Максим Эдуардович Кравчинский

Интеллигенция поет «блатные» песни

«Интеллигенция поет блатные песни.

Поет она не песни Красной Пресни.

Дает под водку и сухие вина

Про ту же Мурку и про Енту и раввина.

Поют под шашлыки и под сосиски,

Поют врачи, артисты и артистки.

Поют в Пахре писатели на даче,

Поют геологи и атомщики даже.

Поют, как будто общий уговор у них

Или как будто все из уголовников…»

Евгений Евтушенко

«Интерес к блатной песне обусловлен несомненно также советским кино (уже от первого звукового фильма “Путевка в жизнь” до некоторых ролей на экране Владимира Высоцкого)…»

Стефано Гордзонио, профессор Пизанского университета

Маме и жене.

С любовью и благодарностью

Предисловие

Советским кинематографом было создано огромное количество фильмов.

Согласно данным статистики, счет идет на десятки тысяч. Были периоды, когда снимали мало. Например, в тридцатые годы, стоило товарищу Сталину выдвинуть тезис: «Лучше меньше, да лучше», как кривая показателей киноиндустрии резко устремилась вниз. Немного картин, по понятным причинам, производилось и в годы Великой Отечественной. Дальше, «когда жить стало лучше и веселее», а особенно после смерти главного усатого «весельчака», дело пошло бодрее. Конец пятидесятых, шестидесятые — семидесятые годы — время рассвета нашего кино. Не будет преувеличением сказать, что значительное число картин помимо интересных сценариев, талантливой режиссуры, блестящей игры актеров обязано своим успехом звучавшим там песням. Многие популярные, как сказали бы теперь, «саундтреки» сразу же после проката на широком экране отправлялись в свободное плавание. На последней странице «Советского экрана» была рубрика, кажется, так и называвшаяся — «Песни кино». Школьницы и студентки красивым почерком переписывали оттуда в тетрадки слова, аккуратно наклеивая рядом фото любимого актера; солдаты, геологи и моряки подбирали аккорды на слух, а самодеятельные ВИА без устали лабали их на танцплощадках. Киношлягеры исполнялись в правительственных концертах и записывались на пластинки эстрадными звездами. Многие из них, благополучно пережив смену эпох, до сих пор помогают нам «строить и жить».

Музыка, а в особенности песня, является одним из сильнейших средств выражения специфического колорита, эмоциональной атмосферы фильма.

Как справедливо заметила Зофья Лисса[1]: «Использование песни — это самый старый, самый простой и реалистический метод введения музыки в кинофильм…» [1]

В одном и том же фильме могут удачно сочетаться мелодии самого разнообразного жанра и характера. Рядом с веселой песенкой мы можем услышать лирический романс, а вслед за тем — разухабистые частушки. И все это будет естественно и органично. Это объясняется тем, что сама музыка в кино не только средство, элемент искусства, которым оперируют авторы, но и часть жизни, кусочек «быта» действующих лиц. Выражая основные моменты содержания, характеризуя взаимоотношения героев, передавая атмосферу события и колорит эпохи, песня неизменно тесно связана с сюжетом и обязательно «работает» на него; она может целенаправленно вызывать зрительские ассоциации, выражать авторскую позицию к происходящему и «дорисовать» то, что невозможно выразить иными средствами. Поэтому наряду с «правильными» очень часто с советского экрана звучали песни «вредные», если не сказать «антисоветские», пусть не в прямом смысле, но, несомненно, являвшиеся таковыми по духу. Я имею в виду прежде всего лагерные песни, эмигрантскую лирику, воровские баллады, дворовые шлягеры, одесские и нэпманские напевы, белогвардейские романсы, сатирические куплеты — все то, что в советское время и объединялось общим названием «блатная песня».

И, как ни странно (хотя чего уж здесь странного), подобные жанровые образцы частенько становились не менее любимы народом, чем прошедшие все худсоветы официальные хиты.

На протяжении шестидесяти лет, с момента выхода в прокат первого отечественного звукового фильма «Путевка в жизнь» до распада СССР в 1991 году, мы наблюдали невероятный парадокс: запрещенные к исполнению с эстрады «несоветские» песни вольготно чувствовали себя на советском экране.

Более того, за их сочинение маститые композиторы и поэты получали зарплаты и премии, а артисты — звания заслуженных и даже народных. Конечно, звучали эти музыкальные штучки лишь в качестве иллюстрации отрицательных персонажей: хулиганов, преступников, белогвардейцев, «алкоголиков и тунеядцев». Но кто потом вспоминал тех персонажей? А вот песни продолжали жить. Их так же кропотливо заносили в альбомчики романтичные барышни, голосили во дворах под гитару ребята и включали в свой репертуар подпольные барды вроде Аркадия Северного, Саши Комара или Кости Беляева. Да что там! Эти песни даже попадали на пластинки! Только не советских артистов, а эмигрантов.

Наряду с официальным искусством они активно влияли на формирование общего культурного кода. А музыкальное подполье — андеграунд — год от года все успешнее соперничало с официозом, порой заменяя его.

Данное исследование не претендует отразить явление во всей полноте. Как упоминалось выше, речь идет о тысячах картин. Только за 1990–1991 годы в прокат вышло более пятисот кинолент. Редкая обошлась без использования жанровых песен. Не думаю, что существует человек, который посмотрел хотя бы половину этой огромной массы. Но есть произведения всеми любимые и известные. Они и составили фундамент данного исследования. На основе песен примерно из 300 кинолент мы постараемся проследить, как, когда и почему «блатные» песни оказывались в советском кино, кто и при каких обстоятельствах их сочинял, исполнял, записывал…

Предвидя вопросы некоторых читателей, сразу оговорюсь, что фильмы, где звучат песни Высоцкого, на этих страницах практически не упоминаются. Сделано это сознательно, так как летом 2016 года в серии «Русские шансонье» вышла книга Марка Цыбульского «Владимир Высоцкий и его “кино”».

По традиции, к изданию прилагается компакт-диск с четырьмя десятками произведений. Некоторые из них являются оригинальными саундтреками, другие записаны позднее самодеятельными и профессиональными певцами.

При отборе я старался использовать наиболее, на мой взгляд, артистичное исполнение, близкое по звучанию к их киношным «прототипам». Вошли на пластинку и жанровые композиции, не имеющие прямого отношения к конкретному фильму, но спетые в 1960–1980-е годы известными актерами.

А также еще несколько вещей, кинопеснями не являющихся, однако напрямую связанных с кино. На все возникшие в этой связи вопросы вы найдете ответы в тексте книги.

В заключение хотелось бы выразить слова благодарности моим друзьям и коллегам за помощь в работе над книгой. Прежде всего писателю и коллекционеру Андрею Передрию (Краснодар), коллекционеру и журналисту Юрию Гуназину (Москва), неизвестному мне создателю серии интернет-сборников «Актерский блатняк» (напишите, и я подарю вам эту книгу), моим дорогим друзьям Евгению Гиршеву, Александру Цаплину, Игорю Шушарину и Павлу Столбову (все — Санкт-Петербург), коллекционерам Николаю Марковичу и Олегу Смирнову (Москва), Григорию Дегтяреву (Екатеринбург), барду Виктору Леонидову (Москва), художнику и культуртрегеру Николаю Решетняку (Виндхэм), биографу Леонида Утесова писателю Эдуарду Амчиславскому (Нью-Йорк), коллекционеру Андрею Зеленеву (Хьюстон), Григорию и Ольге Антимоний (RTVI, Канада), моим друзьям из Торонто Марине и Драгану Стефанович, в чьем гостеприимном доме была написана эта книга, а также команде издательства ДЕКОМ и лично главному редактору Якову Иосифовичу Гройсману за многолетнее плодотворное сотрудничество.

Свои отзывы присылайте на электронный адрес, который вы найдете в разделе «Контакты» на сайте: www.kravchinsky.com

А теперь давайте поторопимся, в зале уже гасят свет, наш киносеанс начинается.

Максим Кравчинский

Глава I

Роман длиною в век

«Камера! Мотор!»[2]

Весной 1894 года братья Голланд в Нью-Йорке презентовали устройство под названием «кинетоскоп». Зрители приникали к маленькому окуляру и видели — о чудо! — движущееся изображение. Два года спустя в парижском «Гранд-кафе» на бульваре Капуцинок[3] Луи и Огюст Люмьер представили усовершенствованную версию кинетоскопа — «синематограф». Так 28 декабря 1895 года стало днем рождения кино.

Братья Луи и Огюст Люмьер

С первых же коммерческих сеансов стало понятно, что просто смотреть на экран зрителям скучновато. Для полноты восприятия недоставало чего-то важного.

И тут на помощь Великому немому пришла Музыка. Вспыхнул бурный роман двух видов искусства, который не прерывается вот уже более ста лет.

В дорогих «синема́» показ картин сопровождался игрой больших оркестров, в заведениях попроще были рады незамысловатой игре тапера, а когда маэстро бывал не в форме, перед экраном просто заводили граммофон. Между прочим, возможностью снимать движущиеся картинки и консервировать звук человечество овладело практически одновременно: граммофон был запатентован инженером Эмилем Берлинером в 1887 году. Но это так, к слову.

Реклама синематографа из петербургской прессы (1896)

И пусть Великий немой еще не заговорил, но благодаря льющимся в зал мелодиям происходящее на экране наполнилось эмоцией и смыслом. В какой-то степени музыкальное сопровождение заменило отсутствующие на экране диалоги героев.

Считается, что первым мелодию для фильма сочинил знаменитый французский композитор Камиль Сен-Санс. В 1908 году он специально для премьеры остросюжетной драмы из средневековой жизни «Убийство герцога Гиза» написал сюиту в пяти частях.

В 1915 году кинорежиссер Жак де Барончелли опубликовал брошюру «Пантомима, музыка, кинематограф», в которой не только подчеркнул важную роль музыки в кино «как специфического завершения эмоциональной атмосферы», но и прозорливо утверждал, что «кино достигнет полного расцвета только благодаря музыке».

Но пока до изобретения звукового кинематографа было далеко, и режиссеры искали иные способы сделать свои творения ярче, интереснее, успешнее.

«…Все плакали»

Не знаю точно, в чью светлую голову впервые пришла эта идея, но в изобретательности ему или ей точно не откажешь. Первый же отечественный художественный фильм «Стенька Разин и княжна» («Понизовая вольница»), снятый в 1908 году режиссером Владимиром Ромашковым, основывался на сюжете известной песни Дмитрия Садовникова «Из-за острова на стрежень».

«Показ фильма сопровождался мощным исполнением популярной народной песни “Стенька Разин”, которую пел большой синодальный хор в сопровождении специально написанной для этого случая музыки композитора Михаила Михайловича Ипполитова-Иванова, который сам дирижировал и хором, и оркестром во время этого запомнившегося мне киносеанса в Манеже, когда впервые в Москве, да, вероятно, и в России, кинокартину смогли одновременно смотреть несколько сот человек. Успех был потрясающим. Вероятно, именно поэтому память об этом фильме, воздействие которого на зрителей было чрезвычайно усилено пением большого хора с музыкой, и сохранилось у меня на всю жизнь», — вспоминал кинооператор Николай Анощенко [2].

Афиша фильма «Стенька Разин и княжна». 1908

И хотя в дальнейшем фильм демонстрировался без исполнения песни, задумку современники оценили и тут же взяли на вооружение.

В 1915 году режиссер Чеслав Сабинский выпустил драму «Пила вино и хохотала»[4], созданную по мотивам одноименной криминальной «новеллы» из репертуара Шаляпина.

Год спустя в прокат выходит картина Евгения Бауэра «Ямщик, не гони лошадей», ставшая своеобразной экранизацией популярного романса композитора Якова Фельдмана и поэта Николая фон Риттера.

В 1918-м Вячеслав Висковский снимает драму с Верой Холодной «Последнее танго», основанную на песне из репертуара Изы Кремер.

Одна за другой выходят все новые и новые «фильмы», снятые по мотивам популярных шлягеров: «Ухарь-купец», «По старой калужской дороге», «Песнь каторжанина» (на композицию «Бывали дни веселые, гулял я молодец…»), «По диким степям Забайкалья». Последний, согласно воспоминаниям писателя Николая Носова, демонстрировался в Киеве в сопровождении «Квартета каторжан»: «Содержание <…> песен производило такое эмоциональное воздействие на публику, что все плакали» [3].

Вера Холодная в фильме «Последнее танго». 1918

Этот, как сказали бы сегодня, тренд сохранился и после революции.

В 1925–1926 гг. режиссеры Михаил Доллер и Леонид Оболенский представили два проекта, в основу сценариев которых легли хиты — «Кирпичики» и «Яблочко».

Великий немой заговорил

Практически с момента появления «синематографа» инженеры всего мира бились над возможностью синхронизировать звук с изображением.

Их усилия не пропали даром.

Советский изобретатель Павел Тагер делает доклад о разработанной им системе звука для кино. 1926

Премьера фильма «Певец джаза» в Нью-Йорке. 1927

Первый звуковой фильм — «Певец джаза» — был продемонстрирован в США осенью 1927 года. Успех картины был по тем временам невероятный. Она собрала в прокате без малого четыре миллиона долларов, в десять раз перекрыв затраты на производство.

В Советском Союзе хорошо помнили фразу Ленина о «важнейшем из искусств» и осознавали, сколь мощным пропагандистским потенциалом обладает кинематограф. Работы по созданию звуковых фильмов велись советскими учеными с 1926 года. Наиболее впечатляющие результаты были достигнуты инженерами Вадимом Охотниковым, Павлом Тагером и Александром Шориным. Изобретения каждого из них нашли свое применение в кино, но первый советский художественный фильм «Путевка в жизнь» был записан по системе Тагера «Тагефон».

Как ни странно, но далеко не все оказались ему благодарны. Некоторые звезды не смогли вписаться в современную реальность и потеряли работу. В своих неудачах они винили прежде всего человека, заставившего Великого немого заговорить. Зато те, кто нашел себя в новых условиях, с радостью пожинали плоды прогресса: крылатые фразы их киногероев передавались из уст в уста, а песни распевала вся страна.

Много лет спустя выдающийся композитор Исаак Дунаевский, написавший огромное количество песен, на вопрос об их роли в кино ответил: «…песня в фильме таит в себе, в своей музыкальной фактуре и в особенностях текста возможности внутренней драматургии, симфонического обогащения, разработки и вариантности».

Тут, как говорится, не поспоришь, и фильм, о котором пойдет речь в следующей главе, лучшее тому подтверждение.

Глава II

«Путевка в жизнь»

Блатной дебют

Премьерный показ «Путевки в жизнь» состоялся 1 июня 1931 года.

Фильм был нашпигован песнями, как рождественский гусь яблоками.

Это обстоятельство не в последнюю очередь определило популярность новинки.

Первые титры к/ф «Путевка в жизнь»

Становилось очевидным, что из «попутчика» и «иллюстратора» музыка становится помощником, а порой и «активным элементом экранного действия, влияя на динамику, ритм, структуру экранного произведения» [4].

В 1932 году режиссер Николай Экк был удостоен приза кинофестиваля в Венеции, а его детище показали более чем в 100 странах мира.

Сюжет был, как известно, незамысловат, но злободневен: коммунисты пытаются перевоспитать беспризорников, а уголовные элементы чинят им преграды.

В подробности вдаваться не будем. Так как нас интересуют прежде всего песни, сосредоточим внимание на них.

Характерно, что в «Путевке в жизнь» звучал подлинный блатной фольклор. Это в дальнейшем специально для фильмов профессионалы начнут сочинять удачные (а когда и не очень) стилизации. Но первый «блин» был испечен на чистейшем сливочном маслице и удался на славу.

С первых же минут за кадром хор беспризорников начинает задорно петь «Гоп со смыком». Режиссерский ход, стоить отметить, беспроигрышный. Эта воровская песня была хорошо известна еще до революции. А в 1928 году она вместе с другим блатным шлягером «С одесского кичмана» прозвучала в спектакле «Республика на колесах», поставленном Давидом Гутманом по пьесе Якова Мамонтова в Ленинградском Театре сатиры. Их исполнял молодой, но уже довольно заметный Леонид Утесов, игравший главаря банды.

Реклама спектакля «Республика на колесах» (1929).

Фото из архива Бориса и Эдуарда Амчиславских

В мемуарах он вспоминал: «…роль мне очень нравилась. Андрей Дудка… Бандит, карьерист, забулдыга и пьяница, покоритель женских сердец. Он мечтает быть главой государства. И организует его в одном из сел Украины. И сам себя выбирает президентом» [5].

Леонид Утесов в роли атамана Дудки (1929).

Фото из архива Бориса и Эдуарда Амчиславских

Авторитетный критик того времени Симон Дрейден обвинял артиста в создании «манифеста босяцко-хулиганской романтики» и вопрошал: «Чей социальный заказ выполняет Утесов?»

Зрители, однако, валом валили в театр. Спектакль играли по два-три раза в день на протяжении полутора лет. Эту постановку в какой-то степени можно считать прообразом оперетты Бориса Александрова[5] «Свадьба в Малиновке» (1936), где также нашел свое отражение эпизод попытки создания бандитскими элементами «самостийного государства».

Но вернемся к «Путевке в жизнь».

Наряду с марийским актером Йываном Кырлей, сыгравшим беспризорника Мустафу, зрителям особенно запомнился Михаил Жаров в роли Фомки Жигана. Именно его герой исполнил песни — «Голова ль ты моя удалая», «Два громилы», «Ты не стой на льду», — которые быстро обрели самостоятельную жизнь. Правда, как они звучали в оригинальном исполнении, неизвестно, потому что в 1957 фильм был переозвучен и вместо вокала М. И. Жарова мы теперь слышим голос его сына Евгения.

Михаил Жаров в роли Фомки Жигана

На долю «саундтреков» успех выпал едва ли не больший, чем на сам фильм, что впоследствии дало повод критикам упрекать режиссера Экка в «смаковании уголовщины» и «любовании преступным миром».

Первой песней, с которой Жиган появляется в кадре, стала старинная баллада «Голова ль ты моя удалая». Аккомпанируя на расстроенной гитаре и попыхивая папироской, Фомка напевает (последний куплет в фильме не звучит):

Голова ль ты моя удалая,

Долго ль буду тебя я носить?

А судьба ты моя роковая,

Долго ль буду с тобою я жить?

Для чего я на свете родился,

Для чего родила меня мать?

Для того ль, чтоб спознаться с тюрьмою

И тюремную жизнь испытать?..

Я умру на тюремной постельке,

Похоронят меня кое-как,

И по смерти моей одинокой

Не поплачет родимая мать.

Порой эту лирическую композицию приписывают Есенину, который, действительно, элегантно вплел в стихотворение «Вечер черные брови насупил» строчку из нее. Но оригинал явно не принадлежит перу Сергея Александровича. Известный исследователь тюремного арго Александр Сидоров сообщает на форуме сайта www.stihi.ru следующее: «…начальный текст разместил ссыльный этнограф и фольклорист Викторин Севастьянович Арефьев в подборке “Несколько тюремных и переселенческих песен” на страницах красноярской <…> газеты “Енисей” (позднее — “Сибирский край”). <…> “Голова” напечатана в № 89 от 31 июля».

Имя автора сегодня остается неизвестным, а вариантов популярной композиции можно отыскать десятки.

Вслед за минорным мотивом Жиган ударяет по струнам и залихватски выводит слова фольклорной песни:

Ты не стой на льду,

Лед провалится,

Эх, не люби вора,

Вор завалится…

Нашлось в сценарии место и озорным частушкам. Их исполняла будущая звезда советского кино Рина Зеленая, для которой «Путевка в жизнь» стала кинодебютом:

На столе стоят чернила,

А в чернилах два пера,

Прощай, мама, прощай, папа,

Я уехал на Кавказ!

Артист в «угаре»

Один из центральных эпизодов — гулянка на воровской малине, где братва упрашивает Жигана спеть про «Гаврилу».

Годы спустя Жаров писал в книге воспоминаний: «…пьяная вечеринка, устроенная для сманивания ребят из колонии, должна быть и отвратительной по разнузданности, и манящей по веселью и задору.

Жиган поет, <…> лихо перебирая на гитаре. Пьяные голоса девиц и визгливо играющая гармошка в руках Маруси создавали возбужденную атмосферу.

Я был целиком во власти сцены, глаза пьяно блестели, руки мяли плечи подруги, песня звучала озорно.

Снимали монтажные планы и куски, приходилось все время возвращать себя в “угарное” самочувствие. Всеволод Пудовкин стоял в группе режиссеров, и я заметил, что он усиленно смотрит на меня, не отрывая глаз. В перерыве он подошел ко мне и, разговаривая, стал незаметно обнюхивать.

— Ты что меня нюхаешь? Я не…

— Понимаешь, меня уверяют, что ты действительно пьян… Экк тебя подпаивает… Какая чушь… от тебя и не пахнет… Значит, ты… ловко возбуждаешься… Молодец! Пойдем, подыши на них, а то не верят! Всех обманул!» [6]

Песня «Гаврила» сегодня больше известна под названием «Два громилы».

Нас на свете два громилы.

Гоп-тири-тири-бумбия!

Один — я, другой — Гаврила.

Гоп-тири-тири-бумбия!..

«Прослушать мою первую песенку собралось в зале радио, на улице Горького, четыре человека: Нестеров — оператор, которого интересовало качество записанного им звука; Тагер — изобретатель звукового записывающего аппарата, его интересовало все; режиссер Экк <…>, и я — первый исполнитель блатных песен на экране.

<…> Погасили свет… Стало тихо. Полились звуки гитары, а затем раздался и мой “чарующий” голос: “Для чего я на свете родился…” Конечно, я не Шаляпин, да и не возлагал больших надежд на свое пение, но то, что я услышал, было выше всякой фантастики — с экрана раздавался глухой, как из бочки, звук, удивительно похожий на лай голодного пса. Но самое замечательное, что все хлопали меня по плечам, спине и в восторге кричали: ‘’Поразительно! Феноменально! Молодец!’’…»

М. И. Жаров, «Жизнь. Театр. Кино»

Звучит она в фильме практически полностью, за исключением куплетов про судью и прокурора:

Нам судья попался строгий, гоп-тири-тири-бумбия,

Мы ему с Гаврилой — в ноги, гоп-тири-тири-бумбия,

Нас подняли чин по чину, гоп-тири-тири-бумбия,

Дали в рыло, дали в спину, гоп-тири-тири-бумбия!

А налево — прокурор, гоп-тири-тири-бумбия,

Он на морду — чистый вор, гоп-тири-тири-бумбия,

Он ведет такую речь, гоп-тири-тири-бумбия,

«Лет на десять их упечь!», гоп-тири-тири-бумбия!

Иногда вместо припева «гоп-тири-тири-бумбия» встречаются другие: «драла-ху-драла-на», «гоп-дери-бери-бумбия» или «чум-чара». Последний известен как минимум с двадцатых годов. Строчку про «чум-чара» (иногда даже как название песни) можно встретить на страницах журналов эпохи НЭПа в качестве примера дурновкусия.

Года три назад мои друзья из издательства «Красный матрос» Михаил Сапего и Игорь Шушарин опубликовали сборник «В Петрограде я родился…» (песни воров, арестантов, громил, душегубов, бандитов из собрания Ореста Вениаминовича Цехновицера), куда вошли материалы, собранные ученым в период 1923–1926 гг. Есть там и пресловутая «Чум-чара» (привожу фрагмент):

Ты Самара качай воду

Хулиганам дай свободу

Чум-чара-чура-ра

Ку-ку-ага, ишь ты, ха-ха.

Жили были два громилы

Чум-чара-чура-ра

Один я другой Гаврила

Ку-ку-ага, ишь ты, ха-ха.

Прихожу я раз на бан

Чум-чара-чура-ра

Засадил там чемодан

Ку-ку-ага, ишь ты, ха-ха.

Раз зашли мы в ресторан

Чум-чара-чура-ра

Он за горло, я в карман

Ку-ку-ага, ишь ты, ха-ха…

Вариант с припевом «чум-чара» звучит и в другом фильме про беспризорников, «Флаги на башнях», снятом в 1958 году режиссером Абрамом Народицким по одноименной повести Макаренко. Юный уголовник Рыжиков, вспрыгивая на крышу поезда, напевает: «Чум-чара-чу-рара, / Вы туда, а я сюда…»

В повести Вениамина Каверина «Конец хазы» (1924) упоминается другое вступление: «Мы со Пскова два громилы». Есть мнение, что отправил неразлучных «дружков» во Псков… сам писатель, ведь родом классик советской литературы именно из этого города.

В 1970 году гротеск-пародию «Про двух громил» сочинил Владимир Высоцкий:

Как в селе Большие Вилы,

Где еще сгорел сарай,

Жили-были два громилы

Огромадной жуткой силы —

Братья Пров и Николай…

Своеобразным «парафразом» истории о похождениях Гаврилы и его «лепшего приятеля» можно также считать песню «Корешок мой Сенечка да я». Впервые она прозвучала в фильме Владимира Басова «Дорога к жизни» (1971), снятом по мотивам наделавшей много шуму повести Ахто Леви «Записки Серого Волка».

В титрах авторами указаны советские классики: композитор Вениамин Баснер и поэт Михаил Матусовский. Однако, когда несколько лет назад мне довелось общаться с наследниками композитора, они это произведение (как и вторую «блатную» песню из фильма «Ночь за стеной») в своих «талмудах» не обнаружили.

Лелька Мазуха (артистка М. Гонта) лихо подыгрывает Жигану

Итак, время и место действия — 1954 год, Таллин. Главный герой, уголовник Арно, рассказывает своей любимой женщине Мари историю своей жизни. Параллельно за кадром в исполнении актера Бориса Сичкина звучит песня:

Мы носили в очередь брюки и подштанники.

Все на свете семечки, друзья!

Были мы домушники, были мы карманники,

Корешок мой Сенечка и я.

Два бычка курили мы, сев в углу на корточки.

Всё на свете семечки, друзья!

В дом любой входили мы только через форточку —

Корешок мой Сенечка и я…

Не правда ли, определенное сходство с похождениями «двух громил» наблюдается?

Без грима

Михаил Иванович Жаров начал актерскую карьеру театральным статистом еще до революции, много снимался в немом кино, но реальная слава пришла к нему только после премьеры фильма Николая Экка. Впоследствии не раз бывало, когда популярность оборачивалась всяческими курьезами.

«Сыграв Жигана, я начал испытывать довольно неприятное ощущение: стоило только мне появиться в местах скопления публики, будь то трамвайная остановка, стоянка такси или магазин, как вокруг меня вскоре образовывалась пустота. Окружающие сначала как-то испуганно глядели на меня, а потом, держась за карманы, пятились и отходили. Первое время я терялся, не понимал, в чем дело, даже думал, что от меня пахнет нафталином или чесноком, но товарищи все объяснили:

— Чего ты волнуешься, это вполне естественно. Каждый день во всех кинотеатрах крупно, во весь экран показывают лицо жулика Жигана, — ты ведь играешь его без грима. Ясно! Поэтому человека беспокоит твое лицо, когда он сталкивается с тобой в жизни.

<…> Как-то вечером, возвращаясь со съемки, я зашел на Невском в ночной магазин. Ожидая, пока продавец завернет покупку, я увидел в зеркальной витрине, против которой стоял, как ко мне в карман опустил руку вихрастый паренек лет десяти. Он, наверное, заметил, как я положил туда сдачу. Вероятно, от волнения (был он не бледный, а какой-то прозрачный) свою “операцию” проводил неловко и неуклюже, тыча меня в бок пальцами.

Я мог бы взять его за руку, но пожалел — он трясся, как осиновый лист.

“Господи! Ну, бери скорее и уходи”, — подумал я.

Малыш вытащил бумажку, тяжело вздохнул, быстро отошел и затерялся среди покупателей.

Когда я вышел из магазина, меня кто-то окликнул:

— Товарищ Жаров!

Я оглянулся, — в глубине ворот стоял длинный, худой, лет семнадцати парень, который держал моего вихрастого малыша за руку.

— В чем дело? — спросил я.

— Вот вам ваши три рубля! Извините его, пожалуйста, — произнес парень сиплым голосом. — Эх, ты, зануда! Своих не узнаешь! <…>

Это не анекдот, это подлинная правда. И рассказал я ее без прикрас, не изменяя факта, чтобы сосредоточить внимание вокруг огромной силы воздействия на зрителя художественного образа, силы, идущей с экрана, о которой мы часто забываем». (Там же.)

«Путевка в жизнь» стала серьезной вехой в развитии отечественного кино. Лучшим доказательством тому частушки, которые, подхватив музыкальную тему, тут же сложил народ о любимых персонажах:

Мустафа дорогу строил,

А Жиган по ней ходил,

Мустафа по ней поехал,

А Жиган его убил.

Мустафа дорогу строил,

Мустафа по ней ходил.

Мустафу Жиган зарезал,

Колька-Свист похоронил.

Герои так полюбились зрителям, что было принято решение снимать продолжение. Действие второй серии разворачивалось на строительстве Беломоро-Балтийского канала, куда попадал Жиган после убийства Мустафы. «Пройдя трудный путь “перековки”, — сообщал в мемуарах Жаров, — он становился достойным членом общества». Но режиссер Николай Экк был натурой мятущейся. Он увлекся другой темой, забросил, казалось бы, беспроигрышную идею, но зато снял первый советский цветной фильм «Груня Корнакова» (1936). В дальнейшем судьба его сложилась весьма трагично: он был репрессирован и практически навсегда отлучен от профессии.

Лично мне жаль, что мы не увидели, как сложилась судьба Жигана и других персонажей. Мог бы получиться интереснейший «сиквел». Впрочем, свято место пусто не бывает и вопросу перевоспитания уголовников на Беломорском канале оказался посвящен фильм Евгения Червякова «Заключенные» (1936), в основу которого легла пьеса Аркадия Погодина «Аристократы». К нему мы еще вернемся. А пока, предвидя удивленные возгласы, я хочу успокоить внимательных читателей и сообщить, что песня беспризорников из фильма «Путевка в жизнь» не забыта, а отложена на «десерт» неслучайно. Просто мне захотелось сделать ее мостиком к теме сиротской и дворовой песни в нашем кино.

Глава III

Песни советских Гаврошей

«Незаконный ваш сын…»

На первых же кадрах кинофильма Геннадия Полоки «Республика ШКИД» (1966) на экране возникает надпись: «В 1922 году в Советской России было 4 миллиона беспризорных детей».

По легенде, этой проблемой всерьез озаботился сам «железный» Феликс, увидев случайно из окна своего кабинета на Лубянке, как стайка огольцов, словно саранча, налетела на колбасный ларек, перевернула его вместе с торговкой и, растащив товар, водой растеклась по окрестным переулкам.

Отголосок этого мифа отражен в фильме Михаила Калатозова «Вихри враждебные» (1953): Дзержинский лично (причем совершенно один) спускается в подвал, где обитает компания малолетней шпаны. В течение пяти минут он убеждает главаря «хевры» Баланду (Георгий Юматов) отправиться вместе с ним прямиком в ЧК: «К утру оденетесь, почиститесь, передохнете, а там решим, как дальше будет…»

Под звуки песни «Бывали дни веселые, гулял я молодец…» десятки мальчишек во главе с Дзержинским отправляются на Лубянскую площадь, однако у дверей Чрезвычайной комиссии выясняется, что почти все по дороге сбежали.

В книге «Песни и развлечения эпохи НЭПа» этой теме посвящалась большая глава, где подробно рассказывалось о масштабах, причинах и борьбе с этим явлением.

В двадцатые годы не проходило дня, чтобы в газете или журнале не появился очерк о «волчатах», их нравах и быте. Тогда же увидели свет десятки работ, посвященных фольклору советских гаврошей. В каждой известной мне книге непременно цитировался один из вариантов песни, прозвучавшей в фильме «Путевка в жизнь»:

Позабыт, позаброшен

С молодых, юных лет,

Я остался сиротою

Счастья-доли мне нет.

Вот умру я, умру я,

Похоронят меня,

И никто не узнает,

Где могилка моя.

На мою на могилку

Уж никто не придет.

Только ранней весною

Соловей пропоет.

Песня М. Кожемякиной «Беспризорные». 1928

Из коллекции Александра Павленко

(www.russianartcollection.ru)

Мы, конечно, с вами сыты, и совсем неплохо нам,

Но видали ль вы детишек по бульварам и садам?

Под забором, в подворотнях, передрогших, чуть живых,

Что живут совсем без крова на московских мостовых.

Это уличные дети, бедный маленький народ,

Дворник их метлою гонит от подъездов и ворот,

Снова прячутся от взора по асфальтовым котлам,

По бульварам, подворотням, по заборам и углам.

Нелегка им пала доля на житейской их заре,

Кто чем может помогите беспризорной детворе!

Беспризорники на улицах Казани. Фото из американской прессы. 1928

Образ беспризорника неразрывно связан с революцией, Гражданской войной, военным коммунизмом. Фильмов, посвященных, как писали в прессе, «первым годам становления советской власти», в СССР производилось достаточно, и чуть ли не в каждом мелькали голодные оборванцы. Если же маленькому бродяге отводилась более-менее существенная роль, то часто ее «подзвучивали» песенкой, куплетами или частушкой. Как правило, они звучали жалостно и пронзительно. Бодрые мотивы лично я слышал лишь раз, все в той же «Путевке в жизнь». Помните?

На старый путь не повернуть, не повернуть.

Хлебнули горя мы все немало.

Что раньше было, теперь забудь!

Начнем в коммуне мы жить сначала!..

И вторая:

…Есть у нас смекалка, есть и сила,

Не страшат нас большие дела.

Нам страна путевку в жизнь вручила,

Сыновьями нас назвала!

Кто посмел сказать, что мы не люди?

Беспризорных прежних больше нет!

О судьбе твоей, товарищ, как о чуде,

Будут помнить через много лет!

В дальнейшем ничего подобного в отечественном кино не будет. Появление беспризорного станет означать лишь одно: прозвучит песня трагичная (чаще) либо комическая (гораздо реже).

В 1934 году режиссеры Марк Донской и Владимир Легошин снимают драму «Песнь о счастье», где Борису Тенину, несмотря на его уже недетский возраст, досталась роль беспризорника-переростка Гороха. На толкучке, отбивая ложками ритм, он просит у честного народа копеечку:

Вы теперь все почтенные жители,

Но любили вы все, как один.

Может быть, дорогие родители,

Я и есть незаконный ваш сын.

Вот я весь изможденный и скромный,

Коль в гроше кто окажет из вас,

То, поверьте, с усмешкой злобной

Я подохну при вас через час…

Чем был обусловлен выбор Донского и Легошина, сказать я затрудняюсь.

К моменту выхода фильма Тенину исполнилось 29 лет, но стоит признать, что смотрелся он довольно органично. Предположу, что его пригласили на эту роль, зная о его любви к фольклору беспризорников. В этом сам Борис Михайлович признавался на страницах книги воспоминаний «Фургон комедианта».

Быть может, и эти нехитрые куплеты были им подслушаны у какой-нибудь стайки мальчишек, что грелись в асфальтовых котлах на московском Арбате?

«Жил на свете мальчишечка…»

В 1957 году в ленинградском Театре имени Комиссаржевской решили возродить к постановке старую пьесу Ивана Микитенко 1931 года «Светите нам, звезды!». На роль беспризорника Котьки пригласили… молодую актрису Алису Фрейндлих. Театральный критик Евгений Калмановский восхищался: «…авторское посвящение к пьесе дает представление о ее общей тональности. Вот как оно звучит: “Пролетарскому студенчеству, бурей и натиском разрушившему душные “храмы” буржуазной науки и создавшему огненные кузницы пролетарской революционной мысли”. <…> Главные герои пьесы — студенты начала двадцатых. <…> Рядом со студентами — беспризорник Котя. Это и была первая в нормальном ходе репетиций выстроенная роль Алисы Фрейндлих. Поначалу в пьесе и спектакле Котя говорил своеобразным языком: “Алеша, ша! Думаешь, в тибе пошел? И я на Одес. А барышню возьмете? Ой, и барышня! Строгая, а вумная. Эй, сюдою!”

Алиса Фрейндлих в роли беспризорника Котьки.

Спектакль «Светите, звезды», ЛДТ. 1957

Потом эта одесско-блатная смесь выветривалась, хотя и не полностью. Котя зачитывался учебниками, готовился идти на рабфак. Поступал, учился. Попутно активно помогал студентам обнаружить и разоблачить классового врага.

Фрейндлих делала свое дело весело, озорно, ярко. Замечательно пела Котькины песенки: “Клавочка служила в Энпека…”[6] из пьесы, а вместо “Один я, юнош одинокий…” взята была другая: “Жил на свете мальчишечка…”.

Котька получился обаятельнейший, да еще такой колоритный…» [7].

А теперь послушаем, что же напевал герой Алисы Бруновны:

Жил на свете мальчишечка,

Мальчишечка озорной,

Он уехал на чужбину

Из страны родной,

На чужбине — известно —

Люди злые вдвойне,

Заскучал наш мальчишечка

В чужедальней стране.

Он трудился сначала

И по книжечке читал,

От занятий потихоньку

Он чахоточку поймал.

Вам, граждане, понятно —

Погиб мальчишечка озорной,

И его закопали

За могильной стеной.

К озорному мальчишечке

Уж никто не придет,

Над могилой одинокой

Соловей пропоет.

Уверен, вы и без меня заметили, что финал повторяет слова «гимна беспризорников» из «Путевки в жизнь».

«Пускай родился в сыром подвальчике…»

Следующей картиной, где вновь поднимается животрепещущая проблема, стала работа Алексея Салтыкова «Бей, барабан!» (1962). Одну из лучших (и совершенно забытых нынче) ролей играл Савелий Крамаров. Он предстает перед зрителем бродягой и поэтом, «певцом городских трущоб» по прозвищу Мусье, который не поет, но постоянно декламирует наивные вирши о своей сиротской доле, а потом со сцены нэпманского ресторана читает стихи:

В окопах мы кровь проливали,

Мы ползали в них, как ужи,

Теперь отдохнем! Воевали

За то, чтоб красиво пожить!

Кадр из фильма «Бей, барабан!» (реж. А. Салтыков, 1962).

«Певец городских трущоб» по кличку Мусье (С. Крамаров) читает стихи своим товарищам по несчастью, беспризорникам

Не могла такая история обойтись и без песен: «дети улицы» поют куплеты из «Яблочка», блатную песню «Вот повели его по переулку» и, конечно, «Позабыт-позаброшен».

Кстати о неувядающем «Яблочке». В фильме Юрия Чулюкина по повести Аркадия Гайдара «Р.В.С.» (1977) есть примечательный монолог беспризорника:

«Я, брат, всякие песни знаю. По станциям, по эшелонам завсегда пел. Все равно, хоть красным, хоть петлюровцам, хоть кому… Ежели товарищам, скажем, тогда “Алеша, ша!”, либо про буржуев. Белым — тут надо другое: “Раньше были денежки, а теперь бумажки”… “Погибла-а Рассея”. Ну, а потом “Яблочко”. Его, конечно, на обе стороны петь можно:

Опля-опля, тру-лю-лю,

Вдоволь я поспать люблю,

Веселись, душа, да молодецкая,

А нынче наша власть,

А власть советская.

А для “зеленых” вот так:

Веселись, душа, да ты гуленая,

А нынче наша власть,

Да власть зеленая…»

В 1963 году Генрих Габай продемонстрировал картину «Именем революции».

Беспризорник Яшка зарабатывает песней на хлеб, выдавливая ломким тенорком слезу из пассажиров поезда:

Пускай родился в нужде в сыром подвальчике,

Пускай не знатен и не богат,

Но бьется сердце, представьте, в этом мальчике,

Хоть я мальчишечка, но я солдат.

Босое детство на долю мне досталося,

Не знал я ласки, не знал тепла,

И часто сердце на части разрывалося,

И злою мачехой мне жизнь была…

А закончив номер, движется по проходу и призывно кричит: «Граждане свободной России, если хотите дальше слушать, попрошу плату вперед. Деньгами не беру, шамовку дадите, все заберу! Песней сыт не будешь…»

В это время мешочница спрашивает «пилигрима»:

— А церковные тоже поешь?

На что он бойко отвечает: «Могу и церковные, и похоронные, веселые и грустные, мужские и дамские, военные и тюремные, взрослые и детские… На любой вкус! Имею разрешение самого товарища Иванова».

Интересную песенку исполняет беспризорник в детективе Давида Кочаряна «Белый флюгер» (1969):

Не рожден, не рожден я фонбароном,

Беспризорником рожден,

Был бы ящик под вагоном,

Так и сам я фонбарон,

Эх, судьба моя — злодейка,

Хуже не найдешь,

Ох, ты жизнь моя — копейка,

Медный грош…

«По приютам я с детства скитался…»

Шестидесятые стали просто Клондайком фильмов, где так или иначе поднимается тема беспризорных детей. И апогеем этого движения стал выход картины Геннадия Полоки «Республика ШКИД» (1966).

Здесь широкая публика впервые услышала старые, еще нэпманские и дореволюционные, мотивы: «По приютам я с детства скитался…», «У кошки четыре ноги», «С Достоевского ухрял», «Не женитесь на курсистках».

Александр Кавалеров (1951–2014) был не только прекрасным характерным актером, но и талантливым певцом. Помимо беспризорника Мамочки пели на экране и другие его киногерои: в к/ф «Женя, Женечка и ‘’катюша’’» (1967) за кадром (дуэтом с Б. Окуджавой) звучат «Капли датского короля»; в к/ф «Приключения желтого чемоданчика» (1970) хулиган Гришка поет «Мы дворовые герои»; в к/ф «Минута молчания» (1971) Сергей Крашенинников впервые исполнил «За того парня»; в к/ф «Мраморный дом» (1972) Пилюля напевает «Грязной тачкой руки пачкать» и т. д. С 1980 года Кавалерова перестали приглашать в кино, и вернулся он туда только в 1990-х — в сериалы, да и то лишь в эпизодических ролях. Зарабатывал на жизнь игрой в театре «Бенефис»

Исполнить главные хиты повезло ленинградскому школьнику Александру Кавалерову. На съемки 14-летнего парнишку привела мама по совету подруги, с которой работала в народном театре: для фильма требовалось большое количество маленьких и худых мальчиков. Саша на площадке был одним из самых низеньких. Сначала планировалось, что он будет вечно голодным Савушкиным, но когда режиссер услышал, как Кавалеров исполняет песни Робертино Лоретти, отдал ему роль Мамочки. Это было стопроцентное попадание в образ.

По приютам я с детства скитался,

Не имея родного угла,

Ах, зачем я на свет появился,

Ах, зачем меня мать родила?

А когда из приюта я вышел

И пошел наниматься в завод,

Меня мастер в конторе не принял,

Говорит, что не вышел твой год…

Обратите внимание, как перекликается начало со вторым куплетом песни Жигана «Голова ль ты моя удалая» из «Путевки в жизнь».

Авторы текстов в титрах не указаны, зато наверняка известен автор музыки — это выдающийся современный композитор Сергей Слонимский.

На вопрос журналиста, как же так получилось, что он, серьезный музыкант, взялся за музыку к фильму о беспризорниках, Сергей Михайлович пояснил:

«Я очень люблю блатную песню <…> и считаю ее частью городского фольклора. С моей точки зрения, это продолжение разбойничьих песен, и этот песенный пласт в нашей культуре мне кажется более правдивым, чем советская патриотическая и гламурно-эстрадная песня.

Большинство уверено, что в “Республике ШКИД” фольклор. Поэтому мало кто знает, что эти песни написал я. Мне хотелось сделать приятное другу моего отца Алексею Ивановичу Пантелееву (соавтору книги «Республика ШКИД» и автору сценария фильма. — Прим. авт.). Я понимал, что мне нужно было войти в стиль, и я обратился к директору “Ленфильма” Алексею Николаевичу Кисилеву, бывшему беспризорнику. Он нашел для меня время — мы общались целый час. Он запер кабинет и пел мне песни беспризорников. Я ничего не использовал из того, что услышал, только усвоил стиль. После встречи договорились, что если ему не понравится то, что напишу, то я откажусь писать музыку к фильму. Он хорошо помнил один куплет “По приютам я с детства скитался, Не имея родного угла. Ах, зачем я на свет появился? Ах, зачем меня мать родила?” Эту песню я написал легко. <…> Когда показал Кисилеву готовую песню, заметил, что у него появились слезы: “Я тебе сказал, что забыл песню, но, наверное, это она и есть”. Он также помнил строчки из другой песни “У кошки четыре ноги”, и я сделал эту песню в стиле фокстрот. “Нет, — сказал он, — это какие-то другие беспризорники пели. У нас была жалобная песня”.

И я буквально тут же сочинил песню, которая и звучала в фильме. Алексей Иванович обрадовался: “Музыка точно почти такая же была”…»[7]

В 1967 году Лев Голуб снимает «Анютину дорогу», где потерявшая маму девочка в одном из эпизодов сидит у костра с беспризорными и слушает их бесхитростный «плач», в котором слышится эхо «Позабыт-позаброшен»:

Есть у ласточки гнездышко,

Там и зерна и солнышко,

У меня, сиротинушки,

Мамы, папоньки нет.

Тетеньки, дяденьки,

Я прошу вашей жалости,

Пожалейте голодного,

Пожалейте холодного.

Кадр из к/ф «Республика ШКИД» (реж. Г. Полока, 1966): Викниксор (Сергей Юрский) и Мамочка (Александр Кавалеров)

«И сиротою рассвет я встретил…»

В 1963 году на Рижской киностудии приступает к осуществлению своего большого проекта под названием «Армия “Трясогузки”» Александр Лейманис. По сюжету в битву с белогвардейцами вступают трое беспризорников. Фильм имел успех, и через четыре года старые друзья встретились в продолжении — «Армия “Трясогузки” снова в бою». Этот мини-сериал явился предтечей другого советского блокбастера — «Неуловимые мстители». Как и в будущей картине Кеосаяна, вместе с «Трясогузкой» бился за советскую власть цыганенок с гитарой. Его блестяще сыграл юный артист Юра Коржов.

Беспризорники на московских улицах.

Фото из журнала «Барабан». 1923

Во второй серии он исполнил до сих пор популярную вещицу Вениамина Баснера на слова Владимира Суслова «А где мой табор?»:

А где мой табор, маманя с батей?

Пришли солдаты да на закате.

И грянул выстрел, другой да третий,

Ах, сиротою рассвет я встретил…

Лишь звон-гитара да конь буланой

Со мной остались в степи бурьяной.

Свистел-смеялся бродяга-ветер:

«Один, один ты на белом свете»…

Сегодня ее первый исполнитель Юрий Коржов живет в Киеве и руководит цыганским ансамблем. Благодаря его зажигательному исполнению многие стали считать песню народной. В 1994 году она вошла в альбом скоропостижно скончавшегося в 29 лет ульяновского шансонье Валерия Коротина, который дал ей вторую жизнь.

Песня Яшки-цыгана

Все-таки какого уровня были люди, писавшие для советского кино! Практически одновременно с продолжением истории о похождениях «Армии “Трясогузки”» вышел советский «вестерн» про «Неуловимых», и там тоже, как я уже говорил, был цыганенок и тоже была песня, но ни одна не затмила собой другую. Сегодня обе по праву входят в золотой фонд российской музыки.

Сыгравший роль отчаянного «ромалэ» Василий Васильев родился в многодетной семье, у него было 14 братьев и сестер. До шести лет жил в цыганском таборе. Лошади, костры, звон гитары… С детства он впитал аромат кочевой жизни, научился лихо скакать на коне и с надрывом петь романсы.

Юра Коржов в роли Цыгана («Армия “Трясогузки” снова в бою», 1967)

Вася Васильев в роли Яшки-цыгана («Неуловимые мстители», 1967)

В 1956 году выпустили указ об оседлой жизни цыган, и семья поселилась в городе Вязники Владимирской области. Там прошли школьные годы будущего артиста. Учился он всегда хорошо, вел в школе кружок художественной самодеятельности, играл на трубе. В 12 лет написал свою первую песню, но об актерской карьере не задумывался. Его тянуло к природе и тракторам, поэтому после школы Вася поступил в сельскохозяйственный техникум. Но поучиться там успел недолго. Его разыскал ассистент режиссера фильма «Неуловимые мстители» и предложил поехать в Москву на кинопробы. Вася согласился, но на удачу не рассчитывал, ведь на роль Яшки-цыгана было 8000 претендентов. Однако вскоре его опять вызвали в столицу, теперь уже на съемки. Великолепный голос и слух, необыкновенная грация и пластичность, умение держаться в седле помогли юноше опередить конкурентов.

Съемки были трудными. Приходилось работать целыми днями, а трюки выполнять самостоятельно, без дублеров. Например, нужно было совершить прыжок из седла мчащейся на полном скаку лошади на крышу несущейся кареты, а затем опять на спину лошади в упряжке, рискуя оказаться под колесами.

Во время работы над фильмами он выполнил нормативы кандидата в мастера спорта по плаванию, фехтованию и верховой езде.

Вслед за успехом «Неуловимых мстителей» молодому человеку стали поступать предложения от разных режиссеров, но он всем отказывал, ведь после Яшки-цыгана все роли казались ему тусклыми и невыразительными.

Борис Сичкин и Вася Васильев (справа) в окружении поклонников после творческого вечера. Тамбов, конец 1960-х

Василий попробовал играть в театре, семь лет служил в труппе «Ромэна». Параллельно окончил студию драматического актера и устроился в Ленконцерт, под покровительством которого за двадцать лет объездил весь Советский Союз. Исполнял под гитару цыганские романсы, бардовские песни и песни собственного сочинения.

С девяностых Василий Васильев вместе с женой, взрослыми дочками и внучкой живет в Твери, руководит культурным центром, но по старой памяти иногда устраивает свои творческие вечера. И тогда, как полвека назад, снова звучит его коронная песня на слова Роберта Рождественского и музыку Бориса Мокроусова:

Спрячь за решеткой ты вольную волю,

Выкраду вместе с решеткой…

Или другой шлягер, с которым он появляется в финале трилогии «Корона Российской империи»:

Повисла в окне луна-уголек,

Спят Киев и Воронеж,

Чудак-человек, отдай кошелек,

Отдай, а то уронишь.

Мне бы дьявола-коня

Да плеточку заветную,

И тогда искать меня

В поле не советую…

«У Курского вокзала стою я молодой…»

Не раз случалось, когда вроде бы абсолютно фольклорные произведения оказывались изящной стилизацией. Вот, к примеру, сценка из экранизации «Золотого теленка» (1968), где Остап Бендер (Сергей Юрский) развлекает студентов в купе веселыми куплетами:

Крематорий открывали,

Беспризорного сжигали,

Дверь открыли, он танцует,

Говорит: «Закройте, дует!»

К моему величайшему удивлению, автором «миниатюры» оказалась классик отечественной поэзии Юнна Мориц. В оригинале это лишь четверостишие из ее стихотворения:

Во времена, когда грохочут пушки,

А музы, как положено, молчат, —

Чудовищно прекрасные частушки

Для ободренья публики звучат,

Для ободренья публики-простушки,

Выносливость которой велика

Настолько, что в малюсенькой частушке —

О ней, любимой, каждая строка:

«Крематорий проверяли,

Беспризорного сжигали, —

Дверь открыли, он танцует,

И кричит: — Закройте, дует!»

Отметился в «сиротском» жанре и патриарх авторской песни Булат Окуджава.

Для первой части трилогии Анатолия Рыбакова «Кортик» (1973) он сочинил песню беспризорника (исполнил ее за кадром Александр Кавалеров):

У Курского вокзала

Стою я молодой.

Подайте Христа ради

Червонец золотой…

Талант Булата Шалвовича позволял ему с легкостью творить в самых разнообразных жанрах. Во второй серии «Последнего лета детства» (1974) — продолжении рыбаковской трилогии — звучит еще одна песня сироты. И — редкий случай! — исполняет ее девушка. Правда, не настоящая беспризорница, а актриса труппы «Синяя блуза». Так называлось в годы НЭПа самодеятельное движение «живой газеты», где в театрализованных сценках отражались злободневные события.

«У Курского вокзала

стою я молодой…»

Фото из серии «На задворках Москвы». Журнал «Иллюстрированная Россия». Франция, 1924

Вот как звучали первые строчки этих куплетов:

Я девчонка, я сиротка

Беспризорная.

На ночлег не настреляла

Я себе свой пятачок…

Возможно, и эту стилизацию придумал Окуджава, ведь прозвучавшая в том же фильме «Песня чечеточника» («Я не богат, червонцу рад») тоже его. И о ней разговор особый.

Глава IV

Песни вредного элемента

Гимн советских аферистов

Авторы «Песни чечеточника» — композитор Исаак Шварц и поэт Булат Окуджава — родились в начале двадцатых годов и знали детали быта того времени не понаслышке. Оттого им очень убедительно и удалось передать в незатейливой песенке атмосферу эпохи:

Я не богат, червонцу рад,

мне нужен клад, а не оклад.

И если б каждый из сограждан

дал мне по рублю,

я б себе купил однажды то,

чего люблю, конечно.

А я люблю копилки из фарфора,

они моя надежда и опора.

Когда мильон себе скоплю,

я макинтош себе куплю…

Петербургский журналист Андрей Никитин в статье, давшей название этой главе, писал: «…по задумке режиссера, эпизод призван был продемонстрировать интеллектуальное убожество и моральное разложение нэпманских торгашей, их убогую жизненную философию, по сравнению с богатым внутренним миром передовиков-комсомольцев, работающих на производстве. Однако совершенно неожиданно тематика и аура песни оказалась востребована широкими массами. И для того имелись серьезные причины.

Булат Окуджава с легкостью сочинял в самых разнообразных жанрах. Недаром даже Владимир Высоцкий считал его одним из своих учителей. На снимке барды смотрят в Театре на Таганке репетицию спектакля «Работа есть работа». 1976. Фрагмент фото А. Шпинева

Советское общество периода 70-х годов уже мало походило на сплоченное содружество строителей коммунизма, хотя соответствующие лозунги все еще произносили на митингах и печатали в газетах. Обывателей теперь больше интересовали различные материальные блага, чем призрачные идеологические конструкции. Всем хотелось иметь американские джинсы, кожаный пиджак, дубленку, японский магнитофон, фирменный спальный гарнитур, дачу и машину “Жигули”. Но импортных шмоток на всех не хватало, а о машине и даче можно было только мечтать — скромные советские зарплаты не предусматривали приобретения такой роскоши.

Быстро заработать большие деньги в СССР можно было только преступным путем. В результате в Советском Союзе сформировалась устойчивая криминально-социальная прослойка, регулярно занимавшаяся спекуляциями и хищениями. Это были директора ресторанов, универмагов и магазинов, товароведы, официанты и продавцы, таксисты и бармены. Все они получали преступный доход, обсчитывая и обманывая своих клиентов. Фактически лозунг “Если б каждый из сограждан дал мне по рублю’’, прозвучавший в песне, стал их жизненным кредо.

<…> Разумеется, несмотря на жизненную актуальность, данная фривольная песенка не получила бы такой бешеной популярности, если бы не была безукоризненно исполнена в музыкальном плане. Композитор Исаак Шварц создал блестящую стилизацию, взяв за музыкальную основу ритм фокстрота. Этот темпераментный танец был изобретен в Америке и в 20-х годах покорил весь мир. Под фокстрот танцевала вся нэпманская Москва, а в 70-х годах полузабытый ритм выглядел необычайно свежо. Автор слов поэт Булат Окуджава подобрал к мелодии точные и емкие слова, сочетающие в себе как мягкий юмор, так и убийственную пародию. В мелких деталях красочно отображалась атмосфера того времени. Так, например, в третьем куплете пелось: “Когда мильон себе скоплю, / Я макинтош себе куплю. / Кому не хочется наесться всласть / И в сливки общества попасть!”

Макинтош — это <…> длинный прорезиненный плащ, изготовленный в Америке. Их небольшими партиями привозили в 20-е годы в СССР спекулянты и продавали за бешеные деньги. Человека, одетого в такой плащ, считали крутым, обеспеченным и без очереди пропускали в любой ресторан…»

Съемки к/ф «Спортлото-82» (реж. Л. Гайдай, 1982). Михаил Пуговкин и Михаил Кокшенов блестяще воплотили на экране карикатурные образы спекулянтов советской эпохи

Тематически к этой песне примыкает еще ряд композиций: «Копнул лопатой, и я богатый», прозвучавшая в «Комедии давно минувших дней» (1980), «От века я не отстаю» («Спортлото-82») и «Нет проблем» («Нужные люди» (1986)). Давайте сравним!

Первую из списка вещь написал Юрий Якушев на слова Александра Дмоховского. Ее на четыре голоса поют Моргунов, Вицин, Филиппов и Гомиашвили. Обратите внимание, что в финале цитируется старинная блатная песня «Я вспоминаю старину, как в первый раз попал в тюрьму…».

Копну лопатой, и я богатый,

Шикарной жизни мне не миновать,

Поем красиво и выпью пива,

А то здоровье что-то начало сдавать.

Копну лопатой, и я богатый,

Из-под земли достану миллион,

Но я-то знаю, что закопаю

Его опять до будущих времен.

…Копну лопатой, и я богатый,

Из-под земли достану миллион,

Я на девице смогу жениться,

Ведь я давно их общества лишен.

И закопаешь, ну так что ж,

И все равно ты попадешь

На нары, брат, на нары, брат,

На нары…

В 1982 году фурор произвела кинокомедия Леонида Гайдая «Спортлото-82». Рассекая на катере по Черному морю, герой Михаила Пуговкина спекулянт Сан Саныч Мурашко исполняет песенку Александра Зацепина и Юрия Энтина:

В шахте не был я ни разу до сих пор,

И лицо мое не в угольной пыли,

Но тружусь я точно так же, как шахтер,

Потому что все я достаю из-под земли.

От века я не отстаю,

Все время что-то достаю,

И падишахом легче стать,

Чем в наше время всё достать…

Кульминацией «спекулянтской» нотки стала шикарная композиция Лоры Квинт и Владимира Аленикова «Нет проблем», вальяжно, словно с ленцой, спетая Николаем Караченцовым в перестроечном фильме «Нужные люди». Очень скоро, перелетев океан, песня дала название альбому эмигранта Михаила Шуфутинского и потом уже в его исполнении прозвучала за кадром в «Кодексе молчания» (1990).

Песня «Нет проблем» из советского кинофильма «Нужные люди» дала название альбому эмигранта Михаила Шуфутинского

Если надо для любимой, то на Южный берег Крыма

Тут же прикачу

Три луны и два заката и бриллианты в три карата.

Я за все плачу.

О себе я забываю, все, что кровью добываю, —

Только ей одной.

Поздно лягу, рано встану, все в конце концов достану

Я любой ценой.

А у меня все схвачено,

За все давно заплачено,

И жизнь моя налажена

На зависть всем.

Везде места заказаны,

И кое-чем обязаны

Такие люди разные,

Что нет проблем…

Кто мог даже в 1986 году представить, что антигерои скоро станут хозяевами жизни, а их принципы будут без тени улыбки восприниматься как руководство к действию?!

«Песня оболтуса»

Говоря о социальной сатире, не могу не вспомнить один забавный номер, не имеющий прямого отношения к кинематографу, но по ТВ демонстрировавшийся не раз.

На «Голубом огоньке» 7 мая 1967 года, посвященном Дню печати, зрителей ждал сюрприз: неожиданно в студии появилась огромная кукла, изображающая великовозрастного хулигана с гитарой. Вдарив по воображаемым струнам, недоросль гнусным голосом запел куплеты Михаила Ножкина (озвучивал «петрушку» актер Игорь Дивов):

Я — подросток нетипичный,

Я всю жизнь на том стою:

Дайте мне сто грамм «Столичной» —

Я вам песенку спою!

А ты рот не разевай,

Газетки-то почитывай.

А ну, давай, давай, давай —

Меня перевоспитывай! (Припев)

Надоело в школьной массе,

Я в ней по уши увяз:

Я учусь в девятом классе

Вот уже четвертый раз!

Что мне спорт? На что мне труд

С вечною заботою?

Я бутылки соберу —

Сдам и заработаю.

Не хочу работать вдруг

Ни в малейшей дозе,

Я — не трактор, я — не плуг,

Я им не бульдозер.

Мне б по свету пошататься,

Мне б проверить силу плеч,

Мне б на пенсию смотаться,

Мне б здоровье поберечь.

«На Восток езжай, сынок!» —

Предлагает папа,

Не желаю на Восток,

Я хочу на Запад.

Я заботу вашу чую,

Всё, что скажете, стерплю,

Я общественность родную

Больше матери люблю.

Полная версия этой сатирической песенки прозвучала единственный раз на премьере, и хотя номер пользовался большим успехом (его включили в свою программу популярные юмористы Тарапунька и Штепсель), в дальнейшем цензура вымарала из текста четвертый, пятый и шестой куплеты. Предполагаю, что в куплете № 4 цензор справедливо уловил аллюзию на старинную блатную песню: «…пусть работает железная пила, не для работы нас мама родила». Что касается строф № 5 и 6, то тут не надо обладать способностями Шерлока Холмса — причины запрета прозрачны. Летом 1968 года в ЦК партии поступает совместное письмо руководства МИД и КГБ СССР за подписями Громыко и Андропова с предложением разрешить эмиграцию: «решение вопроса о возобновлении выезда в Израиль советских граждан <…> может получить положительную оценку в глазах мирового общественного мнения», — говорилось в документе. На деле, конечно, будущим эмигрантам чинились всяческие препоны в инстанциях, а в печати их называли не иначе как «предателями Родины». Так что отныне строчка из сатирической песенки — «не желаю на Восток, я хочу на Запад» — звучала как неприкрытая провокация.

Исполнитель «Песни оболтуса» Игорь Дивов (1921–2000) и его жена Наталья Степанова (1919–2011). Помимо этого номера в их репертуаре было немало других сатирических песен М. Ножкина: «Письмо другу Васе», «Поэт-надомник», «Бесцветные гитары»

Еще одной популярной мишенью для стрел советской сатиры были, как заметил в «Операции “Ы”…» милиционер, «дебоширы-алкоголики-тунеядцы».

Не было в истории СССР периода, когда бы власть не боролась с пьянством всеми доступными ей средствами, от плакатов — «Разумный счастлив не вином — он ищет радости в ином» — до песен, что пели с экрана незадачливые выпивохи.

«Все знают, болит от вина голова…»

На пике государственной кампании по борьбе с вредителями и диверсантами Леонид Луков снимает картину о шахтерах Донбасса «Большая жизнь» (1939). Главные герои — Харитон Балун (Борис Андреев) и Ваня Курский (Петр Алейников) — славятся не только трудовыми достижениями, но и пьяными шальными проделками. В итоге друзья, как водится, встают на праведный путь, о чем не без доли иронии сообщают в песне:

Объявляется народу —

Всех хотим мы удивить.

Завтра будем только воду,

Только воду будем пить.

Будем, Ваня, жить красиво.

Будем девушек любить.

И не водку, и не пиво,

Только воду будем пить.

В жизни все вышло не так гладко. Кумир публики сороковых — пятидесятых годов Петр Алейников не сумел побороть тягу к спиртному и умер в возрасте пятидесяти лет от болезней, вызванных алкоголизмом. Петр Мартынович был истинно народным артистом, хотя никаких официальных почетных званий у него не было. Когда он скончался, власти выделили место на кладбище в отдаленном районе Москвы. Узнав об этом, Борис Андреев, с которым они на всю жизнь крепко сдружились на съемках «Большой жизни», добился, чтобы Петру Алейникову было отдано место на Новодевичьем кладбище, которое было зарезервировано… для самого Андреева, народного артиста СССР.

В 1956 году Константин Юдин экранизирует водевиль «На подмостках сцены» (1956). В роли кучера Степана запомнился фактурный актер Станислав Чекан:

— Эх, братцы! Да разве я по своей воле пью?! …Барин! Еще чарочку! Эй, залетные! (Падает с козел.)

В фильме он исполнил песню:

Все знают, болит от вина голова,

Опять же, с ево произносишь слова,

Хоть горькой напиток, а мы ево пьем,

И вроде приятность какая-то в ем.

А если путем разобраться,

Ну что в ем хорошего, братцы?..

На волне очередной кампании по борьбе с самогоноварением Леонид Гайдай снимает короткометражку «Самогонщики» (1961), где прозвучала песня Никиты Богословского на слова Владимира Лившица «Самогонный аппарат», которая, по-моему, ничего кроме пропаганды выгодного, но незаконного ремесла, не содержала:

Без каких-нибудь особенных затрат

Создан этот самогонный аппарат.

А приносит он, друзья, доход —

Между прочим — круглый год…

По крайней мере кривая самогоноварения все годы советской власти взмывала все выше и выше.

«Самогонщиков» цензура не коснулась, но следующая картина мастера «Кавказская пленница» подверглась чистке: из песни «Если б я был султан» были выброшены два куплета, воспринятых худсоветом как аморальные:

Зульфия мой халат гладит у доски,

Шьет Гюли, а Фатьма штопает носки.

Три жены — красота, что ни говори,

Но, с другой стороны, тещи тоже три.

Если даст мне жена каждая по сто,

Итого триста грамм — это кое-что!

Но когда «на бровях» прихожу домой,

Мне скандал предстоит с каждою женой!

Сценарист и соавтор крамольной композиции Яков Костюковский сокрушался: «Многострадальная песня! Мы со Слободским так радовались, когда Юрий Никулин ее блестяще спел. Но Пырьев — в то время худрук объединения “Луч” на “Мосфильме” — заявил, что ее нужно выбросить. В итоге в фильм вошли только два куплета из четырех: первый и последний. Когда должен был звучать второй, зритель слышит лишь имя Зульфия; после чего видит другой кадр, как дядя Нины чокается со своим отражением в зеркале, празднуя победу. В это время фоном звучит мелодия песни (слова не слышны). Затем нам снова показывают танцующую троицу, и Никулин допевает фразу: “…Но, с другой стороны, тещи тоже три”, — и тут же выдает припев. Через несколько лет после премьеры фирма “Мелодия” выпустила пластинку с песнями из кинофильма “Кавказская пленница”. Никулин записал все четыре куплета.

Рекламная открытка к фильму «Большая жизнь» (1939): Макар Ляготин (Лаврентий Масоха), Харитон Балун (Борис Андреев) и Ваня Курский (Петр Алейников)

А затем эти песни растиражировали радиостанции, поэтому у многих возникло ощущение, что и в комедии они слышали слова целиком».

В 1966 году на Одесской киностудии Георгий Юнгвальд-Хилькевич работает над эксцентрической комедией «Формула радуги». Проект пришелся не по нраву чиновникам и в широкий прокат не попал, однако песенку оттуда народ разнес по паркам и дворам, а в 1974 году ее увековечил на пленке подпольный ансамбль «Братья Жемчужные»:

Сделана отметка на стакане,

И укромный найден уголок,

И, давно разломленный, в кармане

Засыхает плавленый сырок.

Ну, где ты, друг, наш третий друг?

Засыхает плавленый сырок.

Трое появились неслучайно,

Троица придумана не зря,

И недаром чуть не в каждой чайной

Есть картина “Три богатыря”.

Ну, где ты, друг, наш третий друг?

Есть картина “Три богатыря”.

Сочинили хит давние соавторы Александр Зацепин и Леонид Дербенев. В фильме она звучит без первого куплета в исполнении героя Савелия Крамарова (за него за кадром спел сам Зацепин).

Поясню для молодого поколения: обычай «сообразить на троих» и вопрос «Третьим будешь?» происходит из тех застойных времен, когда водка стоила три рубля. Семейным бюджетом в СССР ведали, как правило, жены, и каждое утро муж получал от своей супруги рубль на обед. Это деньги часто пропивались, для чего надо было скинуться вскладчину, чтобы хватило на бутылку. Подобная ситуация показана, например, в фильме Георгия Данелия «Афоня» (1975) и отражена во многих песнях Высоцкого.

В 1971 году режиссером Вячеславом Бровкиным запускается в работу цикл детективных историй под общим названием «Следствие ведут ЗнаТоКи».

Проект был поддержан и одобрен лично министром внутренних дел Николаем Щелоковым, который преследовал цель «очеловечить» образ советского милиционера для широкой аудитории, а также вести разъяснительную работу, направленную на профилактику преступности.

Первая серия называлась «Черный маклер» и рассказывала о раскрытии шайки расхитителей социалистической собственности. В сцене, где аферисты отмечают выход из тюрьмы главного жулика Михаила Шахова (актер Борис Иванов), он, аккомпанируя себе на фоно, под общий смех выдает веселые куплеты:

Я сейчас спою мотив вам о том о сем.

С первых слов понятно будет то, о чем поем.

В бочках запакована, в бутылках расфасована,

«Московская» горькая, морщимся, но пьем!

Потому что водочка, о, сколько людям ты приносишь бед,

Водочка, частенько пить тебя совсем не вред,

Но водочку мы по любому поводу ведь пьем,

Была бы водочка, а повод мы всегда найдем…

Вещица, что и говорить, злободневная. Потому ее тут же взяли на заметку многочисленные ресторанные ансамбли, не без помощи которых она оказалась на Брайтон-Бич и в 1977 году с небольшими правками вошла в альбом эмигранта Виктора Шульмана «Из Америки с улыбкой».

В титрах фильма можно увидеть имена композитора Марка Минкова и автора текста песни (а не песен!) Анатолия Горохова. Учитывая, что заглавной композицией сериала стал неофициальный гимн сотрудников милиции «Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет…», который всегда звучал в финале, я делаю вывод, что либо в картине использован фольклор, либо Минков с Гороховым из скромности не стали афишировать авторство «пьяной» песенки. Такое тоже возможно.

В 1975 году Леонид Гайдай экранизирует рассказы Михаила Зощенко из нэпманской жизни. Три новеллы выходят под общим названием «Не может быть». В первой части — «Преступление и наказание» — оборотистый лавочник и торговец пивом (Вячеслав Невинный) исполняет композицию «Губит людей не пиво» (Зацепин, Дербенев):

В жизни давно я понял кроется гибель где,

В пиве никто не тонет, тонут всегда в воде.

Реки, моря, проливы, сколько от них вреда,

Губит людей не пиво, губит людей вода…

Не знаю как у вас, а у меня после прослушивания никакого другого желания, кроме как поскорее хлебнуть холодненького пива, не возникало.

В 1985 году к власти приходит Михаил Горбачев. Едва ли не первым подписанным документом молодого генсека стало постановление «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма». По русской традиции не обошлось без перекосов: вырубались виноградники и закрывались магазины, алкоголь продавали с 14 до 19, что породило дикие очереди в винные отделы с постоянными скандалами у прилавка (тогда родилась песня Ильи Словесника «Пропустите ветерана!»); дружинники ловили культурно выпивающих граждан в садах и скверах; за употребление спиртного на рабочем месте исключали из партии и увольняли с работы; пропагандировались безалкогольные свадьбы и банкеты (помните, как в песне у Александра Новикова: «Наливай горилку в самовары, пусть чаи гоняют сколь хотят…»); в городах организовывались «зоны трезвости».

Для выполнения решения ЦК КПСС были привлечены профсоюзы, вся система образования и здравоохранения, общественные организации и творческие союзы писателей, композиторов, кинематографистов.

Цензурой удалялись и перефразировались тексты литературных произведений и песен, вырезались алкогольные сцены из театральных постановок и фильмов.

В разгар действия горбачевского антиалкогольного указа ходил такой анекдот:

Герой фильма «Белое солнце пустыни» товарищ Сухов бредет по пескам.

Видит: Горбачев в песке закопан по самое горло и просит: «Пить… Пи-ить».

Сухов подходит, смотрит на часы:

— У нас, между прочим, пить только с двух дают.

Откликнулся народ на непопулярные меры властей частушками и переделками популярных песен:

В шесть утра поет петух,

В восемь — Пугачева.

Магазин закрыт до двух,

Ключ — у Горбачева.

На мотив шлягера Игоря Скляра «На недельку до второго» пели:

На недельку до второго

Закопаем Горбачева,

Откопаем Брежнева —

Будем пить по-прежнему…

К главе государства прилипли прозвища: «минеральный секретарь» и «Лимонадный Джо».

Неудивительно, что в этот период никаких, даже сатирических, куплетов в фильмах не звучало. Отголоском неудавшейся затеи стала картина Юрия Манусова «Чертов пьяница» (1991), где Спартак Мишулин пел:

Птицы ночью спят в гнезде,

Спит в скирдах солома,

То проснусь я черт-те где,

То проснусь не дома.

Объяснить вам жизнь свою

Вряд ли я сумею,

Как болею — я не пью,

Как не пью — болею…

В разгар действия антиалкогольного указа маразм чиновников чуть было не дошел до того, чтобы вырезать сцену, где Верещагин угощает Петруху самогоном и поет «Ваше благородие, госпожа Удача…». Оказывается, мы были просто в шаге от того, чтобы лишиться любимой песни. Пара взмахов ножницами безумного цензора, и нам с вами сейчас нечего было бы обсуждать.

Глава V

Булат Окуджава — скромный рыцарь десятой музы

«Госпожа удача»

Нестареющий жанровый шлягер «Ваше благородие, госпожа Удача» был написан Окуджавой на музыку Исаака Шварца для «истерна» Владимира Мотыля «Белое солнце пустыни» (1970). Исполнитель песни Павел Луспекаев до выхода картины на экран не дожил: он и снимался уже будучи тяжелобольным — незадолго до старта съемочного процесса артисту ампутировали ступни обеих ног. Невзирая на страшные боли, Луспекаев практически не прибегал к помощи дублера. Накануне записи песни Павел Борисович вместе с друзьями слегка перебрал в ресторане и посадил голос.

Выдающийся русский актер Павел Луспекаев (1927–1970) в роли таможенника Павла Верещагина (слева). Мало кто знает, что у его героя был реальный прототип…

— …это бывший штабс-ротмистр, а позднее советский офицер-пограничник Михаил Дмитриевич Поспелов (1884–1962), которого контрабандисты прозвали «Красным шайтаном». В годы безвластия в Средней Азии он укрепил периметр отрядной заставы, разбил на территории фруктовый сад и вырыл прудик, только не с осетрами, а с карпами. Как и Верещагин, Поспелов превратил свой дом в маленькую крепость, вооружившись пулеметом, гранатами и даже «бомбометом», обучив и жену Софью управляться со всем этим «хозяйством». Не в силах прекратить бесчинства интервентов и басмачей, бывалый командир, как и его кинообраз, глушил тоску проверенным русским средством — самогоном.

По материалам сайта www.super-orujie.ru

Расстроенный, он отправился на студию и встретил по дороге Кахи Кавсадзе (Абдуллу).

— Кахи, какой я дурак! — прохрипел он. — Что теперь будет?!

Кавсадзе успокоил:

— А что, Паша, по-твоему, Верещагин должен петь бельканто?!

Однажды композитора Шварца спросили: «Как вы считаете, если бы “Госпожу удачу” спел не таможенник Верещагин, а кто-то еще, у песни была бы другая судьба?»

На что Исаак Иосифович ответил: «Я уверен, что, появись эта песня сама по себе, она никогда бы не имела столько почитателей. Во-первых, это были замечательные стихи Булата Окуджавы. А потом, когда я сочинял эту мелодию, я все время думал об актере, который эту песню должен был исполнять. Это должна была быть песня одинокого человека, и предназначалась она для Паши Луспекаева. Я прекрасно знал этого прямодушного человека и высоко ценил его талант. <…> Он ведь и в жизни был очень похож на своего героя. <…> Луспекаеву не составило труда песню не просто спеть, а прекрасно сыграть ее в образе своего героя. Музыкальную тему этой песни я стремился провести в фильме как элемент драматургии».

Булат Окуджава и композитор Исаак Шварц

Судьба шлягера оказалась на редкость счастливой. Но все могло обернуться совсем иначе. Дело в том, что как раз во время съемок на Старой площади стало известно, что во вражеском издательстве «Посев», созданном радикальной антисоветской организацией Народно-трудовой союз, вышли сразу два тома стихов и прозы Булата Окуджавы[8].

Причем все произведения были известны в СССР и ничего крамольного в них, по сути, не было. Самым антисоветским оказалось предисловие главного редактора журнала «Грани» Натальи Тарасовой: «Булат Окуджава — современный Баян», где, в частности, говорилось, что бард «насквозь антикоммунистичен».

Создали партийную комиссию. Окуджаве предлагали выступить с публичным осуждением своих западных издателей в печати, на что он ответил категорическим отказом. В результате летом 1972 года он был исключен из партии с формулировкой: «за антипартийное поведение, выразившееся в отказе осудить факт публикации некоторых его произведений в западной прессе».

Титульный лист первой книги Б. Окуджавы, изданной в издательстве «Посев» в 1964 году

Тем не менее 29 ноября того же года за подписью Булата Шалвовича на последней странице «Литературки» были опубликованы такие строки:

«В течение ряда лет некоторые печатные органы за рубежом делают попытки использовать мое имя в своих далеко не бескорыстных целях.

В связи с этим считаю необходимым сделать следующее заявление. Критика моих отдельных произведений, касающаяся их содержания или литературных качеств, никогда не давала реального повода считать меня политически скомпрометированным, и поэтому любые печатные поползновения истолковать мое творчество во враждебном для нас духе и приспособить мое имя к интересам, не имеющим ничего общего с литературными, считаю абсолютно несостоятельными и оставляю таковые целиком на совести их авторов».

По их тону и лаконичности видно, что из Окуджавы это письмо буквально вырвали силой.

Не раз сгущались тучи и над самим фильмом: когда съемки подходили к концу, кому-то из чинуш взбрело в голову свернуть проект как не представляющий художественной ценности. Затем чуть было не поменяли режиссера. Да и в прокат выпускать сомнительный, с точки зрения идеологии, проект цензура не спешила. Вмешался случай.

Известно, что генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев очень любил кино. Особенно американские вестерны. Но однажды никаких свежих картин под рукой не оказалось, и тогда решили отправить на дачу генсека в Завидово наш советский «истерн» «Белое солнце пустыни», где вместо шерифов были красноармейцы, а вместо ковбоев — среднеазиатские басмачи, и стали с волнением ждать, чем закончится авантюра.

На следующий день в кабинете председателя Госкомитета по кинематографии Алексея Романова раздался звонок. Восторгу Брежнева не было предела. Особенно ему пришлись по душе сцена драки на баркасе и песня таможенника Верещагина о «госпоже Удаче». Хотя, конечно, несколько озадачило, что удача — «госпожа», а не товарищ. Но разнос по этому поводу он устраивать не стал.

Образ Верещагина, воплощенный Павлом Луспекаевым, стал символом таможенника. В Москве, Кургане и Луганске у зданий Таможенной службы установлены памятники этому киногерою.

«Верещагин, не заводи баркас!»

«Госпожа Удача» была не раз перепета как нашими шансонье, так и эмигрантами — Михаилом Гулько, Александром Меньшиковым. Более того, с ней произошел беспрецедентный в истории российской музыки случай: композиция сама удостоилась музыкального посвящения.

В 1990 году автор-исполнитель Алексей Ширяев записал трибьют, где были такие слова:

Как ночь, так мне — пустыня!

Куда ни глянь — пески!

И грусть волной нахлынет,

И жутко от тоски…

Но я иду… И вскоре

Утихнет боль в виске.

Я вижу берег моря

И домик на песке.

А в доме том хозяин

Поет все вновь и вновь.

И наизусть я знаю

Ту песню про любовь.

Но сон мой беспощаден!

Опять, в который раз,

Кричу я: «Верещагин!

Не заводи баркас!..»

Алексей Ширяев — актер и музыкант. Родился в Москве, учился в Инязе и ГИТИСе. В 1989–1990 гг. записал на студии группы «Дюна» два авторских магнитоальбома. Вел программу «Кафе-шантан» на волнах «Радио Россия». Последние годы живет в Испании, музыкой занимается в качестве хобби

Алексей Ширяев с женой Натальей в Загорске, 1989

Поклонники жанровой песни со стажем хорошо знают это имя.

На рубеже восьмидесятых — девяностых годов Алексей Ширяев записал несколько магнитоальбомов, которые пользовались большой популярностью. Были и концерты с группой «Малина», и музыкальные клипы, и эфиры на центральном ТВ… А потом закрутил жизненный водоворот и выплеснул уже далеко от России, в Испании.

Благодаря Интернету мне удалось разыскать артиста и услышать историю создания песни из первых уст.

«Фильм “Белое солнце пустыни” полюбился сразу, как только вышел на экраны.

Я учился тогда в пятом классе, и мы с Сергеем Коржуковым (будущим первым солистом группы “Лесоповал”) на переменах разыгрывали сцены из фильма.

Ну, например, как Абдулла, сняв чадру, убивает Петруху. Я играл Абдуллу.

Но даже подростком больше всего проникся к Верещагину.

Это сейчас понимаешь: русский офицер, патриот, уже в летах, посланный служить на границу-таможню, вынужден прозябать там, где когда-то был поставлен выполнять свой долг. И вот он окружает себя любимыми игрушками — гранатами, пулеметом… Что может быть естественнее для военного человека? Топит он свою тоску по утраченной Родине в вине, и только любимая песня ему отдушина.

Неожиданно судьба посылает ему молодого парня — Петруху, которого сразу он по-отечески полюбил. У самого детей нет — был сын, умер. Вот так, рядом с одной только женой, без мужской дружбы (с Абдуллой дружбы быть не может, а игра в дружбу ему не нужна), знакомится он с Суховым и порывается идти с ним, снова стать прежним самим собой — сражаться “за державу”.

И когда он узнает, что Абдулла, с которым у него “мир”, который всегда был и будет чужим, отнял у него Петруху, то он уже не в силах себе противостоять, и уже не нужны ему ни “хороший дом”, ни жена. Выбор сделан: теперь он вместе с Суховым. Война объявлена. Верещагин захватил баркас с награбленным, и теперь надо только подойти поближе…

И вот тут и сам Сухов, и каждый зритель, затаив дыхание, молил только об одном, чтобы Верещагин не заводил мотор, а уж коли мотор заведется, то пусть не взорвется динамит! И все эти 42 секунды зритель ждал, не дыша.

Но Сухов все сделал грамотно и добросовестно — предназначенный бандитам динамит взорвался, уничтожив баркас. И погиб Верещагин…

Вот на таком осознании линии Верещагина зарождалась моя песня.

И посвятил я ее Луспекаеву, воплотившему образ русского офицера с высокой художественной правдой. Все знали, что снимался он уже тяжелобольным, с ампутированными стопами ног, и это только добавляло уважения и любви к этому человеку.

…Песню исполнял на концертах под гитару, а потом записал ее на домашней студии в аранжировке. В ту пору я сотрудничал с Игорем Васильковым на “Радио России”: делал социальные репортажи и вел авторскую программу “Кафе-шантан”. Он услышал песню и говорит: “А что? Надо сделать цикл передач “Наше старое кино”, рассказывающих о старых добрых фильмах, приглашать их создателей, и чтобы обязательно музыка была…”

Взялся за первую такую программу Дмитрий Копылов из нашей команды.

В пилотном выпуске Дима сказал, что старое кино настолько любимо в народе, что у некоторых картин даже появляются свои фан-клубы. Вот, например, есть такой клуб поклонников фильма “Белое солнце пустыни”, председатель которого Алексей Ширяев написал песню, и называется она “Верещагин! Не заводи баркас!”

Ну и ставит мою запись в эфир. После этой программы звонит мне домой Игорь Васильков и говорит: “Нам на радио звонил Владимир Мотыль[9], оставил свой телефон и просил тебя позвонить…”

Я, конечно, заволновался. Мотыль просит позвонить! Набрался духу, набрал номер. Ответил мужской голос, я понял, что это он, но по регламенту представился, испросил позволения поговорить с Владимиром Яковлевичем.

Он сразу со мной поздоровался, сказал, что это он и что жена его Людмила слушала радио и узнала о клубе “Белое солнце пустыни”. И вот он хотел бы встретиться и узнать об этом поподробнее, и если я не против, то он приглашает меня к себе домой на Мосфильмовскую. И кассету с “Верещагиным” попросил привезти.

Если приглашает режиссер “Белого солнца”, понятно, надо идти. Смотрев этот фильм, конечно же, я и подумать не мог, что когда-нибудь встречусь с его создателем. Но как быть с клубом “Белое солнце пустыни”?

Владимир Мотыль и Анатолий Кузнецов на съемках.

Вскоре после выхода «Белого солнца пустыни» просмотр фильма перед стартом стал традицией советских космонавтов. В. Мотыль вспоминал о связанной с этим фактом байке: «В 1985 году космонавты Джанибеков и Савиных реанимировали обесточенную орбитальную станцию “Салют-7”. Было нарушено энергоснабжение станции, она не выходила на связь. …Пристыковались, взялись за дело. Ремонт происходил так: вынимался какой-то блок, проверялся тестером, нормальные возвращались на место, неисправные заменялись. И вот после замены очередного блока Джанибеков отчетливо услышал за спиной спокойный голос: “Здорово, отцы!” Первая мысль у него была: “Все, песец, прощай, космонавтика — у меня поехала крыша’’. Потом заметил, что и у Савиных побелел нос. Это несколько успокоило — сразу у двоих крыши поехать не могли. Ме-едленно обернулись (ну, кто там еще мог находиться-то, кроме них?!) и начали истерично ржать. Предыдущий экипаж оставил в видеомагнитофоне кассету с “Белым солнцем пустыни”. Пока станция была обесточена, видик спал, а как запитался — так и проснулся. Как раз на том самом месте, когда красноармеец Сухов подходит к аксакалам. В ЦУПе началась тихая паника, когда там заслышали истеричный хохот космонавтов, а те еще долго не могли внятно доложить обстановку».

Дима-то Копылов это экспромтом выдал, в журналистском кураже!

А мне надо было срочно что-то придумывать — Мотыль ведь будет про клуб расспрашивать. Перезвонил всем своим друзьям, знакомым и родственникам… Все согласились стать членами клуба. Понятно, что членских взносов не предполагалось — основой тому была любовь к фильму.

Правда, все меня спрашивали: где, когда и что делать будем?

Ответы на эти вопросы и программу клуба я и сам не знал. Вот так и поехал к Мотылю. Нашел быстро — многоподъездный дом в форме круга был мне известен.

Дверь открыл сам Владимир Яковлевич, провел в гостиную.

Обстановка была мне уже типично знакома. Я работал в трех театрах столицы, поучился в ГИТИСе, был до этого женат на актрисе, бывал в гостях у людей, профессионально связанных с театром и кино.

Много фотографий по стенам, в том числе и с натуры съемок “Белого солнца”, рабочие моменты с Кузнецовым, Луспекаевым, Кавсадзе.

С Олегом Далем из “Жени, Женечки…”. На стенах красуется холодное оружие — шашка, мачете. Ковбойская шляпа-стетсон и пара кольтов, обращенных дулами друг к другу. Все это подаренные сувениры, объяснил он.

Конечно, очень много книг, папок с файлами, много бумаг на письменном столе, из-за чего комната в 20 метров кажется маленькой. Вышла супруга Владимира Яковлевича Людмила. Мы познакомились. Потом В. Я. пригласил на кухню. Предложил водочки. Выпили по рюмочке. Попросил рассказать про клуб.

В Останкине на съемках программы Игоря Василькова «Выбор 2000» Алексей Ширяев исполнил одну из своих «купеческих» песен

Ну, я рассказал, что членов пока немного, но многие хотят вступить, на радио пишут, а мы собираемся у меня на квартире, пока базируемся там.

Что делаем? Собираем реквизит и мебель, как в доме у Верещагина, вот с пулеметом, правда, пока напряженка, но ищем — копатели обещали помочь. “Четверть” уже достали и наполнили. И большая удача, если предлагают черную икру по сходной цене, — скидываемся, покупаем и за стол.

И ругаем мы эту икру, опять, мол, приходится есть ее, проклятую.

Мотыль улыбается: “В следующий раз меня пригласите”.

— Обязательно! Павлинов бы еще достать, но где держать?

…“Ваша песня, Алексей, понравилась Исааку Шварцу. Я ему показывал, — говорит В. Я. — Правда, он сказал, что, может быть, и не стоило менять тональность на повышение в конце песни”.

Я был польщен. Появилось ощущение причастности к этому высокому произведению и людям, его создавшим, — я о фильме “Белое солнце пустыни”.

Я попросил В. Я. от имени нашей радиоредакции приехать на эфир и рассказать об истории создания фильма и дальнейшей его судьбе.

Он согласился и приезжал. Была очень интересная передача, и у меня даже, возможно, осталась ее запись.

Потом, несколько лет спустя, В. Я., Бориса Бермана и меня пригласили поучаствовать в съемках телепередачи о фильме. Телеканал “К-2”, кажется.

Я спел там Верещагина под гитару. Кстати, как и Луспекаев, был не в голосе — простужен. Но песня в передаче была. А вот на концерте в ГЦКЗ “Россия” телевизионщики пригласили меня “поговорить” после съемок концерта.

Я поговорил, но платить не стал. И меня они вырезали. Там еще была Татьяна Догилева. Ей понравилась моя песня, и она тоже попросила ее записать. Ну вот. Наверное, это все. Такая история…»

«Чемоданчик» не находили?

В 1983 году лидером проката стал фильм Карена Шахназарова «Мы из джаза». Действие сопровождало много хороших песен, среди которых особенно запомнились две: «Прости-прощай, Одесса-мама» и «Чемоданчик».

В кадре их исполняет Александр Панкратов-Черный. И лишь недавно выяснилось, что на самом деле поет не он.

«Я очень долго искал подходящий под Сашин тембр голос, — рассказывает Карен Шахназаров. — Прослушав изрядное количество певцов, я понял: профессионал нам не нужен. Как-то в компании я услышал, как поет и играет наш оператор. Анатолию Кроллу предложил: “Давай запишем Володю Швецика”, он прослушал запись и одобрил».

В основе сценария лежит несколько реальных историй, которые рассказали сценаристу Александру Бородянскому старые эстрадники Александр Менакер и Мария Миронова — родители Андрея Миронова.

Прообразом главного героя — Кости Иванова (Игорь Скляр) — стал пионер российского джаза Александр Варламов.

Никто из артистов профессионально не владел инструментами, и всему квартету наняли репетиторов. Панкратова-Черного учил играть на банджо гитарист-виртуоз Алексей Кузнецов. Причем обучал очень жестко: за неправильные аккорды бил по пальцам деревянной палочкой. «Было больно, но эффективно». В итоге при просмотре фильма даже профессионалы не могли определить, где артисты играют сами, а где просто дергают за струны и нажимают нужные клавиши.

Кадр из фильма «Мы из джаза» (реж. К. Шахназаров, 1983). Степан и Жора поют на одесской улице песенку про «Чемоданчик»

Самой известной песней стал, без сомнений, «Чемоданчик». Причем изначально планировалась какая-то другая одесская вещица, но ее зарубила цензура. Сцену, где Степан и Жора поют «А ну-ка, убери свой чемоданчик…», снимали в Воронцовском переулке в Одессе (там же, кстати, ранее проходили съемки «Трех мушкетеров»). Было сделано несколько дублей, и Александр Панкратов-Черный всякий раз методично обходил прохожих со шляпой, приговаривая: «Граждане одесситы, многоуважаемая публика! Ссудите, кто сколько может, скромным труженикам массовой культуры». Когда режиссер выкрикнул: «Снято!», артист решил посчитать, сколько же ему удалось собрать. Оказалось негусто: 27 копеек. Увидев это, проходившая мимо колоритная одесситка завопила на всю улицу: «Товарищи одесситы, не будьте же кацапами, дайте человеку три рубля!»

Актеры гордо отказались, но втайне жалели: на эти деньги можно было хорошо покушать в ресторане.

Но кто же написал замечательные хиты?

Относительно песни «Прости-прощай, Одесса-мама» сомнений нет: Леонид Осипович Утесов.

А как быть с «Чемоданчиком»? Еще до выхода фильма этот шедевр был известен по исполнению Виталия Крестовского. Он записал его в 1978 году вместе с ансамблем «Крестные отцы». Признаться, долгие годы я и сам, как говорится, держал ее за народную. Пока случайно не раскрыл книгу Марата Гизатулина «Его университеты» и не прочитал: «Булат Окуджава часто бывал несправедлив к своим песням. Именно поэтому, возможно, многие прекрасные песни <…> мы уже никогда не узнаем <…> только потому, что он не хотел вспоминать какие-то свои ранние песни, считая их слабыми или несерьезными. Люди же, которые их слышали тогда, даже если они сейчас и живы, не помнят этих песен, часто просто потому, что Окуджава пел их, не указывая на то, что автором их был он, а бытовых магнитофонов тогда еще не было. <…> Вот, например история, записанная недавно со слов Евгении Васильевны Кобликовой, вдовы калужского писателя Владимира Кобликова, с которым Булат был очень дружен.

…В 1954 году, когда Булат работал в калужской газете “Молодой ленинец”, он как-то в гостях у Кобликовых пел под фортепиано разные песни и в их числе исполнил уже тогда широко известную песню про чемоданчик:

На полочке стоял чемоданчик!..

Кобликовы понятия не имели о том, что их друг баловался сочинением песен, и когда они вдруг услышали, как он после исполнения этой песни как бы невзначай сказал: “Между прочим, эту песню сочинил я еще в студенческие годы”, они были поражены”…» [8]

Лет десять назад исполнитель роли Жоры Николай Аверюшкин выпустил сольный альбом «Не только “Мы из джаза”», где спел полный вариант «Чемоданчика».

Авторство песен — вещь действительно тонкая. Порой установить имена подлинных создателей того или иного произведения очень и очень сложно. Происходит это по разным причинам. Иногда человек сам не хочет афишировать своего отношения к песне. К примеру, давно уже ходят упорные слухи, что мелодию «Мурки» сочинил «король танго» Оскар Строк. Но ввиду того, что прожить большую часть жизни маэстро выпало при советской власти, добрых полтора десятка лет из которых пришлись на период сталинского правления, то по вполне понятным причинам он не обивал пороги авторского общества с партитурой блатного хита.

Случается, песни просто нагло и открыто похищают. В новейшей истории примеров таких достаточно. И не поможет тут честному творцу ни регистрация прав, ни общественное мнение. Как говорили древние: O tempora! O mores!

Особенно часто жертвами таких songnappers становятся неофициальные, еще недавно запрещенные или, скажем так, не рекомендованные к исполнению с большой сцены песни. Вот несколько иллюстраций.

Глава VI

Песни наших улиц и дворов

«Белая береза»

В комедии «Афоня» (1975), мелодраме «Москва слезам не верит» (1979) и киноповести «Эта тревожная зима» (1975) есть эпизоды, где звучит одна и та же красивая «серенада»:

Над рекой, над лесом рос кудрявый клен,

В белую березу был тот клён влюблен,

И когда над полем ветер затихал, тонкую,

Он березе песню эту напевал.

Без любви, без ласки пропадаю я,

Белая береза, ты любовь моя…

Белая береза, я тебя люблю,

Ну, протяни мне ветку свою

Режиссеры включили ее в сюжет, не сомневаясь, что используют дворовую лирику. Такой же безымянной сиротой вошла она и в дебютный альбом эмигранта Михаила Гулько, чье исполнение, по моему мнению, до сих пор остается непревзойденным, хотя пели ее и поют, без преувеличения, сотни профессиональных и самодеятельных артистов.

Не так давно включил этот шлягер в свой репертуар и Стас Михайлов.

Автор песни «Белая береза» Владимир Георгиевич Трепетцов.

Москва, 1960-е. Фото с сайта www.shanson-plus.ru

Буквально через месяц после телепремьеры на Первом канале, 12 апреля 2012 года, в «Комсомольской правде» вышла заметка Сергея Ефимова «Стас Михайлов обидел пенсионера», где называлось имя автора и, в частности, говорилось:

«…это сейчас 69-летний москвич Владимир Трепетцов представляется пенсионером. Было время, когда и представляться не надо было — на улицах и так узнавали. В 60-е годы он входил в трио завода “Калибр”: артисты колесили по стране с концертами, мелькали по ТВ. В очередной раз услышав свою песню в исполнении Михайлова, Трепетцов набрался смелости и решил познакомиться с певцом. Нашел номер директора артиста Сергея Кононова, позвонил. По его словам, на том конце провода обрадовались: “Мы и сами очень хотели вас найти!”

Трио завода «Калибр»: Г. Прудников, В. Трепетцов, Ю. Михайлов. 1964.

Фото с сайта www.shanson-plus.ru

— Кононов с ходу предложил выкупить права на песню, чтобы только Стас мог ее петь, — рассказывает Трепетцов. — Я вежливо отказал: все-таки “Белая береза” любима многими…

Но обещанного ответного звонка пенсионер так и не дождался. И тогда еще раз позвонил сам.

— Совсем другой разговор вышел, — вспоминает Трепетцов. — “Много вас, авторов!” — сказал мне Кононов.

Может, директор заподозрил финансовый интерес? Так ведь не в деньгах дело.

— Обидно стало, что других авторов Стаса всегда указывают в титрах, а меня нет, — объясняет пенсионер. — А ведь моя песня в концерте в честь 8 Марта звучала в финале — “на десерт”.

(Звонок директору артиста.)

Сергей Кононов: “Зачем нам искать автора?!”

— К нам обратился автор “Белой березы”…

— Я знаю как минимум шесть-семь авторов этой песни. Два-три слова изменил, зарегистрировал — и все, автор!

— То есть вы считаете, что Трепетцов — самозванец?

— Что значит «я считаю»? В чем ваш вопрос вообще?

— Почему не указывается авторство этой песни?

— Где?

— Например, в титрах концерта на Первом канале.

— Этим занимался Первый канал. Мы не указываем авторов. Стас и мои песни поет и тоже не указывает.

— А вы не пытались установить автора “Белой березы”?

— Зачем?

— Чтобы по крайней мере спасибо сказать человеку.

— Мы же не юридическая компания, которая занимается восстановлением истины. Если у него есть претензии, пусть обратится в суд».

Не знаю, была ли тяжба. Судя по настроению Владимира Георгиевича, вряд ли.

…Несколько лет назад на имя Трепетцова пришло письмо от директора по маркетингу ростовской компании «Регата», которая занимается производством алкогольной продукции:

«Я собрался написать Вам деловое письмо, однако не могу удержаться вначале от совсем не делового отступления. Я, возможно, один из немногих людей в России, кто не был знаком с Вашим произведением “Белая береза”. Совсем недавно моя знакомая прислала мне интернет-ссылку на одну из многочисленных интернетпубликаций текста “Белой березы” со словами: “Посмотри, какое красивое стихотворение о березке’’. Я прочел его и — признаюсь честно — еле справился с неожиданной резью в глазах, оно тронуло меня до глубины души. Перечитывая его с тех пор неоднократно, я не перестаю поражаться, как в таких простых бесхитростных словах содержится столько проникновенности! Потом я давал эти стихи прочесть моим коллегам и друзьям. Оказалось, многие с ними знакомы. И всем они были по сердцу! В заключение я пришел к управляющему партнеру нашей компании и предложил ему прочесть. Каково же было мое изумление, когда, глядя на эти стихи, он вдруг… запел! Он спел мне “Белую березу” до последней строчки, потом посмотрел на меня, улыбнулся и сказал, что знает эту песню с самого детства. Я рад, что благодаря моей работе мне представилась возможность обратиться лично к Вам, Владимир Георгиевич, и сказать спасибо за это удивительное, очень близкое, очень родное произведение, за то лирическое переживание, которое оно дарит любому, кто прочтет его!

Автор-исполнитель Владимир Трепетцов с водкой, названной в честь его главной, ставшей народной, песни «Белая береза». Москва, 2012

<…> Мы хотели бы разместить текст Вашей “Белой березы” на лицевой стороне нашей бутылки и (как единовременную акцию) сделать такой вот “поэтический” выпуск “Белой Березки” к Новому году. Подарить сотням тысяч людей возможность прочесть это прекрасное стихотворение, тем более что оно будет гармонично смотреться в контексте дизайна нашей бутылки, украшенной рисунком березок.

У меня сложилось впечатление, что многие вообще думают, что это “народная” песня. Это, конечно, признак большого успеха, но все же, мне кажется, было бы справедливо напомнить, что у этой “народной” песни есть автор!»

Конечно, такое обращение растрогало Владимира Георгиевича, и он не раздумывая ответил согласием, к тому же бизнесмены честно выплатили ему гонорар.

Михаил Гулько записал песню «Белая береза» в Нью-Йорке в 1981 году. Именно его исполнение В. Трепетцов считает лучшим

Замечу, что такие прецеденты — выпуск алкогольного бренда, названного в честь популярной песни, — большая редкость. Помимо данного мне известен единственный — водка «Вальс “Бостон”». Но там цитировался не весь текст, а единственный куплет хита Александра Розенбаума.

Недавно на интернет-портале «Шансон-плюс» было размещено интервью автора-исполнителя, где Владимир Трепетцов рассказывал:

«Я родился 12 марта 1943 года в селе Новая Кутля Пензенской области, но давно живу в Москве. Петь начал еще в школе. Учился на факультете журналистики МГУ, занимался в эстрадной студии “Наш дом”, которой руководил Максим Дунаевский. Музыкального образования у меня нет, все от бабушки. У нее подружками были Ляля Черная, Лидия Русланова, Надежда Обухова.

Песня “Белая береза” была написана в 1960 году, а впервые была исполнена перед большой аудиторией в 1964 году ансамблем завода “Калибр”.

Инициатором создания трио был я. Когда я пришел в наш цех, то там уже работал Юрий Михайлов, прекрасно игравший на ударной установке и гитаре. Мы начали с ним выступать. Потом пришел в цех и Георгий Прудников (гитарист). В 1962 году мы решили объединиться. Стали выступать на районных площадках, эстрадных конкурсах. Я и Прудников писали песни, а Михайлов сочинял музыку.

У нас было очень много концертов… Мы выиграли около 10 музыкальных конкурсов, но все-таки это хобби было, потому что все мы работали слесарями-инструментальщиками, и 90 % выступлений были бесплатными. Последний раз выходили на сцену в 1993-м. Прудников умер в 80-е годы, а Михайлов — в 1999-м.

В 1998-м нас разыскала студия “Марс”. Несколько месяцев мурыжили, в итоге мы записали альбом “Белая береза”. С подпевками, с бэк-вокалом. Он там и остался на “Марсе”… Не сложилось, кризис. Хотя были задумки даже выйти на большую сцену. На “Калибре” работала мать Михаила Ходорковского, он тоже знал наши песни. Они сказали, что нас раскрутят. Ведь наше трио сначала называлось ДДТ (Дурнов-Дурнов-Трепетцов). Дурновы — это два брата — друзья Ходорковского. Тоже не удалось ничего сделать.

…Впервые я услышал свою песню в исполнении Михаила Гулько. Он поет один из вариантов, а всего было восемь вариантов мелодии и несколько вариантов текста.

Кроме песен я сочинял частушки. Наибольшее распространение получила такая: “Над селом фигня летала серебристого металла…” На Брайтон-Бич ее пели, в Израиле, Петросян исполнял. Я несколько лет сотрудничал с Михаилом Вашуковым и Николаем Бандуриным. Они до сих пор исполняют мои частушки.

Но все они идут как народные…»[10]

Не подвергая сомнению авторство Владимира Георгиевича, все же справедливости ради замечу, что ни в одном из упомянутых выше фильмов, где звучит трогательная история любви березы и кудрявого клена, его имя не фигурирует в титрах.

«У беды глаза зеленые…»

В 1979 году в прокат вышел фильм Владимира Шамшурина «Опасные друзья». Как можно догадаться уже по названию, рассказывает он о преступниках. Но это не приключенческий боевик и не детектив, а психологическая драма, в центре которой проблема нравственного очищения оступившихся граждан.

В фильме прозвучал целый блок интереснейших песен: «Черный ворон» (ничего общего не имевший с народной вещью), «Поспели вишни» и особенно полюбившаяся зрителям лирическая композиция «У беды глаза зеленые».

На концерте в лагерном клубе ее исполняет трио заключенных. Эта сцена очень схожа с аналогичным эпизодом из «Калины красной» Василия Шукшина, где арестант проникновенно поет есенинское «Письмо матери». Те же бритые головы в зале и напряженные, полные тоски взгляды.

Выдающийся советский композитор Евгений Николаевич Птичкин (1930–1993)

Песня «Сон-трава» (а именно таково ее авторское название) была написана Евгением Птичкиным на стихи Татьяны Коршиловой специально для фильма «Опасные друзья». Первым ее исполнителем стал солист ВИА «Самоцветы» Сергей Беликов. Именно его вокал мы слышим в кадре.

Несмотря на блестящий актерский состав, киноновинка, в общем-то, осталась незамеченной и, вероятно, совсем бы затерялась, если бы не песня.

К моменту создания этой проникновенной лирической баллады Евгений Птичкин успел написать десятки популярных мелодий. Чтобы понять уровень его мастерства, достаточно вспомнить хотя бы вот эти три: «Ромашки спрятались, поникли лютики», «Эхо любви» и «Сладка ягода». Последнюю очень любил исполнять Аркадий Северный, и, по воспоминаниям близких, именно она звучала на похоронах шансонье.

Поэтесса и телеведущая Татьяна Коршилова (1946–1982)

После распада СССР творчество композитора оказалось невостребованным. Евгений Николаевич, страстный коллекционер живописи, был вынужден распродавать экспонаты своей коллекции. Осенью 1993 года его не стало.

Имя его соавтора — поэтессы Татьяны Коршиловой — сегодня помнят немногие.

А жаль… Ведь она была многогранно одаренным человеком: работала на ТВ и в кино, вела концерты и писала стихи. Ее отцом был знаменитый в 1930–1940-е годы музыкант Владимир Сидоров. Уверен, что у 99 % читателей это простое русское имя не вызывает никаких ассоциаций. Но стоит мне назвать всего лишь одну его песню (на слова Андрея Шмульяна), и каждый скажет: «Да-а-а, ну надо же…»

Когда простым и нежным взором

Ласкаешь ты меня, мой друг,

Необычайным цветным узором

Земля и небо вспыхивают вдруг.

Веселья час и боль разлуки

Готов делить с тобой всегда.

Давай пожмем друг другу руки —

И в дальний путь, на долгие года…

Неудивительно, что у такого отца родилась красивая и одаренная дочка.

Но как сказал однажды Высоцкий: «Поэты в России долго не живут». Судьба Татьяны Коршиловой оборвалась на самом пике ее карьеры. Она трагически погибла в автокатастрофе по дороге в Суздаль 4 сентября 1982 года. Не дожив до своего 36-го дня рождения всего девять дней. Вспоминайте ее, когда напеваете:

У беды глаза зеленые, —

Не простят, не пощадят;

С головой иду склоненною,

Виноватый пряча взгляд.

В поле ласковое выйду я

И заплачу над собой.

Кто же боль такую выдумал,

И на что мне эта боль?

«Черный ворон»

Помимо заглавной прозвучали в «Опасных друзьях» и несколько других, не менее интересных для нас композиций.

По случаю прихода с этапом в зону вора в законе по прозвищу Лорд (актер Григорий Тонунц) зеки устраивают сабантуй, где «именинник», обращаясь к гитаристу, просит: «Сыграй с душой мою грустную!» И сам запевает:

Может, скоро, может, очень скоро,

Распростершись в поле на ветру,

Тьма ночная, словно черный ворон,

Принакроет крыльями мой труп…

Звучит там только один куплет, и каким был полный текст, а также кто являлся его автором, мне неизвестно. В 1996 году вышел альбом русско-французского барда Михаила Кленова «Плохие гости», где в треке «Черный ворон» явно слышатся отголоски грустной песни Лорда, но имеет ли Кленов отношение к нему или просто использовал этот куплет для создания авторского «ремейка», мне неизвестно.

Еще один вариант «Черного ворона» можно услышать в драме «Конец Любавиных» (1971):

Черный ворон по свету скитался,

Все кровавую пищу искал,

Воровством, грабежом занимался…

Это, вероятно, начало старинной каторжанской баллады.

А в перестроечном музыкальном фильме «Ссуда на брак» (1987), напротив, звучит интересный новодел:

Черный ворон, черный ворон,

Что накаркал ты, дружок,

Тяжело из черной «Волги»

В милицейский воронок.

Трудно, брат, менять на нары

Персональный кабинет,

Здесь под дверью конвоиры,

Где был прежде референт…

Смена государственного курса, развернутая борьба со взяточничеством и преступностью повлекли за собой тектонические разломы в глубинах советской номенклатуры. В ту пору (конец восьмидесятых — начало девяностых) нередко случалось, что бывшие небожители, секретари райкомов и обкомов в одночасье свергались на бренную землю. Что говорить, если в 1987 году был отправлен на пенсию всесильный глава Московского горкома Виктор Васильевич Гришин. Лишившись всего, он умрет через несколько лет в очереди в собесе, куда придет оформлять пенсию.

Череда подобных случаев вдохновила не только сценариста и автора песни «Ссуды на брак», но и Александра Розенбаума, откликнувшегося на происходящее песней «Дагомыс», где от имени купающегося в роскоши сынка номенклатурного работника («тачки, шмотки из кот-тона, видеомагнитофоны») изложил историю краха его семьи:

…Но вот однажды утром к бате в трест

Зашли два дяди в сереньких костюмах,

Как оказалось, ОБХСС.

Все было тихо, без пыли и без шума.

И мой пахан в «столыпине» глухом

Уехал в край, где жизнь прожить не жалко,

А мне оставил свой роскошный дом,

Поделенный судом на коммуналки.

Своего «Черного ворона» «приручила» заключенная в «Женской тюряге» (1991), которую играет Екатерина Жемчужная:

Я несчастный черный ворон,

Подсудимый, подсудимый,

Даже птицей-адвокатом

Нелюбимый, нелюбимый.

Я родился для печали.

Я отмечен черной меткой.

Мои крылья одичали,

Ограниченные клеткой…

Борис Бабочкин в к/ф бр. Васильевых «Чапаев». 1934

На самом деле это переработанная «ария Ворона» из детского (!) мюзикла Александра Басилая «Свадьба соек» (1984).

Как многое все-таки в восприятии песни зависит не только от аранжировки и подачи, но даже от декораций. Сразу вспоминаются «Вечерний звон», что поет «хор бывших рецидивистов» в «Калине красной», и эмигранты в ресторане «Тройка» в фильме «Операция “Трест”»: вроде бы в каждой сцене на глазах у слушателей слезы, но переживают-то они о разном, и оттого смысл песни кардинально меняется.

Оригинальную же, всем знакомую казачью песню бесподобно сделал Борис Бабочкин в фильме «Чапаев» (1934), где она проходит лейтмотивом:

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной,

Ты добычи не добьешься,

Черный ворон, я не твой…

Впервые эта песня на слова унтер-офицера Невского пехотного полка Николая Веревкина под названием «Под зеленою ракитой» была опубликована в 1837 году в ХХ номере журнала «Библиотека для чтения».

В примечании указывалось: «Эти песни поются солдатами всего корпуса и сочинены корпусным поэтом, унтер-офицером Невскаго пехотнаго полка, Николаем Веревкиным. Они были литографированы в Вильне, по приказанию корпусного командира, барона Гейсмана».

Ни портрета ни точных биографических сведений этого талантливого человека до нас не дошло.

«Поспели вишни»

Возвращаясь к «Опасным друзьям», не могу не вспомнить песенку «Поспели вишни в саду у дяди Вани», которую распевают уголовники в бараке в самом начале действия. Об этом шлягере наших улиц и дворов есть что рассказать.

Не знаю как вы, а лично я впервые услыхал этот «фруктовый» мотивчик еще ребенком на пленке с записью ВИА ресторана «Магадан», которым в начале семидесятых руководил музыкант из Тихорецка Анатолий Мезенцев. Затем она мелькнула в альбоме эмигранта Виктора Шульмана «Из Америки с улыбкой». А еще пару лет спустя песенка появилась в «Тихорецком концерте» Аркадия Северного, где ее вновь исполнил вернувшийся к тому моменту из «колымского края» Мезенцев. Никаких указаний на принадлежность композиции никто из вышеперечисленных артистов не давал. Песню играли в ресторанах, считая дворовым фольклором. И продолжалось так без малого тридцать лет.

Как вдруг…

В самом разгаре «ягодного» сезона, 24 июня 2002 года, в «Экспресс-газете» выходит материал Бориса Крайнего «Спеют “Вишни дяди Вани” и в Крыму, и в Магадане», где прямо называется имя главного «похитителя» вишен — Григорий Евгеньевич Гладков-Лиханский[11].

А потом историю создания песни с новыми подробностями опубликовал в еженедельнике «Собеседник» (№ 20, 2004) Дмитрий Быков:

«Григорию Евгеньевичу Гладкову было 18 лет, когда он, ученик слесаря на Южнотрубном заводе, сочинил песню “Сельские мотивы”. Стихами и сатирическими куплетами под гитару он баловался еще в школе, исполнял их не без успеха на праздничных вечерах, и “Мотивы” были вполне заурядной самодеятельной песенкой из этого же ряда.

Урожай черешни в 1969 году в Никополе был исключительный. На Саратовской улице, где проживали Гладковы, их соседкой была тетя Груня, у которой, в свою очередь, была любовь с дядей Гришей. Они ходили мыться семейственно, вместе, что до сих пор в обычае на юге России. Помывки происходили в бане на окраине Никополя, в районе, называвшемся почему-то Расчеган. Отсутствием немолодой, но страстной пары очень соблазнительно было воспользоваться, но Гладков до сих пор клянется, что черешню (которую для укладки в размер назвал вишней) он сроду не воровал. Когда он спел “Сельские мотивы” своей маме, первой и наиболее доброжелательной слушательнице, она даже испугалась: “Вот, подумают теперь, что ты с Петькой обокрал Груню. Начнутся неприятности”.

Финал смотра ансамблей треста ресторанов и столовых Магадана, крайний слева — Михаил Шуфутинский, третий слева — Анатолий Мезенцев. Начало 1970-х годов

“А, — сказал Гриша, — ладно, мало ли Грунь”.

Но на всякий случай перенес действие в колхоз, а соответственно колхозной сделал и баню. Впоследствии Гладков поступил в медицинский институт в Днепропетровске, а там в спортлагере затеялся КВН, еще не упраздненный. На этом КВН он спел свои «Поспели вишни» — просто так, без особой надежды на успех, — но песня почему-то вызвала общий восторг.

<…> Песню эту услышал Владимир Евдокименко, который <…> по вечерам поигрывал на гитаре в порядке заработка на эстраде местного ресторана. <…> А у Евдокименко, в свою очередь, был друг Евгений Семенов, который выезжал лабать в Магадан. Там можно было, правда, в чудовищных погодных условиях, очень быстро срубить сумасшедшие деньги, пропиваемые местными золотодобытчиками в ресторанах.

В Магадане их услышал Шуфутинский, лабавший в ресторане “Северный”. Вместо Расчегана он поставил Марчекан — название магаданского района, где баня была, конечно, не колхозная (да и вишен отродясь никаких не росло)».

Здесь я позволю себе прервать Быкова и замечу, что хотя Шуфутинский действительно с 1971 по 1974 год работал музыкантом в ресторанах Магадана и, вероятно, не раз эту вещицу исполнял, но те записи до нас не дошли.

Зато известно, что первое время трудился Михаил Захарович в одном коллективе с Анатолием Мезенцевым, который в 1973 году записал магнитоальбом, где и прозвучали «Поспели вишни». С легкой руки Анатолия Ивановича песенка разлетелась по свету и дошла до ее создателя.

Михаил Шуфутинский во время работы в ресторане Магадана

По словам Гладкова, он сразу же подумал о том, чтобы пора бы и заявить о своем авторстве, но обстановка тогда не располагала к откровенности:

«Комиссии по культуре ЦК ВЛКСМ стали ездить по Союзу и изучать, под какую музыку молодежь отдыхает. Съездили, посмотрели — и статьей в “Комсомолке” ошарашили: мол, в славном городе Джезказгане в ресторанах десять раз подряд какие-то криминального вида личности заказывают одну и ту же босяцкую песню “Поспели вишни в саду у дяди Вани”. В другом заведении — картина та же. Мол, доколе нашу славную советскую молодежь будут пичкать отвратительными образчиками низкопробного творчества неизвестных авторов?! Пора их, мол, выявлять и перевоспитывать. <…> Времена были строгие: если бы институтское начальство узнало, что автор этой “непатриотической” босяцкой песни я, — выгнали бы взашей», — сетовал в интервью Б. Крайнему Гладков.

…Однажды судьба столкнула его с классиком русского шансона Владимиром Асмоловым, и между коллегами состоялась такая беседа: «…фамилия у тебя для автора-композитора неудачная. Это не я, это Асмолов так сказал. Он не то чтобы в мое авторство не поверил, а засомневался. “Напиши еще что-нибудь свое. Для сравнения”, — сказал. Взял я лист бумаги, набросал пару строф. “Да, — сказал тогда Асмолов. — Чувствую руку мастера. Это ты написал. Только фамилия у тебя неудачная: Гладковых вон сколько. И все композиторы. Надо тебе псевдоним…»

Автор легендарной песни «Поспели вишни» Григорий Гладков выступает на фестивале шансона в Сочи. 2010.

Фото с сайта www.russianshanson.info

Когда времена изменились, Григорий Евгеньевич все-таки решился раскрыть инкогнито и обратился на «Радио Шансон». Там его внимательно выслушали и предложили записать альбом. Правда, как и Асмолов, посоветовали придумать новое сценическое имя. Григорий Евгеньевич взял девичью фамилию мамы — Лиханский. Ведь именно она была его первой слушательницей.

В 2003 году был выпущен диск «Поспели вишни». Но остальные композиции Гладкова, невзирая на высокие художественные достоинства, в народ не пошли. Песни покрутили в эфире, исполнителя несколько раз в качестве почетного гостя пригласили на фестивали. На этом все и закончилось.

Несмотря на полученное авторское свидетельство, хит не принес своему создателю ни копейки.

«В юности, когда “Вишни” пели во всех ресторанах Днепропетровска, мне музыканты из уважения “поляну” накрывали. А теперь… Получи я авторские за все эти годы, то сам бы ресторанчик открыл. И назвал: “Поспели вишни”…» — смеется Григорий Евгеньевич.

В девяностые наш герой решил уйти из медицины и подался в бизнес. Сегодня он по-прежнему живет на Украине, много работает, воспитывает внуков и выращивает на даче вкуснейшую вишню. А в кабаках от Москвы до Нью-Йорка по-прежнему поют его смачный хит.

Остается добавить, что «Поспели вишни» звучат не только в кинофильме «Опасные друзья», но и в детективной драме Валерия Приемыхова «Штаны» (1989), где ее со сцены ресторана исполняет старый актер Бацанов (Юрий Яковлев).

Как и всякая удачная вещь, «Вишни» неоднократно становились объектом переделок и пародий. Барды Виктор Баранов и Леонид Мараков сочинили смешной «ремейк» в стиле кантри — «Поспел маис на ранчо дяди Билла».

«Бродяга»

Завершая раздел о дворовых песнях в советском кино, не могу обойти вниманием фильм «Пацаны» (1983), повествующий о перевоспитании малолетних правонарушителей в летнем спортивно-трудовом лагере. И хотя с беспризорностью к тому моменту у нас давно было покончено, в СССР остро стояла проблема трудных подростков из неблагополучных семей.

Картина Динары Асановой во многом перекликается с фильмами 1930–1950-х гг., вроде «Путевки в жизнь», «Флагов на башнях» и проч. Действие сопровождается большим количеством песен[12]: «Бродяга» («Я сошью себе рубаху»), «Я подозвал коня», «Письмо», «Оккервиль»… И каких песен! Мелодичных, щемящих, бьющих прямо в сердце.

Сколько я бродил, сколько колесил.

Сколько башмаков даром износил.

Только не встречал тех, кто просто так

Задарма чинил башмаки бродяг.

Мне с календарем очень повезло.

У бродяг всегда, представьте, красное число.

Красен солнца диск на закате дня.

Значит выходной, представьте, завтра у меня…

Стихи написал поэт Виктор Большаков, мелодии — Виталий Черницкий, он же и «озвучил» их за кадром.

В семидесятые — восьмидесятые имя Черницкого было на слуху. Сегодня его бы назвали «звездой эстрады». С юности Виталий увлекался живописью и музыкой, однако травма руки не позволила продолжить занятия на фортепиано.

Музыкант, актер, поэт Виталий Черницкий.

Фото с сайта kino-teatr.ru

Он окончил ЛГИК, работал в сфере информационных технологий. Но тяга к прекрасному оказалась сильнее: молодой человек становится гитаристом и вокалистом ленинградского ансамбля «Аргонавты». Репертуар команды пополняют многие его произведения, родившиеся в тандеме с Виктором Большаковым. На этой волне и рождаются саундтреки к кинофильмам «Пацаны» (где он и сам мелькнул в эпизоде), «Урок права», «Сентиментальное путешествие на картошку». Поступают приглашения в эфиры программ «Музыкальный ринг», «Кружатся диски»…

С 1986 года Виталий принимает решение полностью связать свою жизнь со сценой. Его гастрольные маршруты пролегают по всему миру, от Норвегии до Камчатки. Количество концертов за первые три года работы на сцене перевалило за тысячу. Расширился репертуар. Пишутся песни на стихи Ахматовой, Цветаевой, Чухонцева, Ваншенкина…

«…Музыка уже сама заложена в стихе, надо только ее услышать, увидеть в нотах и исполнить, но без фальши в сердце и в голосе», — говорит артист.

Информации об этом удивительно одаренном человеке, к сожалению, немного. Знаю, что он продолжает сочинять песни и писать картины, изредка выступает.

В одной из соцсетей создано сообщество поклонников творчества Виталия Черницкого. Говорят, Виталий Михайлович иногда сам заглядывает туда.

Поэт Виктор Алексеевич Большаков (1947–2008).

Фото с сайта kino-teatr.ru

Еще меньше данных о его постоянном соавторе, поэте Викторе Алексеевиче Большакове. Известно, что он писал тексты для рок-группы «Аргонавты» как раз в ту пору, когда в ее составе делал первые шаги на большой сцене Александр Розенбаум. Позднее, не имея возможности прокормить на литературные заработки семью, Большаков был вынужден искать иные способы добычи «хлеба насущного»: сопровождал грузы на рефрижераторных поездах, ходил боцманом на сухогрузе по Балтийскому морю, а в девяностых отправился попытать счастья на Землю обетованную. Но и тут судьба продолжала испытывать поэта. Случалось, Виктор Алексеевич искал забвения в алкоголе.

…Весной 2008 года в возрасте 61 года он скоропостижно скончался во сне от инфаркта. Похоронен на Шуваловском кладбище в Озерках.

На портале www.kino-teatr.ru страничка, посвященная фильму «Пацаны», что ни день пополняется все новыми и новыми откликами от благодарных зрителей.

Особенно часто люди вспоминают песни, прозвучавшие в фильме.

Вот лишь несколько цитат:

Сергей Кулакевич (Зеленоград): «После просмотра фильма “Пацаны” выбежали во двор на скамейку и сразу, на память, положили песни на лист бумаги, и к ним ноты на гитаре подобрали, девочки от нас были в экстазе — только фильм дома посмотрели, как ребята во дворе уже песни оттуда поют…»

Игорь Симаков (Атланта): «Мне 46. Шоферю. Недавно начал учиться играть на гитаре… Подбираю теперь лучшее, когда-то услышанное. И “Я подозвал коня”, конечно же, среди них. Помню и обожаю её с середины восьмидесятых. Учился в военном училище, и нам несколько раз показывали “Пацанов”, которых каждый раз смотрел словно заново и каждый раз с волнением ждал неповторимую мелодию этой песни. Она великолепна! Как можно такое придумать?!»

Gari (Москва): «Огромное спасибо автору… Когда я слушаю эти песни, по стихосложению очень похоже на народное творчество. Это вершина творчества».

Виталий Черницкий: «Я сошью себе рубаху из крапивного листа…»

Песню «Я сошью себе рубаху» включали в свои альбомы Петлюра (Юра Барабаш), Игорь Корнилов, Рустем Жига и бесчисленное множество самодеятельных музыкантов. В конце восьмидесятых отбывавший наказание на «химии» Сергей Лыткин сочинил стихотворение «по мотивам» популярной песни:

Ты сотки мне, матушка, рубаху

Из надежды, веры и любви.

Да такую, чтоб, ведя на плаху,

Изорвать на клочья не смогли,

Чтоб под ливнем слез не промокала,

От веселья потом не бралась.

Чтобы к ней вовек не приставала,

Не запачкала мирская грязь.

Чтоб в плечах и рукаве висела

И на вид была недорога,

Но вмещала и собою грела

Всех друзей и лютого врага…

Три года назад московский шансонье Ильдар Южный сделал из него песню.

Глава VII

Мелодии из старого сундука

Подарок пьяного гармониста

В зависимости от сюжета и бюджета картины, личных симпатий и множества прочих обстоятельств режиссер со сценаристом принимали решение, какие мелодии будут звучать в фильме. Стоит ли их заказывать у профессионалов или можно обойтись песнями народными и старинными.

В этой главе мне хочется вспомнить о случаях проникновения на советский экран жанровых вещиц, популярных в царской России. Прежде всего о городском романсе, шансонетках, цыганщине, куплетах и их удачных современных стилизациях.

Начнем, пожалуй, со знаменитой кинотрилогии Григория Козинцева и Леонида Трауберга о похождениях Максима (1934–1939).

Там прозвучала целая серия интересных композиций. Но главной, прославившей киноэпопею вещью стал, конечно, докатившийся до дней сегодняшних «Шар голубой».

В автобиографии «Азорские острова» исполнитель главной роли молодого рабочего Борис Чирков делился воспоминаниями:

«Пришел день, когда мы поняли, что обделили Максима — не дали ему песню. Были у него личность, жизнелюбие, а песни не хватало. <…> У Максима должна была быть песня не для слушателей, а для самого себя, в которых отражалось бы его отношение к жизни. <…>

Борис Чирков в роли рабочего-большевика Максима: «Крутится-вертится шар голубой…»

И тут же начались поиски… Где мы ее искали? И в своей памяти, и в памяти родных и друзей. В сборниках русских песен и романсов. В библиотеке Академии наук пересмотрели мы целый шкаф песенников. Яркие литографированные обложки лубочных изданий заманчиво предлагали нам сообщить тексты “самых популярных и любимых”, старинных и современных образцов поэтического творчества. Но увы! Ни один из них не был по душе Максиму…

Вдруг как-то на репетиции появились среди нас незнакомые товарищи с большими черными футлярами в руках.

— Кто это?

— Баянисты из пивных и ресторанов, — ответил ассистент режиссера.

— А зачем?

— Пусть поиграют свой репертуар, может быть, у них найдем песню для Максима.

<…> Но у знатоков городского фольклора прошлого песню найти не удалось…

Я сам вспомнил романс, который певал когда-то отец:

Крутится-вертится шар голубой,

Крутится-вертится над головой,

Крутится-вертится, хочет упасть,

Кавалер барышню хочет украсть…

— Вот, вот, — закричали режиссеры. — Это как раз то, что нужно!» [9]

Однако режиссер Козинцев в своих мемуарах утверждал иное: «…песню подслушали у подвыпившего гармониста с сиплым голосом. <…> Это была она, любовь мгновенная, с первого взгляда (вернее, слуха).

В песне открылся с удивительной полнотой и в словах, и в напеве тот самый истинный и искренний лиризм “копеечного”, что определял фильм. Теперь пригород имел свою песню. Впрочем, это была не песня, скорее голос Максима, совсем юный, милый, простецкий, немного лукавый, задушевный…» [10]

Исследователи фольклора (в частности, авторитетный коллекционер Наум Шафер) считают, что прародителем «голубого шара» был того же цвета, но… «шарф» из старинного романса Николая Титова на стихи Михаила Маркова:

Шарф голубой! Шарф голубой!

Как часто, бывало,

Вслед за тобой

Сердце летело,

И страсти боролись с бессильной душой…

Случившаяся в дальнейшем замена в песне «шарфа» на «шар» понятна. Буква «ф» в устном бытовании здесь не удержалась бы, ведь как ни старайся, а реально слышно будет все равно «шар голубой».

Стихотворения «из питейного быта…»

Второй полюбившейся зрителям песенкой стал классический образец бытового романса «Люблю я летом с удочкой»[13]. По сюжету легкомысленная вещица стала музыкальным «паролем»: лежа на берегу с гитарой и напевая, Максим одновременно показывает собирающимся революционерам, куда им идти на сходку.

Как ни удивительно, но автор этой по всем приметам народной песенки доподлинно известен. Его имя Николай Иванович Пастухов.

Николай Иванович Пастухов (1831–1911) — журналист, издатель, поэт

В 1856 году амбициозный юноша приехал из Смоленской губернии покорять Москву. Скопив деньжат, открыл на Арбате пивную. Среди завсегдатаев уютного подвальчика — будущий корифей юриспруденции Федор Плевако и его однокашники. Наслушавшись умных разговоров, провинциальный самородок Коля Пастухов стал активно заниматься самообразованием и даже пописывать заметки в печати. А в самом начале 1860-х гг. выпустил первую книгу стихов с говорящим названием «Стихотворения из питейного быта и комедия “Питейная контора”». Вошедшие в сборник рифмы «Люблю я летом с удочкой…» превратились в народную песню.

В дальнейшем Николай Иванович стал выпускать собственную газету «Московский листок», издал роман «Разбойник Чуркин» и учредил первый кружок любителей рыбной ловли. Так что сочиненная им песенка была по-настоящему автобиографичной.

Во второй части — «Возвращение Максима» (1937) — герой Бориса Чиркова, развлекая (а на самом деле отвлекая) гостей трактира, напевает:

Очаровательные очи,

Что вы там сверкаете?

Что во мраке темной ночи

Блеску не теряете?

Сколько раз из-за вас

Мучился, томился,

Один раз из-за вас

Чуть не утопился…

Автора мне установить не удалось, но, судя по встречающимся в тексте выражениям про «ландриновское монпансье»[14], это произведение также относится к мещанским романсам второй половины XIX века.

Во второй части трилогии Максим напевал:

«Люблю я летом с удочкой

Над речкою сидеть,

Бутылку водки с рюмочкой

В запас с собой иметь…»

Их родилось немало в то время, когда вслед за отменой крепостного права в города хлынули бывшие крестьяне и сформировали мещанское сословие.

Центром русской песенной культуры стал не чопорный столичный Петербург, а разгульная купеческая Москва.

Быть может, «Очаровательные очи» стали чьим-то «ответом» на любимый горожанами романс Ивана Кондратьева «Очаровательные глазки»:

Очаровательные глазки,

Очаровали вы меня!

В вас много жизни, много ласки,

В вас много страсти и огня…

Теперь его имя совсем забыто. Признаться, он и при жизни не был избалован славой, хотя дружил со многими выдающимися писателями, художниками, журналистами, да и сам сочинял немало. Ему, в частности, приписывают авторство композиции «По диким степям Забайкалья».

Но утверждать наверняка мы это не станем, слишком много белых пятен в биографии этого «певца Никольского рынка», как охарактеризовал его современник. Даже фотографии не сохранилось. Известно лишь, что умер Кондратьев в больнице для бедных весной 1904 года, куда попал после уличной пьяной драки.

«…С чем сравню я ваши губки —

Обязательно с ничем,

Не могу сравнить их даже

С ландриновским монпансье..!»

«Течет реченька…»

Раз уж наше путешествие сделало неожиданный зигзаг и привело нас в позапрошлое столетие, поведаю еще одну историю, связанную с очень известной тюремной песней «Течет реченька».

Едва ли не чаще других звучала она в советских кинофильмах. Навскидку: «Дочь Стратиона» (1964), где ее исполняет блатной «поп» (Владимир Васильев); «Последний жулик» (1966) — Петя Дачников (Николай Губенко), причем в части копий фильма она была заменена на инструментал песни Таривердиева — Высоцкого «О вкусах не спорят»; «Прощай, шпана замоскворецкая» (1987) — поет вор Гаврош (Николай Добрынин).

Интересно, что будущий последний министр культуры СССР Николай Губенко всегда был не чужд блатных песен. В одном из интервью мастер признавался:

«В 1958 году я поступил в театральную студию при Доме актера, затем — в труппу Одесского театра юного зрителя. На сцене ТЮЗа сыграл множество ролей, но в основном эпизодических. В один прекрасный день, находясь с театром на гастролях в Севастополе, сбежал в Москву. Прием в театральные училища был уже закончен, а во ВГИКе документы еще принимали. На вступительных экзаменах пел под гитару одесские блатные песни. Как потом говорил Сергей Герасимов, я привлек внимание его и Тамары Макаровой. <…> ВГИК представлял для меня совсем иной мир, вписаться в который было непросто. Герасимов строго предупредил о необходимости за полгода вытравить “одессизмы”. Имея в виду не только специфический жаргон, но и стиль поведения, не лишенный приблатненности. Испытательный срок я выдержал, хотя драчуном был изрядным, меня собирались даже исключить за это. Герасимов отстоял…»

Книга русских песен Цыганова и Мерзлякова.

Издание 1886 года.

Из коллекции автора

Бойкого уроженца Жемчужины у моря заметили: в советско-болгарской картине «Первый курьер» (1967) он блестяще сыграл Яшку-Барончика. Не стоит пояснять, что за этим псевдонимом скрывался Мишка-Япончик. К сожалению, его герой не пел, а мог бы, наверное, здорово рассказать под гитарный звон о «реченьке», что точит «крутые берега».

Попробуем отыскать в ушедших годах ее исток?

Начиная двадцатых годов XIX века в российском обществе появляются фигуры, являющиеся, говоря современным языком, авторами-исполнителями.

Молодежь со смаком распевает студенческие песни юного Николая Языкова, фабричный люд, возвращаясь со смены, заводит «Фонарики-сударики» Ивана Мятлева, в окраинных кабаках пьют горькую под струнный звон гитариста Михаила Высотского, а по российским слободам поют песню Дмитрия Кашина на слова Алексея Мерзлякова «Среди долины ровныя…».

В это же время в Первопрестольной восходит звезда молодого актера и сочинителя Николая Цыганова. Среди самых известных его произведений: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан» и «Течет речка по песочку…»

Но если первая песня до сих пор звучит в каноническом варианте, то вторая сегодня известна более как лагерный фольклор, хотя начиналось все вполне невинно:

Течет речка по песочку,

Через речку — мостик;

Через мост лежит дорожка

К сударушке в гости!

Ехать мостом, ехать мостом,

Аль водою плыти —

А нельзя, чтоб у любезной

В гостях мне не быти…

За двести лет «реченька» на российских просторах утекла в другое русло:

Течет реченька да по песочечку,

К бережочку сносит,

А молодой жиган, молодой жульман

Начальничка просит…

Известен также казачий вариант, несомненно, более близкий к современному тюремному:

Течет речка по песочечку,

К бережочку сносит,

А молодой казак, молодой казак

Есаула просит…

Есть мнение, что именно казачья песня является первоисточником, а Цыганов всего лишь использовал зачин для сочинения собственной авторской композиции.

Как бы то ни было, «Течет реченька» остается одним из самых ярких фольклорных произведений, она звучит и звучала не только в кино, но и в исполнении очень многих артистов, от эмигрантки Дины Верни до Владимира Высоцкого.

Художник Михаил Шемякин, вспоминая об организованных им в своей домашней студии в Париже записях поэта, говорил: «…вот, взять хотя бы песню “Течет речечка…”. Володя ее обожал. Он повторял: “Я ее много раз исполнял, но мне сейчас ее снова хочется записать — так, как я ее на сегодняшний день понимаю!” После этой песни он уже ничего не мог петь. С него валил пот градом… Он весь выложился, вот в этой одной песне, которая абсолютно ему не принадлежала! Вообще у него не было вот этого — петь только самого себя. Как бывают мастера, которые с удовольствием копируют другого мастера, так же отдают при этом душу — и создают что-то абсолютно новое. Новое понятие данной вещи. Вот Делакруа копировал Рубенса — и создавал вещь, может быть, иногда в чем-то превосходящую оригинал этого великолепного мастера. Так вот и Володя из простой песни сделал совершенный шедевр…»

Автор «Реченьки» Николай Цыганов всю жизнь играл комические роли в московских театрах. Но его жизнь оборвалась трагично: он скончался в возрасте 33 лет во время эпидемии холеры. Сохранилось около четырех десятков его песен, которые неоднократно переиздавались. А вот портрета его не сохранилось…

«Я — шансонетка!»

В фильме «Юность Максима» дело, как известно, происходит в 1910 году. Желая продемонстрировать контраст между полным лишений существованием людей с рабочих окраин и праздной жизнью обитателей особняков на Невском, режиссеры включили в фильм эпизод, где богатые купцы и чиновники в компании с попами, цыганами и певичками лихо мчатся на тройках в загородный ресторан. В этот момент звучит популярная в начале века шансонетка:

Я — футболистка, в футбол играю,

Свои ворота я защищаю,

А если в сетку проскочит мяч,

Ах, как обидно, а ты хоть плачь…

Очевидно, что речь в двусмысленных куплетах вовсе не о спортивной игре.

Но таковы были законы жанра: песенки на грани фола, с весьма откровенными ассоциациями, шутками «ниже пояса». Кажется, все без исключения артистки (а мужчины в этом амплуа не выступали практически совсем) были известны публике только под псевдонимами: Мина Мерси, Рита Грей, Вера Верина… Конкуренция была огромная, и потому сцена очень часто была лишь витриной, позволяющей прорекламировать другие, более земные достоинства «субретки».

Наряду с романсами эти игривые «штучки» являлись характерной чертой эпохи и звучали повсюду: «Я — шансонетка! / Поберегись! / Стреляю метко / Не попадись!»[15]

Максим и «король бильярда» Платон Дымба

Не меньшим спросом у слушателей пользовались куплеты. Порой тоже весьма фривольные.

Во второй части трилогии «Возвращение Максима» (1937) в бильярдной конторщик Дымба (играл его Михаил Жаров) распевает:

Менял я женщин, тири-тириям-та, как перчатки,

Носил всегда я, тири-тириям-та, шапокляк.

Давал людям на чай одни, тирьям-тирьям, тройчатки,

И тирьям-тирьям… пил коньяк…

Точно подобранный саундтрек лучше всякой «машины времени» способен отправить зрителя в прошлое. Потому в советском кино старорежимные напевы возникали не раз. Взять, скажем, музыкальную «паузу» из приключенческого боевика Александра Файнциммера «Котовский» (1942), где актриса Елизавета Кузюрина на сцене кабаре в оккупированной Одессе (дело происходит в 1918 году), распевает классическую, известную еще до революции в исполнении Риты Грей, шансонетку:

Одесситка — вот она какая,

Одесситка — стройная, живая,

Одесситка пляшет и поет,

Поцелуи раздает тем, кто весело живет…

Съемки проходили в Ташкенте в разгар Великой Отечественной войны, в этот город были эвакуированы главные советские киностудии. Приглядитесь! За роялем сам «король танго» Оскар Строк. Оригинальный текст с пластинки Риты Грей тут изменен, а в припеве и вовсе звучат слова другой песенки Строка: «Мама, мама, что мы будем делать, когда настанут зимни холода…» (слова, предположительно, Льва Зингерталя).

На риторический вопрос «мама» будет отвечать еще неоднократно: в телефильме «Юморески В. Катаева» (1968) и комедии «Кин-дза-дза» (1986).

В 1957 году режиссеры Григорий Рошаль и Мери Анджапаридзе заканчивают работу над экранизацией романа Алексея Толстого «Хождение по мукам».

Актриса Мария Кремнева в ресторане показывает номер с «песней улицы» «Ботиночки», которому предшествует характерная для «рваного жанра»[16] интродукция:

Мой девиз — хмельная брага,

А убежище — кабак,

Я по паспорту бродяга,

А по Горькому — босяк!

За две настоящих «катеринки»[17]

Купил мне мой миленочек ботинки…

В книге «Песни и развлечения эпохи НЭПа» можно найти подробную информацию и об авторе песни Николае Тагамлицком и ее первой исполнительнице Анне Степовой. Для понимания, насколько модными были эти «ботики» в годы революции, позволю себе процитировать крымский дневник Максимилиана Волошина, где он вспоминает свой визит к начальнику порта Феодосии Александру Новинскому: «…у него тогда жила певица Анна Степовая, которая прекрасно пела популярную в те времена песенку: “Ботиночки”. Под эту песенку, сделанную с большим вкусом, сдавались красным один за другим все южные города: Харьков, Ростов, Одесса. В Степовую был влюблен одесский главнокомандующий…»

Анна Степовая. Реклама из журнала «Наши дни». Константинополь, 1920

По иронии судьбы, во время бегства из Москвы после большевистского переворота Анна Степовая переходила украинскую границу вместе с писателем Алексеем Толстым.

Харьковская газета «Южный край» от 6 августа 1918 года сообщала о небольшом происшествии: «Вчера приехал из Москвы известный писатель-драматург граф Алексей Николаевич Толстой, который даст свой вечер интимного чтения из неизданных еще произведений и сказок. Переезд из Москвы не обошелся без недоразумений с “властями” на границе.

Реклама субреток-шансонеток из журнала «Дивертисмент». 1916

По пустячному поводу А. Н. и его импресарио едва не были увезены “для объяснений” в поле. Одновременно с А. Н. Толстым приехала в Харьков популярная исполнительница цыганских романсов собственного репертуара Аня Степовая: в скором времени состоится вечер цыганской песни и романса. Защищая на границе А. Н. Толстого от “вспылившего начальства” во время переезда через демаркационную линию, г-жа Степовая сделалась сама жертвой любителей чужой собственности. Все ее концертные туалеты, составляющие по теперешним ценам сумму не менее 25 тысяч, стали достоянием одного из “власть имущих” по ту сторону границы…»

В дальнейшем Степовая оказалась в эмиграции, «гуляла» в своих знаменитых «Ботиночках» по Константинополю, Белграду, Праге, Берлину и Парижу.

Поиски информации о ее судьбе продолжаются.

В то же время в прокат выходит фильм Ивана Пырьева «Идиот» (1958), где актриса Ростовского музыкального театра Тамара Павлоцкая (в титрах ее имя не указано) блестяще исполнила шансонетку:

По Невскому проспекту гуляла раз Катрин,

И вдруг весенний ветер поднял ей кринолин.

Прохожие мужчины смеялись на бегу,

А что им было видно…

— А что им было видно?

А что им было видно, сказать я не могу!

На первый взгляд текст кажется оригинальным. Однако это совсем не так.

Слова (согласно титрам) принадлежат классику советской поэзии Михаилу Матусовскому, а музыка — Николаю Крюкову. Но…

Полтора десятка лет спустя Ярополк Лапшин снимет на Свердловской киностудии «Приваловские миллионы» (1972), где «мадемуазель Колпакова» (актриса Валентина Шарыкина) радует почтенную публику весьма схожей музыкальной историей:

На стрелке раз гуляла прелестница Катрин.

Улыбки возбуждала всех дам, мужчин.

Сквозь платье кружевное виднелися чулки,

Подвязки и шнурки, и кое-что другое…

Пока мне не удалось точно разобраться в хитросплетениях двух вариантов.

Но есть догадки. «Прекрасная Катрин» пришла к нам из Франции в начале XIX столетия. Charmante Katherine — так называлась одна из первых песенок, что наигрывали бродячие музыканты, от нее и произошло слово «шарманка», на Украине же ее до сих пор зовут иначе — «катеринка». Сохранилось несколько строк русского перевода заморского шлягера:

Во всей деревне Катенька красавицей слыла,

И в самом деле девушка, как розочка, цвела;

Прекрасны русы волосы по плечикам вились,

И все удалы молодцы за Катенькой гнались…

Не будучи музыкантом, тем более не зная нот, мне трудно утверждать наверняка, но, по-моему, тексты шансонеток вполне укладываются в размер этой песенки.

Да и рифмы, повествующие о похождениях проказницы, были известны задолго до выхода на экран обеих картин. Известный киновед Сергей Капков в очерке о Гликерии Богдановой-Чесноковой упоминает такой факт из биографии «королевы комедии»: «…первые дни после революции в Зимнем не было никого — ни большевиков, ни врачей. Раненые лежали на полу на шинелях. <…> Лика и здесь пела. В ее репертуаре были сибирские частушки, народные прибаутки и дико пошлые (по тем временам) куплеты: “По улице гуляла прекрасная Катрин” и “Мама-мама, что я буду делать?”…» [11]

В пользу версии о том, что в фильмах звучат, может, и авторские тексты, но все-таки созданные на основе уже существовавших ранее, говорит появление этой ветреной девицы (правда, под другим именем) в одном из театральных спектаклей шестидесятых годов, где Ростислав Плятт напевал: «По улицам гуляла прекрасная Мадлен, / И юбочку держала чуть-чуть поверх колен…»

Пластинка одной из самых популярных шансонеток начала ХХ века Мины Мерси с пародией на русскую песню:

«Чудный месяц плывет над рекою (в штанах!)

Все в объятьях ночной тишины (без штанов!)

Ничего мне на свете не надо (в штанах!)

Только видеть тебя, милый мой (без штанов!)…»

Фото предоставлено сайтом www.russian-records.com

«Люблю мужчин я рыжих, коварных и бесстыжих,

До гроба, братцы, вот это мой кумир!

Они как солнце жгучи, они в любви могучи,

В их ласках страстных я забываю мир…»

Фото предоставлено сайтом www.russian-records.com

Случай, когда композиторы и поэты, стремясь как можно лучше передать атмосферу, опирались на дореволюционные или нэпманские мотивы, далеко не редкий в советском кино. Ниже мы еще вспомним несколько таких прецедентов.

В 1969 году Абрам Роом снимает «Цветы запоздалые» (по одноименному рассказу Чехова). Ресторанная певица, которую сыграла Джильда Мажукайте, распевает классическую шансонетку (в титрах имена авторов не указаны):

Внушала мама с детских лет,

Это не секрет,

Чтоб я боялась всех мужчин

Даже без причин.

Они источник зол и бед,

Они приносят только вред,

Но это вздор, и признаюсь —

Мужчин я не боюсь…

Джильда Мажукайте работала тогда в оркестре Утесова, а затем, вместе с Анатолием Могилевским, у Юрия Саульского в «ВИО-66». Три года назад ее не стало.

В военном «блокбастере» Юрия Озерова о подвигах красных казаков в Гражданскую «Кочубей» (1958) буржуазия в зале благородного собрания наслаждается исполнением популярного марша «Пупсик» из одноименной оперетты Жана Жильбера (1912):

Пупсик, как хорошо с тобой,

Пупсик весь мир пленил собой!

Пупсик, мой славный Пупсик,

Горю огнем.

Гимн любви с тобой споем!

Впрочем, наслаждаются дамы и господа бодрой мелодией и волнующим канканом недолго — ровно до того момента, когда в зал прямо на лошади въезжает красный командир Кочубей (Николай Рыбников) и со словами «Кончай комедь!» стреляет в потолок.

Выбор режиссера был выверен: начиная с 1913 года песенка стремительно распространилась по всей Российской империи. Ее тут же включил в своей репертуар король оперетты Михаил Вавич. Как яркая примета времени, она упоминается у Булгакова, Маяковского, академика Лихачева…

Валентин Катаев вспоминал: «“Пупсика” насвистывали студенты и гимназисты <…>, звуки “Пупсика” с криком вырывались из граммофонных труб, “Пупсика” играли в фойе иллюзионов механические пианолы…»

Мелодия этого «хита сезона» стала основой для гимна театра-кабаре «Летучая мышь». Мало того, уже после октябрьских бурь 1917 года, когда в Витебске был создан первый Теревсат (театр революционной сатиры) — где, кстати говоря, служили художниками Марк Шагал и Казимир Малевич, — актеры в начале и в конце одного из спектаклей тоже пели песню, положенную на мотив «Пупсика».

В 1918 году в Петрограде недолго существовало кабаре «Пупсик», в котором, как писали в газетах, «иногда выступали хорошие артисты, но редко бывала хорошая публика».

А в самом конце того же 1918 года за тысячи верст от Петрограда, в Чите, в местном театре состоялось покушение на жизнь атамана Григория Семенова: террористы спрятали в букетах бомбы, которые бросили в ложу атамана с галерки. Примечательно, что этот видный деятель Белого движения удостоил своим посещением премьеру… да-да, удивительно живучей оперетки «Пупсик».

Драма Василия Ордынского «Красная площадь» (1970) запомнилась, помимо прочего, романсом Бориса Прозоровского «Филибер» в исполнении жены подпоручика Кутасова (Валентина Малявина). В эпизоде использована слегка переиначенная часть текста Константина Подревского, автора многих известных песен и романсов (в том числе «Дорогой длинною»):

Пой, забавляйся, приятель Филибер,

Здесь, в Алжире, словно в снах,

Темные люди похожи на химер

В ярких фесках и чалмах.

В дымном трактире невольно загрустишь

Над письмом любимой той.

Сердце забьется, и вспомнишь ты Париж

И напев страны родной:

В путь, в путь, кончен день забав, в поход пора,

Целься в грудь, маленький зуав, кричи «ура!».

В 1966 году лидером проката становятся «Неуловимые мстители» Эдмона Кеосаяна. В первой части кинотрилогии Инна Чурикова в образе Белокурой Жози поет (а вернее, имитирует пение под фонограмму Аиды Ведищевой) душещипательный романс:

Эта ночь будет жить в нашей памяти вечно.

Эта ночь покоренных и жгучих сердец.

До утра ты шептал мне так страстно и нежно,

Что со мною пойдешь под венец!..

В 1970 году зрители встречают долгожданное продолжение «Корона Российской империи, или снова Неуловимые», где Людмила Гурченко сыграла певицу эмигрантского кабаре Аграфену Заволжскую:

Увозил меня полковник за кордон.

Был он бледный, как покойник, — миль пардон!

Говорил он всю дорогу о Руси:

— Живы мы, и слава богу, гран мерси.

Извините, мсье полковник, чем стареть,

Может, лучше за Россию умереть?

Ради чести и престижа, не шучу.

Он ответил: — Что я, рыжий? Не хочу!..

Стихи написаны самим Робертом Рождественским на музыку Яна Френкеля.

К песням из «Неуловимых» мы вернемся, а пока еще несколько слов о шансонетках.

Одну из лучших, наверное, стилизаций можно услышать в трагикомедии «Бумбараш» (1971), снятой по мотивам ранних рассказов Аркадия Гайдара.

Шансонетка звучит в исполнении Екатерины Васильевой, сыгравшей сумасшедшую атаманшу Соньку:

Я так прелестна

И бесподобна,

И как известно,

Мне так удобно.

Я же ву зем[18],

Я так хочу,

Давайте вместе

Подуем на свечу…

Ее авторы — композитор Владимир Дашкевич и бард Юлий Ким (в титрах Ю. Михайлов). Юлию Черсановичу пришлось укрыться за безликим псевдонимом неспроста. Дело в том, что с середины шестидесятых он становится активным участником диссидентского движения, да к тому же женится на Ирине Якир, дочери известного правозащитника Петра Якира и внучке репрессированного командарма Ионы Якира. Ким регулярно подписывает коллективные письма с требованиями соблюдения прав человека, адресованные властям. Вместе со своим тестем и Ильей Габаем он был соавтором обращения «К деятелям науки, культуры и искусства» (1968) о преследованиях инакомыслящих в СССР. Проходил в оперативных сводках КГБ под кодовым именем «Гитарист».

Классик авторской песни, лауреат премии «Поэт» (2015) Юлий Черсанович Ким

К этому же периоду относится и ряд песен Кима, тематически связанных с «диссидентскими» сюжетами: суды, обыски, слежка. В связи с этим вплоть до 1985 года он не мог работать и выступать под своей фамилией.

Режиссер фильма Николай Ракшеев вспоминал, как во время съемок их часто приглашал к себе сын писателя Тимур Гайдар: «…мы выпивали, Ким пел песни из фильма. А Тимур говаривал, что отец тоже любил сочинять дурашливые песенки. У него, конечно, получалось не так складно, но бумбарашевские зонги ему определенно бы понравились. В щелку поглядывал сын Тимура Егор, аккуратный школьник в костюме с галстучком. Отец звал его присоединиться. Но тот отказывался, застенчивым был, наверно».

История показала, что от скромности этот мальчик в галстучке точно не страдал. Быть может, он не желал выходить к гостям и слушать скучные разговоры взрослых, потому что в эти дни по телевизору повторяли фильм о приключениях «Неуловимых мстителей»? Я бы на его месте так и поступил.

Кто тут Буба Касторский?

В 1966 году режиссер Эдмон Кеосаян снимает первую часть остросюжетного сериала «Неуловимые мстители». Базой сценария послужила повесть Петра Бляхина «Красные дьяволята», по которой еще в начале двадцатых был сделан одноименный немой фильм. В книге Бляхина вместе с нашими подростками воюет с беляками китайский паренек Ю-Ю. В 1923 году, когда шла работа над первой экранизацией, актера с подходящей внешностью не нашли и заменили его на чернокожего уличного акробата Тома Джексона.

Рекламный плакат немого фильма «Красные дьяволята». 1923

Сорок лет спустя во время съемок фильма про «Неуловимых» от этого героя также пришлось отказаться ввиду обострившихся после Карибского кризиса отношений с Америкой. Его заменили на Яшку-цыгана.

Не было в первом фильме и куплетиста Бубы Касторского, образ которого неподражаемо воплотил Борис Сичкин.

Однако, как это ни странно, для его персонажа появление на экране не стало дебютом. Дело в том, что еще в далеком 1935 году режиссер Альберт Гендельштейн (будущий муж Эдит Утесовой) снял социальную драму «Любовь и ненависть» о героической борьбе с деникинцами жителей рабочего поселка на Донбассе в 1919 году. Среди действующих лиц фигурировал и куплетист… Буба Касторский (его сыграл комик Владимир Хенкин). Но его герой не был положительным. Напротив, он воплощал в себе худшие черты лицемера и двурушника. Когда в местечко заходят белые, он поет:

Господин капитан меня уважает,

Господин прапорщик меня тоже одобряет,

И даже сам его высокопревосходительство

Генерал Антон Иванович Деникин

Меня тоже знает…

А все почему?

А потому что я — Буба Касторский, оригинальный куплетист,

Пою себе куплеты как будто ничего…

Но стоит в городок ворваться частям Красной армии, как текст переворачивается:

Товарищ комиссар меня уважает,

А белогвардейцы меня угнетают…

А все почему?..

Кадр из фильма «Любовь и ненависть» (реж. А. Гендельштейн, 1935): Владимир Хенкин в роли куплетиста Бубы Касторского

Проект Кеосаяна объединил в себе революционную романтику с вымышленной интригой и продолжил традиции американского вестерна. Подбором актеров, даже на роли второго плана, занимались долго и тщательно.

Фотограф Леонид Бабушкин вспоминал, как в начале 1966 года к нему на огонек заглянул старый друг Борис Михайлович Сичкин: «…Боря, хохотун и насмешник, в тот раз говорил серьезно, без тени юмора, что для него было почти невозможно: “Понимаешь, Сергей Ермолинский вместе с Эдмондом Кеосаяном написали сценарий. Там есть роль вот такая! — большой палец правой руки поднялся вверх, а мизинец, медленно оттопыриваясь, шел круто вниз. — Моя роль! Моя!”

Увидев фильм, я убедился в правоте Бориса и его творческой интуиции.

Эта была его коронная роль. Он сыграл самого себя — артиста, человека легкого, остроумного, не унывающего ни при каких обстоятельствах, наполненного добрым юмором. Его традиционное киноприветствие “Я из Одессы! Здрасьте!” вошло в жизнь…» [12]

Вместе с приветствием вошли в жизнь и знаменитые куплеты Бубы Касторского:

Я — Буба Касторский, оригинальный куплетист.

Пою себе куплеты я, кажется, ничего.

Пою себе налево,

Пою себе направо,

И так, как я пою, уже никто не может петь.

А почему? Да потому, что

Я — Буба Касторский, оригинальный куплетист.

Замечу на полях, что их автором указан популярный в то время писатель-сатирик Эмиль Радов, но очевидно, что многое он позаимствовал у Хенкина, который, в свою очередь, тоже не открыл Америки, а взял известный со времен Царя-Гороха универсальный запев кафешантанных звезд.

В первых двух фильмах трилогии Э. Кеосаяна о «приключениях неуловимых» Борис Сичкин сыграл куплетиста Бубу Касторского, а Людмила Гурченко в заключительной части — «Корона Российской империи» — предстала в образе шансонетки Аграфены Заволжской.

В жизни артистов связывали очень теплые, дружеские отношения

Во второй серии специально для Бубы была написана другая «реприза», и ее уже никак нельзя считать «подделкой». Номер был весьма необычно подан — Борис Сичкин пел куплеты под аккомпанемент скрипки, на которой играл сам Ян Френкель:

Я — одессит, я из Одессы, здрасьте!

Хочу открыть вам маленький секрет.

А ну спросите: «Ты имеешь счастье?»

И я отвечу: «Чтобы да, так нет!»

Но я не плачу, никогда не плачу,

Есть у меня другие интересы.

И я шучу — я не могу иначе.

Да потому, что я родом из Одессы…

Теперь почти невозможно представить, что вместо Сичкина образ куплетиста Касторского мог бы воплотить кто-нибудь еще. После выхода картины к Борису Михайловичу иначе, как «Буба», при встрече не обращались и уж, конечно, не верили, что родом он не из Одессы, а из Киева. Но все действительно могло обернуться совсем по-другому, ведь изначально на роль претендовал… Михаил Водяной.

Борис Сичкин, Эдмон Кеосаян и Василий Васильев на премьере фильма «Неуловимые мстители» в кинотеатре «Россия», 29 апреля 1967 года

«Он такой совершенно один…»

С конца пятидесятых его имя гремит по всему Союзу: Водяной блистает в оперетте на подмостках Одесского театра музкомедии, ездит по стране с концертами, снимается в кино. Режиссерам по нраву его индивидуальность, артистизм, умение в одну секунду сбросить одну маску и предстать в совершенно ином амплуа.

Михаил Водяной

На него обратили пристальное внимание в 1958 году после премьерного показа телеспектакля «Белая акация», где он сыграл Яшку-Буксира. Затем в оперетте Оскара Сандлера «На рассвете» (по роману Юрия Смолича «Рассвет над морем») Водяной «воскресил» легендарного Мишку Япончика, а главное — искрометно исполнил музыкальную исповедь «короля Молдаванки» (текст Григория Плоткина):

Не один в пистолете патрончик,

Не один есть в Одессе блондин,

Но, поверьте мне, Мишка-Япончик,

Он такой совершенно один…

Неоднозначный образ помог воссоздать коллеге Леонид Утесов, который в молодости был хорошо знаком с бандитским вожаком. Впоследствии Леонид Осипович записал в дневнике: «…я много лет являюсь консультантом по “одесским вопросам”. Работа трудная, так как каждый одессит по любому поводу имеет свое мнение. Единственный случай, когда мнения всех одесситов совпадают, это исполнение Водяным роли Мишки Япончика. Считаю, что Водяной больше похож на Япончика, чем он сам».

Занятный момент, связанный с постановкой оперетты, рассказывал и сам Михаил Григорьевич: «…тогда в Одессе жили еще аборигены, знавшие реального Япончика. Их интересовало, кто выступит в роли короля бандитов. А родной брат Япончика, чистильщик обуви Юрий, дошел до главного режиссера театра Матвея Ошеровского, пытаясь выяснить, как в театре собираются показывать его кровного родственника: в качестве бандита или налетчика, поскольку это таки “две большие разницы”…»

В Городе у Черного моря в роли Япончика артист выходил на сцену 500 раз!

…Год спустя после премьеры Водяной вновь сыграл Япончика в приключенческом фильме «Эскадра уходит на Запад» (1965), но — увы — обошлось без песен.

Тем временем неожиданно для всех после демонстрации по ТВ спектакля «На рассвете» в прессу хлынула лавина писем от возмущенных вольной трактовкой истории граждан. Одним из главных действующих лиц автор вывел королеву экрана Веру Холодную, приписав ей участие в шпионских играх и корыстные любовные интрижки то с французским консулом Энно, то с белогвардейским губернатором Гришиным-Алмазовым.

Михаил Водяной в роли Мишки-Япончика

Тон дискуссии задал маститый режиссер Алексей Каплер: «…вслед за романом Смолича появилась оперетта “На рассвете”, где тоже была оклеветана Вера Холодная, распевающая куплеты и танцующая танго с… бандитом Мишкой Япончиком… Вольное, чрезвычайно мягко выражаясь, обращение с фактами биографии знаменитой актрисы вызвало после моей статьи в “Литературной газете” и телевизионных передач “Кинопанорамы” поток негодующих писем:

“…к вам обращается участница подполья в период интервенции 1918–1919 гг. Р. Ярошевская… С чувством возмущения встретила я трактовку образа Веры Холодной как женщины легкого поведения… [которая] занималась флиртами с высшими представителями враждебного лагеря… Я хорошо помню, что имя Веры Холодной часто встречалось мне в связи с деятельностью подпольщиков, и мне она запомнилась как товарищ, помогавший нашей подпольной организации”.

<…> Другое письмо: “…пишет вам коренной одессит Горшков Илья Мариусович. Меня возмутила возводимая на В. Холодную клевета. Зачем понадобилось автору оперетты притянуть за волосы к В. Холодной Мишку Япончика? В глаза она его не видела и считала бы ниже своего достоинства встречаться с этим разнузданным типом…”

А. Вертинский, В. Холодная, А. Бойтлер. 1917

<…> Давайте же покончим раз и навсегда с гнусными обывательскими слухами. <…> Вера Васильевна Холодная принадлежит истории нашего киноискусства, и, по моему убеждению, мы, кинематографисты, просто обязаны поднять голос в ее защиту…»

Вера Холодная (Г. Грачева) и Мишка Япончик (М. Водяной)

Призыв был услышан. В 1967 году режиссер Виктор Соколов по сценарию Эдварда Радзинского снимает мелодраму «День солнца и дождя».

В одном из эпизодов главные герои попадают на «Ленфильм», где идут съемки… оперетты «На рассвете» и Михаил Козаков (Мишка Япончик) поет под фонограмму Водяного те самые куплеты. Но больше интересно другое: по ходу действия Татьяне Пилецкой, игравшей Веру Холодную, случайно проливают на платье подсолнечное масло. Из-за этого съемки прерываются. Режиссер обвиняет в случившемся участницу массовки — старую актрису, которая принесла в павильон злополучное масло. И в ответ она среди прочего говорит: «Я снималась еще с Верой Холодной, которую вы так пошло и так непохоже изображаете».

Как ни удивительно, но куплеты Япончика неоднократно звучали с советского экрана. В 1987 году по Центральному ТВ был показан музыкальный бенефис Виктора Кривоноса «Автопортрет», и вновь элегантный налетчик в канотье распевал:

…Молдаванка успех мне пророчит,

Как на дело иду, не спеша,

Полицмейстер мешать мне не хочет,

А захочет, удавим, и ша!

Кадр из к/ф «День солнца и дождя» (реж. В. Соколов, 1967).

Михаил Козаков (Мишка Япончик): «Не один в пистолете патрончик…»

В 1967 году на киностудии «Ленфильм» был создан мюзикл «Свадьба в Малиновке», где в роли «адъютанта пана атамана» Попандопуло вновь блистал наш маэстро.

Ах, как он исполнил «На морском песочке я Марусю встретил…» и «В Одессе жил — купался в море я Черном…»! Кто только не перепевал их впоследствии, но все это оказывалось лишь бледной тенью оригинала.

На морском песочке я Марусю встретил,

В розовых чулочках, талия в корсете…

Вдруг патруль, облава, заштормило море,

До свиданья, пава, я вернусь не скоро…

Роль Бубы Касторского принесла Борису Сичкину всесоюзную славу. Автограф-сессия в Тамбове. Начало 1970-х

Музыку написал Борис Александров, а вот автора слов я не знаю. Предполагаю, что они принадлежат сценаристу Леониду Юхвиду или автору либретто первоосновы — одноименной оперетты 1936 года — Владимиру Типоту (Гинзбургу). В титрах вообще не указаны ни композитор, ни поэт.

Фильм тут же разобрали на цитаты. Большая часть смешных словечек и фраз принадлежала Попандопуло. Первое, что приходит на память:

— Гадский папа!

— Снимай спинжак!

— Я чувствую, что мы на грани грандиозного шухера!

…В 2013 году в селе Малиновка Харьковской области был установлен памятник Михаилу Водяному в образе Попандопуло.

Листая форумы, посвященные обсуждению любимых артистов и их киногероев, мне несколько раз довелось встретить комментарий о том, как похожи между собой Михаил Водяной в роли Япончика и Борис Сичкин в образе Бубы Касторского. Действительно, если приглядеться, можно обнаружить немало общего. Взгляните на фото и убедитесь сами. По воле судеб внешним сходством дело не ограничилось.

В начале семидесятых Борис Сичкин был обвинен в получении «нетрудовых доходов» за левые концерты, и пока длилось следствие, больше года провел в тамбовской тюрьме. На суде выяснилось, что артист еще и недополучил причитающийся ему гонорар. Тем не менее карьера была сломана, и вскоре Сичкин эмигрировал в США[19].

У его собрата по ремеслу все, казалось бы, складывалось удачно. В 1976 году Михаил Водяной стал первым в жанре оперетты народным артистом Советского Союза.

А вскоре возглавил родной театр. Но зависть многим не давала спокойно спать. На артиста обрушился град анонимок, доносов и наветов. Его обвиняли в незаконном присвоении средств, полученных якобы в ходе строительства нового здания Музкомедии. А когда это не сработало, инкриминировали растление несовершеннолетних в подпольном притоне. На самом же деле речь шла о посещении бара и роскошной квартиры директора престижного магазина, где собирались известные в Одессе люди. Видимо, кто-то решил его подставить. Начались допросы, показания свидетелей. Михаил Григорьевич страшно переживал, нервничал… В результате уголовное дело развалилось, но здоровье артиста было окончательно подорвано.

11 сентября 1987 года его не стало. Он скончался от сердечного приступа в возрасте 62 лет. По воспоминаниям народной артистки Украины Людмилы Сатосовой, «смерть этого жизнерадостного человека стала настоящей трагедией для всей страны. Плакали все — от мала до велика…»

«Широко известная в Марьиной роще»

Шансонетки мы с вами послушали, куплеты тоже, осталось главное — цыганский романс, а вернее, даже пресловутая «цыганщина», которая в изобилии присутствовала на советском экране, олицетворяя собой, как правило, мещанский быт с геранью на подоконнике, канарейкой в клетке и слониками на комоде.

В 1966 году была впервые сделана попытка воссоздать на экране «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова. Александр Белинский снял телеспектакль с несколькими «картинами» из романа. В эпизоде, где Киса Воробьянинов (актер Николай Боярский) охмуряет Лизу в ресторане «Прага», на сцене появляется «широко известная в Марьиной роще Варвара Ивановна Годлевская» и под аккомпанемент фоно заводит:

Когда солнечный луч угасал

И на штаге огонь зажигался,

Штурман белый фрегат покидал,

Он на берег спешил, собирался…

Исполняется романс на мотив популярной дворовой песни «Серая юбка»[20] или позднейшей ее перелицовки «Девушка в синем берете»:

Когда море горит бирюзой,

Опасайся шального поступка.

У нее голубые глаза

И дорожная серая юбка…

Десять лет спустя, когда свой фильм о поисках сокровищ «убиенной тещи» снимет Марк Захаров, сцена в «Праге» будет обыграна более эффектно и мадам Годлевская запоет совсем другую песню (музыка Г. Гладкова, слова Ю. Кима):

Ах, какая жалость,

Ах, какой сюрприз,

Нельзя себе позволить

Ни шалость, ни каприз,

Ах, вот они, условия,

Ах, вот она, среда,

А впрочем, для здоровия

Полезны холода…

За кадром звучит голос Татьяны Рузавиной, а кто играет саму «звезду Марьиной рощи», вычислить пока не удалось.

В годы НЭПа пышным цветом расцвела «пивная эстрада». Свои звезды, «широко известные в Марьиной роще» или на Лиговке, были в каждом кабаке.

Певица на сцене ресторана гостиницы «Европейская».

Фото из журнала «Ленинград». 1924

В годы НЭПа даже реклама пивных была «музыкальной». Газета «Трудовой путь».

Армавир, 1927

В экранизации того же произведения Леонидом Гайдаем в 1971 году эпизод в ресторане обошелся без песен, но во время пьяной прогулки Кисы за кадром пустили мелодию «Бубличков». Зато как шикарно соблазнял Остап мадам Грицацуеву жестоким романсом о несчастной любви (А. Зацепин — Л. Дербенев):

Где среди пампасов бегают бизоны,

А над баобабами закаты, словно кровь,

Жил пират угрюмый в дебрях Амазонки,

Жил пират, не верящий в любовь.

Но когда однажды после канонады,

После страшной битвы возвращался он домой,

Стройная фигурка цвета шоколада

Помахала с берега рукой…

Песня звучит в исполнении Валерия Золотухина. И «ложится» в кадр идеально.

В годы НЭПа «экзотика» была в большой моде, как писал один из свидетелей эпохи, «Москву залил поток лимоново-бананных песенок с обязательной экзотической обстановкой и жгучими страстями». Так что попадание было стопроцентным, и песня зажила своей жизнью, оказавшись на пленках с записями подпольных исполнителей, в частности одессита Владимира Сорокина.

Кадр из к/ф «Двенадцать стульев» (реж. Л. Гайдай, 1971). Остап охмуряет мадам Грицацуеву жестоким романсом

Не меньшим успехом пользовалась еще одна рвущая душу композиция, «Черные подковы», прозвучавшая в фильме Гайдая «Не может быть» (1975).

В новелле о скоропалительной свадьбе Володьки Завитушкина, где, по выражению папаши невесты, «романьтизьму нет», герой Сергея Филиппова в бархатной блузе с шикарным бантом, отчаянно шевеля бровями, исполняет по просьбе гостей классический цыганский романс (А. Зацепин — Л. Дербенев):

Ночью вдруг из рук

Выпала гитара.

Ветер дунул вдруг —

И любви не стало…

Только на снегу, только на снегу

Черные подковы,

Но от них вовек не будет

Счастья никакого…

Шикарным исполнением саундтрека мы обязаны талантливому вокалисту Роберту Мушкамбаряну. Он был участником ансамбля «Веселые ребята», не раз озвучивал кинофильмы, но сегодня его имя пребывает в забвении. Роберт Ваганович скончался в 1994 году в США после тяжелой болезни за месяц до своего 58-летия.

Знаменитые «Кирпичики» можно услышать в фильме «Клятва» (1946). А в детективе Юрия Колтуна «Переступить черту» (1985) пенсионер Корнильев цитирует на мотив «Кирпичиков» знаменитую в двадцатые годы песню[21], посвященную катастрофе пароходов «Буревестник» и «Грета», закончившейся гибелью десятков людей:

В узком проходе Морского канала

Тянется лентой изгиб.

Помнится гражданам место ужасное,

Где «Буревестник» погиб…

Народный артист СССР, блистательный комик Сергей Филиппов (1912–1990)

Другой нэпманский шлягер «Я Колю встретила на клубной вечериночке» хором поют комсомольцы двадцатых годов в телеспектакле «Город на заре» (1959).

Прекрасный певец Роберт Мушкамбарян (1937–1994) озвучил многих киногероев, но сегодня его имя несправедливо забыто

Но, случалось, жанровые песенки проникали в кинофильмы, где на первый (да и на второй) взгляд к сюжету такая музыка не имеет ровным счетом никакого отношения. Что это было? Прихоть режиссера? Чья-то настойчивая просьба? Недоработка редактора? Я не знаю. Но возьмем, допустим, фильм «Отставной козы барабанщик» (1981). В трагикомедии из современной действительности ни с того ни с сего мы вдруг слышим «Стаканчики граненые». И не просто случайный куплет, а полную версию, да еще в потрясающем исполнении великолепной Нелли Волшаниновой. Ни дать ни взять приятный сюрприз всем советским кинозрителям. Непонятно только, по какому поводу…

Начиная с восьмидесятых годов редкий фильм обходился без таких музыкальных подарков.

«Конфетки-бараночки» для еврейской девушки

Одним из лучших моментов советско-польского совместного проекта «Крах операции “Террор”» (1980), повествующего о трудной службе чекистов, стало появление на сцене эмигрантского кабаре Rasputin певицы, исполняющей голосом Елены Камбуровой романс «Москва златоглавая» или, как его еще иногда называют, «Конфетки-бараночки».

Пластинка с самой ранней, известной сегодня, записью песни «Москва златоглавая» (США, 1942).

Фото предоставлено сайтом www.russian-records.com

Песня давняя. Кто ее только не пел! Самые известные варианты принадлежат эмигрантам Вале Димитриевич, Наталии Медведевой (кстати, обе действительно выступали в парижском «Распутине»), Зине Павловой и Михаилу Гулько.

На сайте моего американского коллеги Юрия Берникова (www.russian-records.com) удалось обнаружить наиболее раннюю известную сегодня запись «Москвы златоглавой», сделанную в Нью-Йорке певицей Марой аж в… 1942 году.

Звучит эта песня и в фильме Владимира Чеботарева «Неизвестные страницы из жизни разведчика» (1990), где события происходят в канун и во время Великой Отечественной. В основе картины повесть серьезного писателя Анатолия Азольского «Лишний», так что, действительно, есть вероятность, что песня была известна еще до войны.

Возможно, первая исполнительница «Москвы златоглавой» Мара Гри (Мария Владимировна Гринберг, 1894–1975) — певица и актриса. После революции оказалась в эмиграции. Бедствовала. Случайно познакомилась и в дальнейшем вышла замуж за богатого коммерсанта, «короля жемчуга» и владельца сети кинозалов в Париже Леонарда Розенталя. Благодаря его протекции снялась в двух фильмах Сергея Эйзенштейна: «Сентиментальный романс» (1930) и «Вива, Мексико!» (1931)

Композитор Шолом Секунда (1894–1974)

Не так давно появилась информация, что музыку к ней сочинил композитор Шолом Секунда для мюзикла Zayn yidishe maydele («Его еврейская девушка»), поставленного осенью 1927 года в бруклинском «Либерти Театре».

По сути, это настоящая «мыльная опера»: накануне Первой мировой войны русский офицер Григорий влюбляется в еврейскую девушку Анюту, но счастью молодых препятствует принадлежность к разным религиям. Случайно офицер узнает, что его мать была еврейкой. Хэппи-энд: Гриша и Анюта играют свадьбу по иудейскому обряду и уезжают в Палестину.

Мелодия «Еврейской девушки» абсолютно идентична той, на которую поется «Москва златоглавая». Тут, как говорится, не надо быть Моцартом, все слышно — сомнений никаких. Тем не менее создатели интернет-портала www.a-pesni.org высказывают неожиданную гипотезу о том, что композитор, выходец из Российской империи, мог использовать для придания экзотического колорита уже известные ему напевы «а-ля рюс».

Шолом Секунда известен как талантливый музыкант, создатель сотен еврейских песенок и мелодий. Не думаю, что для мюзикла ему понадобилось что-либо заимствовать, хотя кто знает…

Автор слов к песне про «Конфетки-бараночки» пока сохраняет инкогнито. Название произведения неслучайно — устойчивое словосочетание «Москва златоглавая» бытовало еще до революции. Так назывался иллюстрированный деловой путеводитель по Москве (1914) и серия дешевых песенников, ни в одном из которых хоть чего-то близкого к нашему шлягеру обнаружено не было.

Вероятнее всего, их набросал между делом за стойкой бара кто-то из русских эмигрантов, выступавших в многочисленных ресторанах Парижа или Берлина.

Так же как это случилось с другим известным эмигрантским танго «Черная моль».

Драма «Институтки»

В цикле «Государственная граница» (1982) артистка Театра оперетты Инара Гулиева в роли Ольги разыгрывает целый спектакль из популярной композиции «Черная моль» («…Ведь я институтка, я дочь камергера»). Актриса поет значительно измененный вариант, нежели известный по исполнению Аркадия Северного или Михаила Гулько. «Свободный Париж» стал у нее «Харбином», а «холодное бренди» перебродило в «банановую водку».

Кадр из к/ф «Государственная граница» (1980–1988). Инара Гулиева исполняет романс «Черная моль»

Говорят, что редактором тут выступил известный поэт-песенник Наум Олев.

Давайте сравним!

Попробуем же отыскать в ушедших десятилетиях историю беспутной «дочери камергера». Начинается она, конечно, в «приюте эмигрантов», на берегах мутной Сены.

В мемуарах певицы Людмилы Лопато «Волшебное зеркало воспоминаний», записанных коллекционером и историком моды Александром Васильевым, находим примечательный для нашей истории абзац: «…в Париже я довольно часто устраивала благотворительные спектакли… Вечер назывался “В гостях у Людмилы Лопато”. Первое отделение мы решили сделать не просто концертным: действие было объединено единым сюжетом. Сценарий написала для нас Мария Вега — автор нескольких книг стихов и многочисленных комических песенок и жестоких романсов из репертуара кабаре тех лет, — женщина огромного роста, “полная и походившая лицом на мужчину”. Самый ее знаменитый надрывный романс “Не смотрите вы так сквозь прищуренный глаз, джентльмены, бароны и леди” — на слуху до сих пор и в эмиграции, и в России». [13]

Описываемые события, имели место быть в пятидесятых годах ХХ столетия. Значит, к тому моменту композиция была уже известна, хотя бы в среде русской диаспоры во Франции. Впервые мне довелось услышать эту вещь в исполнении Аркадия Северного. Запись датировалась серединой семидесятых. Примерно в это же время ее спела культовая певица «советского подполья» Валя Сергеева. Но окончательное, «каноническое» сегодня звучание «Институтки» удалось закрепить лишь Михаилу Гулько в альбоме 1982 года «Синее небо России». Никаких более ранних версий, сколько ни расспрашивал я патриархов-филофонистов, отыскать не удалось. Но Лопато вспоминает, что Вега — «автор нескольких книг». Может быть, и текст «Институтки» был когда-то издан как стихи?

Мария Вега (1898–1980) родилась в Санкт-Петербурге. Ее мать была певицей, отец — офицером. Мать вскоре оставила семью, воспитанием дочери занимался отец, Николай Волынцев. Именно он уже в эмиграции придумал для дочери литературный псевдоним Вега. Девочка росла в артистической среде. В 1920-е Волынцевы покинули Россию…

Остановим внимание на загадочной фигуре Марии Веги. Информация о ней крайне скудная, отрывочная и местами противоречивая, хотя она была, бесспорно, литературно одаренной женщиной и незаурядной личностью.

Вега — литературный псевдоним Марии Николаевны Волынцевой.

Хотя Мария Вега уехала из России в юности, тоска по родине не покидала ее. Еще в 1946 году она получила советский паспорт, а в 1975-м вернулась в СССР, где выпустила несколько книг стихов. Рукопись романа «Атилла», посвященного эмигрантскому быту, погибла в 1994 году во время пожара в петербургском издательстве «Северо-Запад», где его предполагали выпустить. Несколько лет назад в Москве был издан однотомник Марии Веги «Ночной корабль» (2009), куда вошла большая часть ее поэтического наследия, в том числе все три парижских сборника, а также ее переписка

Она родилась в Санкт-Петербурге, окончила Павловский женский институт.

С начала двадцатых жила в эмиграции, в Париже. Издала во Франции сборники стихотворений: «Полынь» (1933), «Мажор в миноре» (1938), «Лилит» (1955).

В послевоенные годы печаталась в журнале «Возрождение», где, помимо романа «Бронзовые часы» и его продолжения «Бродячий ангел», опубликовала несколько переводов из Райнера Марии Рильке.

Дальнейшая судьба Марии Веги необычна. С начала шестидесятых она отдалилась от эмигрантских кругов, стала печататься в издаваемых в СССР Комитетом по связям с соотечественниками за рубежом журналах. Реальным хозяином этой организации был, понятно, другой «комитет» — государственной безопасности. От поэтессы потребовали стихов о Ленине. К тому же на подходе был и 100-летний юбилей вождя, и она наваяла несколько абсолютно нечитаемых произведений на эпохальную тему. За этот «подвиг» в том же году в СССР издали ее книжку «Одолень-трава» и позволили вернуться в 1975 году в Ленинград, что называется, «умереть на родине». Она скончалась в 1980 году, в Доме ветеранов сцены, некогда основанном ее крестной матерью — великой русской актрисой Марией Савиной. При жизни вышло еще несколько сборников: «Самоцветы» (1978) и «Ночной корабль» (1980).

Из-за своего желания вернуться в СССР она волей-неволей вошла в конфронтацию с эмигрантской публикой и в то же время так и не стала «персоной грата» в советской реальности. Ее имя оказалось буквально вычеркнуто из истории литературы. Мария Вега имела все шансы занять достойное место если не в советской официальной культуре, то в наследии «русского искусства в изгнании» наверняка, но не сложилось. Классическая ситуация — «меж двух огней», каждый из которых опалил крылья нашей героини и уже не дал ей возможности подняться.

«Это ж — контра!»

Осенью 1972 года Сергей Тарасов заканчивает съемки художественной кинобиографии одного из ближайших сподвижников Дзержинского и основателей ЧК Якова Петерса. В следующем мае проект под лаконичным именем «Петерс» вышел в прокат. Сценарий охватывает короткий промежуток вокруг июльского восстания эсеров в Москве 1918 года.

В одном из эпизодов чекист Цыганков (Алексей Панькин) отправляется с коллегой в цирк отвлечься от суровых трудовых будней. Все идет отлично ровно до того момента, когда в свете софитов не появляется парочка клоунов.

Здесь стоит взять небольшую паузу и сказать, что вплоть до тридцатых годов ХХ века (по укоренившейся еще с середины XIX столетия традиции) коверные развлекали публику не только забавными сценками, но и куплетами на злобу дня.

Особой популярностью пользовался еще со старых времен дуэт «Бим-Бом», успех которого породил множество подражателей.

И вот на арене возникает эксцентрическая пара буффонов и на потеху честному народу выдает:

Ой, вы, бублички московски,

Аппетитны, хоть куды,

На три зернышка пшеницы

По полпуда лебеды.

Цыганков начинает закипать, но пока держит себя в руках. Паяцы меж тем под звуки пикколо и аплодисменты продолжают:

Мы с дружком в стеклянну банку

Посадили паука,

А на банке написали:

«Осторожно! Губчека!»

Фото из эмигрантского журнала «Иллюстрированная Россия». 1927

Тут наш герой не выдерживает и, склонившись к товарищу, возмущенно произносит: «Это ж — контра!» Затем порывается встать и разобраться с обнаглевшими фиглярами, но приятель удерживает его до тех пор, пока с манежа не раздается:

Человек, берись за дело,

Всюду дела через край,

Коль трудиться надоело,

На Лубянку поступай!

Тут уже оба идейных чекиста не выдерживают, выбегают на арену и вслед за перепуганными шутами скрываются в кулисах, где, надо думать, по всей строгости разбираются с «контрой».

Характерно, что весь зал на протяжении сцены не просто хлопает, а буквально заходится после каждого куплета в овации, одобряя злободневные рифмы комиков. И тут есть повод задуматься…

Глава VIII

Белогвардейский романс

«Спеть у Кремля “Алаверды”…»

Годы правления Брежнева — загадочная пора для советского кинематографа.

Все чаще с экрана звучали уличные, одесские, откровенно блатные и даже белогвардейские песни. В интервью Тамаре Сергеевой классик отечественной режиссуры Геннадий Полока заявлял прямо: «…наши творцы <…> не только насобачились делать фильмы с фигами в кармане, но зачастую снимали картины, по существу чуждые советскому строю — в принципе, продукция ведущей режиссуры была антисоветской. И начальство смотрело на это сквозь пальцы, лишь бы внешне фильмы выглядели благополучными.

По сути, у нас идеологические ориентиры стали мутнеть уже в 1960-е годы. Наверху зачастую не знали, к чему призывать художников. Когда меня вызывали в ЦК, я не раз спрашивал: “Ну, а что вы хотите?” И никакого вразумительного ответа не получал! В конце концов ориентирами стали частные пристрастия верховных руководителей. <…> Зато при внешнем соблюдении просоветских приличий художникам удавалось протащить в свои фильмы то, что было им по-настоящему дорого…»[22]

Не обошел своим вниманием советский кинематограф и тему Белой армии.

Была в этом идеологическая диверсия или коварный умысел, гадать не берусь. Но факт налицо — мастера советского кино периода «застоя» страшно полюбили украшать свои фильмы романсами в исполнении белогвардейских офицеров.

И романсы эти были прекрасны независимо от качества картин. От некоторых до сих пор ощущается фриссон[23].

Тут прослеживается занятная тенденция: если в тридцатые — сороковые годы «белогвардейцы» всегда представали сугубо отрицательными персонажами, то начиная с конца пятидесятых появляются фильмы, где за маской врага зритель мог разглядеть человека, понять мотивы его поступков и даже посочувствовать.

Текст песни «Алаверды» из «Сборника военных песен времен императорской армии России и периода Гражданской войны» А. Гайрабетова. США, 1969

Первой подобной картиной, задавшей дальнейший тренд по нравственной реабилитации белого движения, оказалась драма Григория Чухрая по рассказу Бориса Лавренева «Сорок первый» (1956). И хотя интересующих нас песен там не прозвучало, сам факт сближения девушки-большевички с поручиком уже явился для зрителей откровением.

Прежде чем экранные белогвардейцы запели, миновало еще целое десятилетие.

Кадр из к/ф «Чапаев» (реж. бр. Васильевы, 1934). «Психическая атака» каппелевцев. На переднем плане слева — Г. Васильев

Они могли сделать это гораздо раньше, но советские цензоры, хорошо понимая, каким потенциалом с точки зрения пропаганды обладает песня, непоколебимо стояли на страже государственных интересов.

Мало кому известно, что из шедевра братьев Васильевых «Чапаев» (1934) была вырезана сцена, где офицер-каппелевец (его играл сам режиссер Георгий Васильев), сидя за роялем в салоне-вагоне, исполняет отрывок из монархической здравицы «Алаверды»:

…Добраться б, братцы, до Москвы,

Увидеть вновь коронованье,

Спеть у Кремля «Алаверды».

Публицист Роман Гришин утверждает, что это «настоящая белогвардейская песня, ее автор — капитан Константин Сергеевич Попов, офицер лейб-гренадерского Эриванского Его Величества полка и Добровольческой армии».

Однако в «Сборнике военных песен императорской армии России и периода Гражданской войны», изданном в Чикаго в 1969 году бывшим кавалерийским юнкером, а в дальнейшем певцом и танцором русских кабаре Парижа Александром Арамовичем Гайрабетовым, указаны другие имена: музыка — князья Вано и Сандро, слова — Сологуб.

Нет в его версии и приведенного выше куплета. Похоже, что Георгий Васильев сам досочинил его на популярный у военных царской армии мотив для создания более выпуклого образа идейного офицера-монархиста. И надо признать, справился он с задачей блестяще даже без песни. Известно, что цензура хотела также изъять сцену «психической атаки» белогвардейцев (где Васильев шел во главе строя со стеком в руке, попыхивая сигарой), но этого, по легенде, не дал сделать лично маршал Буденный, вскочивший во время закрытого просмотра с места со словами: «Как идут, черти! Как идут!»

«А ну-ка “Шарабан” запой-ка, первый взвод!»

В 1936 году снимается картина о Гражданской войне «Последняя ночь», где загулявшая компания несется куда-то в ночь, во все горло распевая «Шарабан». Под ту же мелодию кутят белогвардейцы в польском фильме «Герои Сибири» (Bohaterowie Sybiru,1936). А значит — не рассказать о самом популярном у «белых» хите просто невозможно.

Первое известное издание датируется 1916 годом: «“Ах, шарабан мой, шарабан!” Переложение Михаила Шишкина. Знаменитая песня (исполняется цыганским хором)».

Шишкин — знаменитый на рубеже XIX–XX веков руководитель цыганского хора, дирижер, композитор, гитарист-виртуоз; автор романса «Ночь светла». Но, скорее всего, к созданию «Шарабана» он не имеет прямого отношения и песня была известна ему задолго до публикации. Звучала аутентичная версия так:

Ах, шарабан мой, ах, шарабан,

Не будет денег, возьму продам,

Ах ты, извозчик, ты трогай, трогай,

А я поеду своей дорогой.

Да что ж ты, милый, да не приходишь,

Иль заморозить меня ты хочешь.

Ах, я мороза да не боюся,

Всегда в окошко я постучуся…

В 1920 году в Петрограде выходит в свет нотный сборник с песней «Шарабан», где автором музыки указан М. Мишель, а текста — Петр Зелинский. Глядя на тексты, нетрудно понять, что Зелинский просто дописал несколько куплетов к «переложению Шишкина», и, если сравнивать первую и вторую модификацию «Шарабана» с тем, что запели потом, сходства будет немного.

После революции Петр Зелинский оказался в Китае, но впоследствии вернулся в Советскую Россию, жил в Уфе и работал музыкантом в ресторане «Башкирия».

Пластинка с записью песни «Шарабан» эмигрантки Доры Бовшоер. 1928.

Фото предоставлено сайтом www.russian-records.com

Кадр из к/ф «Адъютант его превосходительства» (реж. Е. Ташков, 1969).

В 1960–1970-е гг. образ белого офицера в кино кардинально изменился

«Это был высокий, красивый человек, всегда элегантно одетый. Он прекрасно играл на гавайской гитаре, хорошо владел и другими инструментами. Много ездил по свету. Кажется, был дружен с Александром Вертинским…» — вспоминал о нем уфимец Павел Мерзляков.

После войны Зелинский перебрался в Тюмень, служил тапером в ресторане «Сибирь». Точных дат жизни установить не удалось.

В годы Гражданской войны в песне появились другие, актуальные на тот момент куплеты, как, например, вот этот:

Ах, шарабан мой, американка!

Какая ночь, какая пьянка!

Хотите — пейте, посуду бейте!

Мне все равно, мне все равно!

Порвали струны моей гитары,

Когда бежала я из-под Самары.

Ах, шарабан мой, американка,

Какая ночь, какая пьянка!

Я гимназистка седьмого класса,

Пью политуру заместо кваса.

Ах, шарабан мой, американка,

А я девчоночка, я шарлатанка!

Один поручик, веселый парень,

Был мой попутчик и был мой барин.

Ах, шарабан мой, американка,

А я девчоночка, я шарлатанка!

Кроме Самары, где «порвались струны гитары», иногда упоминается Симбирск («бежала я из-под Симбирска, а в кулаке была записка»).

Как отмечает Павел Шехтман, Симбирск был первым городом, отбитым у «красных»: летом 1918 года Народная армия под командованием полковника Владимира Каппеля выступила из Самары в свой первый поход, взяла Симбирск, а затем — Казань, захватив эвакуированный туда государственный золотой запас (будущее «золото Колчака»). После гибели своего командира части Народной армии растворились в колчаковских войсках, и песенка досталась в наследство колчаковцам.

В романе «Республике ШКИД» беспризорник напевает на знакомый мотив:

Шинель английский,

Табак японский,

Ах, шарабан мой…

Это строки из песни «Амурская партизанская», посвященной адмиралу Колчаку:

Надев корону, взяв булаву,

Правитель омский пёр на Москву.

Ах, шарабан мой, ты, шарабан,

Я всей России да атаман.

Шинель английский, мундир французский,

Табак японский, правитель омский.

Ах, шарабан мой совсем разбился —

Зачем в Антанту да я влюбился?..

За время Гражданской войны песня не раз проходила «тюнинг» сообразно текущему моменту. Известны десятки моделей этого «транспортного средства»: «Врангельский шарабан», «Семеновский шарабан», «Шарабан изменника» и т. д.

Случалось этой песенке выступать и в роли маячка «свой — чужой».

В мемуарах участника самарской антибольшевистской организации, а затем офицера Народной армии Комуча Василия Вырыпаева упоминается такой факт:

«…места для встреч <…> каждый раз менялись из предосторожности. Излюбленными местами для сбора <…> членов организации были: самарский яхт-клуб, две (в разных местах) студенческие чайные, сад кафедрального собора и др. В этих местах по вечерам собирались студенты и учащаяся молодежь петь песни. Там же незаметно собиравшиеся участники противобольшевистской организации обменивались новостями.

<…> Как бы общим паролем для всех членов организации была популярная в то время игривая песенка “Шарабан”. И когда появлялся какой-нибудь новый человек среди членов организации, то не знавшие его спрашивали своих людей: “Кто?” И если получали ответ: “Он — шарабанщик”, это значило: свой.

Ноты времен НЭПа с песней «Новый шарабан»

Песенка “Шарабан” впоследствии играла большую роль в жизни Народной армии и охотно распевалась во всяких случаях жизни бойцов. Распевая “Шарабан”, наша пехота часто шла в атаку на красных во главе с Борисом Бузковым, который был ранен в Гражданскую войну шесть раз. Под деревней Беклемишево (под Казанью), ведя свою пехоту под звуки “Шарабана” в атаку на красных, Бузков был ранен в правую руку навылет и, перехватив револьвер левой рукой, он под тот же “Шарабан” продолжал идти на красных. Ближайший солдат на ходу сделал ему перевязку. Скоро другая пуля пробила ему плечо. Бузкова положили на носилки, перевязали и, истекающего кровью, понесли в тыл. Но он не переставая вполголоса продолжал напевать все тот же “Шарабан”…» [14]

В дневнике Николая Устрялова, возглавлявшего пресс-бюро отдела печати при верховном правителе, неоднократно упоминается «Шарабан». Его то горланят праздношатающиеся гимназисты, фланируя по набережной с курсистками, а то напевают, «сочиняя новые куплеты», стоя в очереди за билетами в театр, господа офицеры со своими спутницами.

В белогвардейской газете «За родину» (№ 48, 27.07.1919), издававшейся штабом 2-го отдельного Степного сибирского корпуса, помещено стихотворение некоего Н. Арнольда «Победная песенка Волги» (орфография сохранена):

Ну, выше головы! да тверже, крепче шаг!

Равняйтесь по рядам, не спутывайте ногу!

Бодрей смотреть вперед! Пускай коварный враг

Забьет еще сильней военную тревогу.

А ну-ка «Шарабан» запой-ка первый взвод!

С ним весело в душе… Да громче, запевало!

Как хорошо итти под песенку в поход.

Пройдешь сто верст, и рота не устала.

Задорный «Шарабан» не думает грустить,

Задорный «Шарабан» по-ухарски смеется.

Нет, черт возьми, нас трудно победить!

Душа волжанина вперед, на Волгу рвется.

В 1926 году советский поэт Владимир Луговской сочинил «Песню о ветре», посвященную разгрому Колчака, где было такое четверостишие:

На сером снеге волкам приманка:

Пять офицеров, консервов банка.

«Эх, шарабан мой, американка!

А я девчонка да шарлатанка!»

Стой!

Кто идет?

Кончено. Залп!

В годы НЭПа безымянный сочинитель написал свою версию хита и назвал ее «Новый шарабан»:

Я расскажу вам сейчас о Розе,

Служившей раньше в Донсовнархозе…

Макс Авельевич Кюсс (1874–1942) — военный музыкант, капельмейстер и композитор. Автор более 300 произведений

Позднее, когда песня проникла в уголовную среду, родился и «блатной» вариант, который в восьмидесятых записала в Одессе Валя Сергеева:

Все на войне да на гражданке,

А воры все — на Молдаванке!..

В тот магнитоальбом вошла и другая вещица времен Гражданской войны — «Алеша-ша!». Фрагмент этой песни играет в сериале Исаака Шмарука о становлении советской власти на Украине «Мир хижинам — война дворцам!» (1970). Недавно появилась информация, что музыку этого бандитского «фокстрота» сочинил еще до революции… автор вальса «Амурские волны» Макс Кюсс. В двадцатых к зажигательной мелодии быстренько приделали текст:

Как-то ночью мокрым делом занят был,

Все обтяпал чисто под зарю та-ра-ра-ра,

Под конец работы мент меня накрыл,

Но шпайером я тихо говорю:

Алеша, ша! Возьми полтона ниже,

Брось арапа запускать,

Не подсаживайся ближе,

Брось Одессу вспоминать!

Однажды в Ланжероне я сидел, как франт,

Шамал и буцал на полный ход,

Под конец ко мне подходит официант,

Подошел, сует мне в нос он счет.

В мае 1922 года квартет Натальи Ефрон «Алеша-ша» впервые опубликовал эту песню в петроградском издательстве Фишера без указания авторов. Судя по возникшей между участниками коллектива и популярным создателем жанра «песен улицы» Николаем Тагамлицким заочной перепалке (документы со взаимными претензиями, правда, без упоминания конкретно этой композиции, хранятся в РГАЛИ), я выдвигаю предположение, что слова написаны Николаем Андреевичем. Манера весьма схожа с другими его творениями.

Впрочем, это совсем другая история, а нам пора искать свободный «шарабан» и ехать дальше.

Реинкарнация

Нужно было, чтобы, как в былине, прошло еще «тридцать лет и три года», пока в приключенческом стереофильме Аркадия Кольцатого «Таинственный монах» (1967) герой Александра Белявского поручик Стронский не взял в руки гитару[24]:

Напишу через час после схватки,

А теперь — не могу, не проси.

Эскадроны бегут без оглядки,

Унося мертвецов на рыси.

Нас уже не хватает в шеренгах по восемь,

И героям наскучил солдатский жаргон.

И кресты вышивает последняя осень

По истертому золоту наших погон…

Автором этого романса (согласно титрам) являются классики советской песни Никита Богословский и Михаил Танич. Реестр Российского авторского общества подтверждает эту информацию. Однако среди поклонников жанра распространено мнение, что подлинным создателем этой и многих других «белых» песен является Юрий Борисов. Наверняка известно, что в картине Анатолия Вехотко «Личной безопасности не гарантирую» (1980) мы, действительно, слышим произведение Борисова «Перед боем». Герои фильма Антек (его сыграл друг Борисова, исполнитель романсов Валерий Агафонов) и Шишка (роль актера Виктора Павлова) напевают:

И присяга ясней, и молитва навязчивей,

Когда бой безнадежен и чуда не жди.

Ты холодным штыком мое сердце горячее,

Не жалея мундир, осади, остуди…

В книге «Песни, запрещенные в СССР» мне уже доводилось писать о непростых судьбах Валерия Агафонова и Юрия Борисова. Но за прошедшее с момента ее выхода десятилетие судьба подарила встречу с сестрой Юрия Аркадьевича петербурженкой Ольгой Голубевой. Она не только презентовала мне несколько дисков с архивными записями брата, но и предоставила огромное количество фотографий и даже видеопленки с его выступлений.

…Мечтали снять на «Шансон-ТВ» программу «Старая пластинка», посвященную памяти Борисова и Агафонова. Но осенью 2015 года передачу без объяснения причин закрыли, и теперь мне остается только восполнить досадное упущение новым материалом в книге.

Юрий Аркадьевич Борисов родился осенью 1944 года в Уссурийске в рабочей семье. После окончания войны вместе с родными переехал в Ленинград, но большую часть времени воспитывался в детском доме на Каменном острове.

В 1958 году поступил в ремесленное училище, окончить которое ему не удалось — совершив мелкое хулиганство, Юра получает первый срок — три года.

Едва освободившись, вновь попадает за решетку — на этот раз за кражу.

Выйдя из заключения, молодой человек встречается с известным гитаристом-виртуозом Александром Ковалевым, который разглядел в юноше незаурядный талант и решил передать ему секреты мастерства.

В этот период Борисов поступает на заочный факультет Московского института культуры, однако довести дело до получения диплома ему не удается.

Валерий Борисович Агафонов (1941–1983) — исполнитель романсов, актер, художник. Единственное, что он любил в жизни по-настоящему — это петь. Интерьеры, состав и количество публики его не интересовали. Пел везде: у пивных ларьков для ханыг, во дворе случайным прохожим, пассажирам в автобусе…

Его не приходилось упрашивать. На редкие выступления он летел как на крыльях, а заехать через день-другой за гонораром забывал…

Фото из архива вдовы Т. Агафоновой

Юрий Борисов исполняет свой знаменитый романс «Все теперь против нас, будто мы и креста не носили…»

Фото из архива О. Голубевой

Юрий умел неплохо работать по дереву: вместе с приятелем, художником Виталием Климовым, делал гитары. На одном из инструментов его работы играл Валерий Агафонов.

Сестра Ю. Борисова Ольга Голубева вспоминала: «…Юра с Валерой часами просиживали у нас дома на Малой Посадской над старыми нотами, неизвестно откуда появившимися у них. Впервые вся наша коммуналка услышала необыкновенное исполнение Валерой романсов и песен. Юра стал учить Валеру играть на гитаре, по-настоящему, поставил ему руку, и впоследствии чудесный аккомпанемент стал неотъемлемой частью исполнительского мастерства Валерия Агафонова. Стихи Юра писал все это время, но знакомство и дружба с Валерием заставили всерьез обратиться к авторской песне. Так это началось».

Юрий Борисов, как и многие русские поэты, жил какой-то рваной, неприкаянной жизнью. Сменил дюжину разных профессий: работал грузчиком в магазине и на киностудии «Ленфильм», дворником, подсобным рабочим на фабрике музыкальных инструментов, вокалистом в Морском клубе, вел курсы игры на гитаре…

Валерий Агафонов (справа) во время работы в цыганском ансамбле. Середина 1960-х гг.

Фото из архива вдовы Т. Агафоновой

Юрий Борисов с женой Любой.

Фото из архива О. Голубевой

В семидесятые — восьмидесятые годы еще несколько раз был судим. Причинами новых сроков становилось обычное тунеядство, банальное отсутствие прописки, как следствие — бродяжничество и злоупотребление спиртным. Однажды ему дали реальный срок за… подделку больничного листа для жены.

«Обычно Борисов попадался на пустяках. Еще в ремесленном училище <…> он с товарищами “подломил” винный магазин — денег не взяли, зато бормотухи — залейся. Тут их и повязали. Один раз он сел за паспорт, который завалился под холодильник, и Борисов не смог найти его во время паспортной проверки. <…> Хроническое безденежье и бездомность преследовали Юру», — рассказывал друг юности Валерий Кругликов.

Юрий Борисов на кинопробах к к/ф «Жизнь Клима Самгина».

Фото из архива О. Голубевой

Живописец Петр Капустин, друживший как с Агафоновым, так и с Борисовым, в одном из интервью обронил: «…Борисову было абсолютно безразлично, как на него смотрят, как он выглядит со стороны. Он весь был соткан из страстей. Он знал, что он гениальный поэт. Он знал, что пишет для истории. Он знал, что он ничего за это не получит. Ему было абсолютно безразлично, как его воспринимают. Ему было приятно, что он знает себе цену и что цену ему знают многие его друзья. Валера Агафонов все понимал. Он знал, какой высоты поэзия Борисова и особенно его музыка. Борисов оказал огромное влияние на Агафонова. Как ситуационное, в смысле поведенческого плана, так и в смысле искусства».

«Мы сидели в мастерской у художника Бори Каулнена холодной осенью. Полумрак, горят свечи, пара бутылок на столе. И появился человек в меховой шубе, в котелке, очень красивый. Он скинул эту шубу — под ней был замечательный фрак, кружевная рубашка, какая-то немыслимая бриллиантовая брошь. И сразу, после первых же его слов было понятно, кто это. Это был такой актер из прошлого века, актер, который после бенефиса получил много денег — и загулял! Он приехал из Вильнюса, где работал в театре, счастливый, богатый. Но через две недели больше ничего не было: ни фрака, ни шубы, ни денег. Позже я понял, что это обычная история для Валеры…» — вспоминал друг музыканта Н. Афоничев в интервью газете «Смена». 1991

Юрий не обладал ярким театральным артистизмом, присущим Валерию Агафонову. Он находился словно в тени его таланта. Даже после смерти Валерия, когда стали появляться его пластинки, творчество самого Борисова так и осталось неизвестным для широкой публики — до сих пор нет его дисков, не изданы стихи.

«Юрий Борисов был аутсайдером, жил на грани небытия. Не желая даже в малом зависеть от советской власти, жить по ее законам, Борисов сознательно лишал себя внешних примет социального успеха. Он был свободен и смел смелостью человека, которому нечего терять.

Но тем не менее бомж и зек Борисов не был люмпеном в культурном смысле.

Он ощущал свою отверженность, будто идущий в последнюю атаку белый офицер или советский зек на лесоповале. Все герои его романсов — это загнанные в угол люди — “отступать дальше некуда, сзади Японское море”.

Живя в эпоху безвременья и почти всеобщей общественной покорности, Борисов ностальгически тянулся ко времени, когда мечты сбывались. Как и все романтики, он относил золотой век человечества в прошлое, а не в будущее. Трагизм своей жизни и времени он соотносил с трагедией тех, кто первым вступил в борьбу с насилием и ложью, охватившими его родину, мысленно присоединяясь к борьбе белого движения с красным террором — и это, пожалуй, главный пафос его жизни и творчества. Борисов не боролся с советской действительностью. Он ее инстинктивно игнорировал. И естественно, это влекло за собой многочисленные конфликты с ее пошлыми и зловещими приметами: пропиской, принудительным трудом, тотальным конформизмом», — говорилось в программе радио Би-Би-Си, посвященной годовщине смерти поэта.

Юрий Борисов: «Закатилася зорька за лес, словно канула…»

Фото из архива О. Голубевой

Каким человеком запомнили Юрия Аркадьевича его близкие друзья? Если кратко — сложным. Вот как отзывался о нем бард Борис Алмазов: «Когда хоронили Агафонова, Борисова не был на похоронах. Не мог быть — сидел. Это — “шестая ходка”. Привычная и будничная, потому что большую часть жизни он провел в тюрьмах.

Когда он освободился и с друзьями Валерия поехал на кладбище устанавливать плиту и крест на могиле певца, обнаружилось, что надгробие изготовлено без гнезда, в которое можно вставить и забетонировать крест. Народ возмутился. Стали искать виноватых. Стали искать мастеров… Он взял молоток, зубило и три дня рубил камень. Днем и ночью. Тут же и спал, прямо на земле. Ему не привыкать. Те, кто украдкой подходил к могиле, слышали, как он постоянно разговаривал с покойным, как с живым… И потом тоже. На своем единственном за всю жизнь концерте или в застолицах говорил: “Валера сейчас выступить не может, поэтому я спою за него…” — не поясняя, что Валера умер.

По легенде, однажды в «Асторию», где пел Агафонов, заехал поужинать находившийся с официальным визитом в СССР президент Франции Шарль де Голль. На «десерт» высокому гостю подали русские романсы.

…Певцу долго хлопали, благодарили, а когда генерал со свитой удалился, на глаза исполнителя попался ресторанный счёт, где последней строкой (как самый дешевый пункт) в аккурат после изысканных блюд и вин стояло: «вокалист — 6 руб. 50 коп.»

«Снова деньги, пьянка, шутки, карты и скандал.

У какой-то проститутки нынче ночевал

Эх, ты, пьяное раздолье: пей да веселись.

У меня собачья доля и пустая жизнь…»

— признавался Юрий Борисов в искренних рифмах. Фото из архива О. Голубевой

Трезвым я его не видел никогда. Он был пьян чуть-чуть или сильно, что не влияло на качество виртуозной игры на гитаре, а вот пел медленнее. Он брал несколько аккордов и совсем не так, как Агофонов, низким, хриплым голосом запевал: “Все теперь против нас, будто мы и креста не носили…”

Только самые близкие люди знали, что эта “белогвардейская песня” написана не в 1920-м, при последнем отступлении из Владивостока, а в семидесятые им — Юрием Борисовым. Поэтом “в законе”.

По сравнению с его судьбою жизнь Валерия Агафонова выглядела вполне благополучной. Странная дружба соединяла их. Борисов, не скрывая, завидовал Валерию. Не только голосу, но легкой душе. Сам он был человеком тяжелым. Да и каким может быть человек, родившийся в тюрьме, воспитанный в детдоме для детей репрессированных, шесть или семь раз возвращавшийся в тюрьму и умерший от застарелой формы тюремного туберкулеза. Борисов завидовал Агафонову, что не мешало ему обожествлять своего друга и писать для него песни такой красоты и такой пронзительной чистоты, что никак не представить их автора не из призрачного XIX века или страшного, но романтичного времени белых офицеров, а отсюда, когда весь мир превращается в индустриальную помойку, а зона становится привычным местом обитания. Я пришел к своему товарищу Коле в его только что страшным трудом добытую квартиру, где еще стояли ведра с краской и клеем, рулонами лежали обои…

Однажды Валерий Агафонов исполнил в ресторане романс на стихи Блока «Россия, нищая Россия, / Мне избы серые твои…»

К нему тут же подошел молодой человек в штатском и сказал, что эту песню петь нельзя.

Певец удивился: «Почему нельзя? Это во всех книгах напечатано».

— В книгах можно, а петь нельзя, — ответил чекист

Осенью 1984 года Валерию Агафонову стало плохо с сердцем. Медсестра, видя, что он с похмелья, ушла на обед, закрыв медпункт. Он умер на заплеванном асфальте перрона Московского вокзала в Ленинграде.

После смерти, в перестроечные годы, фирма «Мелодия» выпустила шесть дисков-гигантов. Один из них — «Белая песня» — с романсами Юрия Борисова

В одной из комнат, рядом с нераспакованной мебелью, на полу спал человек.

В позе спящего, в том, как была покрыта пиджаком голова, в босых жилистых ступнях читалась “школа’’. Такую получают только в зоне.

— Кто это там у тебя?

— Да Юра Борисов. Проснется — к нам придет.

Он пришел к нам на кухню… Похмельно поглядел на стол. Есть ничего не стал. Очень худой, жилистый, сутуловатый… Сел — нога на ногу. Потом взял гитару и переменился. Сквозь густой налет “закона и зоны” глянуло другое лицо: в косом тщательном проборе на аккуратно причесанной голове, в темных небольших усах под изрытыми ветрами и побоями морщинами лица прочиталось другое — офицер. Никак не меньше. Русский офицер, не изменивший присяге, дравшийся до последнего патрона. Монархист.

— Он родился в тюрьме. А там наверняка много белых офицеров убивали — вот чья-то душа в него переселилась. Классическая реинкарнация, — сказал как о чем-то само собой разумеющемся Коля и добавил: — Он у меня вчера последнюю десятку украл… Я ему сказал, что больше денег нет, но он все равно украл. Пропил, наверное. Ничего. Вечером опять пришел.

— Как же это может быть? Душа офицера…

— Не путай реинкарнацию и карму. Это разные вещи.

Поэт Юрий Борисов откликнулся на смерть лучшего друга горьким стихом, где были такие строчки:

«Осени лик всепрощающий

С тихою грустью в глазах.

Слушают ивы плакучие

Твой недопетый романс».

<…> И все же откуда “рецидив монархизма у тюремного рецидивиста”? Откуда такое богатство языка, если всю жизнь он провел в зонах? Загадка…» [15]

Юрий Борисов умер от застарелого туберкулеза на больничной койке в разгар лета 1990 года. Он оставил на пленке и в тонких тетрадках едва ли полсотни стихотворений. Большинство из них легли на музыку. И звучат эти бессмертные произведения по всему миру до сих пор. За год до ухода, смертельно больной, прикованный к постели Борисов успел подержать в руках пластинку с записью своих песен в исполнении Валерия Агафонова. Диск-гигант назывался «Белая песня», и вышел он в 1989 году на Ленинградской студии грамзаписи. Однако по неясным (или же вполне очевидным?) причинам пару лет спустя те же песни записала на своем альбоме Жанна Бичевская, вовсе не указав автора. А потом таковой нашелся. Им объявил себя… Михаил Звездинский.

«Господа офицеры»

С легкой руки поручика Стронского белогвардейский новодел стремительно вошел в моду.

Писатель Василий Аксенов (1932–2009) на страницах мемуаров «В поисках грустного бэби» сделал неожиданное признание: «Так называемая романтика революции к возрасту юности нашего поколения почти уже испарилась. Звучит неправдоподобно, но уже начала возникать “романтика контрреволюции”, глаза молодежи стали задерживаться на образе офицера-добровольца». [16]

В 1968 году в прокат выходят «Новые приключения неуловимых», где герой Владимира Ивашова адъютант Леопольда Кудасова по фамилии Перов проникновенно исполнил балладу «Русское поле» (Ян Френкель — Инна Гофф).

И хотя никаких прямых указаний на то, что песня посвящена Белой гвардии, в тексте не было, народу было достаточно того факта, что ее исполняет актер с «золотыми» погонами поручика:

Поле, русское поле.

Светит луна или падает снег —

Счастьем и болью связан с тобою.

Нет, не забыть тебя сердцу вовек…

В заключительной части трилогии — «Корона Российской империи» он же исполнил есенинскую песню «Над окошком месяц, под окошком ветер…», которая тоже звучала совсем не по-советски.

В апреле 1970 года на Центральном ТВ громкая премьера — сериал Евгения Ташкова «Адъютант его превосходительства», где всё и вовсе было, с точки зрения настоящего советского человека, перевернуто с ног на голову.

«Теперь уже не модно, чтобы красные командиры были положительными.

А уж тем более — агенты ЧК. Напротив, современный кинематограф возносит на пьедестал других героев — белую гвардию. Несмотря на то что снимался фильм в глубоко социалистические времена, далеко не все персонажи, призванные быть отрицательными, таковыми являются. Полковник Львов вызывает явную симпатию, а генерал Ковалевский — даже сочувствие», — пишет неизвестный критик об истории создания первого отечественного сериала[25].

Эту же мысль продолжает историк Сергей Волков в научной работе «Трагедия русского офицерства»: «…в 70-х годах благожелательные отзывы о русских офицерах стали обычными, но допускались только в трех аспектах.

Во-первых, в связи с научной и культурной деятельностью конкретных лиц не возбранялось упоминать о наличии у них до революции офицерских чинов. Во-вторых, в связи со службой в Красной армии. В-третьих, как и раньше, допускалось благожелательное отношение к офицерам более отдаленных периодов истории. <…> Что касается белых офицеров, то долгие годы единственным широко известным произведением, содержавшим их положительные образы, были булгаковские “Дни Турбиных”. В 70-е годы, помимо издания булгаковской же “Белой гвардии”, появились два телесериала, один из которых (“Адъютант его превосходительства”) был совершенно необычен по числу положительных образов белых офицеров при минимальном числе отрицательных, а в другом (новая версия “Хождений по мукам”) вполне симпатично показаны белые вожди и картины “Ледяного похода”, что, помимо воли авторов, работало на изменение привычного стереотипа…»

Александр Белявский в роли поручика Стронского из к/ф «Таинственный монах» (реж. А. Кольцатый, 1967) стал первым «белым» офицером, запевшим на советском экране

Тем не менее обойти идеологические запреты по-прежнему было нелегко.

В 1971 году Барас Халзанов снимает на Свердловской киностудии фильм «Кочующий фронт», повествующий о борьбе РККА с частями адмирала Колчака и барона Унгерна. Для фильма понадобилась песня, которую сочинил известный бард Александр Дольский:

Господа офицеры, голубые князья

Я, конечно, не первый и последний не я,

Господа офицеры, прошу вас учесть,

Кто сберег свои нервы, тот не спас свою честь…

Дольский не только выступил автором, но и сам исполнил ее в сцене пирушки колчаковцев в ресторане перед отправкой на фронт.

Посмотрев отснятый материал, представители цензурного ведомства пришли в ужас и наложили запрет на использование текста, воспевающего белогвардейцев.

Пришлось режиссеру задуматься о замене… В итоге Александр Дольский был вынужден разучить аккорды романса «Гори-гори, моя звезда». Делалось все на ходу, и потому звучит известная композиция несколько непривычно.

Запрещенную песню «Господа офицеры» бард не забыл и стал исполнять на подпольных квартирных концертах. Магнитные ленты с ее записью в мгновение ока облетели страну. Ее подхватил Аркадий Северный, а позднее и эмигрант Михаил Гулько.

Я не знаю наверняка, где и в чьем исполнении ее услыхал классик отечественного кинематографа Александр Файнциммер (он снимал еще «Котовского» в 1942 году), но когда мастер приступил к работе над экранизацией романа Николая Леонова «Трактир на Пятницкой» (1977), то уже твердо знал, что именно эту песню будет исполнять штабс-капитан Владимир Гремин (Глеб Стриженов).

Кадр из к/ф «Блуждающий фронт» (реж. Б. Халзанов, 1971). Штабс-капитан (А. Дольский) поет «Гори, гори, моя звезда…»

Картина вышла в год 50-летия революции и подверглась строжайшей цензуре.

К счастью, авторитет маститого режиссера оказался сильнее любых попыток воспрепятствовать проникновению «белогвардейской романтики» на советский экран.

В истории из нэпманской жизни «Дела давно минувших дней» (1972) певица на сцене ресторана исполняет фрагмент романса «Пусть былое уходит…» Андрея Петрова на слова Владимира Высоцкого:

…Кто-то дуло наводит

На невинную грудь…

Все былое уходит,

Пусть придет что-нибудь.

«Господа юнкера» Булата Окуджавы были замечательно исполнены Татьяной Дорониной в экранизации приключенческой повести Михаила Зощенко «Возмездие» (фильм получил название «На ясный огонь» (1976)):

Наша жизнь — не игра, собираться пора,

Кант малинов и лошади серы

Господа юнкера, кем вы были вчера?

А сегодня вы все офицеры

Господа юнкера, кем вы были вчера

Без лихой офицерской осанки?

Можно вспомнить опять,

Ах, зачем вспоминать,

Как ходили гулять по Фонтанке…

«Белой акации гроздья душистые»?

В картине Владимира Басова «Дни Турбинных» (1976) звучит своя «Песенка юнкеров», ее поет Николай Турбин (Андрей Ростоцкий):

…Сапоги фасонные,

Звездочки погонные,

По три звезды, как на лучшем коньяке.

Гей, песнь моя, любимая,

Динь-динь-динь —

Поручики шпорами звенят…

. . . . . . . .

Гей, песнь моя, любимая,

Буль-буль-буль —

Бутылочка казенного вина.

И вновь, как и в случае с шансонеткой о «прекрасной Катрин», нельзя считать эту вещицу полностью авторской (хотя и указаны в титрах Баснер с Матусовским) — она является не более чем обработкой старинной полковой песни юнкеров Николаевского кавалерийского училища, практически дословно повторяя текст.

Кадр из к/ф «Дни Турбиных» (реж. В. Басов, 1976).

Звучит романс «Белой акации гроздья душистые…»

Там же звучит чудесный романс «Целую ночь соловей нам насвистывал…»:

Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал, и молчали дома.

Белой акации гроздья душистые

Ночь напролет нас сводили с ума…

В основе этой композиции лежит другой дореволюционный хит:

Белой акации гроздья душистые

Вновь аромата полны,

Вновь разливается песнь соловьиная

В тихом сиянии чудной луны…

Романс впервые был опубликован в начале ХХ века в нотном сборнике «Цыганские песни» без указания авторства. В дальнейшем не раз переиздавался. По мнению большинства исследователей, стихи принадлежат известному тогда поэту-песеннику А. Пугачеву, музыка — А. Зорину. Согласно альтернативным источникам, слова сочинил Волин-Вольский, мелодию — М. Шаров или А. Луценко.

В Первую мировую на этот мотив была сложена песня «Слыхали, деды, война началася…». А в Гражданскую использовали для создания гимна Добровольческой армии Деникина:

Слышали деды — война началася,

Бросай свое дело, в поход собирайся.

Мы смело в бой пойдём за Русь святую

И как один прольём кровь молодую…

Противник не сидел сложа руки. Красноармейцы сделали ответный «выстрел»:

Слушай, рабочий, война началася:

Бросай своё дело, в поход собирайся!

Смело мы в бой пойдём за власть Советов

И как один умрём в борьбе за это.

Этот факт отражен в фильме «Бей, барабан!» (1962), где пионеры противостоят нэпманским сынкам. Обе враждующие группировки маршируют под одну и ту же мелодию, но распевают диаметрально противоположные по смыслу тексты.

Когда Владимир Басов взялся за экранизацию «Дней Турбиных», то вспомнил, что в то время, когда происходит действие пьесы Булгакова, романс «Белой акации гроздья душистые» был у всех на слуху. Он хотел, чтобы тема этой песни прозвучала в картине как своеобразное эхо, отдаленное воспоминание о тех годах. Вениамин Баснер и Михаил Матусовский блестяще справились с этой задачей, создали шедевр, ставший народным хитом. Его пели Кобзон и Хиль, Пахоменко и Сенчина и многие другие эстрадные звезды.

Тем временем волна псевдобелогвардейского романса на советском экране превращалась в цунами. Режиссерам и сценаристам уже было мало одного саундтрека. Словно предчувствуя грядущие перемены, творцы вкладывали двусмысленные с точки зрения советской морали, песни в уста чуть ли не каждого персонажа. Вновь вспомним сериал «Государственная граница» (1980—1988). Инара Гулиева с «Институткой» уже появлялась в свете рампы на наших литературных подмостках. Но ведь там прозвучали и другие достойные внимания композиции. Взять хотя бы вот эту, на стихи Марины Цветаевой и музыку Владимира Калле:

Горечь! Горечь! Вечный привкус

На губах твоих, о страсть!

Горечь! Горечь! Вечный искус —

Окончательнее пасть.

С хлебом ем, с водой глотаю

Горечь-горе, горечь-грусть.

Есть одна трава такая

На лугах твоих, о Русь.

Или необыкновенный по выразительности романс Сержа (Аристарх Ливанов):

Я хочу попросить вас — скорей преклоните колени

Затеплите лампаду или белую божью свечу.

Государь император сегодня поутру расстрелян

И наследник престола российского отдан во власть палачу…

Кадр из к/ф «Государственная граница» (1980–1988).

Серж (Аристарх Ливанов) поет: «Я хочу попросить вас — скорей преклоните колени…»

Автор текста точно не установлен, композитор (предположительно) Эдуард Хагагортян.

Особняком в череде песен из сериала «Государственная граница» стоит «Молитва», так же как и «Институтка», исполненная Ольгой (Инарой Гулиевой) в ресторане перед «недобитыми белогвардейцами».

Пошли нам, Господи, терпенье,

В годину буйных, мрачных дней,

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

Дай крепость нам, о Боже правый,

Злодейства ближнего прощать

И крест тяжёлый и кровавый

С Твоею кротостью встречать

И в дни мятежного волненья,

Когда ограбят нас враги,

Терпеть позор и униженья

Христос, Спаситель, помоги!

Владыка мира, Бог вселенной!

Благослови молитвой нас

И дай покой душе смиренной

В невыносимый, смертный час…

И, у преддверия могилы,

Вдохни в уста Твоих рабов

Нечеловеческие силы

Молиться кротко за врагов!

Текст, чего уж там говорить, откровенно контрреволюционный. И ладно бы это был «новодел», сочиненный для того, чтобы подчеркнуть драматизм момента, так нет же — это едва ли не единственный аутентичный белогвардейский романс, прозвучавший с советского экрана. Написал его в октябре 1917 года «корнет, царский поэт и офицер Белой армии» Сергей Бехтеев, посвятив «Их Императорским Высочествам Великим Княжнам Ольге Николаевне и Татьяне Николаевне». Будучи лично знакомым с великими княжнами, Бехтеев сумел через графиню Анастасию Гендрикову передать текст стихотворения в Тобольск их императорским высочествам. Письмо нашло адресата. Великая княгиня Ольга Николаевна переписала стихи в свой альбом, оттого их авторство долгие годы приписывалось ей.

«Царский поэт» Сергей Бехтеев (1879–1954)

Очевидно, что на страницах «Правды» такое не печатали, ознакомиться с подрывной литературой советские кинематографисты могли двумя путями: в спецхране Библиотеки имени Ленина, предъявив допуск высшей категории доступа, или — о, ужас! — из эмигрантских книг, контрабандой ввезенных в СССР. Второе кажется куда более вероятным, ведь произведение было опубликовано в начале двадцатых в Сербии, где обосновался Бехтеев, а в дальнейшем во Франции.

Встает вопрос: куда смотрела советская цензура? Идеологическая диверсия-то налицо!

Весьма странно, что такие сильные произведения, как «Молитва», «Романс Сержа» или «Горечь», не включил в свои программы никто из наших или заокеанских шансонье, особенно в период бума песен о «господах офицерах и голубых князьях». Но об этом позже…

«Гусарская рулетка»

Стилизованные песни «золотопогонников» добавляли так необходимую в советских серых буднях толику романтики, от которой в то время остался лишь дым воспоминаний. Белогвардейские романсы настолько контрастировали с «массовой советской песней», что никак невозможно было поверить в то, что «господа юнкера», играющие в «гусарскую рулетку», были написаны в одно и то же время и часто одними и теми же людьми, кто обычно сочинял «дней военных грозные мелодии». Но все обстояло именно так…

Кадр из к/ф «Долгий путь в лабиринте» (реж. В. Левин, 1981).

Артистка варьете Стефания Белявская (Алла Будницкая) поет «Гусарскую рулетку»

Год 1981-й. Василий Левин снимает остросюжетный фильм «Долгий путь в лабиринте» (1981), где артистка варьете Стефания Белявская (Алла Будницкая), аккомпанируя себе на рояле, заставляет всех дам и господ в ресторане позабыть о еде и напитках, потому что…

На зеленом сукне казино,

Что Российской империей

Называлась вчера ещё,

Проливается кровь, как когда-то вино,

И не свечи горят ещё,

Полыхают пожарища.

Гусарская рулетка,

Жестокая игра,

Гусарская рулетка,

Дожить бы до утра!

Господа, ставки сделаны,

Господа, ставки сделаны,

Господа, ставки поздно менять.

Что нам жизнь, деньги медные,

Мы поставим на белое,

Жребий скажет, кому умирать.

Так выпьем без остатка

За всех шампань со льда,

Ставки сделаны, ставки сделаны,

Ставки сделаны, господа!

В моем личном хит-параде белогвардейских романсов этот уверенно лидирует. Сочинили ее два современных классика: композитор Максим Дунаевский и поэт Наум Олев.

Композитор, Народный артист России Максим Исаакович Дунаевский

Благодаря помощи моего доброго товарища, прекрасного музыканта и аранжировщика Валерия Разумовского, которого связывают с Дунаевским давние творческие и дружеские отношения, удалось получить личный комментарий Максима Исааковича об истории создания этого киношедевра:

«Стояла задача написать старый белогвардейский романс. В то время это были, в общем-то, запрещенные у нас песни типа “Поручик Голицын”. Их можно было услышать только в ночных закрытых ресторанах для особой публики.

И вот нужно было создать песню в таком же стиле.

Первоначально Наум Олев написал слова про “Русскую рулетку”, ведь такого понятия, как “гусарская рулетка”, просто не существует. Но редактура в то время это не пропустила. Слово “русская” в сочетании с “рулеткой” оказалось недопустимо. И хотя исторически это было верно, Науму пришлось изменить текст.

Олев (Розенфельд) Наум Миронович (1939–2009) — поэт-песенник. В пятидесятых увлекался модной западной музыкой, благодаря чему снялся в картине «Дело пестрых»: режиссер не мог найти ребят, которые умеют танцевать рок-н-ролл, и он взял в массовку стиляг с московского «Бродвея». Работал в издательстве переводчиком с испанского, печатался как журналист.

Отец Наума был директором авторемонтного завода. Однажды чинить свою машину пригнал к нему известный режиссер Всесоюзного радио, которому он передал несколько стихотворений сына. Вскоре песни на слова молодого автора вошли в репертуар практически всех звезд эстрады и многие кинофильмы. В 1988-м открыл галерею, где выставлял современных художников. Продолжал сочинять стихи. Премьера последней работы Н. Олева — мюзикл «Мэри Поппинс» по роковой случайности состоялась в день его ухода из жизни — 10 апреля 2009 года. Похоронен в Москве на Донском кладбище. На его надгробии выбиты слова: «Я умер задолго до смерти».

Авторы «белогвардейского» романса «Гусарская рулетка» из к/ф «Долгий путь в лабиринте» (1981): поэт Наум Олев (слева) и композитор Максим Дунаевский. Москва, 1990-е

Режиссер сразу принял наше произведение. Романс получился, это было очевидно. Песня была записана с ансамблем “Фестиваль”, вот только я сомневаюсь, что ее пела сама Будницкая. По-моему, ее спела певица, которую мы специально пригласили. Но за давностью лет я в этом не уверен.

Так вышло, что кроме этой песни моей музыки в фильме нет. Что-то там произошло, то ли с режиссером какое-то недопонимание, то ли еще что-то по времени не складывалось, но всю остальную музыку к фильму писал мой учитель Андрей Яковлевич Эшпай. Он позвонил мне тогда по этическим соображениям и спросил, не буду ли я против этого возражать, и попросил разрешения оставить эту песню в фильме, которую он считал очень удачной и уместной.

…Довольно быстро песню подхватила и буквально сделала “своей” эмигрантская певица Люба Успенская. Когда она пела на Брайтоне в ресторане “Садко”, то записала ее на пластинку, а позднее, вернувшись в Россию, в 1993 году сняла на нее клип. И “Гусарская рулетка” стала, можно сказать, ее визитной карточкой».

Теперь разрешите совершить короткий исторический экскурс и понять, а что, собственно, скрывается за терминами «гусарская рулетка» и «русская рулетка».

Если вы не были отпетым прогульщиком, то еще в юности прочитали «Герой нашего времени» Лермонтова и наверняка не забыли его пассаж, который произносит герой рассказа «Фаталист» перед тем, как сыграть в «жестокую игру»[26]: «Господа! к чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнью, или каждому из нас заранее назначена роковая минута…» [17]

Любовь Успенская (слева) и Марина Львовская с музыкантами ансамбля ресторана «Садко». Нью-Йорк, Брайтон-Бич, начало 1980-х

Русская рулетка, пожалуй, самая отчаянная, будоражащая кровь игра, где ставка — жизнь.

Начало смертельному развлечению было положено в 1871 году, когда на вооружение в российской армии были введены шестизарядные револьверы «Смит-Вессон», замененные позднее на семизарядные «Наганы».

По правилам, заряжается один патрон, барабан крутится, игроки по очереди подносят дуло к виску и нажимают спусковой крючок.

А там уж как повезет…

«Существует множество легенд, объясняющих возникновение рисковой игры.

Якобы она возникла в XIX веке, когда заключенных насильно заставляли играть в русскую рулетку, а охранники делали ставки на жизнь или смерть узников.

<…> По другой, более красивой легенде, в русскую рулетку играли офицеры, чтобы показать свою отвагу и бесстрашие. Помимо проявления бравады это был один из вариантов дуэли, за которые в то время нещадно карали выживших. Проигравший объявлялся погибшим от “шальной пули”, если были на фронте, или самоубийцей, если поблизости не шли боевые действия», — уточняет историк Николай Валов (журнал Mensby.com, 30.06.2010).

Революция 1917 года многих выбила из седла. На дымящихся останках разрушенной империи или в безвыходных ситуациях на полях Гражданской белые офицеры предпочитали бесчестью игру с Фортуной.

В статье Джорджа Сурдеза «Русская рулетка» (где впервые в литературе употребляется понятие «русская рулетка») из американского журнала Collier’s Weekly (30.01.1937) приводится такой диалог: «Фельдхеим… Ты когда-нибудь слышал о “русской рулетке”?» Когда я сказал, что не слышал, то он поведал мне все о ней. Когда он служил в русской армии в Румынии, примерно в 1917 году, когда вокруг всё разваливалось, русские офицеры считали, что теряют не только престиж, деньги, семью, страну, но и честь перед лицом союзников. Некоторые из них, сидя где угодно — за столом, в кафе, у друзей, — неожиданно доставали револьвер, вынимали один патрон из барабана, крутили его, приставляли дуло к своей голове и нажимали спусковой крючок. Вероятность того, что выстрел будет и мозги офицера разлетятся повсюду, составляла пять шансов из шести. Иногда так и случалось, иногда нет».

В трущобах Константинополя или на каменистом берегу Галлиполи, теряя веру, дроздовцы и алексеевцы все чаще и чаще приставляли к виску револьвер с единственной пулей. Чтобы остановить своих сослуживцев, генерал Врангель даже издал особый указ. Но это мало помогло, по воспоминаниям первых изгнанников, белые офицеры иногда выбирали самый смертельный вариант «гусарской рулетки» — с единственным пустым гнездом в барабане.

Во время работы над книгой мне удалось раздобыть удивительный раритет — «Сборник военных песен Императорской армии России и периода Гражданской войны». В разделе «Песни Добровольческой армии» присутствует несколько сочинений периода эмиграции. Одно из них — романс неизвестного автора:

Была великая Россия, была великая страна,

С народом мощным, как стихия, непобедима и грозна.

Но под напором черни дикой, под ложным призраком свобод

Не стало Родины великой, распался кованый народ.

В клочки изорвана порфира, растоптан царственный венец, —

И смотрят все державы мира: «О, Русь! О, жалок твой конец!»

В убогом рубище, босая, моля о хлебе пред толпой,

Стоишь ты, наша мать родная, в углу с протянутой рукой…

Да будет проклято потомство сынов, дерзнувшихся предать

С таким коварным вероломством свою беспомощную мать!

Под текстом — примечание составителя А. Гайрабетова:

«Слышал, что эту песню <…> спел один белый офицер в Константинополе в декабре 1920 года и застрелился…»

«“Прощай” и “Ура!”…»

Профи есть профи. Если уж и проникали на советский экран «антисоветские» песни, то они были высшей пробы. В драме «Бой на перекрестке» (1982) герой Виталия Соломина исполняет нежную композицию «Зачем вам это знать» (В. Зубков, В. Харитонов). И хотя прямых отсылок к белогвардейской теме тут нет, но воспринималось это признание в любви бравого офицера однозначно.

Особняком в череде «белых песен» стоит бравурная мелодия «Грандамы в шарабанах» (И. Контюков, Е. Кряквин). Эту шансонетку, а иначе ее и не назовешь, распевает за роялем безымянный куплетист в канотье:

Грандамы в шарабанах, шампанское в шалманах,

Ничто моих тревог не заглушит,

А хочется надеяться, что горе перемелется,

Что будет еще счастье, будем жить…

Кадр из к/ф «Операция “Трест”» (реж. С. Колосов, 1967). После исполнения песни советскому чекисту Якушеву (Игорь Горбачев) его визави говорит: «…жаль, что сцена маловата, не может вместить всех желающих… Десятки тысяч опытных бойцов под белым знаменем. И с Богом! Никто и ничто не устоит»

По сюжету дело происходит в кафе «Бом» на Тверской. Том самом, что подарила в 1916 году своему возлюбленному, клоуну Станевскому из дуэта «Бим-Бом», богатая поклонница. Легендарное место неоднократно упоминается в литературе, в частности у Толстого в «Хождении по мукам».

Как правило, в советском кинематографе белогвардейцы всегда пели грустные романсы под гитару или рояль, а красноармейцы бодрым многоголосьем скандировали марши. Но бывали исключения…

Во второй серии «Операции “Трест”» (1967) хор белоэмигрантов исполняет перед эмиссаром из центра Александром Якушевым (актер Игорь Горбачев) строевую «Песнь о вещем Олеге» (по мотивам стихотворения А. С. Пушкина):

…Так за Царя, за Родину, за веру,

Мы грянем громкое: Ура! Ура! Ура![27]

Ту же «солдатскую песню» можно услышать в картине «Гроза над Белой» (1969).

А это настоящий хор бывших белогвардейцев, созданный Сергеем Жаровым в изгнании, на «турецком берегу», в 1921 году

А в начале фильма «Берега в тумане» (1985) войска выгружаются в порту под старинную казачью песню «Донцы-молодцы».

Судя по кадрам, нет никаких сомнений, что создатели фильмов были хорошо знакомы с репертуаром белогвардейских хоров Сергея Жарова, Николая Кострюкова или кого-то из их коллег (таких коллективов в Западной Европе до сих пор существуют десятки).

Во-первых, сама монархическая песня за «Царя, Родину и Веру» в СССР никем не исполнялась, зато на Западе была отлично известна по записям эмигрантов.

Во-вторых, даже сцена с хористами в офицерских мундирах явно снята с обложек пластинок или рекламных открыток. Правда, в костюмерных «Мосфильма», видимо, не нашлось достаточного количества одинаковых мундиров, и маршируют хористы в чем придется. Но это пустяки.

Как водится, апофеоз «вражеской ноты» увенчался парадоксом, на которые была столь щедра советская действительность.

В 1984 году по ТВ демонстрировался документальный фильм «Заговор против Страны Советов». Повествуя о недобитых белогвардейцах, продолжающих даже семьдесят лет спустя вынашивать коварные планы по свержению власти рабочих и крестьян, на фоне мутных черно-белых кадров (из фильма «Операция “Трест”»), призванных проиллюстрировать тайные сборища врагов, неожиданно начинает звучать голос Аркадия Северного:

Не надо грустить, господа офицеры,

Что мы потеряли, уже не вернуть,

Пусть нету отечества и нету уж веры

И кровью отмечен нелегкий наш путь…

Песню на мотив «Поручика Голицына» специально для Северного написал ленинградец Владимир Раменский.

В том же судьбоносном для СССР году в январском номере журнала «Юность» было опубликовано стихотворение Роберта Рождественского «Кладбище под Парижем»:

Здесь похоронены сны и молитвы.

Слезы и доблесть.

«Прощай!» и «Ура!».

Штабс-капитаны и гардемарины.

Хваты полковники и юнкера.

Белая гвардия, белая стая.

Белое воинство, белая кость…

Влажные плиты травой порастают.

Русские буквы. Французский погост…

Я прикасаюсь ладонью к истории.

Я прохожу по Гражданской войне.

Как же хотелось им в Первопрестольную

Въехать однажды на белом коне!..

Не было славы. Не стало и Родины.

Сердца не стало.

А память — была…

Ваши сиятельства, их благородия

Вместе на Сан-Женевьев-де-Буа.

Плотно лежат они, вдоволь познавши

Муки свои и дороги свои.

Все-таки — русские. Вроде бы — наши.

Только не наши скорей,

А ничьи…

Крайне редкое издание пластинки Аркадия Северного (Kismet, USA, 1981).

Из коллекции Леонида Мондруса (Берлин)

Эмигранты первой волны приняли стихотворение очень близко к сердцу. В одном из номеров журнала «Часовой», издававшемся в Париже штабс-капитаном Василием Ореховым, был опубликован ответ поэтессы Флорентины Болодуевой, суть которого заключалась в следующих строках: «Нет, не ничьи мы — России великой».

На волне перестройки в Россию тоже пришла мода на «белые песни». Главным «белогвардейцем» российской эстрады стал тогда молодой певец Александр Малинин

Но сам факт появления таких строк в советской прессе был просто немыслим еще каких-то 10–15 лет назад.

Тонко почувствовав социальный заказ, в 1990-м, кажется, году певец Александр Малинин положил стихотворение Рождественского на музыку и записал песню.

А вот кинодеятелям культуры в бурное перестроечное время стало как-то не до фильмов о «красных» и «белых». Да и неясно было, как их теперь снимать.

Все перевернулось с ног на голову. Граждане Страны Советов захлебывались от потоков информации, жадно впитывая откровения еще вчера запрещенных писателей, и рвали друг у друга из рук мемуары Деникина, Краснова, Врангеля, пытаясь ответить на вопрос: «Так кто же был прав тогда, в семнадцатом году?»

Последним советским фильмом о Гражданской стал мистический триллер Федора Петрухина «Дина» (1991). До широкой аудитории он дошел уже после фактического развала СССР, в самом конце рокового для страны года. Сложись обстоятельства в августе 91-го иначе, и кто знает, какая судьба ждала бы создателей фильма, где есаул Косаков (Аристарх Ливанов) отважился спеть:

Среди чистых степей, под лавиной огня

Конь каурый заржал: Не губите меня,

Мой хозяин лежит с красной пулей в груди

У разбитых копыт.

Он, как ястреб донской, крови красной попил,

Он не дал надругаться над святыми могил,

Он сверкал своей шашкой и ночью и днесь,

Он сражался за Дон, за Россию и честь…

Подводя черту, нельзя не сказать, что бум на белогвардейскую лирику случился не только в стране победившего социализма, но выплеснулся вслед за третьей волной эмиграции на Запад.

Михаил Шуфутинский и Михаил Гулько в «белогвардейских» мундирах. Фото с оборотной стороны альбома М. Гулько «Синее небо России» (1982).

Снимок сделан в городе Лейквуд (Нью-Джерси), где со времен первой волны эмиграции традиционно селились русские изгнанники, преимущественно из казачества. Там же после войны обосновался создатель Хора донских казаков Сергей Жаров

В 1982 году певец Михаил Гулько записал в Нью-Йорке пластинку «Синее небо России». На обложке артист был снят на фоне русской церквушки в белоснежном мундире, должном, по задумке, изображать офицерскую форму царской армии.

На обороте Гулько вместе с продюсером альбома Михаилом Шуфутинским, также облаченным в шинель, стояли, прислонившись к белой березке, и грустно глядели вдаль…

Песни с дебютного диска слушатели встретили с невероятным энтузиазмом. Особенную популярность обрел романс «Поручик Голицын», который именно Гулько первым издал на официальной пластинке.

Уловив чаяния публики, с того момента практически каждый исполнитель с Брайтона поспешил признаться в любви потерянной России.

Целую серию песен на «белую» тему создает бард-эмигрант из Чикаго Валерий Скоров, в Нью-Йорке Таня Лебединская напишет в 1984 году песню «Не пишите мне писем, дорогая графиня», которую годом позже включит в свой альбом «Гулливер» М. Шуфутинский. Белогвардейские романсы вносят в свои программы все звезды русской Америки. Очень часто хитами в их исполнении становятся именно советские киношлягеры: Михаил Гулько («Господа офицеры»), Александр Царовцев («Господа юнкера»), Михаил Шуфутинский («Зачем вам это знать?»), Люба Успенская («Гусарская рулетка»), Слава Медяник («Перед боем»), Евгений Кричмар (романс Стронского из «Таинственного монаха»).

Этот факт едко подметил поэт из Чикаго Наум Сагаловский:

Красиво живу я. Сижу в ресторане —

Балык, помидоры, грибочки, икра,

А рядом со мною — сплошные дворяне,

Корнеты, поручики и юнкера.

Погоны, кокарды, суровые лица,

Труба заиграет — и с маршем на плац —

Корнет Оболенский, поручик Голицын,

Хорунжий Шапиро и вахмистр Кац…

Не отставали от них и советские звезды андеграунда: Северный, Розенбаум, Никольский записывают циклы белогвардейских песен.

Песни анархистов

Вплотную к белогвардейской теме примыкают куплеты, что распевали с советского экрана анархисты.

В фильме «Вихри враждебные» сопровождающий Дзержинского революционный матрос, нервно озираясь, шепчет: «Не нравится мне, Феликс Эдмундович, окружающая обстановка. Анархисты появились и всякая нечисть».

Действительно, появление отчаянных парней, одетых разнообразно и пестро, словно повзрослевшие беспризорники или участники бесовского шабаша, неизменно вызывало оживление в зрительном зале. Жизнь в логове последователей идей Кропоткина и Бакунина напоминала непрекращающийся карнавал, с льющимися рекой водкой и музыкой, игрой в карты, танцами и кокаином.

В заключительной части трилогии Козинцева и Трауберга про рабочего Максима «Выборгская сторона» (1938) под оркестр, наяривающий «Цыпленок жареный», идет демонстрация анархистов в дни октябрьского переворота. Там же эту песню исполняет сольно бывший конторщик, а ныне «свободный анархист» Платон Дымба, сидя в жилище солдатки Евдокии Козловой:

Цыпленок жареный,

Цыпленок вареный

Пошел по Невскому гулять.

Его поймали,

Арестовали

И приказали расстрелять.

«Я не советский,

Я не кадетский,

Меня нетрудно раздавить.

Ах, не стреляйте,

Не убивайте —

Цыпленки тоже хочут жить!..»

Кадр из к/ф «Выборгская сторона» (реж. Л. Трауберг, Г. Козинцев, 1938).

«Свободный анархист» Платон Дымба (М. Жаров) распевает «Цыпленка»

Кадр из к/ф «По ту сторону» (реж. Ф. Филиппов, 1958).

Анархист (С. Филиппов) развлекает братву частушками:

«У тебя дрожат коленки,

Мой братишка дорогой, —

Я тебя поставлю к стенке

Или кто-нибудь другой!..»

Затем эта «птичка» будет не раз перелетать из сценария в сценарий («Александр Пархоменко», «Вихри враждебные», «Свадьба в Малиновке»), олицетворяя вольный дух и беспечность тех, над кем развевалось черное знамя анархизма.

Гораздо более интересные куплеты подобрали для отвязанных «архаровцев» композитор Александра Пахмутова и поэт Лев Ошанин, работавшие над картиной «По ту сторону» (1958). Колоритный Сергей Филиппов, приплясывая, выдает:

На любовь, и на расправу,

И на пляски я — артист!

Смел как бог, красив, как дьявол,

Потому, что — анархист!..

Через пять лет в революционной эпопее «Оптимистическая трагедия» (1963) перед нами вновь предстают эти «блудные дети» Гражданской войны.

Банда «петролейщиков» причаливает к берегу на огромном пароходе-рыдване «Вакханка». Весело гомоня, с шутками-прибаутками живописный сброд приближается к берегу, хором, на мотив «Цыпленка жареного», напевая:

Была бы шляпа,

Пальто из драпа,

А к ним живот и голова.

Была бы водка,

А к водке глотка,

Все остальное — трын-трава!

Была бы ложка,

А к ней окрошка,

А (неразб.) неплохо, чтобы два.

Была б жакетка,

А к ней брюнетка,

Все остальное — трын-трава!..

Кадр из к/ф «Оптимистическая трагедия» (реж. С. Самсонов, 1963).

«Прибыло пополнение анархистов…»

Композитором фильма указан Василий Дехтерев, автором песен — Михаил Матусовский, но там звучали и другие композиции, и потому мне кажется, что в данном эпизоде использована оригинальная вещь тех лет, возможно, слегка ими подрихтованная.

В сериале Исаака Шмарука «Мир хижинам, война дворцам» (1970) фланирующие по Киеву анархисты провозглашают:

Теперь анархия,

Гуляй, анархия,

Катися к черту,

Всяка власть…

Пел в кадре и лично батька Махно (его играл Борис Чирков). Сие знаменательное событие произошло в картине Леонида Лукова «Александр Пархоменко» (1942).

Пригорюнившись, сидя с гармошкой при тусклом свете свечи, он изливает душу: «Любо, братцы, любо, / Любо, братцы, жить, / С нашим атаманом не приходится тужить…»

Эта старинная казачья песня считается народной, но есть догадки, что в ее основе лежит «Песня после учения», написанная в 1830-х годах автором «Черного ворона» унтер-офицером Николаем Веревкиным. В его произведении запев начинался так:

Молодцам-солдатам

Не о чем тужить!

С командиром-хватом

Любо, братцы, жить!..

Могли эти рифмы трансформироваться за век в казачью песню? Да, пожалуй, могли. На целом ряде интернет-ресурсов сообщается, что один куплет дописал в 1920 году сам Нестор Иванович Махно:

Кинулась тачанка полем на Воронеж,

Падали под пулями, как спелая рожь.

Сзади у тачанки надпись «Хрен догонишь!»

Спереди тачанки надпись «Живым не уйдешь!»

Кадр из к/ф «Александр Пархоменко» (реж. Л. Луков, 1942).

Батька Махно (Б. Чирков) поет:

«Любо, братцы, любо…»

В своих мемуарах вожак «Гуляйполя» признается, что в юности баловался стишатами и за одно из своих сочинений, написанное в Бутырской тюрьме, даже угодил в карцер.

Без каких-либо доказательств на многих сайтах размещены пять стихотворений, приписываемых Махно. Среди них одно с пометкой — «песня»:

Проклинайте меня, проклинайте,

Если я вам хоть слово солгал,

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал.

За тебя, угнетенное братство,

За обманутый властью народ.

Ненавидел я чванство и барство,

Был со мной заодно пулемет.

И тачанка, летящая пулей,

Сабли блеск ошалелый подвысь.

Почему ж от меня отвернулись

Вы, кому я отдал свою жизнь?

В моей песни ни слова упрека,

Я не смею народ упрекать.

Отчего же мне так одиноко,

Не могу рассказать и понять.

Вы простите меня, кто в атаку

Шел со мною и пулей сражен,

Мне б о вас полагалось заплакать,

Но я вижу глаза ваших жен.

Вот они вас отвоют, отплачут

И лампады не станут гасить…

Ну, а батько не может иначе,

Он умеет не плакать, а мстить.

Ситуация вокруг творческого наследия главы «Черной гвардии» весьма запутанная, даже специалисты не в состоянии внятно объяснить, сочинял он стихи и песни, не сочинял, и если все-таки — да, то какие именно.

В связи с этим вспоминается анекдотический случай, реально имевший место с одним серьезным коллекционером по имени Сергей лет эдак двадцать назад.

«Артефакт»

Интернет находился тогда в зачаточном состоянии, мобильники были доступны только нуворишам, и все вопросы решались по стационарному телефону.

Однажды до Сергея через третьи руки дошла информация, что в одном далеком городе у старого филофониста хранятся пластинки с песнями в исполнении… самого батьки Махно. Записаны они были не то во времена Гуляйполя, на захваченной фабрике грамзаписи, не то уже в эмиграции, в Париже.

И якобы было у этого дедули аж три диска, над которыми он чах, как Кощей над златом, и даже хранил не дома, а в банковской ячейке.

Мой приятель не спал ночами, желая поскорее связаться с обладателем артефактов и договориться, на каких условиях он сможет их заполучить.

Прежде чем вожделенный номер телефона оказался в руках, ему пришлось пообщаться с парой-тройкой посредников и каждому подогнать какой-то раритет из своего собрания. Но цель была столь ослепительно прекрасна, что Серега с расходами не считался.

И вот заветная бумажка у него. Накануне звонка он долго не мог заснуть, ворочался и размышлял, что же предложить взамен обладателю бесценного сокровища. Мысленно он уже расстался и с американским винилом Токарева «Козырная карта», и с автографом Высоцкого футболисту Виктору Понедельнику, и даже с неизвестным концертом Аркадия Северного под баян в ресторане «Ладья».

Памятуя о сильной разнице во времени между столицей и Сибирью, уже в шесть утра Сережа накручивал диск телефона:

— Алло! Олега Семеновича, будьте любезны.

В трубке что-то хрюкнуло, потом зашуршало.

— Алло! Вы меня слышите?

— У аппарата, — донесся до него сквозь посвист и треск давно не ремонтированных линий старческий голос.

— Это Сергей! Из Москвы. По поводу записей Махно.

— Куда? В окно?

— Сергей это. Из Москвы. Мне сказали, у вас пластинки Махно имеются?

— Чьи?

— Батьки Ма-хно!!!

— Ах, Махно… Да, есть, — не стал запираться собеседник. — Но только они очень редкие. Да, еще с подписью. Я просто так их не дам. Память, знаете ли…

— С подписью? — Сергей задохнулся о счастья, — Ну что вы, о просто так и речи нет. Пусть копии… Вас что самого интересует? Я готов… Готов прислать свой каталог.

— Нет-нет, никого посылать не надо. Я знаю, что мне нужно. Если отыщете первые две пластинки Муслима, миньончик Майи Кристалинской, ну тот, 1962 года, и новый гигант Юры Богатикова, то, так уж и быть, Махно ваш. Звоните, если найдете!

— …

Нестор Иванович Махно в окружении своих соратников. 1919

Сережа онемел от неожиданности, и, боясь спугнуть удачу, не попрощавшись, повесил трубку.

Ретроэстрада была не его темой, но, много лет вращаясь среди меломанов, он без особенного труда отыскал то, о чем просил загадочный Олег Семенович из затерянного в снегах таежного городка.

Созвонившись вновь, сообщил, что нашел все, о чем его просили, записал адрес, продиктовал свой и стал нетерпеливо ждать бандероль.

…И она пришла. И там были даже не кассеты с копиями, а настоящие старые пластинки. Вот только не батьки Махно. А известного в пятидесятых эстрадного певца… Виктора Кохно. Того самого, что пел в дуэте с Кобзоном «Куба — любовь моя!». Вместе с дисками лежала выцветшая фотография, где стояли в обнимку два подростка в ковбойках, расклешенных штанах и кепках-лондонках. На обороте подпись: «Олежику в день 1 Мая от лучшего друга. Витька Кохно. Кузбасс, 1951».

Глава IX

Запретный плод

Эмблема эпохи

Большинство картин, посвященных революции, Гражданской войне, белой эмиграции, выстраивались в СССР по шаблону. Одним из постоянных элементов этой «конструкции» являлась сцена в ресторане, где дворяне, нэпманы, белогвардейцы либо эмигранты прожигали жизнь, попутно строя козни против «молодой республики Советов». Данный кино-прием почти всегда сопровождался соответствующим музыкальным оформлением. И в доброй половине фильмов со сцены неслось столь знакомое грассирование Вертинского или мелодекламация под Игоря Северянина.

К началу тридцатых слово «эмигрант» приобретает в СССР второе значение — «враг», «предатель». К ним причислялись все «бывшие», но некоторых власть не жаловала особо. В их числе — Вертинский. Как признается сам артист, после революции 1917 года он быстро пришел к выводу, что с большевиками ему не ужиться. Его романс «То, что я должен сказать», написанный под впечатлением гибели московских юнкеров, возбудил интерес Чрезвычайной комиссии. Певца вызвали на Лубянку. Сохранилась легенда, что когда Вертинский возмущенно заметил представителям ЧК: «Это же просто песня, и потом, вы же не можете запретить мне их жалеть!», то получил лаконичный ответ: «Надо будет, и дышать запретим!»

Рекламное фото А. Н. Вертинского, сделанное во время концертов по странам Прибалтики в 1930-е гг.

Публикуется впервые

Второе случалось нечасто.

В историко-революционной драме Юрия Егорова «Они были первыми» (1956) молодой студент (Михаил Державин), «закутавшись в плащ синезвездный», подражает «королю поэтов».

Валерий Золотухин в фильме Алова и Наумова «Бег» (1970), изображая эстрадного певца, до боли напоминающего Вертинского, исполняет песню на стихи Северянина «Это было у моря».

Но куда чаще «бразильским крейсером» переплывал из сценария в сценарий узнаваемый образ Александра Николаевича Вертинского. При этом историческая достоверность решительно никого не волновала, главное — передать атмосферу.

Мода на эксплуатацию маски Русского Пьеро возникла в советском искусстве еще до появления звукового кино. Его броский, неординарный имидж — живое воплощение декаданса — представлял благодатную почву для создания всевозможных шаржей, иллюстрирующих старорежимный быт.

Известно, что в постановке Московского мюзик-холла «Букет моей бабушки» (сезон 1929–1930 гг.) артист Казимир Малахов, пародируя Вертинского, исполнял перелицованные на злобу дня «ариетки». Но случилось то, чего создатели спектакля не ожидали: зрители не увидели в этом насмешку, а, напротив, подпевали прежним словам и устраивали овации тому, о ком советская критикесса Татьяна Тэсс отзывалась как о «белогвардейском Пьеро, демонстрирующем в парижских кабачках свое обсыпанное трагической мукой лицо с глицериновыми глазами и лирическим голосом сифилитика».

Советские сценаристы, переводчики и поэты Татьяна Сикорская (1901–1984) и Самуил Болотин (1901–1970)

Пьесу свернули, но интерес к личности шансонье не исчез.

На этом и пытались играть многие кинематографисты.

В сказке Александра Птушко «Новый Гулливер» (1935) кукольный лилипут исполняет песенку Льва Шварца на слова Самуила Болотина и Татьяны Сикорской:

Моя лилипуточка, приди ко мне,

Побудем минуточку наедине…

Моя лилипуточка, моя любовь,

Слова перепутавши, пою без слов,

Тра-ля-ля-ля-ля…

Моя лилипуточка, мечта моя!

Мало кто знает, что вещица эта — пародия на Александра Вертинского.

Хорошим тоном в те годы было обвинять его творчество в бессмысленности, отсутствии идеи, малосодержательности и проч.

После выхода картины Леонида Лукова «Большая жизнь» (1939)[28], где прозвучала песня Бориса Ласкина и Никиты Богословского «Спят курганы темные», некто Р. Ислевин в газете «Вечерняя Москва» (1940) укорял композитора:

«К сожалению, мелодия основной темы фильма <…> явно несамостоятельна и напоминает… довольно известную шансонетку Вертинского».

Невзирая на резко отрицательное отношение к русскому Пьеро, властями делалось все, чтобы эмигранта на родине не забывали.

В «боевике» «Котовский» (1942) интервенты и «белые» расслабляются в одесском кабаре, слушая, как ресторанный певец в костюме Пьеро (Георгий Георгиу), даже не подражая (а изображая Вертинского), поет его песню «Безноженька».

В фильме «Тревожная молодость» (1954) киноимитатор Вертинского выступал без особенных претензий на внешнее сходство, а вот в драме «Ветер» (1958) белый офицер, явно копируя Вертинского, пел: «Хочу веселья, налейте мне вина…»

Мелькнул узнаваемый грим из «белил и румян» и в детективе «Эскадра уходит на запад» (1965).

В сериале «Государственная граница» (1980) обошлось без клонов и двойников, но все равно промелькнула тень Вертинского.

Мы же желтые листья,

И гонит нас буря,

— кричит со сцены певица в харбинском ресторане, исполняя «Черную моль», и сразу вызывает в памяти образ «Сумасшедшего шарманщика», почти дословно повторяя его слова:

Мы — осенние листья,

Нас всех бурей сорвало…

Приключения шансонье продолжаются в картине «Срочно… Секретно… Губчека» (1982). Красная армия бьется с остатками Белой армии в… Якутии.

И тут в дорогом кабаке неведомо как возникает во фраке некто, до боли напоминающий нашего героя. Характерно нажимая на раскатистое «р», танцор и певец (Владимир Никольский) исполняет стилизацию, написанную Алексеем Рыбниковым и режиссером Александром Косаревым:

Тревоги, заботы, измены —

Уйдите, я вас не хочу.

«Привет!» — я друзьям с этой сцены

Страстно и томно шепчу.

Краснею, смущаюсь и плачу

В кругу ослепительных лиц,

Чудак, фантазер, неудачник,

Герой европейских столиц…

«…“вертинскообразные” песенки или персонаж в облике Вертинского появлялись <…> и в “Гори, гори, моя звезда”, и в “Пароль не нужен”, и в “Днях Турбиных”, и в телеспектакле “Десять дней, которые потрясли мир”, и, кажется, в “Рабе любви”, и даже в “Кто вы, доктор Зорге?”…» — добавляет музыковед Мирон Петровский в книге «Городу и миру» [18].

Шумным зрительским одобрением пользуется вышедшая в 1955 году комедия Ивана Лукинского «Солдат Иван Бровкин».

Однако восторги разделяли не все. Кинорежиссер Григорий Козинцев (напомню, он снял трилогию о Максиме с Борисом Чирковым) был до глубины души возмущен этой работой. В письме своему коллеге Анатолию Гранику мэтр делился впечатлениями: «Я посмотрел “Ивана Бровкина”… <…> В ней как бы сконцентрировано все то, что производит на меня впечатление, подобное получаемому от трения наждачной бумагой по обнаженным нервам…

Начну с песенок. Есть у нас жанр картин “при песенках”. Так сказать, развитие старинного тезиса: “Какой идиот! Но голос!” Голоса особого у героя нет, но есть та сентиментально-интимно-задушевная интонация пения вполголоса с настроением, которая заменяет в нашей жизни запрещенные цыганские песни в пивных, романсы о любви под знойным небом Аргентины и пр., в чем истинным художником является почтенный Вертинский. Приспосабливание этого дела к парню в красноармейской рубахе, на мой взгляд, омерзительно.

<…> Все это будет пользоваться огромным успехом. Именно потому, что любят слушать Вертинского, но нельзя, а здесь можно, и даже с моралью…»

Отмечу, что никаких песен самого Вертинского там нет, а есть несколько произведений большого мастера лирической песни Алексея Фатьянова[29], которые и пришлись не по нраву Козинцеву. (Интересно, чем лучше звучащие в его трилогии «Шар голубой» или «Люблю я летом с удочкой»?)

И еще один факт, не красящий режиссера: сам Козинцев, а также его адресат совместно трудились в то время над лентой, которую можно смело назвать клоном «Ивана Бровкина». Речь о «Максиме Перепелице». По данным статистики за 1956 год, их детище сильно уступит по сборам конкуренту.

Иногда песни Вертинского звучали не от имени его кинодвойника, а в исполнении других персонажей. Так, в «Деле Румянцева»(1955) первый куплет «Танго Магнолия» (правда, без слов) наигрывает на пианино вор Шмыгло.

В пилотном выпуске сериала «Следствие ведут ЗнаТоКи» («Черный маклер», 1971) расхитители социалистической собственности шумно отмечают освобождение своего шефа под песню Вертинского «Дорогой длинною».

Следующее упоминание состоялось в «Калине красной» (1973), в эпизоде, где уголовник Егор Прокудин (Василий Шукшин) издевается над следователем-женщиной: «Ну что ты смотришь, милая моя? Будешь ты прокурором, будешь. Поедешь на курорт — встретишь там молодого красивого адвоката. И по белой лестнице пойдете прямо в рай».

Здесь он цитирует посвящение Вере Холодной «Ваши пальцы пахнут ладаном»:

И когда Весенней Вестницей

Вы пойдете в синий край,

Сам Господь по белой лестнице

Поведет вас в светлый рай…

Пожалуй, самое известное исполнение песни Вертинского в советском кино относится к культовому фильму «Место встречи изменить нельзя» (1979), где следователь Жеглов, перемежая слова разговором, напевает под пианино миниатюру «Лиловый негр»:

Где вы теперь? Кто вам целует пальцы?

Куда ушел ваш китайчонок Ли?..

Выбор Говорухина был неслучаен — Высоцкий действительно обожал творчество Вертинского, с которым его роднил не только общий жанр — первый был родоначальником авторской песни, второй — ее продолжателем, — но и творческая опала. По воспоминаниям Игоря Кохановского, Владимир Семенович еще в юности часто исполнял его песни в дружеском кругу, часто «переиначивая их по-своему».

Признавался в своей любви к Вертинскому и великий клоун Юрий Никулин:

«На фронте <…> старшина батареи научил меня играть на гитаре. Я выучил всего пять аккордов. Под них и пою до сих пор все песни. Если где сложный переход, то просто постукиваю по деке.

<…> У нас, артиллеристов, в снарядном ящике всегда лежал патефон, обернутый телогрейкой. Естественно, пластинки того времени. Я был потрясен Вертинским. Так же, как и эмигрантом Петром Лещенко. Он был запрещен. Песни его у нас отбирали. Но мы слушали тайком.

Я пел иногда песни Вертинского дома. Жена говорила: “Я тебя полюбила, когда ты запел: “В синем и далеком океане”…»[30]

«И не друг, и не враг, а как?»

Наряду с Вертинским верхние строчки народного хит-парада принадлежали другому эмигранту — Петру Лещенко[31].

Но его мелодии можно было услышать в кино гораздо реже. До войны шлягеры «пластиночного певца» крутились на патефонах в каждом дворе, и власти в целом смотрели на это сквозь пальцы, но с началом боевых действий державший ресторан в оккупированной Одессе, а впоследствии служивший в румынской армии Лещенко был объявлен врагом, о чем официально было заявлено в статье «Комсомольской правды» под заголовком «“Чубчик” у немецкого микрофона» от 5 декабря 1941 года. Невзирая на его последующие концерты для советских солдат и офицеров в освобожденной Румынии, такое отношение к Петру Константиновичу сохранялось вплоть до конца восьмидесятых[32].

Петр Константинович Лещенко (1898–1954) родился в селе неподалеку от Кишинева. После аннексии Бессарабии Румынией в 1918 году не по своей воле стал румынским гражданином. С начала тридцатых обретает европейскую известность в качестве эстрадного певца. Доходы от продажи пластинок и концертов позволили ему открыть в центре Бухареста шикарный ресторан

Недаром чуть ли единственное, что приходит в голову относительно использования его песен в советском кино, это эпопея «Битва за Москву» (1985), где командующий войсками Западного особого военного округа генерал Павлов в мае 1941 года отдыхает в своем кабинете под «Синюю рапсодию». Аллегория прозрачна: сам военачальник в начале вторжения нацистских частей проявил трусость, был объявлен предателем и расстрелян 22 июля 1941 года.

Не обходилось и без ляпов: в работе Василия Паскару «Большая малая война» (1980), повествующей о героических победах командарма Фрунзе над бандами батьки Махно, красноармейцы маршируют под песню «Моя Марусечка», которая была написана Лещенко на музыку Герда Вильнова только в 1937 году.

В фильме «На пути в Берлин» (1969) под «Марусечку» танцуют в послевоенном берлинском варьете. Тут не придраться. Лещенко и правда был одним из немногих русских артистов, на популярности которого не сказался языковой барьер. В тридцатых его песенки крутили повсюду: от Европы до Австралии.

Истина проста: чем строже запреты — тем сильнее любопытство. Презрев возможные неприятности, советские граждане контрабандой везут диски «запрещенного певца» и втридорога скупают на толкучках самопальные пластинки с записями Лещенко. Спрос такой, что на всех не хватает.

Этим не замедлила воспользоваться группа оборотистых ребят.

Борис Савченко в книге «Эстрада ретро» сообщает подробности:

«…в послевоенные годы в Москве на волне популярности Петра Лещенко успешно процветала целая подпольная фирма по выпуску и распространению пластинок “под Лещенко’’. Костяк фирмы составили так называемый “Джаз табачников” (там одно время работал и композитор Борис Фомин) и его солист Николай Марков, голос которого был почти идентичен голосу знаменитого певца. За короткое время было записано сорок произведений из репертуара Лещенко, в том числе и не имевшие к нему отношения “Журавли”. Пластинки распространялись в основном на Украине, в Молдавии… Один музыкант из “Джаза табачников” говорил по этому поводу так: “Туда везем чемодан пластинок, обратно — чемодан денег…” Официально пластинки Петра Константиновича Лещенко в магазинах не продавались, потому <…> подлинник или подделка — поди догадайся» [19].

Открытка Петра Лещенко, выпущенная к его концертам в оккупированной Одессе в 1942 году.

Из архива Михаила Пойзнера

«Журавли» разлетелись по всему Союзу…

В 1956 году выходит картина Якова Сегеля и Льва Кулиджанова о молодых покорителях целины «Это начиналось так» (1956). В одном из эпизодов хулиган-выпивоха Вася Лапшин (Ролан Быков), сильно ерничая, напевает: «Здесь под небом чужим я как гость нежеланный…»

В остросюжетном фильме Всеволода Воронина и Генриха Габая «Капитан “Старой черепахи”» (1956) о борьбе с контрреволюцией сцена в одесском дворике сопровождается такой песней:

Зачем я вас, мой родненький, узнала,

Зачем полюбила я вас,

Ах, лучше бы тебя я не встречала

И не страдала каждый час…

В качестве саундтрека создатели выбрали песню с пластинки эмигрантского дуэта Люси и Николая Донцовых, записанную в США на добрый десяток лет позже описываемых событий, в 1929 году.

Фильм выдержан в лучших традициях жанра: обращаясь к революционному матросу, девушка кокетливо спрашивает:

— А фокстроты у вас есть?

— Нет, у нас — ревкомы! — рявкает тот в ответ.

Кадр из к/ф «Капитан “Старой черепахи”» (реж.: В. Воронин, Г. Габай, 1956)

Но режиссеры все-таки, видимо, были тайными поклонниками фокстрота.

Пикантность ситуации придает тот факт, что имена Люси и Николая Донцовых, наряду с П. Лещенко и другими эмигрантами, аж с 1947 года находились в официальном списке запрещенных к ввозу в СССР записей. Как уж Воронин с Габаем умудрились протащить крамольную музыку в свой проект, ума не приложу!

Голоса из подполья

Уходила эпоха — на смену былым кумирам приходили новые. Песни эмигрантов и советских подпольных шансонье в полный голос зазвучали с экрана на излете финального десятилетия советской власти.

В 1983 году Сергей Никоненко представляет на зрительский суд свою картину «Люблю. Жду. Лена». В этой мелодраме впервые прозвучали две песни Андрея Никольского, известного ранее лишь по магнитным лентам.

Андрей Никольский

И хотя в титрах его имя указано не было, меломаны восприняли это событие с огромным энтузиазмом.

В следующем проекте Никоненко «Елки-палки!» (1988) вновь появилась песня Никольского «Васильковая поляна». И еще одна, прикольная, на празднике Нептуна с такими словами:

В синем море-океане каждый на свой лад

Распоясался, буянит нечисти отряд,

Беспокоит перспектива, потому бузят,

И бушует злая сила много лет подряд.

Щуку в море, воду в ступу, воду в решето,

Ну нету нам другого ходу будоражить дно…

Знаю, что эту композицию многие потом пытались найти, но безуспешно. Ни в альбомах, ни в других записях ее нет. А спросить самого артиста я как-то не догадался.

Дорога Никольского на большую сцену является примером того, что бывает с человеком, когда талант и призвание разрушают любые преграды.

В интервью музыкант так описывал свой творческий путь:

«…сколько себя помню, всегда увлекался творчеством эмигрантов, интересовался не только цыганским репертуаром, но и городским романсом, любил Аркашу Северного. Я не хочу называть эти песни “блатными”, потому что “блатные” песни в нынешнем виде я не приемлю. Сегодня в них нет гротеска, самоиронии, куража, наоборот, все как-то очень серьезно про нары, бараки, конвой… А ведь главная прелесть хулиганских вещей именно в присущем им юморе, метком, удачно подобранном слове.

Я не профессиональный музыкант, хотя окончил когда-то музыкальную школу по классу фортепиано и хорошо владею семиструнной гитарой.

Первые песни, написанные для друзей, знакомых, появились в конце семидесятых, но тогда я еще не помышлял об их записи, популяризации некой. Да и занят был абсолютно иным в жизни — окончил сначала Плехановский институт, потом Академию внешней торговли и благополучно строил карьеру, выезжал в загранкомандировки.

Я писал песни, стихи в стол, не ощущая себя ни музыкантом, ни поэтом.

А в самом начале восьмидесятых сделал дома, под гитару, первую запись. Поставил магнитофон катушечный “Грюндиг-ТК-46” с реверберацией и вперед.

Начиная года с 1982—83-го я стал записываться довольно часто. У друзей, в компаниях… Бывало, на меня выходили некие энтузиасты подпольной культуры, предлагали организовать домашний концерт. Там собирались даже какие-то зрители, слушали, аплодировали.

Я чувствовал страсть к песне, но тем не менее даже не думал ломать ради творчества привычный жизненный уклад. Мне было что терять: я работал, и все шло, можно сказать, отлично на службе. Хотя пару раз я попытался исполнить свои произведения на официальных мероприятиях.

Помню, в каком-то ДК спел казачью песню: “Ты прости меня, родная, коль себя не сберегу, где умру, я сам не знаю, буйну голову сложу…”

После выступления ко мне подходит “товарищ” из отдела культуры и говорит: “Что же вы поете? Надо вот так: “Ты прости меня, родная, коль себя не сберегу, где умру, я сам не знаю за… Советскую страну”.

И так было постоянно. На парткоме, когда мои песни дошли до коллег, начальник встает: “Никольский! Ты или работай, или песни свои пой!”

Или еще случай — меня направляли по работе в Италию, и, как водилось в те времена, я заполнил не одну анкету, прошел несколько согласований на разных уровнях, от месткома до КГБ, и, наконец, на финальной беседе с ответственными товарищами один из них заявляет мне: “Да, товарищ Никольский, все у вас на первый взгляд в полном порядке, нет изъянов в биографии, и специалист вы хороший, но… Мы внимательно изучили ваше досье в отделе кадров и обнаружили там один факт, не идущий на пользу репутации советского служащего: “Вы были замечены на похоронах Высоцкого! Причем по имеющимся у нас материалам видно, что вы сильно переживали его смерть…” Что я мог ответить на это? Как связано мое присутствие на Ваганькове и заграничный контракт?

Михаил Звездинский в перестроечные годы однажды сыграл самого себя в детективе «Штемп» (1991).

Со сцены ресторана он поет две вещи: «Спасибо, Миша, Рая, что жизнь пошла другая» и «Поручик Голицын».

А за год до этого «Поручик Голицын» в его исполнении прозвучал за кадром в картине «Футболист» (1990)

Если бы не революция 1991 года, я бы, скорее всего, и не бросил работу. Мы собирались ехать в Англию в наше торгпредство на три года, а тут путч, и все полетело кувырком. Как раз в это время Миша Шуфутинский спел несколько моих песен, и, когда он приехал в 1991 году в Москву с гастролями, мы познакомились. Потом он меня Льву Лещенко представил, и тот записал целую пластинку моих вещей. Дальше я был приглашен к Льву Валериановичу на день рождения, а там сидит Филипп Киркоров… Вот так все началось.

Тогда же, в начале девяностых, мне сказали, что мою песню “Сотник” исполняет в концертах Михаил Звездинский. Я купил цветы, поехал на его выступление, хотел поблагодарить его, а он спел “Сотника” и ни словом про автора не обмолвился[33]. Я обалдел! Такое бесстыдство.

Рассказал об этом друзьям, у нас нашлись общие знакомые со Звездинским в музыкальных и иных кругах, он сказал, что ни на что не претендует — это, мол, переписчик ошибся… В ответ я лишь саркастически усмехнулся…»

Сегодня Андрей Никольский — народный артист России, его песни входят в репертуар звезд эстрады, а дискография шансонье насчитывает десятки альбомов.

Заметной приметой начавшихся в стране изменений стал выход в 1985 году фильма Александра Стефановича «Начни сначала», где в главной роли молодого музыканта снялся лидер полузапретной «Машины времени» Андрей Макаревич, а в эпизоде мелькнул тогда еще официально не разрешенный Александр Розенбаум.

Художник-карикатурист и коллекционер жанровой песни Георгий Майоренко на страницах своей книги «Магия шансона» приводит воспоминания одного из организаторов подпольных концертов Розенбаума в столице Украины в первой половине восьмидесятых Семена Рубчинского: «…однажды мы пригласили выступить Розенбаума на фестивальчик “День рождения в лесу”, который организовали под Киевом. Народ туда добирался в основном электричками.

И вот, только мы компанией вместе с Сашей Розенбаумом, его женой Леной и дочкой Анечкой вышли из электрички, на платформе ко мне подходит человек в штатском, сотрудник КГБ, и спрашивает:

— Вы Семен Рубчинский? Пройдемте!

А под платформой — милицейский “бобик”, “москвич”, мотоцикл с коляской, и “комитетчик” мне заявляет:

— Нам позвонили из горкома партии и сообщили, что вы готовите слет сионистов, где Розенбаум будет исполнять антисоветские песни!

Я говорю:

— Высоцкого тоже травили, а потом оказалось, что он гордость нашего народа! Официального приказа об аресте у вас ведь нет? Нет! Значит, если арестуете Розенбаума, окажетесь в центре скандала, и завтра об этом напишут газеты. Вы же первый и пострадаете.

Сотрудник КГБ призадумался и спросил:

— Берете под свою ответственность, что на выступлении не будет антисоветчины?

Я пообещал, все закончилось благополучно, и концерт состоялся.

А проблем с выступлениями Розенбаума тогда хватало.

На наших клубных концертах зрители скидывались по рублю, а мы вместо билетов использовали кусочки обоев. То же было и на выступлениях Розенбаума. А через некоторое время мне в КГБ предъявили целую коллекцию этих обоев и пытались завести на меня дело. А я им отвечал:

— Это не билеты, а обои!

На самом деле, конечно же, это были билеты, но я настаивал на своей версии:

— Это не билеты, а опознавательный знак “свой — чужой”. <…>

Так ничего доказать они не смогли…» [20]

Булат Окуджава с участниками КСП: Ю. Ким, А. Розенбаум, В. Долина, В. Егоров. Середина 1980-х

В руководстве страны наблюдался полный раздрай: правая рука не знала, что делает левая. В то же время, когда Стефанович снимал Розенбаума в своем фильме, киевская газета «Молодая гвардия» разразилась гневной статьей Ф. Иллюка «Барды»:

«…музыка бывает разной. <…> А заказчики этой музыки известны — ЦРУ, ФБР. В ход они пустили солидную обойму таких певцов: от бывших белогвардейцев и изменников Родины до нынешних антисоветчиков типа Токарева, Горовца и Галича. Подобные “таланты” нашим идеологическим противникам необходимы. Поэтому и кричат про них на Западе, называя “настоящими творцами”, посвящая целые программы в эфире и направляя эту музыкальную продукцию на слушателя, в первую очередь на молодежь.

Один из них — артист Ленконцерта Александр Розенбаум. <…>

В августе прошлого года Розенбаум в очередной раз прибыл в Киев. Прибыл, не нарушая своих привычек — обошел официальные инстанции.

К друзьям, по их приглашению. <…> Что привез с собой на этот раз Розенбаум? Все тот же репертуар, состоящий из “шедевров”, большинство которых несет явную печать Запада. Под однообразное бренчание гитары автор песен и музыки, жалуясь на жизнь, все удивлялся, как до этих “пор не обессилел наш народ”…»

Случай имел продолжение. Привожу его в изложении известного музыканта, экс-клавишника «Машины времени» Петра Подгородецкого: «…летом 1985 года Александр Розенбаум отправился на одни из первых своих легальных гастролей в город Киев. Местом для выступления стал Дворец спорта, вмещавший пять тысяч человек.

И вот остается полчаса до концерта, как вдруг в гримерку врываются милиционеры и без лишних слов заключают Розенбаума в наручники. Все попытки сопротивления жестоко пресекаются. Попытки объяснить что-либо в расчет не принимаются.

А в это время пять тысяч зрителей требуют начала концерта.

После ряда телефонных звонков, в том числе из Киевского горкома КПСС, Розенбаум был отпущен на свободу и даже привезен на милицейском “газике” обратно во Дворец спорта.

Уже при “разборе полетов” выяснилось, что вернувшийся из отпуска подполковник милиции, который год назад не сумел “вычислить”, где Розенбаум играл подпольный концерт, и получил тогда за это взыскание, неожиданно увидел огромный плакат — “Выступает Александр Розенбаум”. — “Какой-такой Розенбаум? Взять его!”…» [21]

Но «ледоход» начавшейся политической оттепели было не остановить.

В 1987 году в кинофильме «Друг» (1987) звучат песни Розенбаума «Нарисуйте мне дом» и «Холодно». В «боевике» «Стукач» (1988) пацаны-неформалы на автовокзале играют на гитарах и поют «Мы с ним росли в одном дворе…» с измененным текстом:

Они приехали тотчас

И били Сему сгоряча,

За это он их люто невзлюбил.

Вот одного пырнул ножом,

Другому с ходу — кулаком,

Взял шмотки и в Америку свалил…

Песня «Полем-полем» мелькает за кадром в остросюжетной драме «За все заплачено» (1988).

В «Охоте на сутенера» (1990) один из бандитов напевает переделанный вариант шлягера:

Открылась дверь, и я в момент растаял

Прекрасной паре глаз бездонной глубины:

Диванчик плюш, компьютер из Шанхая…

Джазовая аранжировка мелодии «Вальс-бостон» звучит за кадром в картине «Любовь с привилегиями» (1990). И там же, кстати, один из героев исполняет под гитару большой отрывок из песни Александра Галича «Старательский вальсок». В художественном фильме «Дезертир» (1990) компания в подворотне поет «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…».

На этой волне Михаил Ашумов и Заза Буадзе запускают в производство альманах, названный по строчке из песни Розенбаума: «Гулять так гулять. Стрелять так стрелять» (1990). Название себя оправдало не до конца: заглавная композиция звучит там не в авторской версии, а в исполнении ресторанного певца, которого играет Роберт Мушкамбарян, озвучивший песню Сергея Филиппова «Черные подковы» в фильме Гайдая «Не может быть».

Знаменитый «Черный тюльпан», за который много лет спустя Розенбауму будет установлен памятник в Челябинске, сам артист исполняет в картине «Афганский излом» (1991).

Некогда опальный бард успел во времена СССР и сам сняться в главной роли в фантастической «утопии» «Побег на край света» (1991).

В дальнейшем Александр Яковлевич еще не раз выступит в актерском амплуа, а его песни будут звучать в десятках кинофильмов.

Задолго до «розен-бума», как метко окрестил кто-то из журналистов случившийся в 1982 году после записи с «Братьями Жемчужными» концерта памяти Аркадия Северного всплеск интереса к песням Розенбаума, на подпольной эстраде (особенно в республиках Кавказа) гремело имя Бориса Давидяна, больше известного как Бока.

Бакинский армянин, он был и остается своим для всех народов этого гостеприимного и многонационального региона. Начиная с семидесятых любое серьезное торжество, на котором не выступал Бока, считалось неудавшимся.

Его обожали настолько, что в разгар застоя местные цеховики умудрялись договариваться с тбилисским филиалом «Мелодии» и глубокой ночью организовывали там запись блатных песен в исполнении своего кумира.

Б. Давидян (Бока) в к/ф «Храм воздуха»

В перестройку артиста стали приглашать в кино. В фильмографии Бориса Аркадьевича две роли «камео» (то есть самого себя): комедия «Мерзавец» (1988), где он исполнил «Ландыши», и фильм «Храм воздуха» (1989), где спел старинную песенку кинто «Мадам Попугай», что была известна еще до революции по репертуару Виктора Хенкина[34]:

Здравствуйте, друзья мои, рад я видеть вас,

Там в горах Кавказских я барашек пас,

Теперь попугай мой счастье вам несет,

Попугай гадает, попугай поет…

Господа эмигранты

Буйные ветры перемен занесли в Советский Союз диковинных «птиц» — эмигрантов, чьи песни на протяжении десятилетий попадали в страну только нелегально. Полной неожиданностью для граждан стал анонсированный в конце 1988 года концертный тур Бориса Рубашкина из Австрии.

Никогда не забуду огромную очередь, растянувшуюся от Театра эстрады вдоль всей Берсеневской набережной, и совершенно лютый мороз, спасаясь от которого, я –15-летний подросток — вместе с каким-то военным моряком в черной форме впервые попробовал коньяк в ближайшем подъезде.

Борис Рубашкин в роли атамана Сидора в к/ф «Дикое поле» (реж. Н. Гусаров, 1991)

Но что такое шесть часов на морозе, если вам давали шанс прикоснуться к мифу?

Дважды я побывал тогда на его выступлениях, умудрился сфотографироваться и получить автограф. Какая память!.. На всю жизнь.

Не так давно мне вновь посчастливилось повидать Бориса Семеновича. Года три назад судьба занесла в Зальцбург, где живет маэстро. Посидели, выпили пива, вспомнили «дни золотые»…

Борис Рубашкин в роли профессора Головастого в к/ф «Вверх тормашками» (реж. Н. Гусаров, 1992)

Тогда Рубашкин был просто нарасхват: бесконечные встречи, эфиры, интервью, поклонницы (одна из них — Марина — стала его женой и родила дочку). Режиссер Николай Гусаров предложил заезжей знаменитости главные роли в историческом полотне «Дикое поле» (1991), где Рубашкин сыграл атамана Сидора, и в комедии «Вверх тормашками» (1992) — профессор Головастый. Песен, насколько мне помнится, там не звучало.

С триумфом вернувшаяся в Россию из Румынии эмигрантка Алла Баянова снимается в картине Василия Панина по повести Валерия Брюсова «Последние страницы из дневника женщины», который вышел в прокат под названием «Захочу — полюблю» (1990). Алла Николаевна предстала в роли примадонны императорской эстрады «божественной Вари Паниной» и исполнила два цыганских романса.

Невообразимый ажиотаж вызвали гастроли Вилли Токарева летом 1989 года.

И снова столпотворение на Берсеневке. Люди съезжаются в Москву со всего Союза. Известный шансонье Слава Медяник рассказывал, как, узнав о приезде артиста из Нью-Йорка, тут же рванул с друзьями на машине из Сочи, прервав долгожданный отдых: «…мы примчались в столицу, а там у касс все запружено людьми и достать билеты нет совершенно никакой возможности. Но что же, нам обратно ехать? Я твердо решил, что должен попасть на этот концерт, чего бы мне это ни стоило. В итоге путем каких-то невероятных комбинаций нам с парнями удалось найти билеты на концерты “Пинк Флойда”, которые шли параллельно в “Олимпийском”, и уже их мы обменяли на билеты в Театр эстрады…»

Вилли Токарев с Евгением Леоновым и Николаем Караченцовым в ресторане «Приморский» во время гастролей театра «Ленком» в США, 1987

Слава певца с Брайтон-Бич достигала немыслимых вершин: любые новые записи отрывали с руками, а на печати значков, плакатов и маек кооператоры нажили не одно состояние.

«Крестный отец русского шансона» М. Гулько тоже однажды снялся в кино, правда, уже после распада СССР. В комедии А. Эйрамджана «Примадонна Мэри» (1996) он сыграл освободившегося из лагеря зека Мишу. Кадр из фильма, где Гулько в компании Валерии Новодворской и Константина Борового мчится по Майами и поет песню «Заграница»

Не преминули воспользоваться моментом и кинематографисты.

Камеры фиксировали все, начиная с самых первых шагов артиста по оставленной когда-то Родине. Год спустя была выпущена видео-кассета с документалкой «Вот я стал богатый сэр и приехал в СССР». Если не ошибаюсь, изначально задумка была сделать игровой фильм. В роли кагэбэшника (которую в дальнейшем полностью вырезали) снимался Станислав Садальский.

Но впервые песни Токарева прозвучали еще до его появления с официальным визитом в Москве. В картине Алексея Салтыкова «За все заплачено» (1988) о противоборстве группы воинов-афганцев с мафиозными дельцами за кадром слышны куплеты «Держи-держи вора!». В третьей серии детектива Валерия Кремнева «Вход в лабиринт» (1989) по роману братьев Вайнеров следователь Муромцев (Игорь Костолевский) без предупреждения заглядывает домой к спекулянтке Пачкалиной (Наталья Хорохорина). Хозяйка с подругой и двумя кавалерами за столом, уставленным бутылками с водочкой и блюдами с обильной закуской, балдеют под песню Токарева «Здравствуйте, родные эмигранты…».

По устоявшемуся стереотипу «наши люди» на экране оттягиваться под эмигрантов не могли ни при каких обстоятельствах.

Ту же картину наблюдаем в кинобоевике «Супермент» (1990): сам маэстро Вилли, шевеля роскошными усами, развлекает мафиози и коррумпированных чиновников приморского городка хитами «Ты не бойся меня, уркагана» и «Нищета».

В фильме «Гулять так гулять. Стрелять так стрелять» (1990) молодой провинциал разгуливает по Рижскому рынку под знаменитые «Небоскребы»:

Я приехал из деревни в этот крупный городок,

Очень трудно разобраться, где тут Запад, где Восток…

В «Ночных забавах» (1991) оркестр в кабаке зажигательно выдает «Ах, Одесса, жемчужина у моря…» и «Люба-Любонька», которую впервые (еще в 1985-м) дуэтом спели Люба Успенская и Миша Шуфутинский, а написал для них Вилли Токарев.

Михаил Шуфутинский во время первых гастролей в Москве, 1990

Шуфутинский и Токарев — два главных конкурента на эмигрантской эстраде. Песни обоих на слуху у всех в стране «победившего социализма».

Еще в начале эмиграции Шуфутинскому вместе с Татьяной Лебединской, сестрами Роуз и Анатолием Могилевским удалось сняться вместе с выдающимися актерами Робином Уильямсом и Савелием Крамаровым в картине «Москва на Гудзоне» (1984). И хотя больше музыкант в качестве актера нигде не появлялся, через несколько лет в Америке с ним произошла еще одна киноистория.

Инициативы Горбачева вызвали небывалый интерес к России в мире.

В Голливуде тут же принялись штамповать блокбастеры на русскую тему.

В «Красной жаре» (1988) с Арнольдом Шварценеггером в роли русского мента в одном из эпизодов появляется музыкант, очень похожий на Михаила Шуфутинского, и с сильным акцентом поет песню из его репертуара «Я налетчик Беня-хулиган». В беседе певец так прокомментировал тот случай: «…я уже жил в Лос-Анджелесе, и как-то мы с сыном пошли в кино. Увидели этот эпизод, и сын мне сказал: “Надо идти к адвокату”. Песня была не моя, но я ее записал в одном из альбомов и мой образ был полностью скопирован в фильме. Отослали составленную с помощью юриста претензию, свои фото и пленку с записью. Мне не понравилось, что имя не указали в титрах. Это была какая-то очень крупная кинокомпания, мы заключили мировое соглашение, я отказался от всех требований, и они выплатили пятьдесят тысяч, которые были поделены пополам с адвокатом. Такой у нас был уговор. Сумма не бог весть какая, но было очень приятно…»

В СССР о судебных исках из-за нарушения авторских прав никто не задумывался.

Осенью 1988 года состоялась премьера нашумевшего фильма Василия Пичула «Маленькая Вера». Для того времени чуть ли не каждая сцена в фильме представляла вызов общественному вкусу и морали. И неслучайно для озвучивания одного из эпизодов была выбрана песня в исполнении Шуфутинского «У павильона “Пиво-Воды”» с дебютного альбома «Побег».

Оттуда же позаимствовали разухабистый шлягер «Бутылка вина» для фильма «Дезертир» (1990). А вот режиссера картины «Номер люкс для генерала с девочкой» (1991) больше впечатлила «Сингарелла», которую пел в кадре не сам Михаил Захарович, а ресторанные лабухи.

О песне «Нет проблем», звучащей за кадром в «Кодексе молчания» (1990), я уже, кажется, упоминал.

Но до кульминации использования песен Шуфутинского в кино было еще далеко.

Уверен, что, записывая весной 1981 года в далеком Нью-Йорке свой первый альбом, он даже представить себе не мог, при каких обстоятельствах будут звучать его песни и кто станет их благодарными слушателями…

Глава X

«Для наших маленьких зрителей»

«Я с детства был испорченный ребенок…»

В 1993 году — после длительного перерыва в семь лет — возобновляется производство легендарного мультфильма «Ну, погоди!».

Не знаю почему, но режиссером возрожденного сериала стал не его отец-основатель Вячеслав Котеночкин, а Владимир Тарасов.

Две серии, которые ему довелось снять, буквально изобиловали жанровыми песнями. В выпуске № 17 — «На острове» — в исполнении Владимира Маркина звучал «Сиреневый туман».

Композиция была известна в народе с сороковых годов, но ни на пластинки, ни на магнитные ленты до поры не попадала. В 1977 году ее записал Аркадий Северный, в 1989-м — Михаил Шуфутинский. Чуть ранее фрагмент песни в исполнении героя Александра Абдулова прозвучал в картине Владимира Кунина «Сошедшие с небес» (1986).

Владимир Маркин. Автограф на рекламной открытке. 1993

Владимир Маркин издал ее позже других на своем дебютном альбоме с группой «Трудное детство» и даже снял клип, и именно в его исполнении композиция стала шлягером.

«Впервые я услышал “Сиреневый туман” (а вернее, только один его куплет) на дружеской вечеринке от Александра Градского и буквально заболел этой мелодией, — говорит Владимир Николаевич. — Оставшиеся строки пришлось искать самому. Все эти куплеты я собирал у своих знакомых, точнее, у их родителей, ведь это — песня поколения моих родителей. Кто-то эти куплеты мне напевал, кто-то просто пересказывал. Много было разных версий. И когда я все собрал воедино, то выяснилось, что куплетов полсотни и надо выбрать, какие же все-таки в составе этого произведения. Я чисто интуитивно выбрал четыре куплета, которые, на мой взгляд, принадлежали одному автору…»

Клип «Сиреневый туман» показали в эфире программы «До и после полуночи». Тут же, словно чертики из табакерки, один за другим стали выскакивать претенденты на «престол». На сегодня таковых насчитывается с полдюжины: Ян Сашин — Михаил Матусовский (об их авторстве заявила вдова поэта Евгения Акимовна Матусовская уже после смерти мужа); композитор Юрий Липатов (на том, что песня с изначальным названием «Дорожное танго» принадлежит ему, настаивает сын Михаил и приводит некий архивный черновик); Михаил Ландман — Михаил Ярмуш (журналистка Шуламит Шалит сообщает, что под именем «Экспресс времен» песня была опубликована в самиздате в 1961 году).

Разобраться в сих хитросплетениях нет решительно никакой возможности.

Одни называют песню дворовой, другие — студенческой, третьи — лагерной.

С популярными вещами всегда такая история — концов не найти, зато поют все от мала до велика.

В самом разгаре «лихих девяностых» Владимир Тарасов приступает к съемкам 18-го выпуска «Ну, погоди!» — «Супермаркет» (1994). Словно оправдывая название, режиссер решил продемонстрировать весь спектр жанра: от «Бубличков» эмигрантской певицы Елицы до… «Таганки» в исполнении Михаила Шуфутинского.

Таганка, все ночи полные огня,

Таганка, зачем сгубила ты меня,

Таганка, я твой бессменный арестант,

Погибли юность и талант в твоих стенах

— поет Волк, пытаясь выбраться из сейфа.

Да, в 1994 году мы все давно жили в другой стране, но представьте себе, что «блатняк» в мультиках можно было услышать и в пору рассвета советской власти.

В 1981 году снимается анимационный юмористический детектив по повести известного детского писателя Юрия Коваля «Приключения Васи Куролесова», рассказывающий о том, как простой деревенский парень помог милиции города Карманова поймать шайку мошенников.

Вор Батон (его озвучивает Евгений Леонов) и Вася Куролесов (Михаил Кононов), сидя в тюремной камере, напевают: «Взгляни, взгляни в глаза мои суровые, / Взгляни, быть может, в последний раз…»

Это одна из самых известных лагерных песен. Речь здесь идет о летних указах 1947 года: «Об усилении охраны личной собственности граждан» и «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». Первый предусматривал наказание от 4 до 20 лишения свободы, второй — от 5 до 25 лет. Принятие страшных законов явилось абсолютной неожиданностью для уголовников, ведь советская власть всегда считала их «социально близкими».

До этого воры получали смешные сроки наказания (например, за кражу полагалось два года), и вдруг такой удар.

Как пишет Александр Сидоров, «отсюда и родилась песня про этап на Север, горькая и заунывная, надрывающая ранимую жиганскую душу»:

Этап на Север, срока огромные,

Кого ни спросишь — у всех Указ,

Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,

Взгляни, быть может, в последний раз…

Кстати, эту же лагерную балладу можно услышать в фильме о подростках «Вторая попытка Виктора Крохина» (1977).

Не припоминаю других детских мультиков, где звучал бы аутентичный лагерный фольклор, но примеров, когда подрастающее поколение воспитывали на хулиганских песнях, можно привести немало.

Даже в нежном возрасте у меня вызывали удивление «детские» песенки из «Бременских музыкантов» (1969):

Пусть нету ни кола и ни двора.

Зато не платят королю налоги

Работники ножа и топора —

Романтики с большой дороги…

Образы разбойников из м/ф «Бременские музыканты» были в буквальном смысле слова срисованы с популярного комедийного трио из к/ф «Кавказская пленница»: Балбес — Бывалый — Трус (Никулин — Моргунов — Вицин)

А как вам «цыганский романс», тоже предназначавшийся для малышей?

Говорят, мы бяки-буки,

Как выносит нас земля?

Дайте, что ли, карты в руки

Погадать на короля.

Ой-ля-ля, ой-ля-ля,

Погадать на короля…

Завтра дальняя дорога

Выпадает королю.

У него деньжонок много,

А я денежки люблю.

Ой-лю-лю, ой-лю-лю,

А я денежки люблю…

Ну и, наконец, сей опус:

А, как известно, мы народ горячий,

Ах, и не выносим нежностей телячьих,

Но любим мы зато телячьи души.

Мы любим бить людей

И бить баклуши.

Мы разбойники, разбойники, разбойники.

Пиф-паф, и вы покойники, покойники, покойники…

Сюда же смело можно отнести саундтрек из мультика «Площадь картонных часов» (1986). Разбойник Крага (его озвучил Анатолий Папанов) прямо-таки ностальгирует!

…Мне дедушка в наследство,

Оставил только ржавый пистолет.

Зачем же нужен пистолет,

Когда уже немало лет.

В кармане нет монет?

В кармане нет монет!

Где ты, времечко лихое,

Когда

Можно было жить разбоем?

Да-да!

Неужели это время

Не вернётся никогда?

То же самое можно сказать и о песенках сорняков из «Чудесницы» (1957), криминальной арии «бандито-гангстерито» из мультфильма «Приключения капитана Врунгеля», детского «боевика» «Приключения Электроника» (вспомните «Песенку Стампа»), «Приключений Буратино» (дуэт лисы Алисы и кота Базилио), «Приключений желтого чемоданчика» (где Саша Кавалеров распевает хулиганский «гимн» «Эй, малявка, вот конфетка — уноси-ка ноги, детка!») или о «Песне крапивных побегов» из «Тайны Снежной Королевы»:

Хмель растет, чтоб кинуть в пиво,

Розы — чтобы жить красиво,

Мы ж бандиты, мы ж крапива,

Где кого…

Мы ожечь вас будем рады,

Гады мы, конечно, гады,

Для чего нам это надо,

А ни для чего…

Кадр из м/ф «Приключения капитана Врунгеля» (реж. Д. Черкасский, 1981)

«Мы бандито, гангстерито, мы кастето — пистолето, о-йес,

Мы стрелянто, убиванто, украданто то и это, о-йес,

Банко, тресто, президенто ограблянто ун моменто, о-йес,

И за это режисенто нас сниманто в киноленто, о-йес!..»

Муз. Г. Фиртича, сл. Е. Чеповецкого

Эту странность, присущую детскому кино времен СССР, подметил, разумеется, не только я. Во время сбора материала для книги мой коллега, коллекционер, журналист и писатель из Краснодара Андрей Передрий прислал сканы компакт-диска из своей коллекции, где были собраны три десятка саундтреков из мультиков и фильмов под названием… «Злодейские песенки».

Но шутки в сторону! Настала пора поговорить о самой популярной тональности советского кино. Музыканты интеллигентно именуют ее — «ля-минор», а в народе зовут просто — «блатняк».

Глава XI

Криминальный талант

«Заставим петь по-настоящему…»

Из всех «запрещенных» жанров чаще других звучали с экранов страны победившего социализма именно блатные песенки. Объяснение тому простое — детективов и криминальных драм всегда снималось больше, чем исторических картин или «водевилей» из прошлой жизни. А потому и распевали свои куплеты уголовники, хулиганы и аферисты куда чаще других персонажей. Мы помним, что мода на «романтику унылых подворотен» возникла со времен демонстрации фильма «Путевка в жизнь». На протяжении следующего десятилетия режиссеры тоже нет-нет да украшали криминальными балладами свои работы.

В «сказочной» истории «Заключенные» (1936) о перековке несознательных граждан можно услышать, как уркаганы в бараке хором поют:

Наш домик под лодкою у речки,

Вода по камешкам течет.

Не работай! Карты, деньги — ха-ха! —

В нашей жизни все это — почет…

Кадр из к/ф «Заключенные» (реж. Е. Червяков, 1936). Воровка Сонька поет: «Перебиты-поломаны крылья…»

Там же подруга Кости-Капитана воровка Соня под гитарный перебор делится со своими товарками подробностями ужасных обстоятельств, что привели ее «достраивать канал»:

Перебиты, поломаны крылья,

Дикой болью всю душу свело,

Кокаина серебряной пылью

Все дороги мои замело.

Тихо струны гитары рыдают

Моим думам угрюмым в ответ.

Я совсем ведь еще молодая,

А душе моей тысяча лет!..

Ветер людской молвы быстро разнес песню по всей России. Она обросла новыми куплетами и, кажется, окончательно утеряла авторов, хотя их имена белым по черному указаны в начале фильма: музыка — Юрий Шапорин, слова — Сергей Алымов (тот самый, что написал «Хороши весной в саду цветочки», «Вася-василек» и обработал песню Парфенова «По долинам и по взгорьям»).

Через сорок лет небольшой фрагмент исповеди «кокаинеточки» слабым отголоском отзовется в сериале «Рожденная революцией».

«Воровская песня» полюбилась нашим звездам «второго фронта»: Аркадию Северному, Вале Сергеевой, Вадиму Медину…

В биографии «Котовский» (1942) персонаж Николая Крючкова, бандит Кабанюк-Загари, разгуливая по камере, мурлычет себе под нос:

Сижу на нарах гол и бос,

Проиграл в буру и стос

До нитки, до нитки, до нитки.

А как вспомню на Дону,

Где каждый год я пил вино,

И шмары, и шмары, и шмары.

Эх, как я вспомню старину,

Как в первый раз попал в тюрьму

На нары, на нары, на нары.

…Эх, какой же был чудак

Надел блатованный пиджак

И шкары, и шкары, и шкары.

Однако засилье блатных песен устраивало далеко не всех, и прежде всего руководство страны.

Главный любитель кино товарищ Сталин в окружении верных соратников

До выхода на экраны к/ф «Веселые ребята» партийное руководство считало Леонида Утесова «безголосым мастаком на блатные песни». Фото 1920-х гг. Из архива Бориса и Эдуарда Амчиславских

Григорий Александров вспоминает в своих мемуарах: «…осенью 1932 года состоялось киносовещание, на котором были сценаристы и режиссеры кино.

<…> Говорилось о том, что звуковые фильмы музыкального жанра должны вытеснить старые развлекательные комедии, прийти на смену оставленным нам в наследство царским строем бессодержательным фарсам. Музыка и песни этих новых советских картин должны заменить “жестокие романсы” и бульварно-блатные песни, еще бытующие в нашем обществе…» [22]

Получив от партии «социальный заказ», Александров, как известно, вскоре приступил к съемкам «Веселых ребят». Сохранилась стенограмма просмотра первых частей картины членами Политбюро:

«Сталин:

— Ну, что будем смотреть?

Ворошилов:

— Давайте картину “Веселые ребята”.

Сталин:

— Что еще за картина?

Ворошилов:

— А это интересная, веселая, сплошь музыкальная картина с Утесовым и его джазом. <…>

Каганович:

— Но ведь Утесов безголосый.

Жданов:

— К тому же он мастак на блатные песни.

Ворошилов:

— Нет, вы увидите. Он очень одаренный актер, чрезвычайный весельчак и поет в фильме здорово. Фильма исключительно интересная.

Шумяцкий:

— Мы его заставили петь по-настоящему.…»[35]

Известно, что Сталин несколько раз позволял Утесову исполнять «Гоп со смыком» и «С одесского кичмана» прямо на кремлевских банкетах, но сам «отец народов», несмотря на годы, проведенные в тюрьмах и ссылках, блатняк не любил и делал это, уступая настойчивым просьбам какого-нибудь фаворита из своего окружения (например, Валерия Чкалова).

В советское время личные вкусы и пристрастия высших государственных деятелей часто становились определяющим моментом в расцвете либо, напротив, в увядании того или иного направления творческой активности.

Потому хулиганские и уличные мотивы, даже от имени отрицательных героев, в сороковые и ранние пятидесятые годы практически смолкли. Но без исключений, как водится, не обошлось…

«А сейчас я расскажу вам песню…»

В 1943 году на ташкентской киностудии начались съемки картины «Два бойца» по повести Льва Славина «Мои земляки».

Изначально никакой музыки, кроме оркестровой, использовать не предполагалось.

Кадр из к/ф «Два бойца» (реж. Л. Луков, 1943).

Аркадий Дзюбин (М. Бернес) исполняет «Темную ночь»

«Но как-то поздно вечером, — делился воспоминаниями композитор Никита Богословский, — пришел ко мне режиссер картины Леонид Луков и сказал: “Понимаешь, никак у меня не получается сцена в землянке без песни”. И так поразительно поставил, точно, по-актерски сыграл эту несуществующую еще песню, что произошло чудо. Я сел к роялю и сыграл без единой остановки всю мелодию “Темной ночи”. Это со мной было первый (и, очевидно, последний) раз в жизни… Поэт Владимир Агатов, приехавший мгновенно по просьбе Лукова, здесь же, очень быстро, почти без помарок написал стихи на уже готовую музыку. Дальнейшее происходило как во сне. Разбудили Бернеса, отсыпавшегося после бесчисленных съёмочных смен, уже глубокой ночью раздобыли гитариста, поехали на студию и в нарушение правил, взломав замок в звуковом павильоне, записали песню. И Бернес, обычно долго и мучительно “впевавшийся”, спел ее так, как будто знал много лет…» [23]

Поэт Владимир Агатов (Гуревич, 1901–1966) родился в Киеве. С юности начал писать стихи. Возможно, ему принадлежат слова ариетки из репертуара Вертинского «Кокаинетка» (1916) и известной блатной песни «Алеха жарил на баяне». Много сочинял в годы НЭПа, сотрудничал с Ю. Хайтом и М. Блантером. Настоящая слава пришла после песен из к/ф «Два бойца». В 1949 году был репрессирован по 58-й статье, «за анекдот». Отсидел семь лет. В лагере руководил культбригадой. Отбывал срок вместе с известной актрисой Татьяной Окуневской, которую фактически спас от смерти, не позволив оставить ее на общих работах. Освободившись, продолжил карьеру поэта-песенника. Умер в Москве, похоронен на Новодевичьем кладбище. На его могиле начертано: «Темная ночь, только пули свистят по степи…»

Однако случилось так, что еще до выхода фильма о «Темной ночи» узнал Леонид Утесов и моментально включил в свой репертуар. Узнал, между прочим, неслучайно, а от самого Никиты Богословского, с которым был давно знаком. Богословский когда-то учился в одном классе с дочерью Утесова Эдит. Назревал скандал…

Тогда Луков принял решение срочно придумать для Бернеса еще одну песню, которая сумела бы «подсветить» образ его героя — неунывающего одессита Аркадия Дзюбина.

Вновь слово Н. Богословскому: «…я долго доказывал ему, что не стоит использовать в фильме чисто одесский колорит: неприятностей потом не оберешься. Напоминал о жесткой критике Утесова, исполнявшего песенки своего родного города, ссылался на незнание этого фольклора, предлагал другие интонационные решения песни. Луков был неумолим.

В помощь мне студия дала объявление: “Граждан, знающих одесские песни, просьба явиться на студию в такой-то день к такому-то часу’’. Что тут началось!.. Толпой повалили одесситы, патриоты своего города, от седовласых профессоров до людей, вызывающих удивление — почему они до сих пор на свободе? И все наперебой, взахлеб напевали всевозможные одесские мотивы.

Потом я, используя городские интонации и обороты этих бесхитростных мелодий, написал свои “Шаланды”, за которые, как я и предполагал, хлебнул впоследствии немало горя. Ругавшие меня критики никак не могли понять, что этот персонаж должен был петь именно такую песню, так как салонные романсы или классические арии ему противопоказаны. А Луков, возможно, и предполагая, что “Шаланды” вызовут такую реакцию, все же на исполнении песни в фильме настоял. <…> И на всех обсуждениях и просмотрах горячо защищал свою позицию» (Там же).

Никита Богословский (1913–2004).

Москва, 1957.

С критикой маэстро не везло всю жизнь. Его первой киноработой стала музыка для фильма «Остров сокровищ» (реж. В. Вайншток, 1938). После выхода картины Исаак Дунаевский в журнале «Искусство и жизнь» (№ 5, 1938) опубликовал статью «О народной и псевдонародной песне», где жестко продернул молодого коллегу:

«“Песенка Дженни” <…> претендует на мелодичность и доходчивость, но она имеет весьма малопочтенную родительницу — блатную песню…»

Так впервые в истории отечественного кино положительный герой запел с советского экрана одесскую «блатную» песню. Для зрителя это был шок: солдат-красноармеец обращался к нему языком, на котором говорила улица, и при этом никто его не осуждал. По сути дела, опередив поэтику своего времени, Бернес предвосхитил те музыкальные формы, которые были еще неизвестны в СССР. Они придут позднее, когда робко возьмут первые гитарные аккорды наши барды. Недаром Бернеса с благодарностью вспоминал Высоцкий и ценил Галич. Между прочим, Марк Наумович чуть ли не первым среди признанных артистов исполнил две песни фактически запрещенного тогда Высоцкого, да и к песням Анчарова и Окуджавы, нет сомнений, внимательно прислушивался.

«Шаланды», конечно, никак нельзя назвать «блатной песней» в прямом смысле этого слова, и недаром выше я взял резкое определение в кавычки. Это не что иное, как ювелирно сработанная под одесский фольклор вещица. И если бы создатели картины действительно хотели, то могли бы заставить Дзюбина петь аутентичный «блат», тем более что в повести Славина, послужившей основой сценария, он именно это и делает. Приведу короткий отрывок:

«Аркадий вынул из вещевого мешка мандолину. <…> Он взял шикарный аккорд и запел своим резким, но верным голосом:

Надену шляпу я,

Взбегу по трапу я,

Махну в Анапу я,

Там жизнь легка…[36]

<…> Дзюбин все пел одну песню за другой. О кочегарах: “Товарищ, не в силах я вахты держать…” О любовных муках некоего благородного вора: “…и слезы катятся, братишечка, в тумане по исхудалому моему лицу…” И, наконец, свой коронный номер — песню о портовых грузчиках, из которых он сам происходил:

Грубое лицо у меня впереди,

Грубая спина у меня позади

И нежное сердце в груди…

Мандолина звенела. Скрипучий голос Аркадия звучал по-необычному мягко и мелодично. Казалось, что в этих песнях изливается вся его душа, нежная, печальная, мечтательная…» [24]

Но где чиновникам от искусства было понять разницу между настоящим фольклором и профессиональной стилизацией. «Шаланды» вместе с прочими композициями Богословского и Бернеса не раз и не два будут использоваться ими в качестве обвинения в пропаганде «кабацких мотивов» и даже «уголовной романтики».

Из газеты «Советское искусство» (В. Городинский, «Слова и мелодии», 1945): «…“Темная ночь” и “Шаланда полная кефали” (авторская орфография сохранена. — Прим. авт.) — песни, разбор которых не входит в компетенцию музыкальной критики, ибо если это и музыка — то блатная».

Критику вторил маститый композитор Борис Мокроусов («К новым песням», 1945): «Едва ли, скажем, нужно было писать песню “Шаланды” и прививать дурной вкус ее распространением…»

Новое время несло с собой новые мотивы.

Вторая половина пятидесятых — период больших перемен. Реформы затронули многие сферы общественной жизни и коснулись в том числе государственной политики по борьбе с преступностью. Хрущев лично встретился в своей крымской резиденции с освободившимся вором-рецидивистом и помог ему устроиться на работу, после чего пообещал с высокой трибуны построить к 1980 году коммунизм и показать по телевизору последнего воришку. Апофеозом развернутой кампании стало решение о сносе Таганской тюрьмы. «Разломали старую Таганку…» — вздохнет в песне Высоцкий.

Кадр из к/ф «Ночной патруль» (реж. В. Сухобоков, 1957). Герой М. Бернеса вор Огонек поет:

«…Далеко, далеко я свободу искал,

И устал на чужбине постылой, пустой,

На чужой стороне побратался с бедой

И не знал, что свобода моя лишь с тобой».

К делу перевоспитания вставших на скользкую дорожку граждан подключаются не только партийные органы, но и средства массовой информации, творческая интеллигенция.

Газеты публикуют письма раскаявшихся «домушников» и «громил», писатели дружно строчат нужные книги, а кинематографисты берутся за съемки антикриминальных картин.

Режиссер Владимир Сухобоков приступает к съемкам детектива «Ночной патруль» (1957) по сценарию Льва Шейнина и Михаила Маклярского. Предложение сыграть крупного вора по кличке Огонек поступает Марку Бернесу.

К тому времени его актерская слава находится в зените. Как пишет Михаил Рудницкий, «любая роль в его исполнении была окрашена неповторимым обаянием его индивидуальности, личность актера неизменно выходила на первый план, как бы прорывалась из создаваемого образа, и очень часто такому его актерскому преображению помогала песня»[37].

Для вернувшегося из далекой заграницы «медвежатника» Огонька композитор Андрей Эшпай и поэт Лев Ошанин написали проникновенную балладу:

Я не знал, сам не знал, как я верен тебе,

О тебе горевал безутешной тоской,

От тебя уходил к неизвестной судьбе

И не мог ни на час я расстаться с тобой.

Свету нету, счастья нету

Посреди чужих людей.

Даже птице не годится

Жить без родины своей…

Марк Бернес не владел академическим вокалом и на концертах часто говорил: «А сейчас я расскажу вам песню…»

Секрет его популярности крылся в умении подобрать «свой» материал, точно расставить акценты, паузы, найти верную интонацию… Но далеко не все принимали его особую манеру «сказителя» и часто ставили ее в укор.

Вскоре после выхода на экраны фильма «Ночной патруль» композитор Георгий Свиридов выступил со статьей в «Правде» (1958): «…пластинки, напетые Бернесом, распространены миллионными тиражами, являя собой образец пошлости, подмены естественного пения унылым говорком или многозначительным шепотом. Этому артисту мы во многом обязаны воскрешением отвратительных традиций “воровской романтики” — от куплетов “Шаланды, полные кефали” до слезливой песенки рецидивиста Огонька из кинофильма “Ночной патруль”.

<…> Почему же к исполнению эстрадных песен у нас все чаще привлекают безголосых актеров кино, возрождающих к тому же пошлую манеру ресторанного пения?»

У широкой аудитории было, как водится, свое отношение к творчеству Бернеса.

Как напишет Евгений Евтушенко: «голос — это душа, а не просто луженое горло».

Шарж и эпиграмма на Марка Бернеса из журнала «Советский экран» (№ 3, 1957)

Песни Бернеса любили и слушали, а его киногероям верили. Порой чрезмерно.

Блестяще сыгранная роль Огонька чуть было не обернулась трагедией для актера. А дело было так…

Группа освободившихся из лагеря уголовников развлекалась на вокзале в Котласе игрой в карты, и один из них, по кличке Лихой, проигравшись до нитки, решил пойти ва-банк — сыграть «на пятого», что значит — убить любого, на кого укажет победитель. И бандит назвал имя будущей жертвы: «Марк Бернес!..»

«Выбор пахана был неслучаен. Уголовники, как и все советские люди той поры, страстно любили кино, и у них тоже были свои кумиры. Бернес как раз долгое время относился к числу главных экранных идолов “урок”. Прежде всего он, еще до войны, снялся в первом советском фильме о заключенных, который так и назывался — “Заключенные”. Его популярность в среде “блатарей” достигла пика после фильма “Два бойца”, где актер играл уроженца Одессы, считавшейся “колыбелью” российской уголовщины. А исполнявшаяся им, согласно роли, песня “Шаланды, полные кефали” на полтора десятилетия попала в число популярных гулаговских шлягеров.

Но в 1955–1957 годах Бернес снялся в двух детективных картинах — “Дело № 306” и “Ночной патруль”. В первой он сыграл комиссара милиции, а во второй — старого вора Огонька, завязавшего с преступным миром.

Сегодня отождествление киношных героев с реальной жизнью может прийти в голову разве лишь безнадежному психбольному. А тогда люди были в массе своей наивнее и легко делали подобные обобщения. Таким образом, артист попал в разряд предателей — “сук”, к которым в воровской среде относились крайне негативно. Отсюда и смертный приговор, вынесенный авторитетным “уркаганом”.

<…> Вышеописанная игра состоялась 24 октября 1958 года. После чего жить Марку Бернесу осталось примерно неделю. То есть ровно столько, сколько требовалось Лихому для того, чтобы добраться на поезде от Котласа до Москвы и привести приговор пахана в исполнение. <…> Скорее всего, известный советский киноактер и певец был бы убит, если бы не его талант, который в полном смысле этого слова спас ему жизнь. Чисто случайно свидетелем “игры на пятого” оказался еще один бывший зек, являвшийся горячим поклонником творчества Бернеса. Настолько горячим, что он не побоялся рискнуть собственной судьбой, чтобы спасти своего кумира.

Народный артист РСФСР Марк Бернес.

Поэт Константин Ваншенкин называл его «экстрасенсом песни»

Дело осложнялось тем, что, будучи сам блатным, в милицию этот человек идти не мог. <…> Но, к счастью, в Москве у него жил приятель, имевший телефон, что тогда в СССР вообще-то было большой редкостью. И на городском телеграфе Котласа удалось упросить телефонистку срочно соединить с абонентом без предварительного заказа переговоров.

Столь удивительное совпадение благоприятных случайностей и помогло Бернесу узнать о нависшей над ним опасности. Актер, кстати, не сразу поверил этому предупреждению. Но столичный приятель его неизвестного ангела-хранителя (тоже не назвавший свое имя), видимо, хорошо знал повадки блатных и сумел доходчиво объяснить Бернесу, что ситуация очень серьезная»[38].

Актер обратился в милицию. Начальник МУРа выделил ему для охраны несколько крепких оперативников, которые день и ночь находились рядом.

Финал истории до конца неясен. По одним данным, убийца так и не добрался до столицы, по другим — был застрелен в Москве на вокзале, пытаясь оказать сопротивление при задержании. Наверняка известно, что после этого случая Бернес наотрез отказывался играть уголовников.

Помимо «Песни о Родине» звучали в картине и другие. Подруга главного злодея Казимира Нежука Марфа Потаповна (Зоя Федорова) пропела несколько строчек лагерной песни «Приморили, гады, приморили…».

Работая над книгой, я набрел в Сети на информацию о «физике-лирике» Геннадии Иванове (1941–2000), утверждавшем, что он написал эту песню в шестидесятые. Заявление крайне сомнительное, учитывая, что «Ночной патруль» вышел в прокат в 1957 году.

Фильм о раскаявшемся воре Огоньке получился хоть и хорошим, но все-таки не шедевром. И, согласитесь, музыка играет далеко не последнюю роль в успехе.

Представьте, если бы у героя Марка Бернеса была другая песня? Да какая!..

Песня-скиталец

Летом 1945 года победители возвращались с фронта домой. Вместе со всеми прибыл в Москву ушедший на войну добровольцем студент Литературного института Евгений Агранович. Ему удалось быстро и без помех восстановиться в альма-матер. Три года спустя, получив заветный диплом, молодой человек устроился на Киностудию им. Горького. Он занимался тем, что писал русские слова для саундтреков из иностранных фильмов, всегда стараясь не просто переводить с подстрочника, а действительно придумывать оригинальный текст.

Поэт, бард, художник Евгений Агранович (1918–2010) в годы создания песни «Я в весеннем лесу…»

Сочинением стихов и песен Женя увлекался давно. Еще до войны вместе со своим приятелем Борисом Смоленским они сложили знаменитую «Одессу-маму»:

В тумане тают синие огни,

Сегодня мы уходим в море прямо.

Поговорим за берега твои,

Ой, вей! Родимая моя Одесса-мама…

Поэт Борис Смоленский (1921–1941) погиб на фронте совсем молодым, но успел создать немало хороших стихов. Кроме «Одессы-мамы» он написал знаменитую «Бригантину» в соавторстве с Павлом Коганом

В 1957 году, когда началась работа над фильмом «Ночной патруль», Евгений Агранович, прочитав сценарий, сочинил песню главного героя. И хотя он никогда не был перемещенным лицом, не испытал «тоски лагерей» и не видел «бразильских болот малярийный туман», но на фронте, во время службы в рядах армии маршала Рокоссовского ему довелось много общаться с подобными людьми. Тогда же впервые и возникла мысль написать «песню перемещённых лиц»:

Я в весеннем лесу пил березовый сок,

С ненаглядной певуньей в стогу ночевал,

Что имел — не сберег, что любил — потерял.

Был я смел и удачлив, но счастья не знал.

И носило меня, как осенний листок.

Я менял города, я менял имена.

Надышался я пылью заморских дорог,

Где не пахли цветы, не светила луна…

Набравшись смелости, решился показать свое творение Бернесу.

Марку Наумовичу песня очень понравилась, но руководство съемочной группы зарубило текст, посчитав его политически не выдержанным. На самом деле главной причиной отказа стало другое. Хотя к тому времени Евгений Данилович уже более десяти лет сотрудничал с киностудией, должность его считалась незначительной. Кто он? То ли редактор, то ли переводчик? Разве может такой написать что-нибудь стоящее? Сработал принцип — «каждый сверчок знай свой шесток». И создание главной музыкальной темы доверили проверенным кадрам — Андрею Эшпаю и Льву Ошанину.

После отказа киностудии песня осталась у Аграновича и чуть было не повторила судьбу «одного из пропавших сыновей» Родины — целое десятилетие она кочевала по магнитофонным лентам. И бог весть куда бы забрела, если бы не случай.

В 1965 году Вениамин Дорман снимал музыкальную комедию «Приезжайте на Байкал». Однажды во время съемок ударил ливень, и съемочная группа поспешила укрыться в избе. От скуки достали гитару. И когда одна из актрис спела «Я в весеннем лесу», режиссер воскликнул: «Где ты ее нашла? Кто автор? Это же песня для моего следующего фильма!»

К счастью, автор оказался рядом, он тоже был в составе съемочной группы.

Так песня, не подошедшая для одного фильма, прозвучала через много лет в другом — «Возвращение Бекаса» (второй части шпионского детектива «Ошибка резидента»). Исполняет ее Бекас — беглый вор-рецидивист Матвеев, он же офицер контрразведки КГБ Павел Синицын. В его роли снялся известный актер, композитор и поэт Михаил Ножкин. Из-за этого многие до сих пор полагают, что он же является и автором песни.

Поэт, музыкант, народный артист РСФСР Михаил Иванович Ножкин (р. 1937)

До конца жизни Агранович не мог скрыть своей обиды на коллегу. В одном из последних интервью он говорил: «…вот что получилось: в картине есть две песни: “А на кладбище все спокойненько”, сочиненная Ножкиным, и вторая — моя, что я и просил руководство студии Горького сориентировать отдельным титром. Но в дирекции сказали, что в юридическом отделе студии известно, какая из песен кому принадлежит, и что на тот самый случай есть договоры с авторами. Поэтому в титрах было написано: “Песни Е. Аграновича и М. Ножкина”. У людей могло появиться ощущение, что мы с Ножкиным сели и на пару написали обе песни. Но это бы еще ладно — проблема же в том, что, выступая в концертах, Ножкин ни разу не упомянул, что эта песня принадлежит мне. В 1972 году я издал сборник своих стихов, которые так и назвал “Я в весеннем лесу”, а перед этим стихотворением поместил особый заголовок: “Слова и мелодия Е. Аграновича”. Вы же понимаете, если бы я себе приписал его вирши, давнехонько поднялся бы огромный дебош…»[39]

Евгению Аграновичу принадлежат также слова песен: «От героев былых времен…» из к/ф «Офицеры», «Одесса-мама», «Лина» и др.

Добавлю, что звучат в картине не две, а три песни. В одном из эпизодов Бекас напевает «По тундре…». Эта же старая лагерная вещь будет присутствовать и в других фильмах: «Следствие ведут ЗнаТоКи» (1971), «Беспредел» (1989), «Небеса обетованные» (1991). В последнем тюремный хит дуэтом затягивают Президент (роль актера Валентина Гафта) и Елистратов (Олег Басилашвили).

В интервью Катерине Антоновой («Новые известия», 02.11.2009) Гафт признавался в любви к жанру: «…мы собирались во дворе, в конце сороковых у нас появилась гитара, и мы стали петь блатные песни о любви, подражая нашим героям — Крючкову, Бернесу, Алейникову — это были люди страны, и большинство старались быть на них похожими. И когда зарождался Володя Высоцкий, он от них перенял эстафету — с их хриплыми голосами, открытые, простые, порванные все, но ничего не боящиеся».

Будем и мы смело двигаться вперед навстречу новым людям и песням. «Па-аа тундре-е, по железной дороге, где мчит курьерский Воркута — Ленинград…»

Композитор с Молдаванки

Песня Е. Аграновича — Б. Смоленского «Одесса-мама» прозвучала в картине Юрия Петрова «Одесские каникулы» (1965) без ссылок на авторов. Наряду с ней в этом фильме присутствовала и другая, не менее известная композиция «за Одессу»:

Города, конечно, есть везде,

Каждый город чем-нибудь известен,

Но такого не найти нигде,

Как моя красавица Одесса.

Город Вена — прямо хоть куда,

Говорят, красивей не бывает.

Но Одессу-маму ни за что и никогда

Я на эту Вену не сменяю…

А также морская «Мы из дома писем ждем крылатых…».

Первые две исполнял главный герой Костя (Сергей Гурзо-младший), а последнюю — неизвестный паренек на пляже. Долгое время эта информация не подвергалась сомнению. Но усилиями коллекционера Сергея Глушака[40] был найден тот, чей голос мы слышим на самом деле.

Сергей Дарьян (1938–2004). Одесса, 1957.

Фото из архива Сергея Глушака

После многолетнего расследования (другого слова тут и не подберешь), предпринятого группой энтузиастов во главе с Глушаком, выяснилось, что все три песни исполнил Сергей Дарьян.

Отыскать его следы оказалось делом нелегким. Одесская киностудия, что на Французском бульваре, давно выкуплена частным лицом, а большинство материалов уничтожено.

Не теряя оптимизма, Глушак связался с актером Сергеем Гурзо, который подтвердил, что в кадре он лишь имитировал пение, но ничего другого припомнить не смог.

Удача улыбнулась «сыщикам», когда они вышли на режиссера картины Юрия Петрова. Несмотря на возраст — мэтру уже за 90, — он все прекрасно помнит и до сих пор даже преподает киноискусство.

«Уже было снято полфильма, а исполнитель песен на одесскую тему так и не был найден, — вспоминает Юрий Александрович. — И вот как-то после очередного съемочного дня мы двигались по пляжу Ланжерон в сторону гостиницы. На песке, в трусах и с гитарой, сидел паренек и пел песни. Вокруг стояли люди и слушали. Мы тоже остановились на минутку, но простояли полчаса. Этого было достаточно, чтобы определиться, кто будет петь в фильме.

— Как тебя звать, — спросил я паренька?

— Сережа Дарьян, — таким был ответ.

Он выглядел лет на 20, но ему было уже 27. Среднего роста, светлые волосы, одесская внешность, симпатичный. Он жил своими песнями.

…Сергей напел для фильма примерно 12–15 песен, из них выбрали три.

За песни Сергей не попросил ни денег, ничего. Хотя мог бы в массовку попроситься с гитарой, но и этого не стал делать.

Уверен, что он был одессит. Одет был простейшим образом и с гитарой. Такое впечатление, что пришел из соседних дворов.

…В конце фильма под последнюю, третью песню показывается пляж, где сидит парень с гитарой в трусах и морском бушлате. Вокруг него столпились люди, а он для них поет. Но это не сам Сергей, мы просто специально воссоздали ситуацию знакомства с ним на Ланжероне».

Вот и все, что вспомнилось режиссеру, к большому разочарованию, никакой конкретики Юрий Александрович не сообщил. Пришлось Сергею Глушаку самому узелок за узелком кропотливо распутывать клубок человеческих судеб.

«Из ответов всех этих людей и получился рассказ про этого талантливого, но с такой тяжелой судьбой человека», — говорит коллекционер.

С. Дарьян во время службы на флоте, г. Николаев, 1958–1961 гг.

Из архива С. Глушака

Сергей Дарьян из одного поколения с Высоцким и Северным. Родился в Одессе в 1938 году, жил на Молдаванке. Еще мальчишкой взял в руки гитару, начал сочинять музыку и стихи.

«Сергей был талантлив от бога, — начинает Глушак. — Школу окончил с одной четверкой, и то по физкультуре. Отличался очень мягким характером.

Любил электротехнику, ремонтировал всю Молдаванку, несли транзисторы, магнитофоны, приемники. Это было его хобби. Всю жизнь не курил. Повысить голос на кого-то для него это нонсенс, матом — исключено. Был очень добрый, веселый, никогда не унывал. Пел, рисовал. У него был очень красивый почерк. Родители и подумать не могли, что с ним может случиться что-нибудь плохое. Но так бывает с творческими людьми…

Параллельно с обычной окончил музыкальную школу.

<…> В это же время с друзьями организовал квартет. <…> Играли для себя, но приглашали их и на свадьбы, и в рестораны. Особенно Сергей любил петь Армстронга, это была сила, ощущение божественности. Дарьян хорошо держался на сцене, рок-н-ролл танцевал на голову выше всех, пластика была обалденная. Нравился ему также Элвис Пресли.

Ребята собирались слушать “Голос Америки” до утра. Для них джаз — это было все, они родились с джазом. Года три пели, потом Фред и Яша уехали за границу, квартет распался. В этой джаз-банде все люди состоялись. Пожалуй, за исключением Сергея.

…После школы поступил в севастопольскую мореходку. Были на практике в Феодосии, в баре засиделись с напарником, он был душа компании, проглядели время, опоздали на корабль. В результате отчислили.

Потом была армия, морфлот.

Демобилизовавшись, поступил в институт связи имени Попова. Работал на телефонной станции монтером, там и познакомился со своей женой Валентиной, которой впоследствии посвятил свою песню “Валя-Валюша” (мы эту песню знаем как “Слова пушистые шепчу я”).

Нужно было зарабатывать больше, начал петь на свадьбах, в ресторанах.

Они его и погубили. Вечный праздник, угощали бесплатно. Стало не до учебы. <…> Появились прогулы, не посещал какое-то время институт, хотя занятия ему давались легко. Но из вуза его все-таки исключили.

Было и не совсем нормальное поведение. Мог выйти за хлебом, а прийти через три дня. На Молдаванке его все знали, сам писал песни, сам пел. У него была кличка Композитор. На улице подходят: “Сергей, спой на свадьбе”. Отказать никому не мог.

Кстати, с Молдаванки и Владимир Сорокин (Оршулович), но он на два года старше Сергея.

От Молдаванки до Привоза остановок 10 трамваем. Видимо, он там тоже пропадал. Несколько девушек с Привоза просто балдели от его песен. Записи ходили по городу.

<…> Такая жизнь Сергея не по душе была супруге Валентине. Они развелись примерно в 1968 году, когда дочери Ларисе было шесть лет. Мать сразу оградила дочь от общения с отцом, и Сергей не виделся с дочерью до 18 лет.

В начале 80-х работал на заводе “Эпсилон” в радиоузле, снова участвовал в джаз-оркестре, играл на акустической гитаре. На юбилей Одесского университета они выступали в знаменитом Одесском оперном театре. Это выступление потом показывали по ЦТВ Москвы. Невероятно! Сергея Дарьяна увидела вся страна.

Песни С. Дарьяна в 1950–1960-е гг. хорошо знали в Одессе.

Из архива С. Глушака

Несколько раз его приглашали выступать на теплоходных круизах по Черному морю.

Развал страны в 1991 году… <…> Сергей уже практически не работал, так, иногда по чуть-чуть… В разговорах с Ларисой хорохорился, говорил, что жизнь удалась, что всем доволен. Но его мать, когда не было Ларисы, видела, как он плакал. Дома пел на гитаре, рисовал, но уже никуда не приглашали.

Когда умерла мама и родня продала квартиру, Сергею купили комнату в коммуналке. Начались самые тяжелые дни его жизни. <…> Тут я пропускаю несколько моментов, скажу только, что была в тот период у него только гитара.

…Осенью 2004 года соседи обнаружили труп на кухне.

Похоронен на самом старом одесском кладбище — Слободском».

Есть предположение, что Сергею Дарьяну принадлежит целый блок известных вещей, перепетых впоследствии Костей Беляевым и другими шансонье: «Вся в цветах душистая аллея», «Волосатые ноги», «Соловушка», «Красавица Одесса»…

Но если вопрос его авторства остается открытым из-за абсолютного забвения, в котором он оказался, то имя создателя песни, о которой пойдет речь в следующей главе, едва не осталось неизвестным по прямо противоположным причинам — слишком громкой славы человека, ее написавшего.

Дебют нобелевского номинанта

В 1957 году молодой выпускник ВГИКа Владимир Скуйбин начинает свой дебютный проект по одноименной повести Аркадия Гайдара «На графских развалинах».

В этом, в общем-то, детском кино присутствовало неожиданно много «блатных» мотивов. Несколько — «Всюду деньги, господа», «Из-за пары распущенных кос с оборванцем подрался матрос» — были обозначены лишь короткими фрагментами.

Но одна, под которую бандит Хрящ, заказав «пива-водки», обсуждал в пивной «Золотое дно», как ему поскорее добраться до клада, прозвучала полностью.

Песня эта — «Мальчики-налетчики»:

Блестят ботиночки,

Глаза блестят,

Буты-бутылочки

Кругом стоят.

В кармане денежки.

— А ну, налей!

Любите, девочки,

Меня скорей!..

…Гуляют мальчики,

Все в пиджаках,

Нага-наганчики

У них в руках.

Рубашки модные —

Сплошной крахмал,

А жизнь голодная —

Пустой карман!

Кадры из к/ф «На графских развалинах» (реж. В. Скуйбин, 1957): Жулики в пивной «Золотое дно» обсуждают, как поскорее добраться до сокровищ…

…под песню «Мальчики-налетчики», которую исполнил в картине актер Геннадий Сергеев

Шлягер в разные годы записали Аркадий Северный (в 1975 году, заявив в интродукции, что эту песню «очень любил Ленька Пантелеев и даже, говорят, пел ее, когда вели его пускать в расход»), Виталий Крестовский (1978), Михаил Звездинский (1980) и Михаил Шуфутинский (1986).

Естественно, об авторстве никто из них в то время не упоминал.

Но прошли годы, и за исполнение запрещенного репертуара перестали преследовать. Сегодня на официальном сайте некогда подпольного шансонье Звездинского можно прочитать его интервью, где он заявляет:

«…когда я первый раз оказался за решеткой, на стене моей камеры я написал: “Тюрьма — продолжение жизни”. Ясное дело, лучше не иметь этого печального опыта в своей жизни, но уж если от тюрьмы и от сумы никто не застрахован, то подобного рода опыт можно положить на стихи, что я и сделал. В итоге моя “Каторжанская тетрадь” очень часто пополнялась. <…> “Нэповский цикл”, “Мадам”, “Увяли розы” — все эти песни родились в “местах не столь отдаленных”. Без юмора было нельзя, пропадешь. А вот шуточную песню “Мальчики-налетчики” я написал к фильму “Республика ШКИД”. Но цензура не пропустила, ведь я уже был “рецидивистом”…»[41]

— Ну что ж, — подумает неискушенный читатель, — вот и автор нашелся, здорово.

Такое событие всегда приятно. Но здесь, к сожалению, нам пытаются, как говаривал герой комедии «Джентльмены удачи», «толкнуть фуфло».

На момент написания песни «Мальчики-налетчики» было «рецидивисту» Мише Дейнекину (такова его настоящая фамилия)… 12 лет. Фильм-то вышел на экраны в 1957 году, а наш «автор» родился в 1945-м. Да и с «Республикой ШКИД», чья премьера состоялась в 1966-м, тоже как-то не особенно вяжутся его слова. Хотя к тому моменту, в возрасте 15 лет (опять же исключительно по заверениям Звездинского), он уже написал «Поручика Голицына».

Но, быть может, маэстро оговорился и имел в виду другую вещицу? Незадолго до последнего срока Звездинский напел две кассеты с ансамблями «Джокер» и «Фавориты». Там среди прочих была песня беспризорников «Кыш вы, шкеты, под вагоны» («Кошка черная»), на авторство которой он также претендует. Вот она подходит для «Республики ШКИД» гораздо больше. Но снова: увы и ах! Доподлинно известно, что ее сочинил известный куплетист Евсей Дарский в начале двадцатых, когда работал в кабаре «Нерыдай». И таких, мягко говоря, проколов у Звездинского можно найти немало. О некоторых я уже рассказывал.

Несмотря на очевидные, лезущие в глаза нестыковки, на сайте Российского авторского общества Звездинский значится автором и «Мальчиков-налетчиков», и романса «Зачем вам это знать» из кинофильма 1982 года «Бой на перекрестке» (хотя в титрах черным по белому указаны имена композитора и поэта, а сам Звездинский во время съемок фильма уже как два года находился в нескольких тысячах километров от съемочной площадки, в зоне строгого режима неподалеку от Улан-Удэ); и баллады «Не пишите мне писем, дорогая графиня», которую написала эмигрантская поэтесса Татьяна Лебединская; и песен Александра Лобановского: «Сгорая, плачут свечи», «Бабье лето», «Сенокос» и «Кончен бал» Евгения Кричмара; и «Не надо грустить, господа офицеры» Владимира Раменского; и целой серии песен Юрия Борисова; и даже «За кордоном Россия» (где автором слов отчего-то указана Ольга Берггольц, хотя общеизвестно, что это песня Михаила Анчарова «Прощальная дальневосточная», созданная им на основе стихотворения Веры Инбер).

Но что поделать, если законы таковы, что, изменив одно слово или тональность, каждый может претендовать на авторство! Вот и родятся на свет такие «гении» русской песни. Таня Лебединская, узнав о том, что Звездинский исполняет ее «Графиню», выдавая за свою, еще в 1994 году опубликовала эпиграмму:

Он страдал, он сидел,

Но за что — неизвестно.

Нет, известно, что был молодой патриот.

Он поет не свои, но хорошие песни,

И свои нехорошие тоже поет.

Он всегда за народ, хоть не пил политуру.

Он писал для Петлюры и батьки Махно.

Пусть сто лет, но он жив.

Впрочем, пуля не дура,

Но зачем ей садиться в такое…

Не будем и мы тратить слишком много времени на недостойный внимания предмет. Окинем лучше зорким взглядом оставленные нами «Графские развалины».

В титрах фильма указаны имена композитора и поэта: Михаил Меерович — Евгений Евтушенко. Учитывая, что помимо «Мальчиков-налетчиков» в картине присутствует и главный саундтрек «Мы родились в семнадцатом году», я никогда даже не задумывался, что знаменитый советский поэт (номинант на Нобелевскую премию по литературе 1963 года) мог взяться за создание «блатной» песни.

Мне всегда казалось, что «Мальчики-налетчики» наряду с упомянутыми выше песенками про «деньги» и «оборванца», являются такими же образцами уличного фольклора. Но все-таки червячок сомнения точил…

Собравшись с духом, я решился побеспокоить мэтра и написал Евгению Александровичу короткое письмо. Не прошло и недели, как благодаря неоценимой помощи моего друга, московского барда Виктора Леонидова, от Евтушенко пришел такой ответ:

Максим, обе песни в кинофильме «На графских развалинах» написаны на мои стихи. И эта блатная стилизация «Мальчики-налетчики» — полностью моя. Написать «бандитскую песню» попросил меня Володя Скуйбин. И она стала вообще моей первой песней. До этого песен у меня не было, а сейчас их, по-моему, не меньше сотни.

Знаю, что песенку часто пели в ресторанах, и меня самого просили иногда на вечерах спеть. Я ее тогда сам в дружеском кругу весьма сочно исполнял под Петра Алейникова, любимого мной.

Всего доброго!

Ваш Е. Евтушенко

Ну что тут можно добавить?.. Только повторить вслед за поэтом:

«Интеллигенция поет блатные песни…»[42]

И хотя заканчивается это стихотворение вот таким признанием:

С поры, когда я был еще молоденький,

Я не любил всегда фольклор ворья,

И революционная мелодия —

Мелодия ведущая моя!

— верится в его искренность, зная биографию Евтушенко, весьма слабо.

В 1941 году, в самом начале войны, мать отправила восьмилетнего Женю к бабушке, в сибирское село, куда он добирался долгие 4,5 месяца.

В стихотворении «Мои университеты» Евгений Евтушенко скажет:

«Больше, чем у Толстого,

учился я с детства толково

у слепцов, по вагонам хрипевших

про графа Толстого…»

В одном из интервью Евгений Александрович плыл по волне памяти: «…вспоминаю: война, эвакуация, поезд перевалил за Урал. Я, мальчишка, пел по вагонам песни, чтобы заработать на еду. Нет, я не играл на скрипке, как маленький герой моего фильма “Детский сад”, в основе которого — факты моей биографии, я просто знал много блатных, дворовых песен. И вот на станции какая-то бабушка, слушая меня, вынула из-за пазухи платочек в горошек, а из него — 400 граммов черного хлеба. Разломила пополам и протянула мне…

Как она разламывала кусок! Знала цену хлебу…

На всю жизнь я запомнил крошки на морщинистой ладони. Я ей спел еще — “На кирпичиках я родилась”. Она опять вынула тот же сверток и разделила пополам оставшийся хлеб… Вот эта бабушка была гениальна. На мою жизнь она оказала не меньшее влияние, чем Пушкин»[43].

Евтушенко отметился в жанре не однажды: песню на его стихотворение «А снег повалится…» очень любили исполнять эмигранты (скажем, Ивушка, она же — Иветта Хлоповецкая), а балладу «Она была первой» моментально подхватил Аркадий Северный:

Она была первой, первой, первой

Кралей в архангельских кабаках,

Она была стервой, стервой, стервой

С лаком серебряным на ногтях…

Конец пятидесятых оказался страной Эльдорадо для жанровых песен.

По всей стране запускались в производство картины, саундтрекам из которых была суждена долгая жизнь. Вероятно, народная любовь объясняется их высочайшим качеством. Вот еще один пример.

Зимой 1957 года Владимир Кочетов и Евгений Ташков запускают на Одесской киностудии съемки драмы «Страницы былого».

Больше десяти лет назад для исторической рубрики несуществующего ныне журнала «Шансонье» по мотивам воспоминаний писателя Валерия Поволяева я опубликовал очерк о прозвучавшей там песне.

Как «Кралечка» спасла поэта

Песня, о которой пойдет речь, едва появившись на свет, тут же «покинула родителей» и ушла «в люди». Лихой мотивчик и злободневный для всех времен текст зазвучал в репертуаре Аркадия Северного и Саши Комара еще в семидесятые, а в недавнем прошлом композицию записали в своих альбомах Владислав Медяник и Леонид Коржов. Как ни странно, но знаменитая «Кралечка» вышла из-под пера талантливых авторов всего четыре десятка лет тому назад, а не во времена Мишки Япончика, как может показаться.

Поэт Владимир Карпеко (1922–1993).

Ему принадлежит ряд превосходных песен из кинофильмов «Исправленому верить», «ЧП», «Вдали от Родины», «Голубая стрела» и других

Сюжет фильма «Страницы былого» повествует о большевистском подполье начала ХХ века.

По задумке режиссеров в картине должны были прозвучать три песни, сочинением которых занимались известный композитор Андрей Эшпай и поэт Владимир Карпеко. Две революционные композиции сложились легко, а вот с третьей, которую исполнял хулиган Яшка-Пятачок, авторам пришлось помучиться. Никак не выходило у морально устойчивых советских художников изобразить «приблатненную» музыкальную зарисовку. Режиссер забраковал уже полдюжины вариантов, но все впустую. Творческий тандем забуксовал.

Композитор Андрей Яковлевич Эшпай (1925–2015)

Теплым летним вечерком расстроенные компаньоны решили немного развеяться и прогуляться по Приморскому бульвару. Не спеша они бродили по улочкам и оказались в маленьком скверике. Дни стояли погожие, все лавочки были заняты праздным людом. На самой широкой скамье молодые парни криминального вида, со сверкающими во рту ран-долевыми фиксами, в кепочках-восьмиклинках и тельняшках, отчаянно резались в карты. Один из игроков — смазливый малый с острым взглядом и непослушной челочкой — в запале борьбы вдруг яростно выругался: «Чтоб тебя! Опять кралечка вразрез!» Этим жаргонным выражением картежники называют ситуацию, когда дама при раздаче оказывается между двумя тузами. Не дожидаясь ответа его партнеров, поэт уже тянул коллегу за рукав в сторону гостиницы.

— Скорее! Скорее! Песня готова! Надо только успеть записать! — бормотал вдохновленный автор.

Реплика неизвестного одессита помогла: за какой-то час родилось произведение, над которым Карпеко и Эшпай безуспешно бились неделями.

Новинку продемонстрировали режиссеру — он остался доволен. Теперь можно было снимать задуманный эпизод.

Мотор! Камера! Дубль три! И в кадре появляется идущий «походкой пеликана» с гитарой наперевес хулиган Яшка-пятачок, за которым столь же вальяжно передвигаются два лихих дружка. Наш «кабальеро» при этом строил глазки встречным барышням и весело распевал:

Два туза, а между

Кралечка вразрез,

Я имел надежду,

А теперь я без.

Ах, какая драма,

Пиковая дама,

Всю ты жизнь испортила мою,

А теперь я бедный,

И худой и бледный,

Здесь на Дерибасовской стою…

Песенка тут же пошла гулять по закоулкам Молдаванки и Пересыпи. Но в фильме прозвучало только два куплета из трех, о чем дворовые исполнители даже не подозревали.

…Два года спустя новый заказ с киностудии вновь привел Карпеко в прекрасный южный город. На этот раз его пригласили написать стихи к фильму «Исправленному верить». Как-то раз, задержавшись на съемках, он поздним вечером спешил в гостиницу. Внезапно дорогу преградили трое амбалов.

— Дядя! Пиджачок не жмет? А часы не мешают? Мы-таки избавим вас от этих хлопот! Скидывай все сюда! Позвольте поухаживать! — с характерным одесским акцентом произнес главарь.

Карпеко — в недавнем прошлом фронтовик — не растерялся:

— Ребята, меня нельзя раздевать. Я ваш гимн написал.

Бандиты оторопели:

— Это какой? «Сижу на нарах как король на именинах»?

— Нет. «Кралечка вразрез».

— Кому арапа заправляешь, шляпа?! «Кралечку» он написал! А гимн Советского Союза тоже ты написал?

— Так я докажу! — пошел ва-банк автор. — Вы знаете два куплета, а в песне их три.

И не дожидаясь вопросов, исполнил заключительное четверостишие:

Мальчики, на кралей

Не кидайте глаз.

Все, чем вы бренчали,

Вытряхнут из вас!

Ах, какая драма,

Пиковая дама…

Громилы поверили сразу: не может же человек так с ходу взять и сочинить недостающие строчки. Значит, не врет фраер.

— Ладно, дядя, пойдешь с нами, — приказал старший.

Поэт уже не боялся, ему стало любопытно, чем же закончится история.

Поплутав по темным дворикам, компания оказалась на богатой малине.

В сияющем свете люстры через комнату плыл белым кораблем огромный стол, застеленный сияющей альпийским снегом скатертью и уставленный шикарными блюдами. Во главе сборища восседал симпатичный мужчина лет тридцати в элегантном костюме. На лацкане пиджака, к своему немалому удивлению, Владимир Карпеко разглядел университетский значок.

Один из «конвоиров» обратился к пахану:

— Коська, мы привели тебе человека, который написал нашу песню.

— Пусть исполнит, — барственно кивнул главарь.

Видимо, жиган остался доволен и песней, и ее автором. Далеко за полночь, насладившись культурным обществом, он распорядился проводить дорогого гостя до гостиницы. Прощаясь, один из провожатых наклонился к поэту и прошептал:

— Коська велел тебе сегодня вечером с шести до семи гулять по Дерибасовской.

Предвкушая продолжение ночного приключения, он так и поступил. Ровно в семь к нему подошел одетый с головы до ног во все белое и даже со свежей белой розой в петлице предводитель налетчиков и, сняв в знак приветствия шляпу, произнес: «Теперь ты можешь ходить по Одессе в любое время дня и ночи. Тебя никто не тронет. Мы тебя показали».

Слово пахана оказалось твердым.

В то же время в мелодраме Исидора Анненского «Екатерина Воронина» (1957) прозвучал еще один музыкальный совет молодым людям:

Не губите молодость, ребятушки,

Не влюбляйтесь в девок с юных лет,

Слушайте советы добрых матушек,

Берегите свой авторитет…

…В переулке пара показалася,

Не поверил я своим глазам:

Шла она, к другому прижималася,

И уста скользили по устам.

И хотя авторами указаны композитор Лев Шварц и поэт Евгений Долматовский, речь, вероятнее всего, не об этой, а о двух других песнях из фильма. Данная же композиция, судя по всему, была сочинена еще до революции. Известно, что ее нередко записывали студенты-филологи в фольклорных экспедициях.

Известна она и по пластинкам Бориса Рубашкина.

Тем временем производство фильмов о борьбе образцовых советских милиционеров с преступниками набирало обороты.

«Раз в московском кабаке…»

Фильм Николая Досталя «Дело “пестрых’’» (1958) стал лидером проката. Роль матерого преступника Сафрона Ложкина досталась актеру, который в дальнейшем больше запомнится зрителям по участию в комедиях, Михаилу Пуговкину.

Критик Ирина Шилова так отзывалась об этой роли Пуговкина:

«…Сафрон Ложкин — уголовник со стажем, темный, страшный. Движения у него уверенные и целесообразные. Настигла Сафрона милиция, перекрыла все выходы из дома. Он сдается сразу, поняв безысходность, но не смиряется: сидит на диване, подобрав босую ногу, не поворачивая головы, только точечки-глазки внимательно, но незаметно наблюдают за обыском. Найдена улика — перчатка. Остервенело натягивает ее Сафрон на руку, не понимая, что это почти признание. Впрочем, все равно ничего не боюсь, ничего не скажу. Посадите — сбегу. И сбежал. Обросший, в ватнике, подчеркивающем кряжистость фигуры, идет он по перрону вокзала.

В лице ни тени торжества или радости — такова жизнь: тюрьма, побеги, кратковременная свобода и опять тюрьма. Тупое, жуткое существование и полная неспособность понять, что есть и другая жизнь. Не человек Сафрон Ложкин — зверь. Не роль — приговор…»

В сцене на даче в Малаховке (ох уж эти дачи в Малаховке, не на ней ли будут потом отсиживаться герои «Бриллиантовой руки»?), укладываясь спать, бандит напевает фрагмент блатной песни «Как в московском кабаке сидели…». Затем следует несколько тактов вокализа, и он продолжает: «Края далекие, гольцы высокие, / На той тропе, где гибнут рысаки. / Без вин, без курева, житья культурного, / За что забрал, начальник? Отпусти!»

Сам Михаил Иванович Пуговкин с удовольствием вспоминал об этой роли: «Мой герой Сафрон Ложкин из кинофильма “Дело Пестрых” — вор в законе со стажем. Хотя раньше мне не приходилось общаться с уголовным миром, в рецензиях писали, что Сафрон Ложкин Пуговкина достоверен. Сначала образ не получался. Сказывалась неуверенность — сыграть такого негодяя, и режиссер Николай Досталь устроил мне своеобразный экзамен. Меня загримировали, изобразили заросшее испитое лицо, низко надвинули на глаза кепку, надели потрепанный ватник. И в таком виде привезли на Курский вокзал. Угловатой походкой я медленно прошелся по перрону, злобно и подозрительно шарил взглядом по лицам идущих навстречу людей. Меня обходили стороной. Присел на скамейку рядом с молодой женщиной. Не прошло и минуты, как она прихватила свой чемодан и исчезла. После этого режиссер сказал:

— Миша, ты в образе.

Кадр из к/ф «Дело “пестрых”» (реж. Н. Досталь, 1958).

Михаил Пуговкин в роли уголовника Сафрона Ложкина

Сафрон Ложкин не был главным персонажем фильма, но внимание зрителя приковано было к нему. Как часто бывало со мной, сначала снимали, а потом эпизод вырезали при монтаже. Например, мне нигде не удавалось спеть ни одной песни до конца, так получилось и в фильме “Дело «пестрых»”. В эпизоде было так — я раздевался до майки, ставил бутылку водки, доставал сигарету “Казбек” и один на один с гитарой пел песню:

Мы в московском кабаке сидели,

Гришка Лавренев туда попал,

И когда мы крепко закосели,

Он нас в Фергану завербовал.

В края далекие, гонцы высокие

На тропы те, где гибнут рысаки,

Без вин, без курева, житья культурного,

За что забрал, начальник, отпусти!

На просмотре какой-то начальник сказал Н. В. Досталю: — Этого делать нельзя! Завтра эту песню запоет вся Москва.

Почти весь фрагмент вырезали. Когда утверждали кинопробы, консультант — начальник МУРа комиссар Парфентьев высоко оценил достоверность моего образа и добавил: “За время моей службы такие голубчики, как Сафрон, проходили постоянно”, — после этих слов начальника МУРа на эту роль меня сразу утвердили.

Фильм “Дело «пестрых»” для меня особый потому, что я там сыграл впервые медвежатника. После этого фильма зрители со мной здоровались:

— Здравствуйте, Ложкин…» [25]

Хотя композитором указан Михаил Чулаки, несложно заметить, что мелодия похожа на песню нэпманских времен «Девушка из маленькой таверны»:

Девушку из маленькой таверны

Полюбил суровый капитан.

Впрочем, мы уже не раз убедились, что упоминание в титрах не всегда на 100 процентов подтверждает авторство.

Песня из «Дела “пестрых”» впоследствии входила в программы многих бардов, а также Аркадия Северного и эмигранта Михаила Спектора.

Вариант последнего, помещенный на диске, начинается так:

Раз в московском кабаке сидели,

Колька Лавренев туда попал,

И когда порядком закосели,

Краля нас завербовала на Саян…

Возможно, речь идет о работе на Сорском молибденовом комбинате в Саянах, где добывают золото.

«Тема вербовки на дальние стройки Сибири или Дальнего Востока для бывших “сидельцев” очень близка. Отмотавшим срок арестантам было чрезвычайно трудно устроиться на хорошую работу, поэтому те, кто хотел расстаться с преступной жизнью, нередко вербовались в глухие места, где можно было неплохо заработать, вкалывая в тяжелых условиях (нефтегазовые разработки, золотодобывающие прииски, строительство городов и дорог в труднопроходимых местностях)…» — читаем на сайте www.a-pesni.org.

Необходимо сказать, что песня исполнялась в молодые годы Высоцким.

Вообще в начале карьеры в репертуаре Владимира Семеновича было много чужих произведений, что в дальнейшем порождало слухи о его авторстве.

Пел он и «Жемчуга стакан», и «Товарищ Сталин», и «Таганку», неизвестно кем и когда сочиненную. Кстати, эта едва ли не самая наряду с «Муркой» популярная блатная песня не раз звучала и в советском кино. Скажем, в картине «Жизнь прошла мимо» (1958) лагерный шнырь развлекает главного героя, вора по кличке Акула, душераздирающим исполнением «Таганки»[44]: «И пусть останется глубокой тайною, / Что и у нас была любовь с тобой…»

Серия картин, направленных на искоренение преступности, вызвала отклик в народе. Некто, чьи данные неизвестны, сложил в конце пятидесятых шуточную песню, где обыграл названия и героев сразу из трех известных фильмов.

Авторство и в этом случае приписывается Высоцкому.

В кино легко нас перевоспитали,

И я сказать об этом не боюсь.

Мы через час работать честно стали,

А через два вступили в профсоюз.

Работаю в артели без прогулов

Я, бывший вор, карманник и бандит.

Мой старый друг по прозвищу Акула

Пошел работать в рыбный магазин.

И грабить не имею я привычки,

Теперь угрозыску не порчу больше нервы,

Лишь изредка беру свои отмычки

И открываю рыбные консервы.

Мне хорошо все в этой жизни новой.

Вчера я ночью лазил по карнизу,

Меня на крыше встретил участковый

И мне помог наладить телевизор.

Вся жизнь проходит, как ночной патруль,

Теперь стучусь в любые двери.

Я был когда-то абсолютный нуль,

Теперь прошу исправленному верить.

Исследователь-высоцковед Андрей Семин в материале «“Чужие” песни Владимира Высоцкого» указывает, что данная композиция «представляет собой искаженный текст песни “Вся жизнь проходит, как ночной патруль…”, <…> по некоторым сведениям, сл. — Владимир Карпеко, муз. — Андрей Эшпай, для к/ф “Исправленному верить” (Одесская киностудия, 1959), исп. Борис Владимиров (?), в к/ф песня не вошла»[45].

Запрещенная песня

Летом 1969 года Владимир Высоцкий в гостях у режиссера Александра Митты исполнил несколько песен, среди которых была «Доля воровская». Впоследствии она прозвучала в его исполнении и в радиоспектакле «Зеленый фургон»:

Такова уж воровская доля,

В нашей жизни часто так бывает —

Мы навеки расстаемся с волей,

Но наш брат нигде не унывает!

Может, жизнь погибель мне готовит,

Солнца луч блеснет на небе редко.

Дорогая, ведь ворон не ловят —

Только соловьи сидят по клеткам…

По сей день нет единого мнения о происхождении песни, в особенности ее русского текста. Известно, что в 1959 году режиссер Леван Хотивари снимал на киностудии «Грузия-фильм» криминальную драму «Приговор» (в российском прокате — «Случай на плотине»). Роль главного инженера, по вине которого произошла авария при строительстве, играл популярный в республике актер, орденоносец и лауреат Сталинской премии Георгий Шавгулидзе.

Георгий Шавгулидзе на рекламном плакате к фильму «Приговор» («Случай на плотине», 1959)

По сюжету его герой получает за свой проступок реальный срок. Песня на грузинском языке «Асетия курди кацис беди» звучит за кадром в эпизоде, где заключенных везут в столыпинском вагоне в лагерь. Ее исполнил актер Ираклий Учанеишвили, потому что сам Георгий Шавгулидзе во время съемок трагически погиб.

Перед режиссером встала проблема быстро подобрать замену.

«Работа подходила к концу, и надо было найти человека, похожего на Георгия, — рассказывает журналистка Мери Чолокян. — Наконец нашелся один грузин, но он запросил плату, чуть ли не равную стоимости всего фильма, сказав: “Раз я так нужен, пусть платят!” Пришлось продолжить поиски. На этот раз нашли армянина, и, когда его спросили о плате, он ответил: “О чем вы говорите? Мне выпала честь заменить погибшего Жору Шавгулидзе. Я счастлив, что нужен Грузии и могу помочь!” Дай бог, чтобы отношения армян и грузин оценивались не выгодой, а высокими порывами души!»

Музыка «Доли воровской» принадлежит композитору Бидзине Квернадзе, оригинальный текст написал Петр Петрович Грузинский-Багратиони, широко известный по саундтреку из фильма «Мимино» «Чито-гврито» («Птичка-невеличка») и гимну города Тбилиси «Тбилисо».

В то время в одном из ресторанов города Кутаиси работала певицей одесситка Рита Коган. Считается, что с ее легкой подачи песня разлетелась по Союзу. Правда, она пела ее немного по-своему:

Ах, какая доля воровская,

Тень решетки бродит за тобою.

И тюремные глухие двери

Навсегда закроют за тобою.

Счастья и свободы я не знаю.

Где же ты теперь, моя родная.

Песню я пою, пусть люди знают,

Что ворону в клетку не сажают…

Рита Коган (справа) исполняет песню «Доля воровская».

В центре за клавишами — Алик Ошмянский. Одесса, начало 1970-х

Как пояснил один из участников обсуждения истории песни на форуме www.wysotsky.ws, «грузинские воры называли себя во́ронами».

В дальнейшем песню записал на кассету мэтр кавказского шансона Борис Давидян (Бока). Певец сам досочинил несколько куплетов, а главное — придал композиции иной темп, сделав ее в виде «лезгинки».

С тех пор именно его исполнение считается классическим.

Говорят, что в Грузии во время правления Михаила Саакашвили и развернутой им кампании по борьбе с криминалом «Долю воровскую» официально запретили.

Не знаю, так ли это на самом деле, но когда я был в Тбилиси весной 2011 года, то смог купить диски с записями местных блатных песен только из-под полы. Продавец буквально оглядывался, вручая мне опасный товар.

Вот интересно, если в действительности существуют списки запрещенных песен, есть ли среди них моя любимая? Вот эта…

«Фонарики ночные»

В 1961 году Леонид Луков снимает двухсерийную драму «Две жизни». В сцене освобождения заключенных из Крестов во время Февральской революции один из уголовников (его сыграл Сергей Гурзо-старший), спускаясь по лестнице, поет:

Мне дамы ноги целовали, как шальные,

С одной вдовой я промотал весь отчий дом.

А мой нахальный смех всегда имел успех,

И моя юность раскололась, как орех…

По не подтвержденным пока данным, в том же году на экраны вышел фильм «Гибель империи», где якобы Николай Рыбников, сыгравший томящегося на нарах преступника, тоже распевает эту вещицу. Никакой информации о данной картине и ее создателях, кроме невнятного упоминания в Сети, обнаружено не было.

Глеб Горбовский. Ленинград, начало 1950-х

Сегодня, казалось бы, всем известно, что «Фонарики», как и многие другие «народные» песни («У павильона “Пиво-Воды”», «Смерть ювелира», «Художники»), многократно перепетые эмигрантами и нашими трубадурами, принадлежат классику российской поэзии Глебу Горбовскому.

О том, что песня «Фонарики» была сочинена им в 1953 году в армии, сам Глеб Яковлевич упоминал несколько раз. А в книге «Окаянная головушка» на первом развороте обложки факсимильно воспроизведен ее текст с подписью, датой и указанием на один из «народных вариантов» строки. Ссылается поэт и на очевидца, своего армейского друга, который помог ему подобрать к стихам мелодию на гитаре.

Людям же, как водится, свойственно сомневаться…

Друг Горбовского, культуртрегер Константин Кузьминский первым напечатал «Фонарики» на страницах своей антологии подцензурной поэзии Ленинграда «У Голубой лагуны» (1980), сопроводив публикацию рядом комментариев и баек: «…сидит Глеб где-то в шалмане на Дальнем Востоке. Пьяный, натурально.

А рядом “Фонарики” поют. Встает Глеб: “Братцы, да это ж я эту песню написал!”

“Куда тебе, суке, НАРОД написал! Народная это песня!”

И набил народ бока и баки самозваному поэту. Глеб об этом никак без смеха не вспоминает — тоже, говорит, популярность”…» [26]

Другой знакомец Горбовского, некий литературный критик по имени Слава Гозиас, в журнале «Русские разъезды» (1993) выдвигает свою версию: «…в то время — середина пятидесятых — не было сомнений, что песня “Фонарики” принадлежит Глебу Горбовскому, — он ее пел, от него ее услышали друзья-современники поэта, они — Глеб и песня — были похожи по эмоциям… Как вдруг в 1961 году вышел на экраны фильм “Гибель империи”, где в одном из эпизодов лихой уголовник в каталажке (актер Николай Рыбников) поет “Фонарики”.

Константин Кузьминский и Глеб Горбовский. Ленинград, начало 1970-х

У Глеба Горбовского в ту пору еще не было широкой официальной известности и не было хватких друзей, которые могли бы протащить его песню в сценарий фильма сквозь барьер цензуры, тем более что песня была “непечатная” — блатная, что ли. Насколько помню, авторского гонорара за использование песни в фильме Глеб тоже не получил.

“Фонарики” написаны 1951 году — в то время, когда он еще не владел техникой стиха. Далее, публикация полного текста песни в антологии К. Кузминского с новым, неведомым мне куплетом уже есть доказательство — криминальная лирика, ибо куплет этот не только старомоден, но и начинен реалиями дореволюционного города, которых Горбовский знать не мог. С уголовным миром юный Горбовский был знаком коротко, и в лабиринтах этого мира мог найти “свою” песню…»

Текст, на который ссылается Гозиас, опубликован, как было сказано, в антологии Кузьминского и незначительно отличается от авторского, известного в дальнейшем по книгам самого Горбовского. В новой России «Фонарики» впервые «засверкали» в 1992 году (см. сборник «Сижу на нарах… Из непечатного»):

Когда качаются фонарики ночные

И темной улицей опасно вам ходить —

Я из пивной иду, я никого не жду,

Я никого уже не в силах полюбить…

Мне девка ноги целовала, как шальная…

Одна вдова со мной пропила отчий дом!

А мой нахальный смех всегда имел успех,

И моя юность раскололась, как орех…

Мы, словно лампочку, вам выключим сознанье!

Валюту кинем на шикарный моцион:

сперва зайдем в Донон, потом в Гарве-салон,

а уж потом — в столыпинский вагон…

Сижу на нарах, как король на именинах,

и пайку серого мечтаю получить.

Капель стучит в окно. Теперь мне все равно:

я раньше всех готов свой факел погасить…

Когда качаются фонарики ночные

и черный кот бежит по улице, как черт,

я из пивной иду, я никого не жду…

Я навсегда побил свой жизненный рекорд…

Рукописный текст «Фонариков» Г. Горбовского, 1953

В примечании Кузьминский указывает, что третья строфа «возможно, не принадлежит Глебу». С. Гозиас же на основании этой строфы, которой, повторюсь, в авторских изданиях нет, делает смелый вывод о плагиате.

Действительно, это четверостишие выглядит несколько инородным. Фраза «валюту кинем на шикарный моцион…», упоминание ресторана «Донон» и загадочного «Гарве-салона» относят действие в 1922 год, когда и валюта была актуальнее теряющих силу рублей, и знаменитый «Донон» вновь открылся на набережной Мойки, 24.

Поэт, участник подпольной студии «Золотая собака» Борис Тайгин (1928–2008) был первым издателем Глеба Горбовского, Николая Рубцова и др. В пятидесятых годах в своем издательстве «Бэ-Та» он сам тиражировал их стихи на машинке, красиво переплетал и делал книги в количестве не более 3 экз.

Фото, 1957 года.

Из архива Нины Тайгиной

При советской власти стихотворение по понятным причинам не печаталось. Текст для своей антологии с загадочными строчками Кузьминский снял с фонограммы шестидесятых годов самодеятельного исполнителя Сержа Никольского, которого записывал на пленку их общий друг Борис Тайгин[46].

Характерно, что этого «пришлого» куплета нет ни на одной записи самодеятельных артистов семидесятых — воьмидесятых годов, а пели «Фонарики» часто: и Аркадий Северный, и солист ансамбля «Крестные отцы» Васисуалий Лоханкин, и ВИА «Одесситы», и Алексей Хвостенко, и Валек сын Саратова, и, как говорят, даже Высоцкий.

Кузьминский признает, что «не удосужился спросить у Горбовского» о появлении этого куплета, а потому утверждать что-либо наверняка нельзя. Эти укладывающиеся в размер строки сумел бы досочинить и сам Тайгин (он писал много стихов и песен) или придумать Никольский, которому песенка показалась слишком короткой. С таким же успехом строфа может принадлежать и Горбовскому, чья биография и талант вполне позволяют мне выдвинуть такое предположение.

А вот искрой, от которой «загорелся» Горбовский, вполне была способна послужить популярная в середине XIX века песенка Ивана Петровича Мятлева (автора романса «Как хороши, как свежи были розы…») с игривым названием «Фонарики-сударики»:

Фонарики-сударики,

Скажите-ка вы мне,

Что видели, что слышали

В ночной вы тишине?

Так чинно вы расставлены

По улицам у нас.

Ночные караульщики,

Ваш верен зоркий глаз!..

…Фонарики-сударики

Горят себе, горят,

А видели ль, не видели ль —

Того не говорят.

Жизнь Глеба, особенно в ранние годы, складывалась непросто, но возможность познакомиться с этими стихами у будущего поэта, несомненно, была.

Глеб Яковлевич Горбовский родился осенью 1931 года в Ленинграде в семье преподавателей русского языка и литературы. Отец был репрессирован и 10 лет провел в лагерях. Летом 1941-го мать отправила сына на каникулы в деревню к сестре арестованного мужа.

В автобиографии поэт записал: «…я встретил войну один на один, девятилетним шкетом. В то лето мама отправила меня к родственникам под Порхов. <…> Три года оккупации я жил — чтобы выжить… Жил, как звереныш! Не довелось мне быть ни юным партизаном, ни пионером-героем. Отирался возле немецких госпиталей, где вкалывали подсобниками наши пожилые мужики — расконвоированные военнопленные. Ну и я вроде — при них. Возили на лошадях дрова с лесной делянки, с карьера — песок, с колодца — воду; чистили отхожие места. Как к нам относились немцы? Могли и конфету-бомбошку какую-нибудь протянуть, могли и шалость простить, даже шкоду, а могли и повесить за ничтожную провинность.

<…> В Ленинград, к матери, я вернулся уже четырнадцатилетним подростком со своим норовом, привычками и искаженным пониманием Добра и Зла. Слишком рано я повзрослел: стал курить, пробовать водку и, конечно, подворовывать по мелочам у немцев. Мое появление в Ленинграде после долгого отсутствия не стало подарком для семьи. <…> Кражи арбузов, драки, азартные игры, многочисленные приводы в милицию и знакомство с нарами КПЗ — изоляция меня от общества было делом предрешенным. Но мне еще не было шестнадцати, и прокурор предложил без суда отправить меня в детскую исправительную колонию, мать и отчим против этого не возражали. И вот весной 1947-го пустился я в арестантскую жизнь, доселе мне неведомую, но о которой наслышан был весьма и весьма… <…> Я выдавал себя в колонии, где сидел, за вора-малолетку. Отсюда и наколка на руке — воровская. Сделал я ее еще в ремеслухе на уроках черчения; мы там получали пузырьки с тушью. Арест неотвратимо надвигался, и надо было решать, кем — фраером или уркой — мне представиться в уголовном мире. Принял я подленькое компромиссное решение: с волками жить — по-волчьи выть.

<…> Наколка эта помогла потом утвердиться среди воришек-сокамерников.

К тому же знал я уже и кое-что из законов блатной жизни: как надо первый раз входить в камеру, что говорить на “толковищах”, знал и то, что подобьют меня воры совершить ритуальную кражу. Скажут, что раз ты “хлялся за вора”, давай покажи себя на деле.

<…> Из колонии я сбежал. Сбежал с “концами”. Бог миловал, не дал моей душе проржаветь насквозь. Я часто вспоминаю тюрьму, своих товарищей по заключению и нашу общую окаянную загубленную юность. Но при этом — удивительно! — за всю свою последующую жизнь я не написал ни одного стиха о своем знакомстве с узилищем. Разве что в шутливой, ернической песенке однажды прорвалось: “Сижу на нарах, как король на именинах…”» [27]

Между прочим, в 2001 году песенку эту хором исполнил битком набитый зал Капеллы, когда праздновали 70-летие поэта. Пожилые, интеллигентные люди чуть ли не со слезами на глазах пели под сводами прославленной Капеллы забубенные «Фонарики», а Глеб Яковлевич с блаженной улыбкой на лице слегка помахивал рукой в такт песне, приговаривая: «Это надо же! “Сюр” какой-то!»

«Последний троллейбус»

Апофеозом пропаганды хрущевской политики по ликвидации преступности в «отдельно взятой стране» стала картина Ивана Правова «Цепная реакция» (1962). Эта работа примечательна сразу по нескольким причинам.

Во-первых, необычный, в чем-то даже сюрреалистический, сценарий, написанный Львом Шейниным.

«1957 год. В канун Всемирного фестиваля молодежи и студентов собирается всесоюзный съезд профессиональных карманников. Вор в законе Кардинал предлагает щадить сограждан и представителей братских стран социалистического лагеря, а воровать только у представителей капиталистических стран. Не все воры согласны с такой позицией, кроме того, во время съезда выясняется, что обладатель “золотых рук”’, лучший ученик Кардинала по кличке Сенька-Мороз “завязал”.

Кадр из к/ф «Цепная реакция» (реж. И. Правов, 1962)

На фестивале в Москве одессит Зямка-кенгуру, притворяясь представителем прессы, виртуозно обчищает карманы нескольких человек, но попадается в руки бдительных оперативников. Тем временем Кардинал руководит группой воров, искусно вытаскивающих кошелек у представителя немецкой делегации.

Вскоре после выхода картины некто И. Адов в статье «Бремя славы» («Вечерняя Москва», 20.04.1962) заклеймил барда позором:

«…Не так уж далеки от истины те, кто называет Б. Окуджаву “Вертинским для неуспевающих студентов”. Было бы несправедливо утверждать, что у поэта нет произведений, отмеченных печатью настоящего дарования… И тем более досадно, что поэт не в состоянии проявить подлинную требовательность к своему творчеству, что он невзыскателен к теме.

<…> Вот строфа из наиболее ценимой “любителями” песни: “Полночный троллейбус”

<…> Невольно вспоминаешь ресторанного Лещенко, недоброй памяти старую цыганщину и блатные напевы из цикла “позабыт-позаброшен”.

<…> Главное, что отвращает молодежь от песенного творчества Окуджавы, — это полное, так сказать, несовпадение его с настроениями и устремлениями молодого поколения строителей коммунизма…»

Услышав слова немца: “Москва кишит жуликами. В России нет законов!”, уязвленный вор заставляет своего подручного подкинуть кошельки всем обворованным. Расстроенный Кардинал приходит к Сеньке-Морозу домой и предлагает тому бросить жену и работу на заводе, вернуться к воровской вольнице, но и здесь терпит неудачу. Он выходит на улицу и садится в автобус, где гитарист (его сыграл Булат Окуджава), окруженный девушками разнообразных национальностей, поет песню “Полночный троллейбус”:

Последний троллейбус, по улице мчи,

Верши по бульварам круженье,

Чтоб всех подобрать потерпевших в ночи

Крушенье, крушенье…

Продолжая путешествие по ночной Москве, Кардинал уже под утро случайно знакомится на набережной Москвы-реки с безнадежно больным онкологом Муромцевым. Слова профессора Муромцева “Спешите делать добро!” становятся последним элементом в цепной реакции перерождения преступника. Он решает “завязать” и является с повинной в милицию».

Булат Окуджава. Первый концерт в кафе «Артистическое», Москва, 1961

Второй примечательный факт: в этом фильме впервые снялся в кино Булат Окуджава и здесь прозвучали сразу три его произведения.

Стилизация под одесскую песню была исполнена актером Эммануилом Нэлиным, который играл Зямку-кенгуру:

Пускай спадет с моей души годов завеса,

Ударят в душу мне портовые огни.

Своею белою рукой, моя Одесса,

Ты помани, ты помани, ты помани.

Там есть бульвар — ах, мне теплее с ним и проще!

Там старый дом, там пять каштанов, как в строю.

И только там живет один такой закройщик,

Чтобы по-новой мог скроить судьбу мою…

Не знаю, удалось ли перекроить судьбу Зямке-кенгуру, но в биографии главного законодателя мод советского кино намечались серьезные перемены.

Октябрьский пленум ЦК КПСС 1964 года, организованный в отсутствие находившегося на отдыхе Хрущева, освободил его от партийных и государственных должностей «по состоянию здоровья».

На смену любителю кукурузы и тонкому «ценителю» абстрактной живописи пришел Леонид Ильич Брежнев.

Вкусы двух вождей отличались коренным образом…

Глава XII

Модные песни

Поэт, танцор и меломан

В свое время журнал «Итоги» (№ 43 от 30.10.2001) опубликовал обнаруженные в Президентском архиве стихи молодого работника Курского маслобойного завода Леонида Брежнева, написанные им в 1927 году на смерть советского дипломата Вацлава Воровского (орфография сохранена):

Это было в Лозане, где цветут гимотропы,

где сказочно дивные снятся где сны.

В центре культурьно кичливой Европы

в центре, красивой, как сказка страны.

В зале огромном стиле «Ампиро»

у входа где плещет струистый фонтан,

собралися вопросы решать всего мира,

представители буржуазных культурнейших стран.

Брилианты, монокли, цилиндры и фраки,

в петлицах отличия знаки

и запах тончайших раскошных духов.

Длинные речи не нужны, и глупы

громкие фразы о добрых делах

От наркотина лица бессмышленно тупы

наглость во взоре и ложь на устах…

Легко заметить, что это измененное стихотворение Игоря Северянина:

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж…

Королева играла — в башне замка — Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж…

Из чего сам собой напрашивается вывод, что будущий генеральный секретарь увлекался модными поэтами, и если уж любил Северянина, то, вероятнее всего, не обошел своим вниманием и Вертинского, а в дальнейшем и Петра Лещенко.

Максим Брежнев в статье «Леонид Брежнев. Величие и драма»[47] приводит воспоминания фронтовой подруги бригадного комиссара Брежнева Тамары Николаевой, служившей во время войны медсестрой в политотделе 18-й армии под его началом: «…дни рождения свои Леонид Ильич всегда переносил на Новый год. <…> Обычно это происходило в военторговской столовой. <…> Брежнев всем девочкам нравился. Нельзя было в него не влюбиться. И красивый, и веселый. Любил танцевать. Патефон у нас был и пластинки — фокстрот “Рио-Рита”[48], танго, вальсы…»

Л. И. Брежнев с женой Викторией. 1927

И хотя конкретного упоминания имени Петра Лещенко здесь нет, с большой вероятностью можно предположить, что среди «танго и вальсов», что крутились на патефоне в офицерской столовой, звучали и его песни. В предыдущей книге «Музыкальные диверсанты» я приводил несколько случаев, когда советские генералы, рискуя должностью и репутацией, тащили из Европы трофейные чемоданчики с пластинками «запрещенного певца».

…По окончании войны берет старт партийная карьера Брежнева: с 1946 года он занимает руководящие посты в Запорожье, Днепропетровской области, позднее — в Молдавии и Казахстане.

В эти годы в СССР происходит культурная революция. По всей стране распространяется «музыка на “ребрах”» — изготовленные кустарным способом из рентгеновских снимков пластинки с записями эмигрантов, западных ансамблей или доморощенных исполнителей блатных песен.

К началу пятидесятых явление приняло характер цунами и захлестнуло страну, испытывающую голод легкой музыки. И хотя для представителей номенклатуры с вывезенных из стран Прибалтики или Германии матриц ограниченными тиражами печатались настоящие диски с песнями Петра Лещенко или Константина Сокольского, распространители «музыки “на костях”» успешно конкурировали даже с государственными артелями, предлагая куда более широкий ассортимент.

По всему Советскому Союзу раскинулась сеть «Звуковых писем», где каждый желающий мог увековечить свой голос. Неведомая доселе возможность стала причиной возникновения новой модной тенденции, прежде всего в богемной среде. Актеры, журналисты, писатели и радиоведущие с азартом принялись записывать блатные песенки на самодельные пластинки. Менестрелей охотно поощряли спекулянты, торговавшие дефицитным товаром.

Как и все в то время, Леонид Ильич с коллегами тоже слушал эти песни. Время покажет — они им очень нравились. И это не пустые домыслы. Но об этом позднее, а пока давайте оглянемся назад и посмотрим, во что вылилось повальное увлечение творческой интеллигенции «запретными песнями».

Когда богема хулиганит

Среди сотен известных и безвестных записей «мастеров культуры» особенным спросом пользуются одесские и уличные «штучки», напетые актрисой Ленинградского театра имени Пушкина Ольгой Лебзак и записанные на студии Станислава Филона, главного конкурента «Золотой собаки» Бориса Тайгина — Руслана Богословского. До нас дошла единственная — «На Богатьяновской открылася пивная» (в Интернете ее отчего-то приписывают Стронгилле Иртлач?!).

Актриса Театра им. Пушкина Ольга Лебзак

Фурор произвели и «нехорошие песенки» в исполнении популярного спортивного комментатора, в прошлом вратаря ленинградского «Динамо» Виктора Набутова.

В интервью Михаилу Садчикову для газеты «Мегаполис-экспресс» (№ 21 от 20.05.2005) его сын, известный сегодня телеведущий Кирилл Набутов, делился семейным преданием: «…в начале 50-х годов мой отец был отстранен от эфира и отдан под суд за исполнение песен Вертинского и Лещенко. У папы был своеобразный голос, пел очень хорошо. В компаниях, для друзей. А потом ему предложили записаться на пластинки. Их записывали “на костях” — рентгеновских пленках — и продавали нелегально. Были следствие, суд.

После завершения спортивной карьеры В. Набутов стал известным спортивным комментатором на радио.

Фото из архива Кирилла Набутова

По-моему, человек, который выпускал и продавал пластинки, был осужден. Отец мой — нет. Там все повернулось неожиданным образом. Моя мама — музыковед, к нам ее консерваторские коллеги приходили в гости. В том числе один известный ленинградский музыковед, который и был приглашен судом как эксперт, чтобы заклеймить низкий художественный уровень рентгеновских пластинок. А время было сталинское — 1951 год. Музыковед нес какую-то ересь про низкий художественный уровень. Тогда мой папа попросил слова: “Граждане судьи! Да этот же эксперт у меня дома, когда я исполнял эти песни, стоял возле рояля и притоптывал в такт ногой!”

Все обратилось в анекдот. Учитывая популярность отца как футболиста и комментатора, его артистизм, даже судьи отступились. Но с радио он тогда вылетел».

О суде над комментатором официальные органы предпочли умолчать, и болельщикам только оставалось гадать, куда же подевался их любимец.

К сожалению, пока, несмотря на предпринятые усилия, пленки с голосом Набутова-старшего отыскать не удалось.

С появлением магнитофонов «ребра» закончились. Однако новые «чудо-машины» — несбыточная мечта для простых смертных: они дорого стоят и практически отсутствуют в продаже. Их покупка по карману только партработникам, крупным ученым, дипломатам, мастерам спорта и кинозвездам. Тут же среди элиты распространяется повальное увлечение на домашние посиделки с гитарой под звук тихо шуршащей магнитофонной ленты.

Вспоминает киновед Кирилл Разлогов («Огонек», № 16, 30.04.2003):

«…в шестидесятые новым источником богемного духа стала университетская среда. Самым богемным считалось тогда искусствоведческое отделение истфака МГУ. Я сам там учился, и на одном курсе со мной учились поэт Юра Кублановский, галерист Миша Фадеев (сын писателя) и многие другие. В основном это были дети представителей творческой интеллигенции, которые на досуге пили и пели блатные песни. Ведь блатная культура — культура маргинальная и оппозиционная. Поэтому вполне естественно, что эта культура сомкнулась с другой маргинальной культурой — богемой. Творческая интеллигенция и уголовщина всегда по жизни рядом, причем не только в России. Жорж Брассенс является ярким представителем богемно-блатной культуры. Блатная романтика прослеживается и у Хемингуэя. Богема всегда тяготеет к нарушению закона. Не всегда до такой степени, чтобы оказаться за решеткой, но асоциальный импульс в ней присутствует постоянно. В этом и смысл богемного образа жизни — он снимает те ограничения, которые существуют для всех остальных».

Что же поют на таких вечерах? Да все подряд: от «Свадьбы Шнеерсона» и «Таганки» до «Сурки» (еврейской «Мурки») или «Журавлей». Причем перед исполнением на магнитофоне все чаще нажимается красная кнопка Record.

В Ленинграде, Москве, Одессе сплетничают на кухнях и в очередях, что из-под полы на толкучках стали продаваться пленки с «запрещенными» песнями.

А записывает их вроде не какая-то там шпана, а знаменитые киноартисты.

Как ни удивительно, но эти кривотолки были недалеки от истины. Сохранилось несколько образцов блатного фольклора в исполнении Евгения Урбанского: «Течет реченька», «Когда с тобой мы встретились», «Эх, пить будем да гулять будем…».

«Рядом с первыми записями Высоцкого можно было услышать могучий, очень красивый голос Евгения Урбанского, певшего воровской фольклор. И Высоцкий иногда пел эти песни — вначале даже как бы с голоса Урбанского. Стоит вспомнить, что блатные интонации легко расслышать, например, и в одной из ранних песен Окуджавы — шутливо-пародийной “За что ж вы Ваньку-то Морозова?..”, которую он сымпровизировал как-то в дружеской компании. Пел тогда Окуджава и песню “Течет речка да по песочку…”, которую среди прочего уголовного фольклора исполнял Урбанский…» — пояснял на страницах мемуаров искусствовед Лев Шилов. [28]

Широкое хождение среди меломанов имеет лента 1962 года с посиделок у режиссера Левона Кочаряна, где сам хозяин дома, а также Владимир Высоцкий, Олег Стриженов и Нонна Мордюкова исполнили целый блок «вольных песен».

Еще поговаривают, что известный актер Леонид Быков тоже тайно записывался под псевдонимом Ахтырский.

Ходят слухи, что немного пошалил в этом направлении и Анатолий Папанов.

Но, по-моему, многочисленные разговоры об исполнении им «махрового блатняка» появлялись из-за ряда концертов, напетых одесским шансонье Владимиром Сорокиным, — талантливый импровизатор, он снимал голос Папанова просто «в ноль». А единственная композиция, которую можно отнести в разряд жанровых, известная мне именно в исполнении Анатолия Дмитриевича, — это песня нищего пьяницы не то из фильма «Одиножды один» (1974), куда она не вошла, не то из какого-то театрального капустника:

Люди добрые, посочувствуйте,

Инвалид обращается к вам,

Вы подайте на помин души,

Ну а проще всего на сто грамм…

Песни, приписываемые «монтажнику-высотнику» Николаю Рыбникову, имели столь широкое распространение, что ими заинтересовались в КГБ.

В документальной ленте об актере, снятом телеканалом ДТВ в серии «Так уходили кумиры», об этих музыкальных «опытах» говорится однозначно — не принадлежат они Рыбникову. В КГБ не ошибались: пригласили, дали гитару, «парень с Заречной улицы» спел — пленочку в лабораторию. Но находятся свидетели из старой гвардии меломанов, утверждающих, что не раз присутствовали на домашних концертах Коли с его супругой Аллой Ларионовой. Вот и сын известного драматурга Леонид Владленович Бахнов в статье «Интеллигенция поет блатные песни» («Новый мир» № 5, 1996) подтверждает факт, который не смогли доказать на Лубянке: «…первая “блатная” пленка, которую я услышал, состояла из песен в исполнении артиста Николая Рыбникова. “На Дерибасовской открылася пивная”, “Ах, какая драма Пиковая дама”, “Тихо лаяли собаки в затухающую даль” и прочая “Одесса”. Эта пленка, которую я услышал у своего друга, Сеньки Завеловича, насколько понимаю, принадлежала его отцу, по профессии ученому-химику.

Вспоминают, что Николай Рыбников и Алла Ларионова охотно исполняли городские романсы в компаниях друзей

<…> Потом была пленка Анатолия Аграновского[49]. Как же замечательно, проникновенно, с какой сдержанностью и вкусом пел “журналист номер один”!

И какой дуэт выходил, когда к делу подключалась его жена Галя! Жалко, так и не спросил его, откуда же он брал эти песни.

Потом были пленки некоего Фридмана (кажется, его звали Алик), по профессии адвоката, — пел он, конечно, похуже Аграновского, зато брал неисчерпаемостью репертуара. Потом появилась пленка Высоцкого — наверное, одна из его самых первых, — где добрую половину составляли не его собственные песни, а блатной фольклор. А потом стало ходить столько пленок, что все попросту не упомнишь…»

Оператор Анатолий Петрицкий, вспоминая о съемках фильма «Мой младший брат» (1962), говорил: «…Олег Даль был заводила с гитарой. Играл на гитаре и пел какие-то там хулиганские песни. Песни такого, я бы сказал, романтически-уголовного характера. Может быть, там даже было что-то свое, но точно я не могу сказать. По-моему, он и тогда писал стихи, не скрывал этого, хотя и не показывал…» [29]

А еще романтичного Олега Даля людская молва связала с подпольной записью нецензурного варианта «Евгения Онегина».

Как оказалось, утонченный Олег Даль тоже с удовольствием пел песни «романтически-уголовного характера»

В брежневскую эпоху Анатолий Абрамович Аграновский (1922–1984) по праву считался в СССР «журналистом № 1». Как и многие другие представители богемы, он тоже увлекался исполнением городского романса

И не его одного… В шестидесятые — семидесятые годы по рукам ходит несколько начиток матерной поэмы Ивана Баркова «Лука Мудищев», а также других сочинений из серии «Утехи Императрицы» (например, «Граф Орлов и Екатерина»), к созданию коих, возможно, приложили руку корифеи русского театра.

Злые языки шептались, что ведущий актер МХТ Василий Иванович Качалов[50] записал «нетленку» еще в 1924 году, будучи на гастролях в США. (Ситуация во время турне для организаторов, действительно, оказалась нелегкая в финансовом отношении: так, в Нью-Йорке артистов даже поселили не в отеле, а раскидали по семьям русских эмигрантов, которые их с удовольствием приняли.)

Согласно альтернативной версии, Качалов сделал это не в Америке, а в Москве в начале 1948 года под аккомпанемент оркестра Большого Театра, а «добро» на осуществление дерзкого проекта будто бы было получено из самого Кремля. Верится с трудом, хотя знакомый букинист утверждает, что в 1959 году сия поэма «в пяти главах с эпилогом» на самом деле была издана «спецтиражом для закрытого фонда Академии наук». Так это или не так, мне неведомо. А вот то, что в 1969 году глава эмигрантского издательства «Глобус» Владимир Азар опубликовал «Луку Мудищева» в виде книжки-малютки, закамуфлированной под советскую серию «Библиотека литературного наследства», разместив при этом на обложке портрет Сергея Михалкова, а на титуле список редколлегии (от Федина до Суркова) и указав в выходных данных — «печатается по решению Политбюро ЦК КПСС ограниченным тиражом для партийных активистов», — неоспоримый факт.

Такая книга имеется у меня в библиотеке. [30]

Интереснейший эпизод, связанный одновременно и со скабрезной поэмой, и с… кино, описан в книге Михаила Ромма[51], где режиссер воспроизводит свою беседу с великим Сергеем Эйзенштейном:

«Зашел я как-то к нему в году тридцать пятом… Был он тогда в очень тяжелом положении, Шумяцкий не давал ему работать. Я говорю ему:

— Что же, Сергей Михайлович, что ж вы так сидите без работы? Невозможно ведь. Пошли бы вы к Шумяцкому, помирились бы с ним. <…>

Обложка поэмы «Лука Мудищев», изданной Владимиром Азаром в издательстве «Глобус» (Сан-Франциско, 1969). В книге, помимо прочего, были помещены портреты Хрущева и псевдовыдержки из советских газет: «По всей стране сейчас сдаются нормы для получения значка “Лука Мудищев” 3-й степени. Первенствует Грузинская ССР».

«Красная звезда»

«Лука Мудищев претворял в жизнь еще в то смутное время священное учение “от каждого по способностям — каждому по потребностям”. <…> Герой поэмы характеризуется быстрым ориентированием, целенаправленностью и хорошим пониманием женского характера. Читателя приятно поражает народность и сочность языка. Великие явления жизни описываются просто, без прикрас».

«Правда Казахстана»

Он мне говорит:

— Так ведь, видите ли, характер у меня неподходящий. <…> Уже пытался. И вот пойду, совсем соберусь лизнуть… войду, объявлю свои намерения, так сказать, и выйдет он из-за стола, и наклонится, и задом повернется, и нагнется. Я уж наклонюсь, чтобы лизнуть, а в последнюю минуту возьму да и укушу за ягодицу. Вот такой характер.

Я смеюсь, говорю:

— Ну, это шутки.

Он говорит:

— Да какие шутки? Вот, расскажу я вам историю. Примерно год, что ли, назад вызывает он меня к себе — сам, заметьте, — я твердо решил: ну, раз вызывает сам Борис Захарович, будем мириться. Пришел, так сказать, с самыми добродетельными намерениями, и он мне говорит: “Что ж, Сергей Михайлович, сидите вы без работы, — совершенно вот то же, что вы мне говорили, — нельзя же так. Давайте отбросим всё в сторону. Ну, была “Мексика”, ну, были ошибки, не будем говорить, кто виноват, давайте работать”. Я говорю: “С удовольствием, Борис Захарович, любое ваше задание — буду работать… Буду ставить по вашему указанию”.

Он мне говорит: “Так вот, может быть, какую-нибудь такую эпопею. Возьмите какое-нибудь классическое русское произведение, и вот, так сказать, экранизируйте. Вот как Петров удачно сделал “Грозу”, вот и вам бы что-нибудь классическое”. Я говорю: “Я Островского, так сказать, недолюбливаю, <…> но, пожалуй, это предложение мне нравится, я вам очень благодарен, Борис Захарович”.

Он расцветает в улыбке, говорит: “Ну, давайте ваше предложение, что будете экранизировать?” Я говорю: “Есть такой малоизвестный русский классик, Барков его фамилия, Барков. Есть у него грандиозное классическое произведение, «Лука» называется”. Я фамилию не добавил, естественно, из осторожности, чтобы не обидеть сразу начальство. Он говорит: “Я не читал”. Честно сказал. Я говорю: “Что вы, Борис Захарович, это потрясающее произведение. Кстати, оно было запрещено царской цензурой и издавалось в Лейпциге, распространялось подпольно”.

Борис Захарович как услышал, что распространялось подпольно, пришел в полный восторг, даже глаза загорелись: подпольная литература, издавалось в Лейпциге, запрещено царской цензурой! Очень, очень хорошо. “Где же можно достать?” — спрашивает он меня. Я ему говорю: “Ну, в Ленинке наверняка есть, да и не в одном издании”. Он говорит: “За день прочитаю?” Я ему говорю: “Ну, что вы, Борис Захарович! Прочитаете за ночь, потому что вы не оторветесь, огромное удовольствие получите, несомненно”.

“Ну, что ж, — говорит Шумяцкий, — очень хорошо. Считаем, что мы договорились. Я немедленно выписываю книгу, читаю. Сегодня же ночью я ее прочитаю, завтра приходите, вот мы, так сказать, завтра всё тут и решим. Приступайте к работе. Ступайте”.

Ну, я ушел от него, пожали мы друг другу руки, вышел я в приемную и в приемной пустился вприсядку. Меня секретарша спрашивает: “Что с вами, Сергей Михайлович?” Я: “Я вашего председателя… употребил”.

А Шумяцкий тем временем нажимает звоночек, вызывает секретаршу и дает ей записочку. А на записочке написано: “Барков, «Лука». Достать немедленно в Ленинской публичной библиотеке, будет ставить Эйзенштейн”.

Секретарша прочла и чуть тут же в обморок не хлопнулась. Вышла, качаясь, из кабинета. Села, смотрит на записку тупым взором, ничего не понимает. Остальные к ней: “Что с вами, Люда?”. Она говорит: “Посмотрите”. Подходят секретарши, ахают, — сенсация.

<…> Секретарша вернулась, а Борис Захарович подождал так минут двадцать и звонит: “Вы в Ленинке справлялись, есть книга?”

Секретарша собралась с духом и говорит ему: “Ищут, ищут, Борис Захарович”.

“А, ну ладно, я подожду, но скажите, чтобы сегодня, до конца дня, мне непременно нужно. Вы сказали, что это Шумяцкий спрашивает?” — “Сказала”. — “Хорошо”.

Ну, вот так, проходит полчаса — опять Шумяцкий звонит. Еще полчаса, еще полчаса, еще полчаса.

А заместители собрались в другом кабинете, смотрят на записочку, совещаются: не знают, что делать. Кто пойдет к Шумяцкому? Как ему изъяснить, что такое “Лука”, и как фамилия Луки, и кто такой Барков, и что это за поэма знаменитая? И что это подпольная литература несколько в ином смысле, так сказать, не в революционном, а в порнографическом.

Бывший подпоручик армии РОА, издатель Владимир Азар (Заровский, 1920–1984) с актером Юлом Бриннером в своем книжном магазине «Глобус», Сан-Франциско, 1980-е.

Из коллекции автора. Публикуется впервые

Ну, пока они это обсуждали, Шумяцкий постепенно накалялся, так сказать, до белого каления. Секретарша начинает плакать. Бежит к заместителям и говорит: “Ну спасите меня! Он же меня уволит в конце концов, ведь он же кричит, топает ногами! Я вас умоляю, я не знаю, что ему отвечать! Ну, я просто не знаю! Товарищи, спасите!”

Собрались все заместители вместе, вошли к Шумяцкому в кабинет — гуськом, торжественные и, так сказать, похоронные.

— Что такое?

— Беда случилась, Борис Захарович, неприятность, — говорит первый заместитель и кладет на стол записочку. — Эйзенштейн с вами поступил как провокатор. Видите ли, Борис Захарович, это произведение непристойное, более того — порнографическое. Так сказать, распространялось-то оно подпольно, но именно по этой причине. Полная фамилия героя — такая-то. Первые строки такие-то.

И наизусть один из заместителей процитировал Шумяцкому два восьмистишия из барковского “Луки”.

Шумяцкий налился кровью, побагровел. Ну, думают, сейчас ему плохо будет. Наконец он негромко говорит:

— Машину.

Уложил портфель, пошел вниз железной походкой, сел в машину:

— В ЦК.

Доехал до ЦК, а из машины не вылез. Посидел, подумал: “Назад!”

В самом деле, что ему в ЦК-то докладывать?

Приехал назад, остановился около своего дома в Гнездниковском переулке, у знаменитого. Посидел в машине — “В ЦК!”

Приехал в ЦК, вышел из машины, вошел в подъезд. Дошел до какого-то кабинета, повернулся, вышел, сел в машину — “Назад!”

Вернулся назад, собрал немедленно всю коллегию, всех заместителей и говорит: “Никому докладывать не будем. Останется между нами, всё хранить, не распространяться. Вот так, не распространяться ни в коем случае. Я с этим негодяем счеты сведу. Я вас предупреждаю, предупреждаю всех”.

— Вот видите, поступил-то ведь я по вашему совету: пошел мириться. И позицию заняли подходящую — и он, и я. А вот… укусил!..» [31]

Остается добавить, что интерес к творениям Баркова в богемных кругах не ослабевает.

Относительно недавно, в начале нового тысячелетия, совершенно официальные компакт-диски с фривольными виршами выпустили Роман Трахтенберг, Семен Фурман и Всеволод Ларионов.

Впрочем, не будем отвлекаться от музыки.

В моей коллекции хранится запись матерных частушек, напетых якобы Юрием Никулиным под аккомпанемент циркового оркестра. Ряд собирателей не верят данному факту, мотивируя скепсис несовершенством техники.

«Малейшее замедление или ускорение ленты при перезаписи приводило к полному искажению голоса, делая его похожим на кого угодно, хоть на Брежнева», — сомневается мой товарищ Юрий Гуназин. Другие, напротив, доказывают, что существует полная версия «нецензурного» концерта, причем вторую его часть исполняет… Алла Пугачева?! Вот бы послушать.

Эксперименты с голосом и звуком стали причиной головной боли народного артиста СССР Леонида Утесова.

Ленинградский фотограф Борис Рахлин, аккомпанируя себе на рояле, исполнил и записал более двадцати блатных песен. И все бы ничего, но вся соль проекта заключалась в том, что спел он эти песни один в один голосом Леонида Осиповича. Имитация удалась на сто процентов.

В книге «Спасибо, сердце» Утесов костерил неведомого «самородка» на чем свет стоит. «Время идет, техника совершенствуется, и возникают новые, современные способы дискредитации человека, — пишет артист. — Летом семьдесят первого года, когда я отдыхал в подмосковном санатории, очень милая женщина с радостной улыбкой сказала мне: “Леонид Осипович, на днях я получила оригинальный подарок. Один мой знакомый привез мне из Ленинграда большую катушку магнитофонной пленки с вашими последними записями. Там записано нечто вроде мальчишника, на котором вы рассказываете разные истории и анекдоты и с композитором Табачниковым поете новые одесские песни, вроде “Кичмана”, помните?”

Я ей сказал, что подарок действительно оригинальный, потому что последнее время я не делал никаких записей. Все это фальсификация.

Л. Утесов на бутафорском коне — живая иллюстрация к знаменитому хиту «С одесского кичмана»:

«С винтовкою в рукою, /

И с шашкою в другою, /

И с песнею веселой на губе…».

Фото из архива Бориса и Эдуарда Амчиславских

Она не поверила мне и попросила своего супруга привезти эту пленку в дом отдыха, что он и сделал.

Я имел “удовольствие” узнать, как некий пошляк, пытаясь имитировать мой голос, распевал полупорнографические, чудовищные по музыкальной безвкусице, с позволения сказать, песни, рассказывал анекдоты, как он думал, “под Утесова”.

Как выяснилось в дальнейшем, эта магнитофонная запись была размножена и появилась во многих городах, где продавалась из-под полы с ручательством, что это подлинник.

Я был ужасно этим и возмущен и обеспокоен. И в первом же интервью (для “Комсомольской правды”) просил людей, которым будет предлагаться эта пленка, задерживать продавца, потому что это граничит с уголовщиной.

К сожалению, до сих пор сведений о задержании этой фальшивки я не получил». [30]

О личности «пошляка» Бориса Рахлина и сегодня известно немного: по воспоминаниям старожилов города на Неве, он работал в фотоателье и был знаком с Аркадием Северным. На пленке с записью гитарного концерта Северного 1974 года есть песня, посвященная «Боре Рахлину», под названием «Вы скажете, бывают в жизни шутки…». Однако Утесову, судя по всему, было совсем не до смеха…

Автора!!!

«Мастера культуры» не только самозабвенно распевают «запрещенные» песни, но и сами их сочиняют.

Начало литературно-музыкальным проказам было положено в далеком 1947 году, когда, демобилизовавшись, в столицу вернулись три верных товарища: Алексей Охрименко, Сергей Кристи и Владимир Шрейберг.

Сергей Кристи (1921–1986)

Охрименко и Кристи до войны недолго служили актерами в Театре Советской армии, а Шрейберг ушел на фронт со школьной скамьи и лишь после победы окончил сценарный факультет ВГИКа.

Друзья стали собираться на Арбате в Чистом переулке, где они все жили.

Однажды Сергей Кристи принес на встречу начало стихотворения о незаконнорожденном сыне Льва Толстого. Ребята загорелись идеей и решили сделать из него «вагонную песню», что пели тогда инвалиды по электричкам да рыночным площадям. Вскоре родилось несколько вещей: «Толстой», «Я был батальонный разведчик» (на тот же мотив), «Отелло — мавр венецианский», «Ходит Гамлет с пистолетом»…

А компания тем временем день ото дня разрасталась: среди завсегдатаев появились студент журфака МГУ Аркадий Разгон и будущий скульптор Эрнст Неизвестный.

«Батальонный разведчик» мгновенно стал частью фольклора.

Вообразите! Еще в домагнитофонную эру сочинения Охрименко и Ко разлетелись по Советскому Союзу. Их пели легионы известных и безвестных менестрелей, от Владимира Высоцкого до загадочного ВИА «Камертон».

В шестидесятых писатель Всеволод Кочетов написал роман «Чего же ты хочешь?», где выступил против «разложения советского общества западной псевдокультурой и пропагандой». Персонаж по имени Юджин Росс прибывает в СССР. Оказавшись в компании молодежи, он пытается провести небольшую идеологическую диверсию и заявляет: «…говорят, что в России ни одно застолье не обходится без песен. А вы сегодня даже попытки что-нибудь спеть не совершили. Хотите, я вам спою?

Алексей Охрименко (1923–1993). Помимо «Батальонного разведчика» он является автором известной «блатной» песни:

«Я родился в семье профессора истории

И мог окончить полный курс любых наук,

Но, на беду, стоял наш дом против “Астории”,

И ресторан в меня вцепился, как паук…»

Он не стал дожидаться приглашения, запел:

Я был батальонный разведчик,

А он был наш писарь штабной.

Ответ я держал за Россию,

Он спал же с моею женой…

Жена моя, бедная Шура,

Неужто тебе все равно?

Чего же ты, бедная дура,

Сменила орла на дерьмо?

С первых слов песни Володька Решкин стал морщиться, как от боли. Когда дошло до этих слов, он, прерывая певца, сказал:

— Не надо, мистер Росс, прошу вас!

— А в чем дело? — Юджин Росс удивленно развел руками. — Русская народная песня.

— Дело в том, мистер Росс, что вас ввели в заблуждение. Никакая она не народная. Сочинил ее, видимо, изрядный сукин сын. Я знаю ее тоже. Ее время от времени публикуют в эмигрантских газетках и журнальчиках. Мы не хотим, чтобы над тем, что совершил советский народ в годы Великой Отечественной войны, кто-нибудь смеялся…» [32]

Алексей Петрович Охрименко знал об этом упоминании и гордился тем, что славившийся своими реакционными взглядами Кочетов назвал его «изрядным сукиным сыном», но возмущался, что тот переврал наверняка известные ему слова, исказив смысл песни.

Признаваясь на исходе жизни в своем авторстве, Дед Охрим (так его звали в среде бардов) говорил, что песни эти «уже много лет бродят в самых разных кругах. Только авторы неизвестны. Да я и сам этого не хотел, известности. Времена были серьезные…»

В 1963 году поэт и будущий сценарист фильмов «Иван Васильевич меняет профессию» и «Двенадцать стульев» Владлен Бахнов на мотив старинной блатной песни «Раз в Ростове-на-Дону я первый раз попал в тюрьму…» сочинил песенку «Коктебля», которую посвятил писателю Василию Аксенову.

Владлен Бахнов (1924–1994).

Василий Аксенов отзывался о нем так:

«Блестящим писателем-сатириком был, например, Владлен Бахнов, писавший потрясающе смешно, горько и парадоксально, причем его парадоксы двадцати-тридцатилетней давности делаются былью буквально на наших глазах. Без всякого преувеличения я бы назвал его классиком жанра, который я просто не представляю без этого имени»

В своем последнем мемуарном романе «Таинственная страсть» (где персонажи скрыты за прозрачными псевдонимами) Василий Павлович реконструировал события: «…всех прибывающих сурово оповещали: на набережной никаких шортов, только бруки. <…> Всякий, кто выйдет с пляжа не как положено, будет осужден за вызывающую форму одежды и весь отпуск проведет на исправительных работах с метлой.

Народ, особенно молодой и столичный, упорно сопротивлялся, потому что заметил в некоторых современных фильмах, что на Западе и по городу ходят в коротких. Одни в коротких, другие в длинных, кто как хочет.

Отдыхавший в Доме творчества мрачневецкий соцреалист Аркадий Близнецов-Первенец решил показать, что он даже и на морском курорте градус своего творчества не опускает. В “Комсомолке”, что ли, а то и в самой “Правде” появился его фельетон о нравах Коктебеля, и в частности о бородатых юнцах в шортах[52]. Клокотало в тех строках святое партийное негодование. Пора комсомолу и курортной общественности искоренить пресловутые шорты! Прочитав этот чуть ли не директивный материал в центральной печати, местные ревнители нравов совсем поехали. На набережной патрули стали запихивать бесстыжих в милицейские фургоны, а тех, кого они упускали, подбирали отряды ветеранов-дружинников». [33]

В очереди у павильона с коктейлями ретивыми служаками были задержаны: «барабанщик ЦК ВЛКСМ» поэт Роберт Рождественский с женой, известный документалист, лауреат Ленинской премии Роман Кармен, тоже с супругой, журналист-международник Генрих Боровик и ряд других знаменитостей.

После вмешательства ставшего свидетелем безобразной сцены автора советского гимна и члена президиума, наверное, всех творческих союзов Сергея Михалкова конфликт был исчерпан.

«В тот же вечер, — продолжает Василий Аксенов, — на террасе Дома Волошина поэт-юморист либерального крыла Лодик Ахнов спел только что им самим сочиненную песню с посвящением боевому перу партии Близнецову-Первенцу. Вот эта песня <…> чтоб не забыли:

Какая чудная земля!

Кругом заливы Коктебля,

Колхозы, б… совхозы, б… природа.

Но портят эту красоту

Сюда наехавшие

тунеядцы, б…, моральные уроды.

Они не бриты никогда,

Не признают они труда

И спорта, б… и спорта, б… и спорта.

Ужасно наглый вид у них,

Одна чувиха на троих,

И в шортах, б… и в шортах,

б… и в шортах. (Там же)

Девчонки вид ужасно гол,

Куда смотрели комсомол

И школа, б… и школа, б… и школа?

Купальник тоненький на ней,

А под купальником, ей-ей,

Все голо, б… все голо, б… все голо!

Сегодня парни водку пьют,

А завтра планы продают

Родного, б… советского завода.

Сегодня ходят в бороде,

А завтра где? В эн-ка-вэ-де!

Свобода, б… свобода, б… свобода!..»

Строчка «А завтра планы продают родного, б… советского завода» — намек на сюжет «шпионской» песни литературоведа, поэта Ахилла Левинтона «Жемчуга стакан», написанной им в 1949 году в ссылке ко дню рождения своей доброй знакомой, писательницы и переводчицы Руфи Зерновой, арестованной вместе с ним в разгар антисемитской кампании.

Нина Королева в очерке «Руфь Александровна, Руня Зернова» («Звезда», № 11, 2005) рассказывала: «…у меня есть несколько фотографий, где мы все вместе: Илья, Руфь, Леонид Агеев, Александр Штейнберг, я… Говорили о новейшей литературе, о стихах, пели песни. Пожалуй, именно песни были любимейшей частью застолий. Солировала Руфь. Песни в исполнении Руфи Александровны обычно выстраивались ею как история страны и общества — городской романс, дореволюционный мещанский репертуар, революция, лагерные и блатные песни, которых Руфь знала великое множество, песни военных лет, опять лагерные и блатные.

<…> Особой нашей любовью пользовалась также песня Ахилла Левинтона “Жемчуга стакан”. <…> Песня пелась сначала в подлинно авторском варианте, потом — в народных переделках и дополнениях: “Стою себе на Невском…”, “Советская малина Собралась на совет, Советская малина врагу сказала — Нет!” И роскошью поэтического открытия каждый раз звучал поворот сюжета песни: “Потом его мы сдали властям Энкавэде. С тех пор его по тюрьмам я не встречал нигде”. И финал, выученный наизусть, но все равно каждый раз вызывавший улыбку: “Теперь одну, ребята, Имею в жизни цель — Ах, как бы мне увидеть эту самую Марсель, — Где девушки танцуют голые, где дамы в соболях, лакеи носят вина, а воры носят фрак!”…»

Автор песни «Жемчуга стакан» Ахилл Левинтон (1913–1971). Фото 1945 г.

«…отец утверждал, что песня ему приснилась во сне. Пел он ее на несколько измененный и упрощенный (слуха у отца решительно не было) мотив цыганского романса “Стаканчики граненые”, откуда, конечно, и попала в песню (на правах не столько цитаты, сколько своеобразной “реминисценции”, воспоминания песни о своем происхождении) эта странная мера для жемчуга».

Из статьи сына поэта, проф. Г. А. Левинтона «Еще раз “Жемчуга стакан”»

В книге «Музыкальные диверсанты» я приводил один из образцов городского фольклора, как мне тогда думалось, «Песню американских диверсантов».

Юрий Тарасьев — автор «Песни американских диверсантов»

Однако уже после публикации благодаря помощи моего канадского друга Эрни Лайта неожиданно отыскался автор, его родной дядя — Юрий Иванович Тарасьев. Сегодня он занимается наукой и возглавляет крупное производство в Петербурге. По моей просьбе Юрий Иванович любезно поделился историей создания произведения, ставшего народным, и привел первоначальный текст.

«Песня родилась в 1954 году во время туристского похода высшей категории сложности по Северному Уралу (сплошная тайга и бурная река Вишера, по которой мы сплавлялись на плоту). Нас было четверо. Все стали прототипами песни.

Виктор Вдовин — единственный опытный турист — командир группы — “белоэмигрант” (родился в Финляндии — отец работал в русском посольстве), Толя Пурвинас — “Томми”, Алик Попов (“Сэр Антони”) — мой близкий друг и энтузиаст моего творчества, самозабвенно пел со мной все мои песни, и я (“мне отец оставил миллионы…”) — все студенты Днепропетровского горного института.

Условия, в которых проходил поход, были близки к обстановке, описанной в песне. Мы действительно должны были соблюдать осторожность — во время похода из одного из лагерей бежали уголовники, и наши документы могли бы очень им пригодиться.

Остальное дорисовала наша фантазия, с учетом вполне актуальной в те времена темы заброски шпионов в нашу страну[53]. К моменту окончания похода песня была уже полностью готова и исполнена по возвращении в Днепропетровск. Пели под гитару. Она быстро завоевала популярность в нашем туристском кругу.

В нынешнем ее исполнении основной текст претерпел изменения: Сэр Антони превратился в Сэра Антонио, а имена героев меняются в зависимости от исполнителя, вместо иносказательного “бэдный мой мать” часто используется прямолинейная нецензурщина, добавился куплет о гангстере “Сэр Антонио” (у меня этот куплет не получался из-за того, что я не нашел подходящей рифмы к фразе “как это по-русски…”), мелодия тоже несколько отличается от первоначальной. Одним словом, народное творчество над песней поработало, но главная идея осталась.

Первоначальный авторский текст выглядел так:

Ночь тиха, тайга шумит тревожно,

Нет ни шороха кругом.

По тропинке очень осторожно

Мы все четверо идем.

Мы идем по дорожке узкой,

КГБ вовек нас не поймать.

“Сэр Антони! Как это по-русски?

Бэдный мой мать!”

Под ногами топкая трясина,

И уже, наверно, ищет наш десант.

И ведет нас русская скотина —

Виктор Вдовин — белоэмигрант.

Он подлец, он выдаст нас в кутузке,

Как бы не попасть нам с ним в беду!

“Сэр Антони! Как это по-русски?

How do you do!”

Томми бросил ферму в Алабаме, записался в ФБР.

Он сказал good-bye старушке маме,

Я слетаю на минутку в ССР.

Не один посев испортит кукурузки,

Томми им покажет, как фермы разорять.

“Сэр Антони! Как это по-русски?

Бэдный мой мать!”

Мне отец оставил миллионы,

Чтоб я мог свободно жить.

Спи, my father, мальчики-шпионы

Небоскреб сумеют защитить.

Низко гнусь под тяжестью нагрузки,

За тобой я медленно бреду.

“Сэр Антони! Как это по-русски?

How do you do!”

Там вдали за синею горою

Наша мирная страна.

Мы в нее вернемся как герои,

Встретит нас объятьями она.

Рестораны, бары, вина и закуски,

Женщин нежных будем обнимать.

“Сэр Антони! Как это по-русски?

Бэдный мой мать!”

Слышен сзади громкий лай собачий —

По следам враги идут.

Сэр Антони — это крышка значит,

Это называется “капут”.

Ну так что ж! Покажем трясогузкам,

Как американцы могут умирать!

“Сэр Антони! Как это по-русски?

Бэдный мой мать!”…»

«КГБ вовек нас не поймать…» Юрий Тарасьев с друзьями, ставшими героями песни, на привале. Урал, 1954

Лучше всех, на мой взгляд, эту элегантную вещицу исполнял Константин Беляев.

Сам он сочинял мало, но обладал замечательным чутьем на интересный материал.

Говоря о вкладе советской творческой интеллигенции в контркультуру, я просто-таки обязан сказать несколько слов о художнике и поэте Игоре Эренбурге, чьему перу принадлежит огромное количество произведений, ставших классикой андеграунда: «Пустите, Рая», «Мой приятель студент», «На параде к тете Наде», «Я очень сексуально озабочен», «Планетарий»…

Игорь Эренбург (1930–1989)

Его песни входили и входят в репертуар десятков исполнителей шансона, но главным интерпретатором озорных стихов и мелодий был, конечно же, Беляев. К 15-летней годовщине ухода Эренбурга Константин Николаевич посвятил ему статью: «…Игорь всю жизнь был свободным художником, это был в полном смысле слова сибарит: любил жить красиво, широко, не утруждая себя трудом праведным. Игорь, будучи обаятельным и коммуникабельным человеком, был от природы наделен душой эпикурейца. Жизнь для него — это радость общения с друзьями, застолье, вино, гитара, песни, восхищенный круг слушателей, где в первых рядах были девочки, молоденькие и красивые. Игорь любил поездки по стране, особенно на юга — в Крым, на Кавказ, на Пицунду, где вокруг него вечно собирались десятки поклонников его таланта обоих полов: он был душой любой компании, ее организатором, ее цементирующей силой.

Я не люблю работой утомляться.

Люблю поесть, а после поваляться.

Люблю Москву и шум ее столичный.

Все потому, что я немного эксцентричный…

В 60-е годы многие его песни пользовались большой популярностью, наряду с песнями Высоцкого, Галича, Окуджавы. Их можно было услышать не только в Москве и Питере, но и на Кавказе, во Владивостоке, Ростове-на-Дону. <…>

Стихи и песни для Игоря были преобладающей ценностью его жизни, а отнюдь не трудовой порыв на благо отечества. Именно поэтому он не избежал участи поэта Иосифа Бродского и был сослан в конце пятидесятых годов в Сибирь как тунеядец.

<…> Стихи Эренбурга чаще всего автобиографичны, часто исповедальны и весьма остроумны. Игорю свойствен был стиль в поэзии — юморной, с вкраплением ненормативных словечек. Его поэтический мир — это мир повседневности, это мозаичная картина окружающей действительности и ничего элитарного, возвышенного. Он писал о семейном очаге, о друзьях, о своих будничных делах и чувствах. Это мироощущение человека с хорошим и большим чувством юмора, которому не чуждо ничто человеческое и который иронизирует над многим, с чем он сталкивается по жизни, в том числе и над самим собой. У Игоря не было плохих, пустых стихов. Он писал ярко, экспрессивно, насыщенно.

Не служил я в армии,

Не ходил в шинели,

И носки мне штопала

Проститутка Неля.

Стихи и песни Игоря Эренбурга, как и многих других поэтов и бардов того времени, не издавались официально. Значительная часть его песен относилась к неофициальной субкультуре, а именно к “барковщине” — поэтической продукции с соленым, крепким словцом. Но, в отличие от Баркова, песни и стихи Игоря деликатны (не похабны), комичны, ироничны. В них отсутствует грубый цинизм и лишь изредка проскальзывает непечатное, матерное словцо. Несмотря на большое пристрастие Игоря к алкоголю, его довольно частые запои (что в конечном счете и привело его к гибели), Игорь сохранял свой высокий творческий потенциал до конца своих дней. Многие лучшие свои песни он написал в последние годы жизни»[54].

«Ах, утону я в Западной Двине

Или погибну как-нибудь иначе, —

Страна не пожалеет обо мне,

Но обо мне товарищи заплачут».

Геннадий Шпаликов (1937–1974)

Умер Игорь Эренбург в 1989 году, несколько месяцев не дожив до своего 60-летнего юбилея. Через три года друзья в память о нем крохотным тиражом издали книжечку песен и стихов «Мне бы только волю, волю…», которую сегодня днем с огнем не сыскать.

Но все-таки будем выдерживать намеченный курс и вернемся к представителям киноискусства.

Лет семь назад на ступеньках перед входом в кузницу кадров нашего кинематографа — ВГИК — были установлены три скульптуры: Василию Шукшину, Андрею Тарковскому и Геннадию Шпаликову.

Нет нужды объяснять, насколько велик их вклад в российскую культуру.

Далеко не так широко известно, что двое из великой тройки имеют непосредственное отношение к жанровой песне.

В особенности это касается Геннадия Шпаликова. Будучи еще студентом сценарного факультета, для пьесы «Гражданин фиолетовой республики» он создаст шедевр, исполняемый сегодня многими, от Григория Лепса до эмигранта Пети Худякова:

Лают бешено собаки

В затухающую даль,

Я пришел к вам в черном фраке,

Элегантный, как рояль.

Было холодно и мокро,

Жались тени по углам,

Проливали слезы стёкла,

Как герои мелодрам.

Вы сидели на диване,

Походили на портрет.

Молча я сжимал в кармане

Леденящий пистолет.

Расположен книзу дулом,

Сквозь карман он мог стрелять,

Я все думал, думал, думал —

Убивать, не убивать?..

Песен, уплывших, как лодки в шторм, в людской океан, у Шпаликова было немало.

В давней статье коллеги отдавали дань памяти своему другу[55]: «…многие из его песен знамениты и известны, но известны… как бы в отрыве от автора. Ну кто из зрителей в кинотеатре обращает внимание на титры? Большинство песен забывается сразу же, некоторое количество сохраняется в памяти какое-то время, а какие-то — теряют автора, становятся “народными”’. Именно такова судьба большинства песен Геннадия Шпаликова. Ну кто не знает “Ах, утону я в Западной Двине…”, “На меня надвигается по реке битый лед…”, “Городок провинциальный, летняя жара…”, “А я иду, шагаю по Москве…”?

Песни Шпаликова обычно исполняли артисты театра, кино и эстрады.

Сам он пел свои песни чрезвычайно редко. <…> Нам известна единственная фонограмма исполнения Шпаликовым своих песен, записанная на квартире известного ленинградского режиссера Владимира Венгерова в 1965 году. Компания собралась выдающаяся: Булат Окуджава, Петр Тодоровский, Георгий Свиридов, Юрий Любимов. Пили водку. Окуджава пел — и все ему подпевали.

<…> Свиридов играл на рояле, Окуджава снова пел — под аккомпанемент рояля. <…> Тодоровский демонстрировал свое мастерское владение гитарой, Любимов рассказывал о Довженко и Пырьеве. <…> И пел Шпаликов. Пел и “Ах, утону я в Западной Двине…” (которую поочередно приписывали то Высоцкому, то Визбору, то “народу”), и “У лошади была грудная жаба…” (с Александром Галичем), и “Я шагаю по Москве, как шагают по доске…” <…> 1 ноября 1974 года “на цифре 37”, как и подобает поэту, Геннадий Шпаликов “слазил в петлю”. Но песни его живы и, верится, жить будут еще многие годы».

Андрей Тарковский (1932–1986).

Фото начала 1960-х

Андрей Арсеньевич Тарковский обрел последнее пристанище на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем. На его могиле выбиты слова: «Человеку, который увидел ангела». Все так…

Но случаются моменты, когда даже обитатели небесных пределов спускаются на грешную землю.

Вдова журналиста Анатолия Аграновского Галина Федоровна описывала занятный эпизод, имевший место осенью 1957 года: «…в репертуаре мужа был цикл “поездных’’, “одесских’’, “блатных” песен. Внесли свою лепту в эту “копилку” и Андрей с Арсением (имеются в виду сын и отец Тарковские. — Прим. авт.). Андрей продиктовал Толе длинную воровскую балладу, которая начиналась словами: “Когда с тобой мы встретились, черемуха цвела, / И в старом парке музыка играла, / И было мне тогда еще совсем немного лет, / Но дел уже наделал я немало”… Дальше идет описание короткой жизни героя, финал — тюрьма, участие в деле адвоката, приговор… Арсений вместо неудачной, по его мнению, строчки предложил: “…пришел ко мне Шапиро, мой защитничек-старик, сказал: не миновать тебе расстрела…” На тюремном дворе последнее, что видит герой: “…квадратик неба темного и звездочка вдали мерцает мне, как слабая надежда…’’ Вариант Арсюши: вместо “звездочка вдали” — “спутничек вдали”: “Поверьте старому звездочету, так лучше!”. В то время как раз запустили первый спутник. “Спутничек” в блатной песне не прижился. Никогда российский народ не доверял новомодным веяниям». [34]

Виктор Темнов (1934–2014) — народный артист России, автор популярных песен: «Кадриль», «Америка — Россия», «Вербы» и многих других.

Фото 1975 г.

Многие шедевры рождались во время артистических посиделок и импровизированных капустников. Настоящей жемчужиной справедливо считается цикл куплетов о зарубежных гастрольных поездках ансамбля «Березка», созданный одним из основателей коллектива, баянистом Виктором Темновым. Зоркий глаз маэстро подмечал в путешествиях интересные детали, ситуации и контрасты заграничной жизни с советской действительностью. Так появились на свет те самые музыкальные зарисовки:

Нас принимала Богота́!

И хоть она уже не та,

Камней зеленых здесь,

Как прежде, груды!

И унимая боль в грудях,

И экономя на б…х,

Мы дерзко покупали

Изумруды!

На камень выписан мандат,

И паспорт, и сертификат,

Что чист он, гарантировали пылко.

Но ювелир в другой стране

Сказал, вернувши камень мне:

«Бутылка, б… зеленая бутылка!»

Великолепные миниатюры, мастерски облаченные в художественное слово и приправленные сочным звучанием баяна, моментально обрели популярность в массах. От искрометных зарисовок был в восторге сам автор гимна СССР Сергей Михалков. «Вот, — говорил поэт, — что надо печатать в газетах на первых полосах». Удивительно, что жесткая сатира, да еще с вкраплениями нецензурных словечек, не привлекла внимания органов. Причем их автор-исполнитель даже не думал скрываться за псевдонимом.

Недосмотрели? Не было команды? А может, там, «наверху», обитателям просторных кабинетов самим это нравилось и они с интересом ждали продолжений «путевых заметок»?

Характерное для богемы стремление к эпатажу трансформировало тягу к блатной песне в куда более изощренные формы. Старший товарищ и преподаватель Владимира Высоцкого в Школе-студии МХАТа, писатель Андрей Синявский в качестве псевдонима избрал имя… персонажа блатной песни «Абрашка Терц — карманник всем известный…».

Андрей Синявский (Абрам Терц) и Юлий Даниэль (Николай Аржак)

Свою любовь, а вернее даже страсть к жанру, он выплеснет в экспрессивном тексте: “…Блатная песня. Национальная, на вздыбленной российской равнине ставшая блатной. То есть потерявшей, кажется, все координаты: чести, совести, семьи, религии… Но глубже других современных песен помнит она о себе, что она — русская”…»[56]

Друг и будущий подельник Синявского писатель Юлий Даниэль решит не отставать: свои произведения он станет подписывать именем Николай Аржак.

Напомню: Аржак — герой старинной блатной песни про бандита, согласившегося на честную драку и тут же подло зарезанного соперниками:

Аржак был парень бравый, любил фасон давить,

Считался хулиганом, а дрался без ножа…

«Давай блатные!»

Так зачем же интеллигенция пела и сочиняла «блатняк»? Что хотели эти люди? Нервы пощекотать? Стремились следовать модным течениям? «Давили фасон», как в той песне? Просто «оттягивались» на капустниках? Не только…

«Тут мы вплотную подошли к постижению одного из самых сильных стимулов, побудивших интеллигентов обратиться к блатной песне как к мощному источнику поэтического вдохновения.

Блатная песня несет в себе необыкновенно сильный заряд художественной энергии. Ее своеобразная поэтика обогатила современную русскую поэзию в не меньшей мере, чем на заре нашего века поэтика другого “низкого” жанра — цыганского романса — обогатила гениальную лирику Блока», — приходит к логичному выводу Б. Сарнов. [35]

И с этим утверждением нельзя не согласиться. К примеру, нобелевский лауреат Иосиф Бродский кайфовал от емкого и образного языка «одесских песен», разительно отличающегося от казенных штампов газетных передовиц.

Владимир Фрумкин в книге «Певцы и вожди» приводит потрясающее свидетельство: «…осенью 1963 года 23-летнего Иосифа Бродского пригласили на ужин с тайным намерением записать стихи молодого поэта. Когда все было выпито и съедено, а магнитофон включен, Бродский читать наотрез отказался, но выразил желание спеть и, усадив меня за пианино, неожиданно начал:

Я и Рабинович раз пошли на дело…

Иосиф Бродский, Михаил Барышников и Мстислав Ростропович зажигают в ресторане «Русский самовар». Нью-Йорк, конец 1980-х

После “Мурки”, спетой с необычайным напором и страстью, хотя и не без иронии, Иосиф переключился на песни своего друга Глеба Горбовского (автора известных стихов “Когда фонарики качаются ночные”, “У павильона «Пиво-Воды»”, “Он вез директора из треста”, “На диване” и т. д.).

Пел Бродский как-то по-особенному: он шел за словами, смаковал их, выделяя удачные поэтические находки, радовался отступлениям от осточертевшего официального языка». [36]

Многие годы спустя, уже в эмиграции, получив Нобелевскую премию, часть средств Бродский на паях с Михаилом Барышниковым и Романом Капланом вложил в покупку здания на Манхэттене, где ими был открыт знаменитый клуб «Русский самовар». (Когда-то в этом доме жил Фрэнк Синатра.)

Во время дружеских встреч в узком кругу Иосиф Бродский любил исполнять хулиганские песни. В архивах близкого окружения поэта сохранилось видео с таких вечеров.

Вообще для высокообразованных и состоявшихся людей в основном характерен полный либерализм в отношении любых проявлений искусства. Критерий один — талантливо сделано или халтурно, и никакого ханжества в оценках, никаких попыток указать с высоты своего положения «место» коллеге, нет и в помине.

В интервью журналу «Шансонье» (октябрь 2007) известный автор-исполнитель Гарик Кричевский рассказывал: «…моя жена Анжела — племянница Юрия Башмета. Когда мы с Юрой встречаемся, пьем водку. Кстати, Юра не заморачивается по поводу музыки и слушает все, что ему нравится… Помню, как-то смотрел о нем документальный фильм, и там был момент, где Башмет едет на дачу, а в машине играет моя музыка. Я и с покойным Мстиславом Ростроповичем был знаком. Однажды он попросил меня прислать сборник своих песен. Я ему отправил. Лирические. А он в ответ: “Старик, зачем мне этот бред? Давай блатные присылай!’’ Выяснилось, что Ростропович “блатняк” любил…»

Рукописное поздравление И. Бродского владельцу «Русского самовара» Р. Каплану в честь его 55-летия

Леонид Бахнов оставил яркую картину летнего Коктебеля начала шестидесятых годов, когда по вечерам отдыхающие «инженеры человеческих душ» высыпали на площадку перед Домом творчества писателей и пели под гитару «Как в Ростове-на-Дону я первый раз попал в тюрьму» или «Товарищ Сталин, вы большой ученый». Последнюю, по словам ее автора Юза Алешковского, «Брежнев пел по пьянке в Завидове, когда они гуляли там, хавая оленя убитого…» (из интервью на «Радио Шансон», 27.03.2008).

Размышляя о причинах такой популярности «блатняка», Бахнов выдвигает интересную гипотезу: «…говорят, “блатные” песни хлынули в город из лагерей — когда начали выпускать. Наверное. Этого я не застал. Однако подхватила и разнесла их по стране интеллигенция. Для нее эти песни символизировали свободу, непокоренность, отчаянное противостояние фальши и лжи. Что с того, что героями были урки, — инакомыслие тут выражалось на понятном всем языке.

На эти мотивы интеллигенция отзывалась очень чутко.

Думаю, мода на “блатную” песню была последней романтической попыткой интеллигенции слиться с “народом”. А “народ”, как всегда, оказался себе на уме.

<…> “Блатная” песня была театром. Общедоступным и общепонятным…

В ней был размах… Романтика. Юмор. И масса других прекрасных качеств.

К тому же, столь часто повествующая об арестантской доле, она и сама находилась как будто бы под арестом — воистину “ворованный воздух”! И еще: ею насыщалась, быть может, самая ненасыщаемая потребность — тоска по братству, по причастности общей судьбе. Пусть ненадолго, пусть иллюзорно — но все-таки…»

Дуэтом с генсеком

Постепенно модное течение в актерской среде стало сходить на нет: на смену «блатной» пришла авторская песня. Но свято место пусто не бывает.

Реагируя на спрос, в СССР формируется подпольная эстрада, где в полный голос, уже не просто под расстроенную гитару, а в сопровождении целых ансамблей звучат одесские, нэпманские и уличные песни.

К началу семидесятых восходит звезда короля андеграунда Аркадия Северного.

Леонид Ильич отличался страстью к хорошим автомобилям

Есть легенда, что Леонид Ильич Брежнев был его горячим поклонником и однажды им даже довелось встретиться и спеть дуэтом.

На сайте www.blat.ucoz.ru была выложена статья С. Минского «Встреча бровеносца и короля русского блата» («Комок», № 12 от 25.03.1998).

Со ссылкой на воспоминания музыканта ансамбля «Черноморская чайка» Марка Остаповича Лиенгольда, с которым не раз записывался шансонье, приводится история, смысл которой сводится к следующему…

Летом 1978 года в окрестностях Сочи в пригородном ресторане под названием «Кавказский аул» Аркадий Северный совместно с ВИА «Черноморская чайка» обеспечивал культурную программу для многочисленных в курортный сезон посетителей. И случилось так, что в то же время в своей резиденции «Зеленая роща» отдыхал от государственных трудов сам «генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И. Брежнев». Из перестроечной прессы известно, каким своенравным бывал «вождь» — любил, говорят, оторвавшись от личной охраны, выйти в народ или лично промчаться с ветерком за рулем заграничного автомобиля из своего обширного автопарка.

В тот день Леонид Ильич решил прокатиться в новеньком серебристом «линкольне». От души поколесив по окрестностям, он решил сделать привал и отобедать в ближайшем кабачке. Им оказался тот самый «Кавказский аул», где в пустом, по причине раннего утра, зале музыканты вместе с Аркадием репетировали новую программу.

Приняв из рук потерявший дар речи официантки стакан ледяной минералки и графинчик коньяка, Брежнев принялся дегустировать напитки и прислушиваться к игре ресторанного оркестра. Ничего не подозревавший Северный с чувством исполнял новые и старые хиты: «Налей-ка рюмку, Роза», «Мама, я летчика люблю», «Сделана отметка на стакане» и т. д. Когда же прозвучала «Я сын рабочего подпольного партийца», расчувствовавшийся генсек пошел знакомиться с артистами…

По легенде, однажды Аркадию Северному довелось спеть дуэтом с самим Брежневым. Фото из архива Рудольфа Фукса

Аркадий ему понравился — остроумный, веселый, знавший множество анекдотов, он мог очаровать любого, и Брежнев не стал исключением.

Он пригласил певца к себе за столик, где знакомство продолжилось сначала за рюмкой коньяка, потом за бокалом «Абрау Дюрсо», а следом и за чаркой грузинского вина.

Маэстро был в ударе: сыпал шутками, хохмил, неподражаемо рассказывал байки с одесским колоритом и, конечно, пел. Через несколько часов застолья Брежнев пожелал исполнить что-нибудь дуэтом. Взобравшись на сцену, он вместе с Северным долго пел про «Мурку», «Таганку» и «Ночные фонарики».

Лишь под утро «дорогого Леонида Ильича» отыскала охрана и, заботливо усадив на заднее сиденье «линкольна», доставила обратно в резиденцию, предварительно строго-настрого приказав всем очевидцам гулянки держать язык за зубами.

Конечно, больше это похоже на сказку, но, черт возьми, звучит занятно и интригующе. Жаль только, что в судьбе «короля блатной песни» эта встреча если и была, то ничего не изменила. В апреле 1980-го, в возрасте 41 года, он умрет от болезней, вызванных алкоголизмом, в ленинградской больнице.

В угоду личным вкусам

Без малого два десятилетия находился Брежнев во главе государства.

Именно в этот период в СССР происходит расцвет жанровой песни, как в андеграунде, так и на официальном уровне.

Все чаще «блатняк» просачивается и на ТВ, и в театр, и, естественно, в кино.

Не знаю, совпадение это или нет, но в год прихода к власти Брежнева на центральном телевидении запускается программа «Театральные встречи», где всенародно любимые мастера сцены делились пережитым, разыгрывали сценки из спектаклей, танцевали и пели.

В первом выпуске Михаил Жаров рассказывал о переозвучании фильма «Путевка в жизнь» и о том, что теперь вместо его голоса там звучит вокал сына, Евгения. Тут же младший Жаров взял в руки гитару и, к удивлению собравшихся, целиком спел: «Ты не стой на льду, лед провалится, / Не люби вора, вор завалится…».

Следующая программа: Ростислав Плятт хвалится перед Утесовым, что собрал все его записи, включая самые ранние. И тут же заводит на патефоне и «Гоп со смыком», и «С одесского кичмана», и «Бублички»… По всем признакам, для самого Леонида Осиповича демонстрация на всю страну песен, целую жизнь доставлявших ему одни проблемы, оказалась неприятным сюрпризом. Он и смотрит куда-то в сторону, и курит нервно, и в разговоре едва сдерживает себя. Кажется, не будь рядом камер, он бы разбил патефон со злосчастными пластинками об голову своему младшему коллеге. Прямой это был эфир или запись, не знаю, но кто-то же дал добро на трансляцию. Иначе в те времена и быть не могло!

А сколько блатных песен стало звучать в брежневские времена в кино, в театре, в радиопостановках! В чем же кроется разгадка неожиданно возникшего тренда? Может, в этой цитате?

Режиссер Геннадий Полока в интервью Т. Сергеевой комментировал ситуацию с творческой интеллигенцией эпохи «застоя» предельно откровенно: «…в конце концов ориентирами стали частные пристрастия верховных руководителей. Все знали, что Брежнев любит блатные песни, и многие режиссеры вставляли их в свои фильмы. Угождали и личным вкусам Ермаша, Кириленко, Демичева…»

Замечу, что не один лишь Брежнев отличался «маргинальными» вкусами.

Любовь к городскому романсу передалась в его семье по наследству.

Выступавшие в столичных ресторанах Михаил Звездинский и Михаил Гулько вспоминали, как, случалось, в разгар вечера в зале неожиданно появлялись поджарые молодые люди в одинаковых финских костюмах. Становилось понятно — на «огонек» заглянула Галина Леонидовна.

Известно, что у нее в гостях не раз бывал и Владимир Высоцкий и, как поговаривают, общался там с кремлевским папой.

Дочка генсека с удовольствием слушала и записи эмигрантов.

За кулисами премии «Шансон года-2015» певица Любовь Успенская поделилась со мной впечатлениями о случайной встрече с Галиной Брежневой и даже показала фотографию:

«…это было в один из первых приездов в Москву. Мы снимали тогда клип на песню “Кабриолет”, и когда закончили, то с режиссером Мартой Могилевской, Филиппом Киркоровым и всей съемочной группой большой компанией отправились в кафе на Патриаршие пруды отметить окончание съемок. И уже когда мы выходили из кафе с Филей, вдруг нам на встречу идет Галина Брежнева. Я тогда не знала, кто она. Просто вижу, какая-то веселая, навеселе, женщина подходит и очень громко приветствует нас. Я спрашиваю Филиппа: “Кто это?” Он отвечает: “Это же Галина Брежнева, дочь Леонида Ильича”.

И я когда узнала… Я же только приехала в Россию. Для меня это вообще было: “Вау!” Увидеть дочку Брежнева… Это был шок! Я уезжала, когда ее отец был главой Советского Союза! И тут вот она стоит.

…Мы вернулись в кафе, пили с ней шампанское до утра и разговаривали. Оказалось, она очень любит мои песни. Такой душевный вечер получился…»

Блатные песни для ЦК КПСС

Ближний круг генсека с не меньшим удовольствием слушал «блатняк».

В книге Игоря Ефимова и Дмитрия Петрова «Аркадий Северный. Советский Союз» приводится информация о концерте Северного для сына министра иностранных дел Андрея Андреевича Громыко, где подгулявший дипломат будто бы вручил певцу полный «дипломат» денег, который у него в тот же вечер по пьянке увели.

Король блатной песни Аркадий Северный.

Фото Р. Фукса, 1975

Известно также, что в 1980 году Аркадий Северный не раз давал закрытые концерты в столичных и загородных ресторанах. Некоторые из них устраивал друг музыканта, теневой бизнесмен Лев Орлов. У него на квартире шансонье познакомился с Вячеславом Фетисовым, Владимиром Лутченко, Алексеем Касатоновым и другими игроками сборной СССР по хоккею.

Рассказывает Вячеслав Фетисов: «Аркадия постоянно хотели видеть на всех ночниках, которые проходили в городе. Однажды меня и других ребят из команды пригласили на такой закрытый концерт, который проходил на московском ипподроме в ресторане “Бега”. Представьте, 1980 год, а тут перед входом ковровая дорожка, кабриолет. Аркадий приехал в длинной шубе, с какой-то женщиной, она тоже в манто. То есть все очень красиво выглядело.

Поднялись в ресторан, стол ломится от всего. Но послушать выступление не получилось. Москва готовилась стать столицей Олимпиады, и органы пристально следили за частной жизнью граждан. Приехала милиция и разогнала все это мероприятие».

Леонид Бахнов упоминал выше о пленках «некоего Фридмана (кажется, его звали Алик)», который «брал неисчерпаемостью репертуара». Я почти уверен, что мемуарист говорит о записях одесского музыканта Алика Фарбера, за созданием которых скрывается ошеломительная история.

Алик Ошмянский (Фарбер).

Одесса, начало 1970-х

Сегодня Алик Ошмянский (такова его настоящая фамилия) живет в Лос-Анджелесе. Вот как выглядит предыстория появления тех записей из первых уст: «…в 60-е годы по всему Союзу гремел Одесский театр оперетты. В труппе собрались очень талантливые артисты: Миша Водяной, Сема Крупник, Юра Дынов, да и моя мама проработала там почти тридцать лет. На гастролях в разных городах, как это обычно бывает, после завершения выступлений проводился праздничный вечер.

И вот однажды, после серии аншлаговых спектаклей в Москве, ведущих артистов труппы приглашают на торжественный прием в Кремль, плавно перетекающий в банкет и концерт с участием солисток кордебалета (смеется).

Член ЦК КПСС Д. С. Полянский

На этом приеме присутствовал член ЦК КПСС Дмитрий Степанович Полянский. Не помню, кем он был, но пост занимал серьезный, потому что даже сама министр культуры Фурцева ему подчинялась. А в Одесской оперетте служил такой артист Семен Крупник. Сема — большой карьерист, из тех, кто всегда старается быть поближе к начальству, где, как говорят в Одессе, можно что-нибудь споймать. Неудивительно, что в тот вечер он оказался за столом рядом с Полянским. Застолье есть застолье — атмосфера расслабленная, все довольны, пьют, веселятся.

Алик Ошмянский (крайний справа) на записи концерта одесских песен по личной просьбе члена ЦК КПССС Д. С. Полянского. Одесса, конец 1960-х

Полянский разоткровенничался, сказал, что очень любит блатные, нэпманские песенки, и спросил, не знает ли Крупник какого-нибудь парня, кто бы их здорово исполнял.

“Я дам команду, организую студию. А вы, по возможности, запишите что-нибудь интересное, из старенького”, — ласково приказал подвыпивший чиновник.

Сема взял под козырек.

В тот же вечер он звонит мне и возбужденным голосом говорит: “Алик, я только что говорил с членом ЦК! Есть просьба — надо срочно собрать ребят и записать программу одесских песен! Не волнуйся, студия будет предоставлена”.

После таких речей я чуть со стула не упал — какая студия в то время, конец 60-х годов. Даже такие люди, как Высоцкий, писались тогда дома на магнитофон, а тут студия, да еще для подобного репертуара.

…На следующий день Крупник первым самолетом прилетел в Одессу и снова звонит мне: “Собрал команду? Срочно, Аленька, я не шучу, это просьба из ЦК партии!”

Как назло, по каким-то причинам обычного состава моего коллектива не оказалось на месте, пришлось брать тех, кто под рукой. В итоге на записи звучат “скрипка, бубен и утюг”.

Представители номенклатуры не только с удовольствием слушали «блатняк», но, случалось, даже сами исполняли.

Заместитель директора крупного завода из Ленинграда Валерий Цыганок, укрывшись за псевдонимом Виталий Крестовский, записал в 1970–1980-е гг. несколько жанровых магнитоальбомов

Приехали рано утром, заспанные еще, в студию какого-то ДК, и я с ходу записываю двадцать одну песню, а двадцать вторую — “Школа Соломона Шкляра” — записывает Сема Крупник. Ставит, так сказать, виртуальный автограф на пленке, и она в этот же день отправляется в Москву. Все бы ничего, но у режиссера, кто сидел за пультом, осталась своя копия, которая уже на следующий день оказалась у коллекционеров. Многие из них не только собирали, но и продавали ленты. И тут в руки к этим людям попадает запись одесских песен, выполненная на профессиональном уровне, с хорошим звуком, без шипения и скрипа. Конечно, ее моментально растиражировали и стали продавать. Да еще на коробке писали мою настоящую фамилию. Я когда узнал — разволновался страшно. Пришел к людям, кто торговал этими катушками, и говорю: “Ребята! Мне неприятности не нужны! Меня уже и так затаскали из-за того, что я пел еврейские песни в ресторане, а тут еще пришьют исполнение хулиганских вещей. Уберите мою фамилию! Вообще не пишите ее никак! Я автор и имею на это все права!”

Они, надо сказать, пошли навстречу и по неведомым мне причинам обозвали меня Фарбером. Так и появился Алик Фарбер. Происходили эти события в конце шестидесятых годов». [37]

Теперь, когда вам известны вкусы и пристрастия партийной элиты брежневских времен, поглядим, как они отразились на советском кинематографе.

Глава XIII

Блатная песня — саундтрек эпохи застоя

«Простые песни»

В 1963 году Леонид Луков приступает к экранизации романа Юрия Германа «Один год». В прокат работа вышла в январе 1965 под названием «Верьте мне, люди», за год ее посмотрели более 40 миллионов человек. Фильм стал очередной кассовой победой Леонида Лукова, но узнать о триумфе ему было не суждено — режиссер скончался в разгаре съемочного процесса от разрыва сердца. Завершали труд его коллеги.

Для своего времени картина стала откровением и подвела черту под начатым еще Хрущевым развенчанием культа личности Сталина. События фильма разворачиваются в переломный для общества 1956 год.

Идет реабилитация невинно пострадавших, из тюрем выпускают осужденных по политической 58-й статье.

Главный герой — Алексей Лапин (Кирилл Лавров) — рано лишился родителей: отец арестован и расстрелян, мать отправлена в лагерь. Мальчик попадает в детдом, где его как сына врага народа несправедливо обвиняют в краже — мол, яблочко от яблони недалеко падает… После освобождения из колонии молодой человек пытается вернуться к нормальной жизни, но клеймо «сына врага народа» вновь ломает ему судьбу. Отчаявшийся и озлобленный на весь мир, Алексей Лапин становится матерым преступником по кличке Лапа… После долгих перипетий — побега, встречи с любимой женщиной, новым арестом и раскаянием — зрителя ждет счастливый финал.

Кадр из к/ф «Верьте мне люди» (реж.: И. Гурин, В. Беренштейн, Л. Луков, 1964).

Вор Лапа (К. Лавров) поет:

«Я помню тот Ванинский порт…»

Первоначально создание саундтреков было поручено Владимиру Высоцкому.

Бард предложил чуть не десяток мотивов, но все они были отвергнуты, и в итоге в картине прозвучали народные песни.

Начало фильма: сидя за баранкой грузовика, Лапин напевает «гимн колымских зека» — «Я помню тот Ванинский порт…»

Вторая сцена: сидя у кроватки ребенка, вместо колыбельной вор-рецидивист поет «Таганку», слова которой (даже не прозвучавшие в кадре, но каждому, конечно, известные) лучше всяких актерских приемов передавали состояние Лапина, тоскующего перед разлукой с любимой.

По воспоминаниям современников, «эти простые песни взрывали тогда атмосферу зала, они была как откровение, как сама правда жизни».

В народе их знали, любили и пели с конца пятидесятых, когда арестанты стали возвращаться из ГУЛАГа. Блатные песни всегда жили параллельно официальной бравурной культуре, но услышать такое с экрана?!

Еще один достойный внимания эпизод: когда в доме Пашки-Рыбы Алексей тянется к гитаре, на его кисти хорошо видна наколка — восходящее солнце.

С ней связана такая история. Близкий друг Высоцкого, золотодобытчик и бывший узник колымских лагерей Вадим Туманов в своей книге «Все потерять — и вновь начать с мечты» вспоминает: «…в один из приездов в Москву я остановился в гостинице “Украина” и вечером спустился в ресторан <…>.

Не успел насладиться одиночеством, как услышал голос:

— Свободно?

У столика стояли два симпатичных человека. Потом узнал: актер Кирилл Лавров и его приятель — партнер по фильму “Живые и мертвые”, съемки которого проходили в те дни.

— Садитесь, — пожал я плечами.

Мы как-то быстро разговорились <…> и еще много раз встречались.

В следующем фильме Лавров должен был играть вора. Он долго расспрашивал меня о лагерном быте. Обратил внимание на полукружие с лучами солнца — татуировку на кисти моей левой руки. На просмотре я увидел на руке героя, которого играл Лавров, точно такую татуировку, какая была у меня…» [38]

Через год Олег Ефремов и Гавриил Егиазаров выпустят социальную драму «Строится мост» (1965). Ни за что ни про что отсидевший 17 лет в лагерях начальник участка Аркадий Синайский (Евгений Евстигнеев) и его верная жена (Галина Волчек) затягивают в поезде «Ванинский порт»[57], на что их попутчик в купе тут же реагирует фразой: «Странный репертуар…»

От фильма к фильму такого «странного репертуара» становилось все больше.

Год 1965-й. Леонид Гайдай снимает «Операция “Ы’’…», где Юрий Никулин и Георгий Вицин споют «Постой, паровоз!».

Кадр из к/ф «Операция “Ы”…» (реж. Л. Гайдай, 1965).

Юрий Никулин исполняет «Постой, паровоз!»

Споры о происхождении шлягера не утихают десятки лет.

Сам Никулин утверждал следующее: «…я, кроме анекдотов, коллекционировал песни. Даже в армию взял альбомчик, который прошел со мной через войну. Песня “Постой, паровоз…” тоже была в том альбомчике. Автора я, конечно, не знаю. Ее я записал уже после войны, когда демобилизовался. А в фильме песня появилась так. Во время съемок Гайдай сказал, что вот нужна песня, какая-нибудь блатная. Я спел парочку, но они показались ему грубыми, а нужна была жалостливо-лирическая. Я вспомнил “Постой, паровоз”, и она подошла».

В 2009 году в Петербурге вышла книга Николая Ивановского «На ней красивый шелк…», где было опубликовано стихотворение «Постой, паровоз!».

Николай Ивановский родился в 1928 году. Первый срок получил по малолетке — своровал у соседа голубей, второй — за карманную кражу. Отсидел в общей сложности почти «червонец». В неволе пристрастился сочинять стихи и песни. «Паровоз» якобы и был написан в 1946 году на зоне в Карелии.

Освободившись, стал работать бригадиром осветителей на «Ленфильме», снимался в кино (небольшая роль в фильме «Досье на самого себя»), опубликовал книгу рассказов «Не скосить нас саблей острой» (1972).

Дружил со многими актерами и режиссерами, был желанным гостем на всех киношных посиделках, где брал в руки гитару и пел — так, по его словам, «Паровоз» и «приехал» в комедию Гайдая.

Ростовчанин Александр Сидоров посвятил истории песни обширное исследование, где камня на камне не оставил от притязаний Ивановского, но и имени конкретного автора, впрочем, тоже не назвал. Тем не менее я склонен согласиться с его доводами потому, что мне посчастливилось быть знакомым с уже не раз упоминавшимся здесь составителем «Антологии новейшей русской поэзии “У Голубой лагуны”» Константином Кузьминским. Когда в мае 2015 года его не стало, мы совместно с Николаем Решетняком выпустили тиражом 100 экземпляров диск. На рассыпающейся бобине из архива Бориса Тайгина чудом сохранилась запись 1962 года, где Кузьминский вместе с Ивановским читают по очереди свои произведения. Понятно, что оба автора были знакомы друг с другом накоротке в течение долгих лет. Кузьминский, как никто другой, понимал и чувствовал Слово, и если бы Ивановский имел отношение к «изобретению» ставшего народным «Паровоза», не упомянуть об этом он бы попросту не смог. Однако ни в антологии, ни в долгих личных беседах, хорошо зная мой главный «бубновый интерес» — историю русской жанровой песни, — Кузьминский ни словом не обмолвился об этом, хотя тем же «Фонарикам» Горбовского уделил немало внимания. Так что самозваные авторы пусть пока перекурят в зале ожидания.

Любимая песня Брежнева

Через пять лет после выхода «Операции “Ы”…» наш «Паровоз» прибудет на другую «станцию», где снималась «Калина красная» (1973).

Мелодию тюремного романса Василий Шукшин выбрал в качестве музыкального лейтмотива. Ни единой строчки из песни в кадре нет. И хотя центральный персонаж картины — рецидивист, блатная «нота», кроме далекого отзвука «паровозного гудка», там не слышна.

Чиновники тем не менее нашли к чему придраться и без того.

Кинорежиссер Геннадий Полока в интервью украинскому еженедельнику «Факты»[58] так комментировал ситуацию вокруг картины: «…“Калину красную” цензура “зарубила”, а Брежнев восстановил. Руководитель фильмотеки случайно отослал на дачу к Леониду Ильичу фильм Шукшина. Брежнев посмотрел и пришел в восторг. Как оказалось, он обожал блатные песни, уголовную романтику. После просмотра помощник позвонил в Госкино и сказал: «…“Калина красная” Брежневу очень понравилась. Только мало песен!» Шукшин дописал песню, и лента увидела мир».

О какой же песне идет речь? Какие вообще музыкальные произведения вошли в картину? «Вечерний звон» (музыка Алябьева, слова Козлова), «Школьник» (Некрасова), «Письмо матери» (Есенина). Должна была войти и песня, давшая название картине. (Кстати, ее Лидия Федосеева-Шукшина спела своему будущему мужу во время первого знакомства.) Но, к удивлению Василия Ивановича, права на обработку мелодии народной «Калины красной» принадлежали Яну Френкелю, и, дабы избежать лишних затрат, эту идею он отверг.

Итак, перед нами три композиции. Какая же из них была «дописана»?

Уверен: речь о есенинском «Письме матери».

Василий Шукшин на съемках к/ф «Калина красная», 1972

Данный эпизод и смотрится как вставной, что подтверждает оператор фильма Анатолий Заболоцкий: «…песня Есенина снята не нами. Во время подготовки к съемкам мы просматривали документальные фильмы, снятые для показа заключенным в воспитательных целях. Тогда нам и попалась песня, исполненная “сидельцем”. <…> “Вот где душа живая тоскует”, — говорил Шукшин. Он не мог подумать даже повторить этот кусок с артистами».

К 40-летнему юбилею картины журналисты газеты «Культура» (Набережные Челны, № 5, 2013) разыскали исполнителя есенинской песни. Знакомьтесь!

«Николай Федорович Пархоменко (1944 г.р.) <…> “сидельцем” в прямом смысле слова не был. В Москве, где он учился в институте культуры, в июне 1972 года попал в неприятную историю, о которой и мы распространяться не будем.

Был вынужден взять академический отпуск “по болезни”, а сам очутился на поселении в Сибири — в поселке Октябрьское, что на Оби между Салехардом и Ханты-Мансийском. Там в местном клубе и спел “Письмо матери”.

— Жили в бараке, — вспоминает Николай Пархоменко. — Люди работали, отдыхали, пили, дрались… Ремонтировали больницу, строили хлебопекарню. Студенческий стройотряд, с которым мне после довелось работать, восстанавливал церковь (в те времена!). Собирались иногда в клубе, выступали перед поселенцами и местными. Правда, местных мало ходило, там много староверов. Я пел там, и не раз…

…Пархоменко вернулся из Набережных Челнов в Москву, когда все утряслось, восстановился в институте, подрабатывал грузчиком в НИИ кинематографии. Там, в кинобудке, и увидел “Калину красную”’.

“Я себя и сейчас не узнаю. Только голос. Там здоровый, молодой мужик, а я после этого очень изменился”…»

Помимо подтверждения, что песня в фильме является частью документальных съемок, имеются и другие, пусть косвенные, но доказательства, что ее появление там неслучайно и, возможно, произошло по личной просьбе генсека.

Недавно в серии «ЖЗЛ» увидела свет книга Леонида Млечина «Брежнев», где имеется ряд примечательных свидетельств.

Вот первое: «…с Брежневым Черненко роднила любовь к Есенину. Черненко даже дали выговор за то, что читал “кулацкого” поэта». [39]

Кадр из к/ф «Калина красная» (реж. В. Шукшин, 1972).

Заключенный Николай Пархоменко исполняет «Письмо матери»

Еще одно обнаружилось в воспоминаниях балерины Майи Плисецкой, где она пишет о встрече с генеральным секретарем на приеме в честь короля Лаоса: «…бесшабашно настроенный Брежнев, кокетничая ямочками на щеках и поигрывая смоляными бровями, предлагает подвезти меня до дому.

<…> Флиртует вождь. Придется ехать. А то затаит вождь обиду. Нам с Брежневым и взаправду по пути: на Кутузовский.

<…> Леонид Ильич заглотал по случаю советско-лаосской дружбы “на вечные времена” хорошее количество спиртного. Зычным голосом читает мне стихи Есенина:

Все пройдет, как с белых яблонь дым…

Я не буду больше молодым…

Всхлипывает. Наш вождь сентиментален.<…> Почитав Есенина, Брежнев затягивает песню, — вождь тоже и меломан…» [40]

Но и это еще не все…

Многие наверняка помнят, как Леонид Ильич любил музыкальные передачи легкого жанра, новогодние «Огоньки», а особенно выделял оперетту и цыган, поэтому в концертах обязательно участвовал Николай Сличенко.

Несколько лет назад при работе над книгой «Цыганская песня: от “Яра” до Парижа» мне довелось познакомиться с художественным руководителем «Ромэна» и даже взять интервью. На мой вопрос «Правда, что вы были любимцем Брежнева?» Николай Алексеевич ответил: «…не знаю, был ли самым любимым певцом, но мое творчество Леониду Ильичу, действительно, нравилось. Случалось даже, что где-нибудь в Кишиневе отменяли мой сольник, на который были распроданы все билеты, только потому, что у генсека был очередной юбилей, и тогда я летел прямиком в Георгиевский зал, чтобы выступать перед зрителем номер один.

Мне довелось петь для Брежнева буквально за несколько месяцев до его ухода. В Кремле отмечали какой-то праздник, был большой сборный концерт. Я готовился к выходу, в гримерку неожиданно заходит министр культуры СССР Демичев и говорит: “Леонид Ильич просит исполнить есенинское «Письмо матери»…” А я к тому времени несколько лет уже не пел эту вещь и боялся, что подзабыл слова. Демичев меня выслушал и так мягко говорит: “Ну, Леониду Ильичу мы ведь не будем отказывать”.

…Когда отзвучал последний аккорд, Брежнев, будучи уже совсем больным человеком, неожиданно поднялся во весь рост и очень тепло поблагодарил меня, поднял руки вверх и со слезами закричал: “Спасибо!”…»

Не знаю, верна ли моя догадка или это лишь выстроенный на песке замок, но, даже если я прав, «Письмо матери», несмотря на свою привнесенность в кадр, все равно смотрится неотъемлемой частью замысла великого Шукшина.

С этим соглашается и культуролог Ирина Шестакова: «…глубоко и напряженно драматизм внутренней душевной работы Егора раскрывается в финале.

В сцене <…> на пашне ее аналогом в высоком поэтическом модусе выступает песня на стихи Есенина “Письмо матери”, начальные строки которой оспаривают неспетый, стыдливо скрытый текст тюремного романса “Постой, паровоз, не стучите колеса!’’ Вопреки самопрезентации героя (“Не жди меня, мама, хорошего сына. / Твой сын не такой, как был вчера. / Меня засосала опасная трясина / И жизнь моя — вечная игра”) лирический герой Есенина поет: “Я по-прежнему такой же нежный / И мечтаю только лишь о том, / Чтоб скорее от тоски мятежной / Воротиться в низенький наш дом”…»[59]

«И сделали веселую картину…»

Лидером проката 1972 года оказалась эксцентрическая комедия Александра Серого «Джентльмены удачи». Ее посмотрели более 65 млн зрителей.

По воспоминаниям очевидцев, спекулянты с утра скупали все билеты, цена которых составляла 20 копеек, и перепродавали по 3 рубля.

Как и многим другим фильмам, ставшим классикой отечественного кино, этой картине пришлось прорываться сквозь частокол цензурных запретов.

Милиция отнеслась к сценарию в целом благосклонно, а глава МВД Николай Щелоков, как говорят, хохотал на закрытом просмотре до слез, однако из-за обилия тюремного жаргона ленту «тормозили» до тех пор, пока ее не посмотрел Брежнев. Он дал добро, заметив, что все слова из фильма сегодня знает любой уличный мальчишка.

Л. И. Брежнев с группой приближенных лиц готовится к просмотру нового кинофильма. Благодаря хорошему вкусу генсека от цензуры было спасено немало картин, ставших классикой отечественного кино

Режиссер планировал вставить в фильм две песни — «Жил в Африке слон, он по джунглям слонялся» (Г. Гладков — И. Шаферан) в исполнении Георгия Вицина в эпизоде, когда его герой Хмырь сидит за роялем:

Жил в Африке слон, он по джунглям слонялся

И к мысли, что так оно лучше, склонялся.

Пускай досаждают и голод, и ливни,

Зато не связала семья его бивни…

Савелий Крамаров должен был исполнять в к/ф «Джентльмены удачи» дворовую песню «Ялта»

Дворовую песню «Про Ялту», где «растет золотой виноград и ночами цыгане не спят», должен был петь вожделеющий об «автомашине с магнитофоном и костюме с отливом» Косой (Савелий Крамаров). Но художественный руководитель проекта Георгий Данелия категорически возражал.

В результате единственным признаком того, что в фильме должен был присутствовать музыкальный номер, является сцена ареста Хмыря, Косого и Доцента (в кадре виднеется гитарный гриф).

Намек на блатную песню звучит в тюремной камере, где Доцент (Евгений Леонов) напевает на мелодию «Мурки»: «Сколько я зарезал, сколько перерезал, сколько душ я загубил…»

Александр Серый — режиссер фильма «Джентльмены удачи». Судьба создателя комедии оказалась на удивление трагична. Из ревности он искалечил друга и вместо диплома Высших режиссерских курсов получил срок. После четырех лет лагерей вернуться в профессию ему помог Иван Пырьев. В соавторстве с Г. Данелия, В. Токаревой и В. Ежовым (сценаристом «Белого солнца пустыни») А. Серый создает сценарий «Джентльменов удачи». Знаменитые жаргонные фразы добавил в фильм именно он — пригодился тюремный опыт. А. Серый намеревался снять продолжение «Джентльменов…», но не сумел реализовать свои творческие планы: еще во время съемок у него обнаружили лейкемию. Болезнь прогрессировала. Осенью 1987 года, за несколько дней до своего 60-летия, режиссер застрелился

Помимо изящного сюжета и феерического актерского ансамбля публику приводила в восторг музыка, написанная Геннадием Гладковым.

Несмотря на зрительское признание, автору саундтрека большой радости «Джентльмены удачи» не принесли.

«…когда фильм вышел на экраны, в Союзе композиторов меня только ленивый не поругал. Как только я сам захочу кого-то покритиковать, сразу вспоминают: “Да ты сам блатную тему написал”…» — сокрушался музыкант.

Видимо, песни в картине все-таки не хватало, потому что сразу же после премьеры народ сочинил на веселый мотив слова:

Однажды Македон в походе через Дон

Оставил на земле свой шлем рогатый,

Историки пришли, и этот шлем нашли,

И заперли его в своей палатке.

Один московский кент по прозвищу Доцент

Узнал, что шлем нашли весь золоченый.

Друзей предупредил, команду снарядил,

Ограбил археологов-ученых…

Далее куплет за куплетом безымянные авторы довольно остроумно излагают сюжет фильма. Особо примечательно заключительное четверостишие:

Теперь их всех давно отсняли уж в кино

И сделали веселую картину.

«Доцент» ее один еще не посмотрел,

Он срока оттянул лишь половину.

Действительно, подлинные киношедевры не только разбирались на цитаты, но, как уже не раз было подмечено, становились частью фольклора музыкального.

Возьмем одну из первых работ Шукшина «Ваш сын и брат» (1966), где сбежавший из лагеря за пару месяцев до окончания срока Степан (Леонид Куравлев) соврал родным, что освободился раньше времени.

Захмелев, он поет каторжанскую песню «Прости мне, мать, за все мои ошибки…», пока кто-то из сидящих за столом не останавливает его удивленным возгласом: «Это ж блатная!»

По предположению постоянного читателя книг серии «Русские шансонье» Александра Васильева, «эхом» сюжета фильма могла стать известная песня про «Витеньку» из репертуара Аркадия Северного и Михаила Шуфутинского:

За окном кудрявая белая акация,

Солнышко в окошечке, алым цветом — лес.

У окна старушечка — лет уже немало, —

С Воркуты далекой, ах, мать сыночка ждет.

Вот однажды вечером принесли ей весточку,

Сообщили матери, что в расцвете лет,

Соблазнив приятеля, Ваш сыночек Витенька

Темной-темной ноченькой совершил побег.

Он ушел из лагеря в голубые дали,

Шел тайгой дремучею ночи напролет,

Чтоб увидеть мамочку и сестренку Танечку, —

Шел тогда Витюшеньке двадцать первый год.

Вот однажды ноченькой постучал в окошечко.

Мать, увидев сына, думала, что — сон.

«Скоро расстреляют, дорогая мама!» —

И, прижавшись к стенке, вдруг заплакал он…

И пусть разнятся детали (героя песни за побег ждет расстрел, что, в принципе, невозможно, зато какая трагедия!), но все-таки композиция и впрямь перекликается с сюжетом. И мать в фильме тоже была, и сестренка, правда, не Таня, а Вера.

А что если все было совсем иначе? Как вам такой поворот: не песня ли эта безвестного автора подтолкнула Шукшина к созданию рассказа, а в дальнейшем и фильма?! Не верится?! А мне думается, что-то за этим кроется, просто мы пока не знаем наверняка.

Возрождая традиции

После громкого успеха «Республики ШКИД» Геннадию Полоке было поручено снять к 50-летию Октябрьской революции фильм по пьесе Льва Славина «Интервенция», к тому времени уже ставшей классикой советской драматургии. Как рассказывал сам режиссер, «ожесточенный штампами, накопленными нашим “официозным кинематографом” в фильмах о Гражданской войне», он пожелал «возродить традиции театра и кино первых лет революции, традиции балаганных, уличных, скоморошеских представлений» и стилизовать свою работу под постановки Всеволода Мейерхольда.

В 1968 году Полока сдал фильм художественному совету киностудии «Ленфильм». Однако на единственную в советском кинематографе эксцентрическую комедию в стиле буфф председатель Госкино Алексей Романов наложил строжайший запрет, обвинив ее создателей в «допущении серьезных идейных просчетов».

Пытаясь спасти положение, съемочная группа обратилась с письмом к Брежневу. Ответа не последовало. Лишь двадцать лет спустя, в 1987 году, фильм был снят с полки и выпущен в прокат[60].

Помимо песен Высоцкого там прозвучали оригинальные «одесские штучки» времен присутствия войск стран Антанты в Одессе.

Одну из них (немного доработанную Высоцким) на музыку Сергея Слонимского исполнял Ефим Копелян:

Гром прогремел — золяция идет,

Губернский розыск рассылает телеграммы,

Что вся Одесса переполнена ворами,

И что настал критический момент,

И заедает темный элемент.

Не тот расклад, начальники грустят,

Во всех притонах пьют не вины, а отравы,

Во всем у городе — убийства и облавы, —

Они приказ дают — идти ва-банк

И применить запасный вариант…

Кадр из к/ф «Интервенция» (реж. Г. Полока, 1968).

Е. Копелян исполняет песню «Гром прогремел…»

Кадр из к/ф «Интервенция» (реж. Г. Полока, 1968).

Борис Сичкин и Галина Рыбак поют «Песню налетчиков»

Второй — вокально-хореографический номер «Налетчики» — семейный дуэт Бориса Сичкина и Галины Рыбак:

В Оляховском переулке

Там убитого нашли.

Он был в кожаной тужурке,

Восемь ран на груди.

На столе лежит покойник,

Ярко свечи горят,

Это был убит налетчик,

За него отомстят…

Выпало Борису Сичкину сыграть и в фильме Виктора Трегубовича «А на войне как на войне» (1968), но тут у него обошлось без песен. Зато именно после этой картины стала популярной песня «По полю танки грохотали»[61] и здесь же актер Леонид Пугачев исполнил переделанный в годы Великой Отечественной текст «Гоп со смыком»:

Жил-был на Украине мальчишка,

Обожал он темные дела,

По карманам часто смыкал,

В драке всех ножом он тыкал,

И за это звали его Смыком.

Вот пошли фашисты на войну

Прямо на советскую страну,

На Украине фашисты

Власть организуют быстро,

Сам фон Гоп — одесским бургомистром.

И помощник нужен был ему,

И фон Гоп отправился в тюрьму:

«Эй, блатные, арестанты,

Вы на этот счет — таланты,

Кто ко мне желает в адъютанты?»

Наутро вылетает Ванька Смык:

«С немцами работать не привык,

Но вы — фашисты, мы — бандиты,

Все одною ниткой шиты,

Будем мы работать знаменито…»

Два заключительных куплета в картине не прозвучали:

Фон Гоп со Смыком спаяны навек,

Но вдруг приходит к ним наш человек,

А в руке его граната.

Гоп спросил: «А что вам надо?» —

Тот ответил: «Смерть принес для вас я, гадов».

Вот теперь и кончилась баллада,

На осине два повисших гада,

Гоп налево, Смык направо,

Кто послушал, скажет: «Так и надо!»

Почти через десять лет в киноленте «Развлечение для старичков» (1976) Станислав Чекан под баян Николая Рыбникова исполнит «песню особого флотского экипажа, отдавшего свою жизнь», в которой будет без труда угадываться первоисточник — «В Кейптаунском порту».

Оригинальный текст шлягера на музыку фокстрота Шолома Секунды Bei Mir Bistu Shein — «Для меня ты самая красивая» (1932) — сложил перед войной ленинградский школьник Павел Гендельман. (Были и другие пародийные ремейки, которые в разное время пел Утесов: «Красавица моя», «Старушка не спеша…», «Барон фон дер Пшик» (на слова Анатолия Фидровского).)

Свою «Жанетту» Гендельман писал прямо на уроках вместе с одноклассником Трудославом Залесовым.

«…уговорились писать по куплету. Начал он, потом три строчки сочинил я, и вдруг Павла прорвало — он начал строчить даже на переменках.

Выбрали мотив популярной в те годы песенки “Моя красавица всем очень нравится походкой нежною, как у слона…”

На тех уроках литературы проходили “Кому на Руси жить хорошо”, в песню попало заимствование: “…здесь души сильные, любвеобильные…”

Почему получилось такое неравенство в авторстве? Да потому, что я был просто школьником, а Павел — уже поэтом. Он учился в доме литературного воспитания школьников, их кружок вел поэт Павел Шубин.

Автор песни «В Кейптаунском порту», военный врач, ветеран войны Павел Моисеевич Гендельман (1924–2012). Фото 1941 года.

«…ни в каком Кейптауне, тем более в его кабаках, я тогда даже в снах не бывал! Но всюду звучали шлягеры на подобные темы: “Девушка из маленькой таверны”, “В таинственном шумном Сайгоне”, они возникали ниоткуда, никто не знал их авторов, но пели их все. И мне захотелось сочинить что-то подобное, такую сокрушительно-кровавую песню на популярный мотив», — вспоминал П. Гендельман много лет спустя

В 1943 году, после прорыва блокады, уже по ту сторону Невы, у костра я впервые услышал, как “Жанетту” пел совершенно мне чужой человек. Меня, помню, зашатало от удивления…» — признавался Залесов.

Песня живет по сей день. Ее пели многие, от Аркадия Северного и Владимира Сорокина до современных шансонье. Текст многократно модифицировался, но авторский вариант, на мой взгляд, самый удачный:

В Кейптаунском порту

С какао на борту

«Жаннетта» доправляла такелаж.

Но прежде чем идти

В далекие пути,

На берег был отпущен экипаж.

Идут-сутулятся,

Вздымаясь в улицы,

Давно знакомы им и шторм, и град…

И клеши новые,

Полуметровые

Полощет весело ночной пассат.

Им дверь открыл портье,

И несколько портьер

Откинулись, впуская моряков…

Кадр из к/ф «Из жизни начальника уголовного розыска» (реж. С. Пучинян, 1983).

Степан Слепнев (Л. Филатов) поет «Пиратскую лирическую» Б. Окуджавы

Продолжением морской темы стала песня Булата Окуджавы «Пиратская лирическая», прозвучавшая в фильме «Из жизни начальника уголовного розыска» (1983). Герой Леонида Филатова, завязавший рецидивист Степан Слепнев по кличке Разгуляй, соединив напор Высоцкого с мягкой иронией Окуджавы, поет гостям за столом:

В ночь перед бурею на мачте

Горят святого Эльма свечки.

Отогревают наши души

За все минувшие года.

Когда воротимся мы в Портленд,

Мы будем кротки, как овечки.

Но только в Портленд воротиться

Нам не придется никогда.

Что ж, если в Портленд нет возврата,

Пускай несет нас черный парус,

Пусть будет сладок ром ямайский,

Все остальное ерунда.

Когда воротимся мы в Портленд,

Ей-богу, я во всем покаюсь,

Да только в Портленд воротиться

Нам не придется никогда…

Так рано ушедший из жизни Леонид Филатов был человеком огромного дарования. Помимо актерских работ всем хорошо знакомы его стихи, многие из которых стали песнями. Но вот сам он пел редко и относился к своим вокальным способностям очень критично. Как вспоминал близкий друг артиста продюсер Григорий Антимоний, всякий раз Филатов отнекивался и его приходилось чуть ли не силой заставлять взять в руки гитару. Потому детектив «Из жизни начальника уголовного розыска» — фильм уникальный, ведь здесь Леонид Алексеевич исполнил сразу две композиции Окуджавы: пиратскую и «Песню о дураках».

Сила искусства

Главными событиями 11 ноября 1979 года стали футбольный матч «Динамо» (Киев) — «Динамо» (Тбилиси), где верх взяли темпераментные кавказцы, и премьерный показ пятисерийного детектива Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя» (1979).

Из интересующих нас песен там было обозначено три: «Мурка», «Собака лаяла» и «Дочь прокурора». Каждая связана с героем Ивана Бортника, бандитом по кличке Промокашка. Первую он, так сказать, заказывает Шарапову, а две другие — напевает сам.

Сильнее всего врезалась в память строчка «А на черной скамье, на скамье подсудимых…» — которую Промокашка с блатной бравадой завывает при задержании. Сцена, что и говорить, была сыграна бесподобно.

Иван Михайлович и сам не без удовольствия вспоминал о ней:

«…помню, мы с Высоцким после спектакля “Павшие и живые” сели в его “мерседес” и поехали на съемки — от нашего театра до площадки всего метров 300 было. Задержание банды снимали в подвале на складе магазина. Подъезжаем, стоит мрачный Говорухин и матерится: “Ваня, б… Не могу смотреть на этих м…..в! Они все выходят, руки вверх, пистолет — в снег. Так однообразно! Умоляю, придумай что-нибудь!” И я, переодеваясь, буквально минут за пять придумал, что выйду с блатной песней: “А на черной скамье, на скамье подсудимых, прокурорская дочь и какой-то жиган…”

Это для всех было неожиданностью, Володька даже заулыбался. Если внимательно смотреть, то видно, как он во время серьезной сцены ржет. Слава богу, хоть те, кто должен был меня хватать, сориентировались.

Кадр из к/ф «Место встречи изменить нельзя» (реж. С. Говорухин, 1979)

Была настоящая схватка! Дело в том, что Говорухин на роль милиционеров набрал пенсионеров — из бывших. И когда я стал рваться: “Вы, с-суки, волки позорные!” и плюнул Высоцкому в лицо, они мне заломили руки по-настоящему. Я даже испугался: “Ребята, вы что? Я же артист!” А они: “Сейчас мы тебя, артист…” И к “воронку” волокут! Вот вам и сила искусства перевоплощения…»

Об этой «импровизации» почти ничего не известно. Вариантов существует множество, но объединяет их разве что имя «дочки» — Нина.

Как справедливо замечают создатели сайта www.a-pesni.org, «сама тема прокурорских детей, связавшихся с блатарями, очень популярна в уголовном фольклоре. Хотя, конечно, ситуация, при которой прокурору дали бы возможность судить родную дочь, невозможна и даже нелепа».

Мелодия фактически повторяет знаменитое лагерное танго «По тундре». Скорее всего, оно и написано на мелодию песни Промокашки, поскольку, как полагают исследователи, «трагедию красотки Нины блатари изложили раньше, чем появился рассказ о побеге арестантов по железной дороге Воркута — Ленинград».

Много позже песня о непутевой Нине прозвучала в картине «Самостоятельная жизнь» (1991).

Помимо рассказа о трагичной судьбе «Дочери прокурора» существует гораздо менее известная баллада «Сын прокурора»:

Бледной зарей озарился

Тот старый кладбищенский двор,

А над сырою могилой

Плакал молоденький вор:

Бедная ты моя мама,

Зачем ты так рано ушла,

Жизни своей не видала,

Отца-подлеца ты нашла.

Я — сын трудового народа,

Отец мой родной — прокурор.

Он судит людей беззащитных,

Не зная, что сын его — вор!

И вот на скамье подсудимых

Молоденький мальчик сидит

И голубыми глазами

На прокурора глядит.

Началась речь прокурора:

Преступника надо судить,

За крупные деньги и злато

Нельзя его больше щадить.

Окончилась речь прокурора,

Судья уж расстрел утвердил,

А прокурор после казни

Понял, что сына судил.

И снова «Мурка»

Эта босяцкая «Марсельеза» известна каждому.

Пару-тройку лет тому назад «Мурке» была посвящена новелла в сериале «Господа-товарищи», а в 2015 году Антон Розенберг и Ярослав Мочалов пошли еще дальше — сняли по мотивам песни одноименный фильм, развернув полдюжины куплетов в 12-серийное эпическое полотно.

В советское время о таком, безусловно, и мысли не возникало. Даже в кино эта, в общем-то, народная вещь мелькала редко — «Место встречи изменить нельзя» (1979), «Холодное лето пятьдесят третьего» (1987), «Гу-га» (1989). Пожалуй, все.

Нынче что ни день газеты пестрят заголовками: «Раскрыта тайна легендарной Мурки», «Исторический шок: Мурка была секретным агентом» и т. д.

Ничем иным эти заметки, кроме как погоней за сенсацией, назвать нельзя.

Фактов ноль — сплошь домыслы.

Однако не оставляют попыток докопаться до истины и серьезные исследователи.

Фольклорист из Петербурга Михаил Лурье недавно сообщил, что нашел первый вариант текста «Мурки», датируемый 1925 годом.

«Этот текст записан в Курском исправдоме, то есть в тюрьме попросту, так они назывались тогда. Причем пометка собирателя такая: “по словам исполнителя, песня услышана им в 1919 году в одесском исправдоме. В записи указано, что поется на мотив еврейской песни”. Она попала в архив Пушкинского дома из материалов Московского института по изучению преступности и преступников (был такой институт в 1920-е годы)», — поясняет ученый.

Выглядит этот текст так (орфография сохранена):

Здравствуй, Шура, славная девчонка,

Здравствуй и прощай.

Ты зашухерила всю нашу малину,

А теперь маслину на вот получай.

Разве не житуха была у нас на малине?

Разве не хватало форсу и брахла?

Что тебя заставило связаться с лягашами?

Или ты красавца там себе нашла?

С каждой подобной находкой ситуация запутывается все больше, ведь на пластинку «Мурка» впервые попала только в 1932 году. Рижанин Константин Сокольский выпустил диск не с «блатной», а с любовно-драматической историей о предательстве неверной подруги, в финале, впрочем, также получившей пулю:

Знаете ль вы Мурку,

Мурку дорогую?

Помнишь ли ты, Мурка, наш роман?

Как с тобой любили,

Время проводили

И совсем не знали про обман.

Как-то было дело,

Выпить захотел я

И зашел в шикарный ресторан.

Вижу — в зале бара,

Там танцует пара:

Мурка и какой-то юный франт!..

Сокольский на протяжении всей жизни тесно сотрудничал с композитором Оскаром Строком, его репертуар (особенно ранний) фактически базировался на сочинениях «короля танго», что, согласитесь, дает основания предполагать его причастность к созданию и этой песни.

Строк сочинял не только мелодии, но часто и слова. Карьеру в «легком жанре» он начал еще до революции, снабжая новинками и «баяна русской песни» Юрия Морфесси, и «королеву бриллиантов» Наталью Тамару, и многих других звезд императорских подмостков. Сколько и каких точно вышло из-под его пера шлягеров до 1917 года — не установлено. Ясно одно — много. После октябрьского переворота Оскар Давыдович, быстро поняв, что с большевиками ему не по пути, перебирается в Латвию.

Могла в суматохе революционных событий, гастролей и переездов затеряться среди десятков изданий маэстро какая-нибудь песенка? Легко! А могла ли пропасть, а потом вновь отыскаться или случайно вспомниться? Несомненно!

Предполагаю, что именно так случилось с будущей «Муркой». Была у Строка некая песенка о девушке с именем, допустим, Шура или Люба, а может, и Мура, которую он за свой счет издал тиражом в сотню-другую экземпляров. И спел ее некий артист второго ряда, скажем, в 1913 году. На пластинку не записал, и канула она в мутных водах времен Первой мировой да Гражданской войны.

А потом в каком-нибудь «одесском исправдоме» искали урки бумагу замастырить «козью ножку» и нашли в кармане у залетного фраера эти ноты Строка.

И все! Слово за слово — блатной хит готов!

Как ни стараюсь, я не могу припомнить прецедента, чтобы «блатная» песня становилась основой для эстрадного шлягера. Вот наоборот — примеров хоть отбавляй.

В тюрьме, на фронте, в экспедициях новые строфы на знакомые мотивы рождались постоянно. Вспомните «Песенку свободы» Юза Алешковского, написанную им в лагере на мотив «Корреспондентской застольной» Симонова и Блантера, или «Сталинградское танго», превратившееся в лагерную балладу «На Колыме, где тундра и тайга кругом…», которую, возможно, переделали сами авторы стихов Кац и Талалевский, оказавшиеся репрессированными после войны.

Список можно продолжать…

Случается такое буквально в одно касание, и сам Оскар Строк мог бы это подтвердить. Маэстро отличался авантюрным складом характера и пылким темпераментом. Он не раз, причем в прямом смысле, становился живым воплощением крылатой фразы: «Кабаки и бабы доведут до цугундера!»

Кадр из к/ф «Котовский» (реж. А. Файнциммер, 1942). За роялем — О. Строк

Одна из песен О. Строка, изданных, вероятнее всего, в период Первой мировой войны. На фото молодой композитор одет в военный мундир, а на груди даже можно различить некий крест. Георгиевский?

В 1925 году Строк затеял издавать семейный журнал. И сперва дело пошло на лад. Но как раз в это время у него вспыхнул роман с красоткой Лени. Помните, «Ах, эти черные глаза меня пленили…»? К ногам дамы сердца начинающий бизнесмен принялся бросать роскошные наряды и драгоценности, которые приобретал за счет средств подписчиков. А потом решил окончательно сразить «широтою размаха» — перевез возлюбленную вместе с редакцией в Париж.

Но где ему было конкурировать с «Иллюстрированной Россией»!?

Деньги растаяли, и Строк вернулся в Ригу, где Лени тут же нашла себе другого — удачливого коммивояжера. Случайно встретив соперника в баре, Оскар в ответ на колкость запустил в него блюдо с пирожными. Но на этом не успокоился — излил обиду в колкой песенке:

…Край прибалтийский объезжая,

Он всем ужасно надоел,

И, чемоданчик раскрывая,

Наш Яша очень грустно пел:

Купите туфли и чулки,

И помидоры, и бычки,

И папиросы, и коньяк,

И пылесосы, и табак,

Духи и пудру, и сардинки,

И всевозможные картинки…

Певец Константин Тарасович Сокольский (Кудрявцев, 1904–1991). Именно он первым, в 1932 году, записал танго «Мурка» на пластинку.

Фото 1930-х гг.

Не оставляя попыток разбогатеть «безмерно и безнаказанно», музыкант возвращается в Латвию и пробует наладить пиратский выпуск книг и нотных изданий. Вспыхивает скандал — свои претензии предъявляет Вертинский.

Дело пришлось спешно ликвидировать, а товар со склада распродавать «по цене макулатуры».

Оптимизму Оскара Давыдовича можно было позавидовать. Едва оправившись от неудачи, он влезает в огромные долги и открывает в центре Риги кафе «Барберина». На чем строился расчет — загадка: по соседству находились два раскрученных заведения, да и рижанам было совсем не до фокстротов — пламя Великой американской депрессии уже перекинулось на Европу.

Обозреватель газеты «Сегодня» (19.09.1931) искренне сочувствовал «талантливому неудачнику»: «…пока Строк сидел за роялем, на кухне и в кондитерской царила полная бесхозяйственность. В результате банкротство и новое катастрофическое падение Строка из-за залогов, которые он брал у официантов, но которых не мог вернуть. Лица, знающие Строка, утверждают, что, безусловно, он не имел в виду использовать для своих целей ни залогов, ни взятых в кредит товаров. Он искренне был увлечен своей затеей, фанатически верил в то, что “Барберина” пойдет и что все будут счастливы. И, может быть, в нормальное время так бы оно и было. К сожалению, строковская “Барберина” явилась на свет в кризисные времена и все планы Строка полетели вверх тормашками. И вот теперь на улице Свободы глядят черные глаза “Барберины”, так недавно блестевшие веселыми огоньками.

А сам Строк сидит в тюрьме».

Пиратский сборник песен А. Вертинского, изданный О. Строком в Риге в конце 1920-х гг.

Афиша спектакля «Танго между строк»

Да-да, наша европейская знаменитость загремела в каталажку. Но и тут природный оптимизм не покинул композитора. Отсидев четыре недели, накануне рождественских праздников он был выпущен под залог. В статье, опубликованной в той же газете (27.12.1931) по случаю его освобождения, сообщалось, что сокамерники встретили его тепло: «…Строк пользовался в тюрьме большой популярностью и имел случай убедиться, что имя его известно не только на воле. Когда Строку в наряде приходилось нести с кем-нибудь из новых коллег чан с борщом или кипятком, арестанты его узнавали, и из окон слышалось пение одного из строковских шлягеров (“Новые бублички”. — Прим. авт.):

Ах, жизнь моя,

Ты унесла меня в далекие края!..

Пели арестанты и строковского “Яшу-коммивояжера”, причем оказалось, что они переделали текст этого шлягера по-своему:

“Край прибалтийский проезжая,

Попал в центральную тюрьму…”

<…> За время своего тюремного сидения Строк написал два новых шлягера: “Мое последнее танго” и фокстрот “Банкрот”.

Когда работа над книгой близилась к завершению, легендарный деятель андеграунда, владелец знаменитого лейбла русской грамзаписи из Нью-Йорка «KISMET» Рудольф Фукс прислал мне эту страницу из песенника, найденного, по его словам, в Риге. Но только не уточнил, когда же этот песенник был издан. Судя по шрифту, как раз в тридцатые годы. Так что же выходит? Автор «Мурки» найден?!

Оба этих шлягера будут исполнены Оскаром Строком на его вечере, который устраивается композитором 9 января специально для ликвидации его материальных взаимоотношений со служащими покойной “Барберины”.

Закончил рассказ о своих тюремных впечатлениях Оскар Строк так:

— В общем, и в тюрьме жить можно… Но все же лучше туда не попадать!..»

Строк вышел из тюрьмы в декабре 1932 года. Через несколько месяцев Константин Сокольский запишет на «Беллакорде» танго «Мурка».

Возникает вопрос: не заключенные ли рижского централа напомнили Строку о его давно забытом произведении, тем более наверняка будучи осведомленными из желтой прессы, как он бросал к ногам Лени «кольца и браслеты»? Если даже отталкиваться от 1925 года, когда в «петроградском исправдоме» кто-то впервые записал слова про «Шурку»-«Мурку». Могли они за шесть лет добраться «голубиной почтой» из Петрограда в Ригу? Еще как! Так, быть может, кто-то из арестантов и пропел ему слова: «Разве не житуха была у нас на малине? / Разве не хватало форсу, барахла?..», в которых композитор с удивлением узнал свой потерянный хит и, оказавшись на свободе, вернул его к жизни? Возможно. Но почему же он тогда не указал себя как автора на этикетке пластинки? Теперь об этом остается только гадать, но в то время из-за ошибок, допущенных непосредственно при печати, а иной раз из нежелания платить авторские подобные ситуации случались сплошь и рядом. А как вам такая идея: что если задолжавший всему свету Строк намеренно не указал своего имени, стремясь таким образом избежать лишних финансовых претензий, ведь новая песня означала гонорар. Наверняка по решению суда погрязший в кредитах «ресторатор» обязан был отдавать львиную долю своих доходов, которые он, по очевидным резонам, скрывал. Ну, а в дальнейшем, когда Латвия стала советской, а «Мурка» окончательно превратилась из роковой красотки в «бандитскую атаманшу», ее создателю оставалось только порадоваться, что он так дальновидно не расписался в авторстве криминального гимна. Что, впрочем, не спасло от репрессий: в 1948 году Оскара Строка исключили из Союза композиторов, посчитав его музыку безыдейной. Он умрет летом 1975-го, так и отвергнутый официальной советской культурой. Его восстановят в союзе посмертно в 2008-м. Пять лет спустя на доме, где жил авантюрист, романтик и «король», появится мемориальная доска, а на сцене Русского театра в Риге состоится премьера спектакля «Танго между строк»…

«Кандальный рок»

На страницах журнала «Советская музыка» (№ 12, 1978) была опубликована проблемная статья «Продолжаем разговор о массовых жанрах», где свою точку зрения высказывали флагманы отечественной музыки и поэзии.

Композитор Марк Фрадкин заявил прямо: «Песня — это и музыка, и политика, и идеология». Мысль коллеги поддерживал и Роберт Рождественский: «Сегодняшняя песня… давно уже перестала быть только стихами, положенными на музыку. Песня в наше время по своему звучанию и значению — это Дело Государственное».

Через два года для остросюжетного детектива «По данным уголовного розыска» (1980) Рождественский сочинит несколько вещей.

Его соавтор композитор Георгий Мовсесян вспоминал: «Мне нравится, как поют драматические актеры. Под актерское пение можно влюбиться, напиться. В картине “По данным уголовного розыска” звучала одна моя песня блатная — “Ветер северный хлестнет, боль по сердцу полоснет” (ее исполнил вор Червонец (Александр Хочинский)). А вторая — такая серьезная, умная — “Память, за собою позови”. В фильме ее спел Иосиф Кобзон».

Ну что ж, «государственные дела» обсуждать не принято, их выполняют.

И в который уж раз зрители наблюдали парадокс советской власти, когда маститые художники брались за сочинение «блатных песен», и делали это, надо отметить, виртуозно:

А я ныряю в жизни,

Как птица в облаках,

По фене я как доктор по латыни.

Так много золотишка я держал в своих руках,

Что стали эти руки золотыми…

Ветер северный хлестнет,

Боль по сердцу полоснет,

Месяц денежкой блеснет,

В небо вылезет…

Пронесет — не пронесет,

Повезет — не повезет,

Даже если повезет —

Куда вывезет?..

Авторские «блатные» песни звучали в советских картинах все-таки гораздо реже народных. Вот небольшой список картин восьмидесятых годов: «Хлеб, золото, наган» (1980) — Пашка-цыган (Элгуджа Бурдули) поет «Зараза, брось»; «Пропавшие среди живых» (1981) — Кошмарик (Владимир Юрьев) — «Девушка из Нагасаки»; «Грачи» (1982) — Леонид Осадчий (Валерий Шаповалов) — «Мама, я летчика люблю…»; «Штаны» (1988) — актер Бацанов (Юрий Яковлев) — «На Колыме, где тундра…»; «Гу-га» (1989) — один из бойцов напевает «Раз на Дерибасовской…», другой насвистывает «Мурку»; «Смиренное кладбище» (1989) — могильщики поют «Я люблю блатную жизнь» и «Эшелон»; «Затерянный в Сибири» (1990) — в лагерном бараке заключенные хором исполняют песню «Гоп-стоп, Зоя», а также звучат тюремные частушки:

Если б я была цыганкой

И умела бы гадать,

Я ментам бы нагадала

Век свободы не видать!

Практически все вышеперечисленные песни забыли своих «родителей».

Но у одной из них — «Девушка из Нагасаки» — автор текста есть. Это одесская поэтесса и прозаик Вера Инбер.

Он юнга, его родина — Марсель,

Он обожает пьянку, шум и драки.

Он курит трубку, пьет английский эль

И любит девушку из Нагасаки…

Стихотворение впервые было опубликовано в сборнике «Бренные слова» (1922). Однако песенка стала популярной много раньше.

Репортер «Театрального журнала» (№ 7 от 22.12.1918) делился впечатлениями по поводу открытия 3 ноября 1918 года подвала актеров «Красный кабачок» в Харькове (Сумская, 6): «Откуда-то звенит гитара. Пьяная, нежная гитара де Лазари. “Шарабан мой, шарабан”. Это Раисова. Сама Раиса Михайловна. “Он юнга, родина его Марсель”. “Девушка из Нагасаки”. <…> Взяв скрипку у румына, играет некто “Чарочку”. Музыка, вино, улыбки. Конечно, угар. Но если угорать вообще, так угорать радостно».

Вера Михайловна Инбер (Вера Моисеевна Шпенцер; 1890–1972) — советская поэтесса, лауреат Сталинской премии II степени (1946). Одна из авторов книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» (1934). Лев Троцкий приходился двоюродным братом ее отцу, будущий вождь революции с 9 до 15 лет воспитывался в семье В. Инбер

Впоследствии народ повысил юнгу в звании и сделал его капитаном. Именно такой вариант исполнял в шестидесятых Владимир Высоцкий, с чьей легкой руки она вновь обрела популярность.

Буквально напичкан жанровыми композициями оказался снятый в модной ныне стилистике «гиперреализма» «Замри-умри-воскресни» (1989).

События фильма происходят в 1947 году на Дальнем Востоке в шахтерском городке Сучаны, напоминающем арестантскую зону. Подростки Валерка и Галия живут в одном бараке и даже не замечают окружающего убожества.

Действие сопровождается множеством фольклорных композиций: «Эшелон», «Родная мама, сроку дали много», «Мама, мама, мне врач не поможет, я влюбился в девчонку одну», «Они любили друг друга крепко»…

Вслед за этим фильмом взрывает общественное мнение основанная на реальных событиях лента Игоря Гостева «Беспредел» (1990).

Основной темой является конфликт между большинством заключенных, находящихся на положении бесправных рабов и не желающих больше мириться с таким положением, с одной стороны, и «черными» (блатными), а также администрацией зоны, с другой стороны.

Специально для картины поэт Юрий Ряшенцев на музыку Андрея Петрова написал крайне необычную композицию «Кандальный рок». Ее исполняет герой Александра Мохова уголовник Абрашка:

Я без хорошего пера не жил на воле,

но мне всегда встречались люди доброй воли —

хрусты сдавали сами.

А фраер твой, на «жигуле» фасон ломая,

твой школьный фартук с брошкой «Ласкового мая»

весь май нахально ел глазами.

Пускай живет, покуда я не вышел,

покуда я мотаю срок,

покуда проходному не услышал —

кандальный рок, кандальный рок…

В телефонном интервью, отвечая на мой вопрос, не трудно ли было ему, автору романтических баллад для фильмов «Три мушкетера» и «Гардемарины», написать «блатную» песню, Юрий Евгеньевич удивился: «Конечно же нет. Моя юность пришлась на послевоенные годы, я вырос на блатных песнях, которые звучали тогда в каждом дворе. И кстати, “Кандальный рок” далеко не единственное произведение в этом жанре. Я сочинял подобные стилизации и для спектакля “Гамбринус”, и для постановки Андрея Гончарова в Театре имени Маяковского “Катерина Измайлова”. Там были две песни: “Каторжная” и “Кандальная”.

Обе — на музыку Ильи Михайловича Мееровича. Кстати, его, кажется, племянник Михаил Меерович написал музыку к фильму “На графских развалинах”. Так вот там были такие слова:

Ой, выходит карта — да все бубновый туз,

Красная — не черная,

Что за жизнь такая — горькая на вкус

Ягодка моченая.

Чтось звенит?

Да, чай не полный штоф,

Не стопочка хрустальная,

А то ли цепка от часов,

А то ли цепь кандальная…

Если была возможность обойти советскую цензуру, мы всегда протаскивали в фильмы и пьесы какую-то крамолу. Интеллигенция потому и пела блатные песни, как сказал Евтушенко, что они противостояли официальной культуре.

Мои песни с криминальной ноткой звучали и в спектакле “Жажда над ручьем” о жизни Франсуа Вийона, и в постановке Театра у Никитских ворот “Гамбринус”. Ну как можно рассказывать об Одессе без песен? И я сочинил воровскую песню:

Гляжу в окошечко,

В решеточку гляжу

И вижу: бутон распустился,

Зачем я с малолетства

Душой привык к ножу

А нынче и с волей распростился…»

«Кандальный рок» стал, вероятно, последней авторской «блатной» песней, созданной профессионалами для советского кино. Однако наш вояж еще продолжается.

«Окурочек» для Ива Монтана

Корабль «Перестройка» набирал крейсерскую скорость. С нерушимых железных бортов луковой шелухой осыпались заскорузлые наросты запретов и преград.

На советском экране можно было услышать и увидеть, как мы убедились, всякое, но до последнего власть пыталась противостоять появлению в кино эмигрантов, особенно тех, кто был замечен в активном противоборстве режиму.

Автор острой сатирической, подчас откровенно антисоветской прозы, участник альманаха «Метрополь», создатель лагерных песен Юз Алешковский был из их числа. Но, презрев мнение чиновников, в 1988 году режиссер Сергей Мирошниченко решился и включил знаменитую балладу «Товарищ Сталин, вы большой ученый» в документальный проект о судьбах репрессированных «А прошлое кажется сном…».

Коллеги не оставили без внимания то факт, что дерзкий выпад сошел ему с рук. Осенью 1989 года состоялся дебютный показ детектива Аркадия Кордона «Приговоренный».

«Помимо главного героя, — объяснял режиссер, — героем картины является сама Колыма, почва, на которой рождаются бездуховность и безнравственность, которые толкают человека на преступление».

В этом фильме полностью и без купюр главный герой исполнил другую вещь Алешковского — «Окурочек». Вслед за этим «Окурочек» прозвучал в блокбастере Елены Цыплаковой «Камышовый рай» (1989). Ровно через год Михаил Ведышев по сценарию Эдуарда Володарского снимает кинороман «Кому на Руси…» (1990) о «горестной жизни грешного русского человека, который стал грешником не по своей вине, который всю жизнь пытался жить по законам чести и справедливости, что оборачивалось для него горем и тюрьмою». Персонаж Сергея Гармаша — Барсук на мотив «Корреспондентской застольной» Матвея Блантера[62] поет перелицованный текст, авторство которого принадлежит — что знают далеко не все — Юзу Алешковскому:

Юз Алешковский в эмиграции.

Фото Н. Шарымовой

Юз Алешковский долгие годы дружил с поэтом Иосифом Бродским. Нью-Йорк, середина 1980-х

Птицы не летали там, где мы шагали,

где этапом проходили мы.

Бывало, замерзали и недоедали

от Москвы до самой Колымы.

Много или мало, но душа устала

от разводов нудных по утрам,

от большой работы до седьмого пота,

от тяжелых дум по вечерам.

Мы песню заводили, но глаза грустили,

и украдкой плакала струна.

Так выпьем за сидевших, все перетерпевших

эту чарку горькую до дна.

Проходили годы. Да здравствует свобода!

Птицей на все стороны лети!

Сам оперативник, нежности противник,

мне желал счастливого пути…

В 1991 году Жанна Серикбаева выпускает криминальную драму «Женская тюряга», где заключенная поет отрывок из песни «Советская лесбийская»:

А пусть конвойщик обыщет нас начисто

И в барак надзиратель пришел,

А мы под звуки гармошки наплачемся

И накроем наш свадебный стол…

Символический круг замкнулся, когда в 2005 году первопроходец Сергей Мирошниченко сделал документальную биографию «Юз, джаз, Ирка и пес», которая была показана по каналу «Культура» в преддверии очередного юбилея писателя.

В 2012 году мне посчастливилось несколько раз общаться с Алешковским, брать интервью и даже организовывать ему совместный с Андреем Макаревичем концерт. Впечатления, скажу я вам, магические. Квинтэссенцией моих встреч стал материал, написанный для «Радио Шансон».

* * *

Юз Алешковский не терпит разговоров о времени. «Не говори мне об этом. Времени не существует…» Судя по прекрасной форме, в которой пребывает классик русской литературы, и по огромному количеству проектов, что он воплотил в жизнь, часов он, действительно, не наблюдает. Появившись на свет в 1929 году, к неполным тридцати он успел поколесить по стране, отслужить в армии и отсидеть четыре года в ГУЛАГе за угон автомобиля и драку с милицией. После таких зигзагов биография, как правило, складывается известным путем. Однако Юз не тот, для кого пишутся правила. Он уезжает в Москву и устраивается водителем «скорой помощи». Однажды, мчась по столице на очередной вызов, почувствовал биение строчек: «Из колымского белого ада шли мы в зону в морозном дыму…» Когда доехал до адресата, песня сложилась. Вот так, на одном дыхании «раскурился» легендарный «Окурочек». А пару лет спустя, возвращаясь с неудавшегося свидания на подмосковную дачу друзей, по дороге от станции, поймав ритм шагов, он также экспромтом сочинил: «Товарищ Сталин, вы большой ученый…»

Эти и еще дюжину вещей Юз пел на дружеских вечеринках. Песни быстро ушли в люди, едва не потеряв автора. Однажды, в конце пятидесятых, наш герой со своей подругой загорал где-то на югах, кажется, в Алуште. Как вдруг из-за камней чей-то голос запел под гитару «Товарища Сталина». Девушка побежала посмотреть на исполнителя и, взобравшись на каменную гряду, стала звать своего спутника: «Юз, иди скорее сюда! Здесь Володя Высоцкий!»

Историк Николай Ульянов, последняя муза Аристида Майоля, галерейщица и певица Дина Верни, неизвестная и писатель Виктор Некрасов в Париже. Конец 1970-х гг.

Интервью с Юзом Алешковским. Москва, сентябрь 2012

…Они познакомились и часто встречались потом в общих компаниях, а в 1979 году вместе передали свои стихи в самиздатовский альманах «Метрополь», наделавший много шуму в СССР и на Западе. Некоторых участников ждали репрессии властей, но в том же году Юз Алешковский эмигрировал в США.

В Штаты автор «Товарища Сталина» уезжал не от советского режима, ведь помимо песен он вполне успешно писал книги для детей и киносценарии. Помните, «Кыш и Двапортфеля»? Но «в столе» у Алешковского лежали совсем другие вещи.

По пути в Америку маэстро зарулил во Францию к старой знакомой, богатой галерейщице Дине Верни. Вместе они шумно загуляли в ее замке под Парижем.

В разгар застолья Дина спросила: «А ты знаешь, что твой “Окурочек” перевел на французский и записал на пластинку Ив Монтан?»

— Откуда? — изумился Юз. — А я ж только из Союза. Пусть поет, не жалко, но не грех бы прислать гонорар.

Дина тут же позвонила знаменитому шансонье: «Послушай, Иво, у меня тут автор твоего Le Megot сидит и просит гонорар… Что-что? Нет, дорогой, песня не старинная. Ты русский текст-то помнишь?»

И своим низким хриплым голосом мадам Верни напела: «Ах, окурочек, может быть, с Ту-104 диким ветром тебя занесло…»

На следующий день посыльный от Монтана передал щедрый чек, и Алешковский отбыл за океан. В Штатах его песни тоже знали, и вскоре с просьбой включить «Окурочек» в свой диск «Сожженные мосты» к Юзу обратился Михаил Гулько. А еще десять лет спустя — Слава Медяник.

Романы и повести Алешковского, написанные языком портовых грузчиков и рыночных площадей, приперченные не одной щепоткой мата и воровского арго, но при этом полные юмора и тонких наблюдений, проникали в СССР контрабандой и быстро стали популярными. Одна из книжек, еще в восьмидесятых, попала в руки лидеру группы «Машина времени» Андрею Макаревичу, который заочно буквально влюбился в создателя шедевров.

После перестройки Макар разыскал Юза, и они реализовали совместный проект: выпустили первую профессионально записанную авторскую пластинку Алешковского под названием «Окурочек», где он сам спел свои знаменитые хиты. Кроме того, главный «машинист» проиллюстрировал своими рисунками собрание сочинений американского друга. Сегодня, бывая в Москве, Алешковский всегда звонит Макаревичу и, случается, они даже дают совместные концерты, где легендарный рокер почитает за честь просто подыграть старшему товарищу на гитаре. Кстати, именно под его гитарный перебор Алешковский пел в Кремле на премии «Шансон года».

Юз Алешковский. Съемка к выходу романа «Кенгуру». Фото Н. Шарымовой

В 2009 году Юз отметил 80-летний юбилей. Друзья издали несколько книг, посвященных классику, сам именинник выпустил в свет два новых романа.

В это время раздался звонок из Софии. Его позвали с концертом в Болгарию, где также знают и любят творчество мастера. Но Алешковский засомневался.

Дело в том, что, создав в молодости целую серию жанровых хитов, он неожиданно сочинять песни перестал. Не потому что не хотел, а вдохновение кончилось, «перекрылся крантик», как говорит сам Юз.

Он взял тайм-аут на год, и за это время, словно по заказу, пришло шесть новых песен. Да каких! «Ресторан “Жюльен”», «Танго моей бедной юности», «Сестричка»… «Вот теперь можно ехать», — сказал маэстро и дал шикарный концерт в Софии, который вышел на диске под названием «Песенки о моей Родине». Правда, найти эту пластинку очень-очень непросто, но шанс есть. Дерзайте!

В 2014 году Алешковскому исполнилось 85. Но вы же помните, как звучит его жизненное кредо: «Времени нет…» А значит, будут еще и новые романы, и концерты, и песни…

Послесловие

Интеллигенция уж не поет «блатные» песни…

Вот и завершилось наше путешествие. Настала пора подвести итоги и посмотреть, когда же прекратил свое существование парадоксальный мир зазеркалья, где с советского экрана звучали «антисоветские песни».

Судьба любого фильма складывается из трех компонентов: прокат, фестивали и пресса. Когда хотя бы один из этих факторов исчезает, моментально меняется вектор развития и содержание кинематографа. Монолит советского кино стал распадаться к концу восьмидесятых. В июне 1990 года Верховным Советом СССР был принят Закон СССР «О печати и других средствах массовой информации», в котором было прямо указано: «цензура массовой информации не допускается».

Принятый документ лишь зафиксировал на бумаге уже случившуюся к тому моменту смерть «пса Цензора». Фактически ситуация со свободой слова качественно изменилась еще в 1987–1989 гг., когда на экран начали просачиваться темы и сюжеты, еще вчера категорически недопустимые.

Так, уволенный в запас солдат из фильма «Делай — раз!» (1990) поет:

Уезжают в родные края

Старики, дембеля, дембеля,

И куда ни взгляни в эти майские дни,

Всюду пьяные ходят они…

Героями перестроечного кинематографа стали рэкетиры, уголовники, дезертиры, путаны, алкоголики, коррумпированные милиционеры, взяточники и спекулянты — все те, кто совсем недавно являлся объектом для антипропаганды и сатиры.

Ради резонанса и прибыли киношники пустились во все тяжкие: на зрителя обрушился шквал сцен насилия, пьяного разврата, низкопробных шуток…

Эти фильмы уже не являлись киноискусством соцреализма. В них не было положительных героев, а сюжеты отличались полной безысходностью и отсутствием надежды на лучшее.

Клин вышибался клином: от соцреализма режиссеры шарахнулись в сторону реализма критического, а затем ушли еще дальше — в дебри откровенной «чернухи». Одни названия перестроечных фильмов чего стоят! «Охота на сутенера», «Супермент», «Штемп», «Авария — дочь мента», «Женская тюряга», «Тело»… Конечно, наряду с этим случались и режиссерские удачи. Взять те же «Асса», «Игла», «Чучело», «Такси Блюз», «Окно в Париж»… Но все-таки уровень основной массы кинопродукции был резко снижен.

Постер фильма «Маленькая Вера» (1988)

Сказалось это и на качестве саундтреков.

Интеллигенция перестала петь «блатные» песни.

Продюсерам оказалось проще включить в картину известную блатную песню или сочинение запрещенного автора (недаром в это время так часто зазвучали произведения бывшего гулаговского сидельца эмигранта Алешковского); снять «камео» освободившегося из лагеря Звездинского, легендарного Боку или эмигранта Токарева, а чаще просто включить за кадром запись модного певца, например Шуфутинского.

Когда же в 1991 году исчез прокат, характер и качество фильмов и вовсе мутировали до неузнаваемости. Вчерашний кит по имени «Советский кинематограф» на глазах скукожился до речного пескаря.

Из тысяч картин, снятых в новой России, единицы дотягивают до прежнего уровня. А редкие исключения лишь подчеркивают убожество остальных «мастеров», пытающихся искупить отсутствие вкуса и таланта бесконечными ремейками. Но, как говаривал Аркаша Северный, невозможно «выдать копию за оригинал».

Деградация кино совпала с выходом из подполья «запрещенных песен».

Дабы придать новому товару привлекательность, «блатные песни» быстренько переименовали в «русский шансон». Данный факт сам по себе не является трагедией. Ужас в том, что с присущей нам крайностью вместе с водой выплеснули и ребенка. Вседозволенность разрушила вкус и привела к потере чувства меры. Вместо юмора и сочного языка, за которые так ценили жанровые песни многие знаменитости от Бродского до Ростроповича, зазвучала откровенная и наглая, грубо выструганная пропаганда уголовщины, где главными рифмами стали «доля-воля» и «мать-ждать». Через полтора десятка лет «шансон» унесло в диаметрально противоположную сторону — слезливую и бессмысленную дворовую лирику с неизменными творческими «находками» артистов: «кровь-любовь», «вечер-плечи», «слезы-грезы»…

Александр Маршал в форме генерала милиции исполняет песню «У павильона “Пиво-Воды”» в программе 1 канала «Три аккорда»

В секунду «мильон разменяли по рублю» и продали жанр за иллюзорные ротации и эфиры. Кто не смирился — оказался законопачен гвоздями «формата» в глухом подполье андеграунда.

Но настоящая песня по-прежнему востребована людьми. Жаль, что сегодня ее не могут даже правильно показать. Единственная достойная программа «В нашу гавань заходили корабли…» — увы — давно канула в вечность. Недавняя же попытка вспомнить о любимых мелодиях в программе «Три аккорда» превратилась в нелепый фарс. Лично для меня последней каплей стало появление Александра Маршала с песней на стихи Глеба Горбовского «У павильона “Пиво-Воды” стоял советский постовой…»

При этом одет певец был в мундир милицейского генерала, а за спиной его стоял хор сотрудников МВД. Когда номер закончился, члены жюри, среди которых находились четырежды судимый Михаил Звездинский и дважды судимый Новиков, принялись с видом почетных членов диссертационного совета объяснять коллеге достоинства и недостатки его выступления. Ну, как назвать это? Китч? Гротеск?

А может, просто — пошлость?

Видимо, стоит признать, что вместе с советской эпохой закончился золотой век не только кинематографа, но и подлинной жанровой песни, которую так любила распевать интеллигенция. А снова, наверное, лучше и не начинать.

Как говорится: Suis quaeque temporibus — всему свое время…

Максим Кравчинский

Москва — Торонто, 2015–2016

Библиография

1. Лисса З. Эстетика киномузыки. — М.: Музыка, 1970.

2. Анощенко Н. Из воспоминаний: минувшее. — М., 1992.

3. Носов Н. Тайна на дне колодца. — М.: Детская литература, 1978.

4. Дворниченко О. Музыка как элемент экранного синтеза. — М.: Искусство, 1975.

5. Утесов Л. Спасибо, сердце! — М.: Вагриус, 1999.

6. Жаров М. Жизнь, театр, кино. Воспоминания. — М.: Искусство, 1967.

7. Калмановский Е. Алиса Фрейндлих. — Л.: Искусство, 1989.

8. Гизатулин М. Его университеты. — М.: Юпапс, 2003.

9. Чирков Б. Азорские острова. — М.: Советская Россия, 1982.

10. Козинцев Г. Собрание сочинений. В 5 т. — Л.: Искусство, 1982–1986.

11. Капков С. Короли комедии. — М.: Алгоритм, 2003.

12. Бабушкин Л. Записки цидрейтора. — М.: 2000–2002.

13. Лопато Л. Волшебное зеркало воспоминаний. — М.: Захаров, 2003.

14. Вырыпаев В. Каппелевцы — 1918 год на Востоке России. — М.: Центрполиграф, 2003.

15. Алмазов Б. Не только музыка к словам… — М.: Центрполиграф, 2003.

16. Аксенов В. В поисках грустного бэби. — М.: МАИ, 1991.

17. Лермонтов М. Герой нашего времени. — М.: Детская литература, 1968.

18. Петровский М. Городу и миру. — Киев: Радянський писменник, 1990.

19. Савченко Б. Эстрада ретро. — М.: Искусство, 1996.

20. Майоренко Г. Магия шансона. — Киев, 2016.

21. Подгородецкий П. Машина с евреями. — М.: АСТ, 2007.

22. Александров Г. Эпоха и кино. — М.: Политиздат, 1983.

23. Богословский Н. Что было и чего не было. И кое-что еще. — М.: ОЛМА-Пресс, 1999.

24. Славин Л. Избранное. — М.: Художественная литература, 1970.

25. Пуговкин М. Все это было бы смешно. — М.: Рутена, 2000.

26. Кузьминский К., Ковалев Г. Антология новейшей русской поэзии «У Голубой лагуны». В 5 т. — Newtonville: Oriental Research Partners, 1980–1986.

27. Бузинов В., Крыщук Н., Самойлов А. Расставание с мифами. — М.: Геликон Плюс, 2010.

28. Шилов Л. Голоса, зазвучавшие вновь. — М.: Русаки, 2004.

29. Иванов А. Неизвестный Даль. Между жизнью и смертью. — М.: Вече, 2013.

30. Барков И. Лука Мудищев. — Сан-Франциско: Глобус, 1969.

31. Ромм М. Как в кино. Устные рассказы. — Нижний Новгород, ДЕКОМ, 2014.

32. Кочетов В. Чего же ты хочешь? — Минск: Беларусь, 1970.

33. Аксенов В. Таинственная страсть. — М.: Семь дней, 2009.

34. Педиконе П., Лаврин А. Тарковские. Отец и сын в зеркале судьбы. — М.: Энас, 2008.

35. Сарнов Б. Красные бокалы. Б. Окуджава и другие. — М.: АСТ, 2014.

36. Фрумкин В. Певцы и вожди. — Нижний Новгород, ДЕКОМ, 2005.

37. Кравчинский М. Песни, запрещенные в СССР. — Нижний Новгород, ДЕКОМ, 2008.

38. Туманов В. Все потерять — и вновь начать с мечты. — М.: Новости, 2004.

39. Млечин Л. Брежнев. — М.: Молодая гвардия, 2011.

40. Плисецкая М. Я, Майя Плисецкая. — М.: Новости, 1994.

Также в книге использованы материалы российской и зарубежной периодической печати, интернета, расшифровки интервью из архивов автора и героев книги.

Примечания

1

Лисса З. «Эстетика киномузыки». Здесь и далее см. Библиографию.

2

Обычная команда на съемочной площадке звучит так: «Мотор! Камера!» Первая отдается звукорежиссеру, вторая — оператору. Но так как мы начинаем разговор со времен немого кино, то команды поменялись местами.

3

Часто эту историческую улицу ошибочно именуют «Бульваром Капуцинов». На самом деле свое название бульвар ведет от стоявшего тут некогда женского монастыря капуцинок.

4

Этот популярный «жестокий романс» был вольным переводом стихотворения Г. Гейне.

5

Александров Борис Александрович (1905–1994) — композитор, дирижер, педагог. Сын автора советского и российского гимна А. В. Александрова.

6

Речь идет о песне Н. П. Смирнова-Сокольского «Клавочка» (МПК — Московская продовольственная компания), написанной им в начале 1920-х гг. Подробнее см. «Песни и развлечения эпохи НЭПа» (ДЕКОМ, 2015).

7

Интервью А. Морозова от 28.09.12. Источник: http://www.online812.ru/2012/09/28/011/

8

Как-то поздновато всполошились в высоких кабинетах: первая книга Окуджавы «Будь здоров, школяр!» в «Посеве» вышла аж в 1964 году, затем были другие издания в 1968 и 1970 годах.

9

Мотыль Владимир Яковлевич (1927–2010) — режиссер-постановщик «Белого солнца пустыни». Интересно, что первоначально фильм должен был снимать Андрей Тарковский, а сценарий писать Андрей Михалков-Кончаловский.

10

Оригинал см.: http://www.shanson-plus.ru/forums/index.php?topic=115625.0

11

Гладкова-Лиханского часто путают со знаменитым композитором Геннадием Игоревичем Гладковым, чья музыка звучит в фильмах «Обыкновенное чудо», «Джентльмены удачи», «Человек с бульвара Капуцинов», а также с популярным композитором, автором музыки к мультфильму «Пластилиновая ворона», «Падал прошлогодний снег» Григорием Васильевичем Гладковым.

12

Исполнитель главной роли Валерий Приемыхов (1943–2000) в одной из телепередач вспоминал, как в поисках песен для фильма «Пацаны» съемочная группа отправилась в Бутырскую тюрьму. К величайшему удивлению актера, практически никто из арестантов не знал ни одной настоящей лагерной песни. Пели в основном Высоцкого или Розенбаума. И лишь в одной из камер старый урка, путая слова, исполнил… «Девушку из Нагасаки». Тогда было решено, что в фильме прозвучат авторские произведения Чернецкого и Большакова.

13

Двадцать лет спустя в картине М. Калатозова «Верные друзья» (1954) Борис Чирков на мотив «Люблю я летом с удочкой» споет другую песню — «Плыла-качалась лодочка по Яузе-реке» (сл. М. Матусовского).

14

Ландрин — устаревшее слово, синоним леденца или на французский манер — монпансье. Происходит от имени фабриканта Ф. М. Ландрина (1817–1882), открывшего в Петербурге первую фабрику по производству леденцов.

15

Эта шансонетка звучит за кадром в картине А. Зельдовича «Закат» (1990) в сцене с барышнями из «веселого дома».

16

«Рваный жанр» — популярный на эстраде начала ХХ века стиль исполнения злободневных, уличных и хулиганских куплетов артистами в образе «бродяги-босяка»: живописные лохмотья, всклокоченные волосы, синяк под глазом… Вошел в моду после премьеры спектакля М. Горького «На дне», где один из обитателей ночлежки для бездомных спел тюремную песню «Солнце всходит и заходит…». Подробнее см. книги изд-ва ДЕКОМ: «Песни, запрещенные в СССР» (2008), «Звезды царской эстрады» (2011) и др.

17

«Катеринка», «катенька» — жаргонное название дореволюционной купюры в 100 рублей с портретом Екатерины II.

18

Je vous aime (франц.) — Я вас люблю.

19

Подробнее о его полной приключений жизни можно прочитать в книге «Борис Сичкин: “Я — Буба Касторский!”» (ДЕКОМ, 2010).

20

Эта песня и другой дворовый хит «А утки кря-кря» в киноповести А. Шахмалиевой «Первый рейс» (1976) поет матрос (Олег Анофриев). «Серая юбка» звучит также в фильме В. Чеботарева «Неизвестные страницы из жизни разведчика» (1990).

21

О злободневных песнях 1920-х гг., которые сочиняли, исполняли и продавали на базарах уличные певцы, подробнее читайте в книге «Песни и развлечения эпохи НЭПа» (ДЕКОМ, 2015).

22

Оригинал: www.kinozapiski.ru/ru/article/sendvalues/1024/

23

Фриссон (fris-son) в переводе с англ. — всплеск эмоций, трепет, нервная дрожь… Ощущение мурашек по коже, возникающее при звуках любимой песни.

24

По моим наблюдениям, первый раз в советском кино белый офицер исполнил романс в фильме «Музыканты одного полка» (1965). Но тогда прозвучала не авторская стилизация под белогвардейщину, а пушкинские строки «Храни меня, мой талисман».

25

Оригинал: http://1001material.ru/20226.html

26

Конечно, во времена Лермонтова никаких револьверов не было и герои фаталиста испытывали судьбу кремневыми пистолетами, которые часто давали осечку.

27

Слова припева Пушкину не принадлежат, они внесены в текст позднее, когда песня стала строевой, автор припева неизвестен.

28

В сентябре 1946 года было принято постановление ЦК ВКП(б) о второй серии к/ф «Большая жизнь», где, в частности, говорилось: «…художественный уровень фильма также не выдерживает критики. <…> Для связи отдельных эпизодов в фильме служат многократные выпивки, пошлые романсы, любовные похождения, ночные разглагольствования в постели. Введенные в фильм песни (композитор Н. Богословский, авторы текстов песен А. Фатьянов, В. Агатов) проникнуты кабацкой меланхолией и чужды советским людям…»

В интервью одесскому журналисту Александру Галясу Богословский утверждал: «…на совещании в ЦК Жданов предложил назвать песни из “Большой жизни”… “вертинщиной”. Но Сталин возразил: дескать мы недавно пустили артиста Вертинского на родину, зачем же обижать старого человека. Так появилась формулировка “кабацкая меланхолия”…»

Замечу, что эта информация вполне укладывается в ту версию отношений Вертинского и Сталина, которую я слышал от дочерей Александра Николаевича. Подробнее об этом читайте в книге «Музыкальные диверсанты» (ДЕКОМ, 2015).

29

Фатьянов Алексей Иванович (1919–1959) — выдающийся поэт-песенник, участник войны. Автор песен на музыку Соловьева-Седого, Богословского, Сорокина, Мокроусова и других композиторов, среди которых: «Соловьи», «Три года ты мне снилась», «Когда проходит молодость», песни из к/ф «Весна на Заречной улице» (1957) и др.

30

Васин О. «Глазами клоуна», «Экспресс газета» от 17.12.2003.

31

Подробнее о его судьбе читайте в книгах издательства ДЕКОМ: В. Лещенко «Скажите, почему», М. Кравчинский «Музыкальные диверсанты».

32

Летом 1987 года замминистра культуры СССР М. А. Грибанов направил запрос в КГБ:

«В соответствии с многочисленными просьбами слушателей фирма “Мелодия” включила в тематический план выпуска на 1987–1988 годы пластинку с записями песен Петра Лещенко. Просим сообщить, соответствуют ли действительности сведения о том, что якобы он во время войны <…> сотрудничал с оккупантами, и имеются ли какие-либо другие компрометирующие его как советского гражданина данные». Замечу, что советским гражданином Лещенко никогда не был, но тот факт, что пластинки вышли, дает однозначный ответ на поставленный вопрос.

33

Автор лично присутствовал на концерте М. Звездинского в Лужниках в 1991 году, где он исполнял и «Сотника» Андрея Никольского, и «Не пишите мне писем, дорогая графиня» Татьяны Лебединской, и «Балладу о свечах» Александра Лобановского, на голубом глазу называя их «своими песнями».

34

Подробно об истории куплетного жанра читайте в книгах изд-ва ДЕКОМ: «Борис Сичкин: “Я — Буба Касторский!”», «Песни и развлечения эпохи НЭПа».

35

Оригинал: www.kino-teatr.ru/kino/art/kino/3464/print/

36

Приведенный куплет очевидно перекликается с песней из к/ф «Старая крепость» (1973), которую поет литейщик Кашкет (Лев Перфилов): «Одену я черную шляпу, / Поеду я в город Анапу, / И сяду на берег морской со своей непонятной тоской! / В тебе, о, морская пучина, / Погибнет роскошный мужчина, / Который сидел на песке в своей непонятной тоске…»

Более обширный фрагмент песни приводится и в трилогии Владимира Беляева «Старая крепость» (1936–1950), действие которой разворачивается в Гражданскую войну.

37

Рудницкий М. Свой голос. Портрет Марка Бернеса // Искусство кино. 2011. № 11.

38

Дроздов П. Игра на «пятого»: Киллер для Марка Бернеса // За решеткой». 2002. № 11.

39

Не хочется вступать в заочный спор с Е. Д. Аграновичем, но, по моему мнению, М. И. Ножкин всей своей жизнью доказал, что не способен на низкие поступки. Возможно, между двумя поэтами пробежала черная кошка или просто случилось недопонимание.

40

Полную версию статьи С. Глушака «Композитор с Молдаванки» читайте на сайте www.shanson-plus.ru

41

Оригинал: http://www.zvezdinskiy.ru/bio.html

42

На эти строки тотчас иронически откликнулся Наум Коржавин:

Интеллигенция поет блатные песни:

Вот результаты песен Красной Пресни.

«Смысл этого саркастического отклика был в том, что интеллигенты, распевавшие некогда песни Красной Пресни, получили за это в награду сталинские лагеря, где им пришлось делить нары с блатарями и заимствовать у них их песенный репертуар. За что, дескать, боролись, на то и напоролись», — замечает Бенедикт Сарнов в мемуарах «Красные бокалы».

А Леонид Бахнов добавляет: «Уже в 70-х годах Евтушенко написал: “Интеллигенция поет блатные песни”. Подмечено было точно, хотя и с сильным запозданием. Поворот, впрочем, был такой: “Поет она не песни Красной Пресни”, — вот, значит, что волновало поэта. Но тут он как раз ошибался: тема Пресни в песнях присутствовала, да еще как:

А завтра рано покину Пресню я,

Уйду с этапом на Воркуту…

Что уж тут поделать, Евгений Александрович, если у народа по ходу истории Пресня стала ассоциироваться не с баррикадами, а с тюрьмой» («Новый мир», № 5, 1996).

43

Левит А., Яковлева Э. (18.07.2003, «Факты», Одесса).

44

В детективе «Сержант милиции» (1974) заключенный в камере, лежа на нарах, тоже напевает куплет «Таганки». Звучит эта песня и в фильмах «Прощай, шпана замоскворецкая» (1987), «Тело» (1990).

45

Оригинал: www.v-vysotsky.com/statji/2008/Chuzhie_pesni_VV/text6.html

46

Подробнее о Б. Тайгине и созданной им в Ленинграде вместе с Р. Богословским подпольной студии «Золотая собака», где изготавливались пластинки на «ребрах» и записывался С. Никольский, читайте в книгах изд-ва ДЕКОМ: «Песни, запрещенные в СССР» (2008), «Музыкальные диверсанты» (2016).

47

Источник: http://www.maximbregnev.ru/

48

Фокстрот «Рио-Рита» композитора Энрике Сантеухини был впервые записан на пластинку в 1932 году оркестром Отто Добриндта. В 1937 году диск вышел в СССР и снискал огромную популярность. Мелодию, ставшую одним из символов мирной довоенной жизни, часто использовали и обыгрывали в кино: песня Г. Шпаликова — П. Тодоровского в к/ф «Военно-полевой роман» (1983): «Рио-Рита, Рио-Рита вертится фокстрот, / Городок провинциальный, сорок первый год…», «Место встречи изменить нельзя» (1979), «Завтра была война» (1987), «Десять лет без права переписки» (1990).

49

Аграновский Анатолий Абрамович (1922–1984) — журналист, писатель, драматург. Автор мемуаров Брежнева: «Малая земля», «Возрождение» и «Целина».

50

Иные коллекционеры со стажем утверждают, что не качаловский густой бас слышим мы на этой записи, а голос кого-то из его собратьев по ремеслу: Михаила Ивановича Царева или Всеволода Николаевича Аксенова. Думаю, истину мы не установим уже никогда.

51

Михаил Ромм. Как в кино. Н. Новгород: ДЕКОМ, 2014.

52

Имеется в виду статья А. Первенцева «Куриный бог» («Советская культура», 24.08.1963).

53

В основе песни лежат реальные события: первая заброска диверсантов произошла в конце апреля 1953 года на Украину. Операцию планировала английская разведка, а технически осуществляли американцы. Добровольцы нашлись из числа курсантов разведшколы ЦРУ под Мюнхеном. Все они были арестованы и через месяц расстреляны.

Второй инцидент произошел в июне 1953 года. Восемь агентов НТС были сброшены на парашюте с американского самолета в районе Майкопа. Каждый имел при себе рацию, шифровальный блокнот и оружие. Все восемь энтээсовцев были схвачены сотрудниками госбезопасности. Провал произошел из-за информации, полученной советской разведкой от Кима Филби.

54

Источник: www.kbelyaev.ru

55

См. «Песни московских кухонь», «Огонек», № 38, 28.09.1997.

56

Цитируется статья: Абрам Терц. «Отечество. Блатная песня» («Синтаксис» № 4, 1979).

57

«Ванинский порт» звучит также в картинах «Стеклянный лабиринт» (1989), «А в России опять окаянные дни» (1990) и др.

58

Иваницкий С. Факты. 16.07.2010.

59

См.: Шестакова И. (доц. АлтГУ, Барнаул). «О роли песен в фильме Шукшина “Калина красная”».

60

После выхода в прокат «Интервенции» возникла мода на создание музыкальных фильмов в одесских декорациях. Причем за основу всегда брались рассказы И. Бабеля.

Г. Юнгвальд-Хилькевич снимает фантазию «Искусство жить в Одессе» (1989), где актер Владимир Мальцев, как было указано в титрах, «исполнил одесские блатные песни»: «Как на Дерибасовской угол Ришельевской», «Сонечкины аманины», «С одесского кичмана». Одновременно выходит мюзикл В. Аленикова «Биндюжник и Король», для которого композитор А. Журбин на слова А. Эппеля написал почти два десятка песен «за Одессу».

И, наконец, в 1990 году А. Зельдович снимает «Закат», где оригинальных песен не звучало.

61

Немногие помнят, что «источником» этой песни была старинная шахтерская баллада «Коногон» («Гудки тревожно прогудели, / Народ валит густой толпой, / А молодого коногона / Несут с разбитой головой…»). Незадолго до войны она обрела новую популярность в кинофильме «Большая жизнь». А уж в военные годы текст был переделан сообразно окружающей обстановке.

62

По воспоминаниям поэта Константина Симонова, до того как Матвей Блантер сочинил известную мелодию, песня исполнялась на мотив «Мурки».

Content

Максим Эдуардович Кравчинский
Интеллигенция поет «блатные» песни

Предисловие

Глава I Роман длиною в век

«Камера! Мотор!»

«…Все плакали»

Великий немой заговорил

Глава II «Путевка в жизнь»

Блатной дебют

Артист в «угаре»

Без грима

Глава III Песни советских Гаврошей

«Незаконный ваш сын…»

«Жил на свете мальчишечка…»

«Пускай родился в сыром подвальчике…»

«По приютам я с детства скитался…»

«И сиротою рассвет я встретил…»

Песня Яшки-цыгана

«У Курского вокзала стою я молодой…»

Глава IV Песни вредного элемента

Гимн советских аферистов

«Песня оболтуса»

«Все знают, болит от вина голова…»

Глава V Булат Окуджава — скромный рыцарь десятой музы

«Госпожа удача»

«Верещагин, не заводи баркас!»

«Чемоданчик» не находили?

Глава VI Песни наших улиц и дворов

«Белая береза»

«У беды глаза зеленые…»

«Черный ворон»

«Поспели вишни»

«Бродяга»

Глава VII Мелодии из старого сундука

Подарок пьяного гармониста

Стихотворения «из питейного быта…»

«Течет реченька…»

«Я — шансонетка!»

Кто тут Буба Касторский?

«Он такой совершенно один…»

«Широко известная в Марьиной роще»

«Конфетки-бараночки» для еврейской девушки

Драма «Институтки»

«Это ж — контра!»

Глава VIII Белогвардейский романс

«Спеть у Кремля “Алаверды”…»

«А ну-ка “Шарабан” запой-ка, первый взвод!»

Реинкарнация

«Господа офицеры»

«Белой акации гроздья душистые»?

«Гусарская рулетка»

«“Прощай” и “Ура!”…»

Песни анархистов

«Артефакт»

Глава IX Запретный плод

Эмблема эпохи

«И не друг, и не враг, а как?»

Голоса из подполья

Господа эмигранты

Глава X «Для наших маленьких зрителей»

«Я с детства был испорченный ребенок…»

Глава XI Криминальный талант

«Заставим петь по-настоящему…»

«А сейчас я расскажу вам песню…»

Песня-скиталец

Композитор с Молдаванки

Дебют нобелевского номинанта

Как «Кралечка» спасла поэта

«Раз в московском кабаке…»

Запрещенная песня

«Фонарики ночные»

«Последний троллейбус»

Глава XII Модные песни

Поэт, танцор и меломан

Когда богема хулиганит

Автора!!!

«Давай блатные!»

Дуэтом с генсеком

В угоду личным вкусам

Блатные песни для ЦК КПСС

Глава XIII Блатная песня — саундтрек эпохи застоя

«Простые песни»

Любимая песня Брежнева

«И сделали веселую картину…»

Возрождая традиции

Сила искусства

И снова «Мурка»

«Кандальный рок»

«Окурочек» для Ива Монтана

Послесловие Интеллигенция уж не поет «блатные» песни…

Библиография

Примечания