Александр Гулько

Райгород

Оформление Андрея Бондаренко

© Александр Гулько

© ООО «Вимбо»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

Посвящается

МОЕЙ МАМЕ,

которая с готовностью подтвердит, что все персонажи, обстоятельства их жизни и даже некоторые исторические факты, описанные в настоящей книге, – плод воображения автора.

Пролог

Солнечным июльским днем по тихой тенистой улице, круто поднимающейся от Южного Буга к центру города, убрав руки за спину, медленно шагает высокий крепкий старик. Он одет в синий шевиотовый костюм с вытертыми до блеска рукавами и белую застиранную рубашку. На голове его серый бесформенный картуз, на ногах – стоптанные, покрытые пылью ботинки. Утомленный жарой и крутым подъемом, старик время от времени останавливается. Сняв картуз, утирает им лоб, тяжело вздыхает и что-то бормочет. Отдышавшись, разочарованно машет рукой и идет дальше. Миновав невысыхающую лужу у водопроводной колонки и увитый диким виноградом забор, он сворачивает в узкий переулок и через минуту оказывается во дворе своего дома.

Жарко. В знойном мареве кружатся мухи. Пахнет горячей пылью и нагретой травой. В зарослях чертополоха дремлет кот. Суетясь и чирикая, в пыли купаются воробьи. Беспокойные голуби требуют свою вечную «че-куш-ку!». На старой покосившейся скамейке сидит Роза, соседка старика. На ней цветастый сатиновый халат и разношенные тапки на босу ногу. Уложив внука спать, Роза вышла подышать свежим воздухом, уселась в тени ветвистой акации, разомлела и задремала.

Увидев ее, старик радуется, думает, что наконец-то есть с кем словом перемолвиться. Тем более что он сегодня уже успел побывать на кладбище, в собесе, в сберкассе, и у него куча новостей. Старик осторожно опускается на край скамейки и тихо прокашливается.

– Здравствуйте, дядя Лева! – произносит Роза, не открывая глаз. – Ну, что слышно?

Старик ждал этого вопроса. Он рад, что Роза не торопится и готова с ним поговорить.

– Хочешь хохму? – усаживаясь поудобнее, начинает старик. – Я сегодня пришел в сберкассу, так меня не хотели пускать! Охранник подумал, шо я – нищий! «Ботинки, – сказал, – у вас рваные!» Я – нищий! Как тебе это нравится?! Если б этот, извини за выражение, поц, знал, сколько у меня денег на книжке, он бы так со мной не разговаривал!

Роза открывает глаза и как бы ненароком опускает взгляд на стариковские ботинки.

– Шо ты смотришь?! – восклицает старик. – Это я специально надел! Шоб та баба в собесе увидела, какой я бедный, и быстро все оформила. Ты же знаешь, как это у них принято: заявление, рассмотрение, перерасчет… Как говорится, афн бойдем бакцах кнышес[1].

Пока Роза мысленно переводит, старик продолжает:

– Слушай, ты б ее видела! У нее та-а-акие ногти! Длинные, красные. А!.. Вот мне интересно, как она с такими ногтями стирает, варит, дом убирает!

– Я ее знаю… – вздыхает Роза. – Галя, на Островского живет, за колонкой… Не помните? Ну, неважно… Короче, у нее муж все делает.

– Муж?! – изумляется старик. – Муж варит?!

– И стирает! И дом убирает!

– Ой-ой-ой-ой… – закрыв глаза, качает головой старик. – Кого-то это мне напоминает…

«Сейчас опять про сына заговорит…» – думает Роза. И действительно, не проходит секунды, как старик произносит:

– Ты можешь мне объяснить, почему нельзя приехать? Чем Сема так занят, шо ему нет времени родного отца навестить?

– Дядя Лева, мы уже сколько раз за вашего Сему говорили! – устало произносит Роза. – Во-первых, не близкий свет. Во-вторых, он занят, он большой начальник…

– Он не просто начальник, Розочка, он – министр! – уточняет старик.

– Вот! – соглашается Роза. И добавляет: – Вы думаете, мой Аркадий лучше? Я ему говорю: «Как ты в этой Москве живешь? Шум, гвалт, можно с ума сойти…» А он отвечает: «Большой город делает меня твердым!» Хотела бы я знать, что это значит…

– И не говори, Розочка, – соглашается старик, – они все такие, все поколение. За внуков я вообще молчу… Раньше ведь как было? Погромы были, революция, голод, войны. Через что мы только не прошли! А жили – как положено! Дети уважали родителей, жена была – жена, муж был – муж! Брат помогал брату, сосед – соседу. А сейчас? Все образованные, сытые, дом полная чаша, а живут черт знает как!

Роза пытается что-то сказать. Но старик не дает.

– Не перебивай! – хлопая себя по колену, повышает он голос. – Вот скажи, почему дети от родителей получают рост, волосы, уши, я знаю… нос. А мозги – не получают, а?

Роза давно знает старика. Больше сорока лет они живут по соседству. Вся жизнь, как говорится. Роза не хочет огорчать пожилого человека, опасается за его здоровье.

– Дядя Лева, а что Нюма пишет? – выждав мгновение, меняет она тему.

– Нюма? Пишет… Кстати, я его за это тоже однажды спрашивал. Еще до того, как он уехал. Так знаешь, что он мне сказал? Сказал, шо я темный человек! Есть, говорит, такой ген, шо отвечает за волосы и прочее. Ген-шмен… Я ему спрашиваю: «Хорошо, я старый, необразованный, а ты молодой, грамотный. Так скажи, а нет такой ген, шоб отвечал за совесть?» Так он с меня смеялся…

Роза сочувственно качает головой.

– Я, Розочка, так думаю, – продолжает старик, – каждое поколение должно быть лучше предыдущего! Лучше! Ты согласна? Роза опять кивает.

– Вот умница! Приятно с тобой разговаривать, Розочка! Только кто нас слушает?! Никто… И поговорить нема с кем! Когда-то можно было со стариками обсудить, с раввином посоветоваться. А сейчас я уже сам старик. За раввина и говорить нечего, кто его видел!

– Бабушка-а! – слышится из открытого окна.

– О! – вскакивает Роза. – Борюсик! Иду, любочка, иду! Что тебе дать? Есть бульончик, курочка, котлетки…

В окне появляется заспанный пятилетний Борюсик и сообщает:

– Мор-р-роженое!

– Шоб ты нам был здоров! – умиляется старик. – Бежи, Розочка, бежи, гэй гезинтэрэйт![2]

Роза торопливо прощается и, подобрав ногами свалившиеся тапки, убегает.

Оставшись один, старик опять вздыхает. Закрыв глаза, думает, что у него, слава Богу, тоже есть внуки. Вспоминает, что когда-то и они были маленькие, а сейчас выросли, разъехались. «Как там Нюма? – думает он про младшего. – Нужно ему написать. Напишу, что в собесе был, за Розу напишу, за ее внука. А в конце…» И, прикрыв глаза, старик думает, о чем еще поведает внуку. Ему надоело описывать погоду, быт, соседей, отвечать на вежливо-дежурные вопросы о собственном здоровье. Он хочет написать что-то важное. Вспомнить мудрую притчу, дать дельный совет. Но никак не удается подобрать правильные слова. Из-за этой чертовой жары невозможно сосредоточиться. Он отвлекается, быстро устает. Садится и тут же засыпает. Ему и сейчас хочется закрыть глаза, подставить лицо теплому ветерку и подремать. Недолго, пять минут…

На соседней улице дребезжит трамвай. Вслед ему лает потревоженная собака. Потягивающийся кот пугает стайку суетливых воробьев. Они с шумом разлетаются. Из раскрытого окна слышится: «Передаем сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует…» И сразу же слышится диалог Розы с внуком. Он, кажется, согласился на котлетки.

Старик открывает глаза и оглядывает пустой, залитый ярким послеполуденным солнцем двор. Вспоминает, что почти так же когда-то выглядела в Райгороде улица его детства. Конечно, не было машин, бензиновой гари, асфальта, столбов с проводами, радиоточек… Но так же светило солнце, отбрасывала тень акация, лаял злобный пес у дяди Василя, так же пахла горячая трава, звучали детские голоса… Он думает, что прошло столько лет, а ничего, в сущности, не изменилось. Он прожил длинную жизнь, и в ней случалось всякое. Горе, потери, разочарования… Хотя и хорошего было немало. Чего больше? Он и сам не знает. И даже хотел бы узнать, так никто не понимает, как это измерить. Хорошо бы встретить какого-нибудь мудрого человека и все ему рассказать. Но кому интересна чужая жизнь?! Каждому, как говорится, своего хватает… Но, если представить, что такой человек найдется, он бы рассказал. Честно, не упустив деталей, не утаив фактов. И когда он закончит, пусть этот человек скажет: «Да, Лейб Гройсман, ты прожил достойную жизнь». Или, наоборот, разочарованно покачает головой и спросит: «Не стыдно?» Но еще лучше, если бы этот человек ничего не сказал, а просто взял да и положил все на бумагу.

Часть первая

Городок, название которого вынесено на обложку этой книги, долго назывался иначе – не Райгород, а Крайгород. Что было довольно символично. Основанный в пятнадцатом веке, он несколько столетий находился на краю в буквальном смысле этого слова. Вначале – на южном краю Великого княжества Литовского, потом – на восточном рубеже Речи Посполитой. Позже – у северной границы Османской империи, а когда турок изгнали поляки, опять стал польской приграничной крепостью.

Возможно, такое название сохранилось бы и до нынешних времен, но в конце восемнадцатого века произошел очередной раздел Речи Посполитой, и городок оказался в составе Российской империи. Именно тогда в его названии произошли изменения: городок стал местечком, и из его названия исчезла буква «К». То есть Крайгород превратился в Райгород. Что с учетом геополитических перемен, вероятно, тоже должно было стать символичным.

Если местные украинцы и поляки возражали, то евреи отнеслись к изменениям философски – они их просто не заметили. Ибо что «на краю», что «в раю» евреям жилось примерно одинаково. Стараясь не конфликтовать с властями и соседями, они во все времена тщательно оберегали свою обособленность, землю не пахали, ремесленничали, торговали. Но главное – хранили традиции и бережно передавали их из поколения в поколение. И какие бы беды ни происходили – опустошительные татарские набеги, резня отрядов Богдана Хмельницкого, произвол польских панов, рекрутская повинность, – евреи никогда из тех мест не уходили. Более того, женились, рожали детей, строили дома и синагоги, развивали ремесла, расширяли торговлю. В общем, врастали в эту землю и обустраивались так, будто собирались здесь жить вечно.

В конце девятнадцатого века в Райгороде жили примерно четыре тысячи человек. Треть из них были евреи. Жили все более или менее дружно, друг другу не помогали, но и не мешали. Время от времени местный ксендз пан Тадеуш Липницкий, православный батюшка отец Илларион и глава еврейской общины реб Моше даже собирались вместе, чтоб выпить по стаканчику и поговорить за жизнь. Ребе рассказывал о тяжелой жизни евреев – слухи о погромах, высокие налоги, урядник-грубиян… Пан Тадеуш и отец Илларион его успокаивали, говорили, что нужно надеяться, верить и все изменится к лучшему. «Когда?» – устало вздыхал ребе. «Скоро! – отвечали “святые отцы”. – Не за горами двадцатый век, век просвещения и прогресса…» Ребе говорил, что, может, что-то где-то и изменится, но только не у нас. «Как не у нас?! – восклицал батюшка. – Не забывайте, где мы живем – в Райгороде!» – «У нас в первую очередь!» – соглашался с батюшкой пан Тадеуш. Реб Моше качал головой и говорил: «Ну-ну… Дай Бог! Посмотрим…»

Глава 1. Начало

В марте 1897 года в Райгороде, старинном местечке на юге Подольской губернии, сыграли свадьбу. Сендер Гройсман, сын покойного Лейба Гройсмана, лавочника из Пеньковки, женился на своей троюродной сестре, дочери местного шорника Соне Бронштейн.

Знакомые с раннего детства, молодые давно все обсудили и обо всем договорились. Они будут любить друг друга всегда, нарожают много детей, а на жизнь станут зарабатывать торговлей – откроют овощную лавку. Для осуществления этого плана они купят большой дом. Чтоб в одной его части можно было жить, а в другой – торговать. Здесь же они будут учить своих детей грамоте и ремеслу, а со временем, когда состарятся, передадут детям и дом, и парнусу[3]. «Хороший план! – одобрил ребе, подписывая ктубу[4]. – Как говорится, в добрый час!»

Дом нашелся почти сразу. Причем именно такой, как они хотели, – немного на окраине, но зато просторный и с двумя входами. Хозяин, булочник Волох, вдовец, собрался следом за детьми в Америку и выставил дом на продажу. Дети написали папе, чтоб продавал быстро, не торговался. Главное, чтоб хватило денег на билет на пароход, а уж там, в Америке, они его всем обеспечат, будет как сыр в масле кататься!

Так как Волох продавал недорого, денег, оставшихся Сендеру в наследство, хватило. Купчую оформили быстро, и сразу после Пурима[5] молодые въехали. В задней части дома, с выходом на сад, огород и сарай, стали жить сами. А в той части, что выходила на шумную, ведущую к базару улицу, открыли овощную лавку.

Сендер был человек простой и добрый. Продолжая семейную традицию, дело свое знал хорошо, вел его разумно, толково. Но главное, с удовольствием. Утверждал, что, если бы не субботы и праздники, никогда бы лавку и не закрывал. «Сендер, ша! – посмеивались соседи. – Сделай перерыв! Смотри, жена убежит! Не сглазить бы, такая красавица…»

Соседи говорили правду. Соня действительно была красива. Причем той теплой, глубокой и лишенной внешней яркости красотой, которая отличает женщину по-настоящему красивую от заурядной красотки.

Целыми днями, хлопоча в лавке, Сендер и Соня ждали ночи, чтоб, забыв об усталости, поскорее оказаться в жарких объятиях друг друга. Засыпая, держались за руки и видели одни и те же сны. Просыпались с рассветом, чтоб с улыбкой встретить дела и заботы нового дня.

Так в трудах и радостях протекала их жизнь. Была любовь, пришли успехи в торговле, появился достаток. Только детей все не было. Вначале вообще ничего не складывалось. В следующие полгода Соня два раза беременела, но оба раза случались выкидыши.

Супруги переживали, думали, что не могут иметь детей, так как состоят в родстве. Ходили к раввину советоваться.

– Это вряд ли, – отвечал ребе. – Если двоюродные, то, конечно, не очень хорошо… а троюродные – так это разрешается. Это можно… Но надо соблюдать заповеди, молиться. И, даст Бог, все получится!

Сендер и Соня делали все, как велел ребе. Продолжали соблюдать заповеди. Молились два раза в день, утром и вечером. И в каждой молитве просили Бога дать им потомство. Соня хотела дочку, Сендер, разумеется, – сына.

Только через год Бог услышал их молитвы. В мае Соня забеременела, а в январе 1901 года, первого числа, родила. К радости Сендера, сына. Назвали его согласно традиции – в честь не дожившего до радостного дня рождения внука папиного отца – Лейбом.

Морозным утром следующего дня на базарной площади встретились раввин и православный батюшка.

– Если вы еще не знаете, – оглаживая длинную густую бороду, пробасил батюшка, – я вам сообщаю: у Сендера Гройсмана вчера родился первенец!

– Это я не знаю?! – воскликнул ребе, пощипывая жидкую бороденку. – Я знал еще… Еще до того!

– До чего? – удивился батюшка.

– Не имеет значения! – отмахнулся ребе. – Вы не поймете! В Талмуде сказано…

Святые отцы время от времени пускались в богословские споры. Ребе и сейчас был готов начать дискуссию. Но батюшка замахал руками, улыбнулся и примирительно произнес:

– Главное, чтоб был счастливым! Кстати, хочу вас попросить: когда будете делать брит[6], не забудьте, что ребенок особенный! Родился в первый день нового века.

Раввин не признавал юлианского календаря, но на всякий случай спросил:

– Как именно я должен иметь это в виду? Как-то иначе резать?

– Резать… красиво! – расхохотался батюшка. Потом энергично потер красные от мороза щеки и добавил: – Буду за него молиться. Если, конечно, позволите…

– Почему нет! – разрешил раввин. – Хуже не будет!

И, похлопав друг друга по плечам, они разошлись.

Так, получив двойное благословение, маленький Лейб стал расти. В десять месяцев он пошел. В два года заговорил, причем сразу на двух языках – на идише и по-украински. В четыре бегло читал на иврите. В семь, немного поучившись в хедере[7], быстро овладел основами арифметики. Спустя еще год меламед[8], встретив Сендера на улице, сказал, что его сын может больше в хедер не приходить.

– Я недостаточно плачу? – забеспокоился Сендер.

– Я недостаточно знаю! – ответил учитель. – Мне больше нечему его научить. Отправьте мальчика в Умань или даже в Киев, в ешиву[9]. Он, с Божьей помощью, может стать хорошим раввином.

Когда Сендер принес эту новость в дом, выяснилось, что у меламеда есть союзники – обе бабушки. Они тоже сказали, что раз мальчик такой, не сглазить бы, умный, ему действительно нужно учиться.

– На Давида или, в крайнем случае, на Боруха… – говорила одна бабушка, имея в виду великого ребе Давида-Цви и великого мыслителя Баруха Спинозу.

По местечковой традиции она всех называла по имени, даже великих и незнакомых.

Вторая бабушка, со стороны папы, была менее притязательна. Она считала, что учиться нужно на богача. Даже искренне верила, что этому где-то учат.

Сендер неточно знал, кто такие Давид-Цви и Барух Спиноза, и был совсем не против, чтоб сын стал мудрецом. Но интуитивно он больше разделял мнение свой мамы – раввином, конечно, быть почетно, но как-то… необычно, что ли. Да и ответственность немалая! Никогда в их роду не было раввинов. И потом, что это за занятие такое – молиться? Лучше пусть, как отец и дед, будет торговцем, лавочником. Верный, как говорится, кусок хлеба. А в Бога верить и так можно. Где написано, что для этого нужно быть раввином? А что касается учебы, так он не возражает, учиться надо. Например, в Проскурове[10] есть коммерческое училище, и туда вроде бы принимают еврейских мальчиков. Он об этом подумает, время еще есть. А пока можно и дома учиться. Слава Богу, ему есть чему научить собственного сына.

И Сендер стал учить сына торговать.

Почти все время – с раннего утра и до позднего вечера – маленький Лейб проводил в лавке. К десяти годам он умел делать там практически все. При необходимости мог легко заменить родителей. При этом имел и собственные обязанности: доставлял товар покупателям и вел тетрадь «с кредитами». Последнее означало следующее: если у людей не было денег, товар им отпускали в кредит, под обещание заплатить потом. Размер долга и срок оплаты записывали в специальную тетрадь. При частичном расчете запись корректировали, при полном – удаляли. Поскольку люди в местечке жили в основном небогатые, то должников у Гройсмана было много, сотни две. Содержание тетради Лейб каким-то невообразимым образом помнил наизусть.

После бар мицвы[11] Сендер стал брать сына на встречи с поставщиками. К их немалому удивлению, юноша мгновенно производил в уме сложные расчеты. Что позволяло отцу быстро оценивать предлагаемые условия и принимать верные решения. Понятно, что к тому времени юноша уже неплохо говорил и читал по-русски. (Кстати, русский он выучил стараниями мадам Лавровской, помощницы местного аптекаря, которая по какой-то диковинной причине приехала в их места из самого Петербурга. Мадам Лавровская давала ему книги Пушкина, Толстого и Короленко, а при встрече они подробно обсуждали прочитанное.)

Так как с рождением сына молитвы о потомстве, видимо, не прекращались, семья росла. После Лейба Соня родила еще троих. Одна девочка умерла в младенчестве от дифтерита, а двое – Нохум и Лея – росли здоровыми и веселыми, на радость родителям и старшему брату.

Спустя много лет, рассказывая детям, а потом и внукам о своем детстве, семье, Лейб Гройсман скажет, что у него было хорошее детство и он был самым счастливым ребенком на свете. Дом, где он рос, был чистым, теплым и уютным. Он до сих пор помнит, какой свежестью и цветами пахло белье, которое стелила ему мама. Какой невыразимой, особой теплотой мерцали свечи пятничными вечерами. Какой доброй сказкой и мудрым предостережением звучала папина молитва перед шабатом.

И вообще, вспоминая родителей, Лейб Гройсман скажет, что они были людьми необыкновенными – веселыми, сильными, красивыми. И еще – богатыми. Но не потому, что успешно торговали. А потому, что считали своим богатством любовь. Простую, деятельную, созидательную. Любовь друг к другу, к старшему поколению, к детям, к своему дому и к своему делу. И они были горды своей любовью, сильны ею и потому – счастливы.

Будучи старшим ребенком в этой дружной семье, Лейб помогал маме растить сестру и брата, отцу – торговать. На вопрос, чем займется, когда вырастет, не задумываясь, отвечал:

– По торговой части! Как папа…

Глава 2. Погром

Вероятно, так бы все и произошло. Но в августе 1917 года в Райгороде случился погром.

Налетевшие с юга России конные казаки вместе с толпой местных мужиков и хлопцев в диком кураже и пьяном угаре полдня носились по местечку.

Начали с того, что заперли в старой синагоге раввина со всей его семьей, а потом эту синагогу подожгли. Затем разграбили все еврейские лавки в центре, разгромили три десятка домов и избили народу без счету. Других – так как атаман не велел стрелять – били палками, кололи пиками и рубали шашками.

Умаявшись, погромщики порешили перевести дух и обмыть удачу. Вернулись в разгромленную час назад питейную лавку Бершадского. Прямо на пороге добили хозяина табуретом, чтоб не отвлекал стонами. Потом, запивая церковным кагором и закусывая квашеной капустой, быстро выпили ящик кошерной водки. Разгоряченные, вскочили на коней и двинулись в сторону Писаревки. По дороге решили заглянуть в лавку Гройсмана.

Увидев в окно приближающуюся толпу громил, Соня спрятала детей в подпол.

Сквозь щель в полу Лейб слышал, как, хохоча и улюлюкая, погромщики ввалились в лавку. Кто-то возбужденно говорил:

– …Вин до мэнэ руку протягнув, а я – хрясь! – и видрубав! А вин мэни в очи дывыться и смиеться и стрыбае, мов танцюе. Николы такого нэ бачив!

– Нэ можэ буты! – отвечал другой. – Брэшешь!

– От тоби хрэст святый! У Васыля спытай! Я сам здывувася!

– А потим шо?

– А потим вин в калюжу впав и шось крычав по-ихнему, я не зрозумив…

– Дывни воны люды, ци жыды! Их вбывають, а вони танцюють…

– Так жыд – цэ ж не людына! Дэ ты бачив людыну, шоб сала не ила?! – Жыд вин и е жыд. Так хлопци?[12]

– Так! – дружно согласились погромщики и захохотали.

Едва смех утих, кто-то произнес:

– Ну добрэ! Пан есаул, шо тут делать будем? Рубать?

– Рубать! Рубать! – радостно подхватили голоса.

Дети в ужасе переглянулись и втянули головы в плечи. И тут же услышали, как вскрикнула мама. Следом послышался голос отца. Тонким, дрожащим и заискивающим голосом, торопясь и заикаясь, папа предлагал погромщикам деньги.

– С жидов не берем… – перебил отца тот, кого назвали есаулом. – Жиды Христа продали!

– А может, взять? – предложил кто-то из местных. – С мельника Шора сто карбованцев взяли, и с этого надо!

– Правильно! – одобрил другой. – А то не по-божески выходит: один жид платит, а другой нет.

– Точно! – произнес кто-то тонким, мальчишеским и очень знакомым голосом. – И тетрадь с «кредитами» надо спалить!

Лейб узнал этот голос. Это Яник, внук дяди Василя. Лейб вспомнил, как еще два или три года назад, зимой, они играли в снежки, замерзли. И мама сушила на печке промокшую Яникову одежду, кормила его латкес[13] и поила горячим молоком. А тот ел, пил, вытирал рот рукавом и от стеснения боялся поднять глаза.

«Яник, миленький, попроси за нас!» – мысленно взмолился Лейб.

Но Яник не попросил. Более того, грязно, по-взрослому, выругался и взвизгнул:

– Сендер, пся крев…[14]

«Как же так, – подумал Лейб, – он всегда обращался к папе на “вы” и называл его “дядя Сендер”, а тут…»

– Сам отдай, а то хуже будет! – визжал Яник.

– Отставить! – повысив голос, приказал есаул. – Атаман сказал ничего не брать! Только наказывать…

После чего икнул и, судя по звуку, достал из ножен шашку.

– Геволт[15], убивают! – закричала мама.

– Готеню![16] – прохрипел отец.

– Ну, давай, хлопцы, с Богом! – деловито скомандовал есаул.

До сидящих в подвале детей донеслись звуки борьбы, грохот падающей мебели, звон разбитого стекла, и сразу – крики, стоны и мольбы родителей. Когда засвистели шашки, Лейб вжал голову в плечи, крепко прижал к себе Нохума и Лею и закрыл их уши ладонями. Но это не помогло. Дети услышали, как голоса родителей слились в один протяжный страшный крик и в мгновение оборвались.

Еще какое-то время звучали хриплые чужие голоса, слышались звон бьющейся посуды и треск ломающейся мебели. Со звоном открылась касса, затем с треском разбилось окно, другое. Заскрипела, а потом хлопнула дверь. Пьяный хохот и матерщина смешались с ржанием лошадей. Застучали копыта. И все стихло.

Сендера и Соню Гройсман похоронили на следующий день, вместе со всеми двадцатью четырьмя жертвами погрома. На старом, расположенном на холме еврейском кладбище, несмотря на проливной дождь и сильный ветер, собрались почти все жители местечка. Среди старых, покосившихся каменных надгробий с едва различимыми древними надписями стояли многочисленные евреи в черных одеждах. Чуть поодаль толпились крестьяне. У выкопанных могил поочередно молились православный батюшка, ксендз и раввин, специально прибывший из соседней Мурафы.

Скинув шапки и потирая удивленные, красные с перепоя глаза, истово крестились мужики. Бормотали, что сроду такого не было. Жидов, конечно, задирали, издевались, даже однажды свинью к ним в синагогу привели, но в целом более или менее дружно жили. А тут такая беда, будто черт попутал…

Громко, отчаянно, пугая детей и размазывая слезы на серых от горя лицах, молились крестьянские бабы. Евреи высокими срывающимися голосами нескладно, надрывно и горестно творили свой кадиш[17].

Оплакивали погибших так горько и отчаянно, что с кладбища в ужасе улетели вороны.

Сразу после похорон, отослав сестру и брата к дяде в Жмеринку, Лейб вернулся в родительский дом.

Высокий, худой, нескладный, с торчащими в стороны волосами и красными от горя глазами, он стоял посреди разгромленной лавки и оглядывал следы побоища.

Сквозь разбитое окно в комнату ворвался ветер. Хлопнула дверь, качнулось висевшее на гвозде их семейное фото. Сделанное четыре года назад в Одессе в ателье Абрама Ронеса, оно украшало стену справа от входа, за мезузой[18]. Папа на снимке был в канотье, сюртуке и галстуке, мама – в богатой кружевной шляпке и в платье с жабо. Родители на фото едва улыбались. Лейб в матросском костюмчике, с напряженным и торжественным лицом обнимал встревоженных Нохума и Лею.

Лейб дрожащими руками снял фото со стены, сдул с него пыль и в том месте, где были лица родителей, дважды приложил губы к стеклу.

На полу валялись разрубленные пополам, с торчащими спицами, отцовские счеты. Среди мусора и битого стекла рассыпались костяшки. Представив папу, закрывающегося счетами от казацкой шашки, Лейб вспомнил, как тот учил его на этих счетах считать. Едва сдерживая слезы, он подобрал с пола маленький круглый кусочек дерева и крепко сжал его в кулаке. На мгновение ему показалось, что отполированная круглая деревяшка до сих пор хранит тепло отцовской руки. Держа в одной руке фото, сжимая в другой костяшку, он в изнеможении опустился на пол. Просидел так, в забытьи, неизвестно сколько. Ему показалось – вечность.

Опять налетел ветер. Скрип открывшейся двери вывел Лейба из оцепенения. Он открыл глаза, глубоко вздохнул, не без труда поднялся, огляделся и вышел. Оказавшись на улице, не сдерживаясь, в голос, зарыдал.

Возможно, именно в тот день пролились его последние детские слезы.

Глава 3. Первая лавка

Отсидев шиву[19] и оплакав родителей, юный Гройсман решил, что прошлого не вернуть и нужно как-то жить дальше. Зарабатывать, как говорится, на кусок хлеба. Тем более что в семье он остался за старшего, а значит, ответственность за брата и сестру теперь лежит на нем.

Поскольку никакого дела, кроме торгового, Лейб не знал, то напрашивалось единственное решение – восстановить лавку. Как организовать работу, он более или менее понимал. Также понимал, что понадобятся деньги – на ремонт, закупку и прочее.

За деньгами Лейб решил обратиться к дяде Велвлу, маминому младшему брату. У дяди своя лавка в Жмеринке, следовательно, долго объяснять не придется. Кроме того, дядя всегда хорошо к нему относился. Так что отказать не должен.

Явившись к дяде, Лейб рассказал о своих намерениях и назвал сумму. Пообещал, что все вернет через год. Разумеется, с процентами. Выслушав племянника, дядя озадаченно почесал затылок. Он думал, что после гибели сестры и ее мужа ответственность за их детей ляжет на него. Их дом и лавку в Райгороде он решил продать, Лейба намеревался пристроить к делу, в собственную лавку. Что же до Нохума и Леи, он будет их учить, как учит собственных дочерей. Заодно Лея поможет им ухаживать за годовалым Арончиком. Они с женой уже все обсудили и спланировали, даже комнату приготовили. А тут такой неожиданный поворот…

– Тебе ж только шестнадцать! – сказал дядя. – Как ты справишься?!

– Семнадцать! – уточнил Лейб. – Справлюсь! Меня папа научил. У меня даже план есть!

– Ты ж понимаешь!.. – повел дядя бровью и потребовал изложить план.

Когда Лейб закончил рассказ, дядя озадаченно хмыкнул и опять почесал затылок. Беззвучно шевеля губами, произвел в уме собственные расчеты. После чего, ни слова не говоря, вышел и через несколько минут вернулся с деньгами. Прокашлявшись, сказал:

– За год не успеешь. Чтоб такое окупить, года два нужно, а то и все три. – Потом помолчал и, будто решившись на что-то важное, спросил: – Зачем тебе это? Ты же способный, ты учиться можешь… На техника или даже на инженера. Торговля – это такое дело… Если начнешь, обратной дороги уже не будет. Это на всю жизнь…

– Я решил! – твердо ответил Лейб.

Тогда дядя цокнул языком, послюнявил пальцы и стал считать деньги. Отсчитал вдвое больше, чем просил племянник. Положив на стол пачку ассигнаций, сказал:

– В добрый час! Действуй. И еще… За сроки, проценты и прочее не думай. Торгуй с Божьей помощью, а там видно будет…

Лейб потратил деньги толково. Нанял двух работников и отремонтировал помещение. Пригласил столяра-краснодеревщика и восстановил мебель. Поехал на ярмарку в Мурафу и приобрел инвентарь, счеты и старую, но рабочую кассу. Объехав соседние села, закупил первый товар. Накануне открытия приколотил над дверью табличку. На ней черной масляной краской было написано: «Лейбъ Гройсманъ. Фрукты и овощи. Постное масло».

Полюбовавшись, Лейб вспомнил надпись на двери одной одесской лавки, той, что была напротив фотоателье Ронеса. После чего сбегал в сарай, принес краску и кисть и аккуратно дописал: «Филиалов не имею».

Потом он прикрепил на дверной косяк мезузу и повесил на прежнее место покрытое новым стеклом их семейное фото.

На следующее утро, ровно в восемь, Лейб распахнул дверь лавки, встал за прилавок и приготовился встречать покупателей. Взволнованные Нохум и Лея стояли по обе стороны от брата. Нохум для солидности надел кепку. Так как Лею не было видно из-за прилавка, ее поставили на перевернутый ящик.

Открылась лавка в октябре 1917 года.

Не прошло и двух недель, как в Райгороде обсуждали две новости: «Вы уже слышали за революцию?» – спрашивали одни. «Я вас умоляю!» – отмахивались другие. «Как это нас касается?! – добавляли третьи. – Это там, далеко, в Петербурге, в Москве… А вот то, что молодой Гройсман лавку восстановил, это, таки да, – новость!»

Но вскоре о революции написали в газетах. А газетам привыкли верить. Да и слухи докатились. Революцию стали обсуждать в домах, на улице, в синагоге, на базаре. Слово это произносили с разными оттенками чувств: полного равнодушия, сдержанного интереса, бурной радости, безотчетной тревоги. Люди в Райгороде знали, чем грозит денежная реформа или повышение налогов. Представляли, что делать при наводнениях, засухе или пожаре. Умели справляться с последствиями неурожаев. Даже пережили погром, и, к сожалению, не один. Но что это за диковинная революция – никто толком не понимал.

Лейб тоже беспокоился. Среди прочего он слышал, что после революции наступит коммунизм. Что это такое, никто не знал, но говорили, что при коммунизме отменят деньги. «Но если не будет денег, – переживал он, – то как торговать?!»

Не отыскав ответа, Лейб решил поговорить с дядей. Сказал:

– Кругом только и слышно: «революция», «коммунизм». И говорят, деньги отменят… Что вы за это думаете?

– Не морочь голову! – отмахнулся дядя. – Деньги не отменят никогда! Это раз. Другое дело – коммунизьм! Я тут на прошлой неделе был в Белой Церкви, так мне один хлопец, Исаак Каплун его зовут, за это все объяснил. Сказал, что пролетарская революция, с Божьей помощью, свершилась и скоро можно будет не работать. Я ему спрашиваю: «А как деньги зарабатывать?» Так он сказал: «Деньги будут так раздавать!» Ты понял, сынок? Раз-да-вать! Но чтоб отменять, за это даже разговора нет. Кстати, этот Исаак – хороший хлопец! Я думаю, твой ровесник! Хорошо бы вам познакомиться!

– Откуда он знает, – засомневался Лейб, – где такое написано?

Дядя опасливо огляделся и, понизив голос, доверительно проговорил:

– Я так думаю, что этот Каплун сам революционер! Только ша! Я тебе ничего не говорил.

– Хорошо… – пожал плечами Лейб и подумал, что дядя звучит не очень убедительно.

Если все будут богатые, продолжал размышлять он, это, конечно, хорошо. Богатые покупают лучше, торгуются меньше, платят больше. Но, как говорится, «покы товстый схуднэ, хулый сдохнэ»[20]. Поэтому пока что придется иметь дело с бедными. То есть продавать – дешево. Больше того, так как товар скоропортящийся, – еще и быстро. Но, чтоб дешево продавать, нужно дешево закупать. А как? Ушлые и хитрые, крестьяне-поставщики интерес свой знают, дешево не отдадут. Значит, их нужно как-то заинтересовать, предложить то, что другие не предлагают…

Примерно так размышлял Лейб, пока в его голове наконец не сложилась идея – столь же простая, сколь для того времени, да и тех мест, – необычная. Он когда-то слышал от одного папиного знакомого, маклера на Одесской бирже, что там заключаются сделки на покупку еще не выращенного зерна. Когда цена определяется заранее, когда пшеница еще даже не посеяна. Лейб тогда не понял, как это возможно, а спросить постеснялся. А сейчас вдруг без всяких подсказок сообразил, о чем шла речь. Отличная идея! Он тоже будет закупать свой товар – фрукты, овощи, подсолнечное масло – заранее, весной. И тоже будет платить за будущий урожай, еще не выращенный и не собранный. Но только при определенных условиях.

Первое – цена будет ниже, причем значительно. А как иначе? Товар, как говорится, еще в земле, не вырос, не убран, а деньги он платит сразу! Второе. Цена будет зафиксирована на весь сезон. Третье. Примерно половину он уплатит сразу, весной, после сева, а остальное – позже, когда товар доставят. Причем когда это нужно ему, а не когда удобно крестьянам-продавцам. И четвертое. Товар должен быть доставлен в наилучшей кондиции – не гнилой и не битый. Только тогда Лейб уплатит вторую половину. Причем сразу же, при доставке, а не потом, когда продаст, как это принято у других лавочников.

«Конечно, рискованно, – продолжал сомневаться Гройсман. – Может случиться непогода, неурожай, могут не успеть убрать или не суметь сохранить, могут взять деньги и обмануть, да мало ли… Но, с другой стороны, и плюсы очевидны: он имеет низкую цену закупки и гарантию качества. Не говоря уже о том, что заботы о хранении перекладываются на поставщиков и можно сэкономить на складе. Некоторые крестьяне от таких условий, конечно, откажутся. Скажут: “Шо-то этот жид крутит…” Но большинство все же согласятся. Во-первых, они получают “живые” деньги за не выращенный урожай. Как говорится, “лучше синица в клетке, чем журавель на свободе”. А во-вторых, они имеют гарантию сбыта на весь сезон». Завершая размышления, Лейб решил, что в первую очередь нужно поговорить с теми, кто помнит отца.

Юный Гройсман, кстати, тогда часто его вспоминал. Папины уроки были просты и понятны. Практически готовые правила.

«Товар, – учил папа, – с ниоткуда не берется. Поэтому главное в нашем деле – найти надежного поставщика и дешево закупить. Поставщика своего нужно уважать – будь то неграмотный гой с Перцовки, у которого ты картошку берешь, или тот важный киевский франт из “Дома Высоцкого”. Словом, чем дешевле купишь, тем больше заработаешь.

Еще важно – не платить вперед. И вообще – не торопись отдавать деньги, проси отсрочку. И договаривайся за сроки. Чем больше срок, тем выгоднее. Деньги можно не один раз прокрутить, а два или даже три. Взял товар на ярмарке в среду, деньги отдай в следующую среду или через среду. Но если на какой-то день договорился, то уже плати вовремя, не задерживай!

Дальше – цена. Высокую поставишь, будешь долго продавать, товар испортится. Дешево продавать – получишь бульон от яиц. Поэтому главное в нашем деле – управлять ценой. Если хорошо берут, можно подороже поставить. Не берут – снижай цену, не будь жадным.

Но самое главное – люби своего покупателя. Надо, чтоб он всегда приходил с удовольствием и уходил в хорошем настроении. Поэтому никогда не обвешивай и не обсчитывай, Боже упаси! С каждым будь приветлив, даже если он в этот раз мало купил или вообще ничего не купил. И на прощание улыбнись ему и скажи: “Гэй гезинтэрэйт”. Тогда человек к тебе обязательно вернется и купит все, что ему надо».

Многими секретами их непростого ремесла делился отец. При этом, о чем бы он ни говорил, всегда звучало: «Главное в нашем деле…» Однажды Лейб не выдержал, решил уточнить – так что же самое главное? Папа ненадолго задумался и сказал: «Главное – тепло одеваться!» Лейб в недоумении расширил глаза. Тогда папа усмехнулся и пояснил: «Мы в лавке не топим! Когда жарко, товар портится».

Они тогда долго смеялись. А потом отец неожиданно сделался серьезным и сказал: «Всегда нужно думать иначе, не так, как все. И действовать быстро! Вот это и есть главное».

«Легко сказать… – размышлял Лейб после того разговора. – Хорошо бы знать, как это сделать! Но время есть, научусь…» Ему тогда и в голову не могло прийти, что учиться придется совсем скоро. И – быстро.

Размышляя о собственном гешефте, Лейб иногда мысленно вступал с папой в диалог, будто советовался. И временами ему казалось, что папа говорит ему: «Не переживай, сынок, не бойся, все получится!» А он и не сомневается! Больше того, он так верит в успех, что в его воображении день ото дня все более отчетливо, в деталях, складывается образ результата – в красках, звуках, запахах и даже, как это ни смешно, в деньгах. Настолько, что, закрыв глаза, он видит, как выглядит дневная выручка – в монетах и ассигнациях.

Вскоре размышления перешли в решения, решения – в действия, а действия привели к результату. Через короткое время в лавке Гройсмана стали продаваться лучшие в Райгороде овощи и фрукты: рассыпчатая калиновская картошка и золотистый крымский лук, мясистые херсонские помидоры и пупырчатые нежинские огурцы, краснобокие яблоки и сахарные груши из ярошенских садов, дыни и арбузы с херсонских баштанов. В начале сезона Гройсман первым среди местных торговцев привозил из Бессарабии клубнику и малину, позже – розовые крымские абрикосы, медовые персики и пахнущий солнцем виноград. Ближе к зиме в его лавке появлялось домашнее вино сорта «Изабелла», грецкие орехи и сухофрукты. Ну и, конечно, соленья собственного производства: ароматная квашеная капуста, хрустящие соленые огурцы, пряные бочковые помидоры и моченые яблоки. Кроме перечисленного, Гройсман круглый год продавал лучшее в округе подсолнечное масло – янтарного цвета, густое и ароматное.

Товар в лавке выкладывался новым, непривычным для тех мест способом: аккуратными горками на специальных, с уклоном, прилавках, которые Лейб сам же и сколотил. Идею эту он тоже когда-то подсмотрел в Одессе.

Также юный Гройсман ввел несколько удивительных новшеств.

Во-первых, отменил тетрадь с кредитами. Сообщил покупателям, что записывать ничего не будет и полностью им доверяет. С одной стороны, записывать было незачем, он и так все помнил. А с другой – людям такое отношение нравилось. Кстати, никто и не обманывал.

Во-вторых, он стал принимать заказы. Обремененная хлопотами хозяйка могла прислать кого-то в лавку с запиской-заказом. За пару часов Лея взвешивала и фасовала заказанные продукты. Заказ дожидался покупателя. А если ему не хватало времени зайти, можно было попросить доставить продукты прямо домой. Это стало обязанностью Нохума. Небольшой заказ он относил в руках, а крупный привозил в специально купленной для этого тачке. Кстати, к ее ручке был привязан колокольчик. Когда дети слышали его звук, они бросали игру и бежали навстречу. Секрет состоял в том, что в заказ всегда клали какой-нибудь маленький подарок – конфету, засахаренные орехи, сухофрукты в шоколадной глазури.

Далее. Дорогие и деликатные товары – ягоды и мягкие фрукты – при продаже упаковывали в деревянные коробочки или в бумажные пакеты, а не ссыпали в ведра или кошелки, как это обычно делали на базаре.

Еще Гройсман стал очищать от грязи и мыть картошку, свеклу и морковь. Мытые овощи лежали рядом с немытыми и продавались чуть дороже. Вначале люди считали это баловством. Говорили: «Зачем переплачивать, сами помоем!» И покупали немытых больше, чем обычно. Но со временем стали брать и чистые. Правда, стесняясь, покупали их украдкой, чтоб соседи не видели.

Также Гройсман освоил производство цветных леденцов в форме петушков и лошадок. Карамельный сахар и краситель он покупал в Кишиневе. Нохум перочинным ножиком вытачивал палочки. Лея варила карамель и разливала ее в формы. Лейб выставлял фигурки на специальной этажерке, которую тоже смастерил сам. Разноцветные леденцы привлекали детей. Дети приводили мамаш. Покупая детям сладости, те заодно как следует закупались в лавке. Чего юный хозяин, собственно, и добивался.

И последняя выдумка. В окне, которое одновременно служило витриной, время от времени выставляли что-нибудь необычное: гигантский арбуз, диковинной формы тыкву, пирамиду из кукурузных початков, букеты из колосьев. Композиции эти составляла Лея. Люди специально ходили на них смотреть. «А раз уж пришли, – говорили глазеющие, – так почему бы чего-нибудь и не прикупить?»

Открытая с раннего утра и до позднего вечера, лавка Гройсмана постепенно приобрела популярность. Чаще всего хозяин стоял за прилавком сам. Помогали ему, как он еще недавно сам помогал родителям, младшие Нохум и Лея.

Люди вначале ходили из жалости. Говорили: «Сирота, нужно помогать…» Потом – из любопытства. Удивлялись: «Неопытный, а с делами-то как ловко управляется! Получается не хуже, чем у родителей!» В конце концов стали приходить из практических соображений. Соглашались с тем, что у Гройсмана продаются лучшие товары, да еще и по самым справедливым ценам. Для приготовления повседневной, будничной еды жители Райгорода обходились дарами собственных садов и огородов. При необходимости – ходили на базар. Но, готовясь к субботе и праздникам, особенно к свадьбам, отправлялись к Гройсману – купить пусть немного, но зато самого лучшего и качественного. Чтоб, как говорится, не стыдно было на стол поставить!

Дела шли так хорошо, что не прошло и года, как Лейб решил вернуть дяде долг. Но дядя денег не взял. Сказал, что ему не к спеху, можно когда-нибудь потом. Тогда Лейб предложил превратить дядин заем в долю. Например, дяде может принадлежать треть гешефта.

Дядя усмехнулся. Как обычно, считая в уме, пошевелил губами и сказал:

– Четверть.

Ударив по рукам, они стали прощаться. Но тут Лейб опять о чем-то подумал, задержал дядину руку в своей и предложил:

– Так, может, откроем филиал в Жмеринке?

– Почему нет… – опять согласился дядя.

И, обсудив детали, они еще раз ударили по рукам. Но планам не суждено было сбыться. На юг Украины пришла Гражданская война.

Глава 4. Гражданская война и другие возможности

Трезво оценив ситуацию, Лейб открывать филиал действительно передумал. Более того, даже работающую лавку решил закрыть. И вовсе не потому, что испугался. Просто он понял, что обстоятельства изменились необратимо. Причем настолько, что изжила себя сама идея. В такое тревожное время, рассудил он, людям не до праздников и застолий. Не имея регулярных доходов и не видя перспектив, люди будут экономить. Следовательно, деликатесов покупать не станут. А если так, то и лавку держать незачем.

Приняв решение, он сообщил о нем Нохуму и Лее.

– Жалко, конечно… – говорил он. – Столько сил потрачено. Да и заработок был неплохой. Но что поделаешь…

– Ничего, брат, – отвечал Нохум, – прокормимся! Вон у нас сколько всего остается: картошка, морковка, масла полбочки!

– И леденцов штук пятьдесят! – добавляла Лея.

– Это точно! – соглашался Лейб. – Главное, не переживать! Не пропадем!

Но, успокаивая брата и сестру, он отдавал себе отчет, что сам не знает, как и чем зарабатывать на жизнь. Много идей тогда крутилось в его голове. Но главной в конце концов стала следующая.

Когда-то мадам Лавровская давала ему журнал, название он не помнил. И там была статья о том, как предприимчивые люди зарабатывали во времена разных войн. Какие-то банкиры – Ротшильды, кажется – давали взаймы королям. Фабриканты и заводчики (фамилий он тоже вспомнить не мог) поставляли для армий оружие, боеприпасы и технику. Другие – обмундирование. И все это приносило им неплохие деньги! В той статье, вспоминал Лейб, еще были рассуждения о том, что зарабатывать на войне – нехорошо. (Там еще было слово, которое ему очень понравилось – «неэтично».) Но, с другой стороны, любая война нуждается в финансировании, в том числе частном. И если с этим согласиться, то нужно согласиться и с тем, что деловые люди не должны работать себе в убыток. Да и вообще, утверждал автор, на войне морали нет. «Или все-таки должна быть?» – размышлял тогда Лейб. И тут же сам себя спрашивал: «А где она вообще есть, эта мораль?»

И вот сейчас он вспомнил ту статью и подумал, что тоже так может. Чем он хуже? На большие гешефты ему, конечно, замахиваться не стоит, а вот поставлять для армии продукты он бы, пожалуй, смог. Как говорится, почему нет.

Правда, нужно себе честно признаться, что эта парнуса ему пока не знакома. Оптовая торговля – это не в лавке торговать! Здесь свои правила, свои законы. Так как никакого собственного капитала не хватит, нужно получить заем в банке. Заиметь надежных поставщиков. Организовать доставку и хранение. А это склад, телеги, лошади, грузчики, счетоводы… Которых, кстати, нужно нанять. Причем не родственников, а посторонних, квалифицированных. Он никогда ничего такого не делал, даже не знает, как к этому подступиться…

И потом, самый главный вопрос – кому продавать? С какой именно армией следует иметь дело? Продавать красным – белые убьют, с белыми иметь дела – красные зарубают. Можно, конечно, игнорировать и тех и других и продавать петлюровцам, анархистам или… черт их маму знает, как они там все называются. Но, с другой стороны, все эти сотники, куренные, атаманы, командиры – ничем друг от друга не отличаются. В том смысле, что никогда не знаешь, чего от них ожидать. Могут не заплатить, ограбить, даже убить могут. Короче, сто вопросов и ни одного толкового ответа… Но как правильно говорят гоим: «Волков бояться – в лесу не гуляться». Другими словами, пока не начнешь, ничего и не поймешь…

Поразмышляв так неделю-другую, Лейб по традиции поехал советоваться к дяде. Тому идея не понравилась. То есть показалась хорошей, но рискованной. После недолгого разговора дядя сказал: нет. Лейб еще горячился, приводил резоны, демонстрировал расчеты. Но убедить так и не смог. В итоге договорились, что дядя не в деле, но и племянника ограничивать не станет. При этом денег дяде возвращать не нужно и на свою часть прибыли от нового гешефта он тоже не претендует. Но если Лейбу потребуются помощь или совет, то всегда пожалуйста! Лейб же сказал, что дядину долю все равно будет начислять и за советом придет. Если, конечно, понадобится. На том и распрощались.

На следующий день Лейб взялся за дело. Мобилизовал все имеющиеся наличные деньги. Объехав соседние села, на новых условиях договорился с крестьянами о закупках. В своем дворе соорудил навес. Арендовал у соседа амбар. Поехал на ярмарку в Мурафу и купил там ломовую лошадь и новую телегу на рессорном ходу. Проинструктировал брата и сестру. Нанял толкового счетовода Бройтмана из Перцовки и трех местных грузчиков. Через неделю все было готово. Осталось только приколотить табличку.

На новой он написал: «Военные провиантские склады». (Имя и фамилию владельца, поразмыслив, решил не указывать.)

Вскоре дело пошло. Да так, что Гройсман сам не ожидал. Товар он стал отгружать уже не фунтами, ведрами и ящиками, как раньше, а пудами, мешками и телегами. Трудился как вол. Не успевал поесть. Спал по три часа в сутки. Сестра с братом спали на час больше.

Игнорируя классовые противоречия, Гройсман в конечном счете решил, что будет продавать товар всем, кто в состоянии за него платить: красным, белым, зеленым, анархистам. Петлюровцам? Почему нет! Махновцам? Да пожалуйста! Лишь бы платили! Вспоминая отцовские наставления, он был одинаково учтив и доброжелателен с представителями всех воюющих сторон. В итоге за неделю стал зарабатывать больше, чем прежде за год.

Кстати, опасения его не подтвердились. Несмотря на беспорядки и обычное для того времени беззаконие, все покупатели вели себя более или менее пристойно. Не грабили, не своевольничали, даже за товар платили сполна и в срок. (Видимо, еще сказывалась инерция деловых традиций старого времени.)

Для конных эскадронов Симона Петлюры Гройсман подрядился поставлять овес и муку. Так как петлюровцы планировали оставаться в Райгороде долго, заказ сделали большой, с запасом. Заплатили вперед за весь товар. Гройсман поставил первые двести пудов овса. Еще четыреста собирался привезти в течение месяца. Муку должны были доставить в понедельник. Но в ночь с пятницы на субботу петлюровцы из Райгорода неожиданно ушли. Гройсман хотел вернуть деньги. Некому было.

На смену Петлюре пришел красный командир Котовский. Жители встретили его радушно. Отведав приветственных хлеба-соли, красноармейцы потребовали самогона, причем много и быстро. Пока местный староста растерянно вращал глазами, Гройсман сказал: «Нема вопросов, панове! К завтраку все будет!» Объехав за ночь соседние села, он скупил у крестьян двести четвертей отборного первака. Утром сгрузил его в сарае красноармейского интенданта Исаака Каплуна, того самого дядиного знакомого, который говорил, что после революции не будет бедных.

Здесь нужно прерваться, ибо история Исаака Каплуна примечательна.

Исаак родился и вырос в крохотном местечке под Киевом в бедной еврейской семье. К своим неполным девятнадцати годам он мог бы освоить какое-то ремесло, помогать родителям, завести собственную семью, словом, жить нормальной жизнью, как все. Но Исаак ничего этого не сделал. Ибо находился в глубоком экзистенциальном кризисе. Суть кризиса заключалась в следующем.

С одной стороны, у юноши была настоящая еврейская душа и ему хотелось хранить традицию: молиться, изучать Талмуд, читать Тору. С другой стороны, его увлекали революционные идеи. Испытывая традиционное чувство вины не только к собственному народу, но и к людям труда в целом, он мечтал избавить всех от векового рабства. При этом первые два его устремления конфликтовали с третьим – желанием заработать побольше денег и выбраться из векового плена нищеты, в котором пребывали несколько поколений его семьи.

В поисках способа примирить первые два устремления Исаак стал искать евреев-революционеров. В итоге записался в какой-то диковинный кружок последователей трудовой партии Бунд. И почти сразу влюбился в руководителя кружка, феминистку Фаню Розенблюм. В ответ на признание в любви Фаня сообщила Исааку, что любовь – это архаичный пережиток, а раз так, то мужчины – существа бесполезные. Исаак обиделся. Причем ладно бы на Фаню, он рассердился на весь кружок! И со скандалом его покинул. Не спал ночь, а наутро решил, что если уж что-то в жизни менять, то кардинально! В тот же день собрал вещи и покинул родительский дом. Правда, уехал недалеко – в Белую Церковь.

Там он встретил большевиков. Обнаружив, что почти все они – евреи, обрадовался и тут же к ним присоединился. Более того, активно включился в работу. И быстро обнаружил, что новые соратники ему тоже малосимпатичны. Он думал, что вместе они будут бороться за счастье трудового народа, в первую очередь – собственного. Но пришлось участвовать в неожиданных и в целом малоприятных мероприятиях: закрывать синагоги, преследовать сионистов, высылать раввинов, разгонять хедеры. Евреи-большевики, стремившиеся к братскому единению всех народов, начали с упразднения собственного. Исааку это категорически не понравилось, и он решил размежеваться и с большевиками.

Исчерпав возможности для национальной и политической самореализации, Исаак решил на какое-то время сместить фокус, а именно – сосредоточиться на заработках. Что в условиях бушевавшей вокруг Гражданской войны было непросто. Тогда Исаак резонно предположил, что зарабатывать нужно подальше от родины. Например, в Румынии. Во-первых, недалеко, во-вторых, там не воюют, а в-третьих, он слышал, что в тех краях деньги сами в карманы прыгают!

Дорога в Бухарест лежала через Жмеринку. Там Каплун познакомился с человеком, который рассказал, как совместить революционные убеждения, еврейский образ жизни и личные заработки. Нужно вступить в Красную армию и стать интендантом. На вопрос, что это значит, новый знакомый объяснил, что так в армии называют снабженцев. Они тогда проговорили еще часа полтора, и поезд на Бухарест уехал без Каплуна.

В тот же день Исаак явился в ближайшее расположение Красной армии. Нашел командира. Сообщил ему, что имеет большой опыт революционной борьбы и хозяйственной деятельности. Через полчаса он примерял красноармейскую форму.

В день, когда Гройсман привез самогон, исполнилось ровно три месяца, как Каплун служил у красных. Дочитывая у себя в сарае утреннюю молитву «Шма Исраэль», он никак не мог сосредоточиться на ее содержании. Отвлекали его две мысли: во-первых, как избавиться от опостылевшей Броньки-комиссарши, которая, как солдат, храпит за занавеской, и, во-вторых, хорошо бы заиметь надежного компаньона-поставщика из гражданских. Чтоб мог возвращать комиссионные при оплате за поставленный товар.

И тут в расположение хозяйственного батальона, скрипя и позвякивая, вкатилась телега, груженная самогоном. Натянув вожжи, Гройсман остановил лошадь и ловко спрыгнул на землю. Звякнули бутыли. Заржала лошадь. На шум вышел Каплун. В его руках был раскрытый молитвенник. На голове вместо кипы лежала буденновка. На узких покатых плечах криво висел грязноватый талес[21].

Увидев странного еврея, Гройсман оторопел. Через мгновение осторожно, с вопросительной интонацией, произнес:

– Шалом!

– Шалом-шалом… – не удивившись, ответил Каплун и спросил: – Вус осты гебрахт?[22]

Услышав знакомую речь, Гройсман решительно скинул брезент. В лучах утреннего солнца блеснули зеленые горлышки. По двору распространился густой запах сивухи.

Пока радостные красноармейцы разгружали самогон, Гройсман и Каплун познакомились, разговорились и почти сразу подружились.

В конце беседы Каплун заплатил за товар. Гройсман отсчитал пятнадцать процентов и вернул Каплуну. Пересчитав комиссионные, Исаак покровительственно похлопал Лейба по плечу и весело сказал:

– Теперь ты видишь, шо с нами, коммунистами, таки можно иметь дело?!

Красная армия квартировала в Райгороде две недели. Все это время бойцы беспробудно пили, дрались и орали революционные песни. Нанесли местечку значительный урон: повалили заборы, вытоптали огороды, переломали кусты и фруктовые деревья. Самогон красноармейцы получали со склада, а закуску им предложили добывать самостоятельно. В итоге во многих хозяйствах недосчитались кур, уток и гусей.

Гройсман слышал, как сосед Гнатюк жаловался другому соседу:

– Забрали порося и тут же прирезали!

– Скажи спасибо, шо тебя не прирезали…

– Та не, красные не убивают. Насилуют, это да…

– Та ты шо! А кого снасиловали?

– У Терентихи, эту…

– Та ты шо!!!

– Та не, козу…

– А, ну слава Богу. А Терентиха шо?

– Шо-шо… Ничо. Сказала: «Могли ж забить! А так – ничо страшного…»

Потом власть опять сменилась.

Выбив красноармейцев, Райгород занял отряд Добровольческой армии Деникина.

– Г-граждане к-крестьяне! – заикаясь, выступал на сельском сходе белогвардейский штабс-капитан. – Революция з-закончилась! Большевистский мятеж п-подавлен! Мы наведем к-конституционный порядок! Восстановим м-монархию!

Евреи слушали, обменивались тревожными взглядами. Крестьяне одобрительно кивали. Из толпы кто-то осторожно интересовался:

– А горилку пить будете?

– А курей, свиней резать?

– Не б-бойтесь! – отвечал штабс-капитан. – К-коммунистическая мразь б-будет на-аказана! Жиды за все о-ответят!

Толпа встревожилась. «Что с нами теперь будет?» – запричитали люди. «Что будет со всеми, то будет и с вами», – отвечали им другие люди. Но как бы там ни было, после таких слов в воздухе повисло тревожное ожидание погрома. Прошли слухи, что по степени жестокости и масштабу разрушений деникинские погромы страшнее прежних, дореволюционных.

В тот же вечер в синагоге собрался совет общины. Посовещавшись, решили, что есть только один выход – откупиться. Дали команду собирать золотые монеты и украшения. Стали прикидывать, кого назначить парламентером. Не сговариваясь, подумали про Гройсмана. Решили, что, во-первых, он умеет со всеми общий язык найти, а во-вторых, хорошо говорит по-русски. Тут же за ним и послали.

Не то чтобы Лейб такому заданию обрадовался. Но и отказываться не стал. Во-первых, если община решила, нужно выполнять. А во-вторых, ему оказано нешуточное доверие. Не каждому выпадает шанс проявить себя в роли героя-спасителя.

Поздним вечером следующего дня, получив от ребе фунт золота, Гройсман отправился к штабс-капитану. Офицер повел себя неожиданно. Усадил бледного гостя за стол, предложил чаю и вежливо поинтересовался целью визита.

Выслушав сбивчивый рассказ, от выкупа категорически отказался. Более того, сообщил, что жидам нечего беспокоиться, погрома не будет. И тоном, близким к извиняющемуся, пояснил:

– П-просто не успеваем-с. На р-рассвете выдвигаемся на Х-херсон!

Гройсман так удивился, что даже не нашел что сказать. Лишь пробормотал:

– Не бывал, говорят, красивый город…

Штабс-капитан усмехнулся и сказал, что тоже не бывал, но по прибытии обязательно полюбуется достопримечательностями. Потом сообщил, что, если у посетителя больше нет вопросов, то он его больше не задерживает. После чего встал, щелкнул каблуками и почтительно склонил голову.

Гройсман так впечатлился приемом, что ему захотелось сказать что-то соответствующее. Но во рту пересохло, да и слов он подходящих не нашел. Поэтому торопливо попрощался и, чуть не уронив стул, поспешно вышел.

По дороге домой Лейбу было не по себе. В первую очередь он переживал из-за собственного косноязычия. Он никогда за словом в карман не лез, а тут растерялся. Но с другой стороны, а что он мог ответить? И тут Лейбу припомнились папины слова, что мужчину украшают не слова, а дела. Точно! На благородство он ответит благородством! Он не будет продавать деникинцам провизию. Он ее подарит! Вот сейчас вернется к себе, загрузит пару телег овощей, крупы, муки, масла и – доставит! Увидев товар, штабс-капитан спросит: «Сколько платить?», а Лейб махнет рукой и скажет: «Грошей не надо! Так берите!»

Но не успел он додумать эту мысль, как в голову пришла другая – бежать отсюда, пока цел. Что он тут же и сделал.

Добежав до дома, плотно запер дверь, скинул сапоги и в изнеможении рухнул на кровать. Опуская голову на подушку, подумал, что вначале немного отдохнет, а только потом пойдет в синагогу доложить, как все прошло.

Подумал и сразу уснул.

Разбудил Лейба стук в дверь. Открыв ее, он увидел на пороге раввина и старосту. Прямо с порога гости стали горячо его благодарить, восхищаться смелостью и отвагой. Как он так умудрился все организовать? Это ж надо – деникинцы не просто не тронули евреев, но и вообще покинули местечко?! Пусть Лейб им расскажет. Нет, не только им! Пусть он всем расскажет!

Гройсман уже открыл рот, чтоб рассказать, как все было на самом деле, но в последний момент передумал. Просто скромно опустил глаза и развел руками. Визитеры еще какое-то время потолкались, взяли обещание, что вечером Лейб придет в синагогу, и ушли.

Выпроводив их, Лейб стал собираться на работу. Надел штаны и рубаху, натянул сапоги. Взявшись за пиджак, почувствовал, что он тяжелый. И тут же в ужасе сообразил, что в суматохе забыл про золото. Первым желанием было броситься вдогонку и вернуть ребе драгоценности, но пиджак зацепился за гвоздь. Дернув пару раз и не сумев его снять, Гройсман подумал, что, может, уже и не нужно никуда бежать. Как говорится, не судьба. Поколебавшись еще мгновение, он вынул из кармана мешок с золотом и унес его на чердак.

Какое-то время после той ночи Гройсман испытывал муки совести. Честно говоря, он и сам не понимал, почему так поступил. Не то чтобы ему хотелось присвоить чужое, обмануть общину. Боже упаси, даже в мыслях не было! А что было? Поразмыслив, он пришел к выводу, что руководствовался чем-то вроде тщеславия. Все думают, что он герой, уберег местечко от погрома. Но, вернув золото, пришлось бы признаться, что его заслуги в уходе деникинцев нет. А это удар по самолюбию. Вот он и не сказал правды. Но, с другой стороны, он ведь никого и не обманул. Его не спросили, он и не рассказал.

В конце концов Лейб пришел к выводу: как случилось, так случилось. И пусть все идет, как идет. Драгоценности он надежно спрятал и решил, что ничего оттуда не возьмет. Пусть лежат. Жизнь подскажет, как правильно поступить…

В течение следующего года власть в Райгороде менялась восемь раз.

Все борцы за народное счастье вели себя примерно одинаково. Заняв местечко, собирали людей на сход. Обещали сытую жизнь, справедливый суд и гуманные порядки. Потом становились на постой к жителям и тут же начинали их обирать. Если хозяева возражали, добро отнимали силой. Напившись, бойцы били посуду и орали песни. Дрались и крушили мебель. Насиловали девок, а то и баб. Ну и, конечно, «для порядка» поколачивали евреев. «А как, – говорили они, – чтоб жиду по морде не дать? Не по-людски как-то…»

Люди от всех этих безобразий устали. Из-за безвластия и нестабильности нарушился привычный жизненный уклад. Так как не ясно, что делать с урожаем, стали меньше сеять. Скотину тоже держать незачем, все равно отнимут – не эти, так другие, не другие, так третьи. Торговля тоже утратила смысл: зачем зарабатывать, если не на что тратить. «И вообще, – роптали люди, – неизвестно, живы ли будем…»

Крестьяне лениво копались в огородах, варили самогон и без меры пили. Евреи вяло ремесленничали и осторожно торговали.

Никто не строил планов на будущее, жили днем сегодняшним. В синагоге ходили разговоры: «Ничего, даст Бог, будет лучше…» – «Лишь бы не было хуже!» – «Куда уже хуже…»

В конце концов Райгород заняли отряды красного командира Егорова при поддержке конницы Тухачевского. Установилась какая-то минимальная дисциплина. До жителей довели нормы довольствия для ставших на постой солдат и офицеров. Одновременно за мародерство осудили и сразу расстреляли двух красноармейцев. Новые порядки никому не нравились. «Но лучше уж такие, чем совсем никаких», – говорил раввин. С ним соглашались ксендз и батюшка. И люди им верили. А кому еще?

Гройсман же, в отличие от земляков, к переменам относился более или менее спокойно. И даже одобрительно. Считал, что такая неразбериха заработкам не препятствует, а наоборот – способствует.

Еще через какое-то время стало окончательно понятно, что большевики пришли надолго. Осознав это, Гройсман перевел опт обратно в розницу. Амбар отремонтировал и вернул соседу. Лошадь с телегой добровольно передал в распоряжение Красной армии. Выплатив полугодовое жалованье, рассчитал работников. Закрасив белой краской твердые знаки, вернул на место прежнюю табличку. И стал торговать, как раньше. На вопросы соседей «как дела?» отвечал: «Потихоньку…» Он действительно не торопился. Размышлял так: «Прилично накопил. На жизнь хватает, и слава Богу! А там видно будет…»

Вскоре, умаявшись от экономических невзгод, власть ввела нэп[23] и стала поощрять инициативу частников. Поразмыслив, Гройсман решил, что в таких условиях можно вновь как следует развернуться.

На этот раз дядя с его решением согласился. Более того, сказал, что у себя в Жмеринке он уже развернулся. При этом предупредил:

– Но имей в виду, нужно пойти в фининспекцию и взяться на учет.

Гройсман «взялся». Получив патент, стал торговать легально. Отношения с властью выстроил единственно разумным способом – небольшие налоги аккуратно платил государству, а значительно большую сумму отдавал фининспектору лично. Тем более что инспектором стал его старый друг и надежный компаньон Исаак Каплун.

Ассортимент в лавке Гройсмана существенно расширился. Теперь тут можно было купить не только ведро картошки, ящик яблок или бутыль масла, но и «сопутствующие» товары: ткани, посуду, конскую упряжь и даже стройматериалы. Причем сопутствующие товары приносили даже большую прибыль, чем продукты. Причина была в следующем.

Гражданская война и «военный коммунизм» привели к гиперинфляции. Население стремилось обменять быстро дешевеющие дензнаки на любой товар, который мог пригодиться в хозяйстве. Люди понесли Гройсману все виды денег, которые были тогда в обращении: царские кредитные билеты, «пятаковки», «керенки», «совзнаки», а также сомнительного достоинства местные купюры. Идя навстречу покупателям, Гройсман дал им возможность рассчитываться любым удобным способом. Бывало, даже допускал натуральный обмен: например, овес в его лавке можно было обменять на масло, а какой-нибудь старый буфет – на конскую сбрую.

Чтобы угнаться за инфляцией и вовремя платить поставщикам, Лейб раз в неделю отвозил мешок денег дяде в Жмеринку. Тот, добавив свой мешок, переправлял деньги в Киев или Одессу. Там всю эту макулатуру по черному курсу обменивали на золото, а позже, после реформы, – на советские червонцы и рубли.

Кстати, во время денежной реформы 1922–1924 годов дядя привез из Киева плакат, который Лейб повесил у себя в лавке. На плакате были стихи Маяковского:

Равны серебро и новый бумажный билет.

Ныне меж ними разницы нет.

Бери, какая бумажка больше на вкус, —

Теперь и бумажкам твердый курс.

Нужно сказать, что «твердый курс» у Гройсмана был не совсем твердым, а довольно мягким, точнее, гибким. Что позволяло зарабатывать не только торговлей, но и на курсовой разнице. Кстати, плакат провисел недолго. После того как покупатели стали пробовать новые монеты на твердость, а ассигнации на вкус, Гройсман его снял.

К концу двадцатых годов Лейб возмужал, окреп, набрался опыта. Более или менее поставил на ноги Лею и Нохума. По случаю выгодно купил соседний дом, по площади значительно больший, чем старый, родительский. Лавку перенес туда. Теперь ее стали называть на новый манер – «магазин».

Ассортимент в магазине расширился еще больше. Теперь там продавалось практически все, что могло пригодиться людям в их повседневной жизни. В левом крыле были продукты: фрукты и овощи, мясо и рыба, а также бакалейные товары и алкоголь. В правом разместился хозяйственный отдел с тканями, галантереей, одеждой и обувью. Во дворе, под навесом, продавались пиломатериалы, скобяные товары и даже какая-то мебель.

Так Лейб Гройсман опередил время – задолго до того, как универсальные магазины стали появляться в больших городах, он открыл самый настоящий универсам в своем родном местечке.

Глава 5. Женитьба

Как-то, дело было весной 1929 года, Лейб был приглашен к раввину на беседу.

– Ты уже взрослый, – с места в карьер пустился ребе, – пора задуматься о женитьбе. Как сказано в Торе, мужчина не может быть один…

– Где там такое сказано? – перебил раввина Лейб.

– Везде! – неопределенно ответил ребе.

– А если мужчина пока не готов?

– Что значит «не готов»? – повысил голос ребе. – Ты что, не про нас будь сказано, больной? Писаешь в постель? У тебя в штанах пусто?

– Я же не за себя спрашиваю, а вообще… Вы сказали: «Мужчина…» Вот я и уточняю…

– С тобой невозможно говорить, Гройсман! – окончательно рассердился ребе. – Морочишь голову… Бери сидур[24], продолжим после молитвы!

В свои двадцать девять лет Лейб Гройсман был завидным женихом. Высокий, статный черноволосый красавец, никогда не был женат, да еще и состоятельный. К нему уже давно, а в последнее время все чаще и чаще, наведывался местный шодхен[25] реб Зуся. Явившись, всякий раз предлагал по несколько невест, на выбор. Расписывал их, расхваливал, как товар на базаре. Но Гройсман неизменно отговаривался. «Фира Мильман? – хмурил он лоб. – Такая рыжая, толстая? Она на тыкву похожа, боже упаси!» «Клара Ройзман? Что вы! Худая, бледная. Только глаза горят… Ей доктор нужен, а не жених». «Софа Шмурак? Видел я ее на базаре. Точнее, слышал. Кричала, как курица у шойхета![26]»

Не сумев заработать на женитьбе Гройсмана привычным способом, реб Зуся решил действовать иначе – через раввина. Попросил ребе поговорить с Лейбом, как-то вразумить несговорчивого жениха. Получив известие, что беседа состоялась, он пошел на очередной заход. Но выгодный жених вновь отказал. И даже попросил вообще больше не приходить.

– Хотите рюмку водки или стакан чаю, милости прошу! – сказал он реб Зусе. – А вот этих, я извиняюсь, глупостей – прекратите…

Но голод не тетка. Поэтому за несколько дней до Пурима реб Зуся явился опять. Напомнив, что «на чай» разрешили, без приглашения вошел в дом и без церемоний уселся за стол.

Лейб заварил чай, поставил на стол сахар и два стакана в подстаканниках. Достал из буфета тарелку с ументашами[27], но, подумав мгновение, убрал ее обратно. Затем сел за стол, с сочувствием посмотрел на непрошеного гостя и спросил:

– Вус эрцех?[28]

Реб Зуся неопределенно пожал плечами и осторожно сказал:

– Я помню, шо вы за это говорить не любите, но я имею для вас что-то особенное! – И тут же, опасаясь, что ему не дадут договорить, тоном конферансье объявил: – Циля из Волковинец!

Лейб с отсутствующим видом опустил сахар в чай.

– Ее отец держал мельницу в Деражне, – продолжал реб Зуся. – Вспоминаете?

– Нет… – ответил хозяин и нарочито громко стал перемешивать сахар в стакане.

– Шо вы дзинкаете? – разволновался реб Зуся. – Разобьете стакан, он денег стоит! Прекратите!

Лейб прекратил. Реб Зуся успокоился, прикрыл глаза и, раскачиваясь, запел:

– А красивая! А умная! А хозяйка!.. – Потом приоткрыл один глаз и осторожно предложил: – Может, таки можно встретиться?

– Нет! – твердо сказал Лейб и, показывая, что разговор окончен, решительно встал.

– Сядьте! – вскакивая следом, скомандовал реб Зуся. После чего стал размахивать руками, брызгать слюной и выкрикивать: – Вы сумасшедший! Она уйдет! С таким приданым! К ним очередь стоит! Сядьте и слушайте, что вам говорят!

Гройсман, не в силах возражать пожилому человеку, сел.

– А семья! – не унимался реб Зуся, усаживаясь следом. – Такая семья!..

– И как им фамилия? – вяло поинтересовался Лейб.

– Как, я не сказал?! Боже мой! Уважаемые люди! Такая фамилия! Гробман!

Лейб вскинул брови и, переходя на русский язык, заключил:

– Гробман?! Теперь точно нет!

– Почему?! – взвизгнул реб Зуся.

– Фамилия настораживает! – с театральным драматизмом произнес Гройсман. После чего решительно встал и попросил шодхена уйти.

Реб Зуся обиделся. Мало того что больше не приходил, так еще стал всем рассказывать, что Гройсман с Райгорода – таки да! Сумасшедший, психический, ненормальный! А то и вообще – как говорится, не про нас будь сказано…

Дядя Велвл призывал племянника к здравому смыслу. Раввин теребил бороду, в поисках решения перечитывал Талмуд. Родственники терялись в догадках. Соседи перешептывались. Никто не понимал, что происходит, а главное, что со всем этим делать. При этом никто не подозревал, что причина неуступчивости Гройсмана проста – он влюбился. В соседскую девушку Риву, подружку своей сестры.

Рива была симпатичная, приветливая, хозяйственная. И семья, слава Богу, приличная. Но имелся у нее один, если можно так выразиться, недостаток. Причем такой, что реб Зусе и в голову не приходило сватать ее Гройсману.

Рива была очень маленького роста.

Но Лейб этого не замечал. Более того, считал Риву самой красивой девушкой на свете. Много лет они жили по соседству, часто виделись, но он никогда не обращал на нее особого внимания. А несколько месяцев назад все переменилось. Причем неожиданно и без всяких видимых причин. Вдруг Лейб заметил, что думает о Риве все чаще и чаще, ищет повода увидеться, заговорить. При этом, увидев эту девушку или услышав ее голос, краснел. А если она с ним заговаривала, и вовсе терял дар речи.

Нужно сказать, что Рива тоже неожиданно для себя почувствовала, что ей начинает нравиться старший брат ее подруги. Много лет, заглядывая к Лее, она с ним болтала, даже интересничала, но и предположить не могла, что он когда-то тронет ее сердце. Когда никто не видел, Рива отодвигала занавеску и смотрела в окошко, выходившее на дом соседа. Восхищалась, как ловко и умело Лейб хозяйничает во дворе – управляется с упряжью, грузит сено, чинит забор. Смотрела и – любовалась. Но стоило Лейбу повернуть голову в ее сторону, как Рива тут же задергивала занавеску. При этом заливалась таким румянцем, что мама даже однажды решила, что у дочери жар.

Прошло несколько месяцев. Рива ждала какого-то развития, но Лейб по-прежнему стеснялся показать свои чувства. Тогда Рива решила, что первый шаг сделает сама. Перед Пуримом испекла ументаши и, поборов смущение, отнесла их соседу. Причем сказала, что пекла для него лично! Именно эти пирожки Лейб вначале выставил на стол, а потом убрал, когда в последний раз принимал реб Зусю. И именно в тот день он окончательно решил, что выбор – сделан. Он женится на Риве, кто бы что ни говорил и чего бы это ему ни стоило!

Еще через неделю Лейб собрался с духом, поговорил с братом и сестрой, но главное – сообщил о своем решении дяде. Попросил его, как старшего и единственного близкого родственника, нанести визит Ривиным родителям. Дядя, сообразив, о какой именно девушке идет речь, недоуменно пожал плечами, но согласился. В пятницу днем он приехал из Жмеринки, а вечером, в шабат, празднично одетые, они вдвоем с Лейбом явились к соседям.

Уже освятили вино и халы, съели рыбу и бульон. Перешли к шейке. Пока старшее поколение по традиции обсуждало погоду, власть и виды на урожай, Лейб нервно катал хлебные шарики и украдкой поглядывал на возлюбленную. Рива от его взглядов делалась пунцового цвета и смущенно опускала глаза.

Когда на столе появился лейкех[29] и чай с вареньем, дядя решил, что пора перейти к сути визита. Он долго прокашливался, теребил бороду, надувал щеки, расправлял плечи. Зачем-то даже встал… Но – не понадобилось. Ривины родители, переглянувшись, попросили не беспокоиться и согласно закивали. Мол, мы согласны, чего уж там…

Лейб пересел поближе к невесте и осторожно взял ее за руку. Ривин папа с дядей обнялись и приготовились выпить. Ривина мама бросила смущенный взгляд на молодых и заплакала. Тут же достала из-под манжеты платочек, промокнула им глаза и еще раз посмотрела на Лейба. Потом дрожащим голосом произнесла:

– Лейб, ты такой… большой! А наша Ривочка такая маленькая! Как же это… будет?!

Лейб осторожно, как фарфоровую статуэтку, обнял смущенную невесту. С улыбкой посмотрел на будущую тещу и ответил:

– Не волнуйтесь, мамаша. Я буду ее любить! Так любить, что она… вырастет!

Свадьбу сыграли через два месяца.

Во дворе Ривиного дома сколотили столы и лавки, рядом соорудили хупу[30]. Шойхет сутки резал кур и гусей. Четыре соседки без устали фаршировали рыбу, пекли штрудель и тушили жаркое. Шестеро клезмеров[31] проделали путь из Бельц в Райгород, чтоб петь нигуны[32] и играть фрейлехс[33].

Двести человек гуляли три дня. Без устали ели, пили и танцевали. Лея и Нохум веселились больше всех. Исаак Каплун пел веселые еврейские песни, но, перебрав, переходил на бодрые революционные марши. Кстати, утверждал, что различий между ними нет, просто слова разные. Дядя по нескольку раз в день успевал напиться и протрезветь. Раввин дважды чуть не пропустил молитву. Реб Зуся много, будто впрок, выпивал, закусывал и жаловался на низкие заработки.

– Вы ж понимаете! – возмущался он. – Они теперь сами влюбляются, сами женятся. Им никто не нужен! Мама с папой не нужен! Шодхен не нужен! Им даже Бог не нужен!

Гости пели и плясали так, что музыканты несколько раз меняли струны на скрипках. Грустными оставались только Фира Мильман, Клара Ройзман и Софа Шмурак. Не говоря уже о Циле Гробман.

Лейб и Рива не отходили друг от друга ни на шаг, держались за руки и обменивались влюбленными взглядами.

На исходе третьего дня, когда еда и водка почти кончились, запас веселья иссяк и гости стали в изнеможении расходиться, кто-то услышал обрывок разговора:

– Слушай, как тебе нравится Рива?

– А что такое?

– По-моему, она стала немного выше… Или мне кажется?

Глава 6. Голодомор, который не состоялся

Лейб и раньше не был ленивым, но, женившись, ощутил новое, ранее ему не знакомое чувство – острое желание каждый день и час наполнить чем-то, что сделает его Риву счастливой.

Много лет спустя, отвечая на вопрос внука, чем он руководствовался в жизни и работе в то время, Лейб скажет, что главным образом – ответственностью. Конечно, присутствовали и иные мотивы: стремление заработать, коммерческий азарт, честолюбие, в конце концов. Но именно ответственность за Риву, а потом и в целом за семью побуждала трудиться с удвоенной силой.

Кстати, семья быстро росла. В 1931 году у Гройсманов родился сын, а спустя три года – дочь. Первенцу долго подбирали имя. Лейб предлагал назвать мальчика Сендером, в честь своего отца. Но Рива и ее родня возражали. Опасались, что мальчик повторит трагическую судьбу деда. Лейб настаивал, говорил, что так принято. Если уж так важна преемственность, отвечала Рива, то пусть в имени будет буква «с», она не возражает. Например, Соломон, Самуил, Семен или… Лейб тогда спорить не стал, согласился на Семена.

Имя для дочери тоже подобрали не сразу. Рива сказала, что когда-то ее хотели назвать Рая, но почему-то не назвали. А имя ей очень нравится, поэтому, если Лейб не возражает, пусть дочь зовут Рая. Лейб возражал. Уступив три года назад, он думал, что историческая справедливость все же должна восторжествовать и традицию никто не отменял. «Соня!» – потребовал Лейб. «Рая!» – настаивала на своем Рива. Почти два месяца девочка была без имени. В конце концов Рива сказала: «Я не уступлю! Рая или никак!» Лейб представил, что ребенка зовут «Никак». И согласился на «Рая».

Тогда же, в начале тридцатых, Лейб принял для себя два важных решения. Во-первых, из всех возможных занятий он окончательно выбрал торговлю. Ибо это самый лучший и самый надежный способ прилично зарабатывать и содержать семью (с учетом того, что других способов Гройсман так и не попробовал, такое решение выглядело логичным). Во-вторых, утвердился в предположении, что, вопреки распространенному мнению, советская власть торговле не помеха. Если, конечно, в начальники не лезть, лишнего не болтать и по возможности ни с кем не ссориться. Ну и, конечно, соблюдать принцип: «Хочешь зарабатывать сам, дай заработать другим». В последующие годы Гройсман многократно убеждался в том, что эти принципы работают. Очередной случай представился достаточно скоро.

Отменив нэп, большевики вновь столкнулись с экономическими трудностями. В том числе на деревне. Крестьян, испокон века трудившихся на собственной земле, заставляли вступать в колхозы. То есть работать не на себя, а фактически на государство. Зная, что урожай все равно отнимут, крестьяне в колхозы не записывались и от коллективной работы уклонялись. Власть на это ответила второй волной продразверстки. У крестьян стали отнимать не только урожай, но даже скот и хозяйственный инвентарь. Более того, забирали все зерно, включая неприкосновенный запас и семенной фонд. Что почти автоматически обрекало семьи на голодную смерть. Тех, кто отказывался отдать, жестоко наказывали, вплоть до высылки или даже расстрела.

Неудивительно, что вскоре начался голод. В городах и селах по всей Украине стали умирать люди. В Джурине питались кониной. В Мурафе съели всех бродячих собак. В Могилеве-Подольском были зафиксированы случаи каннибализма.

При этом Райгород удивительным образом беда обошла стороной. Там никто не умер. Более того, даже особенно не голодал. Ни одна семья. Как это произошло, никто потом толком объяснить не мог, но говорили, что выжили все благодаря Гройсману.

Дело вроде бы обстояло так.

Лейба назначили помощником уполномоченного по заготовкам. Поручили принимать на хранение зерно и сторожить амбар. Большевики Гройсману доверяли. Во-первых, он и раньше работал на советскую власть. Во-вторых, хорошо читал и писал по-русски.

Получив назначение, Гройсман быстро сориентировался. Работу организовал так. Целый день он трудился на складе, принимал у крестьян зерно. Взвешивал, тщательно сортировал, складировал, делал аккуратные записи в амбарной книге. А ночью происходило нечто, противоречащее не только логике политического момента, но и здравому смыслу – он возвращал зерно крестьянам. Точнее, не возвращал, а продавал. Или, что еще более вероятно, – поскольку денег ни у кого не было, – выменивал. При расчетах там использовались какие-то сложные схемы. Зерно обменивалось на жмых, жмых – на семечку, семечка – на фураж, фураж – на муку. Все обмененное, собранное и оприходованное гужевым транспортом везли в Жмеринку и Летичев, там перегружали в вагоны и по железной дороге отправляли в Кишинев. Оттуда доверенные курьеры привозили Гройсману золото.

При этом в официальных бумагах отражалось иное: тысячи пудов реквизированного зерна будто бы отправлялись на элеваторы в Бар, Литин или в Бершадь, на спиртзавод. Особо качественную пшеницу будто бы везли в Одессу, в порт, откуда она уходила на экспорт.

При такой организации дел классовые противоречия в Райгороде быстро пришли в устойчивое равновесие, а вскоре и вовсе сошли на нет. Крестьяне по отношению к Советам демонстрировали сдержанную лояльность, а уполномоченный направлял в область отчеты о перевыполнении плана заготовок. Продолжались такие чудеса почти два года.

Без сомнения, Гройсман на всех этих делах что-то заработал. Нажился, так сказать, на народном горе. Но при этом – вольно или невольно – существенно снизил накал классовой борьбы. Однако, самое главное, предотвратил голод.

Вроде бы имел место еще один интересный факт. Когда тяжелые времена прошли, «благодарные» земляки повели себя довольно странно (хотя, в общем, вполне предсказуемо) – донесли на Гройсмана в ГПУ. Однако большевики его не тронули. Как будто уполномоченный тоже был в доле. Или в доле был Гройсман, а главным – сам комиссар. С точки зрения результата разницы, конечно, никакой нет. Скорее всего, зарабатывали оба. Более того, поскольку Райгород формально вдвое перевыполнил план по заготовкам, Гройсмана даже решили наградить: предлагали взять обратно уже разбитую телегу и охромевшую лошадь. От лошади Гройсман отказался. А телегу взял. Отремонтировал и поставил во дворе. В ней потом долго играли маленькие Сема и Рая.

В следующие несколько лет Гройсман жил со страной в общем ритме и едином порыве. При полном согласии и взаимной поддержке все строили новую жизнь: страна – свою, а Гройсман – свою.

Благоразумно отказавшись от террора по отношению к собственным гражданам, Советская республика вновь заменила продразверстку продналогом. То есть стала обирать крестьян чуть более цивилизованными методами. В Райгороде открылась контора с названием «Заготзерно». Гройсману, как крепкому хозяйственнику и благонадежному кадру из «примкнувших», предложили ее возглавить. Сказали, что, если будет хорошо работать, его пошлют учиться в сельхозтехникум, на заочное отделение. Рекомендовали вступить в партию. Гройсман сказал, что подумает. Посоветуется с женой.

– Конечно, тебе решать, – ответила Рива, – но я думаю так: если что, из магазина ты сможешь уйти своими ногами, а поступишь в начальники, так и увезти могут.

Лейб хотел было возразить, но, поразмыслив, признал, что жена права.

Вернувшись наутро в райком, начал разговор издалека. Сообщил, что учиться ему уже поздно, а в партию вступать еще рано. Пока, как говорится, не готов. Должен выучить устав, почитать труды классиков… Короче, подковаться. И еще. У него все-таки семья, надо на жизнь зарабатывать, какая уж тут учеба…

– Про «подковаться» ты правильно говоришь, – одобрил секретарь. – Но одно другому не мешает. Можно работать и учиться.

– Как это? – изобразил удивление Лейб. – Надо что-то одно! Или одно, или… одно!

– Что ты заладил: «одно-одно»? Все просто – днем работаешь, вечером учишься. Устав партии читаешь, «Капитал» Маркса штудируешь…

– Кстати, – осторожно перебил секретаря Гройсман, – давно хотел спросить: а этот Маркс… Он за какой капитал писал, за свой?

– Не за свой, а за мировой! – насторожившись, ответил секретарь.

Секретарь после инструктажа в обкоме партии боялся провокаций. Рассказали, что один районный партиец вступил в дискуссию с местным агрономом, а тот оказался скрытый троцкист. В итоге посадили обоих. Гройсман этого эпизода не знал, поэтому продолжал задавать неуместные вопросы:

– А сам он как, богатый был человек?

– Ну ты, Гройсман, скажешь! – рассердился секретарь. – Пролетарий он был! Какой же у пролетария капитал?! И вообще, ты мне этот халоймес[34] не разводи! Прямо скажи: пойдешь в «Заготзерно» или нет?

Гройсман обещал еще подумать.

Через несколько дней вернулся и сказал, что не готов, жена не поддерживает.

Контору в конце концов возглавил Исаак Каплун. Он, кстати, к тому времени женился на местной девушке и окончательно обосновался в Райгороде. Обзаведясь семьей, быстро забыл идеологические метания. Революционный задор и альтруистические намерения в его сердце окончательно уступили место хозяйственному усердию и коммерческому здравомыслию.

Заняв начальственный кабинет, Исаак позвал друга Лейба на должность уполномоченного по закупкам. Как потом выяснилось, они договорились об этом заранее и все тщательно спланировали.

Поступив на должность, Гройсман стал называться на новый манер – «совслужащий». Ему выделили отдельную комнату со столом и стулом. Кроме того, выдали железную табличку, которую предложили самому и приколотить на дверь. На табличке черненым курсивом было выгравировано: «Тов. Гройсман Л. С.». Прежде чем ее повесить, Гройсман решил показать табличку жене. Похвастаться.

– Что значит «тов.»? – глянув на табличку, спросила Рива.

– «Товарищ», – пояснил Гройсман, – обращение такое.

– Понятно, – разочарованно отреагировала Рива. – Как Котовский…

– Что «как Котовский»? – не понял Гройсман.

Рива не ответила. Отвернувшись, погрузилась в воспоминания.

Товарища Котовского Рива, если можно так сказать, знала лично. Видела, как говорится, собственными глазами. Случилось это много лет назад, еще в Гражданскую. Она была тогда совсем ребенком.

Тем солнечным летним утром ничего не предвещало неожиданностей. Папа ушел по делам. Мама, как обычно, хлопотала в кухне. Рива и сестры ей помогали. Старая бабушка тихо дремала на скамеечке в углу.

Вдруг закудахтали куры, залаяла соседская собака, громко хлопнула калитка. Через мгновение с треском раскрылась входная дверь. В проеме, пошатываясь, стоял красноармеец. Запахло одновременно конюшней и перегаром. Оглядев мутным взглядом помещение, красноармеец икнул, сделал шаг внутрь и сурово оглядел комнату. Удостоверившись, что в доме только женщины, сморкнулся на пол, вытер руку о галифе и спросил:

– Яйца в хате есть?

Мама с бабушкой испуганно переглянулись. Девочки сбились в стайку, попятились и скрылись за печным уступом. Никто не вымолвил и слова.

– Что не понятно? – повысил голос красноармеец. – Курячи! Яйца!

После чего ловко выхватил из ножен шашку и пару раз со свистом разрубил ею воздух над головой. Онемевшая от ужаса мама выронила скалку и взглядом показала на стол. Там, укрытая полотенцем, стояла миска с яйцами. Рядом с нею была крынка с молоком. Красноармеец шагнул к столу, обхватил крынку рукой и резким движением выплеснул молоко в угол – туда, где сидела бабушка.

Стряхнув капли на пол, вернул пустую крынку на стол и приказал:

– Сюда разбивай! Все!

Трясущимися руками мама стала разбивать яйца в крынку. Девочки дрожали за печкой. Расширив от ужаса глаза и показывая друг дружке кулачки, кусали губы, чтоб не заплакать в голос. Бабушка в углу утиралась и тихо молилась. Красноармеец, лениво обкусывая ногти, сопровождал взглядом каждое мамино движение.

Когда разбилось последнее яйцо, он выхватил крынку из маминых рук, опустил туда шашку и энергично перемешал ею яйца. Закончив, отер шашку о галифе и сунул ее обратно в ножны. Затем выглянул на улицу и прокричал:

– Товарищ Котовский, готово!

Через мгновение, скрипя сапогами, в дом вошел легендарный красный командир. На его ремне болтался громадный маузер в деревянной кобуре. От гигантской лысой головы исходило сияние. От сапог – кислый запах навоза. Обхватив огромной ручищей крынку, он поднес ее ко рту и в несколько шумных глотков выпил содержимое. Затем сыто рыгнул, поставил крынку на стол и, не сказав ни слова, вышел. Следом за ним молча вышел красноармеец. Когда стукнула калитка и стихли шаги, все облегченно выдохнули.

– Слава Богу… – пробормотала мама и, взяв сухое полотенце, направилась в угол к бабушке.

Через мгновение вскрикнула и осела. Встревоженные девочки выбежали из-за печки.

– Бабушка не дышит… – прошептала мама и залилась рыданиями.

Закончив рассказ, Рива посмотрела на мужа, горько усмехнулась и спросила:

– Значит, ты теперь тоже «товарищ»?

– Почему ты мне про это никогда не рассказывала? – спросил потрясенный Лейб.

– А я не только тебе не рассказывала. Мы тогда договорились, что вообще никогда никому не расскажем. Даже вспоминать страшно, не то что рассказывать…

Лейб покачал головой, схватил табличку, попытался ее сломать. Но не смог, только погнул. Рива его остановила. Взяла табличку из его рук, подышала на нее, протерла фартуком и сказала:

– Забери, прибьешь на дверь.

Гройсман стал ходить на работу в «Заготзерно». Часполтора в день исполнял какие-то простые служебные обязанности. Раз в неделю ездил в соседние села на закупки, раз в месяц подавал начальству отчеты, ежеквартально отвозил в область какие-то бумаги. В остальное время он работал на себя. Разумеется, нелегально.

Масштаб его реальной деятельности был впечатляющим. География – обширной. На местный сокоморсовый завод Гройсман поставлял фрукты. Обеспечивал овощами и жестью для банок консервный завод в Баре. Снабжал румынской эссенцией недавно построенную в Виннице уксусную фабрику. Продавал куда-то в Сибирь бессарабское вино и марочный коньяк. Из Астрахани в Киев возил сельдь-залом бочкового засола. И это более или менее регулярные дела. Потому что иногда случались и экзотические гешефты. Что-то вроде обмена кровельной жести на сибирскую лиственницу с последующей продажей ее куда-то на Кавказ. А однажды для нужд Юго-Западной железной дороги, управление которой недавно открыли в Жмеринке, Гройсман поставил две тонны оцинкованных корыт.

Получив расчет по этой сделке, он решил проведать дядю, благо недалеко, три улицы от станции. Оказываясь по делам в Жмеринке, Лейб всегда навещал его. Никаких совместных дел они уже не вели, все финансовые вопросы были давно урегулированы. Поэтому заезжал просто так, по-родственному. Поговорить, обсудить новости, выпить по рюмочке.

Но в тот день разговор складывался необычно. Они сидели за столом, пили чай. Лейб рассказал об удивительном гешефте. Дядя слушал, но рассеянно. Вдруг нахмурил лоб и приложил палец к губам. Потом вообще предложил выйти на улицу. Лейб понимающе кивнул. Увлекая племянника в тень старой черешни, дядя шепотом поинтересовался:

– Зачем им столько корыт?

– Меня не касается, – ответил Лейб. – Уплатили, и слава Богу. Это Каплун договорился.

– Ты с ним делишься?

Гройсман прикрыл глаза и молча кивнул – мол, конечно, а как же. В ответ дядя тоже кивнул: в смысле – молодец, иначе и быть не может. Потом они поговорили еще о чем-то, но недолго, потому что дядя был задумчив, рассеян, отвечал невпопад и вообще выглядел подавленным. Лейб даже спросил:

– Что-то вы на себя не похожи. Неприятности на работе? Дочки? С Ароном что-то?

При упоминании сына дядино лицо помрачнело.

Он вздохнул и негромко вымолвил:

– Все с ним хорошо, – и после недолгой паузы добавил: – Надеюсь…

– А вообще какие от него новости? – поинтересовался Лейб.

– Написал, что возвращается, будет теперь в Виннице работать, – ответил дядя и тяжело вздохнул.

– Так это же хорошо! Вы же хотели, чтоб он был ближе…

– Хотели…

– Работать будет по специальности?

Дядя помрачнел еще больше и еще раз тяжело, почти отчаянно вздохнул. Затем, ни слова не говоря, обнял племянника, торопливо попрощался и ушел в дом. Дяде Велвлу уже давно не нравилось все, что происходит в жизни его сына Арона. А после его последнего письма на сердце у Велвла стало совсем тяжело.

В последнее время он все чаще размышляет, как тяжело и опасно становится жить, работать. В газетах пишут про врагов народа. Кругом только и слышно: этого взяли, того забрали, третьего арестовали. Его, конечно, все это не касается. Берут уголовников, шпионов, вредителей… А он кто? Он маленький человек. И племянник Лейб такой же, и этот Каплун, его товарищ… Подумаешь, тут грошик заработали, там рубель. Советская власть богатая, от нее не убудет… Словом, никакие они не вредители. Так, скромные гешефтмахеры. Кроме того, у них конспирация, все шито-крыто, комар носа не подточит… Нет, никогда их не раскроют, ума не хватит! «А если все же хватит?» – временами приходила в голову Велвла страшная мысль. Что, если в органах появились такие же, как его Арон? Дотошные, деятельные, умные. Начнут копать – и все, пиши пропало. И однажды – не дай Бог до такого дожить! – явится к нему его собственный сын и скажет: «Здравствуй, папа! Ты арестован!»

И как Велвл ни старался прогнать эту мысль, она не уходила. Он хотел поделиться с Лейбом, но все момента не находил. И с женой обсуждать не стал. Зачем лишний раз ее тревожить? Так и носил в себе свои тревоги. День и ночь, день и ночь… Особенно тяжело было перед сном.

Но если бы Велвл хоть на мгновение представил, что их ожидает в недалеком будущем, то, укладываясь спать, он бы предпочел и вовсе не дожить до утра. Но – по порядку…

Глава 7. Сын за отца…

Много лет Велвл Бронштейн держал в Жмеринке скобяную лавку. Но в конце двадцатых, на исходе нэпа, он ее продал. При этом остался в той же лавке одним из двух продавцов. Просто чтоб где-то числиться на работе, чисто формально. На жизнь же Велвл зарабатывал нелегально и, разумеется, не в лавке. Присоседился к какому-то сахарному гешефту. Тогда в Винницкой области на сахаре многие зарабатывали. Не случайно ее называли «Сахарным Донбассом». В семье о его реальном заработке знали только племянник и жена. И то без деталей и подробностей. Детям же никогда ничего не рассказывали. Чтоб, не дай Бог, где-то не сболтнули по глупости.

Детей у Велвла было четверо. Три дочери в начале тридцатых друг за дружкой вышли замуж и разъехались. А младший сын, Арончик, остался с мамой и папой.

Был способный, добрый, ласковый, но неуравновешенный. Чуть-чуть беспокойный и немного раздражительный. «Такое бывает… – говорил доктор Смеркис. – Перерастет».

Сказать, что родители Арончика любили – ничего не сказать. Они на него молились. Мальчик любил кныши. Когда мама их пекла, никому не разрешалось открывать дверь или окно – чтоб тесто не потревожить. Отец при любом удобном случае с гордостью рассказывал о незаурядных способностях и школьных успехах сына. И каждый раз объявлял: если все будет, как он задумал, Арончик поедет учиться на доктора в Ленинград. Или в крайнем случае – в Киев, в торгово-экономический.

Но Арончик папиных надежд не оправдал. Повзрослев, сообщил родителям, что на доктора он учиться не намерен, крови боится. А «купи-продай» и прочий «шахер-махер» его тем более не интересуют. Он – комсомолец! И будет служить трудовому народу и любимой Коммунистической партии. Более того, намерен стать солдатом ее передового отряда!

– Что это значит? – забеспокоилась мама.

– Чекистом буду, – пояснил Арон, – у меня для этого есть способности! – Это какие же? – насторожился отец.

– «Холодная голова, горячее сердце и чистые руки», – процитировал Арон своего кумира Дзержинского.

В то время он уже окончил школу и стал кем-то вроде второго секретаря райкома комсомола. Он, конечно, хотел бы стать первым, но наверху не утвердили. Сказали, что «Бронштейну твердости не хватает, и вообще он какой-то нервический. Видно, интеллигент…».

Критику товарищей Арон воспринял конструктивно. Решил закалить характер. Стать твердым и решительным. Для этого он поедет в Харьков и выучится на офицера НКВД. Он уже все разузнал и даже письмо туда написал.

Услышав такое, родители растерялись. Они, конечно, понимали, что старые времена не вернутся и дети должны жить по-новому. Но кто сказал, что надо куда-то ехать?! Комсомол-шмомсомол и тут есть! Не говоря уже про этот энкаведе с его чистым сердцем и длинными руками…

– Такая даль… – сокрушалась мама. – Когда я тебя в следующий раз увижу?

– Скоро! – петушился Арон. – Закалю волю, научусь с врагами бороться и вернусь!

Мама прерывисто вздохнула. Папа покачал головой и спросил:

– А ты знаешь, что про это твое энкаведе ходят нехорошие слухи?

– Видно, там одни гоим… – предположила мама.

– А вот и нет! – обрадовался Арон. – У нас в райкоме даже анекдот такой рассказывали. Сидят за столом шесть комиссаров. Что у них под столом?

Родители растерянно переглянулись и вопросительно посмотрели на сына.

– Двенадцать колен Израилевых! – закончил Арон и громко расхохотался.

Папа криво усмехнулся. Мама шутки не поняла. Между тем Арон продолжал:

– Главный начальник, Леплевский, – аид! Вайсберг, Каминский, Перцов… Левка Рейхман, Йоська Блат… Короче, все наши!

Родители опять переглянулись. После чего мама пожала плечами и произнесла:

– Если там столько идн[35], то, может, он прав. Не такая уж это плохая организация. Не может же быть, чтоб все наши ошибались…

Мама оказалась не права. «Все наши» ошибались. Повсеместно, массово и фатально. При этом их можно было понять. После жестоких дореволюционных погромов для огромного количества евреев Российской империи оставалось только два выхода: эмигрировать или присоединиться к революции. Многие выбрали второе. Выросло целое поколение, которое без колебаний встало на сторону красных в Гражданской войне. И без размышлений выбрало ЧК местом дальнейшей службы. Обязанные всем, что у них появилось благодаря советской власти, новые выдвиженцы были беззаветно преданы новому режиму, уравнявшему их в правах. Неудивительно, что Арон, будучи идейным наследником этого поколения, с воодушевлением разделил его взгляды.

Несмотря на школьную медаль, родительские сомнения и запрет доктора Смеркиса, он все-таки уехал в Харьков и поступил на курсы при школе командиров РККА. Окончив их, получил звание младшего лейтенанта и стал работать в харьковском угрозыске. Допрашивал уголовников, участвовал в облавах, накрывал «малины». Даже пару раз стрелял, причем, несмотря на плохое зрение, удивительно метко. В общем, неустанно закалял характер.

После года работы в НКВД, летом 1937 года, его приняли в партию, повысили в звании и перевели в Винницу, сразу в областное управление. Более того, оказали высокое доверие – назначили начальником только что созданного отдела. Назывался отдел «По борьбе со шпионами и вредителями».

Тогда же, летом 1937 года, выяснилось, что и тех и других в Винницкой области немало. Точнее, пять тысяч. Именно такая цифра фигурировала в директиве из центрального аппарата. Ровно пять тысяч врагов народа и их пособников надлежало выявить, арестовать и предать революционному суду. При этом тысячу – самых злостных и непримиримых – предписывалось расстрелять, а четыре тысячи – осудить на длительные сроки. Вот такую ответственную работу и поручили лейтенанту Бронштейну.

Арон взялся за дело засучив рукава. Сформировал пять следственных бригад. Арестовал три десятка уголовников и собрал с них признательные показания. Развернул агентурную сеть среди «деловых» и интеллигенции. Организовал сотню анонимных доносов. Все как учили… И дело завертелось. Не прошло и недели, как по всей области начались допросы и аресты. И немедленно – суды, высылки и казни. Тысячи людей были высланы и отправлены в лагеря. Сотни под пытками и угрозами дали признательные показания и были расстреляны. Приговоры «троек»[36] приводились в исполнение немедленно. Казнили ночами во внутреннем дворе областного НКВД. Под звуки работающих грузовиков, чтоб не было слышно криков и выстрелов. Вывезенные теми же грузовиками трупы сваливали в огромные, спешно вырытые могилы, посыпали известью и забрасывали землей. Работали чекисты день и ночь, трудились, не смыкая глаз и не покладая рук. Через четыре месяца план был выполнен.

Показывая пример товарищам, Арон вкалывал по восемнадцать часов в сутки. Уставал так, что несколько раз терял сознание. Заработал нервный тик и расстройство сна. Стоило задремать, как ему тут же снились кровавые пытки, стоны и крики арестованных, мольбы их жен, слезы детей. Он в ужасе просыпался и плакал. Однажды во время допроса с Ароном случился припадок, и он попал в нервную клинику. Но психиатры тоже работали на совесть: вкатили пациенту лошадиную дозу хлористого кальция и быстро вернули на службу.

Когда карательная операция завершилась, начальник вызвал Арона, поблагодарил за службу и сообщил, что представил его к очередному званию – старшего лейтенанта.

– Служу трудовому народу! – вытянувшись во фрунт, отрапортовал Арон.

– Конечно, служишь… – устало согласился начальник. – Поэтому получаешь новое задание.

Арон раскрыл планшет, достал карандаш, приготовился записывать.

– Управление решило взять на себя встречные обязательства, – продолжал начальник, – выявить еще пять тысяч врагов…

У Арона вытянулось лицо.

– Откуда?! – изумился он. – Всех же вычистили! Вы ж знаете, подряд брали, даже…

– Отставить! – повысил голос начальник. – Найдешь… Как говорится, «не можешь – научим, не хочешь – заставим!». Кстати! Ты ж у нас со Жмеринки!

– Так точно!

– Вот и хорошо… Есть сигнал, что там действуют румынские шпионы. Подрывают продовольственную безопасность страны. Сахар, понимаешь, воруют… Так что давай, Бронштейн, езжай на родину и разберись! Срок тебе – две недели. Не справишься, сам под трибунал пойдешь. Вон, твой предшественник Блат не справился, и где он теперь? Так что давай, старлей, действуй!

– Товарищ майор…

– Свободен!

На следующий день Арон и его заместитель Воскобойников прибыли в Жмеринку. Прямо со станции направилась в райотдел НКВД. Арон даже к родителям заезжать не стал.

К вечеру был готов план операции. Распределили роли: Воскобойников с местным чекистом выявляют и допрашивают подозреваемых. Арон анализирует документы, обобщает информацию и докладывает начальству.

На седьмой день следственных действий первый секретарь райкома партии потребовал доложить ситуацию. Поздно вечером бригада прибыла в опустев шее здание райкома. Собрались в кабинете секретаря. Ждали хозяина. Щуплый местный чекист прятал под столом кулаки со сбитыми костяшками. Громадный Воскобойников потными руками сжимал папку со следственным делом. Арон пытался унять тремор и тер красные от недосыпа глаза. С портрета на стене на них сурово смотрел товарищ Сталин.

Вскоре вошел интеллигентного вида немолодой секретарь. Усевшись, надел пенсне, обвел взглядом чекистов и усталым голосом поинтересовался, кто тут у нас Бронштейн.

– Разрешите, товарищ первый секретарь? – вставая, спросил Арон.

После кивка достал из кармана листы бумаги, протер очки и стал докладывать:

– Есть сигнал, что в Жмеринском районе действует шпионская сеть, управляемая из Бессарабской республики. Цель – подрыв экономики Украинской ССР. Действуют двумя путями: хищение сахара на заводах, входящих в Винницкий сахарный трест, и незаконный ввод в денежное обращение Союза ССР драгметаллов и иностранных валют: румынской леи и американского доллара. Для…

– За второе не понял… – прошептал местный чекист.

Секретарь бросил на него укоризненный взгляд и сказал:

– Продолжайте, Арон Владимирович!

– Завербованные сбытовики, – продолжил Арон, – похищают сахар путем подделки документов. Размер некоторых партий доходит до сорока мешков…

– Так это что ж они, тоннами воруют?! – изумился секретарь.

– Так точно! – подтвердил Арон. – Ворованный сахар доставляется гу… гу…

Арон запнулся. Лоб его покрылся испариной, текст расплывался, кружилась голова. Он с трудом держался на ногах.

– Что с вами? – встревожился секретарь. – Налейте товарищу воды!

Услужливый Воскобойников наполнил стакан. Арон выпил, отдышался и продолжил:

– …гу… гужевым транспортом на станцию Жмеринка, где перегружается в вагоны, и переправляется в Кишинев. Оттуда к нам нелегально поступают золотовалютные ценности, которые используются при расчетах с вредителями…

– И сколько же у нас этих подонков? – перебил его секретарь. – Мы их знаем?

Арон вопросительно посмотрел на Воскобойникова. Тот виновато опустил глаза. Не получив ответа, Арон ответил:

– Уточняем, товарищ секретарь! Собираем доказательства. Через неделю доложим!

Секретарь кивнул и попросил не тянуть. После чего повел себя довольно неожиданно – с сочувствием посмотрел на Арона и обратился к участникам совещания:

– Товарищи, прежде чем мы продолжим, есть предложение Арона Владимировича отпустить! Устал человек…

Арон смутился.

– Вы ведь местный? – продолжил секретарь. – Родители здесь? Живы, надеюсь…

– Ага… – пробормотал Арон.

И тут же подумал: мало того, что полтора года не видел папу и маму, но даже сейчас за целую неделю ни разу к ним не зашел.

– Вот, голубчик, и возьмите выходной! – будто прочел его мысли секретарь. – Проведайте родителей, поешьте, отоспитесь. И не вздумайте возражать! Всего вам доброго!

Арон спорить не стал. Он на самом деле в последние дни чувствовал себя скверно. Даже боялся повторения приступа. Ну и по родителям действительно соскучился.

Поблагодарив секретаря и попрощавшись с коллегами, Арон вышел. Но едва за ним закрылась дверь, как в его голове мелькнула нехорошая мысль: «Меня только что выставили за дверь! Проще говоря, выгнали… Это на каком же основании?!» И тут нехорошая мысль стала развиваться с бешеной скоростью. Воскобойников! Папка! Пока Арон изучал накладные, путевые листы и маршрутные квитанции, его заместитель допрашивал подозреваемых. Наверняка список фигурантов ежедневно пополнялся десятками фамилий. Он трижды просил Воскобойникова показать список, но тот все говорил: «Уточняем…» – и убирал папку. А сегодня с этой папкой в райком явился! Точно! Там список! От меня, гад, скрывал, а в райком принес. Ой! Не потому ли, что в списке… отец?! И тут же Арону смутно припомнилось, что в детстве он слышал какие-то разговоры, обрывки фраз. И звучало слово «сахар»! Так вот почему его выгнали!

И тут же, как выстрел в голову, следующая догадка. Они все это заранее спланировали! Воскобойникову дали такое же задание, что ему. Он проведет следствие, а в конце его обвинят в сговоре с отцом и арестуют обоих! А Воскобойникову отдадут его место. И первый секретарь с ними в сговоре! Вежливый такой, заботливый…

Как же он раньше не догадался?! Он ведь все эти приемы хорошо знает, сам не раз пользовался… Так, отставить! Не может быть, ему кажется. На такой работе волей-неволей становишься мнительным, всех подозреваешь… Но нет! Он не ошибается! Кругом враги и предатели! Что же делать?! Что предпринять?!

Арон огляделся. В приемной, как и во всем здании, было тихо. Полоска света из окна освещала плакат со стихами Маяковского. Арон прочитал: «Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе…» Из кабинета доносились глухие голоса. Мелькнула мысль: не приложить ли ухо к двери? И тут же – зачем? Он и так знает, что они обсуждают. План ареста! Что же еще?!

Все произойдет быстро, думал Арон. Стук в дверь, формальности, торопливые сборы… Его и папу увезут сразу. Маму оставят. Она будет рыдать, падать в ноги, обнимать сапоги. Если за ночь не сойдет с ума, наутро побежит в милицию, в райком. Будет говорить, что это ошибка, что муж ни в чем не виноват, что ее сын – коммунист, сам служит в органах. Но ей ответят по инструкции: «Не волнуйтесь, гражданка. Разберемся!» А в это время их с папой будут допрашивать. Выбьют зубы, пригрозят, что арестуют всю семью. Потребуют назвать подельников, сообщить подробности. В конце потребуют подписать оговор. Подписать – неминуемый расстрел. Не подписать – будут мучить, пока своего не добьются. Они умеют, уж он-то знает!

Так… Что же делать? Стоять и ждать, как овца на заклание? Нет! Нужно действовать! Господи, да почему же его так трясет? Почему такая слабость в ногах? И тут же Арону вспомнилось, как в чекистской школе их учили с этим справляться. Нужно выровнять дыхание, считать: на «раз-два» – выдох, «три-четыре» – вдох… Спокойно! Проанализируем варианты.

Он может вернуться в кабинет, «разоружиться» перед партией, написать донос на отца. А что, многие так делают. Напишет, что… Стоп! Он, конечно, коммунист, чекист, но не отцеубийца! Нет, этот вариант не рассматривается. Можно проявить смекалку, уйти в бега… Но, во-первых, это буржуазное малодушие, а во-вторых, за папой все равно придут. Тоже исключаем. Может, бежать всем вместе? Он предупредит родителей, все им объяснит, они соберутся и… И что? Пешком далеко не уйти, на лошадях тоже, поездов ночью нет. Но даже если чудо случится, их все равно найдут. Короче, бред! Похоже, единственный выход – это как-то выиграть время. Скрытно покинуть дом, на перекладных добраться до Одессы. Оттуда – в Бессарабию. Шансы минимальные, но хоть какие-то… Однако, чтоб выиграть время, нужно как-то остановить этих, за дверью. А как?

В окно ударил ветер. Распахнулась форточка. Из-за туч вышла луна. Полоска света стала шире и осветила весь плакат. Арон прочитал весь текст целиком: «Разворачивайтесь в марше! / Словесной не место кляузе. / Тише, ораторы! / Ваше слово, товарищ маузер!»

И тут в голове Арона что-то щелкнуло, и решение пришло будто само по себе. Простое и очевидное. Даже странно, что он сразу не догадался! Конечно! Товарищ маузер!

Рука Арона потянулась к кобуре. Он достал пистолет, взвел затвор. Секунду поколебавшись, уверенно шагнул в сторону кабинета. Тронув дверную ручку, прошептал: «Главное, не смотреть им в глаза!»

Секретарь, Воскобойников и местный склонились над бумагами. Когда раскрылась дверь, они, будто по команде, подняли головы и с удивлением посмотрели на Арона. Переглянулись. Никто не ожидал, что Арон вернется. Тем более с пистолетом в руке.

– Что? – произнес секретарь. – Мы же…

Но договорить он не успел. Арон быстро поднял пистолет и выстрелил. Треснуло и мелкими брызгами разлетелось пенсне. Фонтаном брызнула кровь. Секретарь сделал шаг назад, схватился за штору и, оборвав ее, завалился за книжный шкаф. Воскобойников, будто уменьшившись в размерах, со звериной ловкостью влез под стол. Ошалевший чекист стал лихорадочно расстегивать кобуру. Арон быстро направил на него маузер и уверенно спустил курок. Пуля попала точно в сердце. Оседая, милиционер хватался за грудь, пытался что-то сказать, но тут же получил вторую пулю в голову и рухнул замертво. Арон подошел к столу и приподнял скатерть. Глядя в упор на Воскобойникова, распорядился:

– Вылезай, гнида!

– Ароша, Арончик… – забормотал бледный Воскобойников, – товарищ Бронштейн, пожалуйста… мы же коммунисты… Не убивай! Это невозможно…

– А списки скрывать возможно? – процедил Арон и неожиданно для самого себя дико расхохотался.

Напуганный Воскобойников растерянно улыбнулся в ответ. И это была последняя в его жизни улыбка. Арон опустил пистолет и, хохоча, выстрелил ему прямо в раскрытый рот.

В кабинете стало тихо. Сквозь окно, освещая побоище, безучастно светила луна. В воздухе висело облако порохового дыма. Неожиданно пробили часы. Арон вздрогнул и бросил взгляд на циферблат. Было полпервого ночи. Смех его прекратился и перешел в икоту. Лицо пылало жаром, в висках стучало, в горле пересохло, язык сделался сухим, как наждак, ноги подкашивались. Арон в изнеможении опустился на стул, придвинулся к столу. Там, схваченная ржавой скрепкой, лежала стопка бумаг. На титульном листе было написано: «Сахарное дело. Жмеринка, 1937 год. СПИСОК ПОДОЗРЕВАЕМЫХ». В висках у Арона застучало еще сильнее. Жажда сделалась невыносимой. Отложив маузер, он напился прямо из графина, поправил очки и придвинул к себе бумаги.

Фамилии располагались в алфавитном порядке. «Абросимов Н. П., 1894 г. р., – читал он, – Авдеев К. Л., 1902 г. р., Аксененко С. Т… Альтшуллер… Антонюк… Астахов…» Взгляд Арона скользнул вниз. В конец страницы все еще были на «А». «Барко» оказался только на второй странице, последним. Арон открыл третью. Повел пальцем вниз: Басистый, Билык, Блюменфельд, Бурлюк, Васильченко, Владимиров, Гуревич… «Стоп, – нахмурился он, – Бронштейн должен быть после Блюменфельда и до Бурлюка…» Посмотрел еще раз. Бронштейна не было.

Арон несколько раз сверху-вниз и снизу-вверх перечитал страницу, потом – другие, потом – весь список. Ошибки быть не могло, фамилия Бронштейн отсутствовала. Ему стало не по себе. Он снял очки и откинулся на стуле. И в этот момент ощутил что-то, похожее на разочарование.

Неожиданно из-под стола послышались хрипы и стон. Арон приподнял скатерть и посмотрел на обмякшее тело Воскобойникова. Оно мелко подрагивало. «Как зарезанная свинья…» – подумал Арон. Он вспомнил: мальчишкой видел, как у соседей забивали свинью. Зарезанная, она так же исходила кровью, хрипела и мелко дрожала. А мужики стояли вокруг. Вытирая о тряпки окровавленные ножи, говорили о чем-то, ждали, когда несчастное животное испустит дух. Арон почувствовал себя одним из тех мужиков – грубых, жестоких, безучастных.

Он только что устроил здесь бойню. Хладнокровно лишил жизни трех человек. В сущности, ни в чем не виноватых. Ради чего? Чтоб уберечь родителей, а заодно и себя от расправы? Но выясняется, что расправа никому не грозила… Господи, что же он натворил?! Скоро наступит утро, сюда придут. Поднимется переполох. Его вычислят мгновенно. И очень быстро найдут. Более того, даже искать не придется, он сам явится. Потому что родителей возьмут в заложники. Боже мой! Он только что подписал всем смертный приговор! Причем без права на обжалование…

Арону стало так страшно, что он заплакал. Навзрыд, как ребенок. На него накатила смертельная, вселенская тоска. Он вспоминал сестер, родителей. Думал, что навсегда испортил им жизнь. И себя уничтожил. Не говоря уже о том, что опозорил высокое звание чекиста. Поэтому… Он не будет ждать позорного ареста и унизительного суда. Он осудит себя сам. И сам себе вынесет приговор. Единственно возможный, строгий и справедливый. Более того, как человек твердый и решительный, как настоящий коммунист, он сам же и приведет его в исполнение. Это не больно… Он сейчас взведет затвор, приставит ствол к виску и нажмет на курок. Главное, не медлить! Бах – и он как будто уснет… А чтоб было не так страшно, он сам себе споет колыбельную, ту, которую когда-то ему пела мама…

Информацию о тройном убийстве и суициде в Жмеринском райкоме ВКП(б) засекретили. Поскольку все было и так понятно, даже уголовного дела не заводили. Жена Велвла выслушала известие, как радионовости – безучастно и равнодушно. Просто сказала: «Не верю!» – и вернулась в кухню. Попросила мужа пойти на базар, купить муку, масло и творог. Скоро приедет Арончик, а она еще тесто не поставила! Ее мальчик никогда ее не обманывал. Сказал, что приедет, значит, приедет… Она повторяла все это четверо суток. Ей предлагали поспать, поесть, давали успокоительное. Она от всего отказывалась. Только день ото дня темнела лицом. Вызвали доктора Смеркиса. Он развел руками, посоветовал не оставлять пациентку без присмотра, но лучше – отвезти в Винницу, в психиатрическую лечебницу.

Там она дожила до 1941 года и вместе с еще двумя сотнями пациентов была расстреляна немцами.

После того как выяснились подробности трагедии, Велвл десять дней ни с кем не говорил, не ел и почти не пил воды. После шивы его не могли узнать. За десять дней он превратился в дряхлого немощного старика с всклокоченными волосами, седой щетиной на обвисших щеках и ввалившимися глазами. Его хотели арестовать, но не стали. Сказали: «Нема смысла…»

Приехавшие дочери поочередно предлагали папе переехать к ним. С такой же просьбой обратились к дяде Лейб и Рива. Но Велвл всем отказал. Сказал, что, может быть, когда-то потом… А пока он занят, будет ждать, когда жена выздоровеет.

Лейб все дни скорби был рядом. Сидел в миньяне[37], утешал близких, а главное – пытался организовать похороны. Но тело Арона не отдали. Где его похоронили, если вообще похоронили, так никто никогда и не узнал. В конце концов все разъехались: дочери к своим семьям, Лейб – в Райгород. Соседи тоже разошлись. Велвл Бронштейн остался один в пустом доме. День и ночь молился. Почти не ел. Ни с кем не общался. Потом перестал выходить из дома и узнавать окружающих.

Через два месяца тихо умер.

Глава 8. «Жить стало лучше, товарищи!..»

После трагедии в дядиной семье Гройсман несколько недель не находил себе места, был подавлен, растерян и, что самое ужасное, не мог работать.

Исторически получилось как-то так, что отношения с дядиными детьми у него не сложились. С двоюродными сестрами он общался мало. Взбалмошный, истеричный Арон был ему малопонятен. А вот дядю и тетю он любил. После погрома, унесшего жизни родителей, дядя стал для него наставником и опорой. Так продолжалось много лет. В последние же годы, когда у Лейба самого появились дети, дядя занял в его картине мира то место, которое и отводится старшим в целом – связующего звена в цепи поколений.

Лейб даже как-то придумал образ этой цепи. Ему представлялся длинный поезд из множества сцепленных друг с другом вагонов-поколений. Его поколение – где-то в самом конце поезда. Перед ним много вагонов, и уже позади появились маленькие вагончики. Поезд мчится, ведомый могучим паровозом с машинистом внутри. И машинист этот – как Бог! – сильный, умный, а главное, знающий нечто такое, чего вагоны не знают, да им и знать не положено, – станцию назначения. И у всех в этом поезде свои роли и своя ответственность: у машиниста – управлять движением, у паровоза – быть сильным и тянуть всех за собой, а у вагонов – следовать за паровозом и крепко держаться за тех, кто впереди, и не отпускать тех, кто сзади. И горе поезду, если кто-то в нем не выполняет своих обязанностей. Как говорится, «состав будет расформирован». И те, кто не удержался, отстанут, замедлят ход и в конце концов остановятся. И приедет маневровый и оттащит их, чтоб не мешали, в какой-нибудь тупик на обочине жизни, откуда уже и дороги-то никакой нет. И будут они, одинокие и беззащитные, покрываться ржавчиной и превращаться в тлен…

Лейбу казалось, что со смертью дяди эта придуманная им цепь порвалась. «Старших» больше нет. Больше не за кого держаться, не за кем следовать.

Не то чтоб эта потребность имела для него практический смысл. Финансово Лейб крепко стоял на ногах и ни в чем не нуждался. Скорее он обнаружил в себе новые оттенки того, уже забытого, но внезапно вернувшегося чувства сиротства. И опять в его сердце поселились безысходность, неуверенность, страх. И, что самое страшное, – беспредельная, изматывающая душу тоска. И частью его тоски было новое, ранее почти не знакомое чувство – чувство вины. Дядя несколько раз намекал, что с Ароном что-то не так. Да Лейб и сам видел. Но ничего не сделал. Не проявил участия, недооценил опасность. А ведь мог. Или не мог?

– Что тебе сказать… – ответила Рива, когда он поделился с ней своими горькими размышлениями. – Какая уже разница? Не мучай себя! Ты не виноват. Видно, Богу так было нужно…

– Зачем же Арон так поступил? – сокрушался Лейб. – Что и кому хотел доказать? А главное, сам пропал и отца загубил… Понимаешь, Ривэле?

– Я все понимаю, Лейбуш! И даже больше, чем ты думаешь! Но я хочу, чтоб ты знал… Конечно, никто не заменит тебе родителей, дядю, пусть им земля будет пухом, но у тебя есть я! И я всегда буду с тобой.

Лейбу стало не по себе. Никогда он не слышал от Ривы таких слов. В суматохе дней, в череде больших и маленьких житейских хлопот они никогда не говорили о чувствах, не произносили слов любви, ни в чем друг другу не клялись. Не то чтобы им нечего было сказать, но просто… как-то… Так в кино говорят, а жизнь ведь не кино. В общем, Лейб смутился. Не знал, как реагировать, стал подбирать слова. И вдруг почувствовал, что по его щеке катится слеза. «Еще чего не хватало, – подумал он с ужасом. – Плачу, как женщина…»

Рива села рядом. Обняла, погладила по плечу. Теплой шершавой ладонью вытерла слезу на его небритой щеке и мягко сказала:

– Мне кажется, важно другое. Я тебе скажу, как я думаю. Только ты не спорь, просто послушай… Хорошо?

– Да, Ривэле…

– Я, Лейбуш, думаю так. Когда мы маленькие, мы получаем от своих родителей любовь и заботу. А когда вырастаем, отдаем ее своим детям. А они – своим. И так во все времена, испокон веку. И это все направлено только в одну сторону, Лейбуш, от родителей – к детям, от родителей – к детям… Только в одну сторону…

– Не согласен! А как же «Почитай отца своего и мать свою…»?

– Есть разница между «почитать» и «любить». Это раз. А второе… Как тебе объяснить… Вот представь, если бы твои родители были живы, и мы все жили в одном доме, и там случился пожар, ты бы кого бросился спасать в первую очередь – Сему с Раей или родителей, пусть им земля будет пухом?

Лейб посмотрел на жену испуганным беспомощным взглядом. И тут же повернул голову в сторону комнаты, где спали дети.

– Вот, Лейбуш, в этом и есть высшая мудрость. И не нам ее менять… И еще. Если уж зашла речь о детях… Ты им нужен сильный. И мне нужен. Что мы без тебя? Ничего, пустое место!

Лейб поднял глаза, хотел ответить, но почувствовал, что в горле стоит ком и он не может произнести ни слова.

– Ничего не говори, – тихо произнесла Рива, – пойдем, я уложу тебя спать. Пойдем…

Лейб потом еще долго мысленно возвращался к тому разговору. В конце концов вынужден был признать, что Рива права. Видно, так в жизни все и устроено. Он всегда будет помнить родителей, дядю. Всегда будет им благодарен за все, что от них получил. Но он не может бесконечно пребывать в состоянии скорби и терзать себя чувством вины. Поэтому любовь, силы и душевное тепло он направит на тех, кто с ним рядом, кто, слава Богу, живы! На жену и детей. На брата с сестрой. Рива права: он мужчина, он сильный, он должен о них позаботиться.

Размышляя таким образом, Лейб вскоре почувствовал, что хандра уходит. Он стал меньше размышлять и больше действовать. Постепенно, день за днем, неделя за неделей, его жизнь вошла в привычный ритм, он вернулся к работе и стал отдаваться ей с прежним энтузиазмом. Единственное, что переменилось, – Лейб стал гораздо осторожней в делах. Тщательнее продумывал свои гешефты, а от некоторых и вовсе отказался. Взял за правило не подписывать никаких бумаг. С незнакомыми людьми, опасаясь провокаций, не общался. С малознакомыми старался говорить только на отвлеченные темы.

В течение первых месяцев после трагедии он еще пару раз ездил к дяде, пока тот был жив. Проведывал тетю в Винницкой психлечебнице. Безуспешно пытался наладить переписку с двоюродными сестрами. Потом, когда получил известие, что дядя умер, поехал в Жмеринку и похоронил его. Но все это уже – без надрыва, как-то более или менее спокойно и даже – деловито.

Тем более что жизнь, как это всегда бывает, вскоре потребовала ответов на новые вопросы.

Однажды пятничным вечером, когда вся семья собралась справить шабат, Нохум сообщил, что, кажется, назревают перемены. Увидев встревоженные лица близких, уточнил: ничего страшного, просто он хочет… жениться.

Он встретил девушку. Зовут Бэла. Учится в Виннице в юридическом техникуме. Сейчас она здесь, проходит практику в райсуде, работает секретарем. Познакомились они в клубе на танцах. Встречаются уже третий месяц. Полюбили друг друга, решили пожениться. Но есть одна загвоздка: Бэла предлагает переехать в Винницу, а Нохум считает, что муж за женой ехать не должен. Тем более что в Виннице и жить-то негде – папа у Бэлы умер, а они с мамой живут в одной комнате. Поэтому он предлагает жить в Райгороде. Бэла вроде согласна… Но так как практика скоро заканчивается и Бэла может передумать, предложение нужно делать срочно!

Пока Лейб и Рива переваривали новость, Лея сказала, что, раз уж об этом зашел разговор, ей тоже нужно кое-что обсудить. Она, кстати, давно собиралась…

– Как давно? – насторожился Лейб. Хотя ему хотелось задать совсем другой вопрос.

– С прошлой недели, – ответила Лея, смутившись.

И рассказала, что в Перцовке живет один парень, зовут его Яша. Он очень хороший! Прямо очень-очень!

– И чем же он так отличился? – поинтересовалась Рива.

Лея смутилась еще сильнее и рассказала. Яша сильный, умный и добрый. И намерения у него самые что ни на есть серьезные. Вот. Короче, на прошлой неделе он сделал ей предложение. И, если семья не возражает, она готова его принять.

Если за будущее Нохума никто особенно не переживал, то за Лею волновались. Уже несколько лет у нее на личном фронте как-то не клеилось, а часы, как говорится, тикают. Еще немного, и… А тут появился Яша, да еще и хороший…

Ошарашенный первой новостью и обрадованный второй, Лейб вымолвил:

– Если он такой хороший, как ты говоришь, то мы не против. Да, Ривэле?

В тот вечер у них был необычный шабат. Допоздна оставались за столом, пили чай, разговаривали. Нохум увлеченно рассказывал про Бэлу, Лея отвечала на вопросы про Яшу. Как познакомились, как полюбили друг друга, какие у них мечты и планы. Рива и Лейб задавали традиционные вопросы: про семьи, родителей, бабушек-дедушек. В конце концов сказали долгожданное «Мазл тов!»[38] и попросили Нохума и Лею как можно скорее познакомить их со своими избранниками.

В следующие несколько недель Лейб и Рива знакомились с Бэлой и Яшей, потом с их близкими и наконец сказали окончательно: «В добрый час!» Единственное, о чем попросили, – подождать со свадьбами, пока в семье не закончится траур по Арону и дяде.

В конце 1938 года, когда срок траура вышел, с разницей в две недели в Райгороде сыграли две свадьбы. На обеих Лейб и Рива были в роли родителей. Обеим молодым семьям Лейб купил дома и дал денег на обстановку. Намереваясь сделать такие подарки, он немного опасался, что Рива будет возражать. Скажет, что у них у самих дети растут, нужно о своей семье думать и так далее. Но Рива его поддержала. Сказала:

– Твой отец тоже бы так сделал.

– Если б дожил… – согласился Лейб.

– Он не успел. Значит, ты должен. Слава Богу, что смог…

Нохум с Бэлой решили пока детей не заводить. Нохум мечтал стать летчиком, его жена хотела окончить техникум. Сказали, что выучатся, обустроятся, а через два-три года и о детях можно будет подумать.

А у Леи с Яшей вскоре родились мальчики-близнецы. Веселые, толстые и крикливые. При этом внешне совершенно друг на друга непохожие. В честь рождения сыновей папа Яша посадил перед домом два грецких ореха. Сказал, что орех символизирует силу тела и твердость духа. И что, когда его мальчики вырастут, орехи с этих деревьев пойдут на их свадебный штрудель. И еще сказал, что когда он состарится, то будет в тени орехов играть с внуками в домино. Поэтому между деревьями он соорудил стол и две скамейки.

Устроив зятя на денежную работу – зоотехником в колхозе «Красный пахарь», Лейб обеспечил семье сестры стабильные заработки. Он хотел пристроить и Нохума, но тот отказался. Уехал в Киев и поступил в летную школу. С понедельника по пятницу учился летать, а на выходные приезжал к семье в Райгород.

По субботам и праздникам вся семья собиралась в большом доме Гройсмана. Первый тост, глядя на бережно сохраненное Лейбом семейное фото, поднимали за погибших родителей. Потом поминали Арона и дядю Велвла и пили за здоровье тети. После обсуждали мелкие и крупные житейские вопросы, делились новостями, строили планы на будущее.

На сорокалетие родственники скинулись и подарили Гройсману диковинный по тем временам подарок – ламповый радиоприемник СВД. Рива поставила его на табурет между окнами, под старым семейным фото, и накрыла льняной салфеткой. Семе и Рае строго-настрого запрещалось его трогать.

Собираясь утром на работу, Лейб включал приемник, слушал веселые песни и бравурные марши. Завтракал под бодрые сводки о невиданных успехах советского социалистического строительства.

Завершая выпуск новостей, диктор говорил: «Жить стало лучше, товарищи! Жить стало веселее!» Повторяя за диктором: «Веселее-веселее», Гройсман кивал головой, выключал приемник и уходил на работу.

Глава 9. Гетто. Табачная артель

Веселье продолжалось недолго, до июня 1941 года.

В первые дни войны в Райгороде, как и во всей стране, объявили мобилизацию. Призвали в общей сложности более трехсот человек. Закончивший летную школу Нохум получил направление в авиационный полк. Леиного Яшу забрали в пехоту. Исаак Каплун отправился служить в какую-то хозяйственную часть. Лейба не призвали. Во-первых, он не был военнообязанным, а во-вторых, ему уже шел пятый десяток. Мужчин в таком возрасте тоже призывали, но не в первую очередь. Несколько недель Лейб, как и все, ожидал повестку, но так и не дождался. В Райгород вошли оккупационные войска.

Здесь требуется небольшое историческое отступление.

С началом войны Райгород-Подольский оккупировали немцы. Но оставались там не долго. По какой-то неясной военно-стратегической причине городок оказался на территории Транснистрии – зоны между Днестром и Южным Бугом, которую немцы передали в управление румынским союзникам.

Существует мнение, что румынские оккупанты по отношению к местному населению были менее кровожадными, чем немцы. В частности, не уничтожали евреев. Будто бы евреи, окруженные их гуманной заботой, счастливо жили и с энтузиазмом трудились на благо новых властей. Конечно, все было не так. Например, карательные операции румынских войск в Одессе и Николаеве привели к гибели десятков тысяч мирных жителей. В том числе и – в первую очередь – евреев.

Но в Райгороде, в отличие от других мест, оказавшихся под румынами, режим действительно был не очень жестким. По поводу причин есть несколько версий. Не имея возможности их проверить, имеет смысл привести только факты. Они таковы.

Зимой 1941 года с юга Украины, а также из Бессарабии и Буковины в Райгород согнали тысячи евреев. Причем согнали буквально: привели пешком. Разместили их на постой к местному населению, проживавшему преимущественно в центре. Этот район и назвали «гетто». Предполагалось, что его обитатели – до особых распоряжений – будут заняты на строительных и дорожных работах. Румыны ждали соответствующих указаний от своих начальников из Одессы или от немецких властей из Винницы.

Но указания по какой-то причине не поступали. Румынские власти не знали, что делать с таким количеством евреев. Занять их было нечем. Возвращать обратно – некуда. Уничтожить? Не было приказа. Да и соответствующей квалификации у местного гарнизона тоже не было. Оставалось одно: оставить евреев в покое. Приглядывать. По мере возможности – контролировать. Во внутренние дела не вмешиваться. Сами обустроятся, не маленькие. Организуются как-нибудь! Евреи действительно организовались. Создали Комитет по самоуправлению. Его усилиями обитатели гетто жили в относительно сносных условиях. Территорию не огораживали. Пропускного режима и комендантского часа не вводили. В гетто заработала школа, открылись больница с аптекой, две пекарни и даже столовая для бедных. И, что самое невероятное, вновь заработала закрытая советскими властями синагога.

При всей относительной мягкости режима люди, конечно, беспокоились. Понимали, что подобный порядок долго не продлится. Ходили слухи, что райгородское гетто, так же как это случилось в соседних городах и местечках, вот-вот ликвидируют, а его обитателей уничтожат. Либо здесь, на месте, либо отправят в концентрационный лагерь в Печёру, недалеко от Тульчина. Но этого, как известно, не произошло. Относительно причин, опять же, существует несколько гипотез. По одной из них – достаточно экзотичной, но вполне правдоподобной – планы оккупантов нарушил кто-то из местных. С учетом того, как именно это произошло, человеком таким вполне мог быть Гройсман.

Дело вроде бы обстояло так.

Избежав призыва, Гройсман, как мы помним, остался в Райгороде. Стал, как все, обитателем гетто. Поскольку дома, где до оккупации жили Нохум и Лея с семьями, остались за огороженной территорией, сестру с детьми и золовку Лейб поселил у себя. Так и прокормиться было легче, и жить безопаснее. Спустя короткое время Гройсмана попросили стать заместителем председателя Комитета по самоуправлению. Оказавшись «при должности», он и нарушил планы оккупантов по ликвидации гетто.

(Здесь нужно сделать оговорку. События, описанные ниже, выглядят настолько невероятными, что вызывают сомнения в своей правдоподобности. Тем не менее, по рассказам старожилов и даже некоторым сохранившимся документам, все именно так и происходило. Или могло происходить…)

Декабрьским утром 1941 года Гройсман явился в румынскую жандармерию. Подошел к караульному и сказал:

– Прошу пропустить! Имею пропозицию для пана коменданта.

Караульный удивился, но пропустил.

– Пан Настеску, – сказал Гройсман, оказавшись в кабинете, – я так слышал, шо у панов румуньских офицеров нема папирос. У солдат с табаком тоже беда…

Из того, что произнес посетитель, Настеску понял только два слова: «офицеры» и «папиросы». Велел позвать переводчика. Услышав перевод, насторожился.

– Так если пан комендант разрешит, – продолжил Гройсман, – то я все организую…

И изложил идею. В гетто можно организовать табачную артель. Если румыны выделят Комитету деньги, то на них можно закупить оборудование, табак и папиросную бумагу. На организованном производстве можно делать папиросы для офицеров и фасовать табак для солдат. За качество можно не беспокоиться, будет высший класс. Разумеется, Гройсман отчитается за каждую рейхсмарку, румынскую лею или советский рубль – как будет удобно господину Настеску. Все остальные документы тоже будут в порядке. Что же касается дисциплины, режима и прочего, пан комендант может не беспокоиться, тоже будет полный порядок.

Поскольку посетитель говорил быстро, комендант опять не все понял. Попросил переводчика уточнить. Пока тот уточнял, а потом переводил, стоящий за его спиной Гройсман сделал жест, который почти на всех языках понятен без перевода, – направил указательный палец на коменданта, потом собрал кулак и потер большим пальцем об указательный. Судя по тому, что в глазах коменданта появился блеск, жест он понял правильно. Попросил переводчика сказать, что ему все понятно. Он подумает. Пусть еврей придет завтра.

Утром следующего дня Гройсман вернулся. Настеску встретил его один, без переводчика. Как они общались дальше – загадка, но факт остается фактом – с того дня они понимали друг друга без перевода.

Настеску сообщил, что вопрос решен положительно. Точнее, может быть решен. Если пан жид готов выполнить три условия. Треть выделенных на оборудование и сырье средств нужно сразу вернуть коменданту – это раз. В будущем отдавать четверть прибыли ему лично – это два. Ну и последнее. Чтоб подписать разрешение, Настеску просит в знак их дружбы и серьезных намерений передать ему полфунта золота. Для евреев это ничего, сущая мелочь! Так что пусть соберут…

«Даже собирать не придется», – подумал Гройсман, вспомнив фунт золота, который со времен Гражданской войны хранится у него на чердаке. Что же касается первых двух условий, то он не против, как говорится: «спасибо за так», мог и больше попросить… Пора переходить к главному.

– Ну? – прервал его размышления комендант.

– Нема вопросов! – быстро ответил Гройсман. Потом мгновение подумал и твердо сообщил: – Но я тоже имею условие…

Комендант удивленно поднял брови.

Так как дело сложное, сказал Лейб, нужны люди, много людей.

После чего достал из внутреннего кармана пиджака исписанные листы и стал читать: Адлер, Бреслер, Вайнер, Гуральник – на закупки. Шнайдер, Мойсеенко, Притцкер, все с семьями, – на первый участок. Когут, Дорфман, Ойфе тоже с семьями, родственниками и соседями, всего двадцать четыре человека – на второй участок. Тридцать шесть человек – четверо местных, остальные подселенные – на раскатку и упаковку, начальником у них будет Бреннер с Черновиц, а Цимлянский и Теслер – ему в заместители… Гройсман зачитывал список минут пять. Закончив, аккуратно сложил листы и положил их на стол перед комендантом.

Настеску слушал, не перебивая. Потом измерил Гройсмана уважительным взглядом, убрал список в ящик стола и сказал:

– Ин ацест кас ун фунте де аур![39]

Через минуту они ударили по рукам.

В тот же день Гройсман отнес золото коменданту. К вечеру Настеску подписал разрешение и распорядился выделить деньги.

Две недели в Райгород свозили сырье и оборудование. Смонтировали его в двух ремонтных мастерских за зданием сельхозуправления. В амбаре напротив организовали упаковку и склад готовой продукции. Четверо суток, включая новогоднюю ночь, три инженера и два десятка техников из подселенных монтировали прессы, камеры для ферментации, сушильные шкафы и гильзовые станки. Еще двое суток те же спецы обучали жителей гетто на этом оборудовании работать. Параллельно на складе разгружались рулоны с бумагой и тюки с табачным листом.

Утром 1 января 1942 года запустили производство. Спустя неделю оно вышло на запланированный режим работы. Еще через неделю в артели работало около пятисот человек, трудились они в две смены. Станки больше не останавливали, процент брака стал минимальным. Румыны отмечали, что все это выглядит совсем не кустарной артелью, а средних размеров табачной фабрикой. Причем хорошо организованной, работающей четко, эффективно и бесперебойно. Говорили, что это, возможно, единственный частный бизнес на всей оккупированной советской территории.

Через одиннадцать месяцев, в конце 1942 года, румынам поступила команда от немецких властей. Предписывалось в течение двух недель подготовить и прислать на утверждение план ликвидации гетто. В отдельном конверте имелась бумага, разъясняющая, что «ликвидация» означает физическое уничтожение контингента. Там же была инструкция, как эту ликвидацию следует организовать.

Настеску вызвал Гройсмана. Показал предписание. Сообщил, что, если община опять соберет золото, то он напишет, что евреи заняты на строительстве дороги стратегического назначения и гетто ликвидировать преждевременно. При этом предупредил, что гарантии никакой нет.

Выбора тоже не было. Евреи собрали. Выгребли из домов все что смогли – от нескольких золотых менор до сотен обручальных колец. Этого не хватило. Тогда два тираспольских стоматолога трое суток снимали у всех записавшихся золотые коронки.

Через три недели из Винницы пришел ответ. Положительный.

В конце 1943 года история повторилась. Правда, собрать такое количестве золота, как годом раньше, комитет уже не смог. Комендант согласился на серебро, домашнюю утварь и посуду. Опять написал аргументированное прошение немецкому начальству. И опять гетто оставили в покое.

Евреи говорили, что пана Настеску им послал Бог. Местные старожилы утверждали, что все не так просто – Райгород защищают похороненные здесь цадики[40].

Спустя всего четыре месяца, в марте 1944-го, немцы опять спустили команду: гетто ликвидировать. Немедленно! Срок – неделя! Поскольку детальный план ликвидации прилагался, обсуждать уже было нечего. Румыны стали готовиться исполнять. Но не успели.

За два дня до указанного срока в Райгород вошли советские войска. Поскольку последний грузовик с румынскими солдатами покинул местечко за сутки до того, как вошли советские танки, боев не было. Все произошло тихо и, можно сказать, мирно.

За день до отступления Настеску позвал Гройсмана. Без предисловий предложил ему уходить вместе с румынами. Гройсман не на шутку встревожился. Стал думать, как бы поделикатнее отказаться. Между тем Настеску настаивал. Сказал, что Гройсман может поселиться в его родном Тыргу-Муреше. Они на паях организуют совместный гешефт. Например, сахарный завод или оптовую торговлю медикаментами или ювелирный цех… Что Гройсман захочет! И пусть домнуле еуреу[41] не сомневается! Настеску окажет содействие в переезде и обеспечит лояльность властей на месте, у него брат в министерстве служит.

Гройсман неопределенно пожал плечами и сообщил:

– Спасибо за доверие, но вынужден отказаться. Имею дела здесь.

– Какие могут быть дела с большевиками?! – воскликнул Настеску. – Вы талант! Вы гений коммерции! Берите семью, и поехали!

– У меня большая семья, – вздохнул Гройсман. И, помрачнев, добавил: – А была еще больше…

В глазах Настеску появился вопрос. Гройсман тяжело вздохнул и пояснил:

– Почти три года нет вестей от брата и от зятя. Ни писем, ни весточки, ни даже слухов… Боимся, что не увидим их больше. Так что надо семьям помогать…

Настеску помрачнел. Затем, мгновение поколебавшись, крепко обнял Гройсмана. Лейб от такой сентиментальности вначале растерялся, но потом ответил такими же объятиями. Постояв немного, они крепко пожали друг другу руки, попрощались, и Гройсман ушел.

Через полчаса после того, как последний румынский грузовик выкатился из Райгорода, Гройсман собрал всех работников артели и дал команду до утра ликвидировать все следы табачного производства. Демонтировав оборудование, быстро освободили помещения. Остатки табака и папиросную бумагу сожгли во дворе в металлических бочках. То же самое проделали с бухгалтерскими документами. Оборудование погрузили в телеги, отвезли на мост и сбросили в реку.

Утром, когда все было кончено, Гройсман провел второй инструктаж. Сообщил, что с приходом Советской армии наверняка начнется следствие. Будут выяснять, что происходило во время оккупации. Поэтому, кто бы и о чем ни спрашивал, следует держать язык за зубами, а лучше вообще забыть о том, что здесь происходило. Навсегда! Слово «табак» для них больше не существует! А если кто курит, то пусть бросает. Прямо сейчас!

Как в артели были организованы дела, выяснилось позже.

Все, что Гройсман обещал Настеску, исполнялось в полном объеме. Румынские офицеры бесперебойно получали папиросы, а солдаты – рассыпной табак. Отчетные документы составлялись аккуратно и передавались в жандармерию точно в срок. В бухгалтерских балансах дебет с кредитом сходился «в ноль» до последнего пфеннига. При этом артель зарабатывала немалые деньги. И тратились они на нужды гетто. Как такое вообще стало возможным? Секрет, оказывается, был таков.

Табак артельщики закупали на вес, а перед румынами отчитывались за объем. Образовавшиеся излишки оставались в распоряжении Комитета. Весь ферментированный табак шел на папиросы, причем двух сортов: обычные и дорогие. На белоснежные мундштуки последних художник Файнгерш с каллиграфической точностью наносил золотой краской оригинальную надпись: «Герцоговина Флор». На обычных папиросах названия не писали. Рассыпной табак упаковывали в бумажные пакетики. Табачные отходы ссыпали в газетные кульки.

Переодевшиеся в старье женщины, дети и старики, умело скрываясь от румынских жандармов и местных полицаев, разносили табачные изделия по соседним местечкам, торговали вдоль дорог, на близлежащих железнодорожных станциях.

Выручку сдавали Гройсману. Контроль и учет были строгими. Четверть собранных денег, как договаривались, Гройсман отдавал Настеску. Остальное – направлял на нужды гетто и распределял между ограниченным количеством доверенных людей. Какие-то деньги, вероятно, оставлял себе.

Где Гройсман во время войны находил в таком количестве табак, папиросную бумагу, мундштуки, каким путем их доставляли, как проходила оплата за сырье и, главное, как в таких условиях удалось организовать эффективное и бесперебойное производство – он в последующие годы никогда и никому не рассказывал. Говорил, что «уже забыл».

Глава 10. Новые документы

Освободив Райгород, советское военное командование действительно распорядилось провести тщательное расследование и предать суду всех, кто сотрудничал с оккупационными властями.

Первым делом арестовали трех местных жителей, служивших при румынах полицаями. Но в суд отвезли только двоих. Третьего – на выходе из здания гарнизонной контрразведки – застрелил молодой армейский лейтенант из взвода обеспечения. Стрелял не прячась, в упор. Поразив первого, пытался застрелить оставшихся, но его обезоружили, задержали и отправили на гауптвахту. Следствие показало, что лейтенант был родом из Литина. Оттуда же ушел на фронт. Получив известие, что в сорок втором немцы убили всю его семью, поклялся отомстить. Просился на передовую, мечтал лицом к лицу встретить врага. Но его не отпускали, берегли. Говорили, что нужен в обеспечении, просили подождать. Так продолжалось два с лишним года. И все это время лейтенант мечтал о мести, готовился, надеялся, что представится случай. Случай представился в Райгороде. Когда все эти факты обнаружились, лейтенанта отпустили. Инцидент оформили как расстрел при попытке подозреваемого к бегству.

Через неделю в Райгороде начались допросы. Поскольку допросить предстояло сотни людей, приняли решение увеличить бригаду дознавателей. В усиление прислали несколько опытных офицеров во главе с известным своей непримиримостью к предателям капитаном Буряком.

Изучив собранные до его прибытия материалы, капитан решил первым делом допросить руководителя Комитета по самоуправлению. Удивился, почему этого до сих пор не сделали. Ему ответили, что тот в лазарете с тяжелым воспалением легких. Говорить не может, бредит.

– А заместитель или кто там у него был?.. – поинтересовался Буряк.

– Некто Гройсман, товарищ капитан! – доложил старшина.

– Надеюсь, здоров?

– Выясним, товарищ капитан!

– Пулей давай! И проследи, чтоб документы взял. А то заладили все: «Утрачены, утрачены!..»

Лейб явился на допрос с объемистым портфелем. Осторожно вошел в кабинет дознавателя. Буряк, не поднимая головы, с папиросой во рту, что-то писал. Так продолжалось довольно долго. Гройсман занервничал. Прокашлявшись, спросил:

– Вызывали?

Буряк не отреагировал. Гройсман пожал плечами и осторожно сел. Портфель прислонил к ножке стула. Подумав мгновение, переставил его на колени.

– Разве я предложил вам сесть? – спросил Буряк, не отрываясь от бумаг.

Гройсман встал. Буряк продолжал писать. Лейб с растерянным видом некоторое время постоял и тихо произнес:

– Раз товарищ капитан занят, так, может, я в другой раз зайду?

– Стоять! – рявкнул Буряк, впервые взглянув на Гройсмана. Потом смерил его презрительным взглядом и скомандовал: – Документы на стол!

Лейб дрожащими руками раскрыл портфель, достал оттуда лист бумаги и осторожно положил перед Буряком. В бумаге указывалось, что с сентября 1941 по март 1944 года гражданин Гройсман Лейб Сендерович, 1901 г. р., работал в городе Райгороде-Подольском в качестве «специалиста по снабжению». Ниже стояла подпись самого Гройсмана. Поверх подписи располагалась печать заготконторы.

Заглянув в бумагу, Буряк поперхнулся папиросным дымом. Откашлявшись, расстегнул кобуру, положил перед собой пистолет и, чеканя каждое слово, произнес:

– Советские люди на фронте кровь проливали, а ты здесь… – он заглянул в бумагу, – «по снабжению»? – И, выпучив глаза, закричал: – Паскуда! Захребетник жидовский! Давай! Быстро! Рассказывай! Кого снабжал, чем снабжал?!

Гройсман от страха сел. И тут же встал. Вытерев пот со лба, сообщил, что дело нешуточной секретности. После чего попросил разрешения закрыть дверь. Капитан вновь схватился за пистолет.

– Ша… – выставив вперед дрожащую руку, пробормотал Лейб. – Не надо кричать. Я все объясню…

Обратив внимание, что уже полчаса из кабинета не доносятся крики начальника, встревоженный старшина дважды прикладывал ухо к двери. Но слышал лишь глухой голос подозреваемого. Но еще больше старшина удивился, когда неожиданно раскрылась дверь и подозреваемый с лицом белее мела вышел и направился к выходу. Причем портфеля в его руках не было. Старшина в недоумении потер затылок, встал и заглянул в кабинет начальника. Безмолвный Буряк с лицом цвета собственной фамилии смотрел куда-то в сторону. Заметив старшину, как-то неестественно задвигал руками, а ногой сделал движение, будто задвигает что-то под стол. После чего сказал, что сегодня допросов больше не будет, и отпустил старшину отдыхать.

Покинув здание гарнизонной контрразведки, Лейб на ватных ногах еле добрел до дома. На приветствие соседа не ответил, с детьми говорить не стал. На осторожный вопрос Ривы, как все прошло, тоже не отреагировал. Выпив без закуски стакан водки, не раздеваясь, лег спать. Сутки проспал.

Что именно произошло в кабинете Буряка, Гройсман никогда и никому не рассказывал, даже жене. Единственное, что ему вскоре пришлось как-то прокомментировать, – это новый паспорт. В прежнем, довоенном, в графах «имя» и «отчество» он был «Лейб Сендерович». В новом, недавно выписанном на основании справки из временной комендатуры, стал «Лев Александрович». Перемена имени объяснялась тем, что особист (хороший хлопец этот Буряк, дай ему Бог здоровья!) опасался сделать ошибку в написании еврейских имен. Поэтому вписал в документ более для него привычные имена русские.

На самом же деле произошло следующее.

Впечатленный рассказом о тревогах и тяготах жизни в оккупации, капитан Буряк неожиданно для себя растрогался. Пока он сочувственно кивал головой, Гройсман выставил на стол портфель и широко его раскрыл. Портфель был доверху набит деньгами и драгоценностями. Не дав Буряку опомниться, Лейб сообщил, что давно собирался сделать взнос в Фонд Победы. Чтоб построили танк или самолет… Он слышал, такое возможно. Но, к сожалению, не было шанса воплотить это в жизнь. Сами понимаете… Буряк понимающе кивнул. И вот теперь, продолжил Гройсман, случай наконец представился! Война не закончена, он хочет помочь стране и партии… Короче, вот, принес! Расписку? Боже упаси! Какая расписка?! Он доверяет Буряку, как собственному брату! Разве такой умный человек, как товарищ капитан, не найдет способ распорядиться его скромным даром?! Конечно, найдет! Устроит все наилучшим образом! Тем более что Гройсман желает сделать анонимное пожертвование, и он бы хотел, чтоб ни одна живая душа никогда ни о чем не узнала.

Услышав все это, капитан Буряк растерялся. В его работе такое происходило впервые. Все всегда было просто: свой – это свой, а враг – это враг. Последних он нутром чувствовал, за версту чуял. И раскалывал в два счета, как орехи щелкал. А здесь все как-то затейливо выходит… Вроде жил этот Гройсман на оккупированной территории, работал на врага – значит, чужой. А в то же время вроде как жизни сохранял, людей спасал… Получается, герой-подпольщик… Хотя, с другой стороны, где он столько денег и драгоценностей взял? Может, украл? Но воры не отдают деньги в Фонд Победы. И опять же, если Родине помогает, так почему просит никому не рассказывать и расписку не требует? Может, он провокатор? Но провокатор так себя не ведет. Не дрожит от страха, как осиновый лист. В общем, черт знает, что… Примерно так размышлял окончательно утративший присутствие духа капитан Буряк.

Не придумав ничего лучшего, он поднял глаза и, заикаясь, пробормотал:

– Это ж не шутка, товарищ Гройсман! Д-дело ж уже, вот, з-заведено! Если н-начальство узнает, я сам под т-т-т-трибунал пойду.

– Понимаю… – сказал Гройсман. – Только не надо так переживать. Вы думаете, я не волнуюсь? Между прочим, за вас даже больше, чем за себя! Но есть тут у меня одна идея. Разрешите изложить?

В итоге «Дело» Гройсмана Лейба Сендеровича под номером таким-то с датой такой-то было по всем правилам оформлено и со штампом «Подозревается в сотрудничестве с оккупационными властями» направлено «вверх по начальству». А гражданин Гройсман Лев Александрович, потерявший документы в период оккупации, на второй день после допроса отправился в паспортный стол оформлять новые документы. Лев Александрович к Лейбу Сендеровичу никакого отношения не имеет. И отвечать за него, соответственно, не может! Как говорится, нет человека, нет проблемы.

Глава 11. Заготовитель

После войны Райгород-Подольский стал районным центром. Дом, который Гройсман когда-то купил под магазин и где в годы войны была больница, к нему уже не вернулся. Там недолго размещалась районная прокуратура, а потом в дом въехала новая организация – контора Райпотребсоюза.

Роль Потребсоюзов была диковинной. Созданные для заготовки, переработки и продажи сельхозпродукции, они владели складами, магазинами, транспортом и даже перерабатывающими заводами. Собственность эта была не частная и не государственная, а кооперативная. То есть коллективная. Что в советской реальности означало – ничья.

Но ничьей собственности, как известно, не бывает. Всегда есть хозяин. Кто? Как правило, кто распоряжается, управляет, тот и хозяин. Пусть не формальный, но фактический. На управление Потребсоюзами пришли люди энергичные и предприимчивые. Способные, не нарушая законов, совмещать интересы общественные и личные.

Неудивительно, что именно сюда, в Потребсоюз, Гройсман и устроился на работу после войны. Шутил, что ходит на работу, как домой. Должность его называлась «заготовитель».

– Что это значит? – с тревогой поинтересовалась Рива, когда Лейб сообщил о новом назначении. – Как это называется по-еврейски?

Как по-еврейски, Гройсман не знал, но суть объяснил. Берешь в конторе под отчет деньги, например, сто рублей. Едешь в села непосредственно к колхозникам или на базары и покупаешь на эти деньги фрукты, овощи, молоко, мясо, мало ли… Что поручили, то и покупаешь. Платишь крестьянам не сто, а как сторгуешься. Скажем, девяносто или даже восемьдесят. Товар привозишь, сдаешь в контору и отчитываешься за все сто. В итоге – десять-двадцать рублей – чистый заработок.

Рива пожала плечами и сказала, что по-еврейски такого слова действительно нет. И через мгновение заметила:

– «Передовик», «ударник», «заготовитель»… Какая власть, такие профессии!

Тем не менее при кажущейся простоте в работе заготовителя было много сложностей и тонкостей: поиск товара, оценка качества, особенности учета. Ну и, конечно, нюансы человеческих отношений. Гройсман быстро, буквально за год-два, достиг в своем новом деле высочайшего мастерства. О его профессионализме ходили легенды. Жирность молока он определял по цвету. Возраст бычка – по форме рогов. Вес коровы – на глаз. Качество фуража – по оттенкам запаха. Начинающие заготовители из других районов ездили к нему учиться. Колхозные агрономы не утверждали планы посева и график сбора урожая, не поинтересовавшись мнением Гройсмана. Районный зоотехник формально подчинялся начальнику сельхозуправления, но за советом приходил к Гройсману. Случалось, что без его одобрения акт о выбраковке скота считался недействительным.

Работал Гройсман много и тяжело. Вставал в три утра. Наскоро умывшись, быстро читал утреннюю молитву. (Кстати, не потому, что строго соблюдал традицию. Просто заметил, что в те дни, когда он этого не делал, что-то обязательно шло не так.) В полчетвертого Гройсман завтракал. На завтрак Рива подавала ему селедку с маринованным луком, тушеную телятину с картошкой и сто грамм водки в граненом стакане. Ровно в четыре к дому подъезжал грузовик с водителем, и Гройсман отправлялся на заготовки. Пыля по ухабам летом, застревая в сугробах зимой, увязая в непролазной грязи в межсезонье, он неутомимо объезжал соседние села и местечки в поисках нужного товара.

Сельские жители относились к нему хорошо. С нетерпением ждали приезда. Готовили свежее, утренней дойки, молоко, сливки, сметану, масло. Оставляли лучшие туши забитого накануне скота. Загодя выставляли во дворах аккуратно сложенные в мешки и ящики овощи и фрукты.

Гройсман отвечал колхозникам взаимностью. Детям привозил конфеты. Женщинам дарил незатейливую кухонную утварь, цветастые головные платки и отрезы недорогой материи. Мужиков снабжал инструментами, привозил дефицитные в то время гвозди и проволоку. Кроме того, щедро угощал их казенной водкой. Но самое главное – рассчитывался наличными. Для пораженных в правах и лишенных паспортов колхозников это был чуть ли не единственный в то время источник «живых» денег.

Домой Гройсман возвращался часов в пять. Умывался, переодевался в домашнюю одежду. Пока Рива собирала на стол, он по диагонали просматривал позавчерашнюю газету или общался с детьми – интересовался, как дела в школе: отметки, общественная работа, поведение. Потом плотно обедал. Затем мог полчаса подремать. Затем отправлялся в спальню, запирал изнутри дверь и считал деньги.

После пересчета на столе лежало четыре стопки. Первая предназначалась секретарю райкома, вторая – начальнику милиции. Третью он отдавал жене. Четвертая стопка тоже делилась на две части. Это были деньги для двух вдов: сестры Леи, воспитывающей двух сыновей-школьников, и Бэлы, вдовы погибшего Нохума.

Она, кстати, вскоре после войны из Райгорода уехала. Вышла замуж, поселилась в Днепропетровске, родила дочь. Доучилась в юридическом техникуме и устроилась стенографисткой в суд. С семьей погибшего мужа общалась редко. Что не мешало Гройсману регулярно посылать ей деньги.

По субботам Гройсман никогда не работал. Отсыпался, слушал радио. Иногда, устроившись на диване, просто дремал. Ходил в гости и охотно приглашал к себе. Поскольку Рива хорошо готовила, любил плотно поесть. С удовольствием, но без дури, выпивал.

Прилично зарабатывая, Гройсман не отличался расточительностью. Полагал, что тратить нужно разумно, по потребности. А потребности у него были небольшие. На себя он практически не тратил. Жене пару раз в год покупал недорогие подарки – обычно платок или чулки, реже – сковородку или новую кастрюлю. Детей тоже особенно не баловал, но иногда поощрял. Правда, довольно своеобразно: за хорошие отметки давал им по пятьдесят копеек, за отсутствие замечаний по поведению вручал рубль.

При такой мотивации Рая за пару лет скопила немалые деньги. Сема же, как ни старался, накопить не мог. Более того, учителя говорили, что даже на фоне самых отъявленных райгородских бездельников Семен Гройсман удручающе безнадежен.

При высоких доходах и малых тратах у Гройсмана стали образовываться значительные накопления. Но деньги, считал он, нужны не для того, чтобы их тратить. Старому другу Каплуну свою позицию излагал так:

– Сэкономил – все равно что второй раз заработал!

– Как говорится, на черный день пригодится… – поэтично соглашался Каплун. И добавлял: – Мало ли что случится…

Как будто что-то знал. Потому что случилось все довольно скоро – в декабре 1947 года. Именно в то время и Гройсман, и Каплун лишились значительной части своих накоплений. О том, как это произошло, следует рассказать отдельно.

Глава 12. Реформа

В войну Исаак Каплун начал службу лейтенантом в роте снабжения, а закончил майором, начальником Шестой бригады Главного трофейного управления Союза ССР.

Созданное в 1943 году, Трофейное управление обеспечивало вывоз с освобожденных территорий оружия, имущества и металлолома. Но главным образом – вещевого и обозно-хозяйственного имущества: мебели, ковров, одежды, ювелирных украшений и прочих ценностей. Несмотря на то что в трофейных бригадах были свои отделы Смерш, которые пустили под расстрел тысячи мародеров-«трофейщиков», Каплун как-то умудрился приобрести и переправить на родину целый грузовик с некрупной мебелью, гобеленами, отрезами тканей, дюжиной дамских манто и прочим скарбом. Попросил нескольких родственников и доверенных соседей принять трофеи на хранение.

После войны, когда Исаак вернулся с фронта, а жена с сыном из эвакуации, супруги свезли все в дом. И тут же сообразили, что не знают, что со всем этим богатством делать. Владеть и пользоваться – опасно, могут начать задавать неприятные вопросы. Хранить – негде. Продать – затруднительно. Поэтому, оставив какие-то мелочи вроде пары серебряных портсигаров, ювелирных изделий и велосипеда «Труппенфарад», который разрешено было купить официально, супруги быстро и не без потерь все распродали.

Получив гору ассигнаций и билетов нескольких государственных займов, Исаак решил поехать в Одессу, чтоб на всю вырученную сумму купить золото.

– Золото есть золото, – сказал он жене. – Пусть будет…

Но жена категорически возражала. После ужасов эвакуации, где они с сыном постоянно недоедали, она больше всего боялась голода. Говорила, что, если нечего будет есть, с золотом на базар не пойдешь и хлеба на него не купишь, а деньги есть деньги. Каплун понимал, что жена говорит глупости, но переубедить ее не получалось. После очередной дискуссии он решил посоветоваться с Гройсманом.

– А мишигенер![42] – сказал Лейб и покрутил пальцем у виска. – Ты что, не видишь, что творится? Уголовщина! Тебя ограбят! Ты с такими деньгами до Одессы не доедешь! Или с золотом – сюда не вернешься. Даже не думай!

Каплун согласился. Вернувшись от друга, сказал жене, что она права, в Одессу за золотом он не поедет. Ночью они сложили деньги и облигации в бочонок и закопали во дворе под орехом.

– Слава Богу! – сказала жена. – Будет на черный день. – Потом помолчала и спросила: – Кстати, что ты решил с работой?

Вопрос был актуальный. Каплун в то время действительно размышлял, куда бы трудоустроиться. Выбирал из двух вариантов: замом по снабжению на консервный завод или, как друг Лейб, – в заготовители. Пока он взвешивал все «за» и «против» обоих вариантов, выяснилось, что у районного начальства на него свои планы.

Каплуна вызвали в райком. Инструктор сказал:

– Как вы знаете, товарищ Каплун, в стране разруха. Партия берет курс на восстановление сельского хозяйства. Вы фронтовик, офицер, хозяйственник, так сказать… Хотим поручить вам возглавить колхоз в Перцовке…

«Еврей-колхозник! Да еще и председатель!» – подумал Каплун и чуть не рассмеялся. Но, увидев, что инструктор настроен решительно, понял, что ситуация серьезная. Стал лихорадочно размышлять, под каким предлогом отказаться. «Может, сказать, что здоровье уже не то, – думал он, – или опыта нет, не справлюсь…»

– Есть мнение, что справитесь! – глядя Каплуну прямо глаза, продолжал инструктор.

– А если люди не выберут? Или райком не утвердит? – неуверенно предположил Каплун.

– Выберут. Утвердит, – быстро снял все вопросы инструктор. – Еще вопросы есть? Нет? Хорошо! Завтра к восьми утра жду вас в Перцовке. Будем представлять… – Потом на мгновение задумался и добавил: – При орденах!

Пока ошарашенный Каплун думал, что на это ответить, секретарь устало произнес:

– Кстати, эту вашу медаль «За отвагу» можете не вчеплять! Шоб лишних разговоров не было…

Как Каплун в свое время ни старался, скрыть, за что получена злополучная медаль, не удалось. Слухи дошли до Райгорода практически сразу, еще в 1943-м. А когда Каплун демобилизовался и вернулся домой, земляки потребовали подробностей. Пришлось рассказать…

Часть, где тогда служил старший лейтенант Каплун, стояла под Сталинградом. Недалеко базировался авиаполк под командованием знаменитой Валентины Гризодубовой. Порядка в полку не было. Летчики, а часто и сама командирша, злоупотребив за ужином, по ночам вылетали бомбить врага. Ночью и трезвому нелегко разобраться, где свои, где чужие, что уже говорить о выпивших… В общем, случалось так, что гризодубовские соколы сбрасывали бомбы, не долетев до вражеских позиций. А если и перелетали линию фронта, то бомбили не вражеские позиции, а мирное население на оккупированной территории. Короче, боялись этих бомбежек по обе стороны от линии фронта.

Однажды ночью Каплун и его товарищи, как обычно, спали в блиндаже. С востока послышался звук приближающегося самолета. Кто-то сказал: «Опять нахерачились, как бы не…» – но закончить не смог, так как его голос заглушил свист летящей бомбы. Через мгновение раздался взрыв и сильно тряхнуло. И сразу – опять свист и опять взрыв. Потом, судя по звуку, самолет развернулся и улетел.

Только бойцы приготовились отряхнуться от земли и пыли, как сквозь щели между бревнами перекрытия густо закапало. Блиндаж наполнился запахом фекалий. Бойцы в недоумении переглянулись. Кто-то, подставив руку, дождался очередного ошметка, поднес его к носу и удивленно сказал: «Так дерьмо и есть…» Когда солдаты и офицеры, матерясь и оттираясь, выбрались наружу и включили фонарики, их глазам открылась невероятная картина. Дерьмо густым слоем покрывало все расположение части. Вонь стояла чудовищная.

После оживленного обсуждения бойцы решили, что проходит испытание нового вида авиабомб. Просто «Валька-оторва опять не долетела» и по ошибке сбросила бомбы на своих. Обычное дело… При этом одни говорили, что новое оружие – биологическое, другие утверждали, что – химическое. Третьи резонно возражали, что, каким бы оно ни было, непонятно, как в бомбу уместилось такое количество дерьма. Спор прекратил возникший из темноты старшина Гиниатуллин. Выпучив глаза и дико матерясь, он сообщил, что бомбы были самые обычные, фугасы. Просто попали они в полковой сортир.

На рассвете комполка вызвал Каплуна. Сообщил, что, по имеющимся разведданным, со дня на день ожидается инспекция из штаба дивизии. Поэтому нужно срочно организовать уборку территории. Срок дал – до вечера. За досрочное выполнение пообещал представить к награде. Каплун тут же построил роту и отдал распоряжения. К вечеру все было чисто. Несмотря на то что комиссия из штаба ни в тот, ни в другие дни так и не прибыла, комполка обещание выполнил, представил Каплуна к медали «За отвагу».

На следующий день после беседы в райкоме Каплун принял перцовский колхоз.

Первым делом решил кадровый вопрос. Взял на работу опытного бухгалтера, толкового агронома и непьющего зоотехника. Преодолевая недовольство и жалобы колхозников, железной рукой стал наводить порядок. Пресекал воровство и укреплял трудовую дисциплину. Параллельно выбивал фонды, строил машинно-тракторную станцию, ремонтировал коровники, внедрил новую схему севооборотов. Через два года колхоз вышел в передовики не только в районе, но и в области.

Каплуна представили к награде, на этот раз – к ордену Трудового Красного Знамени. Взяли интервью для областного радио. Написали о нем очерк в газете «Правда Украины». Очерк назывался «Привыкший побеждать». Там утверждалось, что участник двух войн – Гражданской и Великой Отечественной – герой и орденоносец товарищ Каплун не делает различий между боевыми и трудовыми буднями. На личном примере показывает, что и в мирной жизни есть место подвигу. Среди прочего автор статьи утверждал, что товарищ Каплун мало спит, работает по восемнадцать часов в сутки.

Журналист писал правду. Исаак действительно много работал и мало спал. Что объяснимо: нужно было и колхоз поднимать, и какую-то, как говорится, копейку для себя заработать. А спал он не только мало, но и плохо. Потому что переживал. За дело, конечно, тоже, но в большей степени за другое – чтоб про эту «копейку» не узнали компетентные органы.

Нужно сказать, что источники левой «копейки» были разнообразны и многочисленны: завышенные сметы на колхозных стройках и ремонтах, списание и продажа налево дизельного топлива для тракторов, пересортица с кормами для скота и с семенным фондом. Но основной заработок Каплуну давал все же неучтенный урожай, главным образом помидоры. Часть урожая не отправляли на консервный завод, а списывали как некондицию. Овощи есть овощи. Сгнили, испортились, что сделаешь… На самом же деле тысячи ящиков отборных томатов через цепочку проверенных посредников отправляли на колхозные рынки северных городов родины.

Тяжелый труд и бессонные ночи дали неплохой результат: за пару лет бочонок существенно пополнился. Но наряду с успехами появились и проблемы, в частности, со здоровьем. Причем здоровье пошатнулось не только у Каплуна, но и у его жены.

На почве переутомления и бессонницы у Исаака стало побаливать сердце. У жены обострилось нервное расстройство. Проявилось оно в том, что жена стала заговариваться, точнее, путать звуки в словах, отчего ее иногда трудно было понять. Кроме того, мадам Каплун стала ночами ходить в огород сторожить бочонок. Дежурила до утра, а потом долго, почти до обеда, спала. Проснувшись, активно бралась за домашние дела. Принималась одновременно готовить, стирать, делать уборку. Не в силах организоваться, чтоб довести до конца хоть одно из этих занятий, бросала все и от бессилия плакала.

Однажды, встретив из школы сына, позвала его обедать. Когда тот сел за стол, выяснилось, что обеда еще нет. Мадам Каплун хмыкнула и сказала:

– Пойду на базар, надо купицу курить…

– Что «курить»? – не понял сын.

– Ой, – поправилась мамаша, – курицу купить…

Как-то субботним вечером, укладываясь спать, жена сообщила Исааку, что может предсказывать будущее.

– Как Мессинг? – мрачно ухмыльнулся Каплун.

– Не смей с меня смеяться! – повысила голос жена. После чего села в кровати, закатила глаза и сказала зловещим утробным голосом: – Между прочим, деньги отменят…

– Наступит коммунизм? – иронично поинтересовался Каплун.

– …будет реформа… – невозмутимо продолжала жена. – Мы все потеряем. Нужно деньги выкопать и положить на сберкнижку…

– Ты сошла с ума! – не выдержал Каплун. – Закопай, выкопай… А если спросят, откуда такие деньги, что мы скажем?

Жена открыла глаза и уже обычным голосом ответила:

– Скажем, что заработали. Ты офицер, фронтовик. Пока воевал, получал зарплату. Жили скромно, накопили… – После чего повернулась к мужу и, глядя на него в упор, спросила: – Пока я была в эвакуации, ты ведь жил скромно?

Каплун вспомнил веселую докторшу из полкового госпиталя. Потом пани Ядвигу, вдову из-под Кракова. А еще до нее…

– А? – переспросила жена.

– Скромно, скромно… – отмахнулся Каплун и повернулся на другой бок.

Какое-то время было тихо. Каплун подумал, что сеанс ясновидения, слава Богу, закончился и удастся немного поспать.

Но тут опять раздался голос жены:

– Если положим деньги на книжку, проценты будут идти…

– Проценты не могут идти, у них ног нету! – раздраженно заметил Каплун из-под одеяла.

После чего резко его откинул, решительно выбрался из кровати и ушел на крыльцо курить. Остаток ночи провел в тревогах. Почти не спал. Думал о жене. Но больше – о деньгах. Утром опять пошел к Гройсману советоваться.

– А что я могу сказать? – произнес Лейб, в очередной раз выслушав друга. – Все нормальные люди хотят деньги сохранить, и только идиоты делают все, чтоб их потерять. Кстати, я одного такого знаю. Хочешь на него посмотреть? Рива, дай ему зеркало!

– Ты меня звал? – выглянула из кухни Рива.

– Мы тут обсуждаем, куда деньги девать.

– Отдайте мне! – усмехнувшись, предложила Рива.

– Я тебе, Исаак, так скажу, – продолжал Гройсман. – Твои деньги – это те, шо у тебя в кармане. А те, что на книжке, это не твои, это… – Гройсман поднял палец в потолок, – …их деньги.

Каплун грустно мял шляпу. На слове «их» тоже посмотрел в потолок. Потом опустил взгляд и неуверенно произнес:

– А еще она что-то за проценты говорила.

– Ты хочешь заработать на государстве?! – воскликнул Лейб. – Они обратно не отдают! Если надеешься от них что-то получить, так ты точно идиот!

– Сам ты идиот! – вспылил Каплун. – Если будет реформа и эти деньги поменяют на новые, что потом делать с бумажками? Печку топить?

– Не морочь голову! – заключил Гройсман. – Прошлую реформу помнишь? Она два года шла. За это время все с Божьей помощью обменяли.

Рива принесла выпивку и закуску. Приобняв жену, Гройсман спросил:

– Да, Ривэле, ты со мной согласна?

– А если нет, ты меня послушаешь? – усмехнулась Рива. Расставив на столе еду и водку, сказала: – Кушайте на здоровье!

За завтраком Гройсман и Каплун продолжали отстаивать свои точки зрения. (Вернее, Каплун – точку зрения жены.) Разошлись к обеду. Каждый остался при своем.

Спустя несколько недель в холодный декабрьский четверг Каплун с женой отнесли деньги в сберкассу и открыли срочный вклад.

Через три дня, во вторник, объявили денежную реформу. По ее условиям, от тех денег, что хранились у граждан на вкладе, оставалась только половина. Наличные обменивали из расчета «десять старых рублей за один новый».

В среду у Каплуна случился инфаркт. Его увезли в районную больницу. Перепуганной жене сказали, что дело серьезное. Главное сейчас – полный покой и ничем не беспокоить.

На третий день ей разрешили проведать мужа. Переступив порог палаты, мадам Каплун воскликнула:

– А ты думаешь, мне легко! Мало мне остаться без денег, так еще и без мужа! Моим врагам… Но я таки была права – половину мы сохранили!

Два соседа по палате повернули головы. Не обращая на них внимания, жена продолжала:

– А если б тогда не положили в сберкассу, осталось бы гурнышт[43]. Потеряли бы все, как твой друг Гройсман! Бледный Каплун вздохнул. Ослабевшими руками натянул на голову одеяло. Жена недолго посидела молча, потом через одеяло потрогала мужа и спросила:

– Исаак, тебе не легче?

– Легче… – пробурчал Каплун и отвернулся к стене. Удивительно, но со следующего дня ему действительно стало легче, и он быстро пошел на поправку.

Глава 13. Правосудие

Через пару недель Каплун выписался из больницы. Отказавшись от санаторного лечения, с понедельника вышел на работу.

Подъехав на председательской бричке к зданию правления, увидел пыльный зеленый газик с незнакомыми номерами. «Видно, из области кто-то…» – подумал Каплун. Передав вожжи конюху, спрыгнул на землю и направился к входу.

На пороге его встречала взволнованная секретарша. Еще недавно она работала учетчицей в дальнем отделении, но Каплун перевел ее поближе, в Перцовку. Выделил комнату в общежитии. Помог обустроиться, всячески опекал, регулярно выписывал материальную помощь.

Иногда просил по вечерам задержаться в конторе. Она охотно соглашалась – что делать, начальник велел, срочная работа…

– Как ты, Изя? – дрожащим голосом прошептала секретарша и украдкой смахнула слезу.

– Не сейчас… – отмахнулся Каплун. – Через час зайди.

Секретарша согласно закивала, потом ударила себя по лбу и испуганно прошептала:

– Забыла сказать! У тебя в кабинете двое. – И добавила: – Чужие…

Взволнованный Каплун обошел секретаршу и вошел в здание. Не отвечая на приветствия сотрудников, прошел по коридору и поднялся на второй этаж. С замиранием сердца открыл дверь собственного кабинета. Там действительно сидели двое, оба – в костюмах и галстуках. Один расположился на его, председательском, месте. Второй – за приставным столом. Каплун широко улыбнулся и нарочито бодро воскликнул:

– Здравствуйте, товарищи! Вы, вероятно, из газеты?

– Из журнала, – угрюмо ответил первый.

– «Человек и закон» называется, – широко улыбаясь, добавил второй. – Да вы входите, гражданин Каплун, входите, не стесняйтесь.

Каплун все понял. Не отрывая взгляда от посетителей, прошел к приставному, для посетителей, столу, дрожащей рукой нащупал стул и медленно на него опустился.

– Ну что, гражданин Каплун, – заговорил угрюмый, – сами все расскажете или отпираться будем? Имейте в виду, мы все знаем.

– Как известно, чистосердечное признание… – склонив голову, назидательно продолжил улыбчивый.

«Как узнали?! – стал лихорадочно соображать Каплун. – Где я дал маху?..»

Прошлое лето выдалось жарким. Собрали невиданный урожай томатов, чуть ли не вдвое больше обычного. Упустить такую возможность было немыслимо. И Каплун решил рискнуть. Вместо того чтоб отправить «левые» помидоры, как всегда, в какой-нибудь Сыктывкар или Тюмень, он послал шесть вагонов товара в столицу. Там, как сообщали «надежные люди», можно продать раза в полтора дороже. На изучение деталей времени не было. Он и дал команду грузить на Москву…

«Скорее всего, – продолжал размышлять Каплун, – эти чертовы посредники что-то напутали с бумагами. В итоге товар, вероятно, попал не на рынки, а в магазины. Где его, понятное дело, никто не ждал. Тем более по таким ценам. Магазины вернули томаты на овощебазу. Там стали разбираться с документами. И обнаружилось, что накладные поддельные. Дальше, как водится, – заявление в милицию, следствие и так далее. И вот они здесь… Как чувствовал! Никому нельзя доверять! Все нужно было перепроверить…»

– Алё, гражданин Каплун, вы меня слышите? – повысил голос улыбчивый. – Чистосердечное признание облегчит вашу участь…

Каплун тяжело вздохнул и сказал:

– Пишите…

Через час его вывели в наручниках.

Проводив взглядом любимого начальника, напуганная до икоты секретарша побежала к жене Каплуна.

Услышав новость, та бросилась к Гройсману. Огорошенный Гройсман, бросив дела, помчался к начальнику милиции. Попросил его разузнать, что возможно. К вечеру тот сообщил неутешительные новости: Каплуну инкриминируют хищение в особо крупном размере. За такое полагался расстрел. Если повезет, пятнадцать лет с конфискацией имущества.

Услышав это, мадам Каплун упала в обморок. Смотреть, как ее обливают водой и отпаивают валерьянкой, Гройсман не стал. Отправился советоваться с районным прокурором. Вернувшись, сообщил, что ситуация действительно неважная. Сделать почти ничего нельзя. Прокурор сказал, что единственный, кто может помочь, – это адвокат Малиновский из Киева. Если он согласится, шансы есть. Небольшие, но есть.

Утром следующего дня Гройсман уехал в Киев.

Расспросив об обстоятельствах дела, Малиновский взял время подумать.

На другой день предложил план. Первым делом он постарается изменить масштаб злодеяния, а именно – уменьшить объем хищения. На втором этапе попытается убедить суд, что преступление совершено непреднамеренно, по недомыслию, в крайнем случае по халатности. Если удастся осуществить задуманное, Каплун получит три года условно.

Гройсман поинтересовался, сколько это будет стоить. Малиновский назвал сумму. Весьма значительную. Кроме адвокатского гонорара, она включала средства на взятки следователям и, возможно, судье. Все организационные вопросы Малиновский берет на себя. Если клиент согласен, он готов приступить.

Еще через день, получив согласие мадам Каплун, Гройсман вернулся в Киев и передал Малиновскому аванс.

В районной инстанции адвокат убедил суд в том, что из Перцовки в Москву было отправлено не шесть вагонов с томатами, а всего один, и тот полупустой. Факт отправки других пяти вагонов подкупленное Малиновским следствие доказать не смогло. В итоге «хищение в особо крупном размере» было переквалифицировано в просто «хищение». За это полагался меньший срок – лет шесть. Дело отправили на доследование.

Следствие длилось еще два месяца. Второй суд должен был состояться в Виннице. Малиновский отправился туда. Выяснил, что дело попало к судье Карацупе. Адвокат навел о нем справки. Узнал, что Карацупа – заслуженный фронтовик, умеренный антисемит и отчаянный ловелас. В частности, уже несколько месяцев добивается расположения артистки местного музыкально-драматического театра Храповицкой.

Через три дня Малиновский и Карацупа ужинали в лучшем в Виннице ресторане. Выпивали, закусывали, говорили за жизнь, вспоминали боевое прошлое. Когда унесли тарелки из-под горячего, Карацупа, затуманив взор, откинулся на стуле и с наслаждением продул папиросу. Малиновский налил судье полный, до краев, фужер коньяка и, глядя в глаза, мягко произнес:

– Надо помочь одному человеку… – И полез во внутренний карман.

Судья жестом его остановил. Отложив папиросу, медленно в четыре глотка выпил коньяк. Покрыв кусок хлеба толстым ломтем розового сала, неторопливо закусил. И только потом закурил, выпустил облако синеватого дыма и вопросительно поднял брови.

– Хищение в Райгородском районе, – осторожно начал Малиновский. – Председатель колхоза двинул вагон левых помидоров в Москву. Фамилия – Каплун.

– А, – брезгливо скривился Карацупа, – видел… Посажу паскуду!

Малиновский молча достал из внутреннего кармана черный бархатный футляр. Положил его на стол и сказал:

– Вот, жене купил, а у нее зрение неважное… Может, вы кому подарите? – И двинул футляр в сторону Карацупы.

Судья нехотя, почти брезгливо его раскрыл. Увидел трофейные дамские золотые часики с четырьмя крохотными бриллиантами на циферблате.

Не отрывая взгляда от Карацупы, Малиновский продолжал:

– Каплун – офицер, фронтовик! На Втором Украинском воевал. Дважды Краснознаменный, ордена Кутузова, ордена…

– Оступился человек? – перебил его Карацупа. И, прикрыв глаза, невольно представил, как будут смотреться часики на изящном запястье артистки Храповицкой.

– Так точно! – невозмутимо ответил Малиновский. – Но готов, как говорится, встать на путь исправления…

Карацупа пристально посмотрел на Малиновского. После чего подозвал официанта и распорядился:

– Еще бутылочку! Теперь за мой счет…

И сунул футляр в портфель.

В суде Малиновский блистал. Настоял на приглашении земляков, однополчан и сослуживцев обвиняемого. Виртуозно их расспрашивал. Оглашал служебные и производственные характеристики. Демонстрировал архивные справки. Все это время Каплун, сокрушенно качая головой и беспомощно щурясь, демонстрировал искреннее раскаяние.

Когда наступил соответствующий момент, Малиновский обратился к суду:

– Товарищ судья! Товарищи народные заседатели! Что уж тут говорить, мой подзащитный действительно совершил преступление! И я не сомневаюсь, что вы определите ему справедливое – подчеркиваю, справедливое! – наказание. Но перед тем, как будет вынесен приговор, я хочу задать вам несколько вопросов.

Народные заседатели переглянулись. Карацупа кивнул.

– Ответьте, пожалуйста, – продолжал Малиновский, – не заслуживает ли снисхождения человек, который всю сознательную жизнь боролся за счастье трудового народа? Человек, который в свое время решительно порвал с затхлыми традициями своей религиозной семьи и безоговорочно поддержал революцию! Позволительно ли сурово наказать того, кто героически проливал кровь в Гражданскую? Самоотверженно трудился в годы коллективизации! Доблестно воевал в Великую Отечественную! Вывел в передовики отстающий колхоз…

– Товарищ адвокат! – не выдержал прокурор. – Вас послушать, так гражданина Каплуна не судить нужно, а к ордену представить!

Малиновский уважительно посмотрел на прокурора и ответил:

– Вы абсолютно правы, товарищ прокурор. Родина уже отметила моего подзащитного правительственными наградами – как боевыми, так и трудовыми. Не говоря уже о многочисленных почетных грамотах и благодарностях от республиканского, областного и районного руководства. Список прилагается, страница девятая… – после чего обратил смиренный взгляд в сторону судьи и спросил: – Товарищ судья, могу ли я задать несколько вопросов моему подзащитному?

Карацупа опять кивнул.

– Гражданин Каплун, – повернулся адвокат к Каплуну, – пожалуйста, объясните суду еще раз, почему помидоры были отправлены не на консервный завод, как обычно, а в Москву?

Каплун, демонстрируя полную готовность к сотрудничеству, подался вперед, энергично потер глаза, драматично вздохнул и сообщил:

– Жалко было качественный товар на томатную пасту пускать! Да и московских товарищей хотелось порадовать! Москва, как говорится, столица нашей великой Родины! Как учит нас товарищ Сталин…

– Понятно, спасибо! – остановил его Малиновский. – Второй вопрос. Вы знали, что цена на товар завышена в десять раз?

На лице Каплуна отразилась крайняя степень изумления. Мол, как вам такое в голову могло прийти?

– Конечно, нет! – засуетился он. – Это досадное недоразумение! Случайно один ноль в накладной приписали. У бухгалтера рука дрогнула, а я…

– Ясно, спасибо, – прервал его Малиновский. – Еще вопрос: почему вы все время щуритесь?

– Зрение плохое, – вздохнул Каплун и стал тереть глаза с уже совершенно невообразимым усердием.

– Тогда почему же вы без очков? – строгим учительским тоном спросил Малиновский.

– Некогда было заказать. Работа, как говорится…

– А если бы вы вовремя купили очки, то не проглядели бы досадной описки?

– Ни в коем случае! – с жаром ответил Каплун.

Малиновский повернулся в сторону судьи и заседателей и деловито сообщил:

– Справка от окулиста представлена суду, страница двенадцатая. – И добавил: – Вопросов к подзащитному больше не имею.

После чего отпил воды из стакана, поправил галстук и, придав всему своему виду строгость и значительность, заключил:

– Прошу суд принять во внимание героическое прошлое моего подзащитного, а также учесть состояние его здоровья. При вынесении приговора прошу проявить гуманность: не лишать гражданина Каплуна свободы и ограничиться условным наказанием! Большое спасибо, товарищи!

Через полчаса судья огласил приговор: три года условно. Каплуна отпустили в зале суда.

Глава 14. Косточки

Пока Исаак Каплун с риском для жизни обеспечивал материальное благополучие семьи, а потом боролся за свободу, в жизни Лейба и Ривы происходили не менее драматичные события.

Вскоре после денежной реформы скончались Ривины родители. Ушли быстро, друг за другом, будто сговорились. Вначале умерла мама, а всего через полтора месяца не стало и отца. Ничем особенно не болели, просто, как сказал перед смертью Ривин папа, устали жить. Уж больно много тревог пришлось на их век.

В дни траура в дом Ривиных родителей приходили люди. Мужчины молились. Женщины собирались в кухне. Тихо, вполголоса беседовали, вспоминали усопших. Соседка Фаня говорила:

– Достойную жизнь прожили…

– Да… – соглашалась библиотекарь Рита Марковна. – Как Лев Николаевич и Софья Андреевна.

– При этом тоже никогда не ругались! – не скрывая зависти, добавляла другая соседка – тетя Песя. Когда она скандалила со своим мужем, слышало полместечка.

Рае тоже хотелось участвовать во взрослых разговорах. Однажды сказала:

– Сколько их помню, все детям, все детям…

Дни траура, как известно, нужны близким покойных. Чтоб смириться с утратой, легче пережить горе. Но после завершения шивы Риве легче не стало. Она по-прежнему сильно горевала. Не могла ни спать, ни есть. Постоянно плакала. Бесконечно перебирала и складывала родительские вещи. Понимая, как Риве тяжело, Лейб и дети ее поддерживали. Ни на минуту не оставляли одну. Старались не огорчать, взяли на себя часть домашних дел. Ну и, конечно, находили какие-то слова поддержки и сочувствия.

– Земля им пухом! – часто произносил Лейб, участливо приобнимая жену. – Они были хорошие люди…

– Да… – соглашался Сема. И, поглядывая на подаренные дедом часы, добавлял: – Время лечит…

– Как говорится, все там будем… – с недетским глубокомыслием произносила Рая.

Риве от всех этих разговоров легче не становилось. Что бы ни говорили близкие, она никак не могла примириться с мыслью, что родителей больше нет. Ей чудились их голоса, они приходили к ней в ее беспокойных снах. Иногда ей казалось, что она видит их на улице, на базаре. Вон на той женщине такой же платок, какой был у мамы. А вот тот старик со спины похож на отца, у него такое же черное пальто с каракулевым воротником… На фоне стресса Рива стала испытывать физические страдания: потемнела лицом, сильно похудела, страдала приступами мигрени. Но никакая физическая боль не могла сравниться со страхом, что подобное состояние никогда не закончится и скорбь будет бесконечной. Каждый вечер она засыпала с мыслью, что время – никакой не лекарь и ей уже никогда не вернуться к прежней жизни. И каждое утро было похоже на предыдущее – едва она просыпалась, скорбь наваливалась на нее всей своей холодной свинцовой тяжестью и придавливала к мокрой от ночных слез подушке.

Но минуло пара месяцев, и, как всегда бывает в подобных ситуациях, произошел перелом. Однажды Рива проснулась среди ночи с новой и непривычной мыслью: она знает, как прекратить мучения – нужно сменить обстановку, уехать. Причем куда-нибудь, где ничего не будет напоминать о родителях. Эта мысль показалась ей настолько странной и даже пугающей, что Рива обругала себя за предательское малодушие, решила выбросить подобные глупости из головы и уснула.

Но спустя несколько дней мысль вернулась, а через короткое время уже стала навязчивой. Никакое это не предательство, говорила себе Рива. Ничего не мешает хранить память на расстоянии, вспоминать папу и маму, когда захочется. Произносить «Изкор»[44] в дни памяти, приезжать на кладбище. Мало ли способов отдать долг памяти! Но ходить по улицам, где прошло детство, проходить мимо родительского дома, делать скорбное лицо, сталкиваясь с сочувствующими взглядами соседей и родственников… Нет, она больше не может! И в то же время она задавала себе вопросы: «Что скажут дети? Лейб? Что подумают родственники и соседи?» И тут же находились ответы: родственникам она все объяснит. Соседи? Им до нее дела нет. Что же касается Лейба, то она думает, что он может где угодно работать. Дети? Детям только лучше будет. Не век же им в местечке жить… Со временем вопросов и ответов становилось все больше и больше. Постепенно они превращались в длинные изнурительные внутренние диалоги. В какой-то момент они стали настолько утомительными, что Рива решила: она больше не может держать всё в себе и готова поговорить с Лейбом.

Но не успела. Ибо вскоре произошла история, которая отвлекла от непростых размышлений не только Риву, но и вообще заставила не на шутку поволноваться всю семью. Случилось это примерно на третий или четвертый месяц траура. За несколько дней до того, как все произошло, Лейб сообщил Риве, что в ближайшую пятницу хочет пригласить домой несколько важных районных начальников. В Доме культуры будет партхозактив, а после они зайдут выпить по стаканчику. Кроме того что Лейбу хотелось в неформальной обстановке пообщаться с так называемыми партнерами, он предполагал немного отвлечь Риву от грустных мыслей.

– Ой! – покачала головой Рива. – Разве мне сейчас до гостей…

Лейб понимающе кивнул, но сказал, что это важно. Будут секретарь райкома, начальник сельхозуправления, прокурор, начальник милиции. Словом, все, с кем у него дела.

На Ривином лице появилось выражение брезгливости. Ей всегда были омерзительны все эти двуличные, чванливые, алчные люди. Более того, она даже никогда этого не скрывала. Вот, например, пару недель назад произошел случай. В базарный день, когда райкомовская машина на полной скорости въехала в лужу и облила всех грязью, Рива не удержалась и выругалась вдогонку: «Та шоб вы вси повыздыхалы!»[45] Униженно утираясь, испуганные люди тогда поглядывали на Риву и опасливо качали головами. И вот теперь она должна принимать этих мерзавцев у себя дома! Большую честь ей оказали! Спасибо! Рива уже приготовилась высказать все это Лейбу, но, увидев его виноватый взгляд, передумала. Решила, раз надо, значит, надо, что тут обсуждать…

В назначенный день, в пятницу, ближе к вечеру, Лейб пришел домой в компании районных начальников. Причем на час раньше, чем Рива ожидала. У нее еще стол не накрыт, даже картошку варить не ставила… Перебрав в уме все мыслимые и немыслимые ругательства, Рива нашла силы не взорваться от негодования. Более того, улыбнулась и сказала, что, пока она собирает на стол, гости могут посидеть в саду, под грушей, выпить по рюмочке. У нее как раз наливка готова, с прошлого года настоялась. Есть сливовая, есть вишневая…

– Нэ жинка в тэбэ, а золото![46] – произнес похожий на борова секретарь райкома.

– А то ж! – согласился Гройсман, улыбаясь.

– Так обе ж и попробуем! – распорядился прокурор и сглотнул слюну.

Через пару минут Рива принесла в сад две банки с наливкой и стаканы. Пожелала дорогим гостям приятного аппетита и ушла в дом. Пока готовила и накрывала на стол, слышала доносившиеся с улицы оживленные голоса и звон стаканов.

Когда пришло время позвать гостей в дом, Рива отметила, что в саду как-то странно тихо. И только она подумала, к чему бы это, как в дом с выражением ужаса на лице вбежал Гройсман. Не в силах произнести ни слова, он жестом позвал Риву за собой.

В саду им открылась страшная картина. Бледный, как бумага, бездыханный секретарь райкома лежал на траве. Прокурор с лицом цвета вареной свеклы дрожащими руками пытался расстегнуть пуговицу на тугом воротнике. Начальника сельхозуправления сотрясали рвотные спазмы. Беспомощный милиционер, привалившись к груше, издавал стоны и хрипы. У всех были выпученные глаза и синие круги вокруг рта. На столе стояла пустая банка из-под сливовой наливки. Под столом валялась вторая банка. Из нее высыпались на траву перебродившие темные вишни. Расталкивая друг друга, их оживленно склевывали суетливые беспокойные куры.

Рива охнула. В голове ее пронеслась мысль, столь же простая, сколь чудовищная. Все это выглядит так, будто они с Лейбом только что отравили половину районного начальства. Если случится страшное, их обвинят во вредительстве, диверсии, убийстве. Кстати, среди тех, кто тогда был на базаре, быстро найдутся свидетели. С готовностью подтвердят, что слышали ее угрозы. Господи! Что же делать?!

– Рива!.. – слабым голосом произнес Лейб и взглядом показал под стол.

Там одна за другой, как подкошенные, валились на траву куры. Задрав вверх желтые измазанные пометом трехпалые ноги, они двигали клювами и выкатывали глаза.

Тут Рива все поняла. «Наливка! Косточки!» – выстрелила в ее голове мысль. Она слышала, что такое бывает, если их много съесть или выпить. Рива посмотрела на Лейба. В ее взгляде был ужас.

– Я только полтора стаканчика выпил… – пробормотал Лейб. – А они как набросились! Раз – и банки нема, раз – и второй нема. Як скаженные![47] «А косточками, – говорят, – закусывать будем…» Что делать, Ривэле? Что нам делать?! Может, доктора позвать?

– Воду! – выкрикнула Рива в отчаянии. – Воду неси!

Пока Лейб бегал к колодцу и обратно, Рива пыталась реанимировать гостей. Дула на них, била по лицу, трясла за грудки. Расстегнула прокурору воротник. Пыталась поднять и усадить партсекретаря. Уложить на бок, чтоб не подавился рвотой, начальника сельхозуправления. Когда Лейб вернулся, Рива выхватила из его рук ведро и стала плескать водой на начальников. Но и это не помогало. Те лишь хрипели, стонали и, как подкошенные, валились с ног.

Тогда Рива ухватила ведро за ручку и за основание и стала прикидывать, на кого бы его опрокинуть. Выбор пал на секретаря. Захлебнувшись ледяной колодезной водой, тот неожиданно пришел в себя и захрипел. Рива потянулась ко второму ведру, но увидела, что Лейб удивленно смотрит куда-то мимо, под стол. Следуя за его взглядом, она посмотрела туда же. И увидела удивительное. Куры, еще минуту назад готовые отдать Богу свою птичью душу, поочередно вставали на ноги, энергично отряхивались и нетвердой походкой разбредались по саду.

– Оживают? – неуверенно выговорил Лейб. – Может, и эти…

– Хорошо бы… – пробормотала Рива. – Иначе наши дети сиротами останутся…

Лейб поднял второе ведро и приготовился вылить его на начальника сельхозуправления. Но тот неожиданно выставил вперед руку и жестом его остановил. Взгляд его в какое-то мгновение сделался осмысленным. Утерев с лица остатки рвоты, он огляделся и, будто прогоняя сон, стал трясти головой. В это время мокрый с ног до головы секретарь райкома икнул и, держась за скамейку, неуверенно встал. Прокурор с широко раскрытыми глазами хлопал себя по щекам и приговаривал: «Отставить!» Начальник милиции стоял на четвереньках, мотал головой и мычал.

Еще через десять минут гости окончательно пришли в себя. Мокрые, грязные, напуганные, они сидели за столом и в недоумении поглядывали друг на друга и на взволнованных хозяев.

Лейб обходил гостей, осторожно их трогал и спрашивал:

– Как вы, Микола Петрович? А вы, Валентин Иванович? Шо-то сердце прихватило, да? Погода сегодня… Душновато немножко, да?..

Окончательно сообразив, что угроза миновала и гостям больше ничего не грозит, Рива неожиданно подумала, что больше не испытывает к ним былой неприязни. Больше того, она даже готова их вынести еще какое-то время. Тем более что картошка уже должна была свариться…

Но до самогона в тот вечер дело не дошло. К еде тоже никто не притронулся. Окончательно придя в себя, гости разошлись. Никто из них так и не понял, что же случилось, почему вдруг на всех так странно подействовала простая наливка. Вроде крепкие хлопцы, могут, как говорится, принять на грудь… Но выяснять и разбираться они не стали. Во-первых, друг перед другом было немного стыдно, а во-вторых, могли возникнуть вопросы, что это их, начальников, связывает с простым заготовителем Гройсманом. Уж не темные ли делишки?

Выпроводив гостей, Рива и Лейб все прибрали. Вернувшиеся домой Сема и Рая получили роскошный ужин. В недоумении спрашивали родителей, что сегодня за праздник. Рива и Лейб ничего рассказывать не стали. Когда дети ушли спать, Рива велела Лейбу поднять из подвала оставшиеся банки с наливкой и вылить их в канаву. Что Лейб не без сожаления и сделал.

Когда все было окончательно закончено, Лейб сел напротив жены и сказал:

– Как я теперь с ними буду работать?

Рива подумала: «Самое время поговорить!» Но Лейб ее опередил:

– Слушай, Ривэле, я вот подумал, может, нам уехать?

Рива даже не удивилась. Лишь подняла на мужа взгляд и сказала:

– Может, ты и прав… Обсудим.

Глава 15. Блудный сын

С момента денежной реформы прошло почти два года. Не всякий, потеряв в один день девяносто процентов сбережений, сохранит присутствие духа (деньги, как мы помним, Гройсман хранил дома наличными). Но Лейб справился. Погоревав неделю, с удвоенной силой взялся за восстановление накоплений. Наряду с обычными сделками даже вынашивал план крупного гешефта – покупки партии силикатного кирпича с целью перепродажи какому-то знакомому бригадиру-шабашнику. Но случай с недоотравленными начальниками заставил его поубавить коммерческий задор. Тем более что никто не мог предсказать, как начальники себя поведут, не донесут ли. Поэтому на несколько месяцев Лейб затаился, был тише воды и ниже травы.

Когда наконец стало понятно, что неприятности миновали, Гройсман решил вернуться к прежним планам. Но реализовать их опять не удалось. Потому что деньги, предназначенные для покупки кирпича, ушли на выкуп за сына. Нет, Сему не похищали и выкупа не требовали. Более того, Сема даже не сразу узнал, что свобода, которую он по собственной глупости потерял, а потом неожиданно быстро обрел, стоила отцу значительных сбережений. Не говоря уже о паре морщин и дюжине седых волос…

Произошло же следующее.

С трудом кончив школу, Сема по причине плоскостопия был признан негодным для военной службы (за это Гройсман тоже заплатил, но сравнительно немного) и по настоянию отца отправился учиться в Ленинград. Гройсман нашел там блат, и Сема поступил в техникум советской торговли.

Провожая сына на вокзале, Гройсман сказал:

– Я в твои годы уже зарабатывал, лавку держал. Пора и тебе быть взрослым…

Наставления отца Сема понял буквально. Оказавшись в большом городе без родительского присмотра и не стесненный в средствах, он и стал вести себя по-взрослому. Предавался всем доступным порокам, включая вино, карты и связи с непритязательными женщинами. Последних, кстати, в послевоенные годы было немало.

Одна из таких дам оказалась дальновидной и коварной. Звали ее Евдокия. Она была старше Семы на четырнадцать лет. Воспитывала двоих детей от разных мужей. Работала продавщицей в овощном магазине. Последнее обстоятельство почему-то представлялось Семе важным – прослеживалась связь с семейной традицией. Евдокия интересничала с Семой сверх всякой меры, но до постели не допускала. Через полгода, томимый безудержной похотью, юноша был готов на все. Наутро, после того как крепость пала, он сделал Дусе предложение.

Расписали их через неделю. Опасаясь последствий, семью Сема не уведомил.

Родители могли бы еще долго пребывать в неведении, но сын выдал себя сам. В письмах домой стал жаловаться на нехватку денег и просил присылать ему побольше. Отец вначале не придавал этому значения: город большой, всё дорого, мальчик учится, он не должен голодать. Но постепенно просьбы поступали чаще, а денег Сема просил больше. Причины фигурировали разнообразные: не хватает на еду, на учебники, похолодало, и требуется еще одно одеяло… Еще он записался в кружок краснодеревщиков, нужно приобрести инструменты. Опять подорожали учебники… В какой-то момент Гройсман задался вопросом: что происходит? А когда сын написал, что «дал тут одному взаймы, а тот не возвращает», Лейб понял: что-то тут не так. Хотел съездить к сыну, но не отпускали дела. Тогда он написал ленинградскому знакомому, попросил его навестить Сему, узнать, все ли у того хорошо.

Знакомый навестил. Выяснил, что Семен уже два месяца в общежитии не живет. Соседи сообщили, что Семен женился и вроде бы переехал к жене. Кто жена, никто точно не знает, какая-то не то Дуся, не то Муся. Куда именно переехал, тоже неизвестно, но вроде бы куда-то под Колпино. Что же касается учебы, то техникум он, кажется, бросил. Или перевелся на заочное отделение.

Когда пришло письмо с отчетом, в семье поднялся переполох. Причем реакция была столь же бурной, сколь разнообразной.

– Женился… – томно произносила Рая. И тут же спрашивала: – Мам, можно я тоже куда-нибудь поеду учиться?

Слыша такое от дочери, Рива взрывалась, даже позволяла себе ругательства. И тут же, представляя, что именно сейчас, в настоящий момент, происходит с ее Семой, заливалась слезами. Когда ее пытались успокаивать, намекала, что, если сына не вернут, она с собой что-нибудь сделает.

Родственники сочувственно цокали языками. Соседи день и ночь обсуждали новость и деликатно интересовались деталями.

Гройсман трое суток раздраженно молчал. На четвертый день, утром, надел костюм и, никому ничего не объясняя, уехал.

Через три дня вернулся с сыном.

Увидев их на пороге, Рая разочарованно вздохнула. Рива опять разрыдалась, теперь уже от счастья.

Через полчаса, неизвестно как прознав о случившемся, в доме Гройсмана собрались люди. Соседи в недоумении переглядывались. Родственники опять цокали языками и одобрительно кивали. Когда в комнате уже негде было даже стоять, собравшиеся потребовали подробностей.

– Я, – начал Гройсман, – дал этой, как ее, Мусе…

– Дусе! – поправил Сема.

– Короче, я дал этой шиксе[48] денег, сказал ей: «Гэй гезинтэрэйт!» – и забрал Сему!

Женщины ахнули. Мужчины расхохотались. Сема с лицом цвета спелой редиски смотрел в пол и громко сопел. Неожиданно пробурчал:

– Она меня любит… Мне нужно к сессии готовиться!

– Все, уже отучился! – раздраженно заметил Гройсман и дал сыну подзатыльник.

Рива внесла компот. Следом появилась Рая с чашками и домашним печеньем. Сема оживился и потянулся за угощением.

– Руки прими! – осадил его отец. После чего раздраженно добавил: – И вообще, гэй а вэк![49]

Сема испуганно вжал голову в плечи и обиженно спросил:

– Уже и перекусить нельзя?

– Можно! – взорвался Гройсман. – Иди перекуси пару гвоздей в сарае! – Потом перевел дыхание, мрачно оглядел присутствующих и спросил: – Еще вопросы есть? Нет? Можете расходиться!

Так Рива вернула сына, сын обрел свободу, а Гройсман потерял оставшуюся часть сбережений.

История с Семиной женитьбой стала последней каплей в череде событий, которые подтолкнули Гройсманов к переезду. Лейб и Рива все обсудили и решили, что это пойдет на пользу всем. Но главным образом детям. Заключили, что в селе, даже если это родной и любимый Райгород, и он теперь называется райцентром, больше делать нечего.

Нужно переезжать в город. В какой? Хорошо бы, конечно, в Одессу или в Харьков. Может быть, даже в Киев! Но, во-первых, далековато, а во-вторых, у них сейчас не то материальное положение. Остается Винница. Тоже областной центр. Там есть родственники, знакомые, работу легче найти. Вот, например, Бреслер, заготовитель, тоже несколько месяцев назад переехал, быстро работу нашел, неплохо устроился. А самое главное, в Виннице есть где учиться. Да и женихов с невестами там хватает.

Конечно, Лейб и Рива будут скучать по Райгороду. Вся жизнь здесь прошла. Но они могут приезжать, наведываться так часто, как им захочется. Слава Богу, недалеко, всего полтора часа на автобусе.

Через неделю Гройсман первый раз в жизни взял на работе отпуск и уехал в Винницу. Сказал, на разведку. Вернувшись, сообщил жене, что все хорошо! Он нашел там для себя работу, для Раи школу, а для Семы техникум.

– А для меня? – осторожно спросила Рива.

– Тебе, душа моя, я купил дом! – ответил Гройсман.

Часть вторая

В тихом маленьком Райгороде время тянулось медленно. Зимой там пахло мокрым снегом, углем и печным дымом. Летом – скошенной травой, смородиновым листом и вишневым вареньем. И круглый год – чесноком, сеном и базаром.

Широкий, на две телеги, шлях пересекал пыльную площадь, где церковь, костел и синагога соседствовали с райкомом партии, отделением милиции и Домом культуры имени XVII партсъезда. От площади шлях уходил вниз, к старому деревянному мосту. Под ним, вся в ивах и камышах, меланхолично скучала тихая речка. На правом ее берегу, на холме, было старое еврейское кладбище. Там среди густой травы виднелись траченные временем каменные надгробия с выбитыми еще в старину именами покойников и эпитафиями – краткими, как стихи Торы, и мудрыми, как главы из трактата «Авот»[50].

По кривым улицам и узким переулкам, нехотя уступая дорогу редким пешеходам, пробегали пугливые трепетные куры. Пугая босоногих детей, наворовавших в чужих садах твердых, как камень, и кислых, как уксус, яблок, дорогу переходили злобные гуси. На площади перед баней широко разлилась никогда не высыхающая лужа. Летом, нежась и похрюкивая, в ней отдыхал хряк по имени Мавр.

Среди густых садов и тучных огородов стояли мазанные глиной и беленные известью дома с балконами-галереями, которые когда-то использовались как шалаши в дни праздника Суккот[51]. Люди в этих домах засыпали под шелест акаций, видели цветные сны и просыпались на рассвете с криками петухов.

Хорошо было в маленьком тихом Райгороде…

В Виннице тоже было хорошо. Шумно, грязно, оживленно.

Как в любом приличном городе, здесь даже имелись здания с колоннами: обком партии, музыкально-драматический театр и железнодорожный вокзал. Мощенные брусчаткой улицы после войны закатали в асфальт. Взорванный отступающими немцами мост через Южный Буг восстанавливать не стали и рядом построили новый – широкий, с удобными тротуарами, узорчатыми чугунными перилами и элегантными электрическими фонарями.

По выходным в городском саду играл духовой оркестр. Нарядные граждане в двубортных костюмах и галстуках, а также гражданки в креп-жоржетовых платьях «с плечиками» танцевали вальс под «Амурские волны» и фокстрот «Рио-Рита». Другие горожане гуляли под липами, пили пиво и ситро, катались на карусели и стреляли в тире. Дети толпились у киоска «Мороженое», выбирая между сливочным в вафельном стаканчике, фирменным пломбиром или эскимо на палочке.

В центральном лектории, расположенном в бывшем доминиканском соборе XVII века, читали популярные лекции «О международном положении» и «Правда о сектантах». Через три дома, в кинотеатре им. Коцюбинского, бывшем «Иллюзионе», вечерами показывали трофейные кинокартины с Дугласом Фербенксом, а перед сеансами играл джаз. Под его аккомпанемент местная знаменитость мадам Чернолуцкая исполняла популярные песни типа «Виден сокол по полету». На центральной площади – им. Ленина, бывшей Соборной – стояли такси. Состоятельные граждане нанимали таксомотор, чтоб проехать четыре квартала до гарнизонного Дома офицеров, где регулярно выступали столичные знаменитости, включая скрипача Бусю Гольдштейна и оркестр Утесова под управлением самого маэстро.

Фабрики и заводы работали в две смены. Кадры для них готовили в нескольких училищах, техникумах и даже в двух институтах. Библиотек в городе было больше, чем кафе и ресторанов. В музыкально-драматическом театре им. Садовского играли представления всех жанров: от водевиля «Свадьба в Малиновке» до греческих трагедий на украинском языке. От железнодорожного вокзала до областной психбольницы, расположенной в бывшей усадьбе графа Потоцкого, ходил трамвай. Одна из остановок в центре города называлась «Гостиница “Украина”, бывший “Савой”». Шестиэтажный роскошный «Савой» открыли в 1913 году. После войны от его блеска осталась только богато декорированная парикмахерская и электрический лифт. Швейцар с экзотическим именем Василий Карлович Монако с гордостью говорил посетителям: «Лифт не ремонтировали с открытия, а работает как часы!» – «Не как часы, а как лифт!» – всякий раз поправлял его мужской мастер Купершмидт, правя на кожаном ремне свой неизменный «Золлинген». И раскатисто хохотал собственной шутке.

В городских кафе и ресторанах можно было не только выпить и поесть, но и потанцевать. На каждом углу работали промтоварные и продовольственные магазины. И, разумеется, в городе был базар. Даже два: огромный «Колхозный рынок» и «Урожай».

Именно здесь, между кинотеатром, городским садом и центральным базаром, на улице Пушкина, круто поднимающейся от Южного Буга к центру города, Гройсман и купил дом. Точнее, четверть дома.

В прежние времена весь дом принадлежал одному хозяину – попу православного прихода отцу Милентию. После революции батюшку расстреляли, его многочисленную семью сослали в Сибирь, а дом разделили на четыре квартиры. В одну из них – с тремя комнатами, крохотной, без окна, выгороженной кухней и туалетом за фанерной перегородкой – и вселились Гройсманы.

Глава 1. Соседи

На второй день они познакомились с соседями. Первыми пришли Бронзовицеры из первой квартиры: высокий, худой и, несмотря на молодость, абсолютно седой Борис и его жена, маленькая полненькая брюнетка по имени Роза. С первого взгляда было понятно, что эти люди счастливы.

Борис прошел все войну. Чудом избежав ранений, даже легких, вернулся в родной Мелитополь. Думал, обрадует семью. Но узнал, что родители и сестры погибли в гетто.

Вместо радости пришлось делить горе. Он разделил его с бутылкой. Пил так, что не смог найти работу. Перебивался случайными заработками. Однажды, оказавшись с какой-то оказией в Виннице, попал в вытрезвитель. Там познакомился с медсестрой Розой. Она его пожалела. Они полюбили друг друга. Роза сказала: «Бросишь пить, поженимся». Он бросил. Розины родители купили им маленькую квартирку. Полгода назад у них родился сын Аркаша.

Гости принесли угощение – ведро яблок.

– Бронзовицер, историк, – улыбаясь, представился Борис. – А это моя жена Роза, медработник. А Аркаша не пришел. Не умеет еще…

– Мы животиком мучаемся, – доверительно сообщила Роза, – покушаем, а покакать не можем. А если не покакаем, то покушать не можем…

– Розочка… – укоризненно сказал Борис.

– А что я такого сказала? – удивилась Роза. – У людей тоже есть дети. Правильно?

– Есть! – согласился Гройсман. – Кушают, не сглазить бы, хорошо.

– Так вы медик? – уважительно спросила Рива.

– Медсестра, – уточнила Роза, – а Боря… Он вообще-то не историк, а портной. Недавно выучился. Но в свободное время книжку пишет. Историческую…

– Называется «Знаменитые евреи Украины», – пояснил Бронзовицер. – А вы, значит, в Винницу переехали… С откуда?

– С Райгорода! – хором ответили Лейб и Рива.

– А! Знаю! – обрадовался Борис. – Это под Полтавой. Еще Пушкин писал…

– Не Пушкин, а Гоголь, – поправила мужа Роза, – и не Райгород, а Миргород! Писатель ты мой…

Рива пригласила гостей к столу. Пили чай. Бронзовицеры рассказывали про винницкую жизнь, расспрашивали про Райгород. Интересовались, почему Гройсманы переехали.

– Ради детей, – не вдаваясь в подробности, – ответила Рива. – Есть где учиться и вообще…

– Ну и правильно сделали! – быстро согласилась Роза. – Тут еще снабжение неплохое, базар богатый…

– И клиенты, не сглазить бы, есть, – добавил Борис. – У меня пол-улицы шьется.

Помолчали.

Борис неожиданно спросил:

– Никифор Карлович не заходил еще? Из второй квартиры. А Иван из третьей?

Лейб с Ривой переглянулись и покачали головами.

– Ну-ну… – многозначительно сказала Роза.

Потом Бронзовицеры опять расспрашивали про Райгород. Борис поинтересовался, много ли там евреев. Услышав, что почти все, уточнил, есть ли среди них знаменитые.

– Может, и вы знаменитый? – оживился он, обращаясь к Гройсману. – Я бы и про вас написал.

Лейб испуганно замахал руками.

– Ну, как хотите. Но если вам костюм пошить или пальто, вы не стесняйтесь! Сделаем высший класс!

– Это он так клиентов заманивает, – склонившись к Риве, доверительно прошептала Роза. – Обещает про них в книжке написать, а потом предлагает костюм сшить.

– А если укол нужно будет поставить или банки, вы к Розочке обращайтесь! – улыбаясь, продолжил Борис.

Послышался детский плач. Бронзовицеры засобирались. Уходя, взяли обещание, что новые соседи вскорости нанесут им ответный визит.

Едва за ними закрылась дверь, пришли Стрельцовы из второй квартиры. Люди в возрасте, серьезные, благообразные. Оба в очках. До войны они жили в Москве. Никифор Карлович был директором школы-интерната, Луиза Дмитриевна там же преподавала русский язык и литературу. Воспитывали позднего ребенка, сына. Когда началась война, их восемнадцатилетний мальчик добровольцем ушел на фронт. Они же со своим интернатом отправились в эвакуацию в Ташкент. Там же в 1944 году получили похоронку. В ней сообщалось, что их сын Степан «в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив героизм и мужество, погиб смертью храбрых 19 марта 1944 г. Похоронен в г. Виннице, Украинской ССР». Стрельцовы едва не лишились рассудка. После окончания войны решили в Москву не возвращаться, слишком тяжело было. Оформив пенсию, переехали в Винницу. Решили, что будут ухаживать за братской могилой, где похоронили их сына.

Проходить внутрь Стрельцовы отказались. Поправив очки, Никифор Карлович опасливо заглянул в квартиру и спросил:

– У вас нет собаки?

– Или кота? – добавила Луиза Дмитриевна, кутаясь в шаль.

– Нет, а шо? – ответила Рива и растерянно посмотрела на мужа.

– Никифор Карлович собак не выносит, а у меня на котов идиосинкразия…

– Шо у вас? – не понял Гройсман.

Луиза Дмитриевна посмотрела на мужа. Взгляд ее говорил: «Я больше не выдержу это местное невежество…» Рива предложила гостям чаю. Те отказались. Продолжали стоять на пороге. Никифор Карлович, болезненно морщась, спросил:

– А дети маленькие у вас есть?

– Маленьких – нет, – ответила Рива. – А шо такое?

– Почему вы все время говорите «шо»? – не сдержалась Луиза Дмитриевна. – Нужно говорить «что».

– Так мы и говорим, – не понял Гройсман. – А шо вы за детей спрашиваете?

Стрельцовы обменялись взглядами. Никифор Карлович вздохнул и пояснил:

– Вся жизнь среди детей… Хоть на пенсии отдохнуть-то можно? Дети носятся, шумят… Вон, у Бронзовицеров ребенок по ночам плачет. Никогда покоя нет!

– Мы спать не можем, – добавила Луиза Дмитриевна, – а утром, знаете, на могилу, как на работу…

Гройсманы растерялись. Рива не поняла, при чем здесь дети. Лейб хотел уточнить, о какой могиле идет речь. Уже раскрыл рот, чтоб спросить, но раздался стук и одновременно приоткрылась входная дверь.

На пороге стоял худой жилистый человек с красным обветренным лицом. На нем были калоши на босу ногу и галифе с заплатой на колене. Из-под надорванной майки выглядывала татуировка с портретом Сталина. Человек приветливо улыбнулся и спросил:

– Нови еврэи тут живуть?

– Здравствуйте, Иван, – подчеркнуто вежливо поздоровалась Луиза Дмитриевна. И, обращаясь к Гройсманам, сказала: – Это Иван. Познакомьтесь. А мы с Никифором пойдем, пожалуй.

И, аккуратно протиснувшись между стеной и Иваном, Стрельцовы вышли.

Ивана знала вся округа. Вернувшись с фронта, он обнаружил, что жена его бросила. Горевал недолго. Утешился водкой и рыбалкой. Выпивал ежедневно. И так же ежедневно рыбачил. Рыбу ловил всегда в одном и том же месте – на реке, под новым мостом. Зимой в проруби, летом – с лодки. Со временем его сутулая фигура превратилась в элемент городского пейзажа. Если водители трамваев, проезжая мост, не видели Ивана, они думали, что перепутали маршрут.

Иван мелочь выбрасывал, брал только крупную добычу – карпа или щуку. Улов на рынок не носил. Считал, что продавать рыбу – плохая примета, клева не будет. Поэтому рыбу он обменивал, чаще всего – на водку. Причем предпочитал «казенку», самогон не брал. Расчет у него был простой: одна рыба – одна бутылка. После обеда Иван всегда был пьян, весел и разговорчив.

Явившись к Гройсманам, широко улыбнулся и сказал:

– Звиняйте, хозяйка, шо по батькови нэ знаю…[52] Рыбку не хочите? Коропчика утречком взяв. За бутылку казенки отдам.

– Рива Марковна, – представилась Рива и сказала: – Ну покажи…

Так за один день Гройсманы познакомились со всеми, с кем им предстояло жить под одной крышей долгие годы.

Уладив за несколько дней хозяйственные дела, они прописались, обустроились и зажили новой городской жизнью. Гройсман стал работать в Облпотребсоюзе, в той же должности, что в Райгороде, – заготовителем. Рива вела домашнее хозяйство. Рая пошла в восьмой класс. Сема…

Глава 2. Сема самостоятельный

Быстро оценив открывающиеся в городе перспективы, Сема заявил, что устал, хочет отдохнуть…

– От чего? – не поняла мама.

– А учеба? – удивился отец.

– Не горит… – неопределенно ответил Сема. – На будущий год.

И стал активно отдыхать: ходил в парк на танцы, выпивал, играл в карты. Свел дружбу с местными хулиганами и при случае с удовольствием дрался. Отчаянно ухаживал за девушками, преимущественно нееврейками. «Своих, – объяснял он товарищам, – надо беречь! Мы на них жениться будем!»

С прогулок Сема возвращался поздно. Чаще всего навеселе. Шумно, роняя предметы в прихожей, скидывал ботинки. Затем отправлялся в кухню, где мама заботливо оставляла ему еду. Гремя посудой, ужинал. Потом отправлялся спать. Одежду он по дороге складывал на стулья или вовсе скидывал на пол. До обеда Сему не беспокоили.

По утрам, чтоб не потревожить его чуткий сон, Рива тихо собирала разбросанную одежду. Держась за сердце, вздыхала и сокрушенно качала головой. Отстирывая вымазанные губной помадой рубашки, роняла слезы в таз.

Однажды утром она вошла в Семину комнату и обнаружила в его постели девицу. Барышня крепко спала, Семы в комнате не было. Потрясенная Рива тихо прикрыла дверь и, в чем была, побежала к мужу на работу.

Гройсман отреагировал неожиданно спокойно. Спросил:

– Золото на месте? Вернись, проверь. А с Семой я поговорю, обещаю…

В тот же день Гройсман попросил сына после ужина из дома не уходить. Дочь отправил в кино, жену – проведать троюродного дядю. Семе сказал:

– Мы тут поговорим. По-мужски… Да, сынок? – И посмотрел на сына так, что у того взмокли подмышки.

Вернувшись, Рива не застала дома ни мужа, ни сына. Более того, не обнаружила в комнате обеденного стола. Встревоженная, побежала к соседям. У Стрельцовых было темно. Из открытого окна Ивановой квартиры доносился мощный храп. Рива постучала к Бронзовицерам.

– Ой, Рива Марковна! – обрадовалась Роза, открыв дверь. Она держала на руках маленького Аркашу. Поставив его на пол, сказала: – А мы уже ходим…

Рива рассеянно улыбнулась и спросила:

– Я пришла, а дома никого нет… Вы ничего не слышали?

– Ой, Рива Марковна, слышала… Лев Александрович так кричал! Я и не знала, что он такие слова знает…

– А Сема что? – заволновалась Рива.

– Сема? Ну он отвечал что-то…

– А потом? – облизнув сухие губы, спросила Рива.

– А потом какое-то время тихо было. И вдруг…

Рива схватилась за сердце.

– Я смотрю, они ваш стол несут. Надо же, думаю, куда понесли? А потом смотрю, туда, к сараям. Поставили и куда-то ушли вдвоем. Я думаю, он и сейчас там стоит…

Рива тяжело вздохнула, попрощалась и направилась к сараю. Привалившись к его стене, с проломленной столешницей и без одной ноги, стоял их старый дубовый обеденный стол.

Через пару дней Гройсман положил в карман толстый конверт с деньгами, взял с собой сына и отправился в строительный техникум, прямо к директору.

Сидя в коридоре, Сема слышал доносящиеся из кабинета обрывки разговора:

– Василь Трофимович, – горячился отец, – только вы можете! Способный мальчик… Пусть зайдет? Не надо?.. Путевка в жизнь, вы ж понимаете… Вот, я тут, так сказать…

– Понимаю, Лев Александрович… Вот сюда, в ящик положите, Лев Александрович…

Так Сема стал студентом строительного техникума.

С началом учебы его будто подменили. Он купил учебники, две толстые тетради, готовальню и даже логарифмическую линейку. Рано утром вставал по будильнику, быстро завтракал и убегал на занятия. Целый день проводил в техникуме. Вечерами занимался дома. Спать ложился не позже одиннадцати. Рая была разочарована. На ее глазах брат стремительно превращался из романтического разбойника в зануду-отличника. Зато родители были счастливы. Им казалось, что жизнь сына наконец приобретает более или менее ясные очертания.

Но вскоре произошло неизбежное. Семин интерес к учебе ослабевал и постепенно вовсе сошел на нет. Он стал пропускать лекции, не посещал семинары. На вопросы преподавателей, почему вчера пропустил занятия, делал усталое лицо и рассеянно отвечал: «А?..» Если переспрашивали, он дерзил, требовал прекратить задавать глупые вопросы. А однажды предложил двум педагогам помыть уши. Возмущенные несусветной дерзостью, те написали жалобу, причем одновременно в комитет комсомола, партком и дирекцию. В конце документа фигурировал ультиматум типа «или мы – или он». Речь зашла об отчислении.

Узнав об этом, Гройсман наорал на сына и опять пошел к директору. Разумеется, с конвертом. Директор вызвал жалобщиков и сделал им выговор. Пенял на слабую педагогическую подготовку. Аргументировал тем, что преподаватель-коммунист должен быть не только сильным «предметником», но и, как учит партия, чутким воспитателем. И если кто-то с мнением партии не согласен, то может уволиться прямо сейчас. Под натиском таких аргументов преподаватели жалобу отозвали. В итоге Сема кое-как сдал экзамены за первый курс. Оставалось пройти летнюю производственную практику.

Практика предполагала работу на строительстве коровников в колхозах области. Сема ехать отказался. Сказал, что он не для того переехал в город, чтоб в селе навоз месить. При этом предложил компромисс: если уж без этой чертовой практики никак нельзя, он готов пройти ее в городе. После краткого визита Гройсмана в дирекцию в учебной части опять утерлись и выписали Семе направление в бригаду каменщиков на строительство нового городского почтамта.

На второй день практики Семе показалось, что работы на стройке организованы неправильно. Минуя бригадира, он указал на ошибки непосредственно прорабу. Тот удивился и послал юного практиканта на три буквы. Сема вспылил и запустил в прораба теодолитом. К счастью, не попал. (Потом, кстати, они подружились, выпивали вместе.) На другой день, поспорив с кем-то на бутылку коньяка, он прямо со стройплощадки угнал автокран. Отправился на нем в магазин за портвейном. Практика для Семы закончилась до срока: напившись с рабочими, он попал в вытрезвитель. Там подрался с милицейским старшиной и сел на пятнадцать суток.

Его опять хотели отчислить. И опять вмешался отец. Директор убедил коллектив взять Семена Гройсмана на поруки. При этом отцу было сказано:

– В последний раз, Лев Александрович! При всем, как говорится, уважении…

После всех этих событий Гройсман провел ряд воспитательных мероприятий. Такой силы, что Рива боялась, как бы сын не остался инвалидом. Вероятно, мероприятия возымели действие, так как в следующие два года Сема более или менее утихомирился и даже, говорили, неплохо учился.

Второй и третий курсы прошли не то чтобы спокойно, но без особых потрясений. За это время Гройсман и директор техникума виделись так часто, что почти подружились.

Приближалась защита диплома.

За неделю до защиты выяснилось, что Семен еще не приступал к его написанию. Гройсман уже знал, что делать. Директор долго вздыхал, но решение нашел: диплом помогут написать преподаватели (кстати, те двое, которые пару лет назад писали жалобу). Что же касается защиты, то на заседание комиссии директор придет сам. Провожая Гройсмана до двери кабинета, он сказал:

– Когда все кончится, портрет вашего сына я повешу среди фотографий наших знаменитых выпускников…

Гройсман, горько усмехнувшись, отмахнулся.

В июне, когда Сема получил диплом, семья выдохнула. (Директор техникума, говорили, крепко напился.)

Но как бы там ни было, все отметили, что учеба пошла Семе на пользу. Не то чтобы он кардинально переменился, но его пороки приобрели более зрелый характер. Если раньше он пил дешевый портвейн на парковых скамейках, играл в буру за сараями и лично лез в любую драку, то к окончанию техникума предпочитал марочный коньяк в буфете гостиницы «Украина», стал завсегдатаем главной городской бильярдной, а драться и вовсе перестал. По его поручению это теперь делали первокурсники.

Произошла также метаморфоза в его отношениях с девушками. В прежние времена Сема был частым гостем в женском общежитии масложиркомбината. Ему нравились веселые и неприхотливые заводские девчата. К окончанию техникума он там появляться перестал. Общался с девушками более притязательными. При этом предпочитал барышень постарше, к тому же волевых и с твердым характером. Старшую медсестру из кожвендиспансера сменила мускулистая физкультурница из общества «Динамо». После нее была разбитная завсектором из райкома комсомола, и наконец – суровая инспектор детской комнаты милиции по имени Степанида. (Чуть ли не единственная тогда в Виннице женщина-милиционер.)

Именно с ней Сема и явился на торжественное вручение диплома и выпускной банкет. Увидев рядом с сыном даму в форме и с погонами, Рива чуть не лишилась чувств. Испугалась, что ее мальчика пришли арестовывать.

Нужно сказать, что Риве вообще вся эта свистопляска с барышнями не нравилась.

– Лейб! – говорила она. – Это плохо кончится! Вспомнишь мои слова!

– Не волнуйся, – успокаивал ее Гройсман, – он уже взрослый, и я его предупредил!

– О чем предупредил?! Что если взрослый, то можно иметь столько невест?!

– Ривэле, это не невесты, это так…

– Что значит «так»?! Где это видано, чтоб ухаживать и не жениться?! Они, конечно, шиксы и все такое, но они же девушки, они надеются…

– Я тебя прошу! Они не надеются, они развлекаются.

– Как ты сказал? Развлекаются?! – и после паузы: – Теперь мне все понятно…

– Что тебе понятно?

– Раз ты его защищаешь, значит, ты сам такой!

– Рива, как тебе не стыдно! Ты меня знаешь…

Подобные разговоры стали происходить так часто, что привели к закономерному итогу: Лейб с Ривой договорились больше не ссориться, а Семе объявили, что так дальше продолжаться не может. Поэтому мама найдет ему невесту, а папа – работу. И все! И конец! И пора взяться за ум! И сколько можно издеваться над родителями!

В ответ Сема молча пожал плечами. Его молчание мама ошибочно приняла за согласие.

Как-то раз, в воскресенье, когда вся семья собралась за завтраком, Рива как бы между делом сообщила:

– Сегодня вечером Вайнеры зайдут… – И, словно актриса, подающая пас партнеру, выразительно посмотрела на дочь.

– Это те, у которых дочка в Одессе учится? – с готовностью подхватила Рая.

– Да! Она как раз сейчас на каникулах…

Сема продолжал жевать с видом человека, которого все это не касается.

– Сема, ты слышишь? – повысила голос Рива. – Они с дочкой зайдут. Почему бы…

Сема с раздражением отложил бутерброд и сказал:

– Сегодня Вайнеры, в прошлый раз были Бройтманы, до этого Циписы со своей косой Бэлочкой! Вам самим не надоели эти еврейские штучки?! Я же сказал, что женюсь не по национальности, а по любви!

– Ты уже один раз так женился! – не скрывая раздражения, заметила Рива.

– Ошибки молодости не считаются, – примирительно ответил Сема. – С кем не бывает…

– Ни с кем не бывает! – вспылила Рива. – Если у них есть голова на плечах! А если вместо головы думать сам знаешь чем, то и получается сам знаешь что! Так ведь, Лейб?

Гройсман, поперхнувшись чаем, неопределенно кивнул.

– И вообще! – заявила Рива сыну. – Я с тобой больше говорить не хочу! Пусть с тобой папа разговаривает! Доця, помоги маме убрать со стола!

Через минуту Гройсман с сыном остались вдвоем.

Гройсман катал хлебные шарики. Сема смотрел на него с вызовом. Взгляд его говорил: «Ну давай, заводи свою шарманку! Только имей в виду, я заранее знаю все, что ты скажешь. Про то, что у жены-гойки будут непонятные гойские родственники. Что в доме будет бардак, что она не умеет готовить фаршированную рыбу и варить правильный бульон. Что будет плохая мать. Что будет плохая жена, так как будет гулять. Но даже если не будет, то все равно рано или поздно проявит свою гойскую сущность и назовет мужа “жидовской мордой”». Все это Сема уже не раз слышал от родителей и многочисленных родственников. И, что делать, приготовился выслушать еще раз.

Гройсман, что с ним случалось нечасто, испытывал нечто похожее на растерянность. Не то чтобы ему нечего было сказать, просто ситуация требовала каких-то новых и желательно весомых аргументов. Он же всегда считал – и сейчас считает! – что никаких аргументов здесь вообще не нужно. Потому что во все времена евреи женились на своих. А если кто-то нарушал традицию, так это было такое горе, что врагу не пожелаешь! Не говоря уже о том, что иногда семья от такого отступника отказывалась и даже, бывало, надрывали воротники и справляли траур, как по умершему. Жениться на своих – это традиция, закон. А закон есть закон! И что тут обсуждать?! Но Сема ждет каких-то слов, и, видимо, их надо сказать, а иначе… А что иначе? Честно говоря, Гройсман и сам не знал, как следует поступить, если сын, не дай Бог, нарушит традицию.

Глядя в сторону и стараясь не встретиться с сыном взглядом, Лейб осторожно спросил:

– Ты хочешь жениться на гойке? У тебя кто-то есть?

– В данный момент нет, но, если полюблю, не исключаю! – с вызовом ответил Сема.

Из кухни послышалось затейливое еврейское ругательство. Видимо, Рива подслушивала.

– Напрасно мама так волнуется, – пожал плечами Сема. – Что я такого сказал? Вы с мамой женились по любви, и твои родители любили друг друга, ты сам рассказывал. Почему я не имею права?!

– Имеешь, – согласился Гройсман, – но любить надо своих. Любить, жениться, детей заводить. Собаки же не рожают от котов, коровы от коней, курицы от кроликов…

– Ну ты сравнил, папа! Люди ведь – не животные! Чем еврейки отличаются от неевреек? Кроме того, что еврейки страшные, крикливые…

– Знаешь что!.. – заволновался Гройсман.

– А некоторые еще с усами и с бакенбардами! – закончил Сема.

– У меня усов нет! – выкрикнула из кухни Рая.

– Закрой дверь! – прокричал Гройсман. – Не мешай! Это мужской разговор!

Рая нехотя прикрыла дверь. Гройсман встал, прошелся по комнате. Потом сел рядом с Семой и доверительно сказал:

– Знаешь, сынок, а они даже наших праздников не признают!

– Так и мы их забыли! – мгновенно парировал Сема. – Тоже через один празднуем…

– Это ты прав, – согласился Лейб. – Это нужно исправлять. Завтра же пойду в синагогу! Там на Некрасова, около базара, говорят, открыли…

– Я тебе пойду! – послышался из кухни Ривин голос. – Тоже мне, цадик нашелся! Я тебе передачи в тюрьму носить не буду!

Лейб не стал отвечать. Просто встал и плотно запер дверь.

– Ты еще про детей не сказал, – напомнил Сема. – Расскажи, что в смешанном браке еврей лишается своих детей. Хотя можешь не говорить. Потому что я с этим не согласен. Во-первых, у меня такое невозможно – как я скажу, так и будет! А во-вторых, в наше время дети могут сами выбирать себе национальность.

– Глупости! – возразил Гройсман. – Люди национальность не выбирают, а получают ее от родителей! А мы вообще свою национальность получили от Бога! Он нас избрал! И если твои дети становятся гоями, то ты обкрадываешь не себя, ты обкрадываешь Бога!

– Бога нет! – отмахнулся Сема.

– А ну замолчи! – занервничал Гройсман. – Умник…

Последние слова Сема оставил без комментариев. Через мгновение, глумливо усмехаясь, сказал:

– Если аргументов больше нет, я пойду…

– А ну сядь! – повысил голос Гройсман. Затем встал, опять сделал круг по комнате, вернулся за стол и сказал: – Я тебе расскажу одну историю. У одного моего знакомого был знакомый…

– Папа…

– Молчи! Молчи и слушай! Так вот, звали его Йося. И этот Йося повстречал Оксану. Красивая такая, с косой, в Писаревке ее нашел. Любовь у них была – мама дорогая! – все местечко обсуждало. А потом они поженились. И родились у них дети…

– И что же в этом плохого?

– А то плохого, что тысячу лет в Йосином роду были одни евреи, а после Йоси и дальше больше не будет евреев. Все! Кончились!

Сема не ответил, задумался. Воспользовавшись паузой, Гройсман продолжил:

– Я уже не говорю за то, что он взял и посмеялся над своими родителями, бабушками, дедушками и вообще предками. Через что только они не прошли, а еврейство свое сохранили. И…

– И что? – пряча смятение за иронию, перебил отца Сема.

– А то, что больше не будет Йосиного семени! – воскликнул Гройсман. – Исчезло! Навсегда! Ты тоже так хочешь? Я – нет!

– Знаешь, папа, это все слова…

Сема хотел продолжить, но тут с треском раскрылась дверь. В комнату с красным, перекошенным от злобы лицом вошла Рива и закричала:

– О чем с ним говорить?! Он хуже Гитлера! Гитлер хотел уничтожить еврейский народ, и наш сын тоже хочет!

Сема хотел ответить что-то умное, но не успел. Рива стала хватать ртом воздух и, держась за сердце, воскликнула:

– Готеню! Где мои капли? Кто-нибудь, дайте воды!

Все бросились к Риве. Уложили на диван.

Рая капала корвалол, Гройсман подносил воду, Сема обмахивал маму полотенцем и порывался вызвать неотложку.

– Не надо… – тихо произнесла Рива, отдышавшись. – Ничего мне от вас не надо… И вообще, оставьте меня в покое.

– Извини, мама, – бормотал напуганный Сема. – Я не хотел тебя огорчать.

– А ты меня и не огорчил, – едва слышно выговорила Рива. – Ты меня – убил… Значит, так, имей в виду: женишься на гойке, в тот же день отнесешь меня на кладбище.

После того разговора пару недель было тихо. В семье установилось то тревожное состояние, которое называют «ни мира, ни войны». Напуганный маминым приступом, Сема на темы семейного строительства не рассуждал. Опасаясь спровоцировать сына и огорчить жену, Гройсман тоже помалкивал. Рая смотрела на брата поджав губы и с демонстративной заботливостью ухаживала за мамой. Рива разговоров «за жизнь» не заводила и брачных знакомств не навязывала. Тем более что у нее действительно болело сердце, и врач прописал лекарства и постельный режим.

Чтоб приободрить Риву, Лейб пошел к давнему знакомому, управляющему трестом «Горспецстрой» (именно там Сема проходил практику), и попросил, чтоб Сему взяли на работу. Управляющий без лишних разговоров сделал несколько распоряжений и велел с понедельника выходить на работу.

Обрадованный, что все так хорошо устроилось, Лейб поспешил домой, чтоб порадовать Риву и проинформировать Сему.

Но, услышав новость, Сема энтузиазма не проявил. Более того, сообщил, что ни в какой «спец», «шмец» и прочий «строй» он устраиваться не намерен и вообще…

– Оля-ля!.. – озадаченно сказала Рая и подняла брови. Она слышала это слово в кино и в последнее время охотно вставляла его в любые разговоры.

Родители тревожно переглянулись.

– Да-да! – произнес Сема. – Не намерен! Потому что у меня другие планы.

– Это какие же? – тихо спросила Рива.

В ее голосе была такая тревога, что Сема на мгновение пожалел, что начал этот разговор. Но потом подумал, что рано или поздно все равно пришлось бы все рассказать. И рассказал. Он всех любит, дорожит маминой заботой и папиной поддержкой, ценит семью и домашний уют, но – все! Хватит! Он больше тут не останется. Потому что он уже взрослый и самостоятельный. Он нашел себе работу сам, и работа эта – не в Виннице!

– А где? – нахмурившись, спросил Гройсман.

– Далеко, – ответил Сема, – в Сибири. Я туда на комсомольскую стройку записался. Уезжаю на следующей неделе.

Услышав это, Рива вскочила с кровати так быстро, будто у нее не было никакого приступа.

– Сибирь?! – заголосила она. – Моим врагам! Ты с ума сошел?! Где мы и где Сибирь?! Там же эти, м-м…

– Медведи? – услужливо подсказала Рая.

– Морозы! – воскликнула Рива. Затем бросила раздраженный взгляд на дочь и повернулась к мужу. – Лейб, что ты молчишь?

Гройсман раздувал ноздри, играл желваками. Пока он подбирал слова, Рива опять повернулась к сыну и измерила его взглядом. Затем тоном, которого в семье боялись все, даже Лейб, сказала как отрезала:

– Я не разрешаю!

Рая испуганным голосом произнесла: «Ой…» Потом посмотрела на брата и без особой надежды спросила:

– Может, не поедешь?

Сема стоял с каменным лицом, смотрел в окно и демонстративно молчал. Он дал себе слово не вступать с домашними ни в какие разговоры. И из последних сил не вступал. В комнате висела напряженная тишина. Такая тяжелая и густая, что Семе казалось, будто ее можно резать ножом.

И тут произошло неожиданное. Гройсман, который до этого так и не произнес ни слова, решительно встал, окинул всех тяжелым хмурым взглядом и произнес:

– Пусть едет! Черт его не возьмет!

Глава 3. Мамин сибиряк

Вскоре родители стали получать от Семы письма. Он писал, что живет прекрасно! Зарплата хорошая, с жильем и питанием проблем нет. Работает мастером на строительстве завода. Стройка огромная, самая большая в области. В подчинении у него пять строительных бригад, и этот факт ему очень нравится. Ему здесь, в Сибири, вообще все нравится. Красивая природа, здоровый климат, крепкий коллектив. Со всей страны приехало много ребят и девчат, и он со всеми подружился. Кстати, относительно девчат, пусть родители не волнуются, он в их сторону даже не смотрит!

Также Сема сообщал, что ведет здоровый образ жизни, не пьет, не курит, занимается зимними видами спорта. И летними тоже. Записался в библиотеку, посещает политинформации. И вообще – он «ударник, передовик и спортивный сектор». При этом он не намерен останавливаться на достигнутом и постоянно растет над собой. В частности, хочет поступать в строительный институт, на заочное отделение. Кроме того, готовится вступить в партию. При этом рекомендацию ему даст сам начальник управления товарищ Переверзев!

Перечитывая по нескольку раз Семины письма, Гройсман довольно улыбался и разводил руками. Разве он не говорил, что Сибирь пойдет сыну на пользу? Но Рива восторгов мужа не разделяла. Хорошо зная своего сына, она подозревала, что что-то здесь не так.

И действительно, вскоре из Сибири пришло письмо. Но не от Семы, а от товарища Переверзева. Лейб и Рива не на шутку удивились. Семен, писал Переверзев, хороший парень, ответственный сотрудник и перспективный кадр. Трудится с огоньком, неуклонно повышает… и активно углубляет… При этом занимается общественной работой. Но есть, к сожалению, и «тревожные звоночки»: выпивает, а будучи нетрезвым, становится вспыльчивым и грубо выражается в адрес товарищей. Кроме того, допускает инциденты по женской части. А недавно вообще произошел вопиющий случай: комсомолец Гройсман нанес легкие телесные повреждения комсомольцу Гогоберидзе, а именно: сломал ему нос и выбил четыре зуба. И это уже серьезно, тянет на уголовное дело. Но это еще не точно…

Далее Переверзев сообщал, что написал это письмо, руководствуясь долгом руководителя и коммуниста. Он не хочет никого огорчать, но вынужден проинформировать, что пока не считает возможным рекомендовать тов. Гройсмана кандидатом в члены КПСС. Но если Семен исправится, он готов свое решение изменить.

Рива двое суток не спала. Она и раньше не на шутку тревожилась, а сейчас ей день и ночь представлялись ужасные перспективы навсегда загубленной Семиной жизни. Если он про здоровый образ жизни соврал, думала она, то и про девчат врет. Его уже наверняка охмурила какая-то шикса и, чтоб удержать, родила ему ребенка. Или даже две шиксы! И родили от него двух детей. А что, Сема может, с него станется! И вот эти сопливые гойские дети плачут и спрашивают: «Мама, где наш папа?» А отвратительные гойские мамаши им отвечают: «Где-где… в тюрьме!»

– А где ему еще быть, если он избил человека?! – говорила Рива мужу. – Дадут, не дай Бог, десять лет, а то и все пятнадцать. А в тюрьме, я слышала, еще те порядки, там и зарезать могут! И все, и не увидим мы больше нашего мальчика…

– Не надо себя накручивать! – успокаивал ее Лейб. – Может, это все неправда. На, выпей капли…

Выпив корвалолу, Рива немного успокаивалась. Уходила на кухню. Оттуда слышались причитания. За что ей такое?! Чем она так прогневила Бога, что он отнял у ее сына мозги? И вообще, если такие неприятности должны были случиться, то почему за ними нужно было ехать в Сибирь? Такой цурес[53] можно было и здесь найти!

– Прекрати! – успокаивал жену Гройсман. – Все будет хорошо. Этот Переверзев просто страхуется. Если бы, не дай Бог, произошло что-то серьезное, мы бы уже знали.

– Но драка была?! А раз была, то его накажут. В лучшем случае дадут выговор, или как там у них это называется… И все! И не видать ему института, как собственных ушей! Про партию я вообще молчу…

– Может, и ничего страшного! Я тоже институтов не кончал и в партии не состоял…

– Ты к себе не ровняй. Сейчас другое время! И потом… Я за этого Гогу переживаю! Шутка сказать, изувечил человека…

– Не переживай! Во всем надо искать хорошее…

– Хорошее?! – взорвалась Рива. – Что же тут хорошего?!

– Например, хорошо, что это Сема его избил, а не наоборот.

Успокаивая жену, Лейб, конечно, сам не на шутку тревожился. И даже, когда никто не видел, попробовал Ривины капли. В конце концов решил, что лучший способ прояснить истину – отправиться в Сибирь и разбираться со всей этой бедой на месте. Он уже собирался купить билет на поезд, но неожиданно от Переверзева пришло второе письмо. И из него стало понятно, что Гройсман был прав: все не так плохо.

Переверзев извинялся за то, что сообщил непроверенные факты. Но сейчас во всем разобрались, и он рад сообщить, что вначале Сема, может, и безобразничал, но сейчас – ни-ни! Он хорошо работает, не пьет и не сквернословит. Слухи про девушек тоже не подтвердились. Что касается драки, то это была не совсем драка. Расследование показало, что Гогоберидзе – никакой не комсомолец, а зэк-рецидивист, отбывающий очередной срок на стройках народного хозяйства. Будучи в нетрезвом состоянии, он обозвал Семена нецензурным словом «жид» и напал на него с заточкой. Другой бы испугался, но Семен оказался не робкого десятка и дал хулигану отпор – отобрал заточку и отправил в нокаут. То есть «действовал в пределах разрешенной самообороны». Поэтому уголовное дело ему не грозит, и Семину кандидатуру рассмотрят на ближайшем заседании парткома. Переверзев надеется, что тов. Гройсмана примут кандидатом в члены партии, он пройдет испытательный срок и станет достойным коммунистом.

– Ну вот, – дочитав письмо, радостно сказал Гройсман. – Я же говорил! Все с ним будет хорошо!

И действительно, в следующие три года Сема сделал в Сибири головокружительную карьеру. Вступил в партию. Заочно кончил строительный институт, причем по ускоренной программе. Стал начальником участка, а вскоре и главным инженером строительного управления, фактически заместителем Переверзева. Как молодой специалист, получил однокомнатную квартиру.

Дальше – больше. Не успел Сема освоиться в кресле главного инженера, как его карьера взяла новую высоту. Причем совершенно неожиданно. Переверзев стал жертвой доноса собственной жены, получил выговор по партийной линии и был уволен за аморальное поведение. По сложившейся практике его обязанности стал исполнять главный инженер. Так Сема в двадцать шесть лет стал самым молодым начальником стройуправления в области.

Гройсман этим фактом чрезвычайно гордился. Рассказывал Каплуну:

– Представляешь, его кандидатуру утверждали на расширенном заседании бюро обкома партии! Не комсомола, Исаак, – партии!.. Это ж не шутки! Это ж…

– И что ему там сказали? – поинтересовался Каплун.

Хорошо знакомый со специфической лексикой партийных руководителей, он по характеру разговора мог безошибочно оценить Семины карьерные перспективы.

– Какие конкретно слова? – уточнил Каплун.

– Вроде бы спросили: «К седьмому ноября объект сдашь?» Семка ответил: «Так точно!» А секретарь говорит: «Если не сдашь, партбилет положишь нах…!» Ты представляешь! Это ж по-разному можно понять… Это ж… забыл слово…

– Двусмысленность… – подсказал Каплун, посмеиваясь. – Но в целом все хорошо…

Пока Лейб радовался Семиным карьерным успехам, Рива вела с сыном переписку личного характера. Намекала, что работа работой, но пора подумать о семье. В смысле жениться… Сема отвечал, что «в этом направлении» работает. «Не вздумай жениться там, – писала ему мама. – Тебе нужна наша, местная! Хорошая еврейская девочка. Красивая, воспитанная, из приличной семьи, чтоб… Короче, приезжай, мы все организуем!»

Сема отвечал, что так и сделает. Он уже запланировал отпуск в октябре… И вдруг – как гром среди ясного неба! – в сентябре Сема сообщил, что родителям больше не о чем беспокоиться! Невесту он нашел сам. Девушка, во-первых, еврейская, во-вторых, красивая, в-третьих, умная. Кроме того, из приличной семьи. Короче, все как родители хотели.

Реакция была предсказуемой: Рива схватилась за сердце, Рая – за голову, Гройсман – за кошелек. Всю ночь никто не сомкнул глаз.

Наутро Лейб с Ривой пошли на почту и заказали срочный телефонный разговор.

– Ты же мне обещал! – кричала Рива в трубку. – Мы же говорили: мест-на-я!

– Она и есть местная! – хихикая, отвечал Сема.

– Он издевается? – чуть не плача проговорила Рива и посмотрела на мужа.

– Не смей издеваться над мамой! – приказал Лейб в параллельную трубку.

– Я не издеваюсь! – услышали родители. – Она действительно местная! Чистокровная сибирская еврейка!

– Как ее хоть зовут? – полным отчаяния голосом спросила Рива.

Сема что-то ответил, но сквозь помехи родители не расслышали. Какое-то время сквозь треск и шипение все кричали друг другу «Але-але!», но связь по-прежнему была отвратительная. И вдруг помехи исчезли, и в звенящей тишине Лейб с Ривой отчетливо услышали:

– Неонила! Слышно? Неонила! Нео… – И опять помехи.

Рива беспомощным взглядом посмотрела на мужа. Лейб в недоумении пожал плечами.

«Время закончилось, – сообщила телефонистка. – Продлевать будете?» – «Не будем!» – буркнул Гройсман и вышел из телефонной будки.

Какое-то время в семье ничего не обсуждали, Семе не звонили и не писали. Каждый день, возвращаясь с работы, Гройсман вопросительно смотрел на жену. Она качала головой, мол, новостей нет. Через две недели Рива осторожно предложила позвонить сыну.

– Не буди лихо… – возразил Гройсман.

Прошло еще две недели.

И вот, когда уже все надеялись, что угроза миновала, от Семы пришла телеграмма. В ней было всего одно слово: «Женился».

Винница взорвалась. Возмущению не было предела. «Как? – недоумевал отец. – Без разрешения?!» – «А свадьба? – огорчалась сестра. – Я бы платье сшила!» – «Не позвать родителей?! – негодовала Рива. – Что люди скажут?!»

Из Сибири отвечали: «Ша-ша-ша! Пожалуйста! Не надо так волноваться! Свадьба действительно была, но ма-а-аленькая, комсомольская. Винегрет, холодные котлеты, алюминиевые вилки… Родителей на такие свадьбы не зовут, не принято. Да вам бы и самим не понравилось…»

– Единственный сын… – сокрушалась Рива. – За что мне такое?

Лейб играл желваками, раздувал ноздри и катал хлебные шарики.

Внешне он демонстрировал негодование, но в душе, к собственному удивлению, оставался спокойным. Внутренний голос говорил ему: «Сема, конечно, не прав, так не поступают, но, может, в его ситуации иначе и нельзя было. В конце концов, вроде ничего страшного не случилось…»

– Я уверена, – продолжала Рива, – эта Неонила его… обработала! Ненавижу ее!

– Ты же ее даже не видела! – осторожно возразил Гройсман.

– Что на нее смотреть? – отмахнулась Рива и, скривив лицо, добавила: – Одно имя чего стоит!

Через пару месяцев Лейб и Рива немного успокоились. Точнее, примирились. Решили, что все-так нужно съездить к Семе, познакомиться с Неонилой, с ее родителями. Но в последний момент у Гройсмана случились какие-то неотложные дела, и Рива поехала одна.

Она планировала провести в гостях месяц, но вернулась через неделю.

Сразу по приезде сообщила мужу, что интуиция ее не подвела: невестка – таки да…

– Что «да»? – не понял Гройсман.

– Зараза! – пояснила Рива.

Несколько дней по приезде она тихо, как кастрюля на медленном огне, кипела от негодования. Иногда ее раздражение выплескивалось наружу, и у них с Лейбом происходили примерно такие диалоги:

– Ты знаешь, как она разговаривает?! У нее акцент!

– Акцент? Какой?

– Она акает!

– Я тебя прошу… – пожимал плечами Гройсман. – Акает-какает… Там так говорят. Главное, не как она говорит, а – что…

– Что?! Я тебе скажу! Она говорит… черт знает что!

– Например?

– Например? Только держись крепко, не упади! Она говорит: «Солнышко, ты купил хлеб?», «Котик, ты вынес мусор?», «Зайка, помоешь пол? Я устала!», «Семочка, как ты думаешь, твоей маме у нас нравится?» Это можно выдержать?!

Гройсман повел бровью.

Потом спросил:

– И что он отвечал?

– Он говорил: «Да, Неонилочка!», «Конечно, Неонилочка!», «Отдохни, Неонилочка!» Тьфу!..

– Ничего страшного, – успокаивал жену Лейб, – в каждой семье по-своему… Может, она не такая уж плохая. Вон, у Гендельмана сын женился, так невестка вообще оказалась ныкейве[54].

– Что мне твой Гендельман с его невесткой! – взорвалась Рива. – Как говорила моя мама: «Мне чужие раны мои не вылечат».

– Слушай, никто, слава Богу, не заболел, не умер! Он ее перевоспитает…

– Или она его… Лучше б уж была та милиционерша, как ее, Панихида…

– Степанида!..

– Ай, какая разница!

Родители на детей долго не обижаются, еврейские – в особенности. Поэтому со временем Лейб ситуацию принял, да и Рива смягчилась. Тем более что Сема в каждом письме писал, как он счастлив в браке, какая у него умная и хорошая жена. А главное, она постоянно интересуется, как поживают Семины родители. Спрашивает: «Как Лев Александрович? Как Рива Марковна? Не хотят ли они к нам приехать?»

– Что значит «Рива Марковна» и «Лев Александрович»! – возмущалась Рива. – Она должна называть нас «мама» и «папа».

– Не торопи события, – возражал Лейб. – Назовет. На все свое время.

– Может, и вправду съездим? – предлагала Рива, успокоившись.

– Конечно! Почему нет! – соглашался Лейб и обещал найти пару свободных недель.

Но, как он ни старался, дела не отпускали. Поездка постоянно переносилась. Вначале на август, потом на октябрь, потом – после Нового года. В конце концов решили, что в июле поедут точно. Но жизнь, как обычно, внесла коррективы: Сема с Неонилой приехали в Винницу сами. Причина была проста: Рая собралась замуж. О Раиной свадьбе последует отдельный рассказ, а пока вернемся к Семе и его молодой жене.

Сема, узнав о предстоящей свадьбе сестры, все же собрался навестить родных, но о дне и времени приезда не предупредил. Ни звонком, ни телеграммой. Даже прибыв в Винницу, не удосужился позвонить с вокзала. Кстати, приехали они с Неонилой глубокой ночью.

Перепуганным ночным стуком родителям Сема сказал, что хотел сделать сюрприз.

– Вам удалось… – сказал заспанный Гройсман.

– Он в своем репертуаре, – пробурчала Рива, протирая глаза.

– Чуть свет, и мы у ваших ног! – широко улыбаясь, сказал Сема. – Как вам наш сюрприз?

– Сюрприз? – ответила Рива, глядя мимо сына на невестку. – У вас получилось! И похоже, что сразу два…

Лейб вопросительно поднял брови. Не отводя пристального взгляда от Неонилы, Рива спросила:

– Какой месяц, пятый?

– Шестой, – смущенно выговорила та и погладила округлившийся живот.

Через секунду, сообразив, о чем речь, Гройсман бросился к невестке, стал горячо ее обнимать и приговаривать:

– Мазл тов! Мазл тов! В добрый час! Ой-е-ей…

– Ша! – осадила его Рива. – Осторожно! Шестой месяц – это не шутки! Дай им в дом войти!

Неонила неуверенно вошла, следом за ней ввалился Сема с чемоданами. Не обращая больше внимания на сына, Рива обняла Неонилу и, увлекая за собой, стала заботливо спрашивать:

– Хочешь кушать? Нет? Пить? Компот? Чай?

– Мама, – под тяжестью чемоданов пыхтел Сема, – не надо так переживать!

– Тебя не спрашивают! – отмахнулась Рива.

– Если только чашечку кофе… – пискнула Неонила.

– Кофэ? – забеспокоилась Рива. – Где же ночью взять кофэ? Лейбуш, завтра же купи, достань где хочешь! Две банки, самого лучшего!

Лейб в недоумении чесал затылок. Сема счастливо улыбался. Не обращая на них внимания, Рива продолжала хлопотать вокруг невестки. Из глубины квартиры доносилось:

– Я тебе постелю… Сейчас, моя дорогая, сейчас, только Раечку переложу…

Сема с женой провели в Виннице две недели. Несмотря на свадебные хлопоты, Рива старалась уделять невестке много внимания. Например, тщательно следила за тем, чтоб та хорошо ела и как следует высыпалась. Неонила, когда никто не слышал, делилась с мужем:

«Странное ощущение – будто меня… откармливают, что ли!..» Сема прикладывал палец к губам и разводил руками.

Потом они уехали. Провожая сына и невестку, Рива потребовала от Семы не спускать с жены глаз, а также обеспечить ей первоклассное питание и режим. В дорогу им дали большую коробку с продуктами и трехлитровую банку компота.

Через три месяца пришла телеграмма: «Поздравляем первым внуком тчк Назвали Гарри тчк».

– Что значит «Гарри»? – заволновалась Рива. – Может, ошибка?..

Но Сема вскоре все объяснил. На имени Гарри настояла Неонила. Но можно называть просто – Гарик. Он разрешает.

Рива повела бровью и сказала, что если можно называть Гарик, то ей все равно. Главное, у нее теперь есть внук!

Лейб тоже был счастлив. Получив радостное известие, созвал гостей и крепко напился.

Еще через полтора года у Семы с Неонилой родился второй сын. Неонила назвала его Марком. В Виннице уже не удивлялись.

– Можно называть «Марик»? – уточнила Рива.

– Если вам так удобно, называйте! – опять разрешил Сема.

Несмотря на то что Ривино отношение к невестке давно смягчилось, она все равно тревожилась. Особенно когда родился Марик. «Двое маленьких детей – это не шутка, – думала Рива. – А вдруг она не справляется…» И говорила мужу:

– Надо ехать! Может, им помощь нужна? Все-таки двое детей…

– Съездим, – соглашался Гройсман, – летом.

– Почему летом?

– Хорошо, весной!

– Так, я поняла! Если ты не хочешь, я сама поеду!

– Почему «не хочу»? Хочу! Просто нужно все спланировать…

– Что тут планировать? Сели и поехали!

– Да? И где мы там остановимся? Они, если помнишь, живут в однокомнатной квартире. Как ты себе это представляешь?

– Не знаю… – отвечала Рива. – Я давно говорю, что им нужно квартиру купить!

– Слушай, – неожиданно спросил Гройсман, – а Неонила сейчас кем работает?

– Она в декрете!

– А до декрета?

– Слово какое-то… А, вспомнила! Методист она в этом, как его… интернате. А что?

– Сема писал, что у него очередь на квартиру только через четыре года подойдет. Так я думал, может, у нее на работе квартиры дают…

– Дают… – проворчала Рива. – Тебе много дали? Так и им дадут…

Гройсман начал размышлять, как помочь сыну с жильем, уже давно, с того самого дня, как увидел невестку беременной. Казалось бы, нужно сделать, как предлагает Рива, – купить им дом, и весь разговор! Но проблема в том, что домов там нет! Точнее, есть, но это нельзя назвать домом в его понимании. Деревянный сруб-пятистенок с сенями, печным отоплением и сортиром во дворе им не подходит. Им нужна квартира – большая, современная, с удобствами. Но квартир строят мало, а желающих их получить – много. Соответственно, очередь, надо ждать!

Но Гройсман не хочет ждать, и ему не надо бесплатно! У него есть деньги, и он готов заплатить. Например, он готов купить кооперативную квартиру. Но ее, как выясняется, тоже нужно ждать. На них тоже очередь! Очередь-шмочередь!.. Как ему это надоело! Бывает, хочешь купить, а не можешь, денег нет. Это понятно, логично. Но если деньги есть, а купить нельзя, в этом нет логики!

Поразмышляв так какое-то время, Гройсман решил, что ничего нового, похоже, придумать нельзя и надо действовать как обычно: если нельзя заплатить официально, он заплатит неофициально, то есть даст взятку. Нужно только выяснить – кому и сколько…

Как-то Гройсман поделился своими размышлениями с Бронзовицером. Сосед вспомнил, что на фронте служил с одним человеком…

– Гольдберг его фамилия, – назвал он однополчанина. – Герш Ицкович. Но его все звали Андрей Михайлович, вы ж понимаете… Сам маленький, худой, в очках, а голова – дом советов! Он до войны ученым был, даже какой-то закон придумал, типа «уравнение Гольдберга»! А сейчас академиком работает. Между прочим, засекреченным! Что-то там про ракеты… Я, кстати, за него в своей книжке хочу написать, но… вы ж понимаете… Где, вы говорите, ваш Сема живет?

Гройсман назвал город.

– Слушайте! – оживился Бронзовицер. – И Гольдберг вроде бы там…

– Так позвони ему! – обрадовался Гройсман. – Пусть скажет, кому дать!

– Как же я позвоню, если у меня его телефона нет!

– Так узнай!

– Как же я узнаю, если он засекреченный?!

Телефона добыть не удалось, но Борис раздобыл адрес, причем не домашний, а рабочий, что-то вроде «Почтовый ящик № 12-бис». Написал письмо. Но оно вернулось со штампом «Адресат не обнаружен». Посовещавшись, решили, что писать повторно не имеет смысла и единственный выход – отправиться в Сибирь лично.

На другой день Гройсман поехал на вокзал и купил билет на поезд.

Глава 4. Квартирный вопрос

Три дня, пока поезд ехал из Киева до Сибири, Лейб размышлял о двух вещах: где остановиться и стоит ли сразу рассказывать Семе о цели визита.

Остановиться вроде бы нужно у Семы, думал он. Приехать к сыну и ночевать в гостинице – где такое видано! И что люди скажут? С другой стороны, он не любит никого стеснять. Но главное даже не это. Если остановиться у Семы, придется раскрыть цель поездки, а он не хочет. Он вообще не любит рассказывать о своих планах. Чтоб не сглазили. Да и вообще, как говорил когда-то его папа, «фэн лэйдикэ фесер из дер лэрэм грессер»[55]. Если решить вопрос не удастся, то в глазах Семы, Неонилы и всех новых родственников он будет выглядеть смешным, что недопустимо. Если же, даст Бог, все сложится, то для него это будет победа, а для Семы может выйти неплохой сюрприз.

В конце концов Гройсман решил, что решение придет само – как только он сойдет с поезда и увидит сына.

Как любит говорить Каплун, «война план покажет».

«Война» показала следующее.

Весь в мыле, путаясь в полах длинного китайского макинтоша и придерживая, чтоб не сдуло, фасонистую фетровую шляпу, Сема вбежал на перрон через десять минут после прибытия поезда, когда всех приехавших разобрали, а другие разошлись сами. Обнимая отца, сбивчиво объяснял, почему опоздал. Нет-нет, работа здесь ни при чем, сегодня же воскресенье. Просто пришлось немного посидеть с детьми. У Неонилочки был педсовет, она задержалась, извини, папа… Обнимая сына, Гройсман говорил, что «нема за шо говорить», всякое бывает, он бы в любом случае дождался.

Когда объятия и похлопывания закончились, Сема подхватил чемодан и, увлекая отца за собой, двинулся к переходу. По дороге рассказывал план:

– Берем такси, заезжаем в магазин, потом на рынок и – домой. Пока Неонила сготовит обед…

«Сготовит? – мысленно повторил за сыном Гройсман и подумал: – У нас так не говорят…»

– …мы погуляем с Гариком и Мариком, – продолжал Сема. – Правда, мне еще нужно в прачечную забежать, но это рядом, я быстро!

Гройсман молча шел за сыном и неопределенно кивал головой. Дошли до стоянки такси, встали в очередь. Дослушав рассказ о том, что отдавать белье в прачечную гораздо практичнее, чем стирать дома, Лейб хмыкнул и сказал:

– Не, сынок, мы сделаем иначе. Ты сейчас отвезешь меня в гостиницу…

– Как в гостиницу?! – осекся Сема. – Мы же… Я же…

– В гостиницу, – негромко, но твердо повторил Гройсман.

– А как же Гарик и Марик? – воскликнул Сема. – Даже на внуков не посмотришь?

Люди в очереди притихли и, словно по команде, повернулись в их сторону. Гройсман всем широко улыбнулся, притянул сына за рукав и миролюбиво сказал:

– У меня тут дела, сынок. Встретиться кое с кем надо. По работе…

– В гостинице нет мест. Только для командировочных.

– Так я же говорю – у меня командировка!

– Папа…

– Ша-ша, спокойно… Вот и наше такси!

Вежливый таксист в форменной фуражке бережно поставил чемодан в багажник и поинтересовался, куда ехать.

– В гостиницу! – опередив сына, скомандовал Гройсман. – Какая тут у вас центральная? А потом молодого человека отвезите домой, он скажет адрес. Плачу сразу!

Остаток дня Гройсман отдыхал. Вымылся в ванной (сторублевая купюра в паспорте сделала свое дело, и в гостинице «Сибирь» нашелся двухкомнатный «люкс»), не без смущения поужинал в гостиничном ресторане, прогулялся по бульвару. Вернувшись в номер, осторожно улегся на край огромной двуспальной кровати и быстро уснул.

Наутро быстро вымылся, тщательно побрился, надел белую рубашку и костюм. После чего позвонил в местное адресное бюро узнать телефон института. Опасался, что откажут, но любезная девушка охотно продиктовала номер. Дважды. Гройсман и записал дважды, на всякий случай. Через минуту, собравшись с духом, накрутил диск.

– Приемная, – ответили почти сразу.

– Гольдберга? – на всякий случай спросил Гройсман.

– Академика Гольдберга, – уточнила секретарша. – Слушаю вас.

– Гройсман говорит. Соедините! – пряча смущение за решительность, распорядился Гройсман. И, испугавшись собственного тона, добавил: – Пожалуйста…

– По какому вопросу? – строго спросила секретарша.

Тут Гройсман растерялся. К такому развитию событий он не был готов. Рассказать правду – глупо, не поймут. Сказать «по личному» – еще глупее, таким просителям сразу отказывают. Как же ответить?! И тут ему в голову пришла спасительная идея. Гройсман кашлянул, прибавил голосу важности и сообщил:

– За его уравнение хочу поговорить! Есть пара вопросов…

Мгновение было тихо, потом секретарша произнесла: «Минуточку…», в трубке щелкнуло, и Гройсман услышал:

– Слушаю…

– Андрей Михайлович! – прокричал Гройсман. – Герш Ицкович! Доброе утро! Извините, что отрываю… Это Гройсман! Лейб Гройсман! От Бронзовицера! Бори Бронзовицера! Вы его помните? Я с Винницы приехал! Але!..

Гройсман боялся остановиться. Ему казалось, что, если он хоть на мгновение замолчит, Гольдберг немедленно положит трубку.

– Але! Але! – продолжал горячиться он. – Герш Михайлович, ой, Андрей Ицкович, ой, все перепутал!.. Короче, надо повидаться, посоветоваться! Вы слышите? Але… Только не ложите трубку! Я от Бронзовицера!..

На другом конце провода послышался смех, который сменился кашлем, потом оханьем, уханьем, и наконец Гройсман услышал: – Ну развеселил, ну рассмешил… Это ж надо… Повидаться… – И тут же: – Ну, давайте видаться! Раз от Бронзовицера…

– Еду! – закричал Гройсман. – Беру такси! Выезжаю! Какой адрес?

– Ша-ша! – остановил его Гольдберг.

И сказал, что прямо сейчас к нему приезжать не нужно. Во-первых, гражданским сюда нельзя, а во-вторых, он занят. Но если Лейб… «Как ваше отчество?» – «Сендерович!» Если Лейб Сендерович не возражает, то можно поговорить вечером, после работы. У него есть идея! Как говорят у них в институте – продуктивная! Почему бы не встретиться дома? Поужинать, выпить по рюмочке… Когда? Да прямо сегодня! Почему нет…

– Сами не найдете, – закончил разговор Гольдберг, – я пришлю за вами машину.

Дверь двухэтажного особняка открыл приветливый молодой человек с офицерской выправкой. Переступив порог, Гройсман оробел. В таком доме ему еще бывать не приходилось. Деревянные панели, ковры, бронзовая люстра в прихожей…

Пока Лейб в смущении оглядывался, в прихожую вышел невысокий человек с прозрачными оттопыренными ушами, крупным орлиным носом и в толстых очках на веревочке. Следом появилась маленькая женщина, чем-то неуловимо напоминающая Риву. Улыбчивые хозяева представились, расспросили Гройсмана о том, как он доехал, как себя чувствует, как устроился. И сразу пригласили к столу.

– У нас сегодня богато! – улыбнулась хозяйка. – Гере наконец зарплату выдали!

– Дора… – укоризненно сказал академик.

– А что такого? – пожала плечами Дора. И, повернувшись к гостю, спросила: – Интересно, а там, откуда вы приехали, тоже бывает, чтоб люди без зарплаты работали?

Не понимая, о чем речь, Гройсман растерялся.

– А я расскажу! – сказала Дора. – Пусть товарищ знает, какой ты герой.

И, не обращая внимания на возражения мужа, Дора рассказала. Дом у них – казенный. Мебель, ковры, постельное белье и даже посуда – тоже казенные. Видите, везде бирки с инвентарными номерами. Но спать под солдатским одеялом академику негоже, да и продукты денег стоят. Зарплата у Геры была хорошая, им на все хватало, она даже сестре в Гомель посылала. А в этом году зарплату платить перестали. Дали…

– Гера, как это называется? – поморщившись, спросила Дора.

– Открытый счет, – смущенно ответил Гольдберг. – Что-то вроде полного государственного обеспечения.

– Вот-вот! – продолжила Дора. – Это значит, что можно прийти в любую сберкассу и взять сколько нужно. Без ограничений.

Гройсман от удивления раскрыл рот. Хотел сказать, что такого быть не может!

– Так вот. Гера за полгода не взял ни копейки! – продолжила Дора. – Сказал, что ему неудобно, у него и так все есть! В отличие от других людей, которые по-настоящему нуждаются. И знаете, что он еще сказал? Сказал, что ему против совести. Как вам такое нравится – «против совести»!

– Дора… – опять подал голос Гольдберг. – Ну что же мы гостя в прихожей держим?

– Что «Дора»? – еще больше разошлась Дора. – Сейчас пойдем! Короче, я не выдержала, пошла в этот, как он… партком-шмартком, ну знаете, где начальники сидят. Пришла и сказала: «Совесть у вас есть? Дайте ему хоть какую-то зарплату! А то я за полгода все сбережения потратила и у всех, у кого можно, заняла». И что вы думаете? Дали! И таки хорошую дали, не сглазить бы… Теперь не стыдно и гостей пригласить.

Потрясенный невероятной историей, Лейб не знал, как реагировать. Чуть не спросил, какая у академиков зарплата. Но постеснялся.

Будто прочитав в его глазах вопрос, Гольдберг улыбнулся и сказал:

– Сколько дали – понятия не имею. У меня за это Дора отвечает… Ну, так уже пойдем?

Направляясь в столовую, Лейб заметил сидящих в соседней комнате двух мужчин в одинаковых костюмах и галстуках. Подумал, что это тоже ученые. Заволновался, что не знает, как себя вести, когда за столом будет столько образованных людей. На всякий случай тихонько спросил:

– Товарищи тоже будут ужинать?

Гольдберг развел руками и прошептал:

– Им не положено, это охрана.

– Вас охраняют?! – уважительно спросил Гройсман.

– Можно и так сказать… – усмехнулся академик. – Но скорее следят. Да бог с ними! Вы проходите, не стесняйтесь!

Увидев накрахмаленную скатерть, обилие тарелок и тарелочек, вилок и ножей, рюмок и бокалов, Гройсман опять заволновался. Но когда подали селедку с маринованным луком, причем в такой же селедочнице, что была в его доме, он немного успокоился. Тем более что хозяева, как он заметил, приборами пользовались не особо, ели просто, без церемоний. Когда принесли бульон с фасолью, отварной язык и фаршированную шейку, он и вовсе почувствовал себя как дома. После нескольких рюмок какой-то диковиной, настоянной на кедровых орехах водки на душе у него стало легко и даже весело. Гольдберг тоже был в хорошем расположении духа.

Говорили «за жизнь», вспоминали детство, рассказывали про свои местечки. (Гольдберг родился и вырос в Западной Белоруссии, жена – там же.) Гройсман рассказал о детстве, погроме, сиротстве и лавке. Не вдаваясь в детали, вспоминал румынскую оккупацию, гетто, не вернувшихся с войны родных и близких. Вспоминая фронтовое прошлое, Гольдберг мало говорил о себе, но охотно рассказывал об однополчанах, в частности, о подвигах Бронзовицера. Гройсман слушал, раскрыв рот. Он и не думал, что живет по соседству с таким отчаянным героем.

После чая Дора сослалась на головную боль и ушла. Когда горничная унесла тарелки и чашки, академик попросил Гройсмана подробнее рассказать о цели его приезда. При этом, кивнув в сторону охранников, приложил палец к губам. Шепотом, волнуясь и переходя с русского на идиш и обратно, Гройсман все рассказал. Дослушав, Гольдберг усмехнулся, покачал головой и резюмировал:

– А идише тате…[56]

Потом ненадолго задумался и сообщил, что председателем городской жилкомиссии работает его однополчанин. Он попробует с ним поговорить, но за результат, по понятным причинам, не ручается. После чего виновато сообщил, что ему еще нужно сегодня поработать, завтра ученый совет. Поэтому, если Лейб Сендерович не возражает, он вызовет машину и гостя отвезут обратно в гостиницу.

Утром следующего дня в номере Гройсмана раздался звонок из приемной Гольдберга. Та же секретарша, но теперь гораздо более приветливым тоном, продиктовала фамилию, имя и отчество председателя жилкомиссии, а также ее адрес. Сказала, что записала товарища Гройсмана на прием и при встрече нужно сослаться на Андрея Михайловича. В конце добавила: «И еще он просил передать… минуточку… сейчас… чтоб не ошибиться… вот! А гитэ глик![57]» – и попрощалась.

Чтоб не опоздать, Гройсман на всякий случай выехал сильно заранее. Больше часа просидел в приемной. Дождавшись очереди, не без волнения вошел в начальственный кабинет.

За большим, заваленным бумагами столом сидел коротко стриженный коренастый отставник с орденскими планками на пиджаке. Указав Гройсману на стул, четко, по-военному представился:

– Барбазюк. Слушаю вас, товарищ… Напомните фамилию?

– Гройсман… – отрекомендовался Гройсман. – От академика Гольдберга.

– А, ну да, конечно, конечно… Понятно… Какой же у вас вопрос, товарищ Гройсман?

– Важный вопрос! – доложил Гройсман. – Квартирный, как говорится…

– Это понятно, – устало произнес Барбазюк, – ко мне по другим и не приходят. Ладно… В общем, изложите ваши обстоятельства.

– Я с Винницы приехал, – начал Гройсман издалека. – Не близкий, как говорится, свет! И вы спросите, чего это я так издалека приехал? А я вам отвечу: сыну помочь. Семья у него, слава Богу, растет, а…

– А сын где? – перебил Барбазюк.

– Сын? Здесь живет. Может, слыхали? Семен Гройсман, в строительстве работает.

– Семен Львович? Знаем его! Молодой, перспективный, говорят… Почему же он сам не пришел?

– Ой, что вам сказать, товарищ Барбазюк, у нас ведь как принято… Знаете, отец есть отец. Вот была история…

Барбазюк выразительно посмотрел на часы.

– Стесняется! – понимающе кивнув, доложил Гройсман. – Говорит: «Вне очереди не хочу!»

– Молодец! – одобрил Барбазюк. – Член партии?

– Я? Боже упаси…

– Да не вы, а сын!

Гройсман утвердительно кивнул.

– Правильно, – опять одобрил председатель, – коммунист должен быть скромным!

Сказал и задумался. Потом неожиданно сменил официальный тон на более мягкий, доверительный и сообщил:

– Только нет у нас квартир, товарищ Гройсман! Понимаешь, дорогой мой человек, нету! Город растет! Строить не успеваем!

Гройсман кивнул.

И тут же с видом человека, который без запасного плана не приходит, подсказал:

– Может, кооперативную? Вы не сомневайтесь, я заплачу! Зарабатываем, слава Богу… – После чего подался вперед и, понизив голос, добавил: – И вас, как говорится, не обижу…

Председатель раздул ноздри и выразительно посмотрел на посетителя. Гройсман смутился, стал соображать, как бы исправить ситуацию.

– Вы академика Гольдберга откуда знаете? – неожиданно спросил Барбазюк.

– От Бронзовицера, сосед мой. Воевали они вместе. В сорок втором, кажется…

– И я с Гольдбергом воевал, – сказал Барбазюк, – но позже, в сорок третьем и сорок четвертом, еще до ранения. Хорошо он дрался, отчаянно! Спас меня тогда под Минском…

Гройсман сочувственно кивнул. Но Барбазюк этого не видел. Прикрыв глаза, он откинулся назад и погрузился в воспоминания. В это время в голове Гройсмана проносились тревожные мысли. «Поторопился! – думал он. – Или слишком прямо сказал, нужно было как-то… а может, он уже согласился и думает, сколько попросить? А вдруг у меня столько нет? Не торговаться же с ним! Или иначе: если он идейный, то может прямо сейчас выставить за дверь – и все, пиши пропало. И почему он молчит? Хоть бы слово сказал…»

В это время Барбазюк открыл глаза и произнес:

– Ладно… В общем, так. Есть у меня одна идея.

Лейб тревожно заерзал на стуле.

– Завтра сможете зайти? – спросил председатель. – Утром, к девяти.

Гройсман облегченно выдохнул. Пообещав, что прибудет точно в срок, торопливо попрощался и вышел.

На следующее утро, ровно в девять, Лейб подъехал к зданию жилкомиссии. Барбазюк дожидался на улице. Увидев Гройсмана, жестом показал на служебную «Победу» и коротко скомандовал: «Поехали!»

Гройсман расположился сзади. Барбазюк сел вперед. Всю дорогу отдавал водителю команды: «Налево!», «Направо!», «Жми на газ!», «Тормози!», «Поворотник не забывай, сколько тебя учить!» Затем обернулся и, не меняя интонации, спросил:

– Семья большая у сына?

– Жена, двое детей! – с готовностью доложил Гройсман и неожиданно добавил: – Третьего ждут…

Пока он думал, зачем соврал, Барбазюк усмехнулся и сказал:

– Е…вый твой Семка, молодец!

Через несколько минут машина остановилась на широком проспекте. Вышли. Барбазюк показал в сторону нового, только что построенного дома и спросил:

– Нравится?

Не понимая, куда клонит председатель, Гройсман на всякий случай кивнул.

– Еще бы! – с гордостью сказал Барбазюк. – Проект экспериментальный, сто семьдесят квартир! Внизу гастроном, дом быта, кафе с кулинарией. Во дворе сквер с фонтаном, детская площадка. Не дом, а сказка! Так ведь?

– Так, – осторожно согласился Гройсман.

Барбазюк, щурясь от яркого солнца, приложил ладонь ко лбу, другой рукой указал вверх и спросил:

– Вон те четыре окна на третьем этаже, видишь? Нет-нет, правее! Вот, правильно! Трехкомнатная, санузел изолированный, общая площадь семьдесят девять метров, жилая – пятьдесят восемь, окна на юг… Подойдет твоему сыну?

Онемевший Гройсман опустил взгляд на Барбазюка, расширил глаза и сглотнул слюну.

– Вот и хорошо! Скажи, пусть на той неделе придет ордер оформлять!

Гройсман мгновение осмысливал услышанное, потом выговорил:

– А деньги? Я тут приготовил… – и полез во внутренний карман.

– Деньги внесете в кассу! – строго сказал Барбазюк. – Квартира кооперативная. Я ее себе держал. Но раз Андрюха попросил, забирай!

– А как же вы? – все еще не веря в реальность происходящего, воскликнул Гройсман.

– Подожду, – махнул рукой Барбазюк, – успеется… Все, мне пора! Давай, товарищ Гройсман, действуй!

И, пожав руку ошалевшему Гройсману, быстро сел в машину. Отъезжая, опустил стекло и сказал:

– Андрею привет передай! А Семену своему скажи, чтоб, когда оформляться придет, характеристику из парткома взял!

В тот же день Гройсман внес аванс. Потом вернулся в гостиницу, собрал вещи и позвонил сыну. Сказал, что командировка его закончилась и завтра рано утром он уезжает.

– А как же Гарик и Марик? – опять изумился Сема. – Даже не заедешь на внуков посмотреть?

– Я же сказал, тесно у вас! – прокричал Гройсман в трубку. – Вот переедете в новую квартиру, тогда мы с мамой и приедем!

– Так это еще когда будет… – вздохнул Сема.

– Скоро будет. На следующей неделе, – ответил Гройсман.

После чего проинформировал сына об итогах своей командировки.

– Барбазюк! – завершая рассказ, повторил он. – Записал? И характеристику с этого, как его, парткома вашего, не забудь!

Утром следующего дня Сема провожал папу на вокзале. Зашли в купе. Присели на дорожку.

– Ну ты дал! – восхищался Сема. – Три комнаты, санузел изолированный…

– Это точно, – ответил Гройсман. – В центре города будешь жить, на главной улице!

– Рассказать кому – не поверят!

– Главное, он денег не взял! Вот этого я не понимаю…

Сема пожал плечами. Он и сам не понимал. Да и не верил до конца. Проводница попросила провожающих покинуть вагон.

– Ой! – вспомнил Сема. – Это тебе на дорогу!

И положил на столик что-то, завернутое в промасленную газету. Купе наполнилось запахом вокзального буфета.

– Что это? – удивился Гройсман.

– Пирожки!

– Неонила испекла? – удивился Гройсман еще больше.

– Нет, я в кулинарии купил. С ливером, вкусные. Мы домой тоже такие покупаем. И вот еще… – Сема раскрыл портфель, достал что-то типа самодельного конверта. Гройсман с осторожностью на него посмотрел и поинтересовался:

– Тоже из кулинарии?

– Нет, это фотографии, – извиняющимся тоном сообщил Сема. – Гарика и Марика… Это как раз Неонила просила передать.

Не раскрывая конверт, Гройсман сунул его в чемодан и поцеловал на прощание сына.

Вернувшись в Винницу, Лейб сразу же все рассказал жене. Рива его внимательно слушала, переспрашивала, удивлялась, уточняла подробности. Вздыхала, украдкой вытирала слезы. Спустя какое-то время взялась разбирать чемодан.

– Потом, – остановил ее Гройсман, – сядь. Хочу тебя спросить… Вот ты можешь мне объяснить, почему этот Барбазюк денег не взял?

Рива вздохнула, покачала головой и сказала, что не знает. Но думает, что знают Бронзовицер и Гольдберг. Вот у них и нужно спрашивать.

Покормив и отправив мужа спать, она наконец добралась до чемодана. Разобрала вещи. Нашла конверт. Разглядывая фотографии внуков, думала: «Теперь им, слава Богу, будет где жить! Шоб он был здоров, этот Гольдберг! Ну и Барбазюк, ладно, тоже…»

На следующий день Рива испекла торт-сметанник и отнесла его в знак благодарности Бронзовицерам.

Сидели в гостиной. Борис шил, Роза заваривала чай.

Рива сказала:

– Спасибо, Боря! Что бы мы без тебя делали…

– Ой, Рива Марковна, я вас прошу… – отвечал Борис, не отрываясь от швейной машинки. – Я вообще много кого знаю. У нас в отделении, помню, грузин был, Габуния, потомственный вор. Очень интересный человек. Сейчас в тюрьме сидит. Как выйдет, обязательно вас познакомлю.

– Боря! – укоризненно сказала Роза.

– Даст Бог, обойдемся! – рассмеялась Рива.

Из соседней комнаты послышались звуки скрипки. Борис и Роза как по команде замолчали и приложили пальцы к губам.

– Аркаша занимается… – с трепетом прошептал Борис.

– Люба моя… – добавила Роза. – Ему уже по книжке Ауэра задают!

– Ауэр, кстати, еврей! – уточнил Борис. – Правда, венгерский.

Чай пили тихо. Когда Боря кончил заниматься, Борис вернулся к швейной машинке. Рива, подсев к Розе, стала показывать фотографии внуков. Любуясь изображениями, сказала:

– Ты видишь, копии Семочки! Как две капли воды…

– Действительно! – согласилась Роза. Потом осторожно спросила: – А по характеру?

– Не дай Бог… – помрачнела Рива. – Все-таки совсем они с Раечкой не похожи.

Глава 5. Рая плюс Паша

Пока Сема изобретательно терзал родителей, его сестра Рая взрослела как-то менее драматично, без потрясений. Училась средне, без двоек, но и без пятерок. Близких подруг не имела, учителей не беспокоила, родителей не огорчала.

Кончив школу, поступила в пищевой техникум, на заочное отделение. Устроилась на хлебозавод нормировщицей. Могла бы, конечно, и не работать, но на заочное без этого не поступишь. Да и в целом как-то не принято было.

Читать Рая не любила, говорила – скучно. Предпочитала кино. Преимущественно «про любовь». Что-нибудь типа «Судьба Марины» или «Дорогой мой человек». Или что-то индийское или мексиканское. Главное, чтоб «не заумно» и чтоб «все как в жизни». Когда на экране целовались, она заливалась румянцем и прерывисто дышала. В драматические моменты влажными руками сжимала подлокотники. Если киногерои страдали или, не дай Бог, погибали, она не могла сдержать слез, а то и рыданий.

На танцы Рая почти не ходила. Во-первых, не было компании, а во-вторых, ее редко приглашали танцевать. Среди местных кавалеров Рая считалась немножко не симпатичной: невысокая, полноватая, коротко стриженная, да еще и с маленькими бесцветными глазками.

Недостаток мужского внимания Рая компенсировала богатой фантазией. Будучи натурой романтической, часто влюблялась. После просмотра очередной кинокартины отыскивала в своем окружении кого-то, напоминавшего главного героя, и начинала испытывать к нему нежные чувства. Представляла, как красиво он ухаживает, дарит цветы, читает стихи. Оберегает от опасностей. Защищает от злодеев. Рискуя жизнью, вытаскивает из пропасти. Потом объясняется в любви. Наконец звучит музыка, они обнимаются, целуются. И вот она уже в белом свадебном платье… При этом какой-нибудь сосед или бывший одноклассник понятия не имели, что стали объектом Раиных романтических мечтаний.

Рая относилась к тому распространенному во все времена типу девушек, которых увлекали не кавалеры, а мечты о них. Так и не дождавшись внимания воображаемых возлюбленных, она разочаровывалась и быстро проникалась к ним презрением, а то и ненавистью. Потом эти чувства неизменно сменялись глубокой и мучительной апатией. Весь цикл – от первой влюбленности до болезненного разочарования – занимал примерно полтора-два месяца. Но советская киноиндустрия работала исправно. Рая отправлялась в кино, и через неделю-другую цикл повторялся заново.

На пике таких влюбленностей Рая испытывала тяжкие душевные муки, главной из которых была дисморфофобия. Другими словами, она себе не нравилась.

– Мама, – глядя на себя в зеркало, говорила она с надрывом, – не давай мне кушать, я толстая!..

– …и красивая! – успокаивал дочь проходивший мимо Гройсман.

Время от времени в доме появлялись потенциальные женихи, рекомендованные кем-то из многочисленных родственников и знакомых родителей. Жили «женихи» чаще всего в Райгороде или в соседних местечках. В Винницу обычно приезжали днем и прямо с автостанции шли по указанному адресу. Привозили гостинцы: фрукты, домашний штрудель, варенье. И, разумеется, приветы от рекомендателей.

Раи обычно в это время дома не было (днем она работала или занималась в техникуме). Женихи ждали. Рива угощала их сливовым компотом. Говорила:

– Ну, рассказывайте, что там у нас… то есть у вас, слышно? Гости охотно рассказывали, делились новостями. Стараясь удержать их в доме до возвращения дочери, Рива задавала все новые и новые вопросы.

Наконец возвращалась Рая. Увидев в доме очередного визитера, демонстрировала неожиданный гонор: холодно оглядев гостя, сдержанно здоровалась и уходила в свою комнату. Маме свое поведение объясняла так:

– От этих местечковых чесноком пахнет!

Гройсман, встречая в доме очередного гостя из Райгорода, Джурина или Мурафы, тоже особо его не жаловал. Задавал вопрос-другой и, не дожидаясь ответа, уходил в соседнюю комнату. Рива отправлялась за ним. Заперев дверь, шепотом пеняла мужу на нетактичное поведение. Переживала, что он распугает всех ухажеров.

– А где они собираются жить?! – объяснял Гройсман свою позицию. – У нас? У нас места нема. Будет тут ходить, пердеть, я извиняюсь… Раечка права, нам городской нужен, культурный!

Однажды в доме Гройсмана появился невысокий полноватый блондин по имени Паша. В руках он держал два букета свежесрезанных георгин. Переступив порог, широко улыбнулся и вручил один из букетов Риве. Второй попросил поставить в вазу. Смущенно улыбнувшись, сказал:

– Вашей доце!

Растроганная неожиданным вниманием, Рива поблагодарила Пашу и сообщила, что Раечки пока дома нет, но она скоро приедет. После чего усадила гостя в столовой и принесла традиционный компот.

Паша деликатно присел на край стула. Смущенно оглядевшись, спросил:

– А Фая скоро придет?

– Рая, – поправила Рива. – Да, скоро… – Через мгновение улыбнулась и спросила: – Может, вы адресом ошиблись?

Паша густо покраснел, украдкой заглянул в зажатую в кулаке бумажку и ответил:

– Да нет, адрес правильный. Просто я немного плохо слышу. Мама, наверно, сказала: «Рая», а я записал «Фая». Извините…

– Бывает… – опять улыбнулась Рива и, на всякий случай повысив голос, добавила: – Да вы угощайтесь, не стесняйтесь!

Не доставая ложки из чашки, Паша в два шумных глотка выпил компот. Пальцами выудил со дна скользкую сливу и быстро ее съел.

– А вы откуда? – еще громче спросила Рива.

– С Винницы, – выплюнув косточку в чашку, сказал Паша. – Мы здесь всегда жили. Папа на фронте погиб, а мы с мамой после эвакуации вернулись. Мама на пенсии, а я работаю…

– Где же? – как бы ненароком поинтересовалась Рива.

– В железнодорожной поликлинике, – кивком показал Паша в сторону вокзала, – зубным техником.

Рива уважительно подняла брови. Зубные техники к ним еще не приходили.

– Да что же это я только компотом вас угощаю! – неожиданно забеспокоилась она. – Сейчас печенье принесу! – И зачем-то добавила: – Раечка испекла!

Откуда Паша взялся, никто потом вспомнить не мог, но все соглашались, что появился он вовремя. Рая в то время была влюблена в водителя папиного грузовика Колю Горобца. Он был похож на киноартиста Рыбникова. Рая говорила, что, если Коля не ответит ей взаимностью, она уйдет в монастырь. Интересовалась, берут ли туда евреек. От переживаний у нее, как обычно, усилился аппетит. Она еще больше располнела. Пришлось даже частично обновить гардероб.

Примеряя новые платья и юбки, Рая рыдала:

– Ой! Не хочу я этих ваших женихов! Я все равно утоплюсь!..

– Та на шо он тебе нужен, этот шейгец![58] – успокаивала ее мать. – Вот, например, Паша, приличный молодой человек… – Приличный?! Он на одно ухо не слышит! – Так говори ему в другое! Тоже мне проблема. – Он рыжий! У него пальцы короткие! – Зато руки золотые! Шутка сказать, зубной медик!

Проблем знать не будешь.

– У меня зубы не болят… – отмахивалась Рая.

– При чем здесь зубы?! Профессия денежная!

– У него фамилия некрасивая.

– Какая?

– Могильнер.

Рива задумалась.

– Представляешь, – продолжала Рая, – я буду Рая Могильнер! Ужас! И дети будут Могильнеры!

– Фамилию, кстати, можно сменить! – нашлась Рива. – Помнишь, в Джурине семья была по фамилии Хрен? Так они недавно все переписались, стали Дубовы. Теперь все с них смеются: говорят, что хрен вырос в дуб!

Пока Рая вспоминала Хренов-Дубовых, Рива воспользовалась паузой и выдала завершающий аргумент:

– Кстати, Паше нравятся полненькие! Он мне сам сказал! По секрету…

Рива, конечно, соврала. Ничего такого ей Паша не говорил. Но – угадала. Рая Паше действительно нравилась. Внешне она была немножко похожа на его маму.

Не обращая внимания на Раино пренебрежительно-насмешливое отношение, Паша продолжал приходить. Приглашал в кино, звал погулять в парк, провожал до дома. Рая вела себя с Пашей по-разному, в зависимости от настроения. Чаще всего просто игнорировала. Но, пребывая в благостном расположении духа, приглашения принимала. При этом в кино или на прогулке ей нравилось закрывать глаза и представлять, что она гуляет не с Пашей, а с Колей. А когда настроение было игривым, Рая над Пашей посмеивалась и даже глумилась. Улыбаясь и глядя в глаза, тихонько говорила какие-то обидные гнусности. Ей казалось, что это смешно. Но Паша не слышал, а потому и не обижался. Смотрел на нее влюбленными глазами и улыбался в ответ.

Мамины увещевания постепенно приносили свои плоды. Рая все чаще принимала Пашины приглашения. Они гуляли в парке, ходили в кино. Правда, по возращении домой Рая все равно нервничала, раздражалась. Говорила, что этот раз был последний. Рива опять с ней подолгу беседовала.

– Мама, я его не люблю! – объясняла Рая.

– Главное, чтоб он тебя любил.

– Он все время говорит про свою маму!

– Очень хорошо! Если мальчик любит маму, он и жену будет любить!

– Он некрасивый…

– Значит, не будет шляться…

– Он маленького роста… – В постели это не имеет значения!

Последний аргумент почему-то вверг Раю в задумчивость. В итоге она разрешила Паше приходить чаще.

При встрече Паша дарил срезанные его мамой в саду пионы и гладиолусы. Иногда приносил недорогой шоколад. Во время прогулок бережно держал Раю под руку. В кино садился вполоборота, чтоб лучше слышать, если она заговорит. Провожая домой, заботливо набрасывал ей на плечи свой пиджак и бережно придерживал под локоток. Иногда Рая пыталась обсудить с Пашей фильм. Не то чтобы ей было интересно его мнение, просто ее переполняли эмоции, с кем-то же нужно поделиться. Паша пытался, как говорится, соответствовать, но чаще всего отвечал невпопад или говорил какие-то банальности. Он ничего не мог с собой поделать – он был счастлив, что Рая рядом, а кино его интересовало несильно. Часто он даже не мог вспомнить не то что содержание фильма, но даже его название. Поэтому разговор неизменно двигался к той теме, которая Пашу больше всего интересовала, – к работе. Проходило пять минут, и Паша, сам того не замечая, уже рассказывал про сверла, штифты и зубные коронки. Всякий раз резюмировал:

– Неплохой заработок…

Однажды во время очередной прогулки он неожиданно остановился, посмотрел на Раю и сказал:

– Уже полгода ходим… Может, поженимся? А то моя мама спрашивает.

– Подумаю, – лениво ответила Рая. – Завтра скажу…

Получив приглашения на свадьбу, родственники и знакомые интересовались, кто жених. Рива с гордостью отвечала:

– Наш! Винницкий! – и уважительно добавляла: – Зубной медик!

При подаче заявления регистратор в загсе поинтересовалась, намерена ли невеста взять фамилию мужа. Рая отказалась. Паша в этот момент так волновался, что даже диалога не расслышал. Когда узнал, что Рая оставляет девичью фамилию, все равно не расстроился. Свадьбу справили в столовой Облпотребсоюза. Говорили, что за всю ее историю эта свадьба была самой многолюдной, веселой и богатой. Костюм для жениха заказали в Румынии. Платье невесты сшили у лучшей винницкой портнихи. Музыкантов выписали из Черновиц.

По команде «Горько!» ошалевший от счастья Паша бросался на невесту и жарко ее целовал. Смущенная Рая осаживала его, как ретивого коня. Беспокойно оглядываясь, одергивала платье. Испуганно вращая глазами, поправляла под фатой прическу.

Свадьбу вел Исаак Каплун. Первое слово он предоставил Пашиной маме. Вначале она не могла унять волнения и остановить слез. Но потом выпила воды и сказала, что теперь ее сердце спокойно: она отдала сына в надежные руки. Потом Исаак дал слово родителям невесты. Рива сообщила, что все важное она уже сказала дочери раньше и наедине. Но если потребуется, она и зятю скажет, за ней не задержится. Когда гости перестали смеяться, Рива сообщила, что больше ей добавить нечего и вообще по части публичных выступлений у них главный – Лейб, пусть он и поздравляет!

Гройсман тоже сказал, что говорить не очень любит. Потому что покойный отец когда-то учил его, что слова мужчины – это его дела. Гости уважительно закивали головами. Кто-то прошептал: «Да, были люди…» Гройсман подождал, пока все наполнят бокалы. Призвав гостей к тишине, сказал:

– Я хочу… Я желаю… Я… Короче, я дарю детям сервант, стол со стульями и двуспальную кровать.

За столами одобрительно зашумели. Каплун, призывая гостей успокоиться, постучал по бокалу. После чего поинтересовался у Гройсмана, куда молодые собираются ставить мебель.

– Поэтому, – продолжил Лейб, – я им купил дом. Ну, не целый, только половину, но на первое время хватит…

Последние слова утонули в громе аплодисментов.

Веселились до двух часов ночи. Ели, пили, танцевали. Время от времени раздавались возгласы «Мазл тов!» и «Горько!». Пашина мама тихонько вытирала слезы. Леины сыновья, племянники Лейба, о которых пойдет речь в следующей главе, мгновенно подружились с группой веселых стоматологов с Пашиной работы: Клейманом, Мильманом и Гнатюком. Сема порывался к ним присоединиться, но Неонила плохо себя чувствовала, и, не дожидаясь разгара веселья, они отправились домой. Финальную точку в торжестве поставили стоматологи. Пьяные Клейман и Мильман подрались. Гнатюк, обнимая Леиных сыновей, кричал вдогонку уходящим гостям:

– Куда же вы, не бойтесь, погрома не будет! Так ведь, Лев Александрович?

Нетрезвый Гройсман согласно кивал и слал гостям воздушные поцелуи.

Глава 6. Лея и ее дети

Веселые, активные, бестолковые, Леины сыновья еще с раннего детства внушали родственникам опасения за свое будущее. Их отец, как мы помним, не вернулся с фронта. Мыслей о том, чтоб второй раз выйти замуж, у Леи даже не возникало. Поэтому лишенные твердой мужской руки и воспитываемые мягкой, всепрощающей мамой парни вели себя неважно, да и учились так себе. Хотя, как говорил на родительском собрании школьный завуч, были не лишены талантов.

– Это каких? – осторожно поинтересовалась Лея.

– Один – художник, другой – музыкант! – рапортовал завуч.

Для Леи это был сюрприз. Когда она спросила у сыновей, о чем речь, те разъяснили: один помогает оформлять школьную стенгазету, второй – на пионерском горне исполняет «Семь сорок». Но не часто, только на спор. Лея в недоумении пожала плечами.

Незадолго до выпускных экзаменов юноши объявили маме, что дальше учиться не намерены. Отслужат в армии, а там видно будет. Тем более что армия, как говорит военрук Нечипоренко, – школа жизни! Там можно окрепнуть телом и закалиться духом! Услышав такое, Лея потемнела лицом. Ей вспомнился двоюродный брат Арон.

Тем временем сыновья продолжали:

– А еще Нечипоренко сказал, что в армии можно рабочую специальность получить.

– Стану шофером, – с ударением на «о» говорил один.

– Можно также на механика выучиться… – повторяя интонации военрука, говорил второй. – Или на электрика. Чем не профэссия?

И резюмировали:

– У рабочих получка хорошая!

Озадаченная такими речами Лея позвонила брату. Рассказала все как есть. Оболтусы толком не учатся. К выпускным экзаменам не готовятся, бездельничают. Вечерами ходят в клуб на танцы. Возвращаются ночью, иногда навеселе. Рассказала про Нечипоренко, школу жизни и прочее.

Слушая сестру, Гройсман хмурился, недовольно качал головой. Думал, была б его воля, он бы этим шейгецам показал, где раки зимуют, всыпал бы им по первое число, так, чтоб задницы вспухли, уши бы им оторвал… Но говорить всего этого не стал, а просто попросил Лею не расстраиваться и пообещал, что поговорит с племянниками. Объяснит им, что в армии, как в тюрьме, приличному человеку делать нечего. Он попробует выхлопотать для них отсрочку, а затем и вовсе организовать «белые билеты». Он знает, к кому обратиться, да и стоит, кстати, не так дорого. Но Лея только махнула рукой. Сказала, что так устала от безделья и разгильдяйства сыновей, что пусть уже идут служить. Может, армия действительно их исправит…

Служили братья недалеко. Один – в Казатине, другой – в Хмельницком. Как потом выяснилось, заботливый дядя втайне от сестры (да и от племянников тоже) все же посетил районного военкома и договорился, чтоб мальчиков не отправляли в дальние гарнизоны. Иначе как они будут навещать маму в увольнительных?

Служба проходила более или менее спокойно. Хотя не без эксцессов.

Первый Леин сын был приписан к штабу полка. Развивал художественные навыки под присмотром сержанта Хромченко, рисовавшего до службы афиши в районном кинотеатре. Через три месяца райгородскому художнику доверили оформлять штабную стенгазету. Особенно хорошо ему удавался коллективный «Маркс-Энгельс-Ленин» в профиль. При этом Ленина он – шутки ради – изображал вместо кепки в генеральской фуражке, Маркса – в очках, Энгельса – с повязкой на глазу. Никто не замечал. Образ классиков был настолько привычным, что на детали не обращали внимания.

Но, даже находясь на такой должности, он сумел трижды отличиться. Первый раз, когда обменял ящик гуаши на две сорокалитровые фляги браги и вусмерть упоил весь личный состав минометной роты. Второй раз его наказали за аморальное поведение: нашли в тумбочке порнографические карты и польский журнал «Урода». Третье нарушение было более серьезным, тянуло на идеологическую диверсию. Армейская стенгазета называлась «Советский артиллерист». Под написанным крупными буквами названием веселый художник мелким шрифтом добавлял подзаголовки-лозунги, что-то типа: «Из пушки по воробьям!» или «Дадим стране больше пушечного мяса!» Заметили его выходки не сразу. Но когда заметили, чуть не исключили из комсомола и отправили на десять суток на гауптвахту.

Второй Леин сын проходил службу в музыкальном батальоне. Был кем-то вроде помощника дирижера духового оркестра. Переписывал ноты, отвечал за сохранность музыкальных инструментов. До солнечного блеска полировал пастой ГОИ[59] трубы, валторны и тромбоны. При этом тоже неутомимо искал возможности развлечься. Что ж он, хуже брата, что ли?

Однажды перед парадом по случаю Дня Победы выдал музыкантам разные ноты. Трубачи получили «Марш артиллеристов», а тубисты и прочие оркестранты – «Прощание славянки». Ему было любопытно, что получится в итоге. Получилось впечатляюще: при первых звуках оркестра две тысячи человек сбились со строевого шага. Комдив был в бешенстве. Его свита – в ужасе. Потребовалось полчаса, чтоб перестроить личный состав и начать заново. После парада дирижер чуть не сломал на голове помощника жезл, заменяющий ему дирижерскую палочку. При этом матерился так, что исполинского роста тамбурмажор Давтян от страха упал в обморок.

Так или иначе три года службы пролетели быстро. И перемены действительно произошли. Вернувшихся со службы сыновей Лея нашла повзрослевшими и возмужавшими. Дав неделю отъесться и выспаться, спросила, что сыновья намерены делать дальше.

– Работать будем! – ответил один.

– И учиться! – добавил второй.

Они действительно намеревались делать и то и другое. Но оказалось, что работы в Райгороде нет. Если не считать работой должности почтальона или скотника в перцовском колхозе. Учиться тоже негде было. Не в сельхозтехникум же поступать! Осознав отсутствие перспектив, братья загрустили. Опять стали выпивать. К маминому ужасу, их даже дважды забирали в милицию. Происходило все это именно в то время, когда из Райгорода массово уезжала активная молодежь – учиться, работать, строить новую городскую жизнь. Не думать в этом направлении парни не могли, да и живой пример перед глазами – двоюродный брат Сема. Он давно понял, что здесь делать нечего, и уехал в Сибирь. Потому что там свобода, перспективы и возможности. Не то что в Виннице, не говоря уже о пыльном захолустном Райгороде.

Лея тоже понимала, что ситуация безвыходная и перемены неизбежны. И даже старалась к ним как-то подготовиться. В первую очередь, конечно, морально. Но когда сыновья заговорили о том, что подумывают последовать примеру двоюродного брата, все же пришла в замешательство.

В ее воображении стали рисоваться страшные картины неустроенной и полной опасностей жизни любимых мальчиков в далеком и загадочном сибирском краю. Причем картины эти были мутные, расплывчатые, лишенные конкретных очертаний. Прожившая всю жизнь в крохотном Райгороде и никуда дальше Винницы не ездившая, Лея не могла представить, как этот сибирский край выглядят. Какие там улицы и дома? Какая погода? Природа? Люди… Она слышала, что зимой там лютый холод и дикий мороз. А потом почти сразу наступает невыносимо жаркое лето. Что там комары размером с воробьев. Что суровые гои с утра до ночи пьют водку, дерутся и бьют своих жен. И, конечно, терпеть не могут евреев. Как будто от пьяного гоя можно ожидать другого! Еще она переживала, что опять останется одна. Она привыкла, что дом полон жизни, ей есть о ком заботиться, кому готовить, за кем прибирать. Она уже один раз чуть не сошла с ума, когда сыновья ушли в армию. Еле привыкла, что целый день тихо и пусто, некому даже слово сказать… А сколько было радости, когда они вернулись! А теперь они уедут, и она опять останется одна в пустом доме. И неизвестно, когда вернутся. Если вообще вернутся…

Но, проплакав трое суток, Лея все же взяла себя в руки. Решила не препятствовать естественному ходу событий. На четвертый день утром пошла на почту, заказала телефонный разговор с Винницей и опять рассказала все брату. Выслушав новости, Гройсман не удивился. Сказал, что решение правильное, ехать надо. В добрый, как говорится, час. Потом задал несколько практических вопросов: когда планируется отъезд? есть ли деньги? нужна ли помощь? Заканчивая разговор, сказал:

– Слушай, я тут подумал… Раз такое дело, так, может, и тебе перебираться? Что там делать одной? Переезжай к нам! Дом продадим, а в Виннице новый купим… Здесь поликлиника, снабжение неплохое, базар опять же… Ну и мы тут.

– Что ты! – перебила Гройсмана сестра. – Я же всю жизнь в селе прожила. Я в городе не смогу, не приживусь. Ну и тут тоже… Орехи засохнут. А за могилами кто будет ухаживать? Нет, даже говорить нечего! – Потом вздохнула и добавила: – Как это дом продать! А если мальчики захотят вернуться?..

Мальчики этого разговора, конечно, не слышали. Но даже если бы слышали, вряд ли бы поняли, о чем мама говорит. Подумаешь, орехи! На базаре – рубль ведро. Подумаешь, могилы! Раз в год посетил, цветочки принес, и нормально! Покойникам ведь все равно… Что же касается дома и прочей чепухи, так кому она нужна, эта развалюха! Тем более что они и не планируют возвращаться!

Вскоре Леины сыновья объявили о своем решении родственникам и написали письмо двоюродному брату – мол, все, Сема, к майским праздникам приедем, встречай! После чего стали ускоренными темпами собираться.

Приехав как-то на выходные в Винницу, Лея решила в очередной раз поделиться тревогами с золовкой.

– Жилья там нет, работы нет… – причитала она.

– Найдут! – успокаивала ее Рива.

– Кто им там даст тарелку бульона? В армии хоть кормили…

– Голодными не останутся. Приготовят. Нет, так в столовую пойдут.

– А кто им постирает, погладит?

– Слушай, перестань! Они что, маленькие? Мой Сема вообще один уехал, и ничего, справляется.

– Ты к своему Семе не равняй, Сема самостоятельный.

– Я тебя прошу!

Лея достала платок, промокнула красные от слез глаза и продолжила:

– Твой Сема молодец! Хоть и уехал на чужбину, но женился на еврейке. А эти… Найдут там себе по шиксе, и все, пиши пропало!

– Есть такие еврейки, что хуже всякой шиксы! – помрачнела Рива. – Но ты права, опасность такая есть.

– И что же делать?

Рива задумалась. Через короткое время с видом человека, который только что нашел единственное верное решение, произнесла, будто автоматную очередь выпустила:

– Женить! Быстро! Здесь! И все! И дело с концом!

Женятся – и пусть едут здоровые!

– Легко сказать… – возразила испуганная Лея. – Как можно жениться без невест?

– Спокойно! – решительно ответила Рива. – Будут им невесты!

Как Рива это организовала, можно только догадываться, но невесты действительно вскоре нашлись. Причем там же, на месте, в Райгороде. Двоюродные сестры Фирочка и Симочка, только школу кончили.

Когда Лея сообщила сыновьям, что они теперь – женихи, те удивились, но особо не возражали. Раз нужно, они готовы. Разговор у них был короткий: «Тебе – Фира, мне – Сима! Идет?» – «Наоборот? Да пожалуйста! Какая разница…» – «Это точно! Главное – не тянуть!»

На третий день после знакомства с невестами братья сообщили им, а заодно и их родителям, что сразу после свадьбы все дружно собираются и… переезжают. Куда? В Винницу?! Боже упаси! И даже не в Киев, нет! Едем в Сибирь! Шум поднялся невообразимый. Озадаченные Фирочка и Симочка засыпали женихов вопросами. Как в эту Сибирь добираются? На поезде? С пересадкой? С тремя?! А сколько недель ехать? Они будут жить в тайге?

– Сибирь?! – ужасалась их бабушка. – В прежние времена туда ссылали на каторгу.

– И даже на каторгу давали спокойно собраться, – добавлял дедушка, глядя на суетливые сборы.

– К чему такая спешка?! – недоумевал Симин папа. – Я мечтал подарить зятю мотоцикл. Я три года собираю деньги. Мне еще год остался…

И вообще, недоумевали многочисленные соседи и родственники, зачем куда-то уезжать? Чем здесь плохо? Климат хороший. Работу найдем, жилье есть. Если что, родители всегда помогут. И хотелось бы знать, что по этому поводу скажет Лев Александрович!

– Жена должна ехать за мужем! – разводил руками Гройсман. – Не о чем говорить!

– Где они там будут жить? – волновались тещи.

– И на что? – беспокоились тести.

– А как остальные живут? – отвечал Гройсман. – Зарабатывают, с Божьей помощью. И эти справятся. А будут проблемы, так я же сказал, мы поможем.

Обе свадьбы сыграли через месяц, в один день. Несмотря на возражения новых родственников, все расходы Гройсман взял на себя. За столом они с Ривой сидели рядом с Леей. На почетных родительских местах. Родители Симы и Фиры, а также их многочисленные родственники сидели с мрачными встревоженными лицами. Невесты стеснялись и смущенно переглядывались. Женихи были бодры и веселы. Безостановочно обсуждали планы на будущее. При этом прилагали нешуточные усилия, чтоб не перепутать невест и не напиться.

Крупных подарков молодоженам Гройсман не дарил. На Ривин вопрос – почему? – сказал, что сделает это позже, через год.

– Почему через год? – удивилась Рива.

Гройсман хотел ответить, но потом передумал и сменил тему разговора.

Вскоре в Сибири образовалось маленькое райгородское землячество. Возглавлял его, разумеется, Сема – на правах старшего и теперь уже местного и опытного. Двоюродных братьев он устроил на работу – на стройку. Помог получить первое жилье – комнаты в семейном общежитии треста железобетонных конструкций. Симу и Фиру, не спросив их согласия, записали на курсы бухгалтеров.

По выходным Леины сыновья с женами приходили в гости к двоюродному брату. За обедом всегда вспоминали Райгород. Обсуждали новости с родины, какие-то родственные коллизии, местечковые сплетни. Неонила, отгородившись томиком Цветаевой, в таких разговорах не участвовала. Говорила, что все эти «местечковые дела» ее не касаются. И добавляла:

– Сколько можно говорить обо всех этих дядях Ициках, тетях Песях, бесчисленных Мусиках, Зориках, Бориках? Мне даже от этих имен делается… клаустрофобично.

Последнее слово она произносила так манерно и значительно, что никто не рисковал спросить, что оно означает.

Через год, убедившись в благонадежности невесток, Гройсман выполнил обещание: дал племянникам денег для первого взноса на кооперативные квартиры. Отдельные суммы выделил им на «обзаведение».

Позже, когда у племянников родились дети, дед Гройсман купил каждому новорожденному страховку, открыл вклад в сберкассе и подарил по дюжине золотых царских червонцев.

– Это еще зачем? – удивлялись Фирочка и Симочка. – Нельзя просто деньгами?

– «Просто деньгами» – нельзя! – назидательно пояснил Гройсман. – «Просто деньги» вы профукаете. А золото есть золото! Будет детям на потом…

Глава 7. Лина и Нюма

Через год после свадьбы у Раи с Пашей родилась дочь.

Когда Рае впервые ее принесли, та удивилась. И даже немного перепугалась. Головка ребенка была увита вьющимися, черными как смоль волосами. На лице девочки сияли невероятной синевы глаза. Причем взгляд ее был вполне осмысленный и даже требовательный. Он как бы говорил: «Ты моя мама? Интересно… Ну, давай, рассказывай, что тут у вас». Рае стало настолько не по себе, что она попросила вызвать Пашу.

Паша явился сам. Ранним утром следующего дня. Стоя у роддома среди других папаш, он напряженно вглядывался в окна второго этажа. Оттуда мамы показывали мужьям новорожденных. На второй час Пашиного стояния в окне показалась Рая. В руках она держала туго спеленатого ребенка. Стала что-то возбужденно говорить. Но Паша не услышал. Жестом попросил открыть форточку. Рая открыла, поднесла ребенка к окну и прокричала:

– У нее глаза синие!

Паша мгновение молчал. Потом обескураженно произнес:

– Как это с инеем?

– Она говорит «синие», – подсказал стоящий рядом молодой человек в очках.

Паша благодарно ему кивнул, потом посмотрел на Раю и виновато улыбнулся. Между тем Рая продолжала выкрикивать:

– В нашем роду таких не было! И волосы вьются! Видно, в вашу породу!

– Она говорит, что дочь у вас кучерявая. Говорит, в вашу породу, – услужливо подсказывал молодой человек, протирая очки. Затем надел их, посмотрел вверх и прокричал: – А можете мою тоже позвать? Гринберг Фаня, вторая палата… – И, обратившись к Паше, добавил: – Как мои покажутся, вы посмотрите, пожалуйста, сын на меня похож? А то я так далеко не вижу…

– И мою позови! – выкрикнул стоящий неподалеку человек средних лет с красным лицом и сизым носом. – Зинка, толстая такая! Палату не знаю… – Потом повернулся в сторону Паши и его очкастого помощника и доверительно сообщил: – Когда рожать уходила, ругалась крепко! Сказала, если пить не брошу, домой не вернется. И первых двух заберет. Печень, говорит, пропьешь. И зачем, мол, детям отец без печени! В принципе, правильно говорит… Короче, я пришел сказать, что бросил. Все, с сегодняшнего дня – ни капли!

Очкарик одобрительно кивнул. Паша пожал плечами и посмотрел вверх. Но Раи в окне уже не было. Подумал, что, видно, пошла искать Фаню или Зинку. Разговаривать ни с кем не хотелось. Радости от того, что ему показали дочь, он тоже не чувствовал. Более того, Раины слова о том, что у девочки кудрявые волосы и синие глаза, не на шутку его встревожили, просто вывели из равновесия.

В следующие несколько дней, пока Рая с новорожденной были в роддоме, Паша не находил себе места. По нескольку раз в день гляделся в зеркало. Оттуда на него смотрел рыжеволосый человек с прямыми волосами и карими глазами. «Как такое возможно?» – задавал он себе вопрос. Не находя ответа, расстраивался еще сильнее. В конце концов не выдержал и рассказал все своей маме.

– Ты тоже родился брюнетом с голубыми глазами! – успокоила его мама. – И папа твой покойный тоже таким был при рождении. И, говорят, его папа… Так бывает. Со временем цвет глаз и форма волос меняются.

Паша успокоился, только когда мамины слова подтвердила патронажная медсестра. Она же сообщила, что есть примета: если девочка похожа на папу, значит, будет счастливой. И поинтересовалась, как собираются красавицу назвать.

С этим как раз возникли сложности. Точнее, противоречия. Рая хотела назвать дочь Марийка. Так звали романтическую героиню из фильма «Девушка с маяка». Паша предлагал имя в честь его покойной бабушки. Ее звали Лиора. Но поскольку сейчас так не называют, он готов на любое имя, лишь бы начиналось на «Л». Рая возражала. Хотела призвать в союзники своих родителей. Хотя особых надежд тоже не питала.

– Марийка? Мария? – удивилась Рива. – Так гои называют… Если на «М», то можно Малка, я знаю…

– Через мой труп! – воскликнула Рая.

– А что Паша говорит? – поинтересовался Гройсман.

Рая пренебрежительно отмахнулась. Гройсман повторил вопрос. Рая нехотя выговорила:

– Он предлагает на «Л». Его бабушку звали Лебора, Лиора… что-то такое.

– Как отец считает, так и должно быть, – твердо сказал Лейб. – Нужно назвать на «Л». Лея у нас уже есть. К счастью, жива-здорова. Пусть будет, например, Лина! Чем плохо?

Дискуссия продолжалась еще какое-то время, но итог ее был уже ясен. Получив поддержку тестя, Паша настоял на своем. Девочку назвали Лина.

Что же касается Гройсмана, то все эти споры насчет имени, разговоры о том, кто на кого похож, казались ему бессмысленными. Главное, считал он, чтоб ребенок был здоров! И чтоб молоко у мамы было. Он вообще так радовался рождению внучки, что через три дня после возвращения дочери из роддома потребовал это событие как следует отпраздновать. Чтоб все желающие могли поздравить счастливых родителей и посмотреть на его внучку Линочку, маленькую красавицу. Домашние возражали, говорили, что этого делать не следует. Мол, опасно, ребенок маленький, может заразиться. Не говоря уже о том, что могут сглазить. «Не раньше чем три месяца», – говорили одни. «Вы что! – возражали другие, – через год! Вот был случай…»

Переубедить Гройсмана так и не смогли. Банкет состоялся. Многочисленные родственники и знакомые поздравляли счастливых родителей, бабушек и деда. Желали маленькой Линочке поскорее расти, радовать маму и папу и быть здоровой. Потому что за деньги можно купить все, кроме здоровья! Да? Уси-пуси, наше золотко!

Каждый второй гость подарил серебряную ложечку.

Следующие пару лет Лина росла веселой, здоровой и энергичной – на радость родителям и родственникам. В полтора года девочка заговорила. В два – с выражением декламировала стихи. Родители так гордились ее ранними талантами, что превратили их в аттракцион.

Лину наряжали в розовое платье с рюшами, повязывали ярко-синий бант и ставили на табурет. Гости выкрикивали: «Сти-хи! Сти-хи!» После нескольких жеманных отказов Лина кивала головой, мол, ладно, согласна. Гости одобрительно хлопали. Так завершалась первая часть представления. Во второй части Лина рассказывала про Зайку, который до ниточки промок, или про Мишку, которому оторвали лапу. При этом, всхлипывая и раскачиваясь, она демонстрировала горе. Родители ее успокаивали и, как бы отвлекая, просили «про бычка». Топая толстыми ножками и старательно раскачиваясь, она показывала, как «идет бычок, качается». Гости умилялись. В этот момент кто-то, чаще всего дедушка, должен был потребовать «Мойдодыра». Представление входило в завершающую стадию. Сопровождая декламацию выразительными жестами, Лина показывала, как «убежало одеяло, улетела простыня». И наконец добиралась до «…и вприпрыжку под кровать!» (у нее получалось: «и пипиську паковать»). В этот момент гости уже падали со смеху и оглушительно аплодировали. Завершив декламацию, Лина театрально кланялась и посылала публике воздушные поцелуи. Родители, потупив взор, смиренно принимали зрительские восторги. Дедушка с бабушкой смущенно улыбались. Получив заслуженную плитку шоколада, Лина с ловкостью обезьянки слезала с табуретки и убегала в свою комнату.

В неполных три года Лина попросила «купить ей сестричку». Причем обратилась почему-то не к родителям, а к дедушке. Вероятно, подумала, что сестричка стоит больших денег. А то, что по серьезным финансовым вопросам нужно обращаться именно к деду, она интуитивно понимала уже тогда. Дедушка сказал, что он не против, но дело важное, он не может принять решение сам. Нужно обсудить с родителями. Переглянувшись, Рая и Паша ответили, что уже «собирают деньги».

И действительно, не прошло и полугода, как купили. Только не сестричку, а братика.

Узнав, что родился мальчик, Лейб сказал: «Летчиком будет! Как Нохум, вечная ему память…» Так мальчика назвали Наум, Нюма. В честь погибшего на войне брата деда. Кстати, Паша тестя тогда поддержал.

Гройсман опять потребовал созвать гостей. Зная, что переубедить его не получится, уже никто не возражал. Опять пришли многочисленные гости, выпивка лилась рекой, стол ломился от закусок. И опять принесли полкило серебряных ложек.

Единственная в семье, кто новорожденному не радовался, была Лина. Когда маленького Нюму принесли домой, она разрыдалась. Размазывая по щекам горькие слезы, потребовала:

– Унесите!

– Куда? – изумилась бабушка. – Он же тоже наш!

– Он твой братик! – ласково добавил Паша.

– Мне братик не нужен! – воскликнула Лина. – Я просила сестричку!

Ее успокаивали всей семьей. Мама предлагала новую куклу. Папа обещал дать покрутить домашнюю бормашину. Бабушка забрала внучку к себе, предлагала конфеты. Лина не успокаивалась до вечера. Когда с работы вернулся Гройсман и ему рассказали, что происходит, он пожал плечами и, обратившись к внучке, сказал:

– Ну не было сестричек, не завезли на склад!

Почему сработал именно этот аргумент, так никто и не понял, но Лина тогда плакать перестала. И даже попросила разрешения братика потрогать.

Спустя неделю-другую она уже помогала его пеленать и даже просила во время кормления разрешить ей держать бутылочку с молоком. В конце концов Лина сообщила родителям, что даже рада, что купили не сестричку, а братика.

– Почему? – поинтересовалась Рая.

– Он, когда вырастет, не будет с моими куклами играть! – пояснила Лина.

Гройсман рождению внука был рад не меньше, чем рождению Лины, даже, возможно, больше. Но из-за занятости никак не находил времени на него толком посмотреть. Как-то, вернувшись с работы, спросил у жены:

– На кого он похож? На Раю или на Пашу?

– Что-то ты раньше не интересовался… – заметила Рива.

– Я бы и сейчас не вспомнил, – усаживаясь за стол, сообщил Лейб, – просто все спрашивают, так я интересуюсь…

– Я знаю… – пожала плечами Рива. – Он похож… Он… – И вдруг резко, чуть не расплескав суп, поставила перед мужем тарелку и сказала: – На тебя он похож! Где это видано, чтоб за целый месяц не найти времени посмотреть на ребенка?!

Гройсман возражать не стал. Доев суп, обещал зайти «на днях». Но дни проходили, он был занят и времени по-прежнему не находил. Через пару недель Рива напомнила:

– Ребенку уже полтора месяца!

Гройсман опять пообещал навестить внука при первой возможности. И опять не находил времени. Прошел еще месяц. Рива постоянно ворчала: «Ребенку уже скоро в школу, а ты его даже на руках не держал!»

Однажды Лейб вернулся домой поздно и изрядно подшофе. Рива в очередной раз приготовилась сделать ему выволочку. Гройсман примирительно поднял руки, икнул и доложил:

– Был. Держал…

Паша много работал. Уходил рано утром, возвращался поздно вечером. Случалось, работы было так много, что приходилось брать ее на дом. В углу спальни Паша оборудовал что-то типа мастерской с медицинским столом, домашней бормашиной и больничным эмалированным табуретом. На столе стояли тигли, газовая горелка, ящик с гипсом, лежали инструменты. В коробке из-под обуви хранились слепки зубов, в ящике стола – многочисленные коронки, в том числе золотые.

Рая к столу не подходила. Более того, поглядывала на него с раздражением и даже с брезгливостью. Говорила, что не может спать рядом с чужими зубами. Требовала убрать «эту мерзость» куда-нибудь подальше.

– Куда? – растерянно спрашивал Паша. – Не в гостиную же! И потом… Это же мой заработок!

Но Рая отмахивалась: мол, тоже мне заработок. Паша расстраивался, обижался, но обиду скрывал. Он считал, что нужно проявлять терпение. Раечке тяжело, все же двое маленьких детей…

Рае действительно было нелегко. Она говорила, что устала, не хочет больше сидеть в декрете, мечтает поскорее вернуться на работу. Ей уже по ночам снятся пеленки, молоко, и, даже когда дети спят, ей кажется, что они плачут. Она больше не может! Ей хочется «отдыхнуть от этого дурдома». Паша понимающе кивал.

Риве позиция дочери была непонятна. Она еще не слышала, чтоб мама устала растить собственных детей. Тяжело, да! Но дети есть дети, а мать есть мать. Все через это проходят. Когда спросили, что по этому поводу думает Лейб, он сказал, что ничего не думает, пусть решают сами. Если нужны деньги, он даст. В итоге нашли решение – взять няню.

Первую няню Лина не приняла. Капризничала, отказывалась есть. Заявила, что боится находиться с ней в одной комнате. Няню уволили. Следующую Лина случайно облила горячим чаем. Обидевшись, та уволилась сама. Третья няня оказалась доброй и терпеливой. Но пьющей. Пришлось расстаться и с ней. В конечном счете на помощь призвали бабушку Риву.

Днем, пока Паша и Рая были на работе, Рива поразительным образом успевала приглядеть за внуками, убраться в доме и приготовить еду. Когда Рая возвращалась, Рива кормила ее обедом, после чего быстро убегала домой, чтоб успеть приготовить обед Лейбу. «А как иначе? – говорила она. – Он на второй день то же самое не кушает. Вчера были голубцы, сегодня потушу жаркое».

Соседи и родня спрашивали, как Рива все успевает. Та пожимала плечами, не понимала, что они имеют в виду.

Глава 8. Отдел

Так, в трудах и хлопотах, Гройсман незаметно для себя и окружающих дожил до шестидесяти пяти лет. Чтоб поздравить его с днем рождения, собралась вся семья. Из Сибири приехали Сема и племянники с женами и детьми. Из Райгорода прибыла делегация родственников и друзей во главе с Каплуном и Леей. Ну и, конечно, Рая и Паша с Линой и Нюмой. Только близких родственников набралось почти двадцать человек, не говоря уже о соседях, дальних родственниках и сослуживцах.

Несмотря на такое количество гостей, Гройсман сказал, что широкого празднования не хочет и предпочел бы, чтоб все собрались дома. Рива пожала плечами и принялась готовить.

Гостей действительно оказалось так много, что назначенный тамадой Каплун записывал желающих произнести здравицу в очередь. Все тосты начинались со слов благодарности. Потом следовали традиционные пожелания здоровья с такой же традиционной аргументацией (потому что его не купишь за деньги!). В завершение звучала надежда, что виновнику торжества еще надолго хватит сил, чтоб много работать, радовать близких и помогать всем, кто в этом нуждается.

– Лейбуш, – в разгар застолья тихонько сказала Рива, – судя по тому, что я слышу, ты уже всем, слава Богу, помог. Пора и о себе подумать. Может, все-таки выйдешь на пенсию?

Гройсман рассеянно слушал, кивал, улыбался гостям. Дослушав, повернулся к Риве, обнял и поцеловал ее, а затем встал и велел всем наполнить бокалы. Себе налил водки, Риве – вишневой наливки. Поднял рюмку. Оглядел присутствующих, задержал взгляд на детях и племянниках с женами. Пересчитав внуков, произнес:

– Шоб вы мне все были здоровы!

Выпив, наклонился к жене и тихонько сказал:

– Рано…

Несмотря на пенсионный возраст, Гройсман в свои шестьдесят пять лет чувствовал себя не то чтобы молодым, но вполне бодрым. Чувство усталости ему было незнакомо, хронических болезней у него не имелось, голова работала хорошо. А потому трудился он по-прежнему много, активно, а главное, с удовольствием.

Примерно раз в неделю приходил в контору поработать с бумагами. Являлся рано, к семи утра, когда еще никого не было. Садился за стол, надевал нарукавники, приготавливал перо и чернила. Просматривая накладные, энергично щелкал костяшками счет. Делал записи одновременно в нескольких тетрадях. К девяти утра, когда контора только начинала наполняться сотрудниками, он уже вовсю трудился. Ближе к обеду, когда сослуживцы принимались неторопливо заваривать чай и разворачивать пахнувшие чесноком свертки с домашней снедью, он уже завершал дела. Закончив работу, аккуратно складывал бумаги в ящик стола, сдвигал в правый дальний угол счеты, закрывал чернильницу. Убедившись, что на столе полный порядок, звонил в транспортный отдел и заказывал машину.

– От когда и до когда? – задавала традиционный вопрос диспетчерша Клавдия Васильевна.

– От завтра утром и до там видно будет! – бодро отвечал Гройсман. И, не меняя интонации, спрашивал: – Шо тебе привезти, Клава?

– Шо обычно, Лев Александрович, – бодро отвечала Клава, – денег!

В те дни, когда Лейб не ходил в контору, он отправлялся на заготовки из дома. По традиции выезжал рано, до рассвета.

Пока Лейб собирался и наскоро молился, Рива, как всегда, готовила ему привычный завтрак: селедку с маринованным луком, жаркое с картошкой и стаканчик водки. Провожая мужа в прихожей, заботливо поправляла на нем шарф и шапку, застегивала пуговицы на пальто. Летом – проходилась одежной щеткой по лацканам пиджака и нахлобучивала ему на голову картуз. Проводив за порог, традиционно желала хорошей дороги. Усевшись на вытертое продавленное сиденье грузовика, Гройсман давал водителю инструкцию по маршруту. Получив указание, Коля Горобец говорил:

– Покы доидэмо, поспить, Лев Саныч…[60]

Гройсман кивал, поудобнее устраивался и прикрывал глаза. Но дороги были плохие, машину трясло и подбрасывало на кочках и выбоинах, и по-настоящему уснуть Лейб не мог. Прикрыв глаза, думал о делах. В очередной раз анализировал варианты, составлял план действий, пытался просчитать риски. Прошло столько лет, а ничего, в сущности, не изменилось – его работа по-прежнему требовала выносливости, терпения и концентрации сил, но главное – осторожности. Более того, связанная с материальными ценностями и наличными деньгами, она, как и прежде, оставалась небезопасной. Например, в то время, когда Сема, как атаман Ермак, покорял Сибирь, а Рая терзалась очередной безответной любовью, Гройсману опять пришлось пообщаться с правоохранительными органами. Причем за относительно короткий промежуток дважды.

Наученный опытом прежних реформ, Гройсман больше с деньгами не экспериментировал. Наличные переводил в золото, главным образом в царские червонцы. Как обычно, достиг в этом деле успехов. Вероятно, заметных, потому что однажды его встретили на улице двое в штатском и пригласили проехать с ними в городской отдел ОБХСС[61].

Усадив Гройсмана перед собой, один из следователей участливо поинтересовался:

– Ну что, Лев Александрович, как дела, как успехи в работе, в личной, как говорится, жизни?

– Слава Богу! – осторожно ответил Гройсман.

– Семья? Дети? Внуки? – продолжал следователь. – Сколько внуков у вас, напомните?

– Четверо, не сглазить бы…

– Вот и хорошо, вот и замечательно! Только жалко, если деда больше не увидят. Потому что светит вам, Лев Александрович, лет пятнадцать…

Не успел Гройсман и слова вымолвить, как в разговор вступил второй следователь. Сделав страшное лицо, он процедил сквозь зубы:

– Хватит ломать комедию, Гройсман! Давай рассказывай, откуда золото!

– Золота не имею… – пробормотал Гройсман. – С чего вы взяли…

И не успел он договорить, как угрюмый с акробатической ловкостью подскочил и ударил Гройсмана по затылку. Двинул так, что Лейб свалился со стула, а его картуз закатился под батарею.

– Ну зачем же вы так?! – помогая Гройсману подняться и усаживая его на стул, сказал напарнику добрый следователь. – Лев Александрович сам все расскажет. Да, Лев Александрович?

– Так нема за шо рассказывать… – выговорил ошарашенный Гройсман и тут же получил удар в лицо. Следом – второй, третий.

Угрюмый скакал вокруг Гройсмана, как боксер на ринге. Нанося частые и короткие, как выстрелы, удары, приговаривал:

– Откуда золото, паскуда?

– Жолота не имею… – выплевывая зубы и вытирая рукавом кровь, все время повторял Гройсман.

После очередного удара он потерял сознание. Через мгновение пришел в себя и будто сквозь туман увидел участливого. Тот миролюбиво говорил:

– Не хотите рассказывать, и не надо. Дело, как говорится, хозяйское. – И, обращаясь к угрюмому, добавил: – Если бы Лев Александрович пошел нам навстречу, сообщил о подельниках, можно было бы ходатайствовать о смягчении. Но мы ведь его не торопим, правда? Пусть посидит, подумает…

Ночь Гройсман провел в камере. Вспоминал все свои рабочие и нерабочие контакты за последние пару лет. Прикидывал, кто мог донести. Анализировал обстоятельства задержания и допроса. К утру заключил, что, как ни крути, никаких доказательств его вины у милиции нет. Следовательно, задержали его просто так, на всякий случай, в надежде, что испугается и оговорит себя. А если повезет, так еще кого-нибудь. Поэтому говорить он ничего не будет, бумаг тоже никаких не подпишет и вообще станет требовать адвоката. А если опять начнут бить, так он потерпит. В конце концов, лучше зубы вставить, чем в тюрьме сидеть.

Наутро Лейба вновь привели в кабинет. Но ни злого, ни доброго следователя там не было. Встретил его безучастный старшина. Гройсман приготовился заявить свои права, но не потребовалось. Старшина взял с него подписку о невыезде и выпроводил вон. Напоследок сказал:

– Просили передать, чтоб вы все хорошенько вспомнили и пришли через месяц.

Покинув отделение милиции, Гройсман тут же направился в поликлинику и оформил больничный. В следующие три недели регулярно посещал адвоката и стоматолога. Ходил к ним, как на работу.

Спустя три недели, не дожидаясь предписанного срока, в сопровождении адвоката явился в милицию. На лице его сияла широкая золотозубая улыбка.

Увидев Гройсмана, добрый следователь оживился и радостно потер руки. Выдав бумагу, перо и чернила, предложил написать, сколько у него золота, а также в каком виде и где он его хранит. Отдельно велел указать, когда, где и у кого его купил.

Гройсман сел за стол, обмакнул перо в чернильницу и неторопливо вывел корявым почерком: «Золото имею. В роте. Зубы. Заместо выбитых на допросе у следователя (попросив напомнить, он указал фамилию) такого-то числа (указал дату). Квитанцию от доктора Мильмана прилагаю». Ниже аккуратно поставил дату и размашисто, с вензелем расписался.

Следователь дважды прочитал бумагу и молча вышел. Через десять минут вернулся со своим начальником. Гройсман приветливо улыбнулся обоим. Адвокат вежливо спросил:

– Как дела, товарищи, как успехи?

Товарищи следователи пошептались и решили с Гройсманом не связываться. Предположив, что от такого хитрожопого жида неизвестно чего ожидать, отпустили его без всяких условий. Тем более что доказательств у них действительно не было.

Отдохнув неделю в санатории, Лейб вернулся на работу. Ему опять предлагали какие-то руководящие должности. Говорили, что с его опытом и положением ему уже несолидно быть простым заготовителем. Но Гройсман предпочел ничего не менять. И опять оказался прав: недавно назначенного начальника их отдела вскоре уволили, а следующего – через полгода и вовсе посадили.

По этому делу Гройсмана снова вызывали на допрос, на этот раз – в качестве свидетеля. Он написал, что «по существу задаваемых ему вопросов ничего не знает, ничего не видел и никаких бумаг не подписывал».

Признав убедительность аргументов, его опять отпустили.

И правильно сделали. Ибо, задержав Гройсмана, милиция могла бы существенно замедлить темпы социалистического строительства в отдельно взятом советском городе.

Винница в то время действительно переживала бурный рост. Строились заводы и фабрики. Сельские жители массово переезжали в город. Росли многоэтажные дома, строились целые микрорайоны. За десять лет население города удвоилось. В газетных передовицах писали о трудовых подвигах героев очередной пятилетки.

Однажды, просматривая после ужина «Винницкую правду», Гройсман загадочно произнес:

– И их таки надо кормить…

– Опять?! – встревожилась Рива. – Кого?

– Героев… – откладывая газету, произнес Гройсман. – Герой должен быть сытым.

Рива пожала плечами и продолжила убирать со стола. Лейб, прикрыв глаза, размышлял.

В городе массово открываются предприятия общественного питания: столовые, кафе и даже рестораны. Туда нужно поставлять продукты. Централизованная инертная государственная система снабжения с этой задачей справится плохо. Потребуется альтернатива. Например, Потребкооперация. Конечно, если все правильно организовать…

Через неделю Гройсман набросал план по снабжению городских и заводских столовых качественными и недорогими сельхозпродуктами. Предложил план начальству на рассмотрение.

Председатель областной Потребкооперации принял Гройсмана неожиданно быстро. Сообщил, что план прочитал. Готов выслушать комментарии. Гройсман изложил.

Толстый, краснолицый, со складками на бритом затылке, председатель вальяжно откинулся на стуле и задумался. Через мгновение сказал:

– Не годится…

Гройсман вопросительно поднял брови. Председатель подался вперед, наставительно поднял указательный палец и произнес:

– Мы, Александрович, за шо должны думать? За людей! Шоб им было хорошо!

– Игнатович, – удивился Гройсман, – так люди будут хорошо кушать! Мы ж это… Мы…

– «Мы, мы…» – передразнил его председатель и сделал недовольное лицо.

Пока Гройсман размышлял, как отреагировать, председатель закончил:

– А мы шо, не люди?!

«Ах, вон оно что, – подумал Гройсман, – в прежние времена начальники были умнее…» Молча, стараясь не демонстрировать эмоций, он досчитал до пяти, состроил участливое выражение лица и сказал:

– Если сделаем, как я предлагаю, вы как главный инициатор и застрельщик получите орден. Кстати, давно заслужили! Ваш опыт захотят распространить на всю республику, значит, вы пойдете на повышение, переедете в Киев. Товарищи с горкома и горисполкома тоже буду иметь благодарности, новые должности и так дальше…

Председатель слушал, отвернувшись. Делал вид, что смотрит в окно. Гройсман выдержал паузу, подался вперед и добавил полушепотом:

– Ну и мы тут заработаем, как говорится, копеечку! На этих словах председатель перестал прикидываться, что ему не интересно. Хотя сомнения у него, конечно, оставались. План Гройсмана выглядел реалистичным, но несколько противозаконным. Следовательно, рискованным.

– Все законно, Микола Игнатович! – угадав сомнения начальника, заговорил Гройсман. – Вот смотрите…

Придвинувшись поближе к начальственному столу, он взял карандаш, лист бумаги и стал рисовать квадраты, круги и стрелки. При этом комментировал:

– Товар у нас где? Вот! А деньги у нас где? Вот тут и тут. Мы с вами здесь…

Через пару минут перед председателем лежала детальная схема денежных и товарных потоков. Товар двигался из колхозов и совхозов в столовые: часть – через базы потребсоюза, часть – напрямую. В обратном направлении разными сложными маршрутами шли деньги. Большая их часть в итоге уходила в госбанк, меньшая, но тоже значительная, проходила через квадрат, названный Гройсманом «Мы». От этого же квадрата отходили стрелки – в горком партии, в горисполком, в милицию, в прокуратуру. Крупная жирная стрелка указывала на инициалы председателя. Тоненькая стрелочка вела к маленькому квадратику с названием «Гройсман».

Закончив рисовать, Гройсман придвинул счеты, с астрономической скоростью пощелкал костяшками и написал в углу несколько цифр. Против инициалов председателя изобразил внушительную сумму. Обвел ее толстой линией и, сломав грифель, поставил жирную точку. После чего повернул лист к председателю и откинулся на стуле.

Глянув на цифру, председатель достал несвежий носовой платок и промокнул взмокший затылок. После чего взял бумагу с нарисованной Гройсманом схемой, порвал ее на мелкие кусочки и велел зайти завтра.

Через неделю план Гройсмана по всем правилам оформили и передали на рассмотрение в отдел торговли горисполкома. Копию направили в горком партии. Гройсман научил Миколу Игнатовича, какие устные комментарии дать ответственным товарищам при встрече.

Высокому начальству инициатива снизу понравилась. После обсуждения на бюро горкома план утвердили и сделали соответствующие распоряжения.

Вскоре в Облпотребсоюзе появился новый отдел. Возглавил его кум председателя Петр Васильевич Багно. Тем же приказом Гройсмана перевели в придуманное им же подразделение на скромную должность старшего специалиста. Предлагая Гройсману ознакомиться с приказом о назначении, Микола Игнатович хитро сощурился и сказал:

– Мы вас, еврэев, знаем! Лучше, чтоб Петро приглядел. Чтоб все по-честному было…

– Нема вопросов, – улыбнулся Гройсман и расписался в графе «С приказом ознакомлен».

Со следующей недели отдел заработал. Календарные планы, формы отчетов, инструкции для сотрудников готовил Гройсман. Приказы и отчеты подписывал Багно. Он же выступал на собраниях и получал благодарности. В это время Гройсман организовывал работу, подбирал и инструктировал людей, «расшивал» узкие места. Ну и, разумеется, собирал и распределял деньги.

Вскоре схема заработала в полную силу. Минуя государственные овощебазы и хладокомбинаты, грузовики прямо из сел повезли мясо, молоко, овощи и фрукты в многочисленные городские столовые и на заводские пищеблоки. Граждан там кормили вкусно и недорого. Заведующие столовыми получали квартальные премии за перевыполнение плана. При этом у них появилась возможность уносить домой «сэкономленные» продукты.

Сотрудники отдела купили ковры, хрусталь и мебельные гарнитуры. Некоторые вставили золотые зубы. Багно приобрел новую «Волгу ГАЗ-21». Деятели из горисполкома и горкома кроме денег получали премии, благодарности и повышения по службе.

Через год Миколу Игнатовича действительно перевели в Киев – для внедрения передового опыта в республиканских масштабах. (Кстати, у него ничего не получилось. Упустив какие-то важные детали общей схемы, он быстро развалил работу, более того, вскоре был арестован и сел за хищения в особо крупных размерах.)

Себя Гройсман тоже не обидел. Его заработки стали не просто высокими, а, без преувеличения, заоблачными. Больше зарабатывали только союзные министры, народные артисты и академики. И – Каплун.

Он, кстати, несмотря на пенсионный возраст, продолжал трудиться в родном колхозе. На должности заместителя главного бухгалтера. (Мог бы работать и главным, но судимость не позволяла.)

Услышав про выросшие доходы друга, Каплун уважительно повел бровью.

– Не меньше, чем ты?! – довольно сказал Гройсман.

– Почти… – усмехнулся Каплун.

– Шо ты говоришь!.. И сколько ж надо добавить?

– Ай, Лева, я тебя прошу… Почти ничего. Один ноль…

Заработанные деньги Гройсман, как обычно, делил на две части: «текущие расходы» и «сбережения».

«Расходные» деньги – по старой традиции – носил в завернутых в газету и перевязанных бечевкой пачках. Писал на газете чернильным карандашом: «М.И.», «Гл. агроном», «Рива», «Рая» и т. д. Потом раздавал эти пачки в соответствии с надписями.

«Сбережения» Гройсман откладывал. Так как после допросов в ОБХСС интерес к золотым червонцам он навсегда утратил, то все припасы постепенно перевел в советские рубли. И хранил их теперь только в сберкассе. Точнее, в нескольких. Вернее, почти во всех, что были в городе. Гройсману казалось, что таким образом он водит органы за нос.

Дела его шли так хорошо, что Гройсман в очередной раз добился того эффекта, который хорошо знаком всем состоятельным людям: чем больше он тратил, тем больше оставалось. Довольно быстро на его счетах скопились такие суммы, что, несмотря на случившуюся несколько лет назад деноминацию 1961 года, кассирши в сберкассах еще долго путались с количеством нулей на его счетах.

Глава 9. На пенсии

Притом что дела действительно шли хорошо, здоровье не беспокоило, сил и энергии хватало, к концу 1969 года Гройсман все же ощутил что-то похожее на усталость. Скорее моральную, чем физическую. Проснувшись однажды утром, впервые почувствовал, что не хочет дальше работать. Что его больше не увлекает процесс и не радует результат.

Работа была организована так, что отдел мог снабжать даже не десятки, а сотни столовых. Заработки оставались высокими и стабильными. Сбережений хватит не только им с Ривой, но и детям и внукам на долгие годы. Улучшать было нечего, а затевать что-то новое не хотелось. Поразмыслив несколько дней, Гройсман объявил семье, что работает до конца декабря и уходит на пенсию.

Рива от неожиданности первый раз в жизни забыла посолить бульон.

Сема в это время находился в командировке в Монголии. На телеграмму с новостью отреагировал ответной телеграммой. В ней латинскими буквами было написано: «Гэй гезинтэрэйт!» Телеграфистка в консульском отделе не хотела ее принимать. Предположив, что это шифровка, позвонила в Первый отдел.

Рая, выдавая алчное любопытство за искреннее участие, спросила у мамы, все ли с папой в порядке. Услышав, что со здоровьем все хорошо, не успокоилась:

– А как же… это… Папа больше не будет работать? Вообще?!

– Не волнуйся, – успокоила ее Рива. – Тебе хватит.

Банкет на сто персон по случаю семидесятилетия Гройсмана состоялся в лучшем в Виннице ресторане «Подолье». Пригласили родственников, коллег, земляков и соседей. По правую и левую руку от юбиляра сидели Рива и Лея. За этот же стол Гройсман усадил Сему, Раю и племянников с семьями. За отдельными столами разместились многочисленные родственники, друзья и соседи. Самый длинный стол предназначался для сослуживцев – бывших и настоящих.

Поскольку традиционный тамада всех застолий Исаак Каплун был на больничном и приехать не смог, юбилей Гройсман вел сам. Первый тост он поднял за покойных родителей. Второй – за дядю, пусть ему земля будет пухом, который много лет заменял ему отца. Третий тост он посвятил любимой жене Риве, которая так долго и самоотверженно его терпит. Потом Гройсман пил за детей и внуков, за сослуживцев, за здоровье Исаака Каплуна. Поднимал бокалы за родственников, друзей и соседей, а также за всех добрых и честных людей, которые всегда были, есть и еще обязательно будут в его жизни. Закончил так:

– И будем помнить тех, кого уже нет, и будем молиться за тех, кто, слава Богу, жив. И пусть все будут счастливы, и скажем: «Умейн!»

Потом юбиляр попросил не произносить в его честь тостов, а просто выпивать, закусывать и веселиться от души. В полдвенадцатого, оставив Риву и детей общаться, а потом и прощаться с гостями, он отправился домой спать.

Домашние не представляли, что Гройсман будет делать на пенсии. Боялись, что дома он начнет хандрить. Опасались, что, не находя выхода своей неуемной энергии, впадет в депрессию или, не про нас будь сказано, вообще заболеет. Надеялись, что у него появятся какие-то увлечения. Конечно, с ружьем или удочкой представить его невозможно, но, может быть, домино, газеты, радио. Телевизор, в конце концов…

Но опасения близких не подтвердились. Домашних Гройсман не третировал. Болеть даже не думал. В домино и шашки с соседями-пенсионерами не играл. Радио не слушал, телевизор не смотрел. Газеты использовал преимущественно в сортире. При этом каждый день его жизни был наполнен какими-то делами и заботами.

Во-первых, Гройсман, как сейчас бы сказали, путешествовал. Маршрут его путешествий был незатейливым: Райгород и обратно. Дел у него там никаких не было, но находились занятия, точнее, поводы: повидаться с сестрой, навестить земляков, проведать родственников. Но главное – посетить кладбище.

Как и в прежние годы, приезжая в родное местечко, он первым делом ходил на кладбище. Посещал могилы родителей, потом – дядину. Заходил к покойным тестю, теще и многочисленным родственникам, друзьям и знакомым. Покинув кладбище, Гройсман обычно проведывал кого-то из старых райгородских знакомых или дальних родственников. Иногда оставался у них ночевать. Но чаще в тот же день возвращался в Винницу.

Однажды его спросили, не испытывает ли он ностальгии. Почему никогда не ходит к старому родительскому дому?

– Зачем?.. – удивился он. – Это уже не мой дом. Там теперь чужие люди живут. Зачем их беспокоить?

Из Райгорода Гройсман всегда возвращался задумчивым и даже печальным. Стал, к собственному удивлению, чаще молиться. Вечерами они с Ривой подолгу сидели за чаем, вспоминали жизнь в местечке, родителей, родственников, соседей.

Как-то, в очередной раз вернувшись из Райгорода, Гройсман сказал жене:

– Помнишь, я тебе рассказывал, что перед кладбищем покупаю гвоздики у той бабы, Кравчучки…

– Не помню… – потерла Рива лоб. – Но не имеет значения. И что?

– Ты ее помнишь! Второй дом от колодца! Так вот, я у нее все цветы брал, оптом, все ведро. А в этот раз…

– Что? – встревожилась Рива. – Кравчучки не было? Или гвоздик?

– Была… – вздохнул Лейб. – И гвоздики были. И я опять все купил. А пришел на кладбище, пошел раскладывать – и не хватило. Понимаешь, Ривэле, всегда хватало, а в этот раз не хватило…

Повздыхав, Лейб и Рива договорились в следующий раз поехать вместе.

– Порядок там наведем, ограды подкрасим… – сказал Гройсман.

– Весной, даст Бог! Как подсохнет… – согласилась Рива.

Однажды, застав родителей за подобным разговором, Рая решила их взбодрить. С наигранным оптимизмом произнесла:

– Шо-то вы грустные… Может, вам на море съездить!

– На море?! – удивился Гройсман. – Что я там забыл?

– Будете отдыхать, загорать на пляжу.

– Что такое «загорать на пляжу»? – забеспокоилась Рива.

– Лежите, греетесь на солнце, потом купаться идете, потом…

– Гот вэйст вус…[62] – раздраженно прервал ее Гройсман. – Нам с мамой и здесь хорошо!

– Несовременный ты, папа, – махнула Рая рукой. Через мгновение сказала: – Ну, тогда, может, мы с Пашей съездим? – И, хохотнув, добавила: – Если денег дашь…

– Я подумаю… – сказал Гройсман и закрылся позавчерашней газетой.

Кстати, денег он не дал. Говорили, что это был единственный раз, когда Лейб отказал дочери в деньгах. Когда Рива спросила: почему? – он буркнул:

– Не знаю. Не хотел.

Несколько раз Гройсман ездил в Сибирь проведать Сему и племянников. Там, в большом шумном городе, ему не нравилось. Он чувствовал себя так, будто находится на другой планете. Огромные расстояния, замусоренные пустоши, какие-то склады и заводы посреди города. Одинаковые серые, похожие на бараки, трех– и четырехэтажные дома. Редкие кривые деревья, жухлая трава. Люди какие-то неприветливые, обозленные, даже дети не улыбаются. На улицах полно пьяных. Никто по-еврейски не говорит. Дикий край…

Сема и племянники живут друг от друга далеко, на троллейбусе нужно ехать, на автобусе, да еще и с пересадками. Взрослые целый день на работе, дети в школе. Что ему делать одному в пустой квартире? Газеты он по-прежнему презирал, книг не читал, телевизор не смотрел. Говорить с бабками у подъезда? Вести пустые разговоры с праздными пенсионерами? О чем? Гулять по шумным, пыльным и грязным улицам? Да еще без дела?!

– Съезди на базар! – предлагал Сема. – Ты же это дело любишь…

– Какой здесь базар?! – пожимал плечами Гройсман. – Там нема шо покупать! Там одни соленые огурцы и квашеная капуста. Ну еще эти… грузины-мандарины! В Виннице – я понимаю, базар, а здесь – халоймес… – Потом пыхтел, ворчал и наконец сообщал: – Ладно, съезжу к твоему брату. Все равно Лея будет расспрашивать, как они устроились в новых квартирах. Вызови мне такси.

Только за папой закрывалась дверь, Сема снимал телефонную трубку и звонил двоюродному брату. Коротко говорил:

– Встречай дядю. Пока!

Больше часа в гостях у племянников Гройсман находиться не мог. Причем ни у того ни у другого. Его там каким-то необъяснимым образом все раздражало: вид из окна, неудобная мебель, не та посуда, кошка – у одного, попугай – у другого. Беспорядок в квартире, детский плач. Громкие голоса, тихие голоса… Урчание холодильника, звуки радио, речь диктора из телевизора. Ему не нравилось, как застилает постель Сима, как подает еду Фира. Всякие мелочи, на которые в других обстоятельствах он бы даже не обратил внимания, здесь непонятно почему выводили его из себя. Не допив чая, Гройсман просил вызвать ему такси, желал хозяевам спокойной ночи и уезжал.

Дома у сына уже все спали. Открыв выданным ему ключом дверь, он тихо, чтоб никого не разбудить, разувался в прихожей. Стараясь не шуметь, осторожно пробирался в гостиную. Здесь на раскладном диване для него была приготовлена постель. Кряхтя, укладывался и пытался уснуть.

Из-за разницы во времени Гройсман здесь вообще плохо спал. И это была еще одна проблема. В отличие от всех, ночами он бодрствовал. Ложился последним, долго ворочался. Боялся повернуться на неудобном раскладном диване. Если скрипнет пружина, беспокоился: разбудит внуков, а им рано в школу. Не в силах уснуть, он тихонько вставал, ходил в туалет, пил воду в кухне, кряхтел, бормотал что-то. Все равно получалось шумно. В конце концов он проваливался в сон и начинал храпеть. От его могучего храпа в соседней комнате просыпалась Неонила. Утром Гройсман слышал, как она громким шепотом жалуется Семе, что «из-за папаши» не высыпается.

Утром, когда все собирались на работу, в школу, Гройсман еще спал. Точнее, пытался это делать. Потому что вокруг шумели, громко говорили, ходили взад-вперед через гостиную. Никто не утруждал себя тем, чтоб понизить голос, лишний раз не хлопнуть дверью. Когда наконец все расходились, Гройсман мог бы поспать, но уже не получалось. Поэтому он целый день клевал носом. Едва садился, засыпал. Один раз даже уснул во время обеда, не донеся ложку до рта. Гарик и Марик очень смеялись.

От местной воды и непривычной кухни Гройсман мучился болями в животе.

– Что вы здесь кушаете?! – выговаривал он невестке. – Почему не сварить бульон, шейку, язык?.. Ты знаешь, как пахнет борщ с телячьей грудинкой? Нет? Приезжай в Винницу, мама Рива научит тебя готовить. Сможешь приготовить латкес, лейкех!

– Лев Александрович, здесь такое не едят, – улыбаясь, отвечала Неонила.

– А что здесь едят? Пельмени?! Фар манэ соным…[63]

Погостив у сына неделю-полторы, Гройсман начинал томиться. Требовал поменять ему обратный билет.

– На когда? – спрашивал раздосадованный Сема.

– На сейчас! – в запальчивости отвечал Гройсман. Вздохнув, смягчался: – На завтра… Утром следующего дня Сема, Неонила и внуки провожали Гройсмана у подъезда. Ждали такси. Рядом стояла Семина служебная «Волга» с водителем.

– Все, идите! – сказал Гройсман. – Замерзнете…

– Дедушка… – замялся Марик.

– Что, золотце? Что такое?

– Деньги… – напомнил Гарик. – Ты обещал…

Сема хотел дать сыну подзатыльник. Но Гройсман его остановил, выгреб из карманов все, что там было, рублей пятьдесят с мелочью. Пересчитал. Отложив десятку себе на дорогу, разделил деньги пополам и раздал внукам.

Подъехало такси. Опуская отцовский чемодан в багажник, Сема торопливо сказал:

– Извини, папа, пора, у меня совещание! – Усаживаясь в служебную машину, бросил через плечо: – Хорошей дороги! И не забудь дать телеграмму, как доедешь.

– Гэй гезинтэрэйт! – пробурчал Гройсман вслед отъезжающей «Волге» и стал втискиваться в такси.

Марик и Гарик молча пересчитывали деньги. Неонила дождалась, пока свекор усядется в машину, с неженской силой захлопнула дверцу и сказала:

– И вам, папаша, счастливого пути!

Трое суток ехал поезд из Сибири в Киев. И все трое суток Гройсман пытался осмыслить все, что с ним происходило в последние дни и недели.

Днем в разговорах с попутчиками он с гордостью рассказывал, какие у него, не сглазить бы, прекрасный сын, заботливая невестка, умные и красивые внуки. А ночью, покачиваясь без сна на узком вагонном диване, вспоминал соседа дядю Василя, сторожа ярошенского сада, который любил говорить: «Так-то воно так, та трошэчки нэ так…»[64] И вот он, мудрый, опытный и много на своем веку повидавший Гройсман, примеряет эти слова к обстоятельствам своей жизни. Вроде бы все хорошо, думал он, но Сема не такой, как ему, отцу, хотелось бы. И Неонила какая-то чужая, неродная… И Марик с Гариком вроде бы хорошие пацаны, но почему-то равнодушные, нечуткие, неласковые. Про племянников с их Симами-Фирами даже вспоминать не хочется! А может, все не так уж плохо и ему это только кажется? Но, как говорится, нет дыма без огня… Значит, он что-то упустил, недосмотрел, не сказал каких-то важных слов, не принял нужных решений. Или нет во всем этом его вины, а просто время сейчас такое?

Пересекая половину страны, поезд двигался от станции к станции. Менялись пейзажи за окном и попутчики в вагоне. Сибирский диалект постепенно сменялся уральским, потом слышался поволжский говор, его сменяли южнорусские ноты. Проходила еще ночь, а наутро, за несколько часов до Киева, вагон наконец наполнялся знакомой певучей украинской речью. И тогда по какому-то волшебству грустные мысли и жгучие тревоги Гройсмана куда-то улетучивались. Все реже он вспоминал, что было несколько дней назад в Сибири, и все чаще думал, что через несколько часов приедет в Киев, сойдет с поезда и вольется в вокзальную толпу. Спустится в кассовый зал, купит билет на электричку «Киев – Жмеринка» и через четыре часа наконец окажется в Виннице. Где все понятно, привычно, знакомо. И где он наконец почувствует себя как дома. Точнее, просто дома.

И действительно, в Виннице Гройсман быстро и без усилий входил в привычный жизненный ритм. По-прежнему рано ложился, крепко спал, рано вставал. Проснувшись, наскоро молился. Затем плотно, с аппетитом, завтракал и почти сразу уходил из дому. Зимой он надевал драповое пальто с вытертым каракулевым воротником и цигейковую шапку. Летом – синий шевиотовый костюм, накрахмаленную, но с уже пожелтевшими пуговицами, белую рубашку и полотняный картуз. Демисезонной одежды у Гройсмана не было. Точнее, была, но надевал он ее нечасто.

Какое-то время – первые полгода или год после выхода на пенсию – Гройсман иногда заходил на прежнюю работу. Потолковать, как он говорил, с хлопцами.

– А, Лев Александрович! – радостно приветствовали его бывшие коллеги, собравшись в одном из кабинетов. – Как жизнь? Как здоровье?

Гройсман рассказывал. Потом с интересом расспрашивал о новостях в отделе.

Однажды в кабинет вошел встревоженный Багно. После ухода Гройсмана он чувствовал себя настоящим, а не декоративным начальником. И вел себя соответствующе.

– Шо такое, Гройсман? – спросил Багно, не здороваясь. – Мы вам шо-то должны?

Раздосадованные бывшие сослуживцы виновато опустили глаза. Гройсман вплотную подошел к Багно и произнес:

– И вам доброго здоровьечка! – Потом улыбнулся и сказал: – Конечно, должны. Записывайте: с неба синицу, в койку девицу, одно порося и три карася.

Багно какое-то время вращал глазами, потом, хлопнув дверью, молча вышел. Сотрудники захихикали. Гройсман пожал плечами и весело спросил:

– Ну шо, хлопцы? Копеечку зарабатываете?

– С таким начальником заработаешь… – жаловались бывшие сослуживцы.

Дождавшись обеденного перерыва, все отправлялись в соседнюю рюмочную. Пили водку и пиво. Закусывали пирожками с горохом.

– Ну, Лев Александрович!.. – чокаясь, говорили бывшие коллеги. – За вас!

– Нема вопросов! – отвечал им Гройсман, опрокидывая стаканчик. – И за вас! Заходите, если что! Звоните…

Коллеги обещали. Но не звонили. И не заходили. Как потом выяснилось, им Багно запретил. Под угрозой увольнения.

Со временем Гройсман на прежнюю работу заходил все реже. Мысли о ней его почти не посещали, да и практической надобности не возникало. Недостатка в деньгах не было. Что же касается потребности в общении, то разговоров с женой, родственниками и соседями Лейбу хватало, чтоб чувствовать себя вполне комфортно.

Глава 10. Гости

Чем бы ни занимался Гройсман на пенсии, больше всего он любил принимать гостей. Поводы были столь же многочисленны, сколь разнообразны: визиты райгородских земляков, советские и еврейские праздники, дни рождения близких. Но самые большие застолья устраивались летом, когда в Винницу приезжали Сема и племянники с семьями. По таким случаям Рива устраивала грандиозные обеды. Приглашали многочисленных родственников, друзей и соседей. Гройсман привозил из Райгорода Лею. Посылал за ней винницкое такси.

Несмотря на домашнюю обстановку, тесноту, а летом еще духоту и жару, гости на таких банкетах были одеты с подобающей торжественностью, можно даже сказать, изысканностью. С поправкой на местный колорит. Женщины сооружали высокие пышные прически или накладывали шиньоны, покрывали лица макияжем выразительных красно-синих оттенков, надевали яркие кримпленовые платья и украшали себя крупными драгоценностями. Мужчины приходили в костюмах, белых нейлоновых рубашках и узких галстуках на резинке. Мальчиков одевали в костюмчики, девочек – в платья и гольфы. В волосы им вплетали яркие пышные банты. Стол был составным. К раздвинутому главному овальному столу приставляли квадратный кухонный, потом еще один, складной, прямоугольный. Составной покрывали скатертями с нахлестом. Поверх скатертей, чтоб не пачкались, клали прозрачную клеенку. Поскольку высота и ширина столов была разной, вся эта конструкция выглядела довольно неустойчивой. Гости сидели на диване, многочисленных стульях и табуретах, часть из которых одалживали у соседей. В двадцатиметровой комнате каким-то непостижимым способом усаживалось человек тридцать, а то и больше. Среди прочего подавали загодя припасенные заморские деликатесы: финскую салями, голландскую ветчину в банках, консервированные алжирские ананасы. Все эти страшно дефицитные и довольно недешевые деликатесы Гройсман по блату покупал в магазине «Коопторг». Но главное угощение – невероятное количество вкусной и разнообразной домашней еды – Рива готовила сама.

Еды было так много, что на столе ее размещали в два, а то и три этажа, то есть блюда и тарелки с едой ставили на стыки других блюд и тарелок. О столовом этикете никто не беспокоился. Так как не хватало посуды для сервировки, салаты доносили в эмалированных мисках. Холодец подавали в судках. Фаршированную рыбу – в противнях. Бульон и компот приносили в тех же кастрюлях, в которых они готовились. Разливали их иногда одним половником. Коньяк пили из винных бокалов, наливки и сладкое домашнее вино – из водочных стопок, компот – из чайных чашек. Кстати, чай почти никогда не пили. Во-первых, уже ни у кого не было сил, а во-вторых, «зачем пить горячую воду, – как однажды сказал Гройсман, – когда есть холодный компот?».

Обычно хозяйки переживают, что еды не хватит. Но Рива беспокоилась по другому поводу: успеют ли гости съесть все, что она приготовила. Так как блюда менялись часто, гости действительно не успевали. Не то что съесть, даже попробовать. Накладывали часто и помногу. При таком темпе подачи и изобилии блюд селедка в тарелках соседствовала с оливье. Голубцы клали в недоеденный паштет, возвышающийся оплывающим островом в луже салатной заправки. Тарелки с недоеденной едой быстро уносили, взамен ставили только что помытые, еще влажные. Собирая приборы, хозяева просили гостей вилки не отдавать. О ножах речь не заходила, ибо они не предполагались вовсе.

Детей сажали в хозяйской спальне за отдельный «детский» стол. На бегу заглядывая в импровизированную «детскую», Рива говорила:

– Марик, не пускай в тарелке кораблики! Нюма, Гарик, не надо драться!

– Он первый начал! – жаловался кто-то из них.

– Какая разница, кто начал! Всем хватит, бабушка наготовила! Кстати, Лина, достань косички с бульона! Думаешь, они так скорее вырастут?

Дети уныло возили ложками в тарелках с остывшим бульоном и вяло жевали пирожки. Интересовались, когда подадут сладкое. Просили дать им торт, компот и свободу.

Но им несли шейку, курицу и жаркое. При этом бабушка Рива традиционно спрашивала:

– С картошечкой или лапшичкой?

Не в силах вынести пытку едой, дети начинали любимую игру – в партизан. Покидая спальню, крадучись, пробирались в столовую. Под столом по-пластунски ползли в сторону коридора. Выбравшись из-под стола, бросались в раскрытую дверь, как на амбразуру. Если по пути встречались взрослые, дети отстреливались вишневыми косточками. Вырвавшись на улицу, победным криком приветствовали свободу и быстро исчезали в соседних переулках.

– Разбойники! – кричала им вслед Рива. – Кто не скушал курицу, торт не получит! – И тихонько добавляла: – Чтоб вы мне были здоровы!

Тем временем в столовой разговаривали взрослые.

– Сынок! – усмехался Гройсман. – А ну расскажи, что тебе тогда сказали в министерстве!

Сема охотно, в деталях, рассказывал. При этом сохранял оригинальную лексику участников номенклатурного совещания.

– Прекрати! – злобно шипела Неонила. – Это некультурно!

И злилась оттого, что ее требовательный шепот тонет в раскатах гомерического хохота.

– Ну, сибирские братья, а у вас шо слышно? – меняя тему, спрашивал Гройсман у племянников. – Шо вы там сейчас строите?

Слышались непривычные для провинциального винницкого уха слова: «маркшейдерское управление», «пуццоланы», «экструзия». Когда звучало что-нибудь типа «выездная коллегия Минстроя», у Леи от гордости за сыновей увлажнялись глаза.

Ответив на вопросы родственников, сибирские гости расспрашивали про дела винницкие. Так как Рая, Сима и Фира помогали Риве на кухне, отвечать приходилось Паше. Подавшись вперед здоровым ухом, он нервно теребил галстук, напряженно слушал, растерянно улыбался.

– Ну что, Пашка, ты все еще беспартийный? – спрашивал Сема, покровительственно похлопывая свояка по плечу.

– Почему «неспортивный»? – смущенно отвечал Паша. – Спортивный! Я по утрам зарядку делаю. Мы с Нюмкой на футбол ходим…

Пока за столом опять дружно смеялись, Рива на жаркой кухне ловко двигала громадные кастрюли и чугунные сковородки. Вытирая фартуком взмокший лоб, говорила дочери:

– Нужно что-то Ивану отнести, пусть покушает. И Стрельцовых угостить!

– Хорошо, – ответила Рая, – отнесу что останется…

– Они же не собаки, объедки кушать, – возразила Рива. – Сейчас отнеси!

Рая собрала полные тарелки еды и нехотя отправилась к соседям. Рива кричала ей вслед:

– Будешь идти обратно, собери грязную посуду!

Собирая тарелки, Рая слышала обрывки застольных разговоров.

– Как ваш Аркадий? – спрашивала Фира Бронзовицеров.

– Ой… – вздыхала Роза и прикладывала носовой платок к сухим глазам.

– Был маленький, мы не спали, вырос, мы опять не спим… – поддерживал жену Борис. – С тех пор как он кончил эту филармонию…

– Консерваторию! – поправила Роза. – Сколько можно напоминать!

– Какая разница! – беззлобно пожал плечами Борис. – Ему мама говорит: «Скрипка – это хорошо! Но когда-то надо жениться! Что мы, не заслужили?!» Так он отвечает, что ему некогда, он готовит второй концерт Шостаковича! Как будто одного недостаточно…

– Ему Шостакович важнее, чем мама! – продолжала сокрушаться Роза.

– Тем более что этот Шостакович не еврей! – пожал плечами Борис.

– Кстати, как ваша книга? – поинтересовалась Неонила и, манерно оттопырив мизинец, поднесла ко рту куриную ножку.

Борис хотел сказать, что почти готова, но не успел. В комнату с гигантской кастрюлей на вытянутых руках вошла Рива и объявила:

– Пэрцы!

Измученные едой гости застонали. Женщины в поисках места для кастрюли стали суетливо раздвигать блюда на столе.

– А ну, давай, Семка, наливай! – скомандовал Гройсман, придавая обеденному марафону второе дыхание.

Расходились поздно. Рая, Сима и Фира предлагали Риве помочь убрать со стола, помыть посуду, навести порядок. Рива никогда не соглашалась. Проводив гостей, грела на плите воду. По старинке, в тазу, неторопливо перемывала горы тарелок, чашек, вилок и ложек. Гройсман выполнял «мужскую работу»: складывал и возвращал на привычные места столы, разносил по соседям стулья, подметал пол, выносил мусор. Закончив, приходил помогать жене. Свежим накрахмаленным полотенцем насухо вытирал вымытую посуду. Осторожно складывал ее горками в старый дубовый буфет.

Потом Рива мыла полы. Гройсман менял воду в ведре. Рива замачивала скатерти и полотенца. Гройсман ставил и снимал ведра с плиты. Рива стирала, Гройсман развешивал.

Через пару часов, глубоко за полночь, сидя в отмытой, сияющей чистотой квартире, они тихо беседовали.

– Слава Богу!.. – говорила Рива.

– Да!.. – соглашался Гройсман. – Выпили как следует, закусили… Все, слава Богу, здоровы. Работают, учатся, успешные, не сглазить бы…

– Жалко, Исаака не было…

– Да, – мрачнея лицом, соглашался Гройсман, – мог бы еще жить и жить…

Глава 11. Холера

Отметив свое семидесятилетие, Исаак Каплун, так же как его друг Лейб, на пенсию не торопился. Оставаясь заместителем главного бухгалтера в перцовском колхозе, продолжал железной рукой управлять всеми колхозными финансами, включая неофициальную кассу. И все было бы хорошо, если бы не стенокардия. Все реже Каплун уходил из дома без нитроглицерина, все чаще держался за сердце во время утренних оперативок и мучился одышкой в течение дня. Борясь с болезнью, он втайне от коллег принимал таблетки горстями и регулярно посещал поликлинику.

Заканчивая осмотр, доктор Полина Андреевна убирала фонендоскоп, качала головой и говорила:

– Можете одеваться… Таблетки, конечно, продолжаем пить, но имейте в виду, Каплун, – вы на пороховой бочке. У вас инфаркт в анамнезе. Возраст берет свое. Не тяните, выходите на пенсию.

– Не, доктор, – отвечал Исаак. – Поработаю еще год-другой. Холера меня не возьмет!

– Насчет холеры не знаю, – соглашалась доктор, вписывая в карту заключение, – а вот второй инфаркт – запросто.

И как в воду глядела. Не прошло и недели после визита к врачу, как на утреннем совещании у председателя Каплуну стало плохо. «Скорую» вызвали прямо в правление. Доктор поцокал языком и объявил: «Похоже, инфаркт!» Через десять минут под любопытные взгляды коллег Каплуна вынесли на носилках и транспортировали в кардиореанимацию районной больницы.

Полина Андреевна осмотрела больного, сделала назначения и велела немедленно вызвать жену. Сообщила ей, что прогноз неблагоприятный. Они, конечно, сделают все что могут, но хорошо бы привезти из Винницы профессора Шкляра.

– Лейб! – кричала мадам Каплун в телефонную трубку. – Немедленно! Запомнил, Шкляр?! За любые деньги!

Профессора привезли. Он сутки не отходил от больного. Полина Андреевна тоже находилась рядом. Все это время Каплун был на грани. Посетителей к нему не пускали.

Но через пару дней кризис миновал. Полина Андреевна разрешила посещение.

Жена кормила слабого, бледного Каплуна с ложечки. Говорила:

– Шо ты знаешь… Мы тебя с того света достали!

– Спроси, когда меня выпишут, – слабым голосом отвечал Исаак, – столько дел…

Выписали его через три недели, но возвращаться на работу запретили. Направили на санаторно-курортное лечение.

Так на исходе лета 1970 года Каплун оказался в санатории в Ялте. Вместе с женой и пятилетним внуком. Собираясь в дорогу, мадам Каплун говорила:

– Все равно планировали отдыхать, а так дешевле получится.

Лечение и отдых проходили штатно. После утренних процедур Исаак отправлялся на пляж «дышать морским воздухом в кружевной тени деревьев». Именно так написал в назначении профессор Шкляр. Деревьев на пляже не было, но имелись деревянный лежак и зонт. Лежа под зонтом, Каплун слушал новости из портативного радиоприемника. Прикрывшись газетой, исподтишка наблюдал за загорающими дамами средних лет. Внук строил крепости из песка и купался в море. Мадам Каплун следила, чтоб мальчик не наглотался воды, не обгорел на солнце и не потерял панамку. Дежурство по внуку не мешало ей следить, чтоб муж не нарушал режим, правильно питался и вовремя принимал таблетки. В среду, когда да конца курсовки оставалось три дня, все и случилось. Хотя еще с утра ничего не предвещало беды. Закончив лечебную гимнастику, Каплун спустился на пляж. Раздевшись, сложил из газеты «Известия» что-то среднее между панамой и пилоткой. Прикрыв лысину, сел на лежак, поправил очки и огляделся.

Рядом загорала женщина. Судя по отсутствию загара, новенькая, подумал Каплун. Приятная полнота, высокая прическа, ножки-бутылочки… «На кого она похожа?.. – задумался Каплун. И тут же вспомнил: – На Полину Андреевну! Кстати, по возвращении нужно записаться к ней на прием. Вполне себе симпатичная женщина, и на вид не старая, пятидесяти еще точно нет… Они могли бы время от времени видеться. И не обязательно в поликлинике! Подумаешь, второй инфаркт! Он еще ого-го! Если бы не жена, он мог бы и здесь дать перцу!»

И вообще, продолжал размышлять он, сколько можно отдыхать! Нужно возвращаться к работе. Хорошо, что курсовка в пятницу закачивается. В субботу они сядут в поезд, в воскресенье, даст Бог, будут в Райгороде, а в понедельник с утра он поедет в контору. Ох, сколько же там всего накопилось!

Во-первых, нужно рассчитаться с Бертой Марковной, заведующей кафе. Берта много лет накрывает столы, когда к ним приезжает начальство из области. С ней всегда все строилось на доверии. После банкета она звонила Каплуну, называла сумму. Он брал наличные из спецкассы и отвозил. И сейчас отвезет, но в последний раз! Почему? А потому, что новый председатель колхоза его не уважает. Прежний – доверял, отчета не требовал, а главное, всегда приглашал к столу. С новым – иначе. В последний раз, когда принимали областного зоотехника со свитой, председатель зашел в кафе, удостоверился, что стол накрыт по высшему разряду, всех пригласил поужинать, а ему – Каплуну! – предложил ехать домой. Мол, он сам тут с начальством пообщается. Подлец! Негодяй! Фармазон! Никогда такого не было, чтоб его к столу не позвали! Он этого так не оставит! Каплун даже представил себе сцену будущего разговора. «Нужно Берте деньги отвезти», – скажет председатель. «Какие деньги?» – удивится Каплун. «За последний банкет!» – ответит тот. А Каплун сделает круглые глаза и скажет: «Не знаю… Меня там не было. Вы гуляли – вы и платите!» Вот так он скажет! Но потом все-таки отвезет. Из уважения к Берте. Но в последний раз!

– Изя, все в порядке? – услышал Каплун голос жены. – Ты помнишь за таблетку?

– Да! – прокричал Каплун и опасливо посмотрел на бутылочные ножки. Ему не хотелось, чтоб соседка услышала про таблетку.

Увидев, что та даже ухом не повела, он вздохнул и продолжил строить планы.

Во-вторых, пора зайти в управление к начальнику финотдела и уже таки окончательно закрыть этот вопрос с церковью. Пару месяцев назад начфин его вызвал и сказал: «Верующих у вас в селе много, а церква старая. Пора ремонтировать. Райком рекомендует, чтоб колхоз оплатил. Покумекайте там, как фонды изыскать, а через пару месяцев доложите». Доложите! Тоже мне, пурыц[65] нашелся! Доложить ему… Нема вопросов, он доложит! Скажет твердое «нет!». И даже объяснит почему. На любой стройке или ремонте всегда зарабатывали какую-то левую копейку. В том числе для него же, начфина. Он ему сам и привозил, если надо, он напомнит! А тут особый случай… Хоть он, Каплун, в гойского Бога не верит, но церковь есть церковь, там к Богу обращаются! Значит, на этом зарабатывать нельзя, надо совесть иметь. А у него правило: если заработать нельзя, так незачем время тратить! Поэтому он скажет твердое «нет!». А если этот дурак будет настаивать, пусть с новым председателем напрямую и договаривается. И если они решат его, старого бухгалтера, уволить, он не станет возражать. Как говорится: «Кишт майн тухес бойдэ!»[66]

Ну а в-третьих, пока его еще никто не уволил, нужно сдать квартальный баланс. Баланс есть баланс, это не шуточки! Во-первых, нужно сдать вовремя, а во-вторых, чтоб дебет с кредитом с первого раза сошлись, копейка, как говорится, в копейку. И чтоб все красиво и без лишних вопросов! Уж он-то в этом деле профессор…

Каплун стал думать, что есть еще «в-четвертых» и «в-пятых», но отвлекся. На крыше спасательной будки неожиданно ожил громкоговоритель.

– Раз… раз! – пронеслось по пляжу. – Слышно?.. Внимание! Важная информация!..

Люди вокруг насторожились, потянули шеи в сторону спасательной будки, стали вставать с лежаков и полотенец. Каплун тоже поднялся.

– Граждане отдыхающие! – продолжал громкоговоритель. – К вам обращается начальник горотдела милиции майор Зеленский! Раз, раз… Слышно?

– Слышно! – выдохнул пляж. – Говори уже!

– Хорошо! – ответил Зеленский. – Со мной тут товарищи из горкома и горисполкома, а также врачи из санэпидемстанции. Просим сохранять спокойствие…

Люди забеспокоились. Заглушая шум ветра и крики чаек, стали задавать вопросы. Шум нарастал. Голоса крепли, множились и постепенно слились в один угрожающий гул.

– Война-а-а! – неожиданно заголосила какая-то женщина.

– Спокойно, товарищи! – повысил голос майор. – Родина вне опасности. Тут другое… В общем, в море выявлен этот… вир… вид… видрион, вот! Холерный, товарищи, видрион! Поэтому…

– Вибрион! – поправили Зеленского в будке.

– Так точно! – согласился майор. И с облегчением выдохнул: – Холера, короче!

Пока притихшие отдыхающие осмысливали услышанное, майор сообщил, что все должны немедленно покинуть пляж и разойтись по местам постоянного проживания: в санатории, дома отдыха и пансионаты. А кто «дикие» – так в частный сектор. Где все будут подвергнуты… Тут майор опять споткнулся, но быстро собрался и выговорил:

– …Обсервации!

Услышав незнакомое слово, толпа опять угрожающе загудела.

– Спокойно, граждане! – после недлинной паузы заговорил громкоговоритель уже женским голосом. – Говорит главврач городской санэпидстанции Ипполитова. В целях борьбы с эпидемией и на основании постановления горисполкома вводится карантин сроком на сорок пять дней. Железнодорожное, воздушное и автомобильное сообщение будет прекращено. Другими словами, ни въезжать, ни выезжать нельзя.

Мгновение было тихо. Потом пляж взорвался.

– Бред! – кричали люди. – Мы здоровы! Нам с понедельника на работу!

– Детям скоро в школу!

– Нам через неделю в институт! – волновалась группа молодежи.

– Провокация! – выкрикнула та же дама, что кричала о войне.

– Доктора на мыло! – воскликнул нетрезвый гражданин с эмблемой клуба «Динамо» на плавках.

– Спокойно, товарищи! – повысила голос Ипполитова. – Без паники! Согласно постановлению Совета министров Союза ССР, всем отдыхающим будут продлены отпуска с сохранением заработной платы. Студентам и школьникам продлят каникулы. Командированные получат соответствующие отметки в удостоверениях…

Каплун неожиданно для себя тоже впал в ажитацию. Прокричал:

– У меня больничный заканчивается!

– Да! И у меня! И у нас! – поддержали его со всех сторон. – Не имеете права!..

– Все больничные листы также будут продлены! – пообещала доктор. – А сейчас еще раз прошу покинуть пляж и организованно разойтись.

После чего радиобудка отключилась и к пляжу подъехали несколько милицейских машин.

Каплун растерялся. Пять минут назад он планировал дела, а уже все летит псу под хвост. Еще полтора месяца в обществе супруги доведут его до нервного расстройства. Как будто ему инфаркта мало… Нет, так не пойдет! Надо что-то делать! Куда-то обращаться, жаловаться! В конце концов, надо выяснить, кому дать… Это ж не шутки! У него ж дела… Берта… начфин… баланс… Полина Андреевна. Ему надо в Райгород! Срочно! И что это происходит с погодой? Почему вдруг стало так душно? Буквально нечем дышать… Почему сделалось так темно? Совершенно нет сил. Нужно прилечь…

Какой-то человек рядом закричал:

– Доктора! Тут человеку плохо!

От крика Каплун открыл глаза и увидел несколько склонившихся над ним испуганных лиц. Хотел спросить, кому тут плохо, но не смог, лишь захрипел.

Когда мадам Каплун прибежала к лежаку, все уже было кончено. Бездыханное тело Исаака Каплуна лежало на песке. Образовав круг, с выражением ужаса на лицах стояли притихшие полуголые люди. Обладательница бутылочных ножек подняла головной убор, который полчаса назад соорудил из газеты покойный, и аккуратно положила ему на лицо. Увидев портрет улыбающегося Брежнева вместо лица мужа, мадам Каплун лишилась чувств.

Потом были какие-то хлопоты. Разумеется, пустые. Из-за карантина родственники не смогли приехать в Крым, чтоб забрать тело и вывезти вдову и внука покойного. Не в силах адекватно действовать в сложившихся обстоятельствах, мадам Каплун, как сказали врачи, «дала приступ гипертонии» и истерику такой силы, что ее определили в отделение неврологии. Внука на время устроили в детский санаторий. Тело Исаака до окончания карантина поместили в городской морг.

Только в конце сентября родственникам удалось вывезти всех обратно в Райгород и предать покойного земле.

Узнав о случившемся, Гройсман вначале отказывался верить. Но потом, когда осознал ужас и нелепость ситуации, проплакал несколько дней. Пытался задействовать какие-то связи, чтоб перевезти тело и устроить похороны. Но никто не мог помочь. От отчаяния и бессилия Гройсман перестал есть и спать. Рива его утешала как могла.

На похоронах друга Лейб хотел сказать речь, но не смог вымолвить и слова. С окаменевшим лицом стоял рядом с вдовой, держал ее под руку. После кладбища вернулся с ней в дом. Видя, как ей тяжело, сказал, что никуда не торопится и готов остаться так долго, как она хочет.

На другой день сын, невестка и внук покойного уехали. А Гройсман остался. Целыми днями, с недолгими перерывами на сон и еду, они с мадам Каплун вспоминали Исаака. Смеялись, плакали. Опять вспоминали. Даже ели его любимый гороховый суп. Спустя неделю, убедившись, что жена покойного друга вне опасности, Гройсман вернулся в Винницу.

Как потом выяснилось, мадам Каплун говорила общим знакомым:

– Что вы знаете… Они же были как братья. Я переживала, как Лейб все это выдержит. После похорон предложила ему побыть у нас. Кормила, поила, занимала разговорами. Когда поняла, что он уже, слава Богу, в порядке, сказала: «Все, можешь ехать…»

Глава 12. Активный пенсионер

Если не считать поездок в Райгород и праздничных застолий, у пенсионера Гройсмана было три более или менее регулярных занятия: он посещал сберкассы, ходил на базар и ездил на кладбище.

Связанное с деньгами и расчетами, посещение сберкасс требовало собранности и дисциплины. Кроме того, доставляло удовольствие. Поэтому стало отдаленным аналогом работы. Почти лишенные практической надобности, походы на базар были чем-то вроде необременительного и увлекательного хобби. Визиты на кладбище настраивали на философский лад и затрагивали эмоциональную сферу. Следовательно, позволяли удовлетворить духовные запросы. Таким образом, пенсионер Гройсман жил полноценной жизнью, наполненной разнообразными делами и смыслами.

Сберкассы Гройсман обходил еженедельно, по заранее составленному графику. В каждой, дождавшись своей очереди, подходил к окошку, просовывал туда свои паспорт и сберкнижку. После чего деловито уточнял, сколько денег начислено на его вклад.

– На сегодня? – спрашивала кассирша.

– Да, на сейчас, – уточнял Гройсман.

Сверив лицо посетителя с фото в паспорте, кассирша поднимала бумаги, производила расчет и сообщала сумму до копеек. Услышав ее, Гройсман доставал из портфеля счеты. Не отходя от окошка, тщательно цифру перепроверял. (Интересная деталь: арифмометрам, а потом и калькуляторам он не доверял, считал только на счетах.) Удостоверившись, что проценты начислены верно, говорил, что вопросов у него больше нет. Вносить деньги? Нет, не собирался. Снимать? Переводить? Боже упаси! После чего заталкивал счеты обратно в портфель и сухо прощался с кассиршей. Под недоуменные взгляды и перешептывание посетителей выходил, чтоб отправиться в следующую сберкассу.

На рынок Гройсман обычно ходил в «базарные» дни – в среду или в воскресенье. Проводил там по три-четыре часа. Эти походы для него были наполнены каким-то особенным, почти сакральным смыслом. Кстати, добирался он на рынок, да и обратно тоже, почему-то только пешком. Возможно, считал, что поездка на троллейбусе сокращает время, отведенное на удовольствие.

Приходил он всегда рано, к открытию. Первым делом направлялся к открытым прилавкам. Неторопливо прогуливаясь, осматривал только что разложенные аккуратные горки моркови, яблок или груш, пирамидки (всегда по десять штук) кривоватых огурцов, свеклы или лука. Критично оглядывал клубнику, малину или крыжовник в мисках и стаканах. Время от времени как бы нехотя интересовался ценами. И, не дожидаясь ответов, продолжал движение. Продавцы что-то вяло отвечали ему вслед, но в диалог не вступали. Они знали, что он пока не покупает, только приценивается.

Потом Гройсман отправлялся в крытый павильон, где слева продавали мясо, а справа – молочные продукты. В мясных рядах он с интересом рассматривал горы розовой свинины и пласты сала. В молочных – критично, как санитарный инспектор, поглядывал на укрытые марлей горы творога, фляги со сметаной, трехлитровые банки с молоком или сливками. И опять слышалось: «Почем? А это почем? За кило? Скоко?! Та вы шутите!..»

Покинув павильон, Гройсман выходил на площадь, которую тут называли «привоз», что-то вроде оптового рынка. Здесь прямо с грузовиков продавали живых желтоперых цыплят, утят, гусят. Овощи и фрукты по оптовым ценам. Муку, крупы, сахар, корма для животных. Прогуливаясь вдоль машин, Гройсман по старой, а теперь уже бесполезной привычке обращал внимание на госномера. Так он определял, из какого района привезли товар.

Так проходило часа полтора. По мере того как базар наполнялся продавцами и покупателями, Гройсман останавливался поболтать со знакомыми, малознакомыми, а то и вовсе незнакомыми людьми. Обсудить «последние известия», городские новости, погоду, виды на урожай, цены, мелиху[67] и прочее.

– О, Гройсман! – расталкивая людей, торопился к нему Мильман-старший.

Мильман не писал книгу о евреях, просто интересовался. Был давним оппонентом Бронзовицера. Стоило им встретиться, как тут же начиналась дискуссия на тему «Знаменитые евреи».

Добравшись до Гройсмана, Мильман ухватил его за пуговицу и спросил:

– Вы вчера смотрели телепередачу «Мирный животный»?

– Я вас умоляю… – отмахнулся Гройсман.

– Может, вы и «Очевидно невероятно» не смотрели?

– Я уже говорил, что телевизор вообще не смотрю!

– Что такое? У вас нет денег купить телевизор? Так я вам одолжу! Купите – и будете смотреть на Капицу.

– Почему я должен на нее смотреть?

– Не на нее, а на него. Потому что именно он ведет эту передачу.

– И что, интересная передача?

– Я знаю, за науку… Но это не имеет значения! Главное, этот Капица – еврей!

– Капица? – пожал плечами Гройсман. – Не уверен…

Вокруг стали собираться люди.

– Он не уверен! – призывал их в свидетели Мильман. – Как вам это нравится! Все знают, а он не уверен!

– Я слышал, его настоящая фамилия Капельман… – сказал кто-то.

– Нет, Капельдинер… – возразили ему.

Неожиданно к собравшимся присоединился неизвестно откуда появившийся Бронзовицер. Ехидно усмехаясь, сказал:

– Капельдинер – это не фамилия, это профессия! Это кто в театре билеты проверяет.

– Не имеет значения, – отмахнулся Мильман. – Главное, наш человек!

– И кто еще, по-вашему, «наш человек»? – продолжал иронизировать Бронзовицер.

– Много кто! – в запальчивости сообщил Мильман. – Академик Келдыш, например!

– Космонавт Леонов! Писатель Солженицын… – добавляли присоединившиеся.

– Солженицын тоже? – обрадовался Мильман.

– А как же! Он ведь по отчеству – Исаевич!

– Лев Александрович, не слушайте их! – приблизившись вплотную к Гройсману, доверительно сообщил Борис. И, обращаясь ко всем присутствующим, объявил: – Я, между прочим, кое-что изучал и обнаружил интересный факт. Знаете, кто еще был еврей? Композитор Чайковский! По папе…

– С чего вы взяли?! – насторожился Мильман.

– Подумайте сами! – поправив очки, сообщил Бронзовицер. – Отчество у него было Ильич. Но главное, у него была жена по фамилии фон Мекк. Скажете, русская фамилия? Ну-ну… И жил он с нею здесь, неподалеку, в Браилове, типично еврейском местечке…

– Может, тогда и Толстой был еврей? – сказал Гройсман. – Его звали, как меня, Лев.

Мильман уже готов был записать Чайковского и Толстого в евреи, как кто-то произнес:

– Толстой был граф. Граф не мог быть еврей! Я читал…

– А вдруг… Я слышал, что в Волковинцах был один человек, так он…

Продолжения дискуссии Гройсман дослушивать не стал. Покинув общество юдофилов, он уже торопился в хозяйственные ряды.

По дороге останавливался поболтать с Зориком по прозвищу Зоорик Канарейка. Много лет на одном и том же месте он продавал домашних животных – аквариумных рыбок, птиц, щенков, котят. Вокруг него всегда стояла толпа детей и взрослых.

– А хунтэлэ, а кэцалэ![68] – перекрикивал Зорик шум базара и гомон собственных птиц. – Мамаша, купите ребенку породистого собачкес! Нет? Кошечкес? Тоже нет? Я понял, вы предпочитаете беспородных блохастых цуциков! Хорошего вам дня, мадам! Товарищ, купите дочке канарейку! Это внучка! Вы хорошо сохранились! Данкен Гот! Кстати, мои канарейки поют на идиш! Не верите?

Люди вокруг хихикали. Зорик закрывал глаза и выводил тонким красивым тенором:

– Аз дер ребе Эйлимейлах… – Открывал один глаз, смотрел на ученую канарейку и приговаривал: – А ну давай, моя птичка!

Канарейка отворачивалась, поднимала хвост и роняла каплю помета. Дети и взрослые хохотали.

Всякий раз, проходя мимо Зорика, Гройсман думал, что как-нибудь соберется с духом и купит щенка. Правда, неизвестно, что на это скажет Рива, но он знает, как с ней поговорить…

Свернув за угол, Лейб оказывался среди хозяйственных прилавков. Здесь торговали замками, водопроводными кранами, старыми утюгами, разводными ключами, болтами и гайками всех размеров. Среди всего этого хозяйственного изобилия был прилавок, где пара спецов в тельняшках продавали удочки и рыболовные снасти. Здесь Гройсман встречал постаревшего, но все еще крепкого соседа Ивана.

Энергично помахивая бамбуковым удилищем, тот проверял его на изгиб. Увидев Гройсмана, воскликнул:

– О, Лев Саныч! Доброе вам утречко! Вот удочку хочу купить. Шоб вам был крупный фиш! А то, когда я коропа приношу, Рива Марковна говорит, шо мелкий. У Петровича, говорит, больше. Обидно такое слышать… Все ж знают, шо у Петровича не рыба, а тюлька! Так ведь, Лев Саныч?

– Вот она, конкуренция… – улыбаясь, произнес Гройсман.

– От за шо я вас уважаю, Лев Саныч, так за то, шо вы умный человек, – улыбнулся ему в ответ Иван. И, сделав заговорщицкое лицо, доверительно сообщил: – Я за эту конкуренцию, между прочим, тоже думал. И знаете, шо я вам скажу? Будет конкуренция – будет порядок! Не будет конкуренции – не будет порядка! Но надо… Только не обижайтесь, ладно! Обещаете?

– Ну, обещаю…

– Надо, шоб конкуренция была без еврэев!

– Почему? – удивился Гройсман.

– А иначе… – хитро улыбнулся Иван, – все деньги будут у вас!

– От паразит! – расхохотался Гройсман и, похлопав Ивана по плечу, добавил: – А коропа завтра принеси. Рива Марковна обрадуется!

Побродив так час-полтора и как следует зарядившись живительной энергией базара, Гройсман наконец отправлялся за покупками.

Вначале возвращался в павильон. Миновав многочисленные прилавки со свининой, отправлялся в угол, где торговали телятиной и говядиной. Придирчиво щупал, осматривал и даже обнюхивал мясо. Потом говорил продавцу в фартуке, надетом поверх несвежего, в розовых пятнах, белого халата:

– Кило грудинки свешай!

– Без сортового разруба… – правя на мусате нож и демонстративно глядя в сторону, лениво отвечал толстый Аркаша.

– А ну посмотри к мене! – повышал голос Гройсман.

Аркаша поворачивал голову. Увидев, с кем говорит, нехотя менял тон:

– Ладно, для вас вырежу… Только ша – это раз! И быстро убрали – это два.

Уложив обернутую в газету грудинку в авоську, Гройсман шел в молочные ряды. Подставляя торговкам тыльную сторону ладони, чавкая и причмокивая, пробовал творог и сметану. Купив полкило того и другого, покидал павильон и возвращался в овощные ряды. Обстоятельно поторговавшись, покупал по десятку яблок и груш. Пока их пересыпали в авоську, он заказывал торговке за соседним прилавком пару кило картошки. Пока та взвешивала, Гройсман ее подначивал:

– Жиночка, где ж это растет такой горох?

– Какой горох! – возмущалась торговка. – Синеглазка, высший сорт!

– Хорошо, хорошо! Пусть будет синяя глазка! Только не жалей, сыпь с походом!

Потом, выбирая на «привозе» яйца, он разглядывал их на просвет. Покупая петуха, тщательно его ощупывал и интересовался, чем кормили.

По мере того как авоська наполнялась продуктами, Гройсман двигался к выходу. Перед тем как покинуть базар, останавливался в ряду, где торговали семечками. Перепробовав все и для порядка поторговавшись, он покупал стакан «на дорогу» и, довольный, отправлялся домой.

Встречая по дороге знакомых, которые по двое-трое собирались в соседних переулках и говорили исключительно на идише, Гройсман ненадолго к ним присоединялся. Исключительно для того, чтоб сообщить, что купил сегодня «а-мэцие». Это слово означало что-то вроде: «самый лучший товар по самой низкой цене, которую сегодня смог получить только я, и никто другой». Возвращаясь домой, он торжественно отдавал покупки жене. Рива их принимала и, не разглядывая, несла в кухню. Иногда они даже шли в дело.

Если на рынок Гройсман ходил пешком, то на кладбище ездил только на трамвае. Можно было и на троллейбусе, так даже ближе, но он почему-то предпочитал трамвай.

Войдя на территорию, заходил переброситься парой слов с конторщиком или бригадиром. Обменивался крепкими рукопожатиями с бригадой землекопов. Щедро раздавал медяки старухам-нищенкам. Беззлобно дразнил отдыхавших под каштаном бродячих собак. Они на его провокации, кстати, никогда не реагировали. И только потом, скрываясь в тенистых аллеях, неторопливо обходил могилы родственников и старых друзей. У каждого надгробия ненадолго останавливался и быстро, скороговоркой, молился. Потом, положив руку на памятник, будто обнимая усопшего, что-то бормотал. Шагая к следующей могиле, тихонько напевал. Маршрут он всегда строил так, чтоб на обратном пути посетить мемориал на братской могиле воинов-защитников Винницы в годы войны. Раздвигая увядшие, а то и высохшие гвоздики на гигантской гранитной плите с фамилиями погибших, Гройсман клал камушек и тихонько говорил:

– Спи спокойно, сынок Стрельцов… Родителей твоих больше нет, так я к тебе зашел…

Однажды он решил спрямить путь и направился к выходу другой аллеей. Неожиданно увидел свежее захоронение. На табличке, приколоченной к временному деревянному кресту, значилось: «Багно П. В.». Гройсман подошел ближе, сощурившись, всмотрелся в даты жизни покойного. Убедившись, что это и есть тот самый Багно, положил руку на перекладину креста и сказал:

– Ай-я-яй… – и замолчал.

Потом долго качал головой, улыбался, хмурился, бормотал что-то. И вдруг неожиданно заключил:

– Поэтому, Петро Васильевич, ты – здесь лежишь, а я – к тебе прихожу. А не наоборот. Ты понял, Петро?

Куда бы и по каким бы делам ни отправлялся Гройсман, почти всегда получалось так, что уходил он из дому рано утром, а возвращался ближе к вечеру. Даже на пенсии он следовал выработанному за долгие годы распорядку.

Рива тоже не изменяла традиции. Никогда без него не ела, дожидалась с обедом. Пока муж мыл руки, накрывала на стол. Всегда в столовой и никогда – в кухне. Стелила свежую скатерть. Ставила графинчик с водкой и граненый стаканчик. Приготавливала ложки и вилки. Дождавшись, когда муж усядется, приносила из Лейб ел много и жадно. Рива, наоборот, не торопясь, деликатно клевала, словно воробушек, свою маленькую порцию. Поклевав, из-за стола не уходила. Склонив голову, с любовью смотрела на мужа и ждала, когда доест и он. Убрав тарелки, приносила стакан чая в серебряном подстаканнике, колотый сахар и карамельные конфеты в старой, со сколом, хрустальной вазочке. Терпеливо ждала, когда муж сделает первый глоток, и только потом спрашивала:

– Ну что, Лейбуш, как прошел день? Кого видел? Что вообще слышно?..

Гройсман рассказывал. Без спешки, обстоятельно, в деталях. Потом спрашивал жену, как прошел ее день.

– А что у меня? – пожимала Рива плечами. – Это у тебя там все бегают, кричат, суетятся. А дома тихо, спокойно. Рая заходила с Нюмочкой. Линочка забегала с подружками. Я всех покормила. Слава Богу!

– От Семы ничего нет?

– Пока нет… – вздыхала Рива.

– Ничего, – успокаивал жену Лейб. – Раз не вспоминает, значит, ему хорошо.

– Или наоборот… – пожимала плечами Рива. – Такая ответственность. Это ж можно с ума сойти!

Глава 13. Умывальников начальник

Сема действительно писал редко. Ему было некогда. Не то что писать, даже поговорить с женой или пообщаться с детьми. У него даже не находилось времени как следует поесть и выспаться. А все потому, что Семен Львович занимал высокий пост в строительной индустрии области – руководил трестом «Сантехмонтаж». И, несмотря на напряженный график, чудовищный стресс и дикую усталость, гордился этим обстоятельством невероятно. Настолько, что иногда, когда никто не видел, любовался табличкой на двери собственной приемной. Двоюродные братья над ним снисходительно, но не без зависти посмеивались. Говорили, что «Сема забрался так высоко, что выше его только башенные краны».

У Семена Львовича было девять заместителей – два первых и семь обычных. Возили его две черные «Волги» с персональными водителями. Кабинет по размеру был сравним со школьным спортзалом. Окна украшали тяжелые пыльные шторы с ламбрекенами. Над креслом висели портреты Ленина и Брежнева. Гигантский стол был украшен громадным чернильным прибором и завален документами. На отдельном приставном столе размещались полдюжины телефонов и устройство для селекторных совещаний. Вдоль окон стоял длинный полированный стол для заседаний. За кабинетом располагалась комната отдыха с санузлом, баром, диваном и телевизором. Санузел был отдельной гордостью Семена Львовича. В нем помимо умывальника и душа имелось даже биде.

В просторной приемной Семена Львовича с раннего утра и до позднего вечера дежурили две опытные секретарши. Среди прочего в их обязанности входило поддерживать идеальный порядок на столе для совещаний. На полированной поверхности не должно было быть ни пылинки. Бутылки минеральной воды и тяжелые хрустальные пепельницы расставлялись с геометрической точностью. Если пыль не успевали смахнуть или нарушалась геометрия, Семен Львович гневался. Так, что мог сбросить бутылки на пол или запустить в секретаршу пепельницей.

Когда звонили телефоны, секретарши, не отрываясь от печатных машинок, снимали трубку и со значительностью в голосе произносили: «Приемная Гройсмана». Если звонили «сверху», секретарши ворковали: «Минуточку, соединяю…» Если «со стороны», деловито интересовались: «По какому вопросу?» Если «снизу», холодно отвечали: «Отъехал!» или «У Семена Львовича совещание…» Что часто было правдой, ибо Семен Львович совещания действительно любил. Он там – командовал.

Выслушивал доклады, ставил задачи, строго спрашивал за результаты. Учинял перекрестные допросы собственным сотрудникам и подрядчикам. Если ответы его не устраивали, он впадал в ярость. Кричал так, что дрожали стекла в книжном шкафу. От этого даже опытные сотрудники ощущали холодок в груди и сухость во рту. Дрожащими руками откупоривали бутылки «Боржоми». Пили так, что стучали зубы о стаканы. Случалось, некоторые прямо в кабинете падали в обморок. Тогда Семен Львович вынужденно прерывался. Досадливо морщась, нажимал кнопку связи с приемной и коротко говорил:

– Первая помощь…

Дежурная секретарша с невозмутимым видом вносила пузырек с нашатырем.

Заканчивал совещание Семен Львович всегда одинаково. Спрашивал:

– Вопросы есть? – И, не дожидаясь ответов, произносил: – Нет. Тогда за работу, товарищи!

После совещаний Семен Львович отправлялся в комнату отдыха. Выпивал рюмку-другую коньяка. Иногда вызывал туда секретаршу. Это называлось «нарезать лимончик». Правда, случалось это нечасто.

После короткого отдыха Семен Львович выезжал инспектировать объекты. Каким-то непостижимым образом за короткое время успевал посетить не две-три стройки, как другие начальники, а пять-шесть.

Прибыв на площадку в окружении свиты из заместителей и помощников, стремительно носился от участка к участку. Отдавал короткие, как выстрелы, распоряжения. Иногда, не успевая их записывать, подчиненные угодливо переспрашивали. Взбешенный их нерасторопностью, Семен Львович взрывался. Кричал, бурно жестикулировал, умело и затейливо матерился. Случалось, давал волю рукам. Один раз двинул по физиономии какому-то прорабу. Тот упал в наполненный водой котлован. Чуть не утонул. Дважды во время подобных объездов у его замов случались сердечные приступы. «Скорую» вызывали прямо на стройплощадку. Про суровый нрав Семена Львовича ходили легенды. Некоторые – в стихах. Один из них звучал так:

Львович матом крышу кроет

Так, что сохнет рубероид.

Подмечено было верно. От его тяжелого взгляда, пугающего ора и изобретательного мата не только сох рубероид. Глохли самосвалы, выходили из строя экскаваторы, шли трещинами железобетонные конструкции.

Поздним вечером, закончив работу, Семен Львович возвращался домой. Переступив порог, делался тихий, как кот после кастрации. Неонила в шелковом халате и с огуречной маской на лице встречала его в прихожей. Пока муж раздевался, спрашивала:

– Есть хочешь?

Сема говорить уже не мог. Устало кивал.

– Бедный, – участливо говорила Неонила. – Ты так тяжело работаешь… – И сразу же: – Поди, разогрей себе. Там на плите… Извини, я немного занята.

Скинув ботинки и не обнаружив на положенном месте тапочек, Сема в носках отправлялся на кухню. По дороге носки делались влажными, налипшие на них мусор и крошки покалывали ступни. Повесив пиджак на дверную ручку и распустив галстук, Сема выуживал из мятой алюминиевой кастрюльки остывшие сосиски. Доставал из полупустого холодильника консервированный горошек, банку с заветрившимся майонезом и початую бутылку коньяка. Расчистив место на кухонном столе, наливал себе рюмку, отрезал на весу толстый кусок хлеба и садился ужинать.

– Твой папа звонил! – однажды сквозь гудение фена прокричала Неонила из ванной.

– Что говорил? – спросил Сема, давясь сосиской.

– Спрашивал, когда мы приедем.

– И что ты сказала?

– Сказала: «Нужно Семочку спросить…» Ты же знаешь, котик, я без тебя таких решений не принимаю.

– М-м-м… Ну и когда же?

– Когда скажешь! – прокричала Неонила и выключила фен. Через минуту вошла в кухню и сказала: – Только я вот о чем подумала. Путевки в министерский санаторий просто так не выделяют. Если не поедем, могут в следующий раз и не дать. И потом, все-таки Сочи есть Сочи. Там все приличные люди отдыхают…

– А я думал, мы…

Неонила отклеила от лица вялые огурцы, положила их на стол рядом с Семиной тарелкой и сказала:

– В Винницу, Семочка, мы обязательно поедем! Только давай в следующем году. А в этом можем детей отправить. Им ведь там нравится? – И тут же, не давая мужу ответить, часто-часто заморгала и закончила: – Вот и чудесно!

Наступало время отпуска. Неонила летела в Сочи прямиком. А Сема по дороге завозил Гарика и Марика в Винницу. Неонила назвала это «на витамины». Витаминные каникулы продолжались до конца лета.

Оглядывая прибывших внуков, Рива хваталась за сердце.

– Худые… – сокрушалась она, – бледные! Их нужно… питать!

И принималась печь, жарить, варить. Гройсман отправлялся в магазин «Коопторг» на улице Ленина. Покупал там сервелат и черную икру. По утрам чуть свет торопился на рынок за свежими фруктами. Выбирая первую раннюю клубнику или абрикосы, никогда не торговался. Опасался, что Рива не успеет подать фрукты внукам к завтраку.

В конце августа, подросшие и откормленные, Гарик и Марик возвращались в Сибирь.

За лето они перенимали украинский акцент. В школе и во дворе над ними смеялись. Однажды Гарик заявил, что в Винницу больше не поедет. Неонила оставила его заявление без комментариев. Сема перевел взгляд на младшего.

– А я шо? – выговорил Марик. – Я как Гарик… (У него получалось «Харик».)

Но наступало следующее лето, и все повторялось. Сема с Неонилой отправлялись в Сочи, в Крым, на Рижское взморье, даже в Болгарию. Детей – в качестве компенсации – привозили «на витамины».

По мере того как Гарик и Марик росли, менялось их отношение к винницким каникулам вообще и к бабушке и деду в частности. Подросшего Гарика раздражало, что дед неопрятно ест и громко чавкает. Марику не нравились бабушкина назойливая забота и требование засветло возвращаться домой. И обоих забавляли дедушкин, как они говорили, местечковый акцент и неправильное произношение. Открыто смеяться братья опасались, поэтому глумливо посмеивались.

– Деда, а ты мне купишь новый мъяч? – интересовался Гарик, подчеркивая твердое «ч».

– А мне – новый веласапэд! – оттопырив слюнявую губу и растягивая «э», добавлял Марик.

– Тогда и мне велосипед! – входил в раж Гарик. – «Орленок»! Мы будем как индейцы! Едешь без рук и из лука стреляешь!

Гройсман расплывался в довольной улыбке и говорил:

– Нема за шо говорить! Я куплю вам два мъяча, буцкайте на здоровье!

– И… – подсказывал Гарик.

– И два веласапэда! – соглашался Гройсман. – Шоб вы мне были здоровы!

Внуки, отвернувшись, хихикали. Не понимая, что он такого смешного сказал, Гройсман пожимал плечами и говорил:

– Сейчас бабушка вас покормит, и пойдем в магазин.

Через час Гарик и Марик выходили из магазина с двумя мячами и двумя велосипедами. Следующие несколько дней дома их видели только рано утром и поздно вечером. Но, когда погода портилась, Гарик и Марик в мяч не играли и на велосипеде не катались. Пресытившись домашней скукой, сообщали, что хотят в кино. Дед не возражал. Выдавал им по червонцу – на билеты и мороженое.

Мороженое в то время стоило одиннадцать копеек, билет в кино – двадцать.

Несмотря на бабушкину заботу и дедушкины материальные стимулы, Гарик и Марик с каждым годом все больше относились к винницким каникулам как к обременительной повинности. А перед выпускными классами вообще приезжать отказались.

Узнав об этом из письма невестки, Лейб с Ривой не на шутку разволновались. Позвонили в Сибирь. Выслушав Неонилино сбивчивое перечисление надуманных причин, совсем расстроились.

– А что по этому поводу говорит Сема? – спросил Гройсман.

– Он вообще знает? – уточнила Рива.

– Сема в командировке, – раздраженно ответила Неонила и начала прощаться.

– Стой, подожди! – остановил Гройсман невестку. – А где Марик и Гарик? Дай-ка я с ними поговорю!

– Гарри и Марк, – тщательно выговорила Неонила, – уроки делают. Не думаю, что их стоит отвлекать.

– Может, им деньги нужны? – в качестве последнего аргумента спросил Гройсман.

– Деньги? – уточнила Неонила. – Не думаю…

– Деньги?! – услышав волшебное слово, оживился Гарик.

– Деньги – это хорошо! – поддержал брата Марик.

– Так что мне дедушке сказать? – прикрыв трубку рукой, спросила Неонила.

Марик и Гарик переглянулись и почти хором ответили:

– Скажи, что деньги можно почтой выслать!

Глава 14. Лина взрослеет

Рая продолжала работать на хлебозаводе. Дослужилась до мастера в кондитерском цехе. Располнела еще больше. Сшила четыре ратиновых пальто с норковыми воротниками. Приобрела румынский гарнитур типа «стенка» и двенадцать ковров богатых расцветок (восемь лежали свернутыми под кроватью). Полюбила крупные золотые украшения и хрусталь. (Она говорила: «хрустали».) Записавшись в заводскую библиотеку, пристрастилась к незатейливым советским детективам. Научилась готовить салат «Белочка» и модные бутерброды со шпротами и лимонной долькой.

Паша день и ночь «делал зубы». Работая в тандеме с двумя успешными стоматологами Клейманом и Гнатюком (доктор Мильман попался на золоте и сел), неплохо зарабатывал. Все деньги отдавал жене. Но Рая была недовольна. Не то чтоб Паша мало приносил, просто по сравнению с теми деньгами, которые она привыкла получать от отца, доходы мужа выглядели скромно. Рая раздражалась. Позволяла себе двусмысленные намеки. Тихонько, вполголоса, отпускала обидные шутки. Но Паша все понимал. За долгие годы совместной жизни он выучился по выражению Раиного лица не только понимать, что она говорит, но и различать нюансы настроения. И то, что он слышал, его огорчало. Мало того, что на работе неспокойно – неучтенное золото, проверки, «левые» пациенты, – так и дома постоянная нервотрепка.

У Паши стало побаливать сердце, еще больше ухудшился слух. Но он скрывал свои недуги от домашних. Ему было перед ними неудобно, даже стыдно. Дети не должны видеть слабого отца. Да и Рая может подумать, что он какой-то ущербный, опять начнет насмехаться.

Но однажды жарким июньским утром сердце прихватило так, что Паша едва встал с кровати. Кряхтя и охая, оделся, а обуться уже не смог. Покрывшись холодным потом, схватился за сердце, осел прямо в прихожей. Испуганная Рая предложила вызвать «скорую», но Паша сказал, что ничего страшного, так уже было, пройдет. Сейчас выпьет таблетку и будет как огурчик. Рая пожала плечами и ушла на работу. У нее было мало времени, до смены нужно успеть в комиссионный и в библиотеку.

Паша в тот день на работу не пошел. Сам себе вызвал врача. Врач поставил диагноз: ишемическая болезнь сердца. Сказал, что болезнь коварная и шутить с этим опасно. Назначил лечение, выписал больничный. Услышав диагноз, Рая встревожилась. Всю неделю, пока Паша оставался на больничном, старалась проявлять заботу и демонстрировать сочувствие. Но у нее не сильно получалось.

– Паша! – звала она из кухни. – Иди кушать, я сварила суп и пожарила котлеты!

– Конечно, жарко! Лето есть лето… – отвечал из спальни Паша.

– Ко-тле-ты! – раздражалась Рая. – Ку-шать!

Небритый, в пижаме, Паша вышел в столовую и с досадой произнес:

– Что ты кричишь? Я тебя хорошо слышу.

Сели за стол. Рая разлила суп.

Не успел Паша поднести ложку ко рту, жена сказала:

– Тут Бренерша приходила, спекулянтка, ну ты знаешь… Шубу предлагает из нутрии. Может, возьмем?

– И мне сапоги! – твердо добавила Лина.

– Тебе же только недавно новые купили! – поперхнувшись супом, удивился Паша. – А у тебя, Раечка, и так три зимних пальто… Или четыре. Еще шубу?

– Чего вы к папе пристаете! – вступился за отца Нюма. – Он же на больничном! Может, у него сейчас нет денег!

– Если у папы сейчас нет денег, – глядя в сторону и еле скрывая раздражение, выговорила Рая, – ничего страшного. Я у дедушки возьму. А потом отдадим…

– Да, – поддержала маму Лина, – дедушка нам никогда не отказывает! – После чего отодвинула тарелку и вышла из-за стола.

– Я тоже больше не хочу, – следуя примеру сестры, сообщил Нюма и отложил ложку.

– Отдай папе, он доест, – предложила Рая сыну.

Получив освобождение от ненавистного супа, Нюма выбрался из-за стола и пулей умчался на улицу. Рая, не глядя на мужа, некоторое время посидела, вздохнула и ушла следом за детьми. Обед Паша закончил в одиночестве. На десерт выпил корвалолу.

Нужно сказать, что, несмотря на мелкие и в целом недраматичные огрехи воспитания, Лина и Нюма были вполне домашними, любящими и воспитанными детьми. И если дома они еще иногда позволяли себе неподобающее поведение, то в присутствии дедушки и бабушки вели себя более или менее пристойно.

Когда Лина и Нюма были совсем маленькими, дед был по уши занят делами и проводил с ними не очень много времени. Но в качестве компенсации регулярно покупал и передавал игрушки и конфеты. Позже, когда внуки подросли, щедро выделял деньги на кино и развлечения. А главное, в отличие от родителей, ни при каких обстоятельствах не отказывал в мороженом и не произносил ужасного слова «диатез».

Гройсману нравилось наблюдать, как Лина растет, взрослеет. Как с каждым годом становится все красивее. Ежегодно, даже когда она была совсем маленькой и ничего в этом не понимала, он дарил ей на день рождения золотые украшения. Отдавал их Рае, говорил: «На потом». Помимо этого, регулярно выделял деньги на наряды. Говорил:

– Рая, девочка должна быть красивой! Возьми в буфете деньги, сколько надо, возьми. Купи ей кофточки… я знаю, платья, чулки… Что ей надо, все купи!

Рая благодарила папу, брала деньги и тут же начинала действовать. Отправлялась в магазин «Галантерея», где работала знакомая товаровед. Или в «Ткани», где ей по блату оставляли дефицитные отрезы кримплена и дакрона. Звонила в ателье «Силуэт» и договаривалась об очередном заказе для себя и дочери. Но чаще звонила спекулянтке Бренерше, у которой покупали одежду все «приличные и состоятельные люди».

На другой день Бренерша приносила огромную сумку с дефицитными заграничными шмотками. Начиналась примерка.

Лет до одиннадцати-двенадцати Лина носила то, что шила или покупала для нее мама. При этом, что бы на нее ни надевали, она была похожа на тетеньку-бухгалтершу с детским лицом. Повзрослев, Лина это поняла и ужаснулась. Решила, что маминому вкусу больше доверять не следует. Заявила, что хочет одеваться «по-современному», выглядеть, как модные девушки в немецком журнале Burda.

– Можете такое достать? – спросила Рая Бренершу, тыча пальцем в журнал.

– Можно… – ответила та. – Но дорого…

– Я вас прошу! – поморщилась Рая. – Мы ж не торгуемся…

Однажды, услышав обрывки того диалога, Паша не на шутку рассердился. Он был совсем не против, чтоб дочь выглядела хорошо, тем более что дочь – такая красавица. Но он не может понять, почему за красоту нужно столько платить! Как кофточка или юбка могут стоить четверть его месячной зарплаты. Кроме того, он бы хотел знать, почему Лина, вместо того чтоб учиться, постоянно говорит про шмотки. И почему Рая это поощряет!

– Папа… – отмахнулась Лина, – только не начинай…

Рая вообще промолчала. За Пашиной спиной показала дочери, чтоб та не вступала в дискуссию. Мол, незачем его расстраивать, да и вообще, о чем с ним говорить.

Но Паша не унимался. Он требовал объяснить, куда Лина собирается все это барахло надевать? В школу? На прогулку? На семейные праздники? Может быть, на танцы?! Ну конечно, у нее одни гульки в голове! Будет там ходить, хвостом вертеть? Что люди скажут?! Неужели непонятно, что это нескромно. Даже не так! Это вызывающе нескромно! Он такого не потерпит! И вообще, нельзя ли сделать так, чтоб он в своем доме больше не видел «эту паршивую спекулянтку» с ее чертовой бурдой!

– А где же нам одежду мерить? – расширив глаза, все-таки вклинилась в разговор Рая.

– В туалете на вокзале, что ли?! – повысив голос, возмутилась Лина.

Паша подумал, что напрасно сотрясает воздух. Почувствовал, как его бросило в жар, потом лоб покрылся испариной. Он хотел еще что-то возразить, но не нашел слов. Точнее, понял, что бы он ни сказал, его не услышат. Поэтому махнул рукой, буркнул: «Делайте что хотите…» – и вышел.

Мать и дочь пожали плечами и продолжили делать что хотят.

Вертясь перед зеркалом в очередной мини-юбке, пятнадцатилетняя Лина говорила:

– Ну хорошо, эту оставим. А ту блузку, шо принесли позавчера, отдай, она ужасная…

– Доця, тебе же понравилась, я уже заплатила. Она дорогая! – сокрушалась Рая. – Кому же я ее отдам?!

– Ну не отдавай, себе оставь…

У Линочки был «сложный характер». Все знали, что, если ей что-то не нравилось, она могла разгневаться. Нагрубить, расколотить тарелку, сорвать с себя новое платье и в истерике его истоптать.

– Слава Богу, хоть эта юбка ей понравилась, – с облегчением вздыхала Рая и говорила: – Это от дедушки. Не забудь сказать ему спасибо. И поцеловать!

Лина благодарила. Но чаще забывала. Ей и не напоминали, боялись разгневать.

От Гройсмана тяжелый характер внучки пытались скрывать. Не хотели его огорчать. Или рассердить. Но он все видел. Временами делился своими огорчениями с Ривой:

– Хорошая девочка, но растет эгоисткой!

– К кому ты имеешь претензии? – отвечала Рива. – Ты сам ее разбаловал!

– Да, совсем они с Нюмой непохожи…

Глава 15. Нюма взрослеет

Нюму Гройсман действительно любил больше. Когда тот был маленьким, ходил с ним гулять, водил на речку, читал книжки, даже играл в кубики и машинки.

Нюма тоже души в дедушке не чаял. Иногда, когда родители собирались в гости, он просил маму отвести его к деду. Нет, он не хочет к соседскому мальчику! Ну и что, что у него есть пожарная машина! К троюродному брату, которому недавно купили гэдээровскую железную дорогу? Нет и еще раз нет! Только к дедушке! На вопрос, что же он там будет делать, Нюма отвечал:

– Я буду… дедушку любить. – И добавлял: – Деда мне мою любимую сказку расскажет. Про яблочки!

Сказку про яблочки Гройсман придумал сам.

Усаживая внука на колени, он одной рукой крепко его обнимал, другой гладил по голове и начинал рассказывать:

– Когда-то давным-давно в небольшом местечке жил-поживал один мальчик. Звали его Нюмчик…

– Это я? – всегда уточнял Нюма в этом месте.

– Нет, конечно, – отвечал дед, – просто совпадение… – И продолжал: – Мальчик этот был умный, хороший, но немножко, как бы правильно сказать…

– Вредный? – подсказывал Нюма.

– Хорошо, пусть будет «вредный». Но иногда он бывал не просто вредный, а злой! Такой, как…

– Как Лина?

– Боже упаси! Не говори так за родную сестру! Словом, он был злой. Даже не могу придумать, как кто…

– Как Никифор Карлович? – выкрикивал Нюма.

– Ша! Тихо… – шептал Гройсман. – Он же может услышать! И вообще – его не нужно обижать, он старый, одинокий…

Обычно в этом месте запинок не было, и Гройсман продолжал рассказывать, но однажды Нюма попросил дедушку остановиться и спросил:

– А почему он одинокий? А где его жена?

– Она недавно умерла…

– А что значит «умерла»? Бросила?

– Ну, можно и так сказать…

– А бабушка Рива тоже умрет? – после паузы встревоженно спросил Нюма. – А ты?

– Все умирают… – вздохнул Лейб. И, улыбаясь, добавил: – Но ты не переживай, это еще нескоро будет. Ты уже вырастешь, будешь взрослый.

Нюма на мгновение задумался и спросил:

– Дедушка, а правда, что дети растут, когда спят?

– Да, рыбочка, когда спят!

– Тогда я не буду спать! – решительно сообщил Нюма.

Гройсман тогда очень растрогался. Рассказал о диалоге Риве. Хотел поделиться с Раей и Пашей, но Рива его отговорила.

Вернемся к сказке. Обсудив, какой злой был мальчик Нюмчик, Гройсман обнимал внука покрепче и продолжал рассказывать. Удивительные истории происходили с Нюмчиком в дедушкиной сказке. В поисках волшебного яблочка он терпел невзгоды и преодолевал опасности. То собака на него нападала, то садовый сторож дедушка Васыль его третировал. Запирал в каморке и не отпускал, пока Нюмчик не разгадает три загадки. Фигурировали там и казаки, которые Нюмчика выкрали и хотели увезти к знакомым чертям. Но мальчик Нюмчик был герой. Выдерживал все испытания и упорно двигался к намеченной цели.

Когда сказка близилась к завершению, Гройсман говорил:

– И вот приехал мальчик Нюмчик в Ярошенку, нашел там волшебный сад, а в саду – яблоньку и нарвал красных яблочек и скушал…

– И-и-и?! – подпрыгивал от нетерпения маленький Нюма.

– И стал добрый, как…

– Как я! – расплывался Нюма в радостной улыбке.

– Как ты, фейгеле[69], как ты! – соглашался Гройсман, улыбался и целовал внука в макушку.

Однажды маленький Нюма, ему тогда было лет шесть, смотрел по телевизору мультфильм про Антошку. Рая готовила ужин, Лина делала уроки, Паша читал газету. Неожиданно Нюма, резко выдернув вилку из розетки, выключил телевизор и разрыдался. Домашние бросились к ребенку. Перебивая и отталкивая друг друга, гладили, целовали и спрашивали, что случилось. Всхлипывая и утирая слезы, Нюма сообщил, что никогда больше не будет смотреть этот противный страшный мультик. Все в недоумении переглянулись.

– Там дедушку убили! – рыдая, пояснил Нюма.

– Как это? – не понял папа.

– Быть такого не может! – удивилась мама.

– Дурак, что ли? – отреагировала старшая сестра.

– Может! Может! Может! – размазывая слезы, повторял Нюма. – Там пели: «Рыжий, рыжий, конопатый убил дедушку лопатой». А-а-а!!!

– Безобразие! Как такое детям показывают? – возмутилась Рая.

– Нет, сынок, ты что-то перепутал, – пробормотал Паша растерянно.

– А! – догадалась Лина. – Ты не понял! Это же злые бабки дразнили Антошку, что он убил дедушку лопатой. А он им отвечал: «А я дедушку не бил, а я дедушку любил!» Они с него смеялись! Понял?

Нюма внимательно посмотрел на сестру и плакать перестал. Потом подумал и сказал:

– Ну хорошо, включите… Но мне все равно того дедушку жалко…

Когда Нюме исполнилось семь лет, дед захотел лично присутствовать на первом звонке. Потом искренне радовался его первым школьным успехам. Обнаружив, что Нюма быстрее, чем сверстники, осваивает чтение и счет, очень этим гордился. Говорил, что правильно назвал внука в честь брата Нохума. Тот во времена их первой лавки тоже всех удивлял своей сообразительностью и умением быстро считать.

Когда Нюме было лет девять или десять, произошел случай, из-за которого на него чуть не обрушились все кары небесные. Но и тогда Гройсман его защищал. Говорил, что ребенок здесь ни при чем и если уж кто и виноват, то не Нюма, а его родители. Только безмозглые идиоты могли сотворить такое, что вся семья чуть на нары не отправилась.

Произошло же следующее.

Паша получил очередной заказ на золотую челюсть. Пациент принес несколько царских золотых червонцев для переплавки. Паша намеревался плавить на днях, но не успел. Сын оказался проворнее.

Жарким августовским днем, на исходе каникул, когда родители были на работе, Нюма не знал, чем себя занять. От безделья раскрыл ящик папиного рабочего стола. Тут же нашел золотые монеты. Обрадовался и, недолго думая, решил поделиться новостью с товарищами. Тем более что товарищей он вскоре увидит – через час они встретятся в школе, где будут выдавать учебники на предстоящий учебный год. Наконец-то он утрет всем нос! Расскажет, что нашел пиратский клад. Вдоль школьной стены выстроилась очередь за знаниями. Заняв место в ее хвосте, Нюма отправился на поиски знакомых. Через пять минут несколько будущих третьеклассников отошли в сторону и стали с интересом разглядывать монеты. Вертели в руках, отмечали, какие они тяжелые, как блестят на солнце. Расспрашивали гордого Нюму, что еще было в пиратском кладе. Тот уже приготовился рассказать о флаге с черепом и костями, но над третьеклассниками зловеще нависла тень второгодника Панасюка. Растолкав мелюзгу и щедро раздав всем подзатыльники, он быстро отобрал у Нюмы червонцы, с интересом их оглядел и сказал:

– Ништяк! Сменяю их на руль от мопеда!

Нюма не успел и рта раскрыть, как над Панасюком нависла еще большая тень. Это был школьный учитель физкультуры Дихель. Мальчики в испуге разбежались. Ухватив Панасюка за ухо, Дихель потребовал разжать кулак. Панасюк вжал голову в плечи и спрятал руку за спину. Физрук обошел Панасюка и выковырял из его потной пятерни червонцы. Через мгновение велел ему установить рекорд по бегу на длинные дистанции. Панасюка будто ветром сдуло. Дихель склонился над плачущим Нюмой и спросил:

– Откуда? Только честно!

Нюма хотел повторить историю про клад, но сообразил, что в сложившихся обстоятельствах лучше рассказать правду.

– Так… – выговорил Дихель. – Ты же Гройсмана внук?

– Да…

– А папа у нас кто? А, вспомнил… И где сейчас твой папа? Или мама?

– На работе…

– Понятно, – вздохнул Дихель. – Значит, так, ты сейчас звонишь родителям и просишь их срочно прийти ко мне. И никому ни слова!

Не прошло и часа, как взволнованные Паша и Рая стояли перед учителем физкультуры. Заперев изнутри дверь раздевалки, Дихель положил перед ними реквизированные червонцы. После чего сказал:

– Он у вас молодец, общительный! Всем успел показать! Всем, понимаете?! Если дети расскажут родителям, а те донесут, вам наступит пи…, то есть капец! Это ж не шутка! Это статья! Хранение и сбыт золотовалютных ценностей. От десяти лет до высшей меры!

Бледные от ужаса, Рая и Паша забрали монеты, поблагодарили Дихеля и чуть не бегом помчались домой ругать Нюму. К счастью, не застали. Нюма сообразил, что беду лучше переждать у деда.

В тот же вечер в доме у Гройсмана взрослые собрались на тайное совещание. Оценив угрозу как реальную, решили, что Пашину домашнюю лабораторию нужно на время ликвидировать, инструменты и материалы спрятать у дальних родственников. Что же касается монет, то от них нужно избавиться. Причем как можно скорее. На другой день Гройсман отвез их в Киев и по какой-то унизительно низкой цене продал знакомому скупщику.

Что же касается Нюмы, его, конечно, пытались ругать, но, как было сказано выше, дед это дело жестко пресек.

Прошло еще какое-то время. Нюма подрос. Увлекся спортом. Дедушка купил ему эспандер и гантели. Позже, когда внук заинтересовался футболом, подарил ему бутсы и настоящий, на шнуровке и с ниппелем, кожаный мяч. Соседские пацаны завистливо цокали языками. Нюмин авторитет взлетел до небывалых высот. Его выбрали капитаном дворовой футбольной команды.

Однажды мимо школьного двора проходил тренер из детско-юношеской спортивной школы. Впечатленный ловкостью юного футболиста, пригласил его в городскую футбольную секцию. Там Нюмин талант проявился с нешуточной силой. Гройсман втайне от всех ходил на стадион смотреть, как внук тренируется. Получив пас, Нюма ловко обводил нескольких защитников и выходил один на один с вратарем. Умело обыграв и его, аккуратно докатывал мяч до линии ворот и… останавливался. Придерживая мяч ногой, со снисходительной улыбкой смотрел, как к воротам несутся раздосадованные защитники во главе с голкипером. В последний момент, когда расстояние до них измерялось уже сантиметрами, Нюма легким движением левой ноги аккуратно вкатывал мяч в ворота. Посрамленные соперники уныло возвращались к центру поля. Восхищенные товарищи кричали: «Нюмка, класс!», обнимали, жали руки. В такие минуты Гройсман чувствовал, как от радости и волнения колотится его сердце. Отмечал, что, когда росли Сема и Рая, ничего подобного он не испытывал.

Однако вскоре стала очевидна оборотная сторона медали. Чем лучше Нюма играл в футбол, тем хуже он учился. Рая хотела забрать сына из секции, но тренер активно возражал. Отказавшись разговаривать с Раей, позвонил Паше на работу, пригласил его на беседу. Убеждал, горячился, приводил аргументы:

– Он же талантливый, нападающим будет! Через пару лет заявим его в юниорский состав «Локомотива». А там, глядишь, и в основной. Это ж почет! Престиж! Институт без конкурса!..

Услышав про институт, Паша заволновался.

– Потом сборная! – продолжал тренер. – Деньги! Слава! Девки!..

– Девки?! – насторожился Паша.

– Извиняюсь… – сдал назад тренер.

В итоге Паша сказал, что обсудит все с женой, они постараются придумать, как совместить.

Вечером состоялся семейный совет. Паша решил проявить твердость. Сказал:

– Будет заниматься футболом! Такое мое решение!

Рая измерила мужа удивленным взглядом и сказала, что ей нужно поговорить с папой.

– При чем здесь твой папа! – возмутился Паша. – Он мой сын! Как я решил, так и будет!

Рая хотела возразить, но, впечатленная неожиданной твердостью мужа, согласилась. Однако при условии, что Нюма подтянет учебу.

Паша стал еженедельно посещать школу. По субботам, днем, являлся в учительскую, расспрашивал педагогов об успехах сына. Нюме было велено ждать в коридоре – на случай, если потребуется осуществить немедленную экзекуцию. Но учителя Пашу не огорчали, хотя и не радовали. Говорили, что мальчик старается, но ему непросто, много пропустил. Рекомендовали нанять репетиторов. Хотя это, конечно, недешево.

Паша сказал, что станет работать в две смены без выходных, но деньги на репетиторов будут. Их поисками занялся лично. Еле уговорил. Но после тестового занятия репетиторы заниматься с Нюмой отказались. Паша расстроился.

– Черт знает что! – возмущался он. – Будто сговорились…

– Не понимаю! Им что, деньги не нужны?! – удивлялась Рая.

Когда информация дошла до Гройсмана, тот сказал дочери:

– Заплати две ставки. Я дам деньги. Если мало, заплати три.

– Спасибо, папа! – расчувствовалась Рая. Потом мгновение подумала и добавила: – Может, ему еще что-то на день рождения подарить? Типа стимула, чтоб занимался… А в перерывах мог свою музыку слушать…

«Учителям платить – это я понимаю, – подумал тогда Гройсман. – Но чтоб ученику доплачивать?! Это шо-то новое…»

– Он этот, рок слушает, – продолжала Рая.

– Что слушает? – не понял Гройсман.

– Это музыка такая… громкая, – пояснила Рая.

Гройсман пожал плечами. На другой день пошел в магазин «Радиотовары» и купил стереопроигрыватель «Аккорд». По дороге домой, перекладывая тяжелую коробку из руки в руку, представлял, как принесет проигрыватель внуку, как тот удивится, обрадуется. А он вручит подарок и скажет: «Только смотри мне, учись как следует! А то будешь коровам хвосты крутить…»

Увидев подарок, Нюма не смог скрыть разочарования. Отводя глаза, сказал:

– Спасибо, деда, но это не то. Это – чтоб пластинки слушать. А мама сказала, что ты купишь мне магнитофон! Ну, это такой… крутится… Короче, ты не знаешь!

– Почему не знаю? – ответил Гройсман, едва переборов желание дать внуку по заднице. – Я у внука Каплуна видел. Большой ящик и сверху такие круглые крутятся…

– Ну да, – согласился Нюма. – Но это бобинный. А мне нужен кассетный! Только не маленький «Грундик» какой-нибудь, а большой, шоб колонки по сторонам. Это японские такие бывают. Ай, ладно, ты все равно не понимаешь.

Гройсман почесал затылок, запаковал проигрыватель в коробку и унес его обратно в магазин. Объясняя продавцу, почему возвращает товар, поинтересовался, где можно купить «кассетный, шоб колонки по сторонам». Продавец сказал, что это импортные, продаются в комиссионном, но это дорого и надо «ловить».

Через неделю Гройсман «словил» кассетный магнитофон фирмы Sony. Стоил он каких-то безумных денег. У Гройсмана даже с собой столько не было, пришлось идти в сберкассу.

Не в силах дождаться вечера, он решил отдать подарок днем, когда Нюма вернется из школы. Дважды отдыхая по дороге, еле притащил тяжелую коробку в дом дочери.

Лина что-то напевала в своей комнате. Нюма с унылой ненавистью, заминая и надрывая страницы, листал учебник алгебры. Услышав, что кто-то вошел, обернулся и увидел деда с коробкой в руках. На огромной, нездешней красоты, картонной коробке разглядел иероглифы. Не веря своим глазам, вскочил.

Уронив стул, бросился к деду. По дороге выкрикивал:

– Японский?! Кассетный?!

Дед жестом его остановил и торжественно объявил:

– Не кассетный, а двухкассетный! – И добавил: – Японский, как ты хотел!

– «Сони», – едва слышно прошептал Нюма, не отводя взгляда от коробки.

– От какой Сони? – не понял Гройсман. – От деда!

Ничего не слыша, Нюма как завороженный смотрел на коробку. Гройсман поставил ее на стол, предложил раскрыть.

Но Нюма не реагировал. Гройсман пожал плечами и сказал:

– Ладно, разберешься… – Потом огляделся и спросил: – Родители на работе?

– Ага… – подала голос из соседней комнаты Лина. – Вечером придут.

– А ты чего прячешься? Где ты есть? – прокричал в ответ Гройсман.

Лина вышла в гостиную. Поправив тугую бретельку под новой кофточкой, сказала:

– Я здесь. На танцы собираюсь. А что?

– Ничего! Могла бы дедушке «здрасьте» сказать! – проворчал Гройсман.

– Здрасьте… – пискнула Лина. И, поджав губы, выговорила: – Ты же не ко мне пришел, к Нюме. Вон, подарок ему принес…

– Я тебе тоже принес. На! Новую цепочку! – с ударением на «е» сказал Гройсман и полез в карман.

Лина неторопливо раскрыла футляр, выковыряла цепочку. Критично осмотрев, приложила ее к шее. И тут же небрежно, чуть ли не брезгливо, опустила в хрустальную пепельницу. Процедив вялое «спасибо», уползла обратно к себе.

Нюма в это время раскрыл коробку, достал магнитофон и с благоговением трогал его и поглаживал.

Никому не пришло в голову предложить деду стул.

Гройсман постоял, опять пожал плечами, вздохнул и направился к выходу. В прихожей, завязывая шнурки, крикнул:

– Передайте родителям, что бабушка штрудель испекла. Приходите вечером!

– Не знаю, вряд ли! – из глубины квартиры выкрикнула Лина. – Мама сегодня, кажется, во вторую смену! Папа, как обычно, поздно придет! А я на диете.

В коридор вышел Нюма. Он решил, что дедушка все же заслуживает, чтоб его проводили. А то как-то невежливо получается… Переминаясь с ноги на ногу, Нюма ждал, пока дед зашнурует ботинки. Время от времени поглядывал на собственное отражение в зеркале. Обувшись, Гройсман встал, надел картуз и обнял внука.

Держа его в объятиях, спросил:

– Может, ты придешь?

– Не, деда… – ответил Нюма, выскальзывая, как кот, из дедушкиных объятий. После чего поправил длинные, уже отросшие ниже ушей волосы, умело раздавил прыщик на лбу и добавил: – Я буду «Назарет» слушать…

По дороге домой Гройсман несколько раз останавливался. Сам с собой разговаривал. В недоумении качал головой. Переходя улицу, чуть не попал под машину.

– Ну, как ему подарок?! – спросила Рива, едва муж переступил порог. – Понравился?

– Да… – ответил он. – Сказал, что вечером будет «На заре» слушать. – Помолчал и добавил: – А штрудель, душа моя, мы понесем им в субботу, когда гости придут.

Часть третья

Как позже напишут историки, в семидесятых годах XX века Советский Союз вошел в эпоху застоя. Выглядел застой так.

В космосе состыковались «Союз» и «Аполлон». Что в буквальном смысле подняло противостояние СССР и США на небывалую высоту.

Субтильный Карпов, так и не сразившись с эксцентричным Фишером, получил мировую шахматную корону. Советская хоккейная сборная победила в мировом чемпионате. Киевское «Динамо» выиграло два европейских футбольных турнира.

Академикам Канторовичу и Сахарову вручили Нобелевские премии. Телеигру «Что? Где? Когда?» смотрели две трети взрослых телезрителей страны. Больше у телеэкранов собирали только сериал «Семнадцать мгновений весны», финал мирового чемпионата по фигурному катанию или новогодний «Голубой огонек».

Бондарчук получил «Оскара» за «Войну и мир». Тарковский с триумфом показал в Каннах «Зеркало». Песня Визбора про ракеты и Енисей метафорически заканчивалась словами: «И даже в области балета мы впереди планеты всей». Что было иронично по форме, но правдиво по сути.

В Виннице был свой застой. Соответствующий, как говорится, масштабам.

Пока «Здравствуйте, я ваша тетя!» из названия превращалось в пословицу, винничане штурмовали кассы только что построенного кинотеатра «Россия», чтоб на широком экране посмотреть кинокомедию «Афоня».

В городе открылись политехнический институт и сельхозакадемия. Мединститут им. Пирогова принял главный международный симпозиум кардиологов (предыдущий прошел в Мельбурне, следующий – в Чикаго).

Клуб «Локомотив», обыграв «Говерлу» из Ужгорода, вошел во вторую лигу союзного чемпионата. Новость о том, что через три года по городу пронесут олимпийский огонь, потрясла не только городские власти, но и местных фарцовщиков. Модницы выстроились в очередь в ателье Дома быта на улице Ленина, где портниха Френкель шила модные юбки фасона «спираль».

На улице Ширшова, за баней, открылся пункт приема макулатуры. В обмен на двадцать кило старых газет там давали сорок копеек наличными и талон на Дюма или Коллинза.

У овощного магазина напротив почты установили автоматы с напитками, где за копейку можно было выпить обычной газировки, за три – с сиропом, а за одиннадцать – стакан пива. Дети, зажав в кулаке восемнадцать копеек, бежали в гастроном на углу улиц Нансена и Островского, чтоб купить двести граммов карамельных подушечек «Дунькина радость». Подростки толпами собирались у витрины нового спортмага на базаре, чтоб посмотреть на чудо Львовского мотозавода – мопед «Верховина-5».

Вполне вероятно, что среди тех подростков был Нюма. И оказался он там не случайно.

Глава 1. Лина и Нюма учатся

Незадолго до шестнадцатилетия Нюме предстояло ответить на два вопроса.

Во-первых, ему скоро получать паспорт. Соответственно, нужно решить, чью фамилию взять – мамину или папину. Двое его друзей выбрали мамину. Не потому, что не уважали или не любили своих пап, а потому, что мамины фамилии были благозвучнее. Например, Мястковецкий или Лубенской звучит лучше, чем Лифшиц или Гендельман. Хотя, как говорит тренер Иван Семенович, все равно бить будут по роже, а не по паспорту. Тем не менее нужно решить – будет он Гройсман или Могильнер. Хотя, если честно, чего уж тут выбирать, с точки зрения «еврейскости» – одна фамилия другой лучше. Лина, например, выбрала папину, но это временно, выйдет замуж и поменяет, а ему-то – навсегда. Конечно, Гройсман с этой точки зрения получше, чем Могильнер, его на футбольной секции и так прозвали «Могила», и это неприятно. Но если он откажется от отцовской фамилии, папе будет обидно. А он любит папу и не хочет сделать ему больно, папе и без того хватает… Поэтому он думал, думал и решил: останется Могильнером. Кстати, когда он на прошлой неделе сообщил об этом папе, тот расплакался. Нюма хотел как лучше, а вышло наоборот. Но папа сказал, что плакал от радости и гордости. Все же странные они, эти взрослые…

Второй вопрос был не столь фундаментальным, но тоже важным. День рождения приближается, а Нюма так и не придумал, что хочет в подарок. Дело в том, что у него имелось все, о чем мог мечтать советский юноша в то время. Электронные часы Casio ему подарила бабушка со стороны папы. Три футболки Adidas и желтые ковбойские ботинки с железными вставками на загнутых носах он получил на Новый год. Джинсы Lee и кроссовки Nike – на 23 февраля. Замшевую куртку с бахромой купили просто так, без повода. Мама тогда сказала, что Бренерше отказывать нельзя, ибо в следующий раз она может отнести товар Фаньке или, не дай Бог, Литвачке. И тогда замшевую куртку получил бы не ее Нюмочка, а Литвачкин Борик, что совершенно недопустимо! У Нюмы даже есть подаренный дедом в прошлом году настоящий двухкассетник Sony на 32 киловатта. Такого аппарата вообще ни у кого нет! И о чем мечтать при таком изобилии?

Но день рождения приближается, думал Нюма, и пустить все на самотек нельзя. Если не найти правильного решения, ему подарят какую-нибудь бесполезную чепуху или, что еще хуже, – деньги. С которыми вообще непонятно, что делать. Потому что на текущие расходы ему и так дают сколько он попросит, а купить что-то стоящее без помощи взрослых нет никакой возможности.

Но, как учит дедушка, какой бы сложной ни была задача, всегда есть решение. Вот он его и нашел. Он скажет, что хочет мотоцикл! Ему, разумеется, откажут. Станут говорить, что у него нет водительских прав, что это опасно и так далее. Короче, полную чепуху. Тогда он скажет, что, раз мотоцикл нельзя, он, так и быть, согласен на мопед. Чтоб ездить на мопеде, права не нужны, а гонять он не будет, честное слово! Кстати, есть подходящий вариант – «Верховина-5». Как раз завезли в спортмаг на базаре…

Окончательно утвердившись в правильности выбора и изящности подхода, Нюма решил, что нужно аккуратно обсудить этот вопрос с дедом. «С родителями бы тоже не помешало, – думал он, – но это потом. В первую очередь говорить нужно с тем, кто платит».

Нюма рассчитывал на интимный доверительный разговор, но, к собственному удивлению, застал на Пушкина всю семью. У него даже мелькнула мысль: не для того ли они собрались, чтоб обсудить его подарок? Но цель оказалось иной: Лина заканчивает школу, пришло время решать, где ей учиться дальше.

Когда Нюма вошел в комнату, говорила Рая. В качестве решения предлагала пищевой техникум. Аргументировала так:

– Во-первых, с трудоустройством проблем не будет. Сможешь на масложиркомбинате работать или на кондитерской фабрике…

– А это обязательно? – перебила маму Лина, скривив лицо.

– Что? – не поняла Рая.

– Работать, – пояснила дочь. Лейб с Ривой переглянулись.

– А как же! – воскликнула Рая. – А иначе как ты будешь иметь свой кусок масла или кило какао?!

Паша напряженно слушал. Детали их диалога он не разобрал. Но и уточнять не стал. Ибо имел собственную позицию и просто ждал возможности ее высказать. Два месяца назад он делал зубы теще директора технологического техникума. Дал небольшую скидку, да и зубы сели как влитые. Теща была довольна, директор – благодарен. Сказал: «Если что, обращайтесь!» Паше не любил ни к кому обращаться, всегда в таких случаях испытывал неловкость. Но в сложившейся ситуации он готов. Во-первых, пусть Рая знает, что он тоже может «решать вопросы», а во-вторых, чего не сделаешь ради дочери!

Дождавшись паузы, Паша сказал:

– Можно в технологический! Я там директора знаю.

– Что значит «технологический»? – заволновалась бабушка Рива. – На кого там учат?

– Я точно не знаю, – ответил, пожимая плечами, Паша, – но вроде бы кройке и шитью… Линочка же у нас любит одежду!

Рива пожала плечами. Рая выразительно посмотрела на мужа и хмыкнула. Лина вообще не отреагировала. Паша хотел еще что-то сказать, но не нашел слов. Нюма воспользовался паузой и с загадочной улыбкой произнес:

– А пусть в строительный поступает! Там дядя Сема учился. Выучится и будет строить…

Лина показала брату кулак и сделала лицо типа «тебя не спросили!». Услышав про строительный и Сему, бабушка Рива вздрогнула. После чего поинтересовалась, так что же Лина будет строить.

– Что обычно – глазки! – закончил свою затейливую шутку Нюма.

– Убью! – прошипела Лина и запустила в брата подушкой.

– Дети, прекратите! – воскликнула Рая и примирительно спросила: – А сама-то ты, доця, чего хочешь?

Лина сверкнула глазами и, не задумываясь, ответила:

– Я красивая. Я замуж хочу. За «прынца»!

Все рассмеялись. Кроме Раи.

– Мы тут твою судьбу обсуждаем, – с дрожью в голосе произнесла она, – а ты все шутишь?! Дошутишься! Будешь…

– Коровам хвосты крутить! – опять встрял Нюма и в ожидании одобрения посмотрел на деда. Дед всегда так говорит, когда ругает за плохие отметки.

Но в этот раз Гройсман не отреагировал. Катая хлебный шарик, он исподлобья глядел на присутствующих. Выдержав паузу, сказал:

– Никаких техникумов!

Пока члены семьи недоуменно переглядывались, Гройсман произнес:

– Институт!

Все ахнули. Решили, что он шутит. О каком институте может идти речь, когда у Лины в аттестате будет две четверки: по пению и рисованию, а остальные – тройки!

– Она не поступит! – почти хором сказали Рая и Паша.

Гройсман отложил шарик и попросил внука и внучку выйти. Когда взрослые остались одни, сказал:

– Поступит. Я заплачу. – И добавил: – Выбирайте институт!

В Виннице было четыре института: медицинский, торгово-экономический, политехнический и педагогический. Первые два исключили сразу. В медицинском был огромный конкурс, даже среди тех, за кого платили. В торговый не брали евреев, даже за большие деньги. Политехнический тоже не подходил. Там отдавали предпочтение юношам с хорошим знанием математики и физики. Поэтому остановились на педагогическом. При этом факультет выбрали самый доступный – начальных классов.

Узнав, какое решение приняли взрослые, Лина рассердилась. Представить себя учительницей она не могла даже в страшном сне.

В тот же вечер поделилась возмутительной новостью с подругой Фридой.

– Линка – учительница! Ой, держите меня! – хохотала та. – Скажи: «Мама мыла раму».

– Иди в жопу! – отвечала Лина. – Мне безразлично! Хотят, пусть упираются! Я даже если закончу, все равно по специальности работать не буду. Я замуж выйду!

– Ну-ну! – многозначительно отреагировала некрасивая Фрида и сардонически расхохоталась.

Спустя пару месяцев Лина сдала вступительные экзамены. Набрала минимальный проходной балл. Среди абитуриентов, читавших вывешенные на двери списки зачисленных, Лина была единственная, кто не радовался.

Училась она своеобразно. В институт, против принятых правил, ходила не в скромных платьях, а в тугих джинсах и обтягивающих водолазках. Тетради и учебники носила в модной полотняной сумке с трафаретом Джимми Хендрикса. На вопрос, кто это, отвечала:

– Не знаю. Битлас какой-то…

На лекциях Лина садилась в самый дальний ряд. Слушала вполуха, записывать ленилась, рисовала в тетради девушек в модных нарядах. На семинарах она отмалчивалась. Если спрашивали, симулировала недомогание. На переменах, болтая с однокурсницами, дурашливо хохотала.

На экзамены Лина надевала мини-юбки и блузки с глубоким вырезом. Преподаватели-мужчины деликатно отводили взгляды. Женщины возмущались. И те и другие несколько раз обращались к руководству факультета с просьбой принять меры. Но быстро привыкший к регулярным конвертам декан их инициативу не поддерживал. Более того, деятельно принимал участие в Лининой учебе – страховал при сдаче экзаменов и зачетов. Не в силах препятствовать давлению, преподаватели закрывали глаза и ставили «тройки». При этом между собой обсуждали непутевую студентку и возмущались. Причиной их возмущения было не столько отсутствие прилежания, сколько невероятное, какое-то запредельное Линино невежество.

Таблицу умножения она называла «Таблица помножения». В курсовой по истории написала, что «последним русским царем-реформатором был Пиотор-первый». На семинаре по русскому языку затруднилась объяснить значение слова «навзничь». Запятые ставила где придется. В одной из ее курсовых было написано: «По мимо, нужно иметь в виду, что для того, что б контакт с учениками обвенчался успехом реакцыя учителя, должна быть одыкватной». Прочитав это, доцент Поперечный досрочно попросился на пенсию.

К третьему курсу Лина открыла для себя новые грани реальности – полюбила ходить в рестораны. Вызывающе яркая, особенно на фоне невыразительной Фриды, к тому же модно и дорого одетая, она пользовалась бешеной популярностью у завсегдатаев. «Деловые» приглашали ее к столу. Кавказцы посылали шампанское и фрукты. Криминальный авторитет Арсен грозился ее зарезать за отказ с ним танцевать. Лина всем лучезарно улыбалась, но оставалась неприступной. На вопросы родителей, где она шатается по вечерам и что вообще происходит, хранила загадочное молчание. На заинтересованные взгляды подруг отвечала, что все идет по плану – она ищет «прынца».

Принц, как это обычно с ними и случается, появился внезапно. У него были зеленые глаза, волнистые рыжие волосы и густые низкие бакенбарды. Тонкие аккуратные усики переходили в авантажную бороду-эспаньолку. Безымянный палец его левой руки украшал массивный золотой перстень с полированным красным рубином. На мизинце правой руки красовался длинный желтоватый ноготь. Одевался принц в импортные рубашки типа «батник» и цветные водолазки. Носил брюки клеш и кримпленовые пиджаки ярких расцветок. На ногах его были креповые носки и начищенные, с цветным отливом, туфли на высоком каблуке и массивной платформе. В заднем кармане брюк оттопыривался туго набитый кошелек. Звали принца Вениамин. Но он просил обращаться к нему по-простому – Веня.

Источник Вениных доходов был столь же загадочен, сколь неисчерпаем. Тратил он широко и изобретательно. Модно и дорого одевался. Пользовался французским одеколоном. Пил шотландский виски и французский коньяк. В крайнем случае – водку «Посольская». Курил сигареты «Кент». Слушал «Аббу» и «Бони эм», причем на фирменных дисках. Жил в собственной квартире, питался преимущественно в ресторанах. Чаще всего – в новом модном «Южном Буге». Где и познакомился с Линой. Кстати, при забавных обстоятельствах.

Пятничным вечером Лина и Фрида явились в ресторан. Получив три рубля, администратор усадил их за столик у прохода. Другие столы были заняты теми, кто заплатил пять рублей. Потягивая кислый болгарский рислинг, барышни оценивали сегодняшнее «поле боя». Воздействуя на публику децибелами, ансамбль исполнял что-то похожее на «Отель “Калифорния”». Солист Жорик голосил и бил по струнам так, что говорить было невозможно. Девушки что-то кричали друг другу в уши, стреляли по сторонам глазами и беспрестанно хихикали.

Протиснувшись между неистово танцующими посетителями, в проход между столиками вошел импозантный Веня. Он возвращался из уборной. По рассеянности забыл там застегнуть ширинку. Из раскрытого гульфика, флуоресцентно поблескивая в лучах софитов, выглядывал угол его модной желтой рубашки. Когда Веня проходил мимо Лининого столика, она его остановила, выставив вперед руку. Указав взглядом на прореху, жестом попросила наклониться. Приложившись напомаженными губами к Вениному горячему уху, доверительно сообщила:

– Птичка-то – вылетит!

Веня посмотрел вниз. Ничуть не смутившись, ловким движением устранил непорядок в одежде. После чего наклонился к симпатичной брюнетке и прокричал:

– Не вылетит, она на яйцах!

Через пять минут Лина и Фрида пересели к новым знакомым. Вместо рислинга принесли марочный коньяк. Недоеденный судак уступил место блюду с фруктами. На десерт подали кофе с мороженым. «Для красавицы Лины и ее подруги Фриды» Жорик четыре раза спел песню «Эти глаза напротив». Получившая щедрые чаевые официантка провожала гостей до выхода. Из ресторана ушли вчетвером. Точнее, уехали. На Вениных «Жигулях».

Лина в тот вечер вернулась домой глубоко за полночь, вся в облаке запахов – дорогого табака и мужского парфюма. Дверь ей открыл папа. В ответ на его укоризненный взгляд Лина томно произнесла:

– Только ничего не спрашивай…

И, напевая мотивчик из Сальваторе Адамо, ушла в свою комнату.

Ухаживал Вениамин красиво. Приезжал за Линой в институт. Галантно открывая дверь машины, жестом фокусника доставал из-за спины цветы. Дарил французские духи и дорогие украшения. Познакомил с друзьями. И, наконец, представил родителям.

Через короткое время Лина окончательно отказала всем поклонникам и стала встречаться только с Вениамином. Они ездили на природу, ходили в гости к знакомым фарцовщикам, ужинали в ресторанах, посещали закрытый бар в гостинице «Интурист». Несколько раз, несмотря на возражения родителей, Лина даже оставалась у Вени ночевать.

– Раз такое дело, пусть уже женятся… – вздыхала Рая.

– Как это?! – возражал Паша. – Пусть хоть институт закончит! На работу устроится…

– Я думаю, она уже устроилась… – сказала Рая.

«Это она осудила или одобрила?» – подумал Паша и положил под язык таблетку валидола. Уже третью за день.

Свадьбу сыграли через неделю после получения диплома. На торжество Гройсман подарил внучке норковую шубу, Вениамину – новую «Волгу ГАЗ-24». Он бы подарил квартиру, но она оказалась не нужна. Просторную трехкомнатную квартиру Вениамин приобрел сам, еще до женитьбы. Тогда Гройсман дал молодым денег на югославский спальный гарнитур и прочие, как он говорил, «цацки».

Поселившись в квартире мужа, Лина быстро установила там свои порядки. Окна украсила тяжелыми бордовыми шторами с рюшами. В гостиной появился модный торшер (Вениамин называл его «торшет»). Одежного шкафа для Лининых нарядов не хватило, пришлось покупать дополнительный, даже два. Также Лина расставила повсюду мамины «хрустали». Забрала из родительского дома ковры и богато декорировала ими не только полы, но и стены. Закончив благоустройство, решила пригласить родителей, похвастаться «гнездышком».

Увидев знакомые вещи в новом интерьере, Рая решила пошутить. Подмигнув зятю и толкнув Пашу в бок, сказала:

– Как говорится, зять любит взять…

Пока обескураженная маминым «юмором» Лина искала слова, Веня на мгновение задумался и ответил:

– Конечно! Если в любой момент тесть может сесть!

Лина испуганно посмотрела на папу. Но Паша не расслышал.

Тем временем окончил школу и Нюма.

Окончательный выбор между учебой и спортом был сделан еще год назад. Разумеется, в пользу учебы. Решение было продиктовано практическими соображениями: всех, кто не поступал в институт, призывали в армию. Нюме в красках описали перспективу. Закачивая разговор, Паша сказал:

– Не поступишь – все, пиши пропало!

Всегда, когда папа произносил эти слова, Нюма сердился. Ему хотелось спросить, что «все» и что «пропало». Но в тот раз он оставил папины слова без комментариев. Он много слышал про армейские порядки, включая «дедовщину». Кроме того, ходили слухи, что в армии проводятся учения и допустимый уровень ранений и гибели личного состава доходит до трех процентов. Перспектива оказаться «салабоном», над которым изощренно издеваются «деды», а то и вовсе покалечиться или погибнуть, его пугала даже больше, чем родителей.

– Хорошо, – сказал тогда Нюма, – я буду готовиться. Наймите мне репетиторов.

Ему наняли лучших из тех, что были в городе: Андреева по химии, Гельмана по физике, Когана по математике и Фаину Натановну Шкляр по русскому языку. С каждым из репетиторов Нюма занимался раз, а иногда и два раза в неделю. Каждому платили по десять рублей за полуторачасовое занятие. Продолжался этот марафон знаний весь учебный год – с сентября по май. Спонсором марафона был дед.

Несмотря на то что репетиторы делали все что могли, а Нюма честно старался проявлять усердие, чуда не произошло: на Нюмин аттестат зрелости нельзя было смотреть без слез.

Тем не менее Нюма отнес документы в политехнический. На всякий случай приложил к аттестату грамоты и дипломы об участии в футбольных турнирах. В приемной комиссии долго изучали его документы. Посовещавшись, приняли. Хотя председатель высказал сомнение, что юноша наберет проходной балл. Когда Нюма сообщил об этом маме, та нервно сказала:

– Это не твоя забота! Готовься…

До вступительных экзаменов оставалось несколько недель. Нюма распорядился этим временем своеобразно. Собрав учебники, по утрам уходил на пляж. Говорил, что там ему легче сосредоточиться. Что, как ни странно, было правдой. Он там действительно занимался. Уставший и даже обозленный на жизнь, вечером возвращался домой. С остервенением забрасывал в угол сумку с учебниками и включал свой любимый «Пинк Флойд».

– Это еще что такое! – перекрикивая громкую музыку, кричал отец. – А ну, марш заниматься!

– Папа, – убавляя звук, устало спрашивал Нюма, – а ты знаешь, что такое «Вол»?

– Вол – он и есть вол, что тут знать! Бык!

– Неправильно! Вол – это по-английски «стена». «Пинк Флойд» нужно слушать!

– Не надо мне указывать, кого слушать! – взрывался Паша. – Хватит, что я столько лет твою маму слушаю! У тебя экзамены скоро! О чем ты думаешь?!

– Пусть дедушка думает… – устало ответил Нюма и прибавил звук.

На вступительных экзаменах Нюма, к собственному удивлению, получил три «четверки» и одну «пятерку». Конечно, он догадывался, откуда взялись такие оценки, но все равно испытывал нечто вроде гордости. Может быть, его усилия тоже сыграли свою роль… На всякий случай решил уточнить у родителей, в какой степени ему помогли сдать экзамены. Но ни дед, ни мама отвечать не стали. Впрочем, как в свое время не рассказывали ничего и Лине. Чтоб те не сболтнули по глупости.

Став студентом, Нюма обнаружил, что студенческая жизнь не так ужасна, как он представлял. Например, узнал, что кроме учебы можно записаться в спортивные секции, кружки и прочее. Выбор пал на институтскую футбольную команду и вокально-инструментальный ансамбль. В команду его взяли, в ансамбль – нет. Он знал всего три аккорда на гитаре, а нужно было минимум пять.

– Ничего страшного, – сказал он деду, – раз в ансамбль не взяли, сосредоточусь на футболе.

– Почему не на учебе? – поинтересовался Гройсман.

– Одно другому не мешает… – философски заметил Нюма. – Я буду стараться. Но ты же поможешь, если что?

«Если что» наступало два раза в год. Перед сессиями Гройсман звал дочь и отсчитывал деньги. Стыдливо опуская глаза, Рая складывала их в сумочку. Вернувшись домой, раскладывала деньги по конвертам и относила институтским преподавателям: часть – в педагогический, часть – в политех.

Пашу во все эти вопросы не посвящали. Да он и сам особо не интересовался. Дети учатся в институтах – и хорошо, и слава Богу! Взялись за ум, как говорится. Значит, правильно он их воспитывает! Кстати, хорошо, что он тогда настоял на своем и отговорил Нюму от мопеда. А то случилось бы, как с Литвачкиным Бориком. Тому купили мотоцикл «Чезет», и через неделю он на нем перевернулся, три месяца в больнице пролежал.

Глава 2. Две беды

Первая беда пришла в пятницу, поздно вечером.

Позвонила Песя из Райгорода, Леина соседка. Шумная, бестолковая, заполошная, она время от времени звонила Гройсманам, чтоб сообщить местные новости и просто поболтать. Лейб не выносил ее пустых, бессвязных речей, если слышал ее голос, всегда передавал трубку Риве. Та была более терпелива, кроме того, умудрялась извлекать из Песиных монологов какую-то информацию.

В тот вечер все произошло как обычно. Услышав Песин голос, Лейб сразу позвал к телефону Риву.

– А гите шабес! – произнесла Песя и, не дав Риве ответить, затараторила: – Такое творится, моим врагам! С самого утра дверь была закрыта, никто даже на порог не вышел! Мы ждали до обеда, а потом мой Изя говорит: «Надо постучать!» – и пошел. Возвращается и говорит: «Никто не открывает». Через пару часов опять говорит: «Надо сломать дверь и зайти». Я говорю: «Как сломать?! Это что, шутки?! Дверь денег стоит, и замок дорогой!» Но кто меня слушал! Вы ж моего Изю знаете, он один раз…

– Песя, кто не вышел? Кому дверь ломали? – перебила ее Рива.

Она почувствовала нехорошее, сердце ее заколотилось, во рту стало сухо.

– Короче, Изя вернулся и говорит: «Звони в Винницу!» Хорошенькое дело – звони! Кто любит плохие новости сообщать? Но кто-то же должен… В общем, он зашел, а она лежит, мало того что не дышит, так уже холодная… Как говорится, не про нас будь сказано, гешторбен…[70]

– Песя! Кто гешторбен?!

Через мгновение Рива побледнела и выронила телефонную трубку. Когда на шум прибежал Лейб, она из последних сил произнесла:

– Лея… – И лишилась чувств.

Лейб хотел ехать в Райгород немедленно. Но рейсовых автобусов уже не было, да и такси невозможно заказать. Всю ночь Рива и Лейб не сомкнули глаз. Только плакали и говорили друг другу какие-то слова утешения, пустые и в такой ситуации почти бессмысленные.

Наутро Гройсман пошел на почту и дал две телеграммы: племянникам и сыну. После чего вызвал такси и уехал в Райгород организовывать похороны и оплакивать сестру.

На другой день приехала и Рива. Привезла Леиных сыновей, прилетевших со своими женами Фирой и Симой. Сема и Неонила по какой-то причине не приехали. Ограничились телеграммой.

Целый день до похорон и на самих похоронах Гройсман испытывал острую, как игла, боль в груди, был молчалив и даже зол. Слова сочувствия и утешения его раздражали, а других слов никто и не произносил. И только одна тема неожиданно нашла отклик в его растревоженной душе: кто-то вспомнил, как много-много лет назад Лея делала карамельные леденцы и украшала оконную витрину в их лавке. Удивительно, но старики, пришедшие попрощаться с покойной, это помнили. Они вспоминали детали, рассказывали друг другу подробности. Слыша неточности в рассказах, Гройсман их поправлял. В конце концов, не в силах больше удерживать скорбь, постепенно разговорился, а потом и вовсе расплакался. И тут же ощутил, что игла в груди перестала быть такой острой.

Но сразу после похорон Гройсман опять почувствовал себя плохо, и Рива увезла его в Винницу. Молиться, сказала она, и дома можно.

А Леины сыновья – ее родные, любимые, взрослые мальчики – после кладбища и символических поминок вернулись в свой старый дом. Туда, где мама, оставшаяся после войны вдовой, их растила и воспитывала. Откуда провожала в армию, а потом – в Сибирь. Где они выросли, возмужали, куда всегда возвращались, чтоб поесть, отдохнуть, отогреться душой и набраться сил.

Ничего здесь не изменилось. Старый покосившийся стол и рассохшиеся, с облупившейся краской, лавки под гигантскими орехами. Знакомые крыльцо, дверь, занавески. Та же мебель и посуда. Так же тикают ходики над старым диваном. Те же, знакомые с детства, запахи. Только мамы больше нет. Пустой стал дом…

Вот стол, за которым они ели и тут же, под маминым присмотром, делали уроки. Вот буфет и полка внутри, где всегда была вазочка с конфетами и стояли три банки – с вареньем, повидлом и медом. Вот их комната и две кровати со взбитыми белоснежными подушками поверх мягких покрывал. Зимой здесь всегда было тепло и уютно, а летом как-то по-особенному свежо и прохладно. И в любое время года спалось так крепко и сладко, как нигде и никогда потом.

Вот мамина комната. На стенах черно-белые фотографии в простых самодельных рамках: старое, еще дореволюционное фото, где мама, еще совсем маленькая девочка, с братьями и родителями. Фото молодого отца, которого они совсем не помнят. Их фотографии – школьные, армейские. Мамина кровать и шкаф. Они как будто уменьшились в размерах. Из этого шкафа всегда чудесным образом извлекались ханукальные деньги[71] и подарки ко дню рождения и Новому году. И им всегда было удивительно, как в шкафу могут храниться не только постельное белье и одежда, но и множество таких волнующих тайн и загадок. Со шкафа, почти из-под потолка, на них смотрит деревянный резной орел со вставными крыльями. Мама всегда говорила, что у него острый слух и зоркий взгляд. И он слышит и видит все их шалости и проказы и обязательно все ей расскажет, как его ни уговаривай…

Братья смотрели по сторонам, видели десятки больших и маленьких предметов. Возможно, они думали о том, что, попадая в любой дом, вещи постепенно утрачивают свои первоначальные утилитарные свойства и наполняются уникальными для этого дома и его обитателей предназначениями и смыслами. А возможно, они думали о другом: что, приходя в родной дом в последний раз, нужно окинуть все последним взглядом, послушать, принюхаться, потрогать и – запомнить. Не для того, чтоб кому-то рассказать, ибо никому это не интересно и даже скучно. А запомнить, чтоб как можно дольше, а еще лучше – навсегда, сохранить все это в своем сердце.

Пока сыновья разбирали какие-то немногочисленные мамины бумаги, рассматривали пожелтевшие фотографии и плакали над собственными бережно сложенными детскими рисунками, их жены Фира и Сима деловито оглядывали нехитрую домашнюю утварь. И, сами того не заметив, стали ее делить.

Командовала Фира. Она когда-то недолго жила со свекровью и решила, что прав на имущество у нее больше. Сняв с кровати и разложив на полу старенькое покрывало, она стала складывать на него блюда, тарелки и чашки из буфета. Сверху положила две застиранные скатерти. Подумала, что еще осталось место. Деловито осмотрелась…

В это время Сима стояла в другом углу комнаты у раскрытого шкафа. Разглядывала аккуратные стопки безупречно выглаженного и накрахмаленного постельного белья.

Положив поверх скатертей хрустальную салатницу, Фира обернулась и спросила:

– Есть там шо-то стоящее? Хотя… какая разница! Можешь все забирать. Я брезгую…

Услышав такие слова, Сима оскорбленно поджала губы. Через мгновение развернулась и решительно двинулась в сторону буфета. Приблизившись вплотную к Фире, злобно зашипела:

– А шо это ты тут командуешь?

Всего мгновение понадобилось Фире, чтоб перейти от растерянного недоумения к решительному отпору. Покраснев лицом и сверкнув глазами, она также злобно зашипела:

– А потому, шо я тут жила! И все в доме делала! А ты у мамаши даже ни разу полы не помыла!

– Врешь! – злобно возразила Сима. – Я перед Песахом[72] мыла! И на майские…

– А, ну да! Как же! Один раз помыла, а потом год всем рассказывала, что у мамаши полы грязные!

– Ах ты, ныкейва! – воскликнула Сима и, опрокинув стул, бросилась на сноху.

На шум вбежали мужья.

– Симка меня блядью назвала! – сообщила Фира своему.

– А Фирка сказала, что я сказала, что у мамаши полы грязные! – пожаловалась своему Сима.

Симкин муж примирительно поднял руки и дрожащим голосом сказал:

– Как вам не стыдно! Прекратите! – Потом смахнул выкатившуюся слезу и дрожащим голосом добавил: – У мамы полы всегда были чистые!

От возмущения у Симы округлились глаза. Презрительно скривив лицо, она сказала:

– Ты бы не за маму, пусть земля ей будет пухом, заступался, а за меня! Тоже мне, муж называется!

– Пусть эта курва замолчит, а то я ей глаза выцарапаю! – с перекошенным лицом прошипела Фира и бросила призывный взгляд на своего мужа.

– Сама ты курва! – уловил призыв Фиркин муж и угрожающе двинулся на невестку.

Дорогу ему преградил Симкин муж. Придав лицу угрожающее выражение, сказал:

– Жену мою не тронь!

– Чего ее, курицу, трогать? – ухмыльнулся Фиркин. – Только руки марать!

– А ну, врежь ему! – потребовала Сима.

– Выйдем? – предложил Симкин.

– Давай! – с энтузиазмом согласился Фиркин.

Злобно пыхтя и толкая друг друга, Леины сыновья вышли из дома. За ними на крыльцо выкатились жены. Вспоминая обиды, даже детские, Симкин и Фиркин хватали друг друга за грудки и обменивались упреками вперемешку с обидными оскорблениями. Защищая каждая своего, их жены выкрикивали изобретательные проклятия.

На шум стали выглядывать соседи. Устыдившись, все четверо вернулись в дом, заперли дверь и продолжили выяснять отношения там. В конце концов Фиркин сказал брату:

– Знать тебя больше не хочу!

– Руки тебе больше не подам! – в запальчивости ответил Симкин.

– И не больно надо! – поддержала мужа Фира.

– И телефон наш забудьте! И адрес! – отрезала Сима.

Еще через час оба Леиных сына – с женами, узлами и тугими чемоданами – покинули мамин дом. Не попрощавшись, разошлись в разные стороны и вечером того же дня уехали из Райгорода. Даже в Винницу к дяде с тетей заезжать не стали. На перекладных добрались до Киева, а оттуда улетели в Сибирь. Разными рейсами.

Узнав, что случилось в доме сестры после ее похорон, Лейб пришел в ужас. Две страшные мысли не шли у него из головы: мало того что у него больше нет сестры, так и те, ради кого она жила, кого больше всех на свете любила, взяли и растоптали память о ней. Причем сразу после похорон и в ее же доме.

– Беда… – произнес Лейб тоном, от которого Рива вздрогнула.

Поежившись, покачала головой и сказала:

– Две беды!

И добавила:

– И я не знаю, какая из двух – больше!

Глава 3. Внуки взрослеют

Гройсман переживал смерть сестры и ссору племянников долго и тяжело. Чтоб не добавлять тревог и переживаний, домашние старались его лишний раз не огорчать. А огорчаться было от чего.

Как семья ни старалась, с учебой у Нюмы не ладилось. Промучившись два года, он завалил очередную сессию. Не помогли ни спорт, ни деньги. Его отчислили. Опасаясь немедленного призыва в армию, Рая позвонила Семе и попросила о помощи.

– Забери его к себе, – рыдала она в трубку, – устрой в институт.

– В какой? – спросил Сема.

– В какой угодно! Лишь бы быстро и с военной кафедрой! А какие у вас есть?..

– Есть университет, есть медицинский, нефтяной, авиационный есть…

– Вот, точно! Пусть будет авиационный! Ты же знаешь, папа всегда мечтал, чтоб он летчиком стал!

– В авиационном на летчиков не учат, – вздохнул Сема. – Там инженеров готовят, авиационных.

– Неважно! Ты там знаешь кого-то, есть блат?

– Да, проректора знаю. Мы им лабораторный корпус строили. Попробую, поговорю с ним.

– Спасибо, братик! Что бы мы без тебя делали! – с облегчением выдохнула Рая. И тут же ее просительный тон уступил место деловитым интонациям. – А где он там будет жить? – спросила она.

– Что значит «где»? – воскликнул Сема. – У родного дяди! Как будто может быть иначе!

Отвечая на последний вопрос, Сема был совершенно искренним. Он действительно может, более того – должен! – поселить племянника у себя. О чем после телефонного разговора с сестрой и сообщил жене. Но Неонила ответила, что это… несколько неразумно. Мотивировала так:

– Чужой ребенок, ответственность…

Но думала она, конечно, иначе. Во-первых, взрослый племянник мог создать чисто бытовые неудобства. У них три комнаты: гостиная, спальня и комната сыновей. Где он будет жить – третьим в комнате с Гарри и Марком? Там и так тесно. Во-вторых, ей не нужны в доме чужие глаза и уши. Незачем, как говорится, выносить сор из избы. Еще не хватало, чтоб в Виннице обсуждали, как она живет! А в-третьих, они с Семой не справляются с собственными детьми. И, как ни горько в этом признаваться, последняя причина и была главной.

Гарик и Марик в то время уже давно учились в мединституте (Семен Львович строил там анатомический корпус и был накоротке с ректором). Выросли юноши избалованными, безответственными сибаритами. Умными, изобретательными, дерзкими. Притом, как это часто бывает, веселыми и обаятельными.

Семен Львович всегда пытался воспитывать их в строгости. И никогда не находил для этого времени. Однажды, например, заехав в обед домой, зашел в комнату к сыновьям. Возмутился чудовищным беспорядком. Велел убрать вещи в шкаф.

Гарик в джинсах и свитере лежал на незастеленной кровати и увлеченно листал «Плейбой». Не отрываясь от журнала, сказал:

– Ща… Освобожусь и уберу…

– А чем ты так сильно занят? – удивился папа.

И, не дожидаясь ответа, предупредил, что, если Гарик сию минуту не встанет, он выкинет сына с седьмого этажа «вместе с этим похабным журналом и этими шмотами». Гарик на угрозу не отреагировал. Тогда Семен Львович сгреб одежду в кучу и без слов выбросил ее в окно. После чего ярко и умело выматерился, хлопнул дверью и вышел. Под сочувствующие комментарии соседей одежду с деревьев снимала Неонила. Она, кстати, в то время уже не работала, была домохозяйкой. В качестве причины при увольнении указала, что все ее время и силы отнимают муж, дети и домашнее хозяйство. Что вызывало сомнения не только у начальства, но и у домашних.

Однажды поздней осенью Семен Львович ездил на охоту. Вернулся с трофеем, привез четверть лося. Мясо убрали на балкон (сибирские морозы позволяли долго хранить мясо на воздухе). Вынесли – и забыли. Всю зиму Неонила складывала на тушу домашний хлам. Лось напомнил о себе весной, когда потеплело. С появлением запаха встревоженные соседи вызвали одновременно милицию, скорую помощь и дезстанцию. Причем не сговариваясь. Рассказывали, что в тот день Семен Львович бегал за женой с ружьем.

Как-то Гарик исчез. Два дня не посещал занятия. Две ночи не ночевал дома. Его усиленно искали. Подключили милицию. Обзванивали больницы и морги. Предположив, что сын – теоретически – может быть на даче, Семен Львович решил туда съездить. Когда он садился в машину, Неонила свесилась с балкона и выкрикнула:

– Будешь уезжать, захвати мешок картошки!

Марик тоже был достойным членом этой безумной семьи. Вначале он развлекался вполне безобидно. Например, однажды во время семейного обеда неожиданно стукнул кулаком по столу. Удар был такой силы, что упал стакан, подпрыгнули тарелки, пролился суп. Все устремили на Марика изумленные взгляды. Он выждал секунду и еще раз ударил кулаком по столу. После чего заорал:

– Кто в доме хозяин?!

Гарик расхохотался. Неонила схватилась за сердце. Семен Львович побагровел. Марик сделал невинную физиономию и сказал:

– А что, спросить нельзя?

Семен Львович смачно выматерился и, уронив стул, вышел из-за стола.

Со временем чудачества Марика стали более изысканными. Однажды, когда родители были на даче, а Гарик – неизвестно где, он пригласил в дом гостей – институтскую волейбольную команду в полном составе. За двое суток молодые спортсмены выпили папину коллекцию коньяков и съели все имеющиеся в доме продукты, включая корм для рыб. Потом «побросали мячик». От чешской хрустальной люстры остался только остов. Остатки румынского мебельного гарнитура пришлось вывезти на дачу.

После того случая Семен Львович не на шутку разгневался. Называл сына паскудой. Стучал кулаком по столу. Грозился выгнать из дома. Марик, досадливо морщась, обещал исправиться. На другой день помочился в аквариум. Сдохли дорогие рыбки. На вопрос брата, зачем он это сделал, ответил:

– Все равно кормить нечем…

Как-то братья угнали из гаража папину «Волгу». Поехали на ней за город. Пьяный Гарик не справился с управлением, съехал в кювет. К счастью, никто не пострадал, даже не ушибся. На место аварии приехала ГАИ. Так как Гарик был пьян, объяснения давал Марик. Он, кстати, не пил, просто еще не успел. Указывая на машину, сообщил, что это никакая не «Волга», а «Трамвай “Желание”».

Гаишники переглянулись и, не задавая больше вопросов, увезли братьев в отделение.

Дежурный капитан устало оглядел доставленных. Спросил, кто был за рулем. Марик ответил, что он. Капитан стал оформлять протокол.

– Фамилия? Имя?

– Вильямс. Теннесси, – с американским акцентом произнес Марик.

Давно переставший чему-либо удивляться капитан поверх очков оглядел братьев и вяло скомандовал:

– Файзуллин, теннисиста оформляй на пятнадцать суток. Второго – в вытрезвитель!

– Минуточку! – сказал Марик и вежливо спросил, можно ли воспользоваться телефоном.

Получив разрешение, позвонил в папину приемную. Секретарша ответила, что у Семена Львовича совещание. Тогда Марик кратко проинформировал ее о ситуации. Попросил передать папе, что потребуется его помощь. Завершая разговор, наставительно проговорил:

– И пусть захватит два югославских смесителя…

Возвращая нарушителей Семену Львовичу, капитан сказал:

– Если он еще раз представится Вильямсом, его в КГБ заберут. Вы с ним беседу проведите, профилактическую…

После беседы Марик и Гарик обещали больше папу не огорчать.

На другой день они угнали троллейбус. Причем с пассажирами. Пока водитель отмечался в диспетчерской, Марик сел на его место, закрыл двери и тронулся. В это время Гарик объявил в микрофон:

– Внимание! Следующая остановка – Кабул.

В салоне раздался смех. Но когда троллейбус, не останавливаясь, проехал остановку, пассажиры подняли шум. Марик доехал до ближайшего светофора и остановился. Открыл переднюю дверь.

Выходя из троллейбуса, заглянул в салон и прокричал:

– Темницы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа!

– И братья меч вам отдадут! – показывая пальцем на себя и брата, добавил Гарик.

Пока пассажиры в недоумении переглядывались, братья покинули троллейбус и скрылись в ближайшей подворотне.

Подобные истории случались так часто, что приобрели характер городских анекдотов. Но Семе с Неонилой было не до смеха. Особенно Неониле. Она и так лишилась сна и покоя, а мысль, что в доме появится еще один разгильдяй, приводила ее в ужас.

Сема сделал все, что обещал сестре во время того судьбоносного телефонного разговора. Даже больше. Нюму приняли в авиационный институт, на факультет ГСМ, причем переводом, без потери года, сразу на третий курс. Что же касается места жительства, то здесь Сема оказался бессилен – племяннику от дома отказали. Он переживал, что Рая расстроится, обидится. Но этого не произошло, Рая настаивать не стала. Паша приехал с сыном в Сибирь и снял ему комнату в двухкомнатной квартире с хозяйкой в двух кварталах от института. Чтоб мальчик был под присмотром, да и на занятия ходить недалеко.

Учиться Нюме было непросто. Футбол в Сибири не прокатывал. Здесь уважали хоккей. А в хоккей Нюма играть не умел. В Виннице с ее короткими теплыми зимами в хоккей не играли. Поэтому Нюме приходилось прилагать нешуточные усилия. Дядя Сема пытался племянника опекать. Но, как обычно, не успевал. Фактически все, что он мог сделать в той ситуации, – не допустить отчисления. При поддержке проректора договаривался с преподавателями, чтоб Нюме не ставили на экзаменах двоек.

При этом нужно отдать Нюме должное, он и сам старался. Не завалил ни одной сессии. Правда, руководствовался довольно своеобразными мотивами. Учеба в Сибири для него была чем-то вроде ссылки, каторги. Нечто ужасное, которое нужно как-то пережить, чтоб не столкнуться с еще более чудовищным – службой в армии. Одно Нюму успокаивало: ужасное не бесконечно. Отучился полгода и – домой на каникулы! Шесть раз по полгода и – домой навсегда! Каждый сданный экзамен сокращает срок изгнания. Каждая успешная сессия – уверенный шаг к свободе.

На этом мучительном пути Нюма несколько раз доходил до предела. Чувствовал, что еще одна ночь с учебниками и конспектами приведет к нервному срыву. Но, к счастью, рядом были Гарик и Марик. Они и не давали Нюме перейти опасную черту.

Время братья проводили весело. Кроме традиционных развлечений вроде пьянок с барышнями и без, придумывали довольно экзотические способы себя занять. Например, участвовали в городском студенческом конкурсе под названием «Орленок-Орленок!». Собравшись в кафе-«стекляшке» с романтичным названием «Ветерок», участники соревновались, кто скорее выпьет из горла бутылку портвейна. Ее – на манер горна – нужно было поднести ко рту, опрокинуть и на скорость влить в себя содержимое. Фокус состоял в том, чтоб пить, не глотая. Марик, справившись за одиннадцать секунд, занял второе место. Первое досталось некоему Пьявкину по прозвищу Пьянкин. Он за такое же время выпил две бутылки. Повторить этот трюк не удавалось никому.

Нюма в конкурсе не участвовал. Он возглавлял жюри. Выбрали его туда за умение оставаться трезвым, сколько бы он ни употребил. Научил его этому, кстати, дед. Еще когда Нюма жил в Виннице, Гройсман объяснил внуку, что пить нужно только нечетное количество рюмок. Можно – пять, семь, девять, но ни в коем случае не шесть, восемь и так далее. Нюма удивлялся, спрашивал – почему? Но Гройсман лишь хитро улыбался и предлагал внуку самому догадаться. Секрет раскрыл только перед отъездом внука в Сибирь:

– Пить нужно, пока можешь считать. Если сбился, прекращай и выходи из-за стола.

За пару лет тренировок Нюма довел количество выпиваемых рюмок до пятнадцати, а то и семнадцати. При этом сохранял ясность ума и твердость движений. Единственное, что выдавало опьянение: речь, точнее, путаница с понятиями. Нюмины высказывания изобиловали словами, схожими по звучанию, но неприменимыми по смыслу. Например, как-то в ресторане он поинтересовался, почему в меню нет эскулапа (вместо эскалопа). В компании будущих докторов с увлечением рассказывал о Тунгусском метеоризме (вместо «метеорита»). Никак не мог понять, почему все ржут, как кони. Однажды, объясняя отсутствие товарища на лекции, сообщил, что у того геморрой (вместо «гайморит»). Товарищ, кстати, тогда на Нюму сильно обиделся.

Однажды Нюма, Гарик и Марик в очередной раз выпивали. Когда портвейн кончился, братья стали думать, где добавить. А главное, с кем!

Марик предложил отправиться в общежитие пединститута. Сказал:

– Там баб, как кур в курятнике! И у каждой по пузырю заныкано, проверено!

– Не… – нетвердо возразил Гарик, – я там с прошлой недели червонец должен…

– Тогда к нам, в мед, – не стал спорить Марик. – Люблю наших! Веселые, циничные…

– А давайте никуда не поедем! – неожиданно предложил Нюма. – Лучше это… пофилософствуем!

– Чего?! – хором воскликнули Гарик и Марик.

Такого малодушия от брата они не ожидали. Нюма между тем продолжал:

– Вот, например, как вы своих будущих жен представляете?

Гарик, внезапно обессилев, уронил голову на грудь и произнес что-то невнятное. Марик посмотрел на брата, прислушался и сказал:

– Он сказал, что ему похер! Лишь бы не доставала.

– Ага… – добавил Гарик с закрытыми глазами. – И чтоб сисястая…

– А ты? – спросил Нюма Марика.

– А мне нравится, чтоб ноги длинные и веселая.

Нюма посмотрел на братьев. В его взгляде было сочувствие. Что-то вроде: «Не ожидал от вас такой степени морального убожества».

– Ну а ты себе как представляешь? – с вызовом поинтересовался Марик.

Нюма ждал этого вопроса. Состроив мечтательное лицо, выговорил:

– А мне важно, чтоб это… более не менее с… пломбиром.

– Чего?! – промычал Гарик.

– Ну, типа, сильная, с характером… – пояснил Нюма.

– А! – догадался Марик. – С апломбом!

– Ну да…

– Поясни! – потребовал Гарик, не открывая глаз.

Нюма собрался с мыслями и разъяснил:

– Чтоб сильная, чтоб сама все решала…

Гарик раскрыл глаза, устремил удивленный взгляд на Марика. Тот в недоумении пожал плечами. Между тем Нюма продолжал:

– Чтоб в доме был порядок. Я ей буду всю зарплату отдавать, а она меня утром на работу провожает и на обед рубль дает… Вот.

На этих словах Гарик опять отключился. Марик внимательно посмотрел на двоюродного брата. Хотел убедиться, что тот шутит. Но, увидев на его лице мечтательно-одухотворенное выражение, понял, что все серьезно.

Нужно сказать, что никаких видимых предпосылок для подобного взгляда на жизнь у Нюмы не было. Стройный, длинноволосый шатен с вьющимися волосами, он производил на девушек почти магнетическое действие. Они говорили, что он похож на киноактера Игоря Костолевского. Впечатленные яркой наружностью, необычной фамилией и экзотическим для сибирского края происхождением («Винница – это рядом с Одессой? Класс!»), девушки проявляли к нему искренний интерес. Но Нюма реагировал вяло. Сам активность не проявлял, а их инициативу не поддерживал. Не из вредности или высокомерия. И даже не от лени. Просто он никак не мог определиться, какие девушки ему нравятся. Простушки из общежития навевали скуку. Авантажные городские барышни вызывали испуг. А главное, ни среди тех, ни среди других не встречались «с апломбом». Разочарованные Нюминой нерешительностью, девушки быстро теряли к нему интерес. Кто-то даже пустил слух, что он гей. Или нездоров.

Но развеяла этот слух девушка Валя. Нюма познакомился с ней, когда учился на пятом курсе. Дело было так. Во время очередной пьянки на чьей-то академической даче все быстро напились и разошлись парами по спальням. В гостиной остался Нюма и две крупные статные девушки: Зинаида, староста их курса, и чья-то приятельница по имени Валентина, которая вообще непонятно как в той компании оказалась. Нюма по обыкновению не обращал на барышень внимания, делал вид, что пьян, спит. Девушки беседовали.

– А чего это он такой стеснительный? – кивнув в Нюмину сторону, поинтересовалась Валя.

– Точно не знаю, – ответила Зинаида, – но всякие слухи ходят: то ли пидорас, то ли член маленький…

– Не бойся малого, бойся вялого! – отреагировала Валя с загадочным выражением лица.

После чего встала, уверенно взяла Нюму за руку и увела в оставшуюся свободную спальню.

Наутро Валя и Нюма спустились последними. Валя уверенно обнимала Нюму за талию. Выглядело так, будто держала. Бросив презрительный взгляд на Зинаиду, сказала:

– Сама ты пидорас!

Нюма хотел что-то сказать, но Валя закрыла ему рот долгим горячим поцелуем.

Глава 4. Валя

Валя работала продавщицей в магазине «Галантерея». Узнав Валину фамилию – Штакельберг, Нюма подумал, что она еврейка. И это его почему-то обрадовало. Но Валя оказалась русской, точнее, русской немкой. Что Нюму тоже не огорчило. В конце концов, какая разница, подумал он, все равно ненадолго. И – ошибся. Быстро обнаружив, что Валя полна «апломба», глубоко и крепко к ней привязался.

Валя действительно была девушкой с характером. Имея на все собственные взгляды, она совершенно не интересовалась Нюминым мнением ни по какому вопросу. Сама решала, с кем общаться, дружить, как развлекаться и проводить время. Более того, она даже решала, где, а главное, как заниматься сексом. Нюма от всего этого был в восторге. Не нужно напрягаться, думать, принимать решения. Расслабившись, он отдался роману, как парусник ветру.

Быстро перезнакомившись с Валиными подругами, стал «своим парнем» на их незатейливых, но богатых промторговских вечеринках. Изучив нехитрые особенности галантерейной розницы, помогал Вале торговать левым товаром. Постепенно стал проводить в Валином обществе так много времени, что начал повторять ее интонации и обороты речи. Не только наедине, но и на людях они беспрерывно обнимались, целовались и трогали друг друга. В Валиной среде такая демонстрация чувств считалась не просто допустимой, но желательной. Нюмина комната Вале не нравилась, поэтому она часто брала ключи от чьей-нибудь пустующей квартиры, и они «зависали» там на несколько дней. Нюма считал эти дни лучшими в жизни.

Так прошло несколько месяцев. Когда до окончания института оставалось несколько недель, Валя спросила, как Нюма видит будущее. И уточнила – их будущее. Вопрос застал Нюму врасплох. Не то чтобы он об этом не думал, но не ожидал такой постановки вопроса. Родители всегда говорили, что после института он должен вернуться домой. Он никогда и не возражал. Думал – Винница так Винница, какая разница… Что же до затянувшегося романа, время еще есть, он подумает об этом потом.

И вот это «потом» наступило, причем неожиданно. Не найдя лучшего ответа на Валин вопрос, он тогда сказал: «Я подумаю…»

Прошла еще пара недель. Валя сказала, что, раз им вместе хорошо, можно было бы поговорить о свадьбе. И опять поинтересовалась Нюминым мнением. Тот опять обещал подумать. Через несколько дней Валя напомнила. Нюма ответил, что ему нужно еще время. Валя стала напоминать каждый день. Просила принять решение. Твердое. Мужское. Окончательное. Или промежуточное. Хоть какое-то. Нюма откладывал. Валя требовала. Однажды, когда требование превратилось в ультиматум, Нюма пообещал, что «точно скажет завтра». И – пропал.

Подождав несколько дней, Валя приехала к Нюме. Обнаружила, что он в депрессии и в запое. Причина? Скоро госэкзамены, защита диплома, у него ничего не готово, а тут еще Валя со своими ультиматумами. Он, конечно, ее понимает, но нельзя же так… «Понятно! – сказала Валя, – мы с этим справимся!» После чего навела в комнате порядок, уничтожила все запасы алкоголя, приготовила еду. Накормила. В следующие несколько дней варила Нюме супы, отпаивала крепким чаем. Ночами вычитывала текст его дипломной работы. Освоив рейсфедер, правила чертежи.

В мае, кое-как сдав экзамены и защитив на «тройку» диплом, Нюма уехал в Винницу. Вале сказал, что ненадолго, на пару недель. Проведает родителей и вернется. Он даже не врал, он действительно думал, что вернется. Или не вернется. Там видно будет…

Через две недели Валя написала Нюме письмо. (Позвонить она не могла, не знала винницкого телефона.) Нюма не ответил. Она писала еще несколько раз. И опять безответно. (Потом выяснилось, что письма забирала Рая. Боялась, что сын уедет обратно.)

Прождав месяц, Валя пошла в железнодорожную кассу и купила билет в Винницу.

Сойдя с поезда на Винницком вокзале, Валя направилась по адресу, который в последние недели многократно выводила на конверте. По пути спрашивала у прохожих дорогу. На вопрос, далеко ли до улицы Кармелюка, какой-то старик долго и внимательно Валю рассматривал, а потом сказал: «Далеко. Хорошо далеко!» – и со злорадной ухмылкой удалился. Другая тетенька спросила, кто такой Кармелюк. Третья долго чесала затылок, а потом, хлопнув себя по лбу, сказала: «Так это ж на Хуторах!» – и быстро убежала. «Странные люди живут в этом городе!» – подумала Валя и продолжила поиски самостоятельно. Спустя час наконец нашла. Сверив табличку на доме с записью в мятой бумажке, выдохнула и толкнула калитку.

Дверь веранды была открыта. Валя постучала. Не услышав ответа, отодвинула марлевую, от мух, занавеску и осторожно вошла. Из глубины дома доносились звуки застолья. Среди голосов Валя услышала Нюмин. «…Выхожу на работу с первого, с понедельника…» – говорил он. С трудом подавив радостный возглас, Валя постучала увереннее. Голоса умолкли.

«Я посмотрю…» – услышала Валя молодой женский голос. Послышались шаги. Через мгновение на веранду вышла Лина. Увидев незнакомую девушку с чемоданом, удивленно расширила глаза.

– Я – Валя, – растерянно улыбнулась Валя, – я к Нюме приехала…

Лина что-то знала о Нюмином сибирском романе, но никогда к нему серьезно не относилась. Мало ли с кем там спит ее брат… Однако представить, что девушка из далекой Сибири – сама, да еще и без предупреждения – приедет в Винницу, Лина не могла. Но с реальностью не поспоришь. Вот она, наглая тварь, подлая шантажистка, стоит перед ней, прямо в родительском доме.

План у Лины созрел мгновенно.

Она плотно прикрыла дверь, приняла свою излюбленную позу – уперла руки в бока – и злобно прошипела:

– Что вам нужно?

– Я к Нюме приехала, – повторила Валя. – Вы его сестра? Вы похожи. Он мне про вас рассказывал… Можете его позвать?

– Нюмы нет.

– Но я же слышала, он же…

– Так, девушка! Вы что, глухая? Нюмы – нет! И не будет!

Из квартиры послышался Нюмин смех. Он будто придал Вале сил. Опустив чемодан, она также уперла кулаки в бока и сделала решительный шаг навстречу. Лина с цирковой ловкостью заперла дверь в дом и, убрав ключ в карман, злобно процедила:

– Надеюсь, вы не будете нас шантажировать?

Валя хотела соответствующим образом ответить, но почувствовала, что ее привычная уверенность куда-то подевалась. Ею овладела слабость, в глазах потемнело. Она попыталась вскрикнуть, но голос не слушался, а потому крик возмущения превратился в шепот отчаяния.

– Он ведь обещал… – едва слышно вымолвила Валя. – Он… мы думали пожениться…

– Чего?! – удивилась Лина. – Пожениться?! Не смешите меня! Вы что, еврейка?

– Я? Нет… Какая разница? Мы ведь любим друг друга. Любили… – окончательно теряя силы, прошептала Валя. И полным отчаяния голосом добавила: – Я его и сейчас люблю…

– Ой, люблю не люблю… Бред какой-то! – поморщилась Лина. И вдруг, переходя на «ты», скомандовала: – Так, давай, шагай отсюда, пока трамваи ходят!

– Ну хоть увидеть я его могу? – прошептала Валя. – В глаза ему посмотреть?

– Лина, кто там? – послышался мужской голос из-за закрытой двери.

– Соседка! – прокричала Лина. – Тетя Фаня… Я сейчас, папа!

И, приблизившись вплотную к Вале, злобно зашипела:

– Нечего на него смотреть! Лучше скажи, сколько тебе заплатить, чтоб ты оставила нас в покое?

У Вали закружилась голова. В горле образовался ком. Глаза наполнились слезами. Предметы утратили очертания и расплылись. Не было сил что-то говорить, доказывать. У нее даже не было сил находиться на этой ужасной веранде. Подхватив чемодан, Валя повернулась и, не попрощавшись, вышла.

– И не вздумай возвращаться! – прошипела ей вслед Лина. – Забудь дорогу! Иначе милицию вызову!

Проследив за удаляющейся фигурой и убедившись, что Валя скрылась за углом, Лина отдышалась и вернулась к семейному застолью.

Рая как раз подала жаркое. Сказала:

– Бабушка приготовила! – И, взглянув на дочь, спросила: – Что хотела тетя Фаня?

– Перец попросила.

– Ты дала?

– Дала, – ответила Лина. И со зловещей улыбкой добавила: – Думаю, надолго хватит!

Когда на Кармелюка подали абрикосовый компот и домашний «Наполеон», Валя стояла на перроне Винницкого вокзала. Из раскрывшихся дверей подъехавшей электрички послышалось: «Станция Винница». Входя в прокуренный заплеванный тамбур, Валя подумала: «Никакая это не Винница, это – задница!» – и заплакала.

По мере того как поезд набирал ход, ее мысли и чувства сменялись с той же скоростью, что пейзажи за окном. И чем дальше она отъезжала от этого ужасного, ставшего ненавистным ей города, тем краснее делался ее нос и обильнее текли слезы.

Сидящая напротив бабушка в аккуратном белом платочке какое-то время сочувственно смотрела на Валю. Где-то под Калиновкой наконец спросила:

– Шо ты, доченька, плачешь? Обидел хто? Расскажи бабке, легче станет…

Не в силах больше сдерживаться, Валя ей все рассказала. От начала и до конца, в деталях. Как познакомились, как встречались. Какой сладкой была любовь и горькой оказалась разлука. Как она писала письма и не получала ответов. Как отправилась в эту чертову Винницу спасать свою любовь. Финал ее рассказа был посвящен подлой и коварной Нюминой сестре, чтоб ее черти взяли!

Дослушав, старуха понимающе покачала головой, вздохнула и сказала:

– Жиды – они и есть жиды!

Валя подняла на попутчицу удивленный взгляд.

– Мало мий батько их громил в шестнадцатом году! – пояснила бабка. – Надо было всех вырезать… А ты не плачь, дочка, полюбишь еще…

Глава 5. Нюма женится

О том, что произошло в тот день в их прихожей, Нюма так никогда и не узнал. И вовсе не потому, что Лина ему не рассказала. Просто Нюме было не до того.

Вернувшись в Винницу, он стал объектом неустанного внимания и заботы близких. Все говорили, какой он молодец – выучился, получил специальность, вернулся с дипломом. Повзрослел, возмужал, вон какой красавец! Рая, считая себя автором проекта «Образование для сына», гордилась тем, что проект успешно завершен. Паша полагал, что и он приложил немало усилий, а потому тоже может гордиться результатом. Бабушка Рива так соскучилась по внуку, что просто радовалась его присутствию. Когда Рая и Паша стали обсуждать следующий проект – «Трудоустройство», – бабушка Рива призывала их не торопиться. Главное, говорила она, чтоб мальчик хорошо поел и как следует отдохнул. Что же касается Гройсмана, то он был просто безмерно счастлив. Еще бы! Он всего в шаге от исполнения мечты – увидеть внука в форменной одежде. Ему даже все равно, что на кителе не будет значка пилота. Главное – синий мундир, погоны, золотые лычки…

Нюма от такого внимания таял, как пластилин в натопленной комнате. В перерывах между сытными обедами, встречами с друзьями и крепким молодецким сном занимал себя любимым делом – философствовал. Размышлял, как же все-таки удивительно устроена жизнь. Еще совсем недавно он тонул в море проблем: чужбина, неустроенный быт, диплом, госэкзамены, Валя с ее неудобными вопросами… И вот не прошло и месяца, а от прежней жизни не осталось ничего, кроме воспоминаний. И те улетучиваются, как сигаретный дым…

Более того, говорил он себе, а что, собственно, вспоминать? Съемную комнату? Утомительную учебу? Отвязных товарищей? Да ну их всех! Если и было какое-то светлое пятно, то это… Эх, Валя, Валя! Вот ее он запомнит навсегда! Кстати, что бы там Валя про него ни думала, он ей благодарен. За заботу, душевное тепло, за понимание. За потрясающий секс, в конце концов! Как же жалко, что все кончилось! Но, с другой стороны, что он может сделать? Он, может, и хотел бы с нею остаться, но обстоятельства сильнее. Правильно говорит Лина: против судьбы не попрешь. Кстати, Лина… В последнее время она как-то странно себя ведет. Двусмысленно выражается, делает какие-то многозначительные намеки. Будто что-то знает и не хочет рассказывать. Или что-то задумала. Нужно будет с ней поговорить. Хотя не к спеху…

Но Лина считала иначе. Если не принять меры быстро, говорила она себе, неизвестно, как будет развиваться ситуация – вдруг эта Валька окажется настойчивой, как-нибудь доберется до брата, уложит в постель, а потом увезет. Это недопустимо! Нужно действовать, причем быстро и решительно!

Не прошло и недели, как Лина позвонила брату и без предисловий сказала:

– Ручка есть? Записывай!

– Что? – не понял Нюма.

– Имя и телефон, болван!

В следующие пять минут Лина рассказала, что есть некая девушка, зовут Мила, фамилия – Солодарь. Семья приличная: мама из Браилова, папа портной. Учится в мединституте на последнем курсе. Высокая, крепкая, симпатичная. С короткой стрижкой. Самостоятельная, активная. «Короче, сам увидишь», – закончила она описание. После чего продиктовала телефон и велела звонить срочно. Завершая разговор, добавила:

– Смотри, потом будешь всю жизнь жалеть! – И положила трубку.

Нюма не понял: будет жалеть, если не позвонит, или, наоборот, если позвонит. Его так озадачила эта двусмысленность, что он тут же набрал только что записанный номер.

Трубку сняли немедленно.

– Наум? – услышал Нюма низкий женский голос.

– Да! – ответил удивленный Нюма.

– А мне за вас говорили.

– Да?.. – еще больше удивился Нюма.

– А шо говорили, не скажу! – интригующим тоном сообщила Мила и заливисто расхохоталась.

Пока Нюма соображал, как отреагировать, Мила прекратила смеяться и спросила:

– Вы еще родной город помните?

– Да, – ответил Нюма.

– Слушайте, – спросила Мила, – а вы еще какие-нибудь слова, кроме «да», знаете?

– Да, – растерянно ответил Нюма.

– Ну хорошо, мистер Да, все с вами ясно. Давайте встречаться. Например, завтра в шестнадцать тридцать. У меня как раз занятия кончатся. Предлагаю в сквере у клингородка. Знаете, где это?

Нюма хотел сказать, что завтра он в это время занят. И даже был готов рассказать, чем именно. Но почему-то произнес:

– Да-да! Найду!

И осторожно положил трубку.

Было тепло и ясно. Между кустами бузины белели корпуса туберкулезного диспансера. По пыльным дорожкам больничного сквера ветерок гонял первые опавшие листья. Взад-вперед ходили сосредоточенные медсестры и нянечки в нечистых халатах. Пахло карболкой.

На лавочке, недалеко от входа, Нюма увидел Милу, узнал ее по описанию. Рядом сидела такая же коротко стриженная, с крупными украшениями и ярким макияжем женщина средних лет. Вяло беседуя, они беспокойно озирались. Увидев Нюму, оживились. Нюма подумал: не с мамой ли эта Мила пришла на свидание? Приблизившись, убедился – точно! Внешнее сходство не оставляло сомнений.

Нюма подошел, поздоровался. Милина мама бросила на него цепкий оценивающий взгляд. Выждав мгновение, представилась:

– Людмила Исааковна. Санитарный врач. – И добавила: – Я тут случайно проходила…

Нюма, не сдержавшись, ухмыльнулся. Мила досадливо нахмурилась.

– А что такое? – воскликнула Людмила Исааковна. – Уже нельзя ключи передать? А ты, доця, не стесняйся. Расскажи молодому человеку про себя, про то, что ты в мединституте учишься… Мила вздохнула и стала рассказывать. Будто выученный текст читала. Начала с поступления. Сообщила, что ее два года не принимали. Отказ мотивировали отсутствием рабочего стажа. Разъясняли, что преимуществом пользуются украинцы и коммунисты. Дали понять, что с ее фамилией поступить будет непросто. В третий раз семья решила не рисковать. Мама устроила дочь рабочей в убойный цех мясокомбината. Там же спустя полгода Мила вступила в партию. Папа, сшив половину гардероба семье проректора, установил с ним доверительные отношения. На третий год ее приняли.

Мама одобрительно кивнула: мол, все правильно, продолжай…

– Учиться сложно, но интересно, – продолжала Мила. – В группе одни девочки. Есть несколько парней, но все – полные деграданты…

Нюма хотел спросить, что это значит, но не успел. Не делая перерыва, Мила сообщила, что любит (она сказала: «обожает») общественную работу. В частности, как молодой коммунист два лета подряд была командиром стройотряда. Сказано это было с каким-то чрезмерным, избыточным воодушевлением. Задорно помахивая немаленькими кулаками, Мила отрапортовала об успехах. Упоминала какую-то опалубку, толщину штукатурки, кубометры бетона…

«Надо сваливать…» – подумал ошарашенный Нюма. Но в этот момент Милина мама достала из сумки зеркальце и помаду. Двумя быстрыми уверенными движениями густо накрасила губы и скомандовала:

– Ну ладно. Вы тут поговорите, а мне пора!

Встала и пошла. Сделав несколько шагов, обернулась и без смущения добавила:

– Не забудь, доця, шо я тебе говорила!

В тот день Нюма с Милой проговорили полчаса. Потом Мила сказала, что и ей пора. Но если Нюма хочет, он может проводить ее до дома, она не возражает. Нюма тоже не возражал. Прощаясь, Мила произнесла:

– Завтра позвоните?

Поскольку вопросительной интонации Нюма не расслышал, то на другой день позвонил. На предложение пойти в кино, не задумываясь, согласился.

Спустя две недели Лина сообщила семье, что поговорила с Людмилой Исааковной, Милиной мамой, и уже можно делать предложение.

– Шо такое, пожар?! – разволновалась Рая.

– Так быстро?! – удивился Нюма.

Паша с тревогой посмотрел на озадаченного сына и спросил:

– Она хоть тебе нравится?

– Я знаю… – неопределенно пожал плечами Нюма. – Вроде нормальная…

– Нормальная-ненормальная, пожар не пожар, потом разберемся! – закончила дискуссию Лина.

С Линой обычно не спорили. Тем более в таких важных вопросах.

Через три дня Нюмины родители познакомились с Милиными. Все друг другу понравились. Свадьбу наметили на октябрь.

Узнав о помолвке, Гройсман обрадовался. Сказал, что хочет познакомиться с Нюминой невестой. Пусть придет. Познакомившись, удовлетворился и сообщил, что готов подарить молодым квартиру.

– А мебель? – как бы в шутку спросил Нюма. – Лине купили…

– Не надо! – серьезно отреагировала Мила. – Мебель нам подарит мой дедушка!

Свадьбу сыграли, как планировали, в начале октября. Банкет состоялся в лучшем загородном ресторане «Дубовый гай».

Пригласили двести человек гостей, преимущественно местную родню и друзей. Из Сибири тоже приехали родственники, включая Гарика и Марика. Институтских друзей Нюма не приглашал. Даже не стал информировать. Опасался, что те расскажут Вале, а он не хочет ее травмировать.

Банкету предшествовала торжественная регистрация в загсе. Когда подошла очередь, Мила подобрала длинное, в пол, платье, уверенно взяла Нюму под руку и повела его в зал. Церемония велась на украинском языке. Ведущая, сверившись с бумажкой, спросила:

– Чы готови вы, Наум, кохаты Мылу завжды?..[73]

Нюма молча кивнул.

– Чы готовы вы, Мыла?.. – продолжала ведущая.

Марик и Гарик, не сговариваясь, захихикали. Окружающие на них гневно зашипели. Нюма украдкой показал братьям кулак.

– Ну просто смешно было, – оправдывался потом Марик. – Почему она невесту мылом называет?

Гости возбужденно перешептывались. Взволнованные Рая и Паша украдкой вытирали слезы. Людмила Исааковна постоянно поправляла прическу. Нюмин тесть с напряженным выражением лица шевелил рукой во внутреннем кармане пиджака. «Видно, деньги пересчитывает», – взглянув на него, подумал Нюма.

После росписи было фотографирование. Нюме с трудом удалось удержаться, чтоб не состроить какую-нибудь гримасу. Впрочем, торжественное-романтическое выражение лица ему тоже не давалось.

Церемония была устроена так, что выходить из загса следовало по длинной широкой лестнице. Городская традиция требовала, чтоб жених нес невесту на руках. Мила сообщила, что тоже так хочет.

– Все так делают! – требовательно прошептала она.

– Может, не будем как все? – слабо возразил Нюма.

Но Мила настаивала. Нюма взял ее на руки и понес. На середине пути почувствовал, как слабеют руки и левую ногу сводит судорога. Подумал: «Еще шаг – и уроню…» Но донес.

После возложения цветов к памятнику Ленину на нескольких машинах отправились в ресторан. Нюма и Мила ехали в белой «Волге». К ее капоту кто-то заботливо прикрутил куклу в свадебном платье и букет белых роз. По прибытии обнаружилось, что у куклы по дороге вывалились глаза, а ее платье стало черным от пыли и бензиновой гари. Букет вообще оторвался. Свадьбу вела тетя Фаня из Браилова, младшая сестра Людмилы Исааковны. Это была средних лет полная женщина в длинном обтягивающем платье с люрексом. Воздействуя на публику богатым нарядом, пышной прической и несуразно ярким макияжем, она неутомимо декламировала безумные стихи и сыпала расхожими шутками.

Когда гости расселись, тетя Фаня предоставила слово родителям жениха. Рая хотела произнести что-то мудрое и значительное. Но быстро запуталась в деепричастных оборотах и передала микрофон мужу. Паша сказал: «Сыночек…» – и… заплакал. Гости сочувственно притихли. Паша махнул рукой, утер слезу и вернул микрофон ведущей. Та сказала: «Мазл тов!» – и все захлопали. Потом она пригласила к микрофону Людмилу Исааковну. Та прокашлялась и сказала:

– Дорогие дети, Милочка, Нюмочка! Сегодня вы соединили не только ваши руки, но и ваши сердца! Как сказал поэт Асадов… – После чего скосила глаза на сестру и требовательно прошептала: – Фаня, стихи!

Завороженная торжеством момента, тетя Фаня стояла с закрытыми глазами и призыв не услышала.

– Я к тебе говорю или к стенке? – раздраженно процедила Людмила Исааковна.

Тетя Фаня всполошилась, стала лихорадочно перебирать бумажки. В это время на эстраду взобралась администратор ресторана и громким шепотом сообщила:

– Людмилочка Исааковна, я извиняюсь, но вас на кухню зовут. Шо-то с рыбой не так…

Поскольку микрофон был включен, ее слова разнеслись по залу мощным эхом. Гости рассмеялись. Людмила Исааковна невозмутимо сказала: «Минуточку!», отдала микрофон сестре и с грозным видом ушла на кухню. В зале захлопали. Кто-то выкрикнул:

– А где дедушка жениха?

Тетя Фаня поискала глазами Гройсмана. Отыскав, уверенно направилась к его столу. Через минуту Лейб стоял на сцене. В зале раздались аплодисменты. Дождавшись тишины, Гройсман сказал:

– Конечно, стихами… – он показал на уходящую тетю Фаню, – было бы лучше, но я стихов не знаю. Поэтому… короче… в общем… Шоб вы нам были счастливы, а мы с бабушкой, пока живы, будем помогать!

– Горько! – закричала тетя Фаня и, отняв микрофон у Гройсмана, стала громко считать. Энергично вращая рукой, призывала гостей присоединиться.

Нюма не без опаски обнял Милу. Мила промокнула салфеткой губы. Они поцеловались.

Заиграла музыка. Водка и коньяк полились рекой. Бутылки и блюда с закусками опустошались с мультипликационной скоростью. Ансамбль играл популярные эстрадные мелодии вперемежку с блатными одесскими песнями. Не отрываясь от еды и выпивки, гости оживленно беседовали. Сверкая золотыми зубами и фальшивыми бриллиантами, женщины обсуждали, «скоко стоило платье невесты». Мужчины, закусывая коньяк холодцом, деловито оценивали «в шо родителям обошлась свадьба». Представители молодого поколения тревожно прикидывали, хватит ли водки.

Среди тостов типа «Желаем паре молодой дожить до свадьбы золотой!» или «Муж голова, а жена шея…» встречались занятные выступления. Например, один пожилой гость из Райгорода произнес слова, больше напоминающие предостережение, чем пожелание.

– Мои родители погибли на войне, – сообщил он, – из родственников выжил только дядя. Он жил в Бердичеве. Я поступил в институт в Киеве. Там познакомился с девушкой. Мы решили пожениться. По традиции я должен был спросить разрешения у старших. Написал дяде письмо, спросил: «Можно мне жениться?» Ответ пришел быстро. «Конечно, женись, – написал дядя. – Почему я один должен мучиться!» Так выпьем же…

Особый колорит в этот праздник вносили Гарик и Марик. Вспоминая инцидент в загсе, они решили на всякий случай вообще рта не раскрывать. Когда с ними заговаривали, Гарик и Марик выразительно переглядывались, многозначительно мычали и делали неопределенные жесты руками. Обескураженные Милины родственники в растерянности отходили. В перерывах между безумными тостами, неуклюжими плясками и нестройными песнями Гарик и Марик подходили к Нюме.

– Старичок, – шептал Гарик, – Марик пузырь белой заныкал. В сортире за бачком. Если че, подруливай, нальем.

Нюма вяло отмахивался.

Ближе к завершению, когда подали флудн[74], тетя Фаня продекламировала очередные стихи. Заканчивались они так:

Свершился брачный ваш союз.

И вы в плену у брачных уз!

От слова «плен» Нюме сделалось тревожно. От слова «узы» – тоскливо. «Брачный… Брачных…» – мысленно повторил он и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. В этот момент раздалась очередная команда «Горько!»

Неожиданно разгорячившаяся Мила решительно развернула к себе Нюму и впилась в него долгим влажным поцелуем. Гости опять стали хором считать. «Удавить бы их всех!» – задыхаясь, подумал Нюма.

Глава 6. Некогда

Когда у Лины с Вениамином родился сын, Гройсман, к собственному удивлению, почувствовал себя как-то по-особенному счастливым. Принято считать, что люди, дожившие до правнуков, автоматически становятся праведниками и попадают в рай. Не то чтоб Гройсман о рае крепко задумывался, но мысль о том, что он гарантированно туда попадет, примиряла его с грустными размышлениями о возрасте.

Едва узнав о новорожденном, Лейб придумал ему имя. Предложил назвать мальчика Исааком, в честь покойного друга Каплуна.

– Ага! – пришла в ужас Лина. – А может, Авраам? Или Савоаф?

– Или ДОСААФ![75] – пошутил Веня.

Гройсман шутки не понял. Пытался настаивать. Но его деликатно игнорировали. В итоге Лейб сказал, что, раз такое дело, он настаивать не будет. Пусть называют как хотят.

В итоге мальчику дали имя Арнольд – в честь американского киноактера Шварценеггера. Незадолго до рождения сына Веня купил видеомагнитофон – дико дефицитный и фантастически дорогой. К магнитофону прилагались две кассеты с фильмами: «Греческая смоковница» и «Терминатор». «Терминатора» Веня и Лина посмотрели раз двадцать.

Притом что стоил видеомагнитофон дороже «Жигулей», покупая его, Веня ни секунды не колебался. Сказал:

– А шо такое! Могу себе позволить!

Он действительно мог.

В то время Веня уже год как работал в городской санэпидстанции. Имел прозвище Веня-тариф. Получил его за то, что придумал и внедрил единые тарифы на услуги санитарных инспекторов. Проще говоря, узаконил взятки.

До его прихода городская система санэпиднадзора работала скверно. Проверяемые платили сколько хотели, инспекторы брали сколько давали. О здоровье населения вообще речи не шло. Статистика пищевых отравлений была угрожающей.

Поступив на службу, Вениамин оценил масштаб явления и придумал, как все исправить. Идея заключалась в следующем. По итогам любой проверки составлялся акт (даже если на объекте был полный порядок, инспектор все равно находил нарушения). Составление «правильного» акта Веня предложил считать услугой. А за услугу, как известно, нужно платить. Если нарушений было мало, платить нужно меньше, если много – больше. При обнаружении каких-то вопиющих безобразий предлагалось денег не брать вообще. Объект – актировать, ответственного штрафовать или подавать представление на увольнение. При подозрении на умышленные действия необходимо сообщать в прокуратуру или даже в КГБ.

Платить будут как миленькие, резонно считал Веня. Легче заплатить, чем лишиться хлебной должности, а то и вовсе попасть под следствие. Что же касается собственного начальства, то главный врач возражать не станет. Ибо Веня и четверо его коллег-инспекторов будут с ним делиться.

Перед тем как предложить идею начальству, Веня решил обсудить ее с женой. Но Лина сказала, что ничего в этом не понимает. И если с кем и следует посоветоваться, то с дедушкой. У него в таких делах большой опыт.

Веня отказываться не стал. За что потом был Гройсману искренне благодарен.

Услышав идею, Лейб сказал:

– Твой начальник не согласится.

– Почему? – удивился Веня. – Риск минимальный. Да и делать ничего не надо, только разрешить! А потом ждать, когда тебе нажуют и принесут!

– Как ты сказал, – расхохотался Гройсман, – «нажуют»?

– Ну да…

Гройсман посерьезнел и пояснил:

– У твоего начальника тоже есть начальник. Над ним – свой начальник. И так дальше. И им всем тоже нужно шо-то нажевать. Система работает, если все жуют! Если кто-то в цепочке голодный, он всех сожрет.

Согласившись, Веня идею доработал.

Через месяц неформальных согласований в районных, городских и областных инстанциях предложенную Веней систему утвердили.

Результаты не заставили себя долго ждать. Директора знали, сколько и за что платить. Инспекторы понимали, сколько и за что брать. Заняв место внизу пищевой цепочки, санитарные врачи обогатились сами и обеспечили доходы своим начальникам. Городская статистика пищевых отравлений заметно улучшилась.

Как автор и инициатор, Вениамин получил полномочия приглядывать за тем, чтоб система работала бесперебойно. Что, с одной стороны, требовало немало усилий, но с другой – приносило неплохие доходы. Значительную их часть Вениамин отдавал Лине. Но еще больше тратил по собственному усмотрению. Усмотрения же его были довольно незатейливы – женщины. Именно они являлись его давней страстью и, соответственно, слабостью.

До знакомства с Линой Веня поддерживал романтические отношения с двумя дамами: товароведом крупного гастронома и заведующей рестораном. Роман с Линой и женитьба ненадолго отвлекли его от этих отношений, но не стали поводом от них отказаться.

Стереотип успешного мужчины предполагал наличие жены и любовницы. Но Веня считал себя нонконформистом. Поэтому у него была не одна любовница, а две. Более того, Вениамин полагал, что и это не предел. Решив проверить, как далеко можно зайти в борьбе со стереотипами, он завел еще один роман – с лаборанткой. Через короткое время лаборантка сказала, что у нее есть подруга. Они что-то слышали про «менаж-а-труа». Они хотят попробовать. Веня же не станет возражать? Веня не стал.

Затейливая картина Вениной личной жизни была богато раскрашена не только романтическими красками. В ней присутствовали и житейские прагматические оттенки. Например, торговые дамы снабжали Веню импортным алкоголем, финской ветчиной, паюсной икрой, молочными сосисками. Алкоголь он оставлял себе или передаривал «нужным людям», а продукты относил в семью или одаривал юных лаборанток.

Лина подозревала, что Веня «гуляет», но об истинных масштабах его личной жизни не догадывалась. Кроме того, она изо всех сил старалась своих подозрений не демонстрировать. Наученная опытом подруг, понимала, что, узнав правду, придется сделать следующий шаг, а к этому она вряд ли готова.

Нюмина жизнь была скучна, как бразильский сериал. Причем даже не цветной, а черно-белый.

Задуманный Раей проект «Трудоустройство» успешно осуществился. Сложная комбинация из просьб, подарков и разменов была разыграна как по нотам. В результате Нюму взяли инженером в местный аэропорт. Там ему выдали синий мундир: брюки, китель с позолоченными шевронами и форменную фуражку с кокардой. Нюма стеснялся все это надевать. Зато форма очень нравилась деду.

Зарплату – сто пятьдесят рублей и шестьдесят копеек – он целиком отдавал жене. Провожая мужа на работу, Мила каждое утро выдавала ему рубль. Семьдесят копеек на обед и тридцать – на сигареты. (Кстати, интересная деталь. Узнав о выдаваемом рубле, свояк Веня подумал, что это такая игра. Возможно, со скрытым эротическим подтекстом. Очень удивился, когда выяснилось, что все серьезно. То есть без подтекста.)

Работал Нюма пять дней в неделю. С девяти до шести. Ровно в восемь уходил на работу и ровно в половине седьмого возвращался домой. За ужином выпивал одну бутылка пива. Рассказывал Миле какие-то бесконечные скучные новости о своей работе. Она слушала невнимательно. Говорила:

– Я – врач! Мне это неинтересно…

Нюма не обижался. После ужина, поскольку у Милы был какой-то непроходящий аллергический дерматит, отправлялся мыть посуду. Ему нравился процесс. Он говорил: «Успокаивает…» Закончив, вытирал тарелки вафельным полотенцем и аккуратно, по размеру, расставлял их в шкафу.

Потом усаживался в кресло перед телевизором и смотрел футбол или хоккей. Во время трансляции ему иногда хотелось откупорить вторую бутылку пива, расстелить на журнальном столе газетку, разделать пару таранек… Но Мила не разрешала. Говорила:

– Напачкаешь…

По субботам они делали генеральную уборку. Нюма вытряхивал на улице ковры. Развесив их на проволоке, со всей силы колотил палкой. Мила наблюдала за процессом с балкона. Одобрительно качала головой. Ей нравилось, что муж делает все основательно – точно как ее папа.

Воскресные дни тоже были строго регламентированы. По утрам Нюма и Мила ходили на базар. Ближе к вечеру отправлялись на обед к Милиным родителям. Иногда Мила отпускала мужа выпить со свояком. (Кстати, навык подолгу оставаться трезвым Нюма после свадьбы почему-то утратил.) После четвертой рюмки всегда вспоминал Валентину. После восьмой – плакал у Вени на плече:

– Надо же, так любила, так любила… и – пропала. Даже письма не написала…

– Сука! – соглашался Веня. – Бабы, они такие!

Раз в месяц Нюме разрешали поиграть в карты со старым школьным товарищем Фимой Канисом. Фима работал продавцом в автомагазине. Полуподпольно торговал запчастями для «Жигулей». Рассказывал, что прилично зарабатывает. Кстати, приглашал друга в долю. Нюма не отказывался. Но и не соглашался. Неопределенно пожимал плечами и говорил:

– Посмотрим…

Сибирские внуки жили интереснее.

Окончив мединститут, они и года не проработали по специальности. Учредили кооператив и занялись «бизнесом». Список их «проектов» поражал многообразием начинаний и курьезностью результатов.

Вначале Гарик и Марик шили джинсы. Все было хорошо, пока не сгорел пошивочный цех. Случилось это по вине Марика. Ночью он выпивал там с тремя молодыми швеями. Было холодно. Они включили обогреватель. В пьяном эротическом угаре забыли его выключить. К счастью, никто не пострадал.

Потом братья торговали импортной электроникой. Заняв, где и у кого возможно, денег, купили две машины корейских телевизоров. Деньги, как потребовал поставщик, заплатили вперед, авансом. В ожидании товара возбужденно подсчитывали будущую прибыль. Однако, миновав таможню, машины с телевизорами загадочным образом исчезли. Организованное при папиной поддержке расследование результатов не дало. Ни телевизоров, ни машин не нашли. Более того, не нашли даже водителей. Что вносило в банальное мошенничество некую мистическую ноту. В ходе расследования также выяснилось, что жуликом оказался еще и продавец. Когда документы перевели с корейского, обнаружилось, что телевизоры продавались без кинескопов. Расценив это обстоятельство как метафизическую месть ворам, Гарик и Марик успокоились. И стали обдумывать новые прожекты. Долги по этой сделке выплатил Семен Львович.

Вскоре братья начали торговать подержанными японскими машинами с правым рулем. В те времена это был довольно распространенный бизнес, особенно в Сибири. По традиции все начиналось хорошо. Но вскоре опять случилась неприятность. Очередной продавец-китаец по какой-то удивительно низкой цене продал им восемь грузовиков. Вскоре выяснилось, что грузовики продавались без двигателей, что по-честному было отражено в контракте. Просто, подписывая документы, Гарик опять не удосужился их прочитать. Продать такие машины было затруднительно. Оснастить двигателями – дорого. Братья решили не тратить время. Машины потом долго ржавели на стоянке в папином тресте.

После всех этих историй про Гарика и Марика говорили, что они торгуют недвижимостью, невидимостью и неслышимостью. Но братья не расстраивались. У них было много новых идей и планов.

Кстати, в перерывах между делами Гарик и Марик решили жениться. От помощи родителей и родственников в этом деликатном деле отказались, невест выбирали сами. Гарик выбрал крупную полногрудую Бэлу, Марик – длинноногую волоокую Тину. Поскольку обе барышни были еврейками, в семье особо не возражали.

Обе свадьбы сыграли в Сибири. Дедушку с бабушкой приглашали, но они не поехали. Рива расхворалась, а без нее Гройсман ехать отказался.

– Пусть привезут жен сюда! – сказал он. – Я им здесь денег дам…

Летом две пары молодоженов приехали в Винницу. Гарик с Бэлой пробыли всего два дня. Гарик сказал, что рад бы остаться подольше, но дела зовут. Хотя Бэле в Виннице понравилось. Она говорила: «Занятно здесь. Как в зоопарке…» А Марик и Тина остались на неделю.

Как-то Рива, постелив молодым постель, задержалась у двери спальни и подслушала разговор.

– Зай, а мы действительно сможем купить квартиру?! – спросила Марика жена.

– Еще и на машину хватит!

– Мировой дед! Фантастика!.. Иди ко мне… – И тут же: – Подожди. А Гарику с Бэлкой столько же дали?

– Наверно…

– Вот блин! Ну ладно, все равно, иди ко мне…

В дни недолгого визита сибирских внуков в Винницу Гройсман решил с ними поговорить. Расспросить, чем зарабатывают на жизнь, какие планы и так далее.

Когда Гарик и Марик были студентами-медиками, он ими гордился. Всем рассказывал, что скоро и в его семье будут врачи. Но когда внуки сменили белые халаты на малиновые пиджаки, он, к собственному удивлению, не расстроился. Подумал, ничего страшного. Видимо, в деда пошли. Говорил Риве: «Развернутся, заработают, станут уважаемыми людьми…» Рива неопределенно качала головой. Что-то ей подсказывало, что Лейб выдает желаемое за действительное.

Усадив внуков перед собой, Гройсман спросил, чем они занимаются. Если можно, конкретно. Гарик и Марик с увлечением рассказывали. Гройсман с интересом слушал. Задавал вопросы, уточнял детали. Потом спросил:

– Ну и сколько вы заработали на штанах?

Гарик и Марик назвали сумму. При этом Гарик уточнил:

– К сожалению, все ушло на ремонт цеха после пожара.

– Но мы не расстроились! – философски добавил Марик. – Как говорится, со всеми бывает…

– А на телевизорах? На машинах? – продолжал интересоваться дед.

Внуки переглянулись и ответили, что прибылей пока нет, но они получили то, что ни за какие деньги не купишь – опыт.

– В мои времена, – пожав плечами, отреагировал Лейб, – одно другого не заменяло.

– Времена изменились! – дружно ответили Гарик и Марик.

Больше вопросов Гройсман не задавал. На Ривин многозначительный взгляд тоже не отреагировал. Сказал, что ему все понятно.

Лина с Веней жили своей жизнью: работа, Арнольд, вечеринки. Они и собственных родителей видели редко, а о том, чтоб проведать дедушку и бабушку, даже речи не шло. Нужно сказать, что и Гройсман вспоминал о них не часто. Придут раз в месяц – и хорошо, позвонят в выходные – и слава Богу…

А вот по кому он действительно скучал, так это по Нюме. Причем временами так остро, что даже порывался позвонить ему на работу. При этом Гройсман понимал, что его звонки могут быть – как бы правильно сказать – неуместны, что ли… Но желание было столь сильным, что он все равно звонил. Когда соединяли, кричал в трубку:

– Нюмчик, люба моя! Извини, что отрываю. Просто хотел узнать, как у тебя дела, что слышно?

– Я на работе! – укоризненным шепотом отвечал внук. – Некогда, московский рейс готовим!

– Московский рейс – это не шутка! – уважительно соглашался Гройсман. – Еще раз извини… Я только один вопрос спросить! Можно?

– Только быстро…

– Хорошо, я быстро… Ты сейчас в мундире?

– Частично! – коротко рапортовал Нюма и обещал перезвонить, когда освободится.

Перезванивал Нюма в выходные. Услышав голос внука, Гройсман чуть не приплясывал от радости. Тут же жестом подзывал Риву. Она бросала хозяйственные дела, на ходу снимала фартук, поправляла волосы и с тревожно-заинтересованным лицом усаживалась рядом.

– Привет, деда! – начинал разговор Нюма. После чего задавал один и тот же вопрос: – Как дела?

– Данкен гот![76] – отвечал Гройсман. – Что у тебя?

– Все нормально.

– Как Мила?

– Нормально.

– Как на работе?

– Нормально…

Рива с тревогой смотрела на мужа. Гройсман ей кивал – мол, все у него хорошо.

– Пусть вечером зайдут… – шептала Рива.

– Заходите вечером, – говорил Гройсман в трубку. – Бабушка лейкех испечет.

– Сегодня? Не знаю… – отвечал Нюма. – У Милы спрошу. Перезвоню!

Гройсман осторожно клал трубку и со значительностью в голосе сообщал:

– Перезвонит…

Рива возвращалась к делам. Приготавливала яйца, муку и сахар для лейкех.

Гройсман не отходил далеко от телефона, ждал. Проходило десять минут, полчаса, час, два… Спустя три часа, не дождавшись, Лейб набрал сам.

– О! – сказал внук. – А я как раз хотел тебе звонить. Не получится, деда. Мы к Милиным родителям вечером идем. Извини. Бабушке привет! Созвонимся…

Гройсман разочарованно положил трубку. На Ривин вопросительный взгляд досадливо махнул рукой и прокомментировал:

– Нема с кем говорить…

Вечером, после чая с лейкех, Рива спросила мужа, как он себя чувствует. Лейб отвечал коротко, как всегда, когда разговор заходил на эту тему:

– Слава Богу! Как говорится, спасибо за так…

– Лишь бы все были здоровы… – соглашалась Рива. – Уже такой возраст, что больше ничего и не просим.

Глава 7. Ужасный год

Гройсман в свои восемьдесят пять лет действительно был еще вполне здоров, бодр и энергичен. Но он чувствовал, что его кипучая энергия становится никому не нужной. Деньги – еще да. А он сам – уже нет. И эти мысли повергали его в уныние. Беспокоила и другая проблема. Он чувствовал, что близкие от него что-то скрывают. Или не все рассказывают. Что было правдой. Гройсману не говорили, что у Паши все чаще побаливает сердце и он не уходит из дома без груды таблеток. Утаили, что у Семы после автомобильной авантюры сыновей открылась язва желудка, он провел трое суток в реанимации и едва остался жив.

Еще Гройсман чувствовал, как, погрузившись в собственные семьи, карьеры и развлечения, от него отдаляются внуки. Дедушка и бабушкой, за отсутствием практической в них надобности, как-то естественно, без ссор, обид и претензий, выпали из круга их жизненных интересов.

А тут еще, как горох из мешка, посыпались новые несчастья. Конечно, Рива немного хворает, он сам уже не тот, что прежде. Но чтоб такое…

Рая с Пашей ругались все чаще. Когда-то источником их ссор была Рая. И если раньше Паша терпел, сглаживал острые углы, то теперь от конфликтов уходить перестал. Более того, все чаще срывался на жену сам. Сказывалось напряжение на работе, обиды на домашних и прочие мелкие и крупные печали. Как всегда бывает в таких ситуациях, уже никто не помнил, кто что кому сказал и «кто первый начал», а потому котелок семейных обид тихо булькал, подогреваемый взаимным раздражением.

Понятно, что все это не добавляло Паше здоровья. У него по-прежнему болело сердце. И, несмотря на регулярное наблюдение врачей, все закончилось инфарктом. Причем случился он прямо на работе, в разгар рабочего дня.

Пашу привезли в клинику, поместили в кардиореанимацию. Вызвали жену.

Услышав, что инфаркт обширный, а прогноз неблагоприятный, Рая не на шутку перепугалась. Впервые в жизни почувствовала, что по-настоящему привязана к мужу и жутко боится его потерять. Более того, она даже испытывает к нему теплые чувства, может быть, что-то вроде любви. Еще она вынуждена признаться, что долгие годы была к нему несправедлива. И готова простить все нанесенные ей в последнее время обиды и даже измениться сама. И действовать она будет не когда-нибудь потом, а прямо сейчас!

На следующий же день Рая взяла отпуск за свой счет и развернула бурную деятельность. Чуть свет отправлялась на базар за парной курицей, овощами, фруктами. Вернувшись, варила бульон. Пока в сотейнике доходили телячьи паровые котлеты, она взбивала венчиком Пашино любимое картофельное пюре со сливками. Дважды в день, упаковав еду в банки, относила их в больницу. Но к мужу ее не пускали. И передачи не принимали. Говорили: реанимация, особый режим…

Рая в отчаянии металась по больничному коридору. Терзала вопросами медсестер и даже нянечек.

– Какой прогноз? – спрашивала она, заглядывая им в глаза.

– Это к доктору! – на бегу отвечали те.

Рая дожидалась врача. Хватая его за рукав, спрашивала о состоянии и просила дать прогноз.

– Полный покой и – наблюдать! – уходил от ответа лечащий врач.

– Что значит «наблюдать»?! – возмущалась Рая. – Надо действовать!

Мягко убирая Раину руку и отводя взгляд, врач говорил, что не нужно его отвлекать, они и так делают все возможное. После чего деловито скрывался за дверью ординаторской.

Не найдя покоя в больнице, Рая в отчаянии отправлялась к родителям.

– Что делать, папа?! Что делать?! – хватаясь за голову, выкрикивала она.

– Прекрати! – урезонивал ее Гройсман. – Привезем лучшего профессора, наймем сиделку, купим заграничные лекарства.

Гройсман сделал все, что обещал. Профессора привезли из Киева. Сиделку наняли. Лекарства передали из Израиля. Но – не помогло. Прямо в клинике у Паши случился второй инфаркт, и он умер. Тихо, ночью, не приходя в сознание.

Последнее обстоятельство Рая почему-то восприняла как личную обиду.

– Даже ни с кем не попрощался! – рыдая, говорила она.

На похороны пришло много людей. Судя по золотым зубам у многих из них, это были Пашины пациенты.

– Какой был человек… – говорили они.

– А какой специалист!

– И не говорите, золотые руки…

– Сколько ему было, пятьдесят пять? Шесть?

– Пятьдесят семь…

– Ай-ай-ай… Мог бы еще жить и жить…

Рая и дети шли за гробом. Нюма не поднимал глаз. Лина ежесекундно поправляла черную косынку и прикладывала платок к глазам. Какие-то люди, показывая на них пальцем, вполголоса говорили:

– Вон, дети его идут. Не ценили его, не уважали, а сейчас плачут…

– А что вы хотите! Мать не привила детям уважение к отцу, вот и не уважали…

Слыша обрывки этих разговоров, Рая хотела крикнуть, что все не так! Что она мужа – любила! И дети его любили! И внук Арнольдик, любочка, вообще души в нем не чаял… Но в глубине души она понимала, что люди говорят правду. А сейчас и хотелось бы что-то изменить, но поздно. Пашу не вернешь.

– Как я без него буду жить?.. – убивалась Рая. – Да и нужно ли…

Как чувствовала.

Через три месяца у Раи стал побаливать живот. Ее обследовали и обнаружили опухоль. Вызвав ошарашенных Лину и Нюму, доктор сообщил, что опухоль, к сожалению, злокачественная, необходима срочная операция. После чего покачал головой и сказал:

– Как же вы так маму проглядели?! Обратились бы раньше, можно было бы купировать…

– А сейчас уже нельзя? – спросил Нюма.

– Деньги не проблема! – воскликнула Лина.

– Девушка, – устало потер глаза доктор, – при чем здесь деньги? Год назад можно было все убрать, локализовать…

– Кто же знал? – вздохнула Лина.

– Год назад и папа был жив… – добавил Нюма.

«Какая связь?» – подумал хирург, но вопрос задавать не стал, а просто сказал:

– Не знаю… сейчас – только чудо…

Операцию делал знаменитый профессор из Киева. Сказал, что убрал все что можно и теперь остается только наблюдать и надеяться. Кроме того, назначил заграничное лекарство. Сказал, что оно экспериментальное, а потому – почти недоступное. Лекарство каким-то чудом нашли, заплатили за него невероятные деньги, несколько тысяч рублей.

Но ни операция, ни лекарство не помогли. Не помогли и знахари, которые лечили травами и заговорами. Чуда не случилось.

Промучившись еще пару месяцев, Рая ушла вслед за мужем.

Гройсман на похоронах дочери пел. Люди думали, что он сошел с ума. И только Рива его понимала. Говорила:

– Не обращайте внимания, он так молится…

После того как Лейб и Рива похоронили зятя и дочь, жизнь их переменилась до неузнаваемости. Как все пожилые люди, они часто размышляли о неизбежном уходе. И даже несколько раз на эту тему друг с другом говорили. Но разговоры эти всегда заканчивались примерно одинаково: никто не знает, кому сколько суждено, и пока мы живы – мы живы! И нема за шо говорить. И вообще, нужно сказать спасибо! Потому что в нашем возрасте каждый прожитый день – подарок. И слава Богу, у них есть наследники, и, когда их не станет, дети и внуки сохранят о них память. Ибо, как известно, человек живет столько, сколько о нем помнят. Рассуждая таким образом, Лейб и Рива как бы успокаивали друг друга, как бы подготавливали к тому, чего еще никому не удалось избежать… Но разве можно подготовиться к ужасному испытанию, которое приготовила им жизнь? Разве можно представить, что придется пережить собственную дочь?!

Потянулись серые, унылые, полные скорби и горя дни. Рива часами смотрела в окно, будто ждала, что вот-вот придет Рая. Гройсман с утра до вечера молился. Спрашивал у Бога, за что им такое наказание.

Стариков пытались поддерживать. Из Сибири пару раз приезжал Сема. Звонили племянники. Заходили соседи и родственники.

– Папа, – утешал Гройсмана сын, – надо держаться…

– Дядя Лева, – убеждали племянники, – крепитесь…

– Что делать… – многозначительно говорили соседи и родственники.

Гройсман отводил взгляд и молча уходил в спальню. Через какое-то время звал оттуда жену. Когда Рива приходила, он тихо спрашивал:

– Они еще здесь?

Рива молча кивала.

– Попроси, чтоб ушли… – И после паузы: – Понимаешь, Ривэле, у меня даже сердце не болит. Должно болеть! А не болит…

– Помолись, Лейбуш! – отвечала Рива, вытирая слезы. – Пойди на кладбище и помолись, легче будет…

– А ты?

– Если тебе будет легче, так и мне будет легче…

Гройсман брал молитвенник и уходил на кладбище. Он бы пошел в синагогу, но синагоги не было.

Однажды Лейб вернулся с кладбища и сказал:

– Я купил нам участок. На две могилы.

– Верни! – тут же ответила Рива. – Я здесь не останусь. Когда наступит время, отвезешь меня в Райгород. На старое кладбище.

Гройсман возражать не стал. Помолчав, ответил:

– Или ты меня…

Пытаясь не сломаться под грузом скорби, Рива старалась держаться сама и поддерживала Лейба. Но и ее силы были не беспредельны. С каждым днем, неделей она чувствовала себя все хуже. Не то чтобы ее что-то беспокоило. Просто часто кружилась голова, беспричинно отекали ноги. А однажды утром она и вовсе не смогла встать с постели. Лейб не на шутку испугался. Вызвал врачей, собрал целый консилиум. Но врачи, как ни старались, диагноз поставить не смогли. Предложили положить Риву в больницу, на обследование. Услышав это, Рива отбросила одеяло, села, а потом и вовсе поднялась.

– Что там обследовать! – отмахнувшись, сказала она и под удивленные взгляды врачей направилась в кухню.

Так продолжалось еще несколько месяцев. Однажды в понедельник Рива встала, как обычно, чуть свет, покормила мужа завтраком, помыла посуду и тут же принялась готовить обед. Разделала курицу, сварила бульон, приготовила лапшу. Стушила любимую Лейбом телячью грудинку. Потом сказала, что немного устала и хочет прилечь. После чего легла, уснула и больше не проснулась.

Сема с Неонилой прилетели на следующий день. Марик и Гарик не смогли, у них были какие-то неотложные дела. Еще через день прибыл Симкин с женой. Фиркин не приехал. Полгода назад он с семьей эмигрировал в Израиль, а выехать оттуда на похороны тети не было никакой возможности.

В день похорон в доме Гройсмана собрались многочисленные винницкие родственники и знакомые. Какие-то люди приехали из Райгорода. Все потом говорили, что никогда еще в доме не было так много людей. Даже во времена знаменитых обедов. И еще говорили, что не узнавали в тот день ни дома, ни комнаты. Благотворная энергия тепла и гостеприимства куда-то исчезла, улетучилась. Сдвинутая мебель, бесчисленные букеты, закрытые простынями зеркала, бесконечная вереница людей вызывали у всех недоумение и тоску. И бесконечную горечь.

Рива, маленькая, аккуратная, лежала в гробу вся в цветах. Гройсман с каменным лицом, не выпуская из своих рук ее ладони, сидел рядом. Глаза его были широко раскрыты, но взгляд обращен куда-то глубоко внутрь себя. Рядом, с лицом серо-пепельного цвета, сидел Сема. Поддерживая под руку жену, в углу стоял Симкин. Не сдерживаясь, в голос, рыдала Лина. Беззвучно плакал Нюма.

Кто-то тихонько спросил, от чего Рива умерла.

– От сердечной недостаточности, – ответила соседка Роза. – По крайней мере, так записали в свидетельстве.

– Какая недостаточность?! Какая недостаточность?! – сквозь слезы воскликнула Лина. – Сердечнее человека не было!

Вошел Вениамин и деловито сказал:

– Пора…

Гроб вынесли, погрузили в автобус-катафалк. Желающих отправиться в Райгород оказалось не много. Все они уместились в том же автобусе. Расселись вокруг гроба. Автобус тронулся, взял курс на Райгород.

Всю дорогу, все полтора часа, Гройсман отказывался присесть. Стоя рядом с водителем, держался за никелированный поручень и пытался подсказывать дорогу.

– Не беспокойтесь, папаша! – говорил ему водитель. – Шо я, дорогу не знаю? Сейчас на Немиров и – прямо. Как ставок проедем, сразу направо. Так даже минут на пятнадцать скорее получится…

– Нам скорее не надо! – закричал Гройсман и попытался схватиться за руль.

Когда автобусы прибыли на кладбище и раскрылась дверь катафалка, Гройсман закрыл глаза. Когда гроб опускали в могилу, он что-то бормотал. Когда послышались гулкие удары комьев земли о крышку гроба, он неожиданно запел. В этот момент все вновь подумали, что старик тронулся рассудком.

Но объяснить им, что он так молится, уже было некому.

Глава 8. Траур

Потеряв меньше чем за год жену, дочь и зятя, Гройсман сильно сдал. Осунулся, постарел, исхудал. Горе превратило его в развалину.

Выработанный за долгие годы распорядок дня нарушился необратимо. Спать Гройсман ложился поздно. Долго не мог уснуть, потом засыпал, но не крепко, два-три раза за ночь просыпался. Не в силах уснуть, вставал, бродил по комнатам, ложился обратно. Когда наконец светало, он испытывал облегчение. Свесив ноги, но не вставая с кровати, молился. Затем вставал, как мог, застилал постель и отправлялся к умывальнику. Там на ощупь, чтоб не открывать зеркало, неаккуратно брился и умывался холодной водой. Завтрак его состоял из куска черствого хлеба, повидла и жидкого чая. После завтрака он брал молитвенник и отправлялся на кладбище, где были похоронены Рая и Паша.

Глядя на выгравированный на граните портрет дочери, он закрывал глаза и погружался в воспоминания. Маленькая девочка в цветастом платье, играющая во дворе их старого дома в Райгороде. Школьница с белыми бантами и школьной сумкой. Студентка техникума. Потом Гройсман вспоминал ее многочисленные любови и Колю Горобца. Пашу. Свадьбу… Как родились Лина и Нюма… Вспоминал, усмехался, плакал. Опять вспоминал. Молился. Потом переводил взгляд на Пашин портрет. В который раз произносил про себя слышанную в какие-то незапамятные времена мудрость: «Женщина ставит на ноги, и женщина валит с ног». После чего вздыхал, качал головой и опять молился.

Днем к Гройсману заглядывали соседи, родственники. Приносили какую-то еду. Предлагали помощь по хозяйству, пытались отвлечь разговорами. Еду он просил отнести в кухню, от хозяйственной помощи отказывался. В разговоры вступал неохотно. Если отвечал, то невпопад. А иногда ни с того ни с сего начинал молиться, негромко напевать или бормотать какую-то невнятицу. От этого гости думали, что старик не в себе, испытывали неловкость. Не знали, как реагировать. В результате долго не задерживались, уходили. Гройсман их не удерживал и не провожал. Он даже не всегда замечал их уход. Оставшись один в тихом пустом доме, подолгу сидел, глядя в одну точку. И только с наступлением сумерек отмечал, что еще один день подошел к концу. «И хорошо, – говорил он себе, – и слава Богу, скорее бы и для меня все кончилось».

Несколько раз Лейб ездил в Райгород к Риве на могилу. Хлопотал о памятнике. Договаривался с рабочими об установке. Как-то мастер спросил, будет ли он заказывать портрет покойной? Гройсман отказался. Сказал, что так, как он ее помнит, никто и ни на каком портрете не изобразит.

– А дети, внуки? – предложил гравер. – Придут, посмотрят, вспомнят…

Гройсман задумался. Потом все равно отказался.

С кладбищ – что в Райгороде, что в Виннице – он всегда возвращался разбитым и обессиленным. По два-три дня не мог есть, отвратительно спал. Запирался в доме. Не реагируя на стуки в дверь и не отвечая на телефонные звонки, горько плакал.

Раз в неделю, по субботам, из Сибири звонил Сема. Обычно в шесть вечера, как по расписанию. Всякий раз напоминал, что ждет папу у себя.

– Я подумаю… – всегда отвечал Гройсман.

– Ты уже сто раз обещал подумать!

– А? – делал вид, что не расслышал Гройсман. – Але!

Сема делал вид, что не понял, что папа делает вид, что не расслышал. Покричав друг другу: «Але! але!», они, не сговариваясь, меняли тему разговора.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивал Сема. – Что-то прислать? Может, одежду, лекарства?

– Все есть… – отвечал Гройсман. – Лучше скажи, когда ты приедешь?

На такой вопрос Сема тоже почти всегда отвечал одинаково. Говорил, что уже купил билет, но буквально позавчера случилось неожиданное: перенесли сдачу объекта, запланировано срочное совещание, горит квартальный отчет, у них пройдет выездная коллегия министерства…

– Неонила… – как-то, выслушав очередную отговорку, произнес Гройсман.

– Что Неонила? – не понял Сема.

Гройсман помолчал секунду, сказал:

– А гите нахт![77] – И положил трубку.

Несколько раз дедушке звонили Гарик и Марик. Происходило это после настойчивых просьб и напоминаний отца. Почему-то именно во время их звонков связь была отвратительной. В трубке трещало, шипело, свистело. Но сквозь помехи Гройсману удавалось услышать какие-то слова.

– Держись, дед! – кричал Марик. – Приеду, на футбол пойдем!

– А потом в ресторан! – добавлял Гарик.

Чтоб подбодрить деда, внуки старались говорить с ним неестественно бодрыми, веселыми голосами. Не понимая, о чем они говорят, Гройсман кричал в трубку:

– Как дела? Как успехи? Шо нового? Деньги нужны?!

– Все хорошо, деда! – отвечали Гарик и Марик. – Денег навалом! Бизнес прет! На прошлой неделе штуку баксов подняли!

Гройсман опять не понимал. Хотел спросить, кто на кого прет, уточнить, о какой штуке идет речь и куда ее подняли… Но, прослушав еще минуту треска, свиста и пустой болтовни, прощался и разочарованно клал трубку.

Однажды телефон взорвался непривычно долгим звонком. Гройсман встал из-за стола, дошел до аппарата, снял трубку. Барышня сказала: «Международный из Израиля. Соединяю?» Через мгновение Лейб услышал голос племянника и его жены Фиры. Разговаривая по параллельным телефонам и перебивая друг друга, они рассказывали, что устроились, слава Богу, хорошо. И Беэр-Шева таки да, не самый плохой город.

– Только жарко и хамсин[78], – сообщил племянник.

– Дикий ужас! – добавила Фира. – Не знаю, что бы мы делали, если б не мазган![79]

Гройсман хотел переспросить, что означают эти непонятные слова. Но племянник с женой тараторили без остановки. Рассказывали, что они пока нитмахим[80], но ходят в ульпан[81]. Кругом одни олимы[82]. Но все равно тут лучше, чем в совке. Да, и самое главное! Они копят деньги и собираются купить автомобиль «датсун».

Не поняв и половины сказанного, Гройсман растерялся. Не зная, что сказать и к кому из двоих обращаться, произнес:

– Тетя умерла… И Рая, и Паша… Вы знаете?

В трубке повисло молчание, следом послышался нервный шепот.

Потом, четко выговаривая каждое слово, Фира сказала:

– Конечно, знаем! Мы же вам звонили! Вы забыли? Земля им пухом… Наши соболезнования! – После чего помолчала и уже обычным тоном продолжила: – Помню, когда моя тетя болела…

– Я слышал, тетю Риву в Райгороде похоронили? – перебил Фиру муж.

– Она так просила… – сказал Гройсман. – Кстати, недалеко от твоей мамы.

– Понятно… – проговорил племянник. И тут же спросил: – А как там мамина могила? Там порядок?

– Ты у меня спрашиваешь?! – неожиданно вспылил Гройсман. – Можешь приехать и посмотреть! Заодно ограду покрасишь! Это ж мама твоя!

– Приедем! – сказала Фира. – Обязательно! Вы там держитесь, дядя Лева. Хорошо?

– Да, держитесь! – согласился племянник. – А главное, не нервничайте…

Обещание приехать и пожелание держаться Гройсман уже не слышал. Не в силах сделать два шага до аппарата, он положил телефонную трубку на стол и обхватил голову руками. Раскачиваясь, думал, что нет в мире человека, который ненавидит все эти глупые и пустые телефонные разговоры сильнее, чем он.

«Когда-то все жили рядом, по соседству, – говорил себе Гройсман, – каждый день виделись, интересовались делами, рассказывали друг другу новости, помогали. А главное, понимали друг друга. Почему? А потому, что говорили на одном языке, слова какие-то находились человеческие… А сейчас – черт знает что! Эти из Сибири звонят, те – из Израиля… Что думают, неизвестно, что говорят, непонятно, что делают – вообще уму непостижимо!» И вдруг, сам не понимая зачем, Гройсман встал и резко выдернул телефонный шнур из розетки.

В те горькие времена Лина и Нюма часто бывали у деда, старались не оставлять его одного. Приходили через день, по заранее согласованному между собой графику.

– Дедушка, – нарочито бодрым голосом интересовалась Лина, – как ты?

Гройсман поднимал на внучку красные воспаленные глаза и молча пожимал плечами.

– Сварить тебе суп? – предлагала Лина.

– Какой? – почти безразлично интересовался Гройсман.

– Французский! – однажды сказала Лина. – Фридка рецепт дала.

– Фридка? Ну, свари.

Намусорив и испачкав плиту и стол, Лина сварила. Получилась небольшая кастрюлька подозрительного густого варева. Наскоро и неопрятно прибравшись, Лина спросила:

– Сейчас налить?

– Я потом покушаю, – ответил Гройсман.

Дождавшись, когда Лина ушла, он тот суп вылил. Точнее, выбросил. Вместе с кастрюлей.

На другой день приходил Нюма.

Первым делом направлялся в уборную. Однажды вышел оттуда и сказал:

– У тебя защелка в туалете сломалась. Починить?

– Почини… – согласился Гройсман.

– Завтра принесу инструменты, – пообещал внук.

И не принес. Ни завтра, ни послезавтра. Гройсман ему не напоминал. «От кого мне закрываться?» – пожимал он плечами.

Со временем Лина и Нюма стали приходить реже. Уже не ежедневно, а раз или два в неделю. И то – больше от стыда, чем из душевного порыва. Ну и, конечно, чтоб соседи не осуждали.

– Не обижайся, времени нет! – говорили они дедушке. – Но ты звони, если что!

Гройсман не понимал, что значит «если что». Он считал, что «если что» уже наступило, оно держит его мертвой хваткой за горло, сжимает, словно в тисках, его сердце, не дает дышать… И когда уже не было сил это вынести, он звонил.

– Але! – кричал он в трубку. – Лина?

– Да, дедушка…

– Лина?

– Я слушаю, дедушка! Говори…

– Ну, шо слышно? – стараясь скрыть боль, задавал он вопрос.

– Все хорошо! Что у тебя? – скороговоркой отвечала Лина.

– Я знаю… Вчера ходил на базар, видел там…

В это время Веня подавал жене знаки: мол, не занимай телефон. Он ждет важного звонка. Лина понимающе кивала и говорила в трубку:

– Дедушка, что-то нужно? Але… Ты извини, мы торопимся, в гости уходим!

– В гости? Слава Богу! Гэй гезинтэрэйт… – говорил Гройсман и клал трубку.

Услышав короткие гудки, Лина говорила: – Не понимаю, чего он обижается! Мы и так делаем все что можем!

Через десять минут Гройсман звонил Нюме. Трубку брала Мила.

– Нюма дома? – спрашивал он, едва поздоровавшись.

– Да, Лев Александрович, здрасьте! Сейчас посмотрю… – И через мгновение: – Он в туалете!.. Как вы? Как давление? Как пульс? Вы таблетки пьете?

– Желтые? Пью…

– Желтые – утром. А вечером – белые. Одну маленькую, другую большую.

Гройсман хотел сказать, что все таблетки кончились еще на прошлой неделе. Он просил Нюму сходить в аптеку, но тот, видно, забыл. Или не успел… Сейчас Нюма возьмет трубку, и он ему напомнит.

– Не перепутайте! – продолжала Мила.

– Хорошо, не перепутаю, – ответил Гройсман. – Что у вас слышно? Как успехи?

– Нормально…

– На работе?

– Нормально…

– Здоровье?

– Нормально…

– Как твои мама с папой?

– Нормально…

– Нюма еще не вышел с туалета?

– Нет, Лев Александрович. Может, ему что-то передать?

Гройсман хотел сказать: «Как выйдет, пусть перезвонит». Но произнес:

– Передай, чтоб кушал чернослив, помогает от запоров! – И положил трубку.

Но внуки на него не обижались. Проходило несколько дней, и они опять звонили, а то и приходили. Особенно когда нужны были деньги. Тем более что дед им никогда не отказывал.

В какой-то момент Гройсману показалось, что Лина и Нюма со своими благоверными стали являться чаще и просить больше. Он спросил, почему они так много тратят. И главное, на что? Узнав, что преимущественно на одежду, не на шутку рассердился:

– На шмоты?! Зачем вам столько тряпок? – кричал он. – Чтоб потом выбрасывать?

– Мода меняется… – сделав неопределенный жест, сообщила Мила.

– Что это значит?! – не понял Гройсман, проследив за ее руками.

– Ну хорошо, порвалось… – предложил другое объяснение Нюма. И, отогнув полу пиджака, показал надорванную подкладку.

– Как это – порвалось?! – расширил глаза Гройсман. – А зашить, заштопать, перелицевать?.. Костюмы вообще не надо покупать! Костюмы надо заказывать у портного! – И, брезгливо потрогав лацкан Вениного пиджака, презрительно спросил: – Шо это за ткань?

– Кримплен, Лев Александрович. Импортный. Не мнется, форму держит… – подчеркнуто терпеливо ответил Веня.

– Шоб держало форму, Бронзовицер вшивал конский волос. Давал двадцать лет гарантии! А это, – Гройсман опять показал на Венин пиджак, – дрэк!

Веня хотел что-то ответить, но Лина его остановила. Чтоб не расстраивать дедушку, примирительно произнесла:

– Хорошо, дедушка, учтем…

Гройсман перевел взгляд на Лину. На ней было модное джинсовое платье. Новое. Раньше он его не видел.

– Вот интересно, – спросил он, – сколько надо женщине платьев, а?

Лина снисходительно улыбнулась. Не обращая внимания на ее улыбку, Лейб сам себе и ответил:

– Три! Одно для дома, другое – в гости, третье – в синагогу. У вашей бабушки было три платья.

Лина и Мила в недоумении переглянулись.

– Но после сорок шестого года она носила только два, – уточнил Гройсман. – И она была счастлива!

– Почему два? – имитируя искреннюю заинтересованность, спросил Веня.

– Потому что в сорок шестом синагогу закрыли! – пояснил Лейб. Потом задумался и выговорил: – И знаете, шо я вам скажу! В этих двух платьях она была самая красивая женщина на свете!

Последние слова Гройсман произнес, вытирая слезы.

Закончив тот разговор, долго не мог успокоиться. Горько вздыхал и качал головой. Потом достал кошелек.

Тянулись недели и месяцы. Сменяли друг друга сезоны. Медленно, как танкер в шлюз, старый Гройсман входил во мрак старости и одиночества. Уже давно, один за другим, ушли из жизни почти все его ровесники. Близких родственников у него не осталось, а дальним было не до него, у всех свои семьи, дела и заботы.

Но иногда о нем все же вспоминали. Звонили. Проведывали. Из чувства долга, вежливости или из жалости звали на семейные праздники. Чаще всего он отказывался. Но иногда все же приходил. При этом долго не задерживался. Ему в гостях не нравилось. Разве кто-то накрывает столы, как он привык? Разве кто-то готовит пэрцы, как готовила его покойная Рива?

Гройсман и в прежние времена спал мало, а сейчас его и вовсе замучила бессонница. Дни стали длинными и пустыми. Развлекать себя Гройсман не умел. Книг и газет по-прежнему не читал, в кино не ходил, телевизор не смотрел. Из всех источников информации предпочитал живой человеческий разговор. Так во все времена было принято в его местечке. К родственнику зайти, с соседом потолковать, земляка встретить, знакомого повидать… Но прошло его время – никого уже нет, ни соседа, ни земляка, ни родственника. Вокруг случайные, чужие люди. О чем с ними говорить?

В поисках общения Гройсман, как прежде, ходил привычными маршрутами: кладбище, базар, сберкассы. Мимо увитого диким виноградом дощатого забора, заросшего чертополохом палисадника, мимо старой акации и лужи у колонки – шел вниз, к реке. Потом – обратным маршрутом – возвращался домой. Хорошо, если удавалось с кем-то поговорить, например с соседкой Розой. Но это случалось реже, чем ему бы хотелось. И сколько бы ни гулял старый Гройсман, чем бы себя ни занимал, времени у него все равно оставалось предостаточно. Поэтому, немного отдохнув в своем тихом и пустом доме, он опять уходил на поиски живого человеческого слова.

Постепенно, сам того не замечая, стал обременять своим присутствием соседей и родственников. В трамвае и на улице заговаривал с незнакомыми людьми. Заглядывая в глаза, участливо спрашивал, что у них нового. Многословно и путано делился размышлениями о преемственности поколений. Вспоминая библейские притчи, пускался в философские рассуждения, давал никому не нужные советы. Пытался рассказывать истории из собственной жизни. Просил объяснить, что значит «гласность» и «ускорение».

Люди реагировали по-разному. Некоторые отвечали ему улыбкой и участием. Но большинство считали, что старик выжил из ума. Отмахивались от него, как от назойливой мухи. А то и вовсе шарахались прочь. Но он не обижался. Понимающе улыбнувшись, бормотал им вслед: «Гэй гезинтэрэйт…» – и отправлялся на поиски нового собеседника.

Однажды к нему пришли школьники. Сказали, что собирают информацию об участниках Великой Отечественной войны. Настоящих ветеранов, говорили они, так мало осталось, что дедушка Гройсман для них редкая находка и верная удача. Спрашивали, где Лев Александрович воевал. Интересовались, как именно громил фашистских оккупантов.

Впервые за все годы Гройсман расчувствовался и рассказал им правду. Про гетто, про пана Настеску и ежегодный золотой оброк, про табачную артель. И даже про капитана Буряка, портфель с украшениями и свой новый паспорт.

Не понимая, о чем говорит старик, пионеры все записали, щелкнули фотоаппаратом и, озадаченно почесывая затылки, ушли.

Через неделю в школьной стенгазете появилась фотография с надписью: «Л. А. Гройсман. Подпольщик». Статья под фотографией отсутствовала.

Приходили к нему две участливые девушки из недавно открытой еврейской благотворительной организации. Спрашивали, чего ему не хватает, есть ли какие-то просьбы, пожелания.

– Например? – не понял Гройсман.

Девушки рассказали, что организация предлагает несколько видов помощи. Например, можно организовать помощь с питанием. Скажем, раз в месяц ему будут привозить продукты: крупу, консервы…

– Человек кушает каждый день, а не раз в месяц! – ответил Гройсман. – Крупу? Я что, птица, чтоб клевать крупу? Консервы? Консервы ели во время войны. А сейчас, слава Богу, есть базар!

Ему предложили теплые вещи. Может быть, пальто? Гройсман сказал, что пальто у него есть. Бронзовицер сшил. Бронзовицера уже сколько лет как нет, а пальто есть. Больше тридцати лет прошло, а ему сносу нет. Сейчас уже так не шьют… Так что помощь ему не нужна. Хотя…

– А нельзя, чтоб кто-то просто заходил? – спросил старик. – Посидеть, поговорить…

– Это называется «компаньон», – пояснила барышня. – Но такой услуги пока нет. Мы писали, но «Джойнт»[83] еще не утвердил.

– Нет так нет… – пожал плечами Гройсман. – Ладно… Скажите этому Джону, чтоб утвердил. А то развел волокиту, бюрократ…

По итогам визита девушки заполнили бланк. В разделе «питание» поставили прочерк. В графе «теплая одежда» минус исправили на знак вопроса. Раздела про «поговорить» в бланке не было. Провожая гостей, Гройсман улыбнулся и сказал:

– Гэй гезинтэрэйт!..

Не зная, что это значит, еврейские девушки испуганно переглянулись и торопливо удалились.

Выпроводив их, Гройсман плотно закрыл дверь и пошел в кухню приготовить себе чаю. Вскипятил чайник. Установил в подстаканник бурый, давно не мытый стакан. Влил в него холодной трехдневной заварки, добавил кипяток. Отнес чай в комнату. Потом вернулся обратно и стал искать старую тарелочку с отбитым краем, чтоб положить в нее карамельки. Не нашел. Взял полную жменю конфет и понес их в комнату. Смахнув рукой крошки со стола, высыпал конфеты на давно не стиранную, в пятнах, скатерть. Выбрал конфету. Дрожащими руками сорвал с нее липкую обертку, взялся за ручку подстаканника и… замер.

С наступлением сумерек, когда чай уже давно остыл и покрылся пленкой, Гройсман понял, что сегодня к нему больше никто не придет и что его опять ожидает долгая бессонная ночь в холодном пустом доме. Ему даже показалось, что в пустом мире.

Глава 9. «Перестройка»

Объявленную несколько лет назад «перестройку» Гройсман всерьез не принял. Считал ее пропагандистской трескотней, очередным чудачеством властей. Но прошло время, и перемены стали очевидны. Гройсману они категорически не понравились.

Очереди были всегда, но сейчас они стали длиннее. Прежде привыкшие к очередям люди были незлобивы и терпеливы, а сейчас сделались грустными или грубыми. На базаре всегда бушевали страсти, но раньше там ругались беззлобно, а теперь – агрессивно и даже как-то остервенело. Еще недавно трамваи и троллейбусы были старые, но чистые, а сделались грязными. Собак и покойников на кладбище стало больше, а порядка меньше. Продуктов в магазине было мало, а сейчас не стало совсем. Раньше ему домой приносили только пенсию, а сейчас – еще и талоны на продукты.

– На масло… на мясо… на курей… – разглядывал талоны Гройсман.

– И на водку, – добавлял почтальон. – Распишитесь!

– Забери их себе! – сгребая в кучу разноцветные бумажки, раздраженно отвечал Гройсман. – На хлеб еще талонов нет?

– Нет.

– Слава Богу… Остальное я куплю на базаре!

Всю свою жизнь, во все времена, встречая перемены, Гройсман действовал единственно ему понятным, а главное, проверенным способом. Пытался разобраться в сути явления. Анализировал плюсы и минусы. Мысленно конструировал картину последствий. Пытался увидеть в этой картине себя и близких. Все это он проделывал почти автоматически и с абсолютно практической целью – минимизировать вред или определить, какую из всего этого можно извлечь выгоду. Сейчас же на подобные упражнения не было сил. И впервые в жизни он поступил иррационально. А именно – решил перемены не замечать.

Не желая приспосабливаться, старался сохранить прежние привычки. При этом не стеснялся открыто декларировать свою позицию и персональный протест. Ему казалось, что так он борется с абсурдом. И если кого-то подобная борьба могла утомить, то Гройсману, наоборот, давала жизненные силы. Правда, временами в его душе поселялись сомнения. Тогда он спрашивал соседку Розу:

– Ты не знаешь, для чего мне жить?

– Не для «чего», а для «кого»! – поправляла Роза. – Для внуков! Для Арнольдика! Даст Бог, еще правнуки будут…

Гройсман качал головой и кривил рот в ироничной улыбке. У него уже давно были сомнения, что он им всем нужен. А сейчас эти сомнения почти превратились в уверенность.

Субботним полднем Лина и Веня в сладкой истоме лежали в купленной когда-то дедом кровати. Неожиданно зазвонил телефон.

Вениамин привстал, нащупал на тумбочке аппарат, снял трубку и поднес ее к уху.

– Алё! – донесся до Лины женский голос. – Котик, извини, но мне срочно…

Вжав голову в плечи и будто уменьшившись в размерах, Веня ответил:

– Ошиблись номером! – И спешно положил трубку.

После чего вскочил и, не глядя на жену, умчался в ванную.

Поливая себя из душа, думал: «Говорил же ей: домой не звонить! А она: ко-отик… Все! Докотикалась! Завтра же сниму с довольствия и – чао-какао! Это ж надо, так запалиться! Что теперь Линке говорить?»

В это время Лина в бешенстве мерила шагами спальню. Правильно ей говорила покойная мама: терпи, не замечай! А как тут не заметишь?! Она что, глухая?! Или женский голос от мужского не отличает?! Черт… Что же делать?! И сказать нельзя, и не сказать – унизительно. Раньше можно было с мамой посоветоваться, бабушке душу излить. А теперь и поговорить-то не с кем. Не с Фридкой же… Вот он сейчас вернется, и нужно как-то реагировать. Как? Как, черт побери?!

Вошел Веня в халате. Энергично вытирая голову полотенцем, сказал:

– Что-то часто стали номером ошибаться… Надо позвонить, чтоб линию проверили.

У Лины от гнева перехватило дыхание. Вот ведь подлец! Негодяй! Предатель! Но – все! Она не намерена больше терпеть! Кончено! Она сейчас же ему все выскажет!

Уперев руки в бока, Лина раскрыла рот, набрала полную грудь воздуха и… разрыдалась. Веня растерялся. Приблизившись к жене, попытался своим полотенцем утереть ее слезы.

Но Лина его остановила. Промокнула слезы рукавом халата и сказала:

– Давай уедем!

– Давай, – быстро согласился Веня. – Хочешь, в Сочи? Хочешь, в…

Лина всхлипнула и помотала головой.

– Ладно! Тогда в Юрмалу! Там у меня чувак знакомый. Позвоню ему вечерком!

– Ты не понял, – прерывисто вздохнула Лина. – Насовсем уедем. В Израиль!

У Вени вытянулось лицо. Ему представилось, как он в одно мгновение лишается работы, денег, зрелых дам, юных барышень…

Он помотал головой и воскликнул:

– Ты с ума сошла! Мы же… У нас же… Тут же… Квартира, работа… У меня родители. У тебя Нюма, дед. У нас и вызова-то нет…

– Вызов не проблема! – отмахнулась Лина. – Попрошу дядю с тетей. Фирочка мне не откажет! Родителей твоих заберем. Нюмку с Милкой тоже уговорим. Милка там врачом будет. Дед…

– Дед не поедет! – зацепился Веня за последнюю надежду. – Уговорим! Куда он денется!

Не зная, что еще сказать, Веня отвернулся, раскрыл шкаф и, не оборачиваясь, пробормотал:

– Ну не знаю… Подумать нужно…

Пока он думал, что вроде и на этот раз пронесло, пока одевался и звонил на работу сообщить, что выезжает, пока обувался в прихожей, Лина напряженно размышляла. В ее голове складывался план.

Услышав, как хлопнула входная дверь, она подсела к телефону, сняла трубку и заказала разговор с Израилем.

Соединили на удивление быстро. «Судьба!» – подумала Лина. Услышав в трубке тетин голос, выговорила:

– Фирочка, выручай! Мне надо семью спасать…

В то самое время, когда Лина и Веня разными путями выбирались из затруднительной ситуации, Нюма сидел в кабинете начальника. Перед ним лежал приказ об увольнении. В соответствующей графе было написано: «В связи с сокращением штатов». Прочитав, Нюма поднял удивленный взгляд на начальника. Тот сказал:

– А что делать, Наум… Фонды урезают, нечем зарплату платить. Так что извини…

– А я-то тут при чем? – нахохлился Нюма. – Молодых специалистов нельзя сокращать. Я законы знаю…

– Во-первых, ты уже не «молодой специалист», а во-вторых, знаешь… короче… В жопу твои законы! – неожиданно вспылил начальник. – Объясняю голосом! Пассажиров нема! Московский – отменили, ленинградский тоже. В Харьков и Донецк больше не летаем. Сейчас уже Одессу и Симферополь закрывают. Вот тебе и законы!

– А меня-то почему? – надул губы Нюма.

– А потому что ты – молодой! Кого мне, Сердюка увольнять? Ему год до пенсии. А у тебя вся жизнь впереди! Кооператив откроешь! Еще нас всех на работу возьмешь. Охранниками… Так что давай, Наум, не задавай тут вопросов. Обходной подпиши – и в бухгалтерию за расчетом.

Последние слова Нюма слушал невнимательно. Подумал: «Что я Миле скажу? Да и дед расстроится…» Потом подумал, что сделать он, собственно, ничего не может, а потому, как говорится, и дергаться бесполезно. Вздохнув, придвинул бумагу, вывел: «С приказом ознакомлен», расписался и вышел.

По дороге домой Нюма вспомнил одноклассника Фиму, который в последнее время все настойчивее звал его в партнеры. Подумал, не заглянуть ли к нему прямо сейчас? Не доехав до своей остановки, вышел из автобуса и направился в сторону базара. Через десять минут вошел в магазин «Автозапчасти».

Стоя за прилавком, Фима разговаривал с посетителем. Тот был в растянутых тренировочных штанах и кроссовках с надписью Abibas. На мускулистой груди поверх открытой майки болтался позолоченный крест размером со штопор. Пружинисто, как боксер на ринге, переминаясь с ноги на ногу, посетитель деловито интересовался:

– На три штуки баков шо можно взять?

– «Опеля» можно, – отвечал Фима. – «Фольцвагена»… Авдотью-сигару можно поискать… – А «бэху» или «мерседеса»? – с ударением на второе «е» спросил посетитель.

– Тоже можно, но будет битый или такой, шо не заводится… А «бэха» – дороже… Три с половиной, а то и все четыре.

– Понял… – задумчиво сказал посетитель. Потом довольно долго молчал, пообещал подумать и, не попрощавшись, вышел.

– Шо это было? – проводив его взглядом, спросил Нюма.

– Фраер второй месяц ходит, – раздраженно сообщил Фима, – никак не разродится.

– На шо?

Фима огляделся по сторонам, нет ли поблизости начальства, и оживился:

– Так ты еще не знаешь? Ща расскажу. Кстати, может, наконец впишешься… Короче, приехал один штымп с Германии, офицер бывший, и предложил делать бизнес на тачках. Поддержанных.

– Каких? – не понял Нюма.

– Ну этих… с пробегом! Короче, тут клиент тачку заказывает, платит. Штымп там находит. Берешь с клиента деньги, выезжаешь, там забираешь, сюда гонишь. С каждой тачки шесть сотен навару, а то и восемь. Минус таможня, менты и бандиты. Короче, две-три сотни на карман остается. Четыре раза в месяц сгонял – штука в кармане. Ништяк? Так что, если хочешь, вперед!

Нюма в уме пересчитал по черному курсу. Получилось в десять раз больше, чем его зарплата. Подумал, что теоретически он бы мог. У него и права есть… Но! Он на такие дальние расстояния никогда не ездил. И за границей сроду не бывал. Кроме того, с чужими деньгами кататься опасно. Он слышал, что на дорогах орудуют бандиты. Могут ограбить, машину забрать. Даже убить могут…

– Ну, подписываешься? – прервал его размышления Фима.

Нюма сказал, что предложение интересное, он подумает. С Милой посоветуется. На той неделе зайдет.

Он действительно хотел посоветоваться. Думал, может, Мила его уговорит. Но в глубине души надеялся, что, наоборот, отговорит. Скажет, что он прав, дело хоть и денежное, но опасное. И нечего в эту авантюру ввязываться. Или не так скажет, а… Короче, как она скажет, так он и сделает. Женщины – они ведь… Как это, интуиция, во!

Но у них с Милой даже до обсуждения не дошло. Войдя в квартиру, Нюма услышал, что жена с кем-то говорит по телефону.

– Але! Да… – звучало из гостиной. – Говори… На днях… Мама, не дави на меня. Я попробую. Придет с работы и попробую…

Нюма затих.

– Секретного допуска у него нет, – говорила Мила. – Так что уволят быстро. Але…

«Это они про меня, что ли?» – подумал Нюма.

– Сестра? – между тем продолжала Мила. – А что сестра? У нее своя семья. Захочет, тоже поедет. Мы им вызов пришлем… Але… нет… Это да!.. С ним, я согласна, проблема…

«Кажется, я понимаю, о чем они!» – подумал Нюма.

– Надо узнать, какие там льготы у стариков, – звучал уверенный Милин голос. – Давай так. Ты там все узнай, а я начну… Да, сегодня же. Будем его готовить. Але! Готовить, говорю, будем!

«Вот оно само собой все и разрешилось!» – подумал Нюма. Громко, чтоб не смутить жену, прокашлялся. Уверенно вошел в комнату и сказал:

– Я готов!

– Ты подслушивал? – удивленно спросила Мила. И тут же сказала: – Хотя какая разница… Ну так что будем делать с дедом?

– Я знаю… – как обычно, неопределенно пожал плечами Нюма. – Надо с Линой посоветоваться. Набери ей.

Мила накрутила диск. Услышав короткие гудки, сказала:

– Занято…

Лина в это время как раз говорила с тетей Фирой.

Глава 10. «Труба – детям»

Договорившись об эмиграции, винницкие внуки стали уговаривать деда. Но Гройсман на их уговоры не поддавался. Какие бы доводы ни приводили Лина и Нюма, он был тверд, как гранит.

Вначале даже пытался свою позицию объяснить. Говорил, что прожил тут всю жизнь и на старости лет никуда ехать не хочет. Что ему жалко бросить дом, а продать его по нынешним ценам обидно. Что он не может оставить могилы. Даже упоминал жаркий климат и чужой язык.

Лина и Нюма приводили свои аргументы. Могилы, конечно, с собой не взять, но главное ведь – не праху поклоняться, а память сохранять. В Израиле, кстати, и молиться удобнее, там синагог – как у нас булочных. И язык учить необязательно, там каждый третий по-русски говорит. Климат – тоже не проблема, там везде кондиционеры. Да и вообще, на старости лет лучше жить в Израиле. Это всем очевидно!

– Если всем очевидно, пусть все и едут! Мне не очевидно.

– Дедушка, здесь – мрак, совок и разруха, а там – море, пляж, фрукты, пенсия…

– Море мне не надо! Я что, рыба? Что касается пенсии, то не смешите меня – где это люди живут на пенсию?!

– А медицина? – воскликнула Лина. – Я думаю, там бы папу и маму спасли…

– Медицина мне тоже не нужна! Я себя хорошо чувствую.

– Но как же ты останешься один? – сокрушалась Лина. – Тебе же тут будет плохо!

– Мне тут будет хорошо!

– А нам там?! – воскликнул Нюма. – Мы ведь переживать будем…

– О! – воскликнул Гройсман, устремляя вверх указательный палец. Как учитель, который наконец услышал правильный ответ.

Не сумев уговорить деда, Лина и Нюма решили прибегнуть к последней возможности – попросить вмешаться дядю Сему. Позвонили в Сибирь. Трубку взяла Неонила. Узнав, о чем хотят поговорить Лина и Нюма, сказала, что им сейчас не до того.

– То есть? – переглянулись Лина и Нюма.

– Дядя Сема в больнице, – объяснила она. – Инфаркт. Врачи запретили его тревожить. Только вы Льву Александровичу не говорите…

Причиной дяди Семиного инфаркта, как нетрудно догадаться, были сыновья.

Потеряв на сомнительных сделках кучу денег, Гарик и Марик решили, что нужно прекратить заниматься всякой чепухой и найти серьезное дело. Например, вложиться в недвижимость. Марик сказал, что это надежно. И прибыльно. Он где-то читал… Гарик согласился. Тем более что недавно он познакомился с классным чуваком, который готов стать их партнером.

– Это кто? – спросил Марик.

– Труба, – ответил Гарик.

Марик вопросительно поднял брови.

– Фамилия такая, – пояснил Гарик. – Или кличка, не знаю… Неважно. Главное, идея у него классная!

Труба давно вынашивал планы открыть «элитный» торгово-развлекательный центр для детей. Глубоко проработал концепцию. Просчитал риски. Оценил бюджет. Он был готов начать стройку немедленно. Не хватало лишь партнера-инвестора. Знакомство с братьями Гройсман он оценил как судьбоносное.

«Дети – наше все! – заявил он, заканчивая изложение проекта. – На детях экономить не будут!» Братья согласились. Чтоб ускорить и удешевить процесс, перешел он к практическим вопросам – нужно поставить быстровозводимую конструкцию по передовой каркасно-модульной технологии. Братья уважительно кивнули. Гарик спросил:

– Деньги поровну вкладываем?

– А мы своих денег вообще вкладывать не будем, – ответил Труба.

И объяснил, что на своих деньгах работают только дураки. Умные предпочитают заемные средства! Они всегда дешевле.

Что это значит, а главное, каковы могут быть последствия, Гарик и Марик разбираться не стали. Ударили с Трубой по рукам и пошли занимать деньги. Взяли в долг у друзей и родственников, а также оформили кредит в банке. Под сумасшедшие проценты (других тогда и не было).

Заемные деньги потратили масштабно. Сняли офис в центре города с тремя кабинетами и тремя приемными. Наняли главного бухгалтера и трех секретарш, участниц конкурса красоты «Сибирь-88». Купили американские лимузины длиной с автобус и телевизоры размером с одежный шкаф. Заплатили авансы проектировщикам и строителям. На полученные деньги строители возвели вокруг стройки забор. На этом деньги кончились.

В следующих кредитах банки отказали. Труба уговорил проектировщиков и строителей не останавливать работу. «Рассчитаемся!» – уверенно сказал он. И те и другие поверили.

Неунывающий Труба сделал следующий шаг. Широко анонсировав проект в местной прессе, на радио и телевидении, партнеры предложили будущим арендаторам заключить договоры заранее, на этапе строительства. Разумеется, со значительной скидкой. Многие согласились. Тем более что стройка шла полным ходом – строители уже залили фундамент и монтировали каркас.

Но вскоре кончились и эти деньги. Тогда Труба предложил еще не сданные в аренду помещения продать. Также с существенной скидкой. Желающих опять оказалось немало. Пришлось даже провести аукцион. Выиграла его фирма с названием «Научно-производственное объединение “Полет”». Владели ею, как позже выяснилось, некие Нестор, Упор и Каурдак. На вырученные от продажи торговых площадей деньги партнеры купили металл для каркаса и повесили на забор громадную рекламную растяжку. На ней было написано: «Труба – детям. Скоро открытие!»

Слоган, несмотря на двусмысленность, был настолько ярким, что в городе только и говорили, что о строящемся торговом центре. Гарик и Марик немного возмущались, что их не упомянули в названии. Но Труба им объяснил, что их фамилия скорее покупателей отпугнет, чем привлечет. Братья согласились.

В конце мая, когда до открытия оставалась неделя, случилась какая-то редкая для тех мест природная аномалия: пошел снег с дождем и поднялся шквалистый ветер. Ураган был такой силы, что почти готовое здание не выдержало порывов ветра и сложилось, как карточный домик. При этом забор почему-то ничуть не пострадал. Даже транспарант не порвался.

К счастью, все это случилось ночью, когда на стройке не было рабочих. Так как никто не пострадал, уголовного дела заводить не стали.

Осмотрев объект, официальные лица уехали, оставив разбираться с последствиями обрушения строителей, проектировщиков и, конечно, владельцев. Последних, кстати, осталось двое – Марик и Гарик. Трубу искали, но не нашли.

Проектировщики кивали на строителей. Строители доказывали, что строили точно в соответствии с чертежами. При этом и те и другие со значительностью произносили слово «парусность». Виноватых в итоге не нашлось.

Зато образовалось много истцов, включая НПО «Полет». В счет погашения кредитов банк описал имущество учредителей. Включая квартиру, дачу и гараж заслуженного строителя РСФСР Семена Львовича Гройсмана. (Как выяснилось, Гарик и Марик заложили в банке и их.)

Когда Семен Львович узнал о случившемся, у него сделался сердечный приступ. Но перенес он его сравнительно легко. Ибо не догадывался, что главное испытание – впереди.

Так как долги нужно было отдавать, Гарик и Марик вновь стали занимать деньги. Вначале у партнеров. Потом у друзей и родственников. Позднее – у соседей и даже собственных секретарш. Возвращая старые долги, они делали новые. При этом денег все равно катастрофически не хватало. Задолженность росла как снежный ком.

Другие бы на их месте потеряли сон и покой. Приобрели язву. Свалились с инфарктом. Впали в депрессию… Гарик и Марик были невозмутимы, беспечны и веселы. От кредиторов скрывались. Дома не ночевали. На телефонные звонки Марик отвечал голосом собственного автоответчика.

Кредиторы вначале просили, потом требовали, затем угрожали. Гарика дважды били. Марика возили в лес «на разборку». Они обещали все вернуть.

Когда ситуация стала критической, братья пошли на отчаянный шаг – решили провести собрание кредиторов. Пригласили их в ресторан. Заказали выпивку и еду. И даже пригласили кордебалет.

Когда кредиторы расселись, Марик вышел на сцену и обратился к ним с речью.

– Друзья!.. – начал он с широкой улыбкой на лице.

В зале послышался глухой ропот. Марик выдержал паузу и, лучезарно улыбаясь, продолжил:

– Друзья мои! Мы пригласили вас для того, чтоб сделать заявление! Итак! Мы заявляем, что все долги признаем. Более того, обязуемся вернуть!

– Премного благодарны! – пробурчал кто-то справа.

– Не за что! – ответил докладчик. – Но дело вот в чем… Если вы нас посадите в тюрьму, покалечите или убьете, мы не сможем вернуть долги. И вы, соответственно, останетесь без денег.

– Сучара… – произнес кто-то слева.

– Но если вы нам дадите время, – невозмутимо сообщил Марик, – мы заработаем и все отдадим. До последней копейки…

– Когда?! – послышалось из зала.

– А вот это… – повышая голос, продолжил Марик, – зависит от вас, друзья! Ибо, чтоб заработать, нам понадобятся еще деньги!

В зале установилась тревожная тишина. Прервал ее чей-то возглас справа:

– Че-то я базар не всасываю!..

Через мгновение отовсюду послышались угрозы и ругательства. Раздался звон битой посуды. Кто-то швырнул в Марика бокалом.

Увернувшись, он все же закончил:

– Незачем так волноваться! Другого выхода все равно нет. Поэтому предлагаю вам скинуться и выдать нам очередной кредит. Лучше беспроцентный! А сейчас я хочу предоставить слово брату! Не переживайте, он коротко…

Гарик встал и постучал вилкой по бокалу. Дождавшись тишины, сообщил:

– Кроме того, прошу выделить нам охрану…

Что было дальше, описывать не имеет смысла. Важен итог: кредит им опять открыли.

На эти деньги братья где-то в Башкирии купили десять вагонов бензина и отправили их в Чечню. Там как раз началась война. Бензин пришелся очень кстати – боевикам нечем было заправлять отбитые у федералов БТРы.

Чеченцы Гарика и Марика горячо благодарили. Называли их братьями. Деньги обещали заплатить вскоре.

– Когда? – донимали их скучными вопросами братья.

– Не переживай, брат, – отвечали улыбчивые чеченцы, – война кончится, и отдадим!

Когда Семену Львовичу позвонили из местного КГБ, пригласили на беседу и рассказали о происшедшем, с ним и случился инфаркт. Прямо в кабинете у знакомого полковника.

Оставшись без союзника, Лина и Нюма собрались на семейный совет. Посовещавшись, решили, что как это ни тяжело, но менять планов не будут. Раз решили, поедут. Что же касается деда, то они сделали все что могли. Более того, они попробуют еще раз. Дадут ему, как говорится, последний шанс.

Вечером следующего дня все вчетвером явились к дедушке. Лица их были серьезны, взгляды решительны. Рассевшись вокруг стола, приготовились говорить. Но, так как заранее не договорились, кто начнет, в комнате повисла тяжелая пауза.

Оглядев внуков, Гройсман все понял. Улыбнувшись, сказал:

– Нечем вас угостить…

Мила посмотрела на дедушку взглядом, которым врачи смотрят на капризных пациентов. Веня в смущении отвел глаза. Лина и Нюма переглянулись. Нюма набрал полную грудь воздуха и начал:

– Мы хотим еще раз поговорить…

– Нема за шо говорить, – мягко произнес Лейб. – Я ж уже все сказал.

– Значит, не поедешь? Остаешься?

– Да…

– Что же ты тут будешь делать?! – в отчаянии воскликнул Нюма.

– Один! – поддержала брата Лина.

Гройсман прикрыл глаза и стал шевелить пальцами так, как он обычно делал, когда катал хлебные шарики. Потом потер лоб, оглядел внуков и ответил:

– Я должен посмотреть, чем закончится перестройка. Так что гэй гезинтэрэйт, мои дорогие!

И, стараясь не расплакаться, быстро ушел в спальню.

Глава 11. Дипломатия. План

Прошло три года со дня, как Лина и Нюма уехали. Не согласившись эмигрировать, а потом и окончательно отказав Семе в его просьбе переехать в Сибирь, Гройсман обрек себя на полное одиночество.

Любому человеку нелегко одному. Мужчине, тем более старику, в особенности. Но он держался. Получая пенсию, шутил с почтальоном. Чтоб разжалобить социальных работников, обувал старые ботинки и отправлялся в собес хлопотать о льготах. С пенсии по многолетней привычке откладывал «на черный день». Относил в сберкассу какие-то, казавшиеся ему значительными, а на самом деле уже смешные деньги, которые теперь и назывались весьма странно – купонами. И так же, как прежде, на счетах проверял, не ошиблись ли в банке с начисленными на его вклады процентами. Разница состояла лишь в том, что раньше кассирши были уважительно-терпеливыми, а сейчас стали злобными и раздражительными. Впрочем, Гройсмана это как тогда не радовало, так и сейчас не огорчало.

Уже не трижды, как в прежние времена, а только раз в неделю он отправлялся на базар. В любую погоду и по старой традиции – только пешком. Так же, как раньше, ходил вдоль прилавков в мясном ряду. Приценивался. Бормотал что-то. Время от времени многозначительно качал головой и громко цокал языком. По привычке искал взглядом знакомых мясников, чтоб «по блату» купить парную телятину. Мясники его действительно узнавали. Издали приветливо помахивали руками, а за спиной глумливо посмеивались. Зная, что старик плохо видит, они его обманывали. Причем с какой-то необъяснимой изощренностью. Будто соревновались друг с другом в подлости. Вместо розовой мякоти клали в его авоську темные заветревшиеся обрезки, грязноватые куски жира и старые кости. Хорошо, хоть свинину не подсовывали.

Сам готовить Гройсман не умел. Поэтому приносил все эти отходы дальней родственнице Софе, вдове, ровеснице его покойной дочери. К Софе он всегда относился с симпатией. Часто, когда был жив ее муж, Пашин троюродный брат, приглашал их в гости. А в последнее время как-то по-особенному к ней привязался. По-свойски, без предупреждения являлся в ее дом, бесцеремонно, как когда-то приходил в дом дочери, входил в кухню и докладывал:

– Ты дома? Хорошо! Слушай, я сегодня купил отличную телятину!

– Здравствуйте, дядя Лева! – приветствовала его Софа. – Хорошо. Садитесь, отдохните с дороги…

На приветствие Гройсман не отвечал. Софа была «своя». А между своими, считал он, политес излишен. Присаживаться тоже отказывался. Он зашел по делу, ему некогда рассиживаться.

– Приготовить вам обед? – спрашивала Софа. – Как в прошлый раз?

– В прошлый раз был рассольник. Неплохой… Я его неделю ел. А сегодня я хочу… Может быть… Ты не знаешь, что я хочу?

– Может быть, борщ?

– О! – соглашался Гройсман. – Я давно не кушал борщ! Свари.

Софа обещала сварить. Сказала, что через пару часов будет готово. Сын занесет.

– Во-первых, не надо мне заносить, я не инвалид, сам заберу. А во-вторых, ты не спросила, что сделать на второе.

– Жаркое? – спрашивала Софа.

– Я знаю… Слушай, ты помнишь, как моя Рива готовила жаркое? Никто так не умеет…

– Могу пожарить котлеты.

– Хорошо, пусть будут котлеты.

Согласовав меню, Гройсман уходил. Выждав для верности минут десять, Софа все его покупки отправляла в помойку. Борщ и котлеты готовила из мяса, которое тем же утром купила на базаре сама.

Вечером Гройсман приходил за обедом. Спрашивал, сварили ли ему все мясо и сколько получилось котлет.

Софа отчитывалась. Прежде чем запаковать и отдать еду, спрашивала:

– Может, здесь покушаете? Я разогрею.

– Хорошо… – как бы нехотя соглашался Гройсман.

Софа кормила старика обедом. Он ел быстро, шумно, неопрятно. Говорил, что вкусно. Очень вкусно! И тут же замечал:

– Не, Софа… Из твоего мяса такой борщ бы никогда не получился. Знаешь почему? Потому что ты не умеешь покупать мясо!

Софа не комментировала.

– Ну ничего, – завершал воспитательную беседу старик, – не расстраивайся, я тебя научу!

От второго Гройсман отказывался. Просил завернуть ему котлеты в газету, а гречневую кашу переложить в банку. Невнятно поблагодарив, торопливо уходил.

На кладбище Гройсман тоже ходил все реже. Во-первых, он там как-то заблудился. Совершив традиционный обход, направился домой привычным, как ему казалось, маршрутом. В какой-то момент обнаружил, что третий раз оказывается у могилы Бронзовицера. Пытаясь понять, давно ли ходит кругами, посмотрел на часы. Но часов на запястье не было. Расстроившись потере, отправился на поиски. И вскоре окончательно потерял ориентиры. Осознав, что произошло, не на шутку перепугался. Представил, как укладывается спать на чьем-то холодном гранитном надгробии. Чуть не расплакался… Дорогу он тогда нашел. Но, опасаясь, что такое может повториться, на кладбище стал ходить реже.

Была и вторая причина. Как-то Гройсману приснилось, что он говорит с Ривой. Жена упрекает его в том, что он редко приезжает на ее могилу. Проснувшись, он подумал, что Рива права. Это действительно несправедливо: часто ходить на винницкое кладбище и редко посещать райгородское. После того сна Гройсман целый день размышлял, как следует поступить. Вечером принял решение: пока в Райгород не съездит, на винницкое кладбище не пойдет. Но поездку приходилось все время откладывать. То спина у него разболелась, то погода неподходящая.

В конце концов Лейб решил, что дождется Сему, и тогда они съездят вместе.

Также Гройсману в последнее время часто снилась сестра. В очередной раз она приснилась ему за несколько недель до пятнадцатой годовщины смерти. В том сне Лея с маленькими сыновьями гуляла по цветущему яблоневому саду в Ярошенке. Светило солнце. Пели птицы. Лея по очереди брала сыновей на руки и подносила личиками к цветущим веткам. Сунув носы в благоухающие бело-розовые соцветья, мальчики смеялись. Совсем как взрослые качали головами и важно говорили: «А!»

Не склонный к рефлексиям и суевериям, Гройсман, может, и не обратил бы на тот сон особого внимания, если бы в последнее время часто не вспоминал о конфликте, который много лет назад произошел между Леиными сыновьями в день ее похорон.

Где это видано, всякий раз думал он, чтоб, подстрекаемые двумя дурными бабами, неумными алчными женами, два родных брата столько лет друг другу руки не подали, не позвонили, не спросили друг у друга, как здоровье, как дети, нужна ли помощь? Не понимает он этого! Также он не понимает, как можно – годами! – есть, спать, работать, развлекаться – и не найти времени приехать к маме на могилу. Каждый год – один из Сибири, другой из Израиля – звонят ему и спрашивают, как – там! – дела. Не покосился ли памятник, не ржавеет ли ограда… И говорят: «Может, денег прислать? Вы не думайте, дядя Лева, деньги есть!» Деньги у них есть, ты ж понимаешь! А мозги?! А сердце?.. «Если бы Лея все это слышала, – сокрушался Гройсман, – она бы в гробу перевернулась!»

Рива, когда была жива, несколько раз пыталась племянников помирить. Но кто ее слушал! А если уж она не смогла, разве он сможет? Но и как есть оставить нельзя. Ему уже девяносто два. Никто, как говорится, не знает, сколько суждено, но может ли он спокойно умереть, не оставив мира в семье? Что он там Лее скажет? Может, позвонить этим балбесам, рассуждал он, попросить приехать? Что-то такое сказать, чтоб оба явились. Сказать, что памятник упал, ограда сломалась, нужно ремонт делать… И повод есть – мамин йорцайт[84]. Приедут, увидят друг друга, сердце дрогнет и – даст Бог! – помирятся! У мамы-то на могиле! Заодно и он приедет. Найдет силы. Ради такого дела – точно найдет! В конце концов, может, это последнее важное дело, которое он должен сделать в жизни.

С того дня, когда Фира и Сима поругались, а их мужья чуть не подрались, прошло действительно много лет. Все эти годы двоюродные сестры Фира и Сима не общались. Их мужья, родные братья, тоже ни разу не пожали друг другу руки, не созванивались и не переписывались. Поседели их головы, и обозначились морщины на лицах. Смутно припоминая своих двоюродных братьев и сестер, повзрослели их дети. Давно разбилась посуда и истлело белье, которые когда-то делили их жены после смерти свекрови. И даже разделяли их уже не три троллейбусные остановки, как когда-то, а семь часов лету между суровой Сибирью и солнечным Израилем. И стали они друг другу чужими. И не осталось у них ничего общего – ни любви, ни теплоты, ни памяти. А только тщательно оберегаемые гнев и обида.

Но все же в каком-то дальнем уголке их сердец, как слабый уголек в остывающей печке, тлела боль от того, что никак не удается доехать до маминой могилы. Поэтому каждый и думал, что, может, прав был дядя Лева, когда звонил в последний раз? О том, чтоб помириться, конечно, речи быть не может, но к маме на могилу съездить нужно…

И вот Симкин в Сибири, а Фиркин в Израиле, не сговариваясь, решили отправиться в Райгород. День для посещения тоже выбрали один и тот же – годовщину маминой смерти, как дядя предложил. (О том, что дядя говорил с обоими, братьям почему-то даже в голову не пришло.)

– Я быстро! – сказал Симкин жене. – Туда и обратно.

– Если уж так приспичило… – пожала плечами та, – ладно, куплю тебе билеты. Но помни, из близких у тебя – только я!

В этот самый момент Фира, прикинув, сколько шекелей у них отложено на отпуск, недовольно посмотрела на мужа и сказала:

– Ты мое мнение знаешь. Только из уважения к дяде…

– Тов[85], – ответил Фиркин и позвонил в «Эль-Аль» заказать билет до Киева.

После того разговора с дядей у каждого из племянников составился один и тот же план. Утром он прилетает в Киев. Берет такси и – в Райгород, на кладбище. Там встречается с дядей, ремонтирует памятник, красит ограду. Оставляет дяде денег. (Дядя, конечно, не нуждается, но для очистки совести нужно оставить!) Вечером того же дня возвращается в Киев и – домой.

После разговоров с племянниками Гройсман тоже составил план. В Райгород он выедет накануне. Переночует в синагоге. (Он слышал, что после ремонта там открыли гостевой дом.) Утром помолится и пойдет на кладбище. Зайдет к Риве на могилу, потом сядет на скамеечку у Леиного памятника и будет ждать племянников. Кто приедет первым, он не знает, да и не имеет значения. Он этого, первого, обнимет и скажет ему:

«Молодец, что приехал! Ты не сомневайся, мама твоя все видит! Смотрит на тебе с неба и говорит: “Спасибо, сынок!”» – «И вам, дядя Лева, спасибо, что надоумили, – ответит племянник. – Не прав я был…» – «Дело прошлое! – скажет Гройсман. – Не будем вспоминать! Давай тут потихоньку порядок наведем, а потом… помолимся!» – «Так я же не умею…» – скажет племянник.

«А я тебя научу!» – ответит ему дядя.

И наведут они порядок и станут молиться. «Барух ата Адонай…[86] – начнет он на иврите и скажет племяннику: – Повторяй!» И тот станет повторять. А дальше Гройсман будет говорить на идише, они все равно не понимают. И получится, что это не он, Гройсман, молится, а этот шлимазл[87] безмозглый.

А молитва его будет такая: «Прости меня, дорогой Бог, за душевную черствость и неуважение к маме! Прости меня, дурака, что столько лет родного брата знать не хочу! Что жену свою глупую слушаю, а своего мнения не имею! И научи меня, дорогой Бог, как помириться с братом, который вот-вот должен приехать! И дай мне сил больше с ним не ссориться. И обещаю Тебе, что я никогда больше не буду такой поц, как был до сегодняшнего дня!»

И только племянник закончит повторять, как Гройсман все ему и переведет. Глаза у племянника сделаются удивленные. А Гройсман скажет: «А я-то тут при чем?! Это ты сам с Богом разговаривал! Напрямую, как говорится. Бог тебя услышал – и простил». И тогда племянник растерянно разведет руками и… заплачет.

А в это время – раз! – и приедет его брат. Увидит мамину могилу, старого дядю и родного брата со слезами на щеках. Растрогается и тоже заплачет. И обнимутся они и будут так стоять, похлопывая друг друга по плечам. А он, Гройсман, будет стоять рядом и улыбаться.

А потом они возьмут такси (пусть не переживают, Гройсман сам заплатит!) и вместе поедут в Винницу. И приедут к Гройсману в дом. И сядут за стол, и выпьют, как когда-то. (Он отоварил талоны на водку за три месяца, так что пусть не переживают!) И вспомнят маму Лею и тетю Риву. А потом… А что потом, Гройсман еще не придумал. Решил, там видно будет. Лишь бы приехали!

В какое время прилетают, они ему, правда, не сказали, но подтвердили, что точно будут. Оба.

Глава 12. Дипломатия. Факт

Симкин из Сибири, а Фиркин из Израиля прилетели в Киев в один и тот же день, ранним утром, с разницей в полчаса. Не встретив друг друга, взяли такси и уехали в Райгород. Отправлявший их диспетчер сильно удивился, когда с разницей в несколько минут два пассажира сообщили, что едут в одно и то же место – Райгород в Винницкой области – и что машина им нужна на целый день, туда и обратно.

Когда братья выезжали из Киева, Гройсман уже читал утреннюю молитву в Райгороде. Миньяна не было. Голуби, летающие под мавританскими сводами старой, построенной еще в XVI веке синагоги, прицельно гадили на трех стариков и юного, недавно прибывшего из Америки любавичского хасида Шломо Беленького, который тем утром был хазаном[88].

Гройсман хотел поговорить со стариками, но один ничего не слышал, другой не ответил на приветствие, а третий вообще не понимал, где находится. Шломо Беленький, как быстро выяснилось, в собеседники тоже не годился. Ни русского, ни украинского он почти не знал, а когда Гройсман заговорил на идише, тоже виновато улыбнулся. Махнув рукой, Гройсман достал из кармана старый потрепанный молитвенник, раскрыл его наугад и принялся читать.

Чувствовал он себя отвратительно. Накануне из-за тряски и запаха бензина в автобусе у него разболелась голова. Поскольку гостевой дом при синагоге еще не открыли, спать пришлось на лавке в молельном зале. Болели бока, ныла затекшая шея. От кислого, въевшегося в стены еще со времен соко-морсового завода запаха резало глаза. К утру голова разболелась еще сильнее.

Помолившись, Гройсман вышел на свежий воздух и потихоньку пошел на кладбище. В руке его было ведро с тряпками, кистью и банкой черной краски. Как назло, сразу начался дождь. Дорога сделалась скользкой. Ботинки отяжелели от налипшей глины. Пиджак промок. Штаны липли к коленям.

Вскоре промокший и едва живой от усталости и головной боли старик добрел до кладбища. Подошел к центральному его входу. И увидел, что все здесь не так, как было всегда. Старые, висевшие с незапамятных времен ворота отсутствовали. Окно в будке сторожа было разбито, на рассохшейся двери висел ржавый замок. Несколько могил перед входом выглядели непривычно. Приглядевшись, Гройсман понял, что изменилось – вокруг памятников не было оград. Гройсман посмотрел направо и налево. Оград не было нигде. Дорогие кованые или дешевые сварные, старые или новые, ржавые или крашеные – все были срезаны у основания. Не отделенные друг от друга оградами памятники сиротливо торчали из зарослей густой высокой травы. Казалось, они готовы двинуться друг к другу, собраться вместе, прижаться гранитными боками, чтоб как-то переждать беду.

Остановившись, Гройсман схватился за сердце. Хватая воздух, как выброшенная из воды рыба, стал лихорадочно соображать: «Вокруг ни души, сторожа нет, в синагоге тоже не с кем разговаривать. Но надо что-то делать, куда-то обращаться! В райисполком? В милицию? И что скажет? Что у покойников ограды украли?» Между тем кончился дождь, выглянуло солнце. Гройсман посмотрел на часы. Они показывали начало десятого. Прикинув, что племянники раньше полудня не появятся, он решил, что до этого времени успеет все разузнать и вернуться.

Спрятав в траве ведро, чтоб не украли, Гройсман решил идти в милицию. Она, кстати, находится в том же здании, где в годы войны была румынская комендатура. Тут же подумал про пана Настеску – интересно, жив ли он…

В момент, когда Гройсман подходил к райотделу, Симкин проехал Жмеринку, а Фиркин был на подъезде к Виннице. Первому оставалось ехать полчаса, второму – час.

В комнате с грязным полом и зарешеченными окнами приготовились завтракать два краснолицых милиционера. Услышав стук в дверь, спешно завернули в газету хлеб, лук и сало. Еще не распечатанную бутылку водки и мутные стаканы сунули в ящик стола. Состроив, как по команде, серьезные лица, крикнули: «Входите!» – и приготовились встречать посетителя.

Раскрылась дверь. На пороге стоял старик. Ботинки его были в глине, штаны грязные, пиджак мокрый, взгляд тревожный.

– Вы кто? – удивленно спросил первый милиционер.

– Гройсман, – сказал странный посетитель. – С кладбища!

Милиционеры переглянулись. Второй внимательно посмотрел на старика и спросил:

– Выкопался, что ли? – И оба, не сдержавшись, расхохотались.

– Я с Винницы приехал, – не поняв милицейской шутки, повысил голос Гройсман. – Пришел на кладбище. А там оград нема, нигде! Срезаны…

– А, понятно! – перестал смеяться первый милиционер. – Еще один потерпевший… Васыль, дай гражданину ручку и бумагу. Пусть напишет заявление. Приобщим к тому делу.

– Какому делу? – встревожился Гройсман.

– А такому делу, – пояснил Васыль, – шо неделю тому назад приехали какие-то кооператоры и за ночь все ограды спилили на металлолом. Так шо вы, гражданин, подробно все изложите: где спилено, на каких могилах, имена, фамилии…

Следующий час Гройсман писал. Перечислил покойных жену, сестру, тестя с тещей, Каплуна. Подумал и добавил сослуживца Ойфе, соседа Берга. Писал и вспоминал, как когда-то в этой же комнате передавал Настеску список работников табачной артели. Указав после соседа Берга соседа Шнайдера, подумал: «Тогда за живых просил, а сейчас?..»

Когда Гройсман составлял заявление, в Райгород въехал Симкин. Он хотел проехать мимо родного дома, но, не желая себя лишний раз огорчать, передумал. Велел водителю свернуть на параллельную улицу. Проезжая мимо милиции, увидел в окне двух милиционеров. Те, провожая взглядом «опель» с киевскими номерами, подумали: «Кого это в нашу глушь занесло? Аж из столицы…»

Миновав указатель «Кладбище», «опель» через сто метров уткнулся в развилку.

– Кудой? – спросил водитель.

– Тудой! – показал влево Симкин. И подумал: «Зайду через пролом в стене. Я так лучше дорогу помню».

Издалека разглядев очертания знакомого памятника, Симкин удивился: «Цел! А дядя говорил, что упал…» Симкин огляделся. Отметив, что вокруг никого нет, посмотрел на часы и подумал, что дядя, видимо, вот-вот появится. Дошел до маминой могилы. В ожидании дяди решил себя чем-то занять. Сорвал пучок мокрой травы и отер им бурый, с потеками от дождя, гранит. Увидев проступившую надпись: «…ты навсегда в наших сердцах», не сдержался и заплакал.

В этот момент в Райгород въехал Фиркин. Всю дорогу он прикидывал, что скажет дяде при встрече. Например, что специально проехал мимо бывшего дядиного дома, а потом – мимо своего, точнее, маминого. Тем самым покажет, что не бессердечный он человек, все помнит… Но, увидев в окне старое, с облупившейся штукатуркой, здание милиции, понял, что пропустил поворот. Сделал вывод: «Значит, не судьба». Доехав до развилки, уверенно показал водителю вправо.

– О! Еще одна киевская машина! – встревожился второй милиционер. – Шо-то мне это не нравится.

– Думаешь, проверка? – спросил первый и с тоской посмотрел на ящик стола.

Гройсман их разговора не слышал. Дописав заявление, аккуратно, даже почтительно, положил его на стол, глянул на часы и, попрощавшись, вышел.

В это время, разминая затекшее тело и брезгливо огибая лужи, на кладбище через центральный вход вошел Фиркин. В голове его зазвучал мотив забытой песенки: «А на кладбище все спокойненько, ни слыхать никого, ни видать…» «Что за бред! – мелькнула мысль. – Совершенно не к месту! Хотя кладбище оно и есть… Господи, о чем я думаю?! Я должен быть печальным, а у меня песни в голове. Так! Нужно сосредоточиться, настроиться! До конца квартала, направо и – третья от поворота…» Сделав скорбно-торжественное лицо, Фиркин свернул направо и увидел, что у маминой могилы кто-то стоит.

«Дядя!» – решил он и, сняв темные очки, прищурился.

«Дядя?» – услышав звук приближающихся шагов, подумал Симкин и обернулся.

Через мгновение, отказываясь верить в происходящее и в онемении раскрыв рты, братья стояли друг против друга. «Он?!» – пронеслось в голове у Фиркина. «Не может быть!» – подумал Симкин. И каждый мысленно: «Как он постарел…»

Сквозь кроны старых лип светило солнце. Пели птицы. С деревьев капало.

– Это ты?! – не узнавая собственного голоса, спросил Симкин. – Что ты здесь делаешь?

– А ты? – с вызовом ответил Фиркин.

– Меня дядя вызвал. Попросил приехать. Сказал, что памятник упал. Я приехал, а он – стоит. А еще…

– И мне то же самое сказал, – не дослушав, сообщил Фиркин. – Еще он про ограду говорил, но что-то я ее не вижу. А она вообще была? Не помню…

– И я не помню…

Повисла пауза. Пытаясь ее чем-то заполнить, братья принялись раздвигать траву, будто искали в ней ограду. Обнаружив, что она срезана, стали оглядываться по сторонам.

– Может, у них тут новые правила, ограды запретили? – предположил Симкин.

– Как у нас в Израиле, – сказал Фиркин, – или в Европе…

– Не знаю… – пожал плечами Симкин. – Я за границей не был…

Фиркин с сожалением посмотрел на брата. Хотел отпустить какую-то шутку. И вдруг увидел перед собой не мужчину с седыми висками, а маленького мальчика, смешного и ласкового братика. И сам не заметил, как ироничная ухмылка на его лице сменилась теплой улыбкой. Увидев ее, Симкин тоже улыбнулся. И тоже почувствовал, что смотрит на брата так, как смотрел когда-то в детстве – с восторгом и безмерной, переполняющей сердце любовью. И видит не надменного, по-заграничному одетого человека, а доброго и сильного брата, с которым в далеком детстве вместе делал уроки. Сам себе удивляясь, Симкин выдохнул, сделал жест, какой делают люди, только что принявшие важное решение, шагнул навстречу и сказал:

– Как ты, брат? Как ты жил все эти годы?

Фиркин почувствовал, как в его горле собирается комок. Ему вдруг остро захотелось обнять брата и рассказать, как он жил – год за годом. Раскрыв объятия, он тоже сделал шаг навстречу… и замер. Остановила его мысль о том, что, если он сейчас обнимет брата, то нарушит собственные принципы. «Столько лет сохранять твердость духа и дать сейчас слабину? – подумал он. – Да не бывать этому!» Остановившись, он опустил руки, нервно сглотнул и сказал:

– Тебя это не касается!

Будто ударившись о невидимую преграду, Симкин тоже опустил руки и закрыл глаза. И тут же вспомнил, что брат всегда был вспыльчивым. Подавив обиду, мягко улыбнулся и вымолвил:

– Ну хорошо… Хочешь, я первым расскажу?

– А это – меня не касается! – отрезал Фиркин и, обогнув брата, как фонарный столб, отошел в сторону и отвернулся.

Говорить больше было не чем. Ошеломленный Симкин смотрел в одну сторону, непоколебимый Фиркин – в другую. Оба думали, что день покаяния не задался. И виноват в этом, несомненно, дядя, который все это придумал, а сам не приехал. И что теперь делать? Памятник ремонтировать? Так он цел. Ограду красить? Так ее нет. Остается постоять на могиле, вспомнить маму и – разойтись. «А то опять этот слюнтяй мириться станет», – подумал Фиркин. «Права была моя Сима, – пронеслось в голове у Симкина, – нет у меня близких родственников…»

Фиркин подошел и прижался лбом к гранитному памятнику. Прочитав, будто подсказку, эпитафию, пробормотал: «Прости, мама! Ты всегда будешь в моем сердце!» После чего приготовился заплакать. Но слез не было. А было глухое раздражение от того, что его, Фиркина, – обманули. «Сумасшедший старик, – думал он, – хотел меня вокруг пальца обвести! Да и братец хорош… Права была Фира, незачем было приезжать». Постояв так еще минуту, Фиркин поднял голову, театральным жестом тронул уголки сухих глаз и, не попрощавшись, направился туда, откуда пришел, – к выходу.

Оцепеневший Симкин проводил его взглядом. Услышав звук отъезжающей машины, почувствовал слабость. Закололо в груди, ноги сделались ватными. Присев на надгробие, он посмотрел на место, где только что стоял брат, и подумал: «А может, ничего и не было? Может, мне все померещилось? Да, именно так! А иначе это же… с ума сойти можно! И дядя тоже хорош – позвал, а сам не приехал! Хотя… Может, он забыл или заболел? Теоретически можно было бы заехать в Винницу, узнать, как он. Но это долго. Да и что толку?» Поколебавшись еще мгновение, Симкин решил, что деньги вышлет дяде почтой, а сыновний долг он выполнил – на кладбище съездил, на могиле поплакал… В общем, можно уже возвращаться. Примирив себя с реальностью, Симкин встал, осторожно и медленно, чтоб не закололо сердце, надел пиджак и направился к пролому в стене.

– Шо, все? – удивленно спросил водитель.

– Все, – усаживаясь в такси, ответил Симкин, – с Богом! На Киев! Едем быстро, а то опоздаю.

Проводив взглядом проехавшие друг за другом киевские машины, райгородские милиционеры облегченно выдохнули. Достали из стола бутылку и стаканы. Разворачивая продукты, обнаружили, что газета промокла и порвалась. Стали искать, на чем порезать сало. На глаза им попалось заявление Гройсмана. Повернув написанным вниз, милиционеры разложили на нем еду, аккуратно ее порезали и разлили по первой.

В это время Гройсман вернулся на кладбище. Отдышавшись, посмотрел на часы. Они показывали начало первого. Прикинув, что племянники вот-вот появятся, присел на надгробие и прислонился к памятнику. Почувствовал, что смертельно устал. После чего прикрыл глаза и задремал.

Проснулся от птичьего гомона. Часы показывали половину третьего. «Странно, – подумал Гройсман, оглядываясь, – уже должны бы приехать. Может, рейсы задержали…»

Потом он достал спрятанное в траве ведро. Сходил к колонке и принес воды. Помыл Леин памятник. Потом принес еще воды и помыл Ривин памятник. Потом навел порядок на могиле Каплуна. Всякий раз, отлучаясь, он, как волк на охоте, вытягивал шею, прислушивался, не едет ли кто. Но вокруг было тихо. Как бывает тихо только на кладбище.

Часам к девяти Фиркин и Симкин въехали в Киев. Симкин отправился прямо в аэропорт, зарегистрировался и улетел. Так как рейс Фиркина был на другой день, он остался в городе. Остановился в гостинице на Крещатике. Решил, что с утра пойдет на Бессарабский рынок купить сала. Потому что где в Израиле сало купишь? А они с Фирой его так любят.

Высадив Симкина и Фиркина, таксисты доложили диспетчеру про странных пассажиров, которые девять часов тряслись в машине, чтоб провести несколько минут в каком-то Богом забытом Райгороде. Выслушав их, диспетчер нахмурился и спросил:

– На кладбище были?

Таксисты тревожно переглянулись и утвердительно кивнули. «Продвинутый» диспетчер приложил палец к губам и тихо сказал:

– Точно! Обряд у них там был. Еврейский! Жертвоприношение! Так шо скажите спасибо, шо живы остались!

Перекрестившись, таксисты договорились евреев по кладбищам больше не возить и разъехались по домам отдыхать.

В восемь вечера Гройсман окончательно понял, что его план не сработал. Уставший, голодный и злой, прислушиваясь и приглядываясь, он еще несколько раз прошел от центрального входа к пролому и обратно. В половине девятого в полном изнеможении сел на чью-то могилу и… заплакал. В десять, когда стали опускаться сумерки, Гройсман решил, что ждать больше нечего. Вздохнув, подхватил ведро и направился к выходу. На дне, погромыхивая, перекатывалась банка с краской. Гройсман остановился. Постоял недолго в оцепенении, почти не дыша. Потом огляделся, размахнулся и изо всей силы зашвырнул ведро за кладбищенскую ограду.

Переночевав в синагоге, первым автобусом уехал в Винницу. Даже молиться не стал.

Глава 13. Сумерки

Неудачу с примирением племянников Гройсман переживал долго. Вначале он вообще сомневался, что они приезжали. Потом никак не мог понять, почему его не дождались. А самое главное – не поверил, что племянники не помирились. Но когда картина во всей ее полноте и нелепости наконец сложилась, он окончательно пришел в отчаяние.

Когда племянники или их жены звонили, Гройсман отказывался с ними разговаривать. Денежные переводы отправил обратно. Семе тоже велел с Симкиным не общаться и с Фиркиным не переписываться.

Сема просьбу отца не выполнил. В разговорах они обсуждали, что ничего не сделаешь…

– Возраст… – вздыхая, говорил Сема.

– Годы берут свое… – соглашался с ним Фиркин.

– Деменция… – со значительностью произносил Симкин.

Гройсман же всю эту историю воспринял как персональное поражение. Никак не мог примириться с тем, что план, который он придумал, провалился. Он привык, что все его затеи и начинания всегда исполнялись. Иногда не сразу, постепенно, но исполнялись. Во всякие времена и в самых сложных условиях! А тут ничего не вышло. Значит, ни на что он больше не годен. И никому он больше не нужен.

Два близких человека остались у него – соседка Роза и дальняя родственница Софа. С ними и делился он своими горькими мыслями.

Лина с Веней в Израиле. Да, они регулярно пишут, звонят. Но что толку?! От их писем и звонков – одно расстройство. Он, как ни старается, не может ничего понять. Как им там живется? О чем они думают? Что чувствуют? Чему радуются и о чем грустят? Он ведь хочет, а главное – может! – им помочь, дать совет, прислать денег. Но им не надо…

Сема застрял в этой далекой Сибири… Приезжает редко. Зато зовет его переехать. Он уже устал отвечать на его дурацкие предложения. Он вообще убежден, что за этими приглашениями нет ничего, кроме желания очистить свою совесть. Если бы Сема хотел помочь, он бы и приезжал, и звонил почаще, а то и вовсе бы в Винницу вернулся. Почему нет? Ну и что, что министр?! Пенсионер уже… Но вцепился в эту свою должность, как клещ в собаку. «Что мне в Виннице делать?» – спрашивает. Что-что… жить! Здесь климат, фрукты, овощи… Курорта не надо! Деньги – не вопрос. Он им с Неонилой даст, сколько им надо! Не хотят…

Гарик и Марик тоже его забыли. Говорят, им нет времени! Они работают! Это, конечно, хорошо. Хорошо, что не бездельничают. Но отдыхать иногда тоже надо! Но отдыхать они, видишь ли, ездят за границу – в Тунис, в Турцию, я знаю… «От нас, – говорят, – прямые рейсы. Так что не по дороге, деда, извини… Лучше к нам приезжай!» Они же понимают, что никуда он не поедет. Просто так говорят. Что-то надо говорить – и говорят. Как петухи кукарекают!

Они все думают, что он старый, немощный. Видит плохо, слышит неважно, ходит с трудом. Может, и так… Но они не понимают главного: он никуда не поедет не потому, что не может, а потому, что – не хочет! Здесь он родился, здесь прожил жизнь и здесь умрет. Так он решил! И если они такое решение не принимают, то с ними вообще нема за шо говорить!

Слушая старика, Роза и Софа обменивались понимающими взглядами, сочувственно кивали. А что они могли сказать…

Однажды, когда Софа в очередной раз пришла проведать старика, взволнованный Гройсман усадил ее за стол и принес из спальни большой сверток. Попросил закрыть дверь, чтоб никто не вошел. Дрожащими руками развязал бечевку, бережно развернул упаковку. На стол вывалилось старое, побитое молью, канареечного цвета пальто. На пол соскользнул полинявший, с пятнами, акриловый плед. Гройсман извлек из внутреннего кармана пиджака конверт с косыми красно-синими полосками, показал его Софе и сказал:

– Вчера получил письмо от Нюмы. Пишет, шо скоро приедет. А сегодня дали гуманитарновую помощь. Видишь, заграничное пальто и одеяло… Как тебе нравится!

Софа развернула пальто. Оно оказалось женское. Тронув одеяло, задохнулась от резкого запаха нафталина. Хотела сказать, что вещи, мягко говоря…

Но Гройсман даже слушать не стал. Вплотную к ней приблизившись, прошептал:

– Спрячь у себя, шоб моль не съела. Будет Нюме!

Кто еще о нем позаботится, если не дедушка… Лицо его в этот момент сияло счастьем.

Вскоре действительно приехал Нюма – по-заграничному модно одетый, загорелый, в темных очках. Привез деду подарки: футболку, банку растворимого кофе и посеребренную статуэтку хасида.

Пробыл в Виннице неделю. Жил у деда. В перерывах между встречами со старыми друзьями и одноклассниками ходил с дедушкой на базар, сопровождал на кладбище, водил в сберкассу. При каждом удобном случае заводил разговор о переезде.

– Понимаешь, – аргументировал он, – мы, конечно, устроены хорошо! Я на заводе работаю, недавно повышение получил. Милка – старшая медсестра в поликлинике. Мишелочка в детский сад пошла.

– Кто? – прервал внука Гройсман.

– Мишель, дочка наша, – стараясь сохранять спокойствие, напомнил Нюма. – Ей уже почти четыре годика. Я же тебе писал и по телефону рассказывал… Забыл?

– Что у меня, склероз?! – воскликнул Гройсман. – Помню, конечно! Так… Ну хорошо… А Лина?

– Линка с Веней тоже не жалуются, – продолжил Нюма. – Веня киоск открыл, сувенирами торгует. Лина ему с бухгалтерией помогает. Арнольдик уже в шестом классе. Короче, проблем нет! Но…

Гройсман вопросительно поднял брови.

– Но мы за тебя беспокоимся! – сказал Нюма. – Тебе же здесь одиноко! А в Израиле ты будешь с нами. Кроме того, там пожилым людям дают льготы и пенсию. Если жить будешь у нас с Милой, на квартплате сэкономим… Пенсию ты мог бы отдавать нам, а мы тебя будем кормить. Милка, знаешь, как готовить научилась!

– Нюма! – перебил его дед.

Нюма замолчал. Гройсман подумал какое-то время и спросил:

– Помнишь, я тебе когда-то рассказывал сказку про мальчика и яблочки… Помнишь? Так я хочу спросить: в Израиле есть такие яблочки?

– Деда, в Израиле есть какие хочешь яблоки! – воскликнул Нюма. – И вообще, при чем здесь яблоки?! Это же выгодно! Все так делают… Я же… Почему ты на меня так смотришь?

Через два дня Нюма уехал. Пальто не взял, сказал – старое. Плед взять согласился. Сказал, что постелет его собаке.

После отъезда внука Гройсман неделю не покидал дома, не отвечал на звонки и ни с кем не разговаривал.

Прошло еще какое-то время. Гройсман стал совсем плохо слышать и видеть, почти не выходил на улицу. Каждый день к нему заходила соседка Роза. С недавнего времени она стала волонтером в еврейской общине, отвечала за помощь пожилым людям. Приносила старику еду, кормила, мыла посуду. Гройсман даже отдал ей комплект ключей. Раз в неделю заглядывала Софа. Убиралась в квартире, меняла белье, уносила стирать и гладить его вещи.

Первого января 1995 года Роза и Софа пришли поздравить Гройсмана с днем рождения. Роза принесла подарки: настольные электронные часы и еврейский календарь. Софа испекла его любимый сметанный торт. Откусив кусочек, он сказал, что ничего, кушать можно, немножко похоже на то, что пекла его Рива. После чего сложил подарки на табурет и сообщил, что Роза с Софой уже могут идти. У него сегодня еще много дел. Нужно в сберкассу сходить, на работу. Его пригласили на совещание к председателю Потребкооперации… Роза и Софа переглянулись и вздохнули. Еще некоторое время назад, когда он путал имена, хронологию событий или смешивал сны с явью, они пытались вернуть старика к реальности. Но потом, отметив, что он при этом расстраивается и даже сердится, – перестали.

Проводив гостей, Гройсман вскрыл коробку с часами. Повертев и не обнаружив стрелок и циферблата, в недоумении положил часы обратно в коробку. Кстати, после потери наручных часов Гройсман решил новые не покупать. Подумал, что дома есть ходики, в гости он не ходит, а на улице ему и торопиться некуда. Он в последнее время по часам и не жил. Засыпал, когда стемнеет, просыпался с рассветом. Ел, когда хочется или когда напоминали. Если есть было нечего, он и не ел.

Со временем у него вообще стали стираться границы между днем и ночью, сном и бодрствованием. Иногда он засыпал днем, сидя на стуле. Несколько раз даже упал и больно ударился. Наученный этим опытом, решил, едва почувствовав слабость или приближение сна, сразу отправляться в спальню. Но, оказавшись в кровати, обнаруживал, что сон прошел. Бодрствуя, он слушал шум улицы, звуки радио, какие-то голоса. Впадая в полудрему, вспоминал родителей, Риву, Раю и Пашу, Каплуна. Думал о Семе, Неониле. Обо всех внуках. Пытался представить, как сейчас выглядят правнуки, которых он не то чтобы не помнил, а в общем-то и не знал. Однажды, когда не смог вспомнить их имена, не на шутку расстроился. Утром поделился этим огорчением с Софой.

– У Лины – Арнольдик, – напомнила она, – у Нюмы – Мишель.

– Да? А я думал, у них девочка…

– Так и есть. Мишелочка. Там так называют…

Гройсман повел бровью. Потом, показав рукой куда-то в сторону вокзала, спросил:

– А у тех?

– У Гарика – Анжелочка, а у Марика – Марик…

– Марик?! – удивился Гройсман. – Не может быть! У евреев отца и сына одинаково не называют.

– Я тоже удивилась, но они никого не спросили. Сказали, что «Марк Маркович» звучит значительно.

– Это так… – согласился Гройсман. – Рива тоже была – Марковна. Мой тесть хороший человек… Дай ему Бог долгие годы… Ты не помнишь, сколько ему сейчас?

Вздохнув, Софа сказала:

– Дай нам Бог всем до ста двадцати… Я принесла курицу. Хотите?

Общаясь с Гройсманом, Софа старалась сохранять терпение и позитивный настрой. С учетом того, что Гройсман в последнее время часто утрачивал чувство реальности, это было непросто.

Но если Софа как-то примирилась с его странностями, то Розе было тяжело. Иногда она звонила Софе и говорила в отчаянии:

– Софочка, я не знаю, что отвечать, он заговаривается.

– Ничего не отвечайте, – отвечала Софа, – просто слушайте.

Она понимала, что Гройсман не «заговаривается». Просто в последнее время он стал жить в иной реальности, где день и ночь, прошлое и настоящее, явь и сны так перемешались, что стали неотделимы друг от друга.

Однажды темным морозным декабрьским утром, в шесть часов, Софа услышала стук в дверь. Удивилась, кто пришел в такую рань. Открыла. На пороге в своем старом вытертом пальто с облезлым каракулевым воротником и в летнем картузе стоял Гройсман.

– Имею разговор… – сказал он и, едва живой от усталости, вошел в дом.

Софа поила его горячим чаем. Они беседовали.

– Понимаешь, Софочка, – сообщил он, – опять приходили эти… из общины. Сказали, шо мне надо взять в дом женщину.

– Дать вам варенье? – громко спросила Софа.

– Шо ты кричишь? Я не глухой!

Софа налила старику чай, намазала маслом хлеб, обрезала корки. Подвинула банку с вареньем.

– Они сказали, – продолжал Гройсман, не притронувшись ни к чаю, ни к бутерброду, – шо я мог бы взять в дом Розу! Что она будет за мной ухаживать. А я ей отпишу дом…

Софа подумала, что она опять не понимает, говорит он правду или ему опять что-то приснилось. Хотела перевести разговор на другую тему. Но Гройсман продолжил:

– Как тебе это нравится?!

Софа не знала, как ей это нравится. Или не нравится. Но подумала: «В любом случае лучше, если кто-то будет с ним рядом постоянно».

– Дядя Лева, может, это и правильно, – сказала она. – Все-таки возраст, силы уже не те. Вам было бы не так одиноко… Роза – хорошая женщина, знает вас хорошо. И вы ее столько лет знаете…

– Софа! – перебил ее Гройсман, – ты ее видела? Она же… желтая! Она старая! Ей давно за семьдесят!

– Так и вам давно за девяносто…

Гройсман сделал глоток чая, потрогал, а потом откусил край бутерброда. Потом шумно пил, неторопливо жевал, раздумывал, что сказать.

И вдруг заявил:

– Но если я ее возьму, то спать мы будем в разных комнатах!

– Хорошо, – согласилась Софа.

– И еще! – после некоторой паузы добавил старик. – Кошелек я ей в руки не дам. Пусть и не мечтает!

Потом допил чай, попросил вызвать такси и сообщил, что если Софа довезет его до дома, то он возражать не будет. Не потому, что он сам не может, а потому, что ему нужно заехать в сберкассу, забрать кое-какие сбережения.

По дороге выяснилось, что нужно заехать не в одну сберкассу, а в три. При этом Софу он попросил с ним не ходить, ждать в машине. В каждой сберкассе проводил минут по двадцать. Возвращаясь в машину, трогал вздувшееся на месте внутреннего кармана пальто и беззвучно шевелил губами.

Когда Софа привезла Гройсмана домой, он попросил ее тем же такси возвращаться обратно. Сказал, что ему нет времени принимать гостей. Нужно кое-что сделать… Помощь? Спасибо, он сам справится.

Пристроив в холодильник привезенную еду и заправив постель, Софа пообещала через пару дней зайти и уехала.

Глава 14. Всё

Закрыв за ней дверь, Гройсман почувствовал слабость. Лег в кровать. И тут же поднялся. Вернулся в комнату, сел за стол. Задумался.

Не хочется стать посмешищем в девяносто шесть лет. А главное – наследство. Что значит «взять в дом женщину»? Жениться? Но если он женится на Розе, то кому после смерти перейдет дом и все его сбережения? Фактически чужим людям. Получится, что он напрасно прожил жизнь. С другой стороны, Роза действительно хорошая женщина. Проверенная. И относится к нему хорошо. Если она будет рядом, ему будет не так одиноко. Но почему она сама не предложила? Почему пришли какие-то странные люди из общины? Тоже мне, шадхуным[89] нашлись! Реб Зуся хоть дело свое знал, а эти… Цирк! И вообще, что-то во всем этом его настораживает. Он всегда сам принимал решения, но сейчас, пожалуй, хочет с кем-то посоветоваться. Вот если бы Рива была жива, он бы ее спросил… «Но если бы Рива была жива, – тут же подумал он, – не было бы за шо спрашивать. Видно, я совсем из ума выжил! Может, Нюме написать?» Да, решил Гройсман, он напишет внуку и спросит совета. А пока письмо дойдет, пока Нюма ответит, он еще подумает. Как говорится, нема куда торопиться, время есть.

Гройсман достал тетрадку, взял ручку и очки и вернулся за стол. Раскрыв тетрадь, разгладил листок, поставил дату «30/12/96» и написал: «Здравствуй, Нюмочка…» Ставя запятую, понял, что не может держать ручку, засыпает. Перед тем как закрыть глаза, подумал: «Это будет длинное письмо, прежде чем писать, нужно как следует отдохнуть…» И тут же почувствовал, что падает. Схватившись за край стола, попытался удержаться, но не смог. Гулко ударившись головой об пол, не услышал стука и не ощутил боли. И вместо того, чтоб удивиться, ощутил, что падает дальше. Куда-то далеко, бесконечно далеко. И летит быстро, все быстрее и быстрее.

И подумал, что это какой-то удивительный полет. Он испытывает нечто, ранее ему незнакомое. Вокруг не темно и не светло, нет звуков, но и тишины тоже нет. Отсутствуют верх и низ, лево и право. Нет прошлого и будущего, сна и яви, дня и ночи, счастья и горя. Нет добра и зла. Нет ничего! И одновременно есть все. И самое главное, в этом бесконечном, цельном и неделимом ему – хорошо. Потому что здесь, кажется, есть ответы на все его вопросы.

Как вспышка, мелькнула мысль, что это знание нужно как-то зафиксировать, чтоб им потом поделиться. И тут же вокруг стали возникать образы: доброе лицо мамы, мудрый и сильный отец, вечно молодой Нохум, Лея с беззащитной улыбкой на печальном лице, Исаак Каплун в генеральской папахе, держащиеся за руки Рая и Паша, кроткая, улыбающаяся Рива. Иван с удочкой, Стрельцовы, Борис Бронзовицер… А следом – красавица Лина, Нюма с яблочками, энергичные деловые Гарик и Марик, помирившиеся Симкин и Фиркин, многочисленные соседи, дальние родственники, еще какие-то люди, которых не удавалось вспомнить. Как много людей вокруг! И это хорошо! Ибо со всеми этими людьми он знанием и поделится. Только нужно придумать – как…

А пока он устал. Он хочет ни о чем не думать, расслабиться и отдаться полету. А когда вернется, все им и расскажет… Утром первого января Софа пришла поздравить Гройсмана с Новым годом и днем рождения. По дороге зашла к Розе. Вместе они вошли в квартиру и нашли лежащее на полу холодное тело. Увидев начатое письмо, повздыхали и поплакали. Потом вызвали врача и похоронную службу. Софа дала две телеграммы – в Сибирь и в Израиль.

Сема прилетел на другой день. Один, без Неонилы. Она себя плохо чувствовала. Гарик и Марик не прилетели, так как буквально позавчера отправились с семьями в Алжир праздновать Новый год. Симкин тоже не прилетел, сказал, что не было билетов. Фиркин в Израиле сообщил, что у него хронический бронхит и он не может зимой лететь в Винницу. Жена его поддержала, сказала, что нужно не о покойниках думать, а о живых. Лина и Нюма подумали, что так как сделать уже ничего нельзя, то и ехать незачем. Посовещавшись, решили ограничиться телеграммой. Но, поскольку никак не могли решить, кому выражать соболезнование, и ее посылать не стали.

В тумбочке вместе с кучей пожелтевших квитанций и старых бланков накладных Сема нашел потрепанный молитвенник, стертую, потемневшую от времени костяшку счет и перевязанную бечевкой стопку сберкнижек. Отдельно лежали два паспорта: совсем старый на имя Лейба Сендеровича Гройсмана и второй, выписанный лет сорок назад, на имя Гройсмана Льва Александровича. Во втором паспорте была старая пожелтевшая фотография. На ней Гройсман в том же костюме, в котором когда-то приезжал в Ленинград вызволять сына из первого неудачного брака. Сема прерывисто вздохнул, сел и заплакал.

Но потом взял себя в руки, отложил паспорта и пролистал сберкнижки. Обнаружил, что все вклады несколько дней назад закрыты и деньги выданы вкладчику в полном объеме. После получаса усиленных поисков он нашел эти деньги в шкафу, в коробке из-под пылесоса, под открытками. Пересчитав малознакомые украинские купюры, обнаружил, что после многочисленных реформ и девальваций денег – в пересчете на доллары – осталось чуть меньше, чем он планирует истратить на похороны.

Паспорта Семен Львович сунул в карман. Молитвенник аккуратно завернул и положил в чемодан. Подумал, что нужно будет показать его знакомому букинисту. Костяшку счет, не зная ее истории, – вместе с другим хламом – выбросил в мусорное ведро.

Гроб с телом Гройсмана привезли в Райгород на автобусе. В этом же автобусе прибыли Сема, Софа, Роза, немногочисленные родственники и соседи, а также глава Винницкой еврейской общины, называвший себя раввином. На кладбище пришли какие-то местные родственники и земляки, которые были детьми в те давние времена, когда Гройсман еще жил в Райгороде. Все они были люди преимущественно пожилые. Из молодых присутствовал только юный американский хасид Шломо Беленький.

Погода была ветреная, шел снег. Кутаясь в непривычно тонкое для местного климата пальто, Шломо ходил между провожающими и расспрашивал, кого сегодня хоронят. Его по-прежнему почти никто не понимал. Иврит здесь забыли, а английского никогда и не знали. Говорили на смеси русского, украинского и идиша. Поговорив с кем и как смог, хасид прояснил для себя следующее.

Хоронят некоего Гройсмана. Когда-то жил здесь. Родители его до революции лавку держали. Погибли во время погрома. Так они с братом и сестрой лавку восстановили, торговали… Он всегда торговал! Даже в Гражданскую! Потом – когда колхозы были. Он даже во время войны при румынах торговал. Ну такой способный был человек, хитрый. Чем торговал? Ну чем, гешефт, шахер-махер, туда-сюда…

В конце сороковых переехал в Винницу. Многие тогда в города уезжали, и он тоже. Но он молодец, родину не забывал, приезжал сюда часто. Зачем? Ну как зачем? Пока сестра была жива, к ней приезжал, кстати, вон ее могила… Он вообще часто на кладбище ходил. Слава Богу, было к кому ходить… А кто к нему придет?..

В синагогу? Может, когда-то и ходил, когда синагога была. А потом не ходил. Он бы, может, и ходил, так некуда было… Шабат? Нет, кажется, в субботу не работал. Трефное? Слушайте, кто проверял! И вообще…

А вообще, он хороший был человек, открытый, общительный. Гостей любил принять, выпить любил, покушать… Так какой еврей покушать не любит, особенно в праздник!

Семьянин был отличный. Жену любил, пылинки с нее сдувал. Детей и внуков вырастил, правнуков дождался, правда, не видел их. Всех обеспечил. Всем помогал, даже чужим людям. Как помогал? Деньги одалживал и никогда не напоминал. А что вы хотели, была возможность – помогал. Если б не было, так и не помогал бы. Обычное дело…

На старости лет один остался. Жена его умерла, дочь и зять тоже умерли. Сын где-то в России живет, кстати, вон стоит, плачет. Сын его к себе звал, но он отказался. Он и внукам отказал, когда они его в Израиль звали. Почему отказал? Сказал, что должен посмотреть, чем закончится перестройка. А мишигенер… Он вообще в последние годы странный стал, из ума выжил… Но что делать, старость, как говорится, не радость. Девяносто шесть лет! Всем бы такую жизнь…

«Да уж, – подумал хасид, – жил себе человек, жил и – умер… Обычное дело. Но, похоже, интересный был человек. Нужно будет разузнать о нем побольше… А пока надо поправить талес, взять сидур и помолиться…» Но его опередили. Раввин из Винницкой синагоги торопливо достал свой молитвенник, раскрыл его и, часть слов пропуская, а другую – не выговаривая, дурным голосом, небрежно, торопливо и неумело запел поминальную молитву.

Только он закончил, полупьяные краснолицые могильщики быстро забросали могилу кусками мерзлой глины. Над кладбищем удивленно – поскольку здесь уже давно никого не хоронили – кружились и каркали вороны.

Через пять минут все было кончено. Под крики птиц и завывание ветра немногочисленные провожающие потянулись к выходу. Торопливо, чуть не расталкивая друг друга, забрались в теплый автобус и отправились в столовую, чтоб немножко выпить, закусить и помянуть покойника.

Но если бы они не так сильно торопились, если бы на мгновение задержались, то наверняка бы услышали, как в шуме ветра и беспорядочном карканье ворон слышится адресованное им последнее напутствие Лейба Гройсмана: «Гэй гезинтэрэйт».

Эпилог

Квартиру, где жил Гройсман, после его смерти купил Розин сын Аркадий. Первая скрипка в знаменитом московском оркестре, он много гастролировал, неплохо зарабатывал. Когда мама овдовела, звал ее в Москву, но она отказалась. Сын искал возможность сделать для мамы что-нибудь полезное. Например, улучшить жилищные условия. Он даже придумал тайный план – выдать маму замуж за старика-соседа, чтоб после его смерти маме досталась его квартира. Подговорил кого-то в общине предложить это Гройсману, но план тогда не сработал. Аркадий подумал, что не страшно, у него есть деньги, он подождет и купит. И – дождался. Прорубив дверь в стене, две квартиры объединили.

В комнате, где у Гройсманов была гостиная, сделали просторную спальню. Чтоб маме легче дышалось и крепче спалось. Но Роза сказала, что спать там не станет. Она бы вообще предпочла на новую половину не заходить. «Почему?!» – искренне недоумевал сын. Роза сказала, что, если ему не понятно, то и объяснять незачем. Сын обиделся, он хотел как лучше.

Взаимное непонимание могло бы затянуться, но вскоре исчез повод. Аркадия пригласили преподавать в консерватории Гамбурга. О том, чтоб оставить маму в Виннице, не могло быть и речи. Тем более что в этот раз Роза и не возражала. Сказала, что все вокруг уезжают, что ж ей одной тут оставаться! И переехала в Германию. Примерно в то же время из Винницы уехала и Софа.

Ее сын женился. У невестки были родственники в Америке. Они и прислали приглашение. Так Софа оказалась в Нью-Джерси. Активная и деятельная, она быстро адаптировалась к новой жизни. Даже весьма сносно заговорила по-английски. Успевала не только нянчить внуков и помогать детям, но и стала активным членом местной эмигрантской общины. Организовывала мероприятия, участвовала в дискуссиях, давала интервью о жизни евреев в СССР. Какой-то американский режиссер снял ее в документальном фильме об истории еврейских местечек. Во время съемок Софа, среди прочего, рассказывала о дальнем родственнике Гройсмане из Райгорода. Как пример, что все было не так плохо. Но автор посчитал, что эта часть не вписывается в его замысел, и в фильм ее не включил.

Оказавшись по разные стороны океана, Роза и Софа иногда созванивались. Говорили о нелегкой эмигрантской судьбе, об успехах детей и внуков. Их разговоры всегда заканчивались примерно одинаково. «Тысячу раз спасибо Америке!» – говорила Софа. «И Германии! – соглашалась Роза. И добавляла: – Но все равно там было неплохо… Помнишь, какие пэрцы готовила тетя Рива?»

Несмотря на то что в конце 80-х многие евреи из Союза уезжали, Симкин решил остаться в Сибири. Дожив до соответствующего возраста, сразу вышел на пенсию. Стал проводить много времени на даче. Его жена увлеклась садоводством и огородничеством. Научилась выращивать экзотические для сибирского климата овощи и фрукты. Муж ей во всем помогал – вскапывал огород, окучивал ягоды, обрезал кусты и фруктовые деревья. Урожаи превосходили ожидания. Сима увлеклась домашним консервированием. Симкин не расставался с закаточным ключом. Оба страшно гордились плодами своего труда. Угощая соседей, приговаривали: «Попробуйте нашу клубничечку! И как вам наш крыжовничек? А что скажете за синенькие?» Соседи удивлялись, недоумевали, как Симкины вырастили такой невиданный урожай. Интересовались, может, есть какой-то секрет? Симкин рассказывал про маму, дядю, овощную лавку и генетическую память.

Однажды, в день очередной годовщины со дня смерти мамы, Симкин проснулся с мыслью, что хорошо бы посадить на участке орех, точнее, два. Когда деревья подрастут, он установит под ними стол и две лавки. Чтоб можно было на свежем воздухе обедать с детьми и внуками, играть в лото с соседями. А если когда-нибудь приедет из Израиля брат, они, как в детстве, сядут под орехами, выпьют по рюмочке, вспомнят маму, дядю, Райгород…

Симкин поделился мыслью с женой. Та выгородила участок. Симкин вкопал саженцы. Но они не прижились.

Вскоре после отказа прилететь на похороны дяди Фиркин стал испытывать угрызения совести. И сам себе удивился, ибо он от себя такого не ожидал. Он хорошо потрудился, особенно здесь, на Земле обетованной, и, выйдя на пенсию, собирался жить в свое удовольствие. Никто и ничто не должно этому помешать. Тем более совесть с ее дурацкими угрызениями.

Много лет назад, переехав в Израиль, Фиркин быстро нашел работу. Стал кем-то вроде строительного инспектора в муниципалитете Беэр-Шевы. Через неделю ему предложили небольшую взятку. Поколебавшись, он взял. Вскоре все местные застройщики знали, что с новым инспектором можно договориться. Благосостояние семьи пошло в гору. На месте «датсуна» в гараже появился «фольксваген», его сменил «мерседес». Фиркины купили большую квартиру с видом на парк, обставили ее белой с золотом итальянской мебелью в стиле ампир. Путешествовали по миру. Помогали друзьям и родственникам. Например, дали денег Лине и Вене, когда у тех случилась неприятность (об этом ниже).

Итак, все у них было хорошо, а тут на тебе – аритмия, бессонница, очевидные признаки депрессии. «Должна же быть причина?!» – недоумевала Фира. Фиркин не знал, что ответить. Невыполненный сыновний долг? Затянувшаяся братская ссора? Черствость по отношению к дяде Лейбу? Так и не отыскав ответов, Фиркин решил посоветоваться с раввином. Фира предлагала посетить психолога, но Фиркин поступил по-своему.

Ребе его внимательно слушал, давал советы, рекомендовал читать Тору и Талмуд. Мягко намекал на необходимость регулярных пожертвований. Постепенно эти беседы так увлекли Фиркина, что он попал от них в зависимость. Выходя от духовного наставника, испытывал облегчение и душевный подъем. Если встреча отменялась или переносилась, опять чувствовал себя подавленным. При этом Фиркин не заметил странной закономерности: ребе охотно беседовал с ним после пожертвований, но подолгу не принимал, если пожертвования задерживались или были недостаточно крупными. Все это обнаружилось, когда Фира хотела оплатить очередной тур, но денег на банковском счете не оказалось. Она и пожаловалась на раввина-манипулятора. Разразился скандал. После расследования ребе был уволен, община расформирована. Но денег Фиркину все равно не вернули. Что привело в бешенство Фиру, но не огорчило ее мужа. Ибо к тому времени он уже продолжал духовные поиски в новой синагоге. Кстати, синагога эта оказалась реформистской, а раввином там была женщина.

Со временем Фиркин стал проводить у реформистов так много времени, что прихожане думали, что он вдовец, который здесь и живет.

Вернувшись с похорон отца, Семен Львович взял отпуск. Решил поехать в санаторий, поправить здоровье. Но отдых не задался. На пятый день пришла телефонограмма с требованием явиться в правительство области. Недавно назначенный заместитель председателя по фамилии Свинолупов сообщил Семену Львовичу новость: принято решение возглавляемое им областное Министерство строительства – ликвидировать. Более того, Семен Львович назначается главой ликвидационной комиссии. «То есть я должен ликвидировать самого себя?» – багровея лицом, уточнил Семен Львович. Свинолупов неопределенно пожал плечами.

Не покидая здания правительства, Семен Львович направился к давнему другу, начальнику областного Управления торговли. Сообщил, что его только что уволили. Отказавшись от комментариев, поинтересовался, нет ли в плане приватизации какого-нибудь продовольственного магазина. Он готов его купить. «То есть ты хочешь стать владельцем гастронома?» – удивился друг. «Именно!» – подтвердил бывший министр.

Через две недели состоялся аукцион. Семен Львович его выиграл и купил гастроном в одном из спальных районов города. Вступив в право собственности, взялся за дело с неожиданным энтузиазмом. Мобилизовав лучших поставщиков, существенно увеличил ассортимент, урегулировал застарелые конфликты в коллективе, жестко отвадил бандитов-рэкетиров, пожелавших «отжать» его законную собственность. Вскоре заурядный магазин превратился в новомодный супермаркет. При нем открылись кафе и пекарня, появился отдел с живой рыбой, в подвале заработала сауна «для своих». За несколько месяцев выручка увеличилась в разы. Нового хозяина ставили в пример городские власти, уважали сотрудники и благодарили местные жители.

К вынужденному завершению строительной карьеры мужа Неонила отнеслась как к личному оскорблению. К приобретению магазина – со скепсисом. Но когда узнала, какие доходы может принести гастроном, уважительно покачала головой. Но про себя подумала, что за долгие годы так и не смогла превратить мужа в «приличного человека». Сколько сил потратила, чтоб стать супругой министра, и все напрасно – превратилась в жену торгаша. Она всегда говорила, что яблоко от яблони…

Через год после смерти деда Гарик и Марик поругались. Обычно конфликты в бизнесе возникают, когда партнеры не могут разделить прибыль. Но братья поссорились по другой причине – не смогли разделить убытки. Папа пытался их примирить. Пообещал каждому купить по гастроному. Говорил, что дело непростое, но прибыльное, обещал всему научить. Но сыновья отказались. Более того, откровенно над ним посмеивались. «Каждый еврей в глубине души мечтает стать великим русским писателем, – ухмылялся Марик, – а наш папа, видимо, всегда мечтал о собственной лавке». – «Ничего удивительного! – соглашался с ним брат. – Не забывай, откуда он родом». Сойдясь друг с другом в частностях, братья так и не достигли взаимопонимания по главному вопросу – кто и в каком размере будет выплачивать долги. Окончательно рассорившись, решили вести дела по отдельности.

Гарик открыл дилерский центр по продаже копировальной техники и цех широкоформатной печати. Через год, дождавшись, когда бизнес вырастет, к Марику явились старые кредиторы. Сделали, как тогда говорили, предложение, от которого нельзя отказаться. То есть отняли бизнес за долги. Гарик огорчался, но недолго. Решил, что теперь, когда со старыми делами покончено, можно начать жизнь с чистого листа. Вскоре открыл рекламное агентство и сеть парикмахерских, точнее, салонов красоты. Оба начинания стали приносить неплохие доходы. Но опять случилась неприятность. Причем пришла, откуда не ждали.

У Гарика был необременительный роман с маникюршей из собственного салона. Очередное свидание он почему-то решил организовать у себя дома, днем. Дочь была в детском саду, жена на работе. В самый пикантный момент разгоряченные любовники услышали, как в двери поворачивается ключ. Пока ошарашенная маникюрша торопливо одевалась, а голый Гарик в ужасе метался между прихожей и гостиной, жена уже вошла в квартиру. Бросившись ей навстречу, Гарик произнес фразу, которую потом долго вспоминали его многочисленные друзья. Прикрывая руками причинное место, воскликнул: «Если ты поверишь в то, что сейчас увидишь, я тебя убью!» Жена поверила. Гарик ее не убил. Бракоразводный процесс завершился быстро. В обмен на право видеться с дочерью Гарик отдал бывшей жене квартиру и все имеющиеся деньги.

После всех этих событий он решил бизнесом больше не заниматься. Стал преподавать основы маркетинга и рекламы в бизнес-школе. Слушатели говорили, что его лекции восхитительны. Кстати, бизнес-школа была при факультете экономики местного университета. То есть Гарик стал университетским преподавателем. Со временем защитил диссертацию. Стал кандидатом философских наук.

Марик из родного города уехал. Поселившись в Москве, полюбил посещать казино. Там познакомился с югославом по имени Душан. Подружившись, они основали бизнес по продаже штор и тканей из Европы. Развернулись широко. Открыли офис и шоу-рум на Кутузовском проспекте. Работали исключительно с серьезными заказчиками: мэрией города, Газпромом, крупными нефтяными компаниями. Доверяя таким солидным клиентам, активно отгружали товар без предоплаты. Бизнес быстро рос. Но вскоре также быстро сошел на нет. Причина была проста: заказчики перестали платить. Не отказывались, но и не платили. Вначале Марик деликатно напоминал. Заказчики просили подождать. Когда Марик стал требовать, они удивились. Когда он сообщил, что подаст в суд, заказчики сказали: «Попробуй!» – и перестали отвечать на письма и звонки. На последние деньги Марик нанял дорогих юристов. Но как те ни старались, все суды были проиграны.

Марик рассказал о неприятностях жене. Та ему посочувствовала. Успокаивала, говорила, что всякое бывает, что все наладится и незачем расстраиваться по пустякам. Марик заметил, что это не пустяки. Но жена сказала, что по сравнению с тем, что он сейчас услышит, это действительно мелочи. А сказать она хочет следующее: у нее роман с Душаном. Она сама удивлена, понятия не имеет, как это случилось. Наваждение, искра, вихрь, волшебство… Так что она от Марика уходит. «А сын?» – спросил ошарашенный Марик. Жена сказала, чтоб Марик не переживал, в Белграде ребенку будет хорошо. Душан обо всем позаботится.

Оставшись без денег, семьи и бизнеса, Марик запил. Пил год. На жизнь зарабатывал, продавая ворованные из библиотеки книги. Жил неизвестно где. Говорили, что его видели среди бомжей-интеллектуалов в районе метро «Китай-город». Узнав об этом, Семен Львович отправился в Москву. Разыскал сына, вернул его на родину. Поместил в реабилитационную клинику. Впоследствии взял к себе в магазин заместителем. Без права подписи.

Приехав в Израиль, Лина и Веня решили открыть семейный бизнес. Мила сказала, что ничто так не сплачивает, как общее дело. Веня вздохнул и принялся размышлять, каким бы бизнесом заняться. Предположив, что вести здесь дела так же, как на родине, не получится, решил действовать легально. Получил патент и открыл на набережной Ашкелона киоск по продаже сувениров. За прилавок встал сам. Вскоре открыл второй киоск. Торговала там Лина. Она же по совместительству была в их фирме бухгалтером. Специально для этого окончила бухгалтерские курсы.

Через два года у Вени с Линой было шестнадцать киосков – не только в Ашкелоне, но и в Тель-Авиве, Хайфе и даже в Иерусалиме. Веня осуществлял общее руководство, Лина вела учет. В киосках торговали нанятые продавцы, преимущественно марокканцы. Инвестиции росли, выручка и прибыль тоже. Но вскоре выручка стала падать, а прибыль сделалась отрицательной. Веня стал разбираться и обнаружил, что сувениры практически не продаются, а марокканцы используют его киоски в собственных целях – торгуют марихуаной и гашишем. Примечательно, что одновременно с Веней к этому же открытию пришла полиция. Так Веня и Лина в один ужасный день оказались в полицейском участке, причем вместе со своими продавцами.

Чтоб доказать, что хозяева отношения к наркотикам не имеют, пришлось нанять дорогих адвокатов. Уголовной ответственности Веня и Лина избежали, но в процессе следствия выяснилось еще одно обстоятельство: фирма не платила налогов. Вообще никаких и никогда. Веня думал, что налоги – это ответственность жены, а Лина, как оказалось, не знала, как их начислять и куда платить. То ли пропустила соответствующее занятие, то ли просто не разобралась. Деньги на адвокатов, а потом и на штрафы собирали всей семьей. Помогли Нюма и Мила, какие-то Милины родственники. Но основные деньги дал тогда Фиркин.

Оправившись от потрясения, Веня решил, что семейного бизнеса больше не хочет. Более того, он вообще изжил в себе все эмоции по предпринимательству и предпочел бы стать наемным работником, причем с минимальной ответственностью. Билетером в парке, охранником в супермаркете, да хоть почтальоном! Как известно, стоит чего-то сильно захотеть, как это тут же случается. Когда в соседнем почтовом отделении появилась вакансия, Веня ее занял. Доставляя почту адресатам – преимущественно таким же эмигрантам, как он сам, – пристрастился подолгу с ними разговаривать. Вместе они ругали местные порядки, вспоминали, как хорошо жилось в Союзе.

Навсегда отказавшись от профессии бухгалтера, Лина пошла на курсы помощников провизора. Экзамены сдала с четвертого раза. Работу нашла в аптеке в том же районе, где Веня разносил почту. Не скрывала, что сделала это специально – чтоб муж был под присмотром. Веня и не возражал. За несколько лет жизни в Израиле он ни разу не изменил жене, даже мысли не возникало. И в будущем не планировал.

Сын Лины и Вени Арнольд обнаружил нешуточные способности к математике. Выиграл международную олимпиаду. Впоследствии поступил в хайфский «Технион». Лина и Веня очень им гордились. А чем еще?

Уезжая в Израиль, Нюмина жена Мила все четко распланировала. Вначале она поработает медсестрой, подучит язык. Потом родит девочку и назовет ее на иностранный манер – Мишель. К тому времени ее родители выйдут на пенсию и помогут с ребенком, пока она будет готовиться к экзамену на подтверждение диплома. Сдав экзамен, она станет семейным врачом. Что же касается мужа, то и здесь все предельно ясно: он устроится на работу, причем неважно на какую. Потому что деньги в семье будет зарабатывать она. Врачам в Израиле хорошо платят.

В той части плана, которая касалась ее самой, родителей и даже ребенка, все произошло именно так, как Мила и задумала. А вот с Нюмой вышла незадача. Семья поселилась в Петах-Тикве. Нюма устроился рабочим на завод. Вскоре стал бригадиром. Со временем мог бы вырасти до мастера или даже начальника смены. Но для этого требовалось получить местный диплом. Учиться Нюма не хотел, ему в Союзе хватило. Стал думать, что делать. И неожиданно принял решение вообще уволиться. Мила восприняла его демарш как вызов, потребовала объяснений. Нюма объяснил. Ему в очередной раз приснился покойный дед. Сказал: «Если задумал, делай! Ни с кем не советуйся». Нюма считает, что дед прав. Поэтому Милино мнение его больше не интересует и решения он будет принимать сам.

В следующие несколько лет Нюма работал грузчиком в супермаркете, мастером по ремонту холодильников, продавал велосипеды. В конце концов устроился мясником в магазин. И это был тот случай, когда судьба приводит человека в нужное время в нужное место. Ибо именно здесь Нюма и познакомился с литовским евреем по имени Шая фон Марголис, человеком, который изменил его жизнь.

Шая был человеком незаурядным. Приехав в Израиль в 70-х годах совсем молодым человеком, он обосновался в Петах-Тикве. Увлекся политикой. Стал членом молодежной фракции в кнессете и общественным помощником Голды Меир. Тогда же занялся бизнесом. Подружившись с какими-то латиноамериканскими евреями, стал крупнейшим импортером аргентинской говядины. Продав этот бизнес, купил алмазный карьер в ЮАР, золотой прииск в Гамбии и брокерскую компанию на голландской алмазной бирже. Там же, в Голландии, организовал продюсерское агентство. Его клиентами были Хулио Иглесиас, Барбра Стрейзанд и Пласидо Доминго. Потом Шая решил вернуться в политику – стать министром промышленности и торговли. Для этого нужно было избраться в кнессет. Но на пике избирательной кампании Шаю арестовали, а через полгода осудили. Причем по довольно экзотической статье – за шпионаж в пользу Советского Союза. Заслуженно или нет – неизвестно, но следующие восемь лет он провел в заключении.

Пока Шая сидел в тюрьме, страна, в интересах которой он шпионил, перестала существовать. Оказавшись на свободе, Шая оценил это обстоятельство как возможность и с энтузиазмом взялся за дело. За короткое время основал на постсоветском пространстве несколько бизнесов: экспорт-импорт, недвижимость, фармацевтика. Его офисы располагались не только в России, но и в Литве. Кстати, здесь, на родине, Шая занялся благотворительностью: анонимно восстановил одну из вильнюсских синагог, финансировал детский дом. Потом купил знаменитый литовский баскетбольный клуб и вывел его в чемпионы Европы. (За это, кстати, получил от литовского президента титул князя и приставку «фон» к фамилии.) После чего был назначен советником президента России по связям с прибалтийскими республиками. Несмотря на то что работал он на общественных началах, статус позволял приступить к переговорам о строительстве нефтеналивного терминала в порту Клайпеды. И лишь одно обстоятельство мешало приступить к переговорам немедленно: у Шаи не было толкового человека, кто впоследствии мог бы этим проектом руководить.

Прилетев в Петах-Тикву проведать семью, Шая прогуливался по улице и размышлял о том, что вопрос с помощником должен быть решен до конца выходных, дольше ждать нельзя. Именно с этой мыслью он и вошел в магазин, где Нюма разделывал каре ягненка. Наблюдая за мясником, Шая отметил, что тот работает точно, быстро и аккуратно. Ему это понравилось. Потом обратил внимание, что у мясника печальные глаза. Решил поинтересоваться причиной. Предложил повидаться вечером, выпить кофе.

Вечером они встретились. Шае потребовалось минут десять, чтоб разговорить нового знакомого. Через полчаса он знал всю его историю, включая приходящего в снах деда, и мысли о свободе. «Ты знаешь, что такое свобода?» – спросил Шая. «Конечно! – ответил Нюма. – Когда делаешь что хочешь». Шая улыбнулся и сказал, что Нюма не прав. Ибо свобода – это не когда делаешь что хочешь, а когда не делаешь чего не хочешь. Пока Нюма осмысливал сказанное, Шая оставил телефон и попросил позвонить ему завтра. Возможно, у него есть для Нюмы интересное предложение.

Нюма позвонил на другой день, в восемь утра. Даже не прояснив деталей, сказал, что согласен.

Глава еврейской общины Райгорода рав Шломо Беленький сидел за столом в своем маленьком кабинете и готовился к шабату. У него было хорошее настроение. Десять лет назад, едва окончив ешиву в Нью-Йорке, он приехал сюда жить и восстанавливать местную общину. Десять лет пролетели как один день. Он много сделал за эти годы. Ему есть чем гордиться.

Во-первых, он завел семью. Женился, конечно, в Нью-Йорке, но дети родились уже здесь. Шестеро! Не сглазить бы, ждут седьмого.

Во-вторых, община. Когда он приехал, молиться приходили два-три человека, от силы пять. Он даже не мог собрать миньян в субботу. А сейчас – нет проблем! Двадцать-тридцать, а в праздники – и все пятьдесят человек приходят к нему на молитву. А все почему? Потому что есть где молиться! Когда он приехал, здание синагоги было аварийным, сплошные развалины. Но он привлек деньги, нашел строителей, помогли городские власти – и вот: до красоты еще далеко, но уже с крыши не течет, и штукатурка на голову не сыплется. Еще он навел порядок на кладбище. Восстановил, где можно, надгробия и ограды, отремонтировал стену и ворота. Многие могилы заброшены, родственники покойных сами умерли или давно уехали. Но он все организовал как положено: шесть волонтеров ухаживают за могилами на регулярной основе.

Также он выкупил у города здание рядом с синагогой и организовал там музей, о котором уже знают во всем мире. Из каких только стран он не получает письма и посылки с экспонатами! Кстати, благодаря музею теперь и Райгород знаменит. Сюда приезжают со всей Украины, из России и даже из Америки и Израиля. Вот буквально вчера приезжал какой-то человек, причем светский. Даже в синагогу без кипы вошел. Задавал вопросы: как живете? есть ли проблемы? нужно ли что? Он, конечно, ему ответил. А потом и сам стал расспрашивать: кто такой? откуда приехал? не местный ли? Но человек оказался неразговорчивый. Представиться отказался, откуда приехал, не сказал, а на последний вопрос вообще ответил загадочно. Обронил: «Все мы местные…» – и уехал. Странные все же бывают люди, но что делать, он всем рад…

Ну вот. Короче, гордиться есть чем. Но и сделать предстоит немало.

Во-первых, нужно закончить ремонт в синагоге. Строители и реставраторы подготовили смету. Увидев ее, Шломо пришел в ужас. В пересчете на доллары – триста с лишним тысяч. Во-вторых, он планирует отремонтировать дорогу до кладбища и заасфальтировать дорожки. Чтоб люди не ломали ноги и не пачкали обувь. К покойникам нужно приходить в чистых ботинках. Сколько это будет стоить, он пока не знает, но даже интересоваться боится. Опять же музей. Он задумал сделать экспозицию, посвященную истории местного гетто. Ему рассказывали, что в годы войны здесь была табачная артель, на доходы от которой несколько тысяч человек существовали три с лишним года. Он ищет материалы, рассылает запросы по всему миру и уже даже стал получать первые ответы. Там, кстати, упоминают некоего Гройсмана, который все это организовал. Он вспомнил, что этого Гройсмана знал. Точнее, присутствовал на его похоронах. Все это необыкновенно интересно! Но чтоб сделать экспозицию, опять же требуются средства. В общем, есть чем заняться…

Шломо посмотрел на часы, отметил, что до молитвы осталось несколько минут и нужно поторапливаться. Достал сумку с талесом и филактериями[90], приготовился их надеть. В этот момент в дверь постучали. На пороге стоял один из его прихожан, Ефим, владелец недавно открытого торгового центра. Лицо его было встревожено. На вопрос, что случилось, Ефим сказал, что у арон кодеша[91] стоит чемодан. Только что к синагоге подъехала машина, из нее вышел тот человек, что вчера заезжал, достал из багажника чемодан, занес внутрь, оставил и быстро уехал. «Может, позвать милицию? – предложил Ефим. – Вдруг бомба!» Шломо сказал, что не нужно, он сам посмотрит.

Средних размеров кожаный чемодан находился на столе. Шломо тронул замки. Они неожиданно легко открылись. Откинув крышку, он увидел упакованные в полиэтилен доллары. Десять упаковок по сто тысяч в каждой. Сверху лежала записка. В ней по-русски было написано: «От моего дедушки». Подписи под этой фразой не было.

Примечания

1

«На чердаке пекут кныши» (идиш). Из еврейской народной песни. – Здесь и далее примечания автора.

2

Хорошей тебе дороги (идиш).

3

Бизнес, дело (идиш).

4

Брачный договор (иврит).

5

Еврейский праздник, установленный в память о спасении евреев, проживавших на территории Древней Персии, от истребления Аманом-амалекитянином; приходится на конец февраля – начало марта.

6

Обрезание (иврит).

7

Начальная школа для мальчиков.

8

Учитель.

9

Высшая школа для подготовки раввинов.

10

Так с 1795 по 1954 год назывался город Хмельницкий.

11

Совершеннолетие.

12

Он ко мне руку протянул, а я – хрясь! – и отрубил. А он мне в глаза смотрит и смеется и прыгает, как бы танцует. Никогда такого не видел. – Не может быть! Врешь! – Вот тебе крест святой! У Васыля спроси! Я сам удивился. – А потом что? – А потом он в лужу упал и что-то кричал на своем языке, я не понял. – Удивительные они люди, эти жиды! Их убивают, а они танцуют. – Так жид – это же не человек! Где ты видел человека, который сала не ест? – Жид – он и есть жид. Так, парни? (укр.)

13

Картофельные оладьи, драники (идиш).

14

Польское ругательство.

15

Спасите (идиш).

16

Боженька (идиш).

17

Поминальная молитва.

18

Небольшой футляр, в котором на свитке пергамента написана молитва. Прикрепляется к дверному косяку. Используется как оберег в еврейском доме.

19

Неделя траура в еврейской традиции.

20

Поговорка: «Пока толстый похудеет, худой сдохнет» (укр.).

21

Молитвенное покрывало.

22

Что ты привез? (идиш)

23

Новая экономическая политика. Осуществлялась с 1921 по 1928 г. Имела целью временное введение частного предпринимательства и возрождение рыночных отношений.

24

Молитвенник.

25

Профессиональный сват (иврит).

26

Резник птицы и скота в еврейской общине.

27

Треугольные пирожки с маком.

28

Что слышно? (идиш)

29

Бисквит (идиш).

30

Балдахин, под которым стоят жених и невеста во время свадебной церемонии.

31

Музыканты, играющие на свадьбах.

32

«Мелодии радости», исполняемые на еврейских свадьбах.

33

Традиционный еврейский свадебный танец (идиш).

34

Чепуха, ерунда (идиш).

35

Евреи (идиш). Мн. число от «ид» – еврей.

36

Тройки НКВД СССР – органы административной (внесудебной) репрессии при территориальных управлениях НКВД, созданные для проведения операций по репрессированию «антисоветских элементов» и действовавшие в СССР в 1937 и 1938 гг.

37

Кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для богослужения или религиозных церемоний. В данном случае – для молитв в дни скорби.

38

Здравица: «Счастья вам!» (иврит)

39

В таком случае один фунт золота (рум.).

40

Набожный благочестивый человек (иврит).

41

Господин еврей (рум.).

42

Сумасшедший (идиш).

43

Ничего (идиш).

44

Поминальная молитва.

45

Да чтоб вы все подохли! (укр.)

46

Не жена у тебя, а золото (укр.).

47

Как сумасшедшие (укр.).

48

Нееврейка (идиш).

49

Иди отсюда (идиш).

50

Букв: «Отцы» (иврит). Последний трактат четвертого раздела «Незикин» («Ущербы»); сборник изречений и афоризмов религиозно-нравственного содержания.

51

Один из главных еврейских праздников. Галереи заменяли шалаши (сукки), в которых, согласно традиции, евреи должны находиться в течение семи дней празднования.

52

Извините, что отчества не знаю (укр.).

53

Горе, неприятности (идиш).

54

Шлюха (идиш).

55

Пустые бочки громче гремят (идиш).

56

Еврейский папа (идиш).

57

Удачи (идиш).

58

Разбойник (идиш).

59

Паста ГОИ (Государственный оптический институт) – паста, используемая для шлифования и полирования стальных сплавов.

60

Пока доедем, поспите, Лев Саныч (укр.).

61

Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности.

62

Бог знает что (идиш).

63

Моим врагам (идиш).

64

Так-то оно так, да немножечко не так (укр.).

65

Важный (идиш).

66

Поцелуйте меня в задницу оба (идиш).

67

Власть (идиш).

68

Такая собачка! Такая кошечка! (идиш).

69

Птенчик (идиш).

70

Умерла (идиш).

71

По традиции на праздник Ханука детям дарят деньги.

72

Один из главных еврейских праздников в память об освобождении евреев от рабства в Древнем Египте.

73

Готовы ли вы, Наум, любить Милу всегда?.. (укр.)

74

Традиционный еврейский свадебный десерт.

75

ДОСААФ – одна из хорошо известных советских аббревиатур – Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту.

76

Спасибо Богу (идиш).

77

Спокойной ночи (идиш).

78

Песчаная буря.

79

Кондиционер (иврит).

80

Безработные (иврит).

81

Школа для изучения иврита.

82

Репатрианты (иврит).

83

Международная еврейская благотворительная организация.

84

День годовщины смерти.

85

Хорошо (иврит).

86

«Благословен Ты, Господь…» (иврит). Начало большинства молитв в иудаизме.

87

Недотепа (идиш).

88

Тот, кому доверено совершать общественную молитву в синагоге (иврит).

89

Множественное число от «шадхен», профессиональный сводник, сват.

90

Элемент молитвенного облачения – две маленькие коробочки из выкрашенной черной краской кожи, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Пятикнижия.

91

Шкаф, в котором хранятся свитки Торы.

Content

Александр Гулько
Райгород

Пролог

Часть первая

Глава 1. Начало

Глава 2. Погром

Глава 3. Первая лавка

Глава 4. Гражданская война и другие возможности

Глава 5. Женитьба

Глава 6. Голодомор, который не состоялся

Глава 7. Сын за отца…

Глава 8. «Жить стало лучше, товарищи!..»

Глава 9. Гетто. Табачная артель

Глава 10. Новые документы

Глава 11. Заготовитель

Глава 12. Реформа

Глава 13. Правосудие

Глава 14. Косточки

Глава 15. Блудный сын

Часть вторая

Глава 1. Соседи

Глава 2. Сема самостоятельный

Глава 3. Мамин сибиряк

Глава 4. Квартирный вопрос

Глава 5. Рая плюс Паша

Глава 6. Лея и ее дети

Глава 7. Лина и Нюма

Глава 8. Отдел

Глава 9. На пенсии

Глава 10. Гости

Глава 11. Холера

Глава 12. Активный пенсионер

Глава 13. Умывальников начальник

Глава 14. Лина взрослеет

Глава 15. Нюма взрослеет

Часть третья

Глава 1. Лина и Нюма учатся

Глава 2. Две беды

Глава 3. Внуки взрослеют

Глава 4. Валя

Глава 5. Нюма женится

Глава 6. Некогда

Глава 7. Ужасный год

Глава 8. Траур

Глава 9. «Перестройка»

Глава 10. «Труба – детям»

Глава 11. Дипломатия. План

Глава 12. Дипломатия. Факт

Глава 13. Сумерки

Глава 14. Всё

Эпилог

Примечания