.

— Да куда ты пойдешь! — Барк взял сторону Пэлто. — Только с дороги, не отдохнул. Ноги будто не свои. Хоть поспи.

— Нет, — пальцы кузнеца снова сжались на рукояти. — В большой беде княжна. Можно не успеть. — А потом его лицо потемнело. — И не успею ведь. Но и сидеть на месте не смогу. Житья он мне не даст! — неожиданно резко закончил Фард. И так же резко поднял меч, поднес к лицу. Они будто говорили друг с другом — человек и клинок. Человек прищурил глаза. Меч отражал блики первых солнечных лучей.

После меч в один взмах руки отправился в ножны и за спину. А человек уронил голову на руки.

— Не успею, — глухо донеслось из-под руки кузнецовой. — Не сегодня-завтра судьба княжны решится. Никак не успеть. Только птица за день долетит до Гарруды. Человеку никак не поспеть.

Фард, уронивший голову на руки, не видел. А вот Пэлто заприметил. Как обменялись взглядами братья гномы.

— Айда до Корри? — спросил младший.

— Айда до Корри! — подтвердил старший.

— Вы и с утра только о горгле можете думать? — возмутился Пэлто.

— Это вы о горгле думаете, — осадил мельника старший из братьев. А потом легко за шиворот вздернул кузнеца. — Пошли до Корри. Будет тебе птица. Всем птицам птица. Если уговорим, конечно.

* * *

В заведении «У Корри» хозяйничала внучка того самого Корри — Коррита. Тут же и открылась правда о гномьих женщинах. У гномов женщины были. Да еще какие! Слухи и небылицы разные ходили — что нет у гномов женщин, что рождаются гномы из камня. А самые смелые выдумщики утверждали, что гномы у женщин есть — но бородатые. Все это оказалось сплошь вранье и домыслы. И хозяйка заведения «У Корри» тому являла прекрасный образчик. Ладная да пригожая, ясноглаза, румяна, с округлыми руками, и не только руками. Одна беда — ростом невеличка. По человеческим меркам. А гномам — в самый раз, судя по тому, как приосанились братья из рода Камнеголовов.

Подали им, вопреки опасениям Пэлто, отнюдь не горгл, а горячий пряный отвар в глиняном чайнике. «Трухавник это» — коротко объяснил Барк. К отвару трухавника прилагалось печенье. Повсюду в Полесье оно называлось «Гномьи уши», а сами гномы звали его коротко: «по». Вкусное было «по» до хруста за ушами — потому, наверное, так и звали его в Полесье. А вовсе не из-за формы.

Какое-то время компания занималась только завтраком. В заведении было по-утреннему тихо и пустынно, госпожа Коррита ушла по своим делам хозяйским, чем немало огорчила не только братьев гномов, но и даже Фарда с Пэлто — уж больно пригожа была внучка того самого Корри. В зале, кроме двух гномов и двух людей, обретался еще худосочный парнишка с метлой. Уныло шаркал в дальнем углу и бормотал что-то себе под нос.

— Галь! — Барк отставил чашу с остатками отвара. Фард с Пэлто переглянулись. Кому это гном?

Парнишка в углу зашаркал метлой быстрее.

— Галь! — метла зашуршала совсем часто. — Галь! Борзенгаль, к тебе обращаюсь!

Шуршание прекратились. Сунув метлу под мышку, паренек не спеша направился к столу, где сидели единственные в этот ранний час посетители.

— Чего господа изволят? — и ножкой шаркнул, и глазами стрельнул. А глаза… ой, непростые глаза.

— Этим людям, — Барк кивнул на Фарда и Пэлто. — Спешная надобность до Гарруды. Очень важное дело у них там. Важное и срочное.

— Так вот там столица, — услужливо махнул метлой куда-то вбок парнишка. — В ту сторону господам надо.

— А ну прекрати! — рявкнул Барк. — Ведаешь, о чем я! Им нужно туда скоро. Так скоро, как только ты можешь!

— Вот за что мне такая судьба злая! — неожиданно запричитал паренек, и даже носом шмыгнул. — Что я вам — лошадь, что ли? Да еще двух на себе тащить! Да таких мордатых! Ишь, нашли себе ездового дракона! Да где это видано — чтоб люди на драконах летали!

— Эээ… — осторожно начал Фард, видя, как багровеет лицом Барк. — Дракон? Где… дракон?

Воз только рукой махнул.

— Ну, так вот же он, — парнишка развел руки в стороны, едва не обронив метлу. — Мы дракон. Борзенгаль Огнехвост из племени Ржавых драконов.

Девятый отрезок пути. Когда обратная дорога выходит много быстрее. И веселей

Драконы в Полесье были редкостью. Даже, скорее, вовсе не были. Водились они во внутреннем кольце Синих гор — так говорили предания. В Полесье, как и в сопредельное Синегорье, драконы не наведывались, что бы там ни рассказывали в страшных сказках. Драконам и у себя, в Драконьей Долине, жилось неплохо.

Оборотни среди драконов были тоже редкостью. Но рождение Драконоборотня в роду Ржавых драконов все остальные соплеменники посчитали добрым знаком. Ведь ежели случается какое-то редкое и диковинное событие, лучше его посчитать добрым знаком — авось так и выйдет.

Ведь впервые за много-много лет (а по меркам драконов «много-много» — это и в самом деле много-много) у племени драконов родился оборотень. Из яйца вылез не маленький дракончик, а человеческий детеныш. Добрый знак? Конечно, добрый.

В заблуждении драконий род пребывал довольно долго. Но с течением времени все же стало ясно, что оборачиваться в дракона Борзенгаль не торопится. И чем дальше, тем это казалось все более странными. Человек, живущий среди драконов. Маленький мальчик среди огромных огнедышащих зверюг.

Чего они только не предпринимали. Пытались кормить сырым мясом — мальчишку рвало. Отводили в тайные сокровищницы в надежде, что вид золота, великой страсти драконьей, разбудит истинную суть в мальчике — но тот равнодушно зевал и пинал золотые кубки. Поднимали в небо и скидывали со спины — а потом приходилось ловить у самой земли, потому что даже страх разбиться не действовал, и Борзенгаль никак не желал оборачиваться.

Спустя год бесплодных попыток старейшины рода приняли решение. И Борзенгаля, усадив на спину, один из соплеменников увез в дальний край Долины и оставил там на отвесном утесе. Его сородичи единодушно решили, что это заставит Борзенгаля обернуться, наконец-то, в дракона. Может, вообще, ему лишние глаза мешают? И после, в облике дракона, он без труда вернется к своим.

Борзенгаль не вернулся. Когда за ним, спустя неделю, прилетели, мальчика не было — ни на скале, ни под ней. Исчез. Добрый знак обернулся тайной, загадкой.

* * *

Галь же двинулся внутрь скалы — в маленький и неприметный для драконов лаз, который привел его в большую пещеру, а потом все дальше и дальше, вглубь гор. Мальчика-дракона вели отчаяние и обида на своих родичей, бросивших его одного. Отвергнувших.

Сколько он проплутал во тьме по подземным коридорам, созданным матушкой природой, а, может, и чьими-то умелыми руками — неведомо. Сам Галь никогда не рассказывал о том. Но когда Борзенгаля нашли дальние разведчики-рудознатцы из гномов — мальчик был на грани голодной смерти.

Разумеется, гномы сначала не поняли, кого они подобрали и спасли. А Борзенгаль молчал. Молчал долго — только ел, как не в себя. Молчал, потому что не знал ни человечьего, ни гномьего языка, но быстро учился. А потом заговорил все же — коверкая слова, помогая себе жестами. Заговорил резко, внезапно, громко. Но успел предупредить своих спасителей. Сгорела пара домов, но никто из гномов не пострадал, когда Драконоборотень достиг возраста оборота. Так в Ущелье Железного Моста появился собственный дракон. Борзенгаль Огнехвост из рода Ржавых драконов.

* * *

— Борзый ты, а не Борзенгаль, — фыркнул Воз. — Морда твоя наглая.

Галь, он же Борзенгаль, он же Борзый, он же Огнехвост — улыбнулся. И улыбка у него была совершенно точно не человеческая. Как и глаза.

— Я одного не пойму, — Пэлто, несмотря на удивительные известия, все же больше верил в здравый смысл, чем в красивые сказки. — Зачем он вам? Он же, когда оборачивается… Тварь неразумная огнедышащая.

— Сам ты тварь неразумная, — обиделся Галь и нацелил на мельника метлу. — Драконы — они подревнее и помудрее людей будут!

— А жрет он сколько? — не унимался Пэлто. — На него поди ж овец не напасешься. Дома жжет, припасы уничтожает. Одни убытки от дракона, а корысть… Какая вам корысть с дракона, а, господа предгорные? Не верю, чтоб корысти не было — вы ж даже с путников монету лупите за проход! А чтоб дракона за просто так кормили — не поверю!

Братья Каменголовы смущенно переглянулись.

— Давайте, давайте, — Галь, не дожидаясь приглашения, присел к столу и принялся хрустеть «по». С метлой он так и не расстался. — Поведайте гостям, как вы детский труд используете.

— Постыдился бы, ребенок, — проворчал Воз, но корзинку с печеньем к Борзенгалю подвинул.

— Тут дело такое… — Барк огладил бороду, что у него означало, что он решился сказать что-то важное. — Драконье пламя, оно же в кузнечном деле — первейшая вещь. Что в драконьем пламени закалено — то не ржавеет, не тупится, не ломается, служит веками, да и многое другое что может дать драконье пламя металлу. Чего ничто другое дать не может. Так что… Есть корысть, прав ты, господин Пэлто.

Кузнец уставился на бодро уминающего печенье парнишку с уважением. Раньше разглядывал как диво дивное, а теперь вот и почтение прорезалось во взгляде. Так вот он — секрет кузниц Ущелья Железного Моста. Да, такого он не мог предположить. Да что там, и отец Фарда, тоже кузнец, и давний друг и наставник Фарда, Тиберт — и те о подобном слыхом не слыхивали. А оно вон что… Фард по-иному взглянул на хрустящего печеньем паренька. Надо же… Дракон. Великий кузнечный секрет.

— Выходит, твоей пасти… то есть, рту… гномы обязаны своей славой лучших в Полесье умельцев в кузнечном деле?

— Рту? Пасти? — и тут Борзенгаль захохотал — низко, утробно, так, что казалось, воздух в помещении загудел. Совершенно не по-человечески захохотал. — Ой, — смутился тут же как обыкновенный, пойманный на шалости мальчишка. — Извините. Это я не нарочно — оно иногда само так выходит. Просто про рот… смешно.

— Чего смешного-то? — опасливо спросил Пэлто, ошарашенный этим звериным… да полно, смеются ли звери? — но точно не человеческим смехом.

— А вы им расскажите, дяденьки, — Галь снова деловито захрумкал остатками печенья, потом запил прямо из носика чайника. — Расскажите, откуда огонь берется для дел ваших кузнечных. И почему меня прозвали Огнехвост.

* * *

Борзенгаль утверждал, что во всем виноваты гномы — не тем кормили, не тем поили, не там спать укладывали и вообще — не так воспитывали дракона. Или дело было в том, что в самый важный момент, накануне, незадолго до первого обращения, Галь перенес столько лишений — холод, голод и тьма подземелий, одиночество, скитания. Но в нутре драконьем что-то сложилось не так, как обычно бывает. Хотя, может, Борзенгаль таким и родился — правды теперь уже не дознаться. Сути это все равно не меняло. Пламя Борзнегаль не изрыгал. Оно у него из другого места исходило — прямо противоположного. Да, кстати, и летал Галь этим самым местом вперед.

* * *

— Я не полечу на драконе, который летит хвостом вперед!

— Да кто тебя повезет? Ты мне шею сломаешь!

— Нам надо в Гарруду.

— Вам надо — вы и идите!

— Борзенгаль, ты поклялся нам помогать!

— Вам — да. А эти нам никто!

— Послушай, княжна Гуттияра в опасности. В великой опасности. Неужели тебе не жаль княжну?

— А она красивая — княжна?

— Борзый!

— Я дракон, мне положено!

— Княжна очень красивая.

— А я все равно не полечу на драконе!

— Да я и не повезу тебя!

Так продолжалось долго. А потом Фард достал меч. И сразу стало тихо. Взглядом испросив дозволения, Галь тихонько тронул лезвие пальцем. Клинок кратко и мягко вспыхнул жемчужным светом. Борзенгаль шмыгнул носом. Встал, приставил метлу к стене.

— Госпожа Коррита! — крикнул Борзенгаль вглубь помещения. — Я вернусь и домету пол.

* * *

Сам оборот они не видели. И поэтому, когда братья Камнеголовы привели Фарда и Пэлто в дальний конец Ущелья — удивиться было чему. Да что там удивиться — рты распахнуть и пялиться во все глаза. Солнце уже почти скрылось за отрогами Синих гор, но его прощальные лучи еще зажигали огоньки на золотисто-рыжей чешуе, освещали угольно-черный гребень, начинавшейся сразу надо лбом и тянувшийся до кончика длиннющего хвоста.

— Чего уставились? — голос был тот же самый, что и давешний смех. Утробный, низкий, рокочущий. И интонации те же. И глаза. В чем-то Галь, обернувшись в дракона, не поменялся. — Драконов, что ли, не видали?

— А он у вас шутник, — первым отозвался Фард.

— А где у него… ну… седло? — вторым пришел в себя Пэлто.

Раскат драконьего смеха отразился от стен Ущелья. Солнце, словно испугавшись, спряталось за Синие горы окончательно.

— Седлооо… и стременааа… и уздечкааа… — казалось, огромный дракон сейчас упадает на спину и засучит лапами от смеха.

— Борзенгаль Огнехвост! — неожиданно подала голос госпожа Коррита — от изумления кузнец с мельником не сразу заметили, что пригожая хозяйка заведения с лучшим в Ущелье горглом была тут же. Дракон мгновенно затих. А гномиха продолжила строго: — Веди себя прилично с нашими гостями!

— Да, госпожа Коррита, — неожиданно смирно ответил Галь. И даже улыбнулся, показав полное собрание кинжалообразных зубов, один другого страшнее.

— Хороший мальчик. А теперь позволь нашим гостям влезть на тебя.

Дракон осторожно опустил к земле голову.

— Уши не трогать, — сурово предупредил несмело подошедших Фарда и Пэлто. — Зубы тоже.

— Больно хотелось, — проворчал Пэлто, примериваясь, как лучше забраться на шею.

— Крылья тоже не трогать — я щекотки боюсь! — снова подал голос дракон.

— Да что ж такое! — возмутился мельник. — То не тронь, это не тронь! Держаться-то за что?

— За гребень, — отрезал Галь. — Шевелитесь, давайте.

— Подождите, — кинулась вдруг к Фарду Коррита. — Перчатки!

Зачем им плотные, добротно сработанные перчатки воловьей кожи, кузнец и мельник сообразили, только добравшись до гребня на спине дракона. Вблизи он оказался острым, как лезвие Фардгрира. Но они все равно вцепились в гребень мертвой хваткой, когда, плавно взмахнув кожистыми крыльями, дракон взмыл в воздух.

* * *

— Ну, чего там впереди видно? — дракон слегка повернул огромную голову. Кто бы мог подумать. Но он действительно летел хвостом вперед.

— А как ты без нас летаешь? Кто тебе дорогу подсказывает? — Пэлто уже перестал бояться. Сколько можно-то? Они с Фардом наорались до хрипоты и успели перетрусить и смириться. Чему быть — тому не миновать. Если уж судьбой им назначено принять кончину от дракона — куда тут денешься?

— Без вас я летаю вот так! — Галь резко принял влево, и его всадники судорожно уцепились за гребень — руками в перчатках, ногами в сапогах — только зубами вцепиться не рискнули.

— Не дразни его! — шепотом взмолился Фард.

— Все хорошо впереди! — крикнул Пэлто. — Огней столицы пока не видать.

— Так, может, самим поддать огоньку? — под чешуей дракона, прямо под ними, что-то загудело. И стало враз теплее.

— Не смей! — завопил Пэлто. — Еще не хватало огни в небе зажечь! Чтобы все знали, что мы тут летим на драконе.

— Уж и предложить ничего нельзя, — обиженно отозвался Галь и замолчал. А тут показались огни на стенах Гарруды.

* * *

Окрестности столицы славились дубовыми и буковыми рощами. Дуб — дерево крепкое, да и бук тоже. Но вековые деревья ломались как тростинки под весом зашедшего на посадку с подветренной стороны дракона. А жители столицы, увидев слабый огонек, скользнувший по небу, решили, что звезда упала.

Ну, положим, не упала. А приземлилась.

* * *

— Понасадили тут, — ворчал Галь, отпинывая босой пяткой ветку. — Приличному дракону места нет.

Вокруг, куда хватал глаз в вечерних сумерках, виднелись поваленные деревья. А среди всего этого стоял голый парнишка лет пятнадцати — по человеческим меркам.

— Ты чего голый, охальник? — напустился на Галя Пэлто. — Куда одежду дел?

— В Ущелье осталась, — ничуть не смущенно ответил Борзенгаль. — Перед оборотом лучше разоблачиться — все одно одежда порвется, так чего добро портить?

— А теперь что делать будешь? — вступил в разговор кузнец.

— А разве у вас в мешках нету про запас портков и рубахи?

— Мы драконов не подряжались одевать. То княжну со своего плеча одеваю, то дракона… — проворчал Пэлто, но мешок с плеч на землю скинул. Посмотрел задумчиво на мальчишку. — Велико тебе все будет, ну да ладно… Не голышом же тебе идти.

— Я могу и так! — радостно сообщил Галь.

— Замерзнешь!

— Драконы не мерзнут! — гордо фыркнул Борзенгаль, но потом прибавил: — По крайней мере, не сразу.

— Держи, — мельник кинул в руки пареньку рубашку и штаны. — И вот веревку возьми — а то портки-то потеряешь.

— А ты с нами, что ли, собрался? — Фард смотрел задумчиво на разворачивающего мельниковы вещи Борзенгаля. — Я думал, ты обратно сразу полетишь.

— Я не могу сразу! — тот вынырнул из ворота рубахи. — Мне отдохнуть надо. Поесть.

— Славно-то как, Пэлто! — Фард толкнул мельника в плечо. — Мы с тобой теперь няньки драконьи.

— Не нужны мне няньки! — обиженно засопел Галь, подтягивая повыше штаны. — И вообще — мне княжну обещали показать!

Менять что-то все одно было уже поздно, потому к Гарруде пошли втроем.

А там их ждали. Прямо в воротах. Фард это понял сразу. Но все равно — опоздал. Обжег спину Фардгрир, когда его сдернули вместе с ножнам с плеч.

— Паренька не трожьте! — успел крикнуть Фард, пока его, заломив руки назад, волокли в столичные ворота. Пока первым хватали кузнеца, Пэлто успел огреть кого-то из стражников своим здоровенным кулачищами, и теперь его лицо заливала кровь — стражникам строптивый мельник из Соснового удела явно пришелся не по нраву. — Он не с нами! Случайный попутчик!

Никто, разумеется, Фарда слушать не стал. И в темницу кинули всех троих. Вместе — хоть одно утешение.

Пэлто, ворча, ощупывал лицо и поминал тихим злым словом столичных ратников. Фард сидел, прислонившись к стене и уронив голову на колени.

Торопились, защитники. Прилетели, спасители. И их схватили тут же — не успели они даже и разузнать ничего. Хороши герои, нечего сказать. Помощи от них Гуттияре никакой.

— А мы увидим завтра княжну? — один лишь Галь не унывал, все ему было вновь и любопытно.

Фард поднял голову и посмотрел на Пэлто. Оба товарища думали одинаково. Вернее всего, что завтра, вместо прекрасного лика Гуттияры Золотоволосой, они увидят закрытое капюшоном лицо мастера палача.

А вышло так, что прав оказался Галь. Еще до наступления полуночи оказался прав.

Десятый отрезок пути. Гарруда — град стольный. Так все и без шуток

Одинокая свеча теплилась в светелке княжны. Да и той бы пора уже погаснуть — но не спалось княжне. Тихо шуршал темно-зеленый бархат по каменной узорчатой кладке. Шагала из угла в угол Гуттияра Златовласая, даже не помышляя о сне. Уж какой сон, коли в любой миг жизни можно лишиться! Потому что во дворце собственного отца она ныне — пленница. Только что не в оковах. Но Гуттияра решила про себя твердо, что лучше смерть, чем противный природе и предками заведенному порядку вещей брачный союз с родным братом! А ведь Гаттар именно того от нее и добивался. Не добьется. Лишь бы меч был подалее. Меч — мудрый. Меч — рассудит. А жизнь человека — монета разменная, ее и не жалко. Кроме самого человека никому не жалко.

Скрипнула лишенная внутреннего запора дверь, отворяясь. Легло пламя одинокой свечи. Гуттияра резко обернулась. Гости поздние — не к добру.

— Не спится, сестрица? — Гаттар пришел, разумеется, не один. Он боялся один — заметно было. Среди вошедших были и те, кто служил еще их отцу — Годвину. Хмурил брови Даргмир — воевода войска княжеского. Но Гут не могла отвести взгляда от другого лица. А он ухмылялся ей глумливо кривым ртом. Черонозор. Эх, кабы не он…

— Не ложилась еще, брат мой, — ответила Гут сухо. Кивнула кратко на поклоны.

— Вот и славно! — вольно прошел брат в светелку девичью. Нарочито вольно — то ли как брат. А то ли и как супруг. Будущий. — А я с вестями к вам, сестрица. С добрыми вестями.

Руку от поцелуя отнимать не стала — силы берегла для другого. Сердцем чуяла — удар главный впереди. Но отвращение от касания губ едва удалось внутри удержать.

— Внимаю вам, брат мой, — нарочно употребила старинную формулу. И нарочно отошла к окну и села в кресло с высокой спиной. Только ей дозволялось сидеть в присутствии Правителя. А, может так статься, что и не дозволялось. Но ей уже об этом нет нужды печься.

Гаттар поморщился. Стоять пред сидящей сестрой явно ему было не по нраву, но делать нечего. Приосанился.

— С превеликой радостью спешу сообщить вам, любимая сестра наша Гуттияра, что реликвия рода нашего, меч наш достославный Гневинг нынче вечером вернулся в Столицу!

Верно она сделал, что села — ноги бы не удержали.

— Как?!

— Как и положено! — ухмыльнулся совсем не по-княжески Гаттар Отважный. — До́лжно быть мечу княжескому в нашем доме — и вернулся он! Теперь обретается в Горюч-камне, в Белой зале, как и повелось со времен предков наших.

— Но… кто?! — молвила княжна едва слышно.

— Какие-то оборванцы, — пожал плечами князь. — Наш друг… — Гаттар положил руку на плечо Чернозору, Даргмир при этом заметно нахмурил лоб. — Наш верный друг и слуга Чернозор упредил нас заранее. И мы быстро нашли тех, кто посягнул на Гневинг. Всех троих заперли в темнице. Завтра разбираться будем.

Троих? ТРОИХ?!

— Я желаю видеть их, — Гут не заметила, как поднялась. И не видела сама, как величава была в тот миг. И многим показалось, что вернулся владыка Годвин — только в женском обличье.

— Как пожелаете, сестрица, — словно бы и не растерялся такой просьбе Гаттар. — Ежели не поздно вам — так препроводим. Со всем почтением. В виде нашего особого… к вам… — выдохнул жарко в ухо: — … расположения.

Воевода Драгмир нахмурился еще сильнее.

* * *

С противным, так, что зубы заныли, скрипом, отворилась дверь темницы. Пэлто вжал голову в плечи. Не стали ждать утра. Эх, не видать в последний раз им солнышка…

А тут и само солнце к ним пожаловало. И охнуть не успели — лишь на ноги только подняться — как солнце обогрело, обняло их двумя руками за две шеи непутевые. И шептало горестно и радостно одновременно:

— Ну, зачем? Зачем?! И что вам у гномов не сиделось?!

И мельник, и кузнец замерли под рукой княжеской — но рукой ласковой, женской, нежной. Замерли они все трое. Лишь Галь топтался нетерпеливо неподалеку — видно, ему тоже ласки княжеской ох как хотелось.

— Да что же вы… — шептала княжна, едва не сведя лбы Фарда и Пэлто вместе и обнимая их тонкими руками… — Я же нарочно ушла — чтобы удар отвести от вас. Да как же вы меч-то не уберегли…

— Меч нас привел в столицу, ваша княжеская светлость, — склонил особенно лохматую после встречи с княжескими дружинниками голову Фард.

— Ты уж прости нас великодушно, твоя княжеская милость, — с другой стороны уронил голову на грудь Пэлто. — За все прости.

— Да полно вам! — Гут растрепала пуще прежнего обе макушки — русую и темную. — Потерявши голову… — и осекалась. Отстранилась. — Кто с вами? Кто этот мальчик?

— То не мальчик…

— Галь, ваша милость! — радостно отчитался Галь. — Меня дяденьки гномы послали дорогу показать. Я короткий путь знаю — из Ущелья в Столицу.

— Вот беда-то! — всплеснула руками княжна, а Галю другого знака и не потребовалось — тут же оказался рядом, голову подставил. И щедрая длань княжеская огладила жесткий короткий ежик темных волос. Фард с Пэлто могли бы поклясться, что услышали низкое утробное урчание. — Бедный малыш… Вот ни за что же пропадешь! И я помочь не смогу… — тут Гуттияра горестно вздохнула.

— Ваша милость… — неловко начал Фард. — Уж коли все одно мы покойники — так, может, расскажете нам все, как оно есть.

— Расскажу! — кивнула княжна. Убрала руки от мальчика-дракона, от чего тот обиженно засопел. — Только уговор один. Я — Гут. Хромоножка Гут. Как прежде.

Фард с Пэлто удивленно переглянулись. А потом дружно кивнули.

— Ну, садись, что ли… Гут. Да рассказывай.

Все четверо устроились у сырой холодной стены. Зеленый бархат княжеского платья распустился четырехлистником на грубо вытесанном каменном полу. И под низкими сводами из серого камня тихо зажурчал голос Хромоножки Гут из рода князей Гневичей-Полесских.

* * *

Хотите верьте, хотите — нет. Хотите смейтесь, а хоть бы и плачьте. Но все одно — правда такова, что истинным владыкой Полесья был меч. Да-да, тот самый, что когда-то принес из-за Синих гор туманный ястреб. И с тех пор только меч решал, кому сидеть на троне в Белой зале.

Меч всегда выбирал лучшего. И часто так случалось, что это бывал сын ушедшего в мир предков правителя. Иногда племянник. А когда и внук. Но всегда это был именно тот, кто нужен был Полесью в то время. Меч не ошибался с выбором. Никогда.

— А как же он волю свою изъявлял?

— Вот ты нетерпеливый, — улыбнулась Гут и сжала ладонь Фарда с каменными мозолями. — Слушай дальше.

Со смертью правителя уходил и меч. Уходил в иной мир. В мир свой, волшебный. Туда, откуда пришли все чудеса в Полесье и весь прочий человечий мир. Уходил меч ненадолго. И через две или три седмицы он являл себя истинному наследнику власти и будущему правителю Полесья. Являл себя во сне.

— Гвоздь мне в ладонь… — простонал Фард. — Я-то тут каким боком?! О князьях я только от старосты и слыхал!

Пэлто опасливо и с уважением покосился на односельчанина. И лишь Галь по-прежнему не очень понимал, что происходит. Или делал вид, что не понимал. Но слушал со вниманием. Уши чуть ли не торчком.

Меч являл во сне место, где его можно найти. И всегда это было место особое. Чтобы попасть туда, наследник должен был преодолеть свой самый большой страх. Это было последнее испытание — на право зваться Правителем Полесья.

После смерти Годвина меч не являлся долго. Гаттар с каждым утром мрачнел все больше. Не было у покойного Годвина ни племянников, ни внуков, ни даже внучатых племянников — чтобы достигли того возраста, в каком можно взять на себя бремя власти государственной. Только сын и дочь — близнецы. По всему так выходило, что быть следующим Правителем сыну — Гаттару. А меч все не приходил и не приходил. Горюч-камень в Белой зале пустовал. Шла уже четвертая седмица. А на последний день седмицы меч явил себя. Гуттияре.

— И что бы мне тогда не промолчать? — печально усмехнулась Гут. — Пошла бы молча на погост, достала бы из батюшкиного склепа Фардгрир… Гневинг, то есть… А уж когда бы меч был у меня — у Гаттара бы выбора не было. И стала бы я первой Правительницей Полесья. Все бывает когда-то… в первый раз.

— А зачем на погост-то? — ошарашено спросил Пэлто. Фард после известия о том, что меч являлся князьям во сне, так и молчал, уставившись в пол.

— То мое испытание было, — вздохнула Гут. — Покойников я боялась. Очень. Зато теперь… не боюсь. Ни покойников. Ничего. Только смерти своей — и то немного.

Тут Фард голову поднял и глянул искоса. Но смолчал.

— Дальше-то что? — не утерпел любопытный Галь.

— А дальше я глупость сотворила. И с братом радостью поделилась — что меч мне явился.

А на выходе из склепа ее ждала засада. Брат родной и четверо с ним, в том числе и Чернозор.

— Добром отдай Гневинг, — ласково просил Гаттар. — Меч ошибся. Не дело это — государство в женские руки отдавать. Отдай меч, Гуттияра.

— Гневинг не ошибается, — она, как ребенок, спрятала меч за спину. — Он выбрал меня. Я буду Правительницей!

— Ты будешь супругой Правителя… — пропел брат. — Это единственный выход — коли меч дался тебе в руки.

— Ты же брат мне!

— Был брат — стану муж, — усмехнулся Гаттар. — Отдай меч. Добром отдай. Куда как лучше — добром да по любви. Нежели силой и по принуждению.

Она не отдала добром. А силой взять не удалось. Вспыхнул огнем нестерпимым Гневинг, ухнуло гулко. Ослепла Гут, оглохла. А пришла в себя среди тел — таких же оглушенных. Меча в руках не было. И поняла Гут, что бежать надо. И бежала, бежала долго, от людей пряталась, скиталась по лесам. Пока не подобрала ее матушка Кыс.

— Так прятала она тебя, что ли? — неловко спросил Пэлто.

— Прятала, — кивнула Гут. — Я ей правду сразу сказала. Что искать меня будут. Что Чернозор меня почуять сможет.

— Чернозор — это кто?

— Он… не знаю, как сказать. Чует он, — княжна плечами передернула зябко. — Человека может почуять — если поворожит. И меч может учуять.

— Колдун, что ли?

— Не бывает колдунов, — хмыкнул Фард.

— И драконов не бывает, — с непонятным княжне весельем добавил Галь.

— Драконы, кажется, бывают, — с сомнением покачала головой Гут. — Говорят, за Синими горами они есть. А, может, и врут люди. А колдуны… Наверное, он колдун. Я даже не знаю, откуда он взялся — Гаттар его привел. Или сам он пришел. Поначалу мне казалось — добрый. Ребятишек заплутавших в лесу мог найти. А потом оказалось… Это ведь он деревню сжег. Это он матушку Кыс… — княжна вдруг захлебнулась нежданными слезами, уткнулась лицом в холщовое мельничье плечо. И тому пришлось осторожно огладить золотые пряди.

— Значит, не смогла матушка Кыс тебя спрятать толком? — недобро сощурился Фард. — Коли учуял тебя Чернозор?

— А ты не понял еще? — Гут грустно взглянула на кузнеца, отвернув лицо от плеча Пэлто. — Не меня он почуял. Меч вернулся в мир. Через твои руки пришел.

Теперь на Фарда смотрели три пары внимательных глаз.

— А нечего на меня смотреть! — Фард вскочил на ноги. — Знать не знаю, почему — я! Не просил, не чаял, в князья — не метил! Жил. Никого не трогал. А он взял… взял… взял и… — Фард сел у противоположной стены. — Не понимаю я. Каким шальным ветром меня к мечу занесло. Или меч… ко мне.

— А чего непонятного-то? — вдруг подал голос самый, казалось бы, несведущий — Галь. — Мечу надо было вернуться в мир — он и вернулся.

Теперь уже на Галя смотрели три удивленных лица. А тот смотрел на них невинно распахнутыми глазами чистого и наивного ребенка.

— А чего же это… — Пэлто прокашлялся. — Чего же меч-то сразу княжне не приснился? Чего не приснился ей и не показал, где его искать?

— Вот легко вы, люди, рассуждаете про волшебные вещи! — неожиданно вспылил Галь. Неосознанно, но справедливо исключив себя из числа людей. — Думаете — просто это? Взять — и вернуться волшебной вещи в наш мир? Это в Гарруде он мог — там его место. Там, на том месте, куда принес его когда-то туманный ястреб! Там он мог сам исчезнуть, а потом сам явиться в руки нового владыки Полесья. А когда княжна пропала — кому ему являться было?! Вот он и пошел за княжной!

— Эээ… — поскреб бороду Фард. — Я-то тут при чем? Меня с княжной трудновато перепутать.

— Повторяю еще раз! Для кузнецов нарочно! Не мог меч просто так в этом вашем захолустье…

— В Сосновом уделе!

— В Сосновом захолустье! Как он мог там вернуться в мир, коли это не Гарруда? А никак, — сам себе ответил Галь. — Только родившись снова. А для этого нужен кто? — Галь нацелил палец на Фарда. — Кузнец нужен.

— Да кто ж ты таков? — княжна голову склонила набок, разглядывая, словно только что увидала, парнишку. — Кто же ты на самом деле — если так много знаешь о волшебных мечах?

— Дяденьки гномы много чего мне рассказывали! — Галь ответил прежде, чем Пэлто и Фард рты открыли. — А остальное я сам додумал. Я умный!

Мельник с кузнецом переглянулись. И решили смолчать. Раз уж Борзенгаль и сам пока молчит о своей истинной сущности.

— Да, наверное… — между тем, задумчиво продолжила Гут. — Так оно и было. Только мне непонятно все же — почему меч название решил сменить? Был Гневинг — а стал Фардгрир?

— Может, благодарность это за то, что родиться помог, — Галь хитро прищурился. — А, может, глянулся мечу господин кузнец. Да так глянулся, что…

Договорить Борзенгалю не дали. Снова скрипнула дверь, внутрь валились сразу несколько стражников. И поволокли всех — лишь княжну повели, но весьма настойчиво, под белы ручки. И что-то вопили бессвязно — про Правителя Гаттара и про меч.

Одиннадцатый отрезок пути. В столице все серьезно, а уж во дворце — и подавно

В огромной зале белокаменной люди стояли по стенам. Да плотно так, не то, что яблоку — горошине некуда было упасть. Только вот середина пустовала, вокруг трона было свободное место. Да напротив — у другой стены, где стоял снежно-белый камень в рост человеческий. Он так и манил взгляд. И кабы не орали так сильно в зале — можно было бы камнем тем любоваться и любоваться.

— Забери его! Забери его, окаянного! Пальцев не чую, разжать не могу! — вопил Гаттар Отважный. Меч в его руке полыхал — холодным, нездешним огнем. Рука, державшая меч — не чернела, не обугливалась, но ужас в глазах нынешнего правителя Полесья полыхал не хуже меча.

Люди вкруг князя стояли, замерши. Что делать — не знал никто. Лишь Чернозор догадался велеть пленников и княжну привести. Вот и привели.

— Зачем же вы взяли, братец, — Гуттияра выступила вперед. — То, что вам не принадлежит? Ведь меч меня выбрал. Мне в руки дался. — По зале прокатился долгий вздох, воевода Даргмир с размаху ударил ладонью о ладонь и буркнул себе под нос: «Так я и знал!». — Не след чужое брать, дорогой братец.

— Так забери пакость эту!

Еще один потрясенный выдох прошумел по зале. Да видано ли это — реликвию рода княжеского, символ их власти — и пакостью назвать? Видать, полыхающий в руке меч совсем помутил Гаттару разум.

Гуттияра протянула руку. Но меч вспыхнул ярче прежнего, слепя глаза.

— Ааа!!! — завопил еще громче Гаттар. — Не подходи! Только хуже делаешь!

Взгляд его метался раненой птицей — с одного лица на другое, на третье. Пока не остановился на Фарде.

— Ты! Забери ты!

Все в зале обернулись на оборванного, со спутанной гривой нечесаных темных волос и пересекающей лоб ссадиной пленника. Не лезло уже ни в какие ворота — чтобы меч этот голодранец в руки взял?!

Голодранец же ступил вперед — ступил спокойно, словно бы даже и не удивившись тому, что его вызвали для такого дела. И остановился напротив князя, рядом с княжной. Руки на груди сложил, голову наклонил. И тихо-тихо стало в зале, шевельнуться — и то боязно. Уж точно что-то должно было в такой тишине случиться.

— Что же ты, княже, меч-то держишь, как баба — серп?

Как из одной глотки охнули все — кто же это таков, что так вольно с правителем говорит? А Фард головой качнул. И руку протянул — ладонью вверх. Широка была ладонь, да в блестящих твердых мозолях.

Две руки — белая княжеская и темная кузнецова сошлись близко. И смог, наконец, разжать пальцы князь. Рукоять мягко скользнула вниз. А там ее уже подхватила рука кузнеца. И тут же погас меч — словно успокоившись.

— Да где же это видано, люди добрые! — громкий голос Чернозора разорвал словно зачарованную тишину Белой залы. — Подлый изменник меч княжеский своими руками испоганил! Кузнец это! — Чернозор нацелил палец на Фарда. — Кузнец и колдун. Он меч выкрал. Он у гномов в их кузнях тайных темные дела с мечом творил! А Гневинг теперь не признает своих законных хозяев — князей Полесских!

И снова ропот прокатился по зале — теперь недовольный. Нахмурил брови Даргмир. Князья долгие годы правили Полесьем. А тут какой-то оборванец меч княжеский в руках держит. А ну как и правда испоганил? Потому что не было такого раньше — чтобы меч от князей отрекался. И от князя, и от княжны.

— Тут дело нужно решить быстро! — Чернозор почуял, как изменилось настроение тех, кто был сейчас в Белой зале. А тут собрались все, на ком власть княжеская держалась. — Голову колдуну с плеч — и меч станет снова князьям служить!

— Меч никому не служит, — негромко проговорил Фард.

— Ты посмотри-ка — лучше князей про меч знаешь? — усмехнулся недобро Чернозор. — Высоко ты залетел, кузнец. Да все одно теперь тебе падать. Верни меч в Горюч-камень.

— А кто ж его оттуда достал?

— Да какое тебе, собака безродная, дело до меча княжеского?! — голос Чернозора теперь гремел по Белой зале не хуже грома. — Верни меч — и умрешь быстро. Без пыток и позора посмертного.

— Вот она — благодарность княжья, — пальцы Фарда сжались на рукояти. — Нужен меч — заберите сами.

— Не боишься ты, кузнец. А зря… — оскалился Чернозор. — Быстрая смерть для тебя — благодать. Еще умолять будешь.

— Меня придется убить первой, — Гуттияра сделала шаг вперед, вставая между Фардом и братом.

— Нет уж, госпожа, — одной рукой кузнец отодвинул княжну в сторону. — Не торопись. Всегда успеется.

А потом наставил меч на Гаттара. И снова вся зала охнула в один вздох.

— Попробуй. Забери. Коли не боишься.

— Убейте его! — взревел Гаттар.

И как знать, чем бы это все закончилось, но тут вдруг подал голос неприметный худенький паренек, которого притащили из темницы вместе с остальными пленниками.

— О-о-ой! О-е-е-ей! — и снова, как единое целое, люд в Белой зале обернулся на крик. А паренек согнулся, схватившись за живот. — Ой, кишки как крутит… Чем же это в темнице несчастных пленников кормят?! Отравить решили нас!

— Что за шут гороховой? — от неожиданности Гаттар забыл и про наставленный меч, и про строптивую сестру.

А у паренька уже глаза из обрит лезли — от боли, видимо.

— Фард! — только и успел прохрипеть. — Берегись!

На плечах парнишки затрещала висевшая до того мешком рубаха. Затрещала, а потом и вовсе лопнула, являя рыжую чешую. Народ бросился врассыпную, но больше — к дверям. Кто толкнул кузнеца в спину — как теперь узнать? Может, это был сам Галь уже в теле дракона. Или кто-то из убегающих из залы. А, возможно, сам меч так решил.

Да только бросило Фарда вперед. И острие Гневинга вошло в грудь князя Гневича. Вошло легко, мягко, без труда.

Так прекратил Гневинг свое существование, оборвав жизнь последнего князя рода Гневичей. Так окончательно пришел в мир Фардгрир. И так в Полесье узнали, что драконы все-таки существуют.

* * *

Они сидели втроем у подножия трона. Сидели без чинов, рядом, плечом к плечу, как равные. Напротив, в Горюч-камне, лежал меч. Лежал на своем законном месте, вернувшись туда спустя два года странствий.

— Уж и не знаю, что сказать, твоя милость, — вздохнул Фард.

— Еще раз про «твою милость услышу» — напою таким отваром, что очнешься в Синих горах! — пригрозила Гут.

Пэлто хохотнул и приложился к здоровенному серебряному кубку. Протянул кузнецу.

— Эх, хорошо вино у князей. Поздно труса праздновать, Фард. А Гаттару Отважному — так и надо!

Тут уже вздохнула тихонько Гут. Но ничего не сказала — забрала кубок у мельника и пригубила.

— А я не жалею, — негромко ответил Фард. Принял из рук княжны кубок и тоже отпил. — Теперь в Полесье законная Правительница. Народ ликует. А мне…

Дверь в Белую залу распахнулась. На пороге стоял Галь — румяный, довольный.

— А вы все бражничаете! И государыню в искус вводите!

Троица ответила мальчику-дракону дружным смехом. Галь насупился, стряхнул невидимую пылинку с рукава темно-красного бархатного камзола. Одежда была новая, дорогая, и Галь явно очень собой гордился — впервые видел себя таким нарядным.

— Ну? Напрощались? Пора в путь-дорогу!

— Не передумал? — обернулась к Фарду Гут. И говорила хоть и негромко, но каждое слово княжеское было на вес злата. — Хоть первым советником, хоть воеводой — одно слово твое, Фард. Тебе я всем обязана, и кабы не ты…

— Пустое, княжна… Гут, — поправился Фард. — Я кузнецом родился, куда мне в воеводы или советники? Кузнец я хороший, коли смог меч волшебный выковать, — усмехнулся криво. — А у господ предгорных может еще лучше стану. Так что… — поднялся на ноги. — Мой путь лежит обратно в Ущелье Железного Моста.

— А ты, Пэлто? Тоже бросаешь княжну? — улыбка Гут была грустной.

— Да почто я тебе сдался, светлая госпожа… Гут? — отвел глаза мельник. — От меня проку еще меньше, чем от Фарда. Он хоть меч княжеский мог в мир вернуть. А я… А что я… На что во дворце мельник?

— В Сосновый удел вернешься? На мельницу?

— Да что там делать-то? — вздохнул Пэлто. — Пожгли же деревню. Что мне там одному делать? В Кнат вернусь. А там посмотрю — что и куда.

— Хоть ты-то вознаграждение примешь?

— А я что… — Пэлто прокашлялся, огладил бороду. — Не откажусь. Потому как остался без всего. Но мне много не надо! Так, на подъем.

На ноги поднялись все трое. Подошли к дверям, где уже нетерпеливо переминался Галь.

Фард сцепил руки за спиной. А руки у кузнеца крепкие, удержал. Поклонился неловко.

— Прощай, травница Гут. Прощай, княжна Гуттияра. Прощай, Правительница. Не держи зла. Поминай добром.

А Пэлто рук не удержал — поднес белу ручку княжескую к губам, облобызал тоже неловко, но почтительно. И только дракону все эти человеческие церемонии были до одного места — потому не постеснялся княжну обнять и в щеки расцеловать. В новом наряде Галь выглядел и старше, и внушительнее. Потому был одарен со смехом ответным поцелуем — в лоб. И ненужная грусть на время прощания куда-то испарилась. Но вернулась, когда за тремя мужскими фигурами затворились двери Белой залы. Когда правительница Полесья, княжна Гуттияра Златовласая осталась в Белой зале одна. Наедине с мечом, символом княжеской власти, который отныне именовался Фардгрир.

* * *

Ровно в полдень, когда во всей Гарруды стали звонить колокола, а на главной площади, пред глазами ликующей толпы явилась Правительница с мечом в руке, из столичных врат вышли трое. Простились сердечно. Один, закинув мешок за плечи, пошел по левой дороге, что вела на Полдень. Оставшиеся двое, крупный мужчина с длинными черными волосами и коротко остриженный юноша, так же темноволосый, отправились по правой, на Закат.

Ушли они, не обернувшись. Распрощавшись, как думали, навсегда. Да только зря они так думали. Совершенно зря.

Content

Дарья Волкова
Простых ремесел мастера

Пролог

Первый отрезок пути. Герои пока стоят на месте, а неприятности к ним уже пришли

Второй отрезок пути. Героев становится трое и уже можно трогаться в путь, но они по-прежнему топчутся на месте

Третий отрезок пути. Под покровом ночи творятся странные дела, после которых герои не узнают друг друга

Четвертый отрезок пути. Герои снова топчутся на месте и снова не узнают друг друга

Пятый отрезок пути. Герои приходят в Кнат и находят там совет, провиант и драку

Шестой отрезок пути. Гарруда преподносит сюрпризы

Седьмой отрезок пути. Мастера приходят в Ущелье Железного моста, и выясняется, что они пришли не зря

Восьмой отрезок пути. Ущелье Железного моста тоже может преподнести сюрпризы. И оно их преподносит

Девятый отрезок пути. Когда обратная дорога выходит много быстрее. И веселей

Десятый отрезок пути. Гарруда — град стольный. Так все и без шуток

Одиннадцатый отрезок пути. В столице все серьезно, а уж во дворце — и подавно