Оксана Васякина

О чем я думаю

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

В19

Редактор серии – Д. Ларионов

Оксана Васякина

О чем я думаю / Оксана Васякина. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

«В этой книге вы увидите рытвины, петли и тупики. Если учишься писать у подлеска – не бойся застревать и плутать». В поэтических циклах, составивших книгу «О чем я думаю», Оксана Васякина продолжает исследовать темные углы памяти, связанные с семейным и личным опытом, телесностью и взрослением. Но на этот раз взгляд писательницы сосредоточен еще и на времени как таковом: путешествуя по «кротовым норам» своей биографии, она методично фиксирует тектонические сдвиги в собственном сознании и окружающей реальности. Особое место в сборнике занимает «Книга Гуро» – поэма-исследование, попытка проникнуть внутрь личного и художественного опыта поэтессы Елены Гуро (1877–1913). Оксана Васякина – писательница, лауреатка премий «Лицей» (2019) и «НОС» (2021).

ISBN 978-5-4448-2482-5

© О. Васякина, 2024

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Предисловие

Несколько лет назад я листала альбом русского искусства и наткнулась на зеленый прямоугольник, который оказался маленькой репродукцией картины под названием Подлесок. На картине не было деревьев, ритм задавали путаница ветвей безымянного кустарника и высокая трава.

Эта картина была похожа на неловкий снимок, который делает человек, настраивая фотоаппарат. Или на снимок, который, несмотря на желание фотографирующего запечатлеть что-то особенное, оказывается пустым. Каждый знает этот эффект – мы видим потрясающую картину, например, закат. Наводим на небо камеру смартфона и уже заранее видим, что она не в силах передать ни цвет, ни свет увиденного нами. Обычно такие фотографии приносят разочарование. Но при этом помогают сохранить момент в памяти. Я убеждена: за любым неудачным снимком стоит невымываемое впечатление.

Я забыла сфотографировать картину, а имени художника не запомнила. Спустя время я попросила владелицу альбома пролистать его и найти копию Подлеска. Но владелица написала, что такой картины в альбоме нет, она просмотрела его несколько раз и не нашла.

–

Последние пять лет я редко писала стихи. Письмо в строчку занимало меня полностью и не оставляло места для поэтических текстов. Но, как только я заканчивала книгу и выдыхала, мне хотелось вернуться к стихотворениям.

До того как я начала писать прозу, я была одержима идеей, что стихотворение не имеет права на ошибку и обязано прибавлять смысл к тому, что мной уже было написано. Если мне казалось, что текст, который я задумала, ничем не обогащал мои предыдущие, я не позволяла себе писать. Я накручивала, пытала себя, жгла вопросами, боялась оступиться (относительно чего?).

Проза научила меня покою. Первое время я даже немного стеснялась, что раньше была так озабочена приращением смысла. Теперь я думаю: эта установка при всей своей садистичности научила меня какой-никакой дисциплине. Я бы даже сказала – строгости. Это вполне себе полезное качество. Но установленный мною фильтр пропустил не так много текстов. У меня, в самом деле, очень мало стихотворений и поэм. Я даже иногда спрашиваю себя: а сколько нужно написать стихотворений, чтобы можно было сказать, что я поэтесса? Может быть, я всем вру?

–

Скорее всего, зеленый прямоугольник из моего воспоминания не имеет ничего общего с исходником, в этом причина исчезновения Подлеска из каталога. Может быть, это был вовсе не Подлесок, а, например, Пролесок, наконец, Лесок. Но я отчетливо помню, что эта картина не была этюдом, тренировочным рисунком, заготовкой для будущего полотна. И это не мешало художнику отказаться от того, что принято ждать от пейзажа, – выразительных планов, перспективы, линии горизонта. Вот что я помню: непримечательные деревца и высокая трава выполнены в близких тонах, поэтому подлесок с первого взгляда кажется небрежно закрашенным холстом.

Когда я думаю о литературе, то сразу вспоминаю о художнике, авторе Пролеска; он не писал неба над кронами сосен, не искал выгодного угла падения света: на картине Подлесок, кроме подлеска, не было ничего. В последнее время я стала чувствовать родство с этим художником, даже считать его своим учителем. Мне он как будто говорит: конституция подлеска может стать принципом твоего письма. Подлесок питает лес, хранит подстилку, дает прохладу грибам и бережет почву от размыва. Именно так я вижу свою литературную работу. Я учусь писать у подлеска.

Вы держите в руках книгу моих стихотворений, написанных за последние четыре года. Я писала их в перерывах между книгами прозы. И, работая над этими текстами, я размышляла о том, как писать подлесок. Если вы будете читать стихотворения с первого до последнего, вы заметите, как менялось письмо. Убедитесь, что эта трансформация не была линейной. Поэтому в этой книге вы увидите рытвины, петли и тупики. Если учишься писать у подлеска – не бойся застревать и плутать.

Казанский текст

1

Сохранилось видео, снятое на мой первый айфон

Тетя Маша, на деле не тетя, а сестра деда Романа,

моя двоюродная бабка,

в розовом халате с выцветшими

леопардовыми пятнами варит рисовую кашу,

на старой газете лежат два кирпичика белого хлеба

Она варит кашу как полагается:

молоко закипает, и в чугунном котелке каша томится вся в желтых масляных пятнах

Слышно сливочный запах,

Слышно, шкворчит сало на сковороде,

будет суп

На деле сестра не деда Романа, а деда Рафика.

Рафика для удобства звали Романом.

Его жена, бабка Валентина, говорила:

по-русски Рафик – это Роман,

по аналогии с водой, вода на татарском – су.

Прозрачная жидкость с химической формулой H_2O

На деле не Маша, а Миннегель. Маша по-русски, Миннегель по-татарски.

На видео Миннегель стоит в солнечном дне

как в янтарном осколке.

На голове у нее белый аккуратный тюрбан,

похожий на плетеную булку,

под тюрбаном спрятаны длинные по колено волосы.

Говорит: соседка на днях похвалила, и они полезли клоками.

Коричневые сухие руки перебирают чистые чашки.

Глаза еще черные, как мокрый каштан, но уже не видят,

что на блюдце осталось несколько хлебных крошек,

темно-зеленая укропная травка

Миннегель в солнечном утре гремит посудой

и говорит: муж бесполезен, только и делает что ест да храпит,

но в жизни он нужен любой женщине

На вопрос зачем отвечает: чтобы в старости было с кем поругаться

Я смеюсь на ее слова,

она тоже смеется и грозит мне пальцем.

Я смеюсь от напряжения и одновременно ощущаю томленье от ее близости здесь,

в этой душной кухне

Тело Миннегель крепкое, как у поджарой собаки.

Она страдает гипертонией, но поднимается в пять утра,

чтобы в Ялте продать клубнику и молодой инжир

Острые груди в конусовидных чашках бюстгальтера поднимаются при вдохе.

Грушевидное туловище —

все это живое и кажется вечным,

очень опрятным.

Она по-девичьи смущенно заправляет указательным пальцем прядку волос под тюрбан.

Яркие глаза наливаются влагой.

Ей приятно получить от меня букет хризантем,

она кокетничает, освобождая цветы от хрусткой бумаги

2

Я люблю белые хризантемы.

Особенно сорт Карнавал.

Тугие лодочки лепестков собраны в богатую шапку, и в сердцевине

нежное салатовое пятно

Такие цветы я дарила Миннегель,

такие цветы я дарила матери.

Кстати, дед Рафик тайком отнес мать в ЗАГС и зарегистрировал ее под именем Анжелла.

С двумя буквами Л

в честь Анджелы Дэвис

О чем он думал тогда, называя дочь в честь черной американской феминистки?

Я люблю белые хризантемы.

Они похожи на всех женщин моей семьи.

Тугие, ароматные, острые.

Аромат такой спелый, такой тяжелый.

Аромат тяжелый, как боль

3

Мать говорила, что она похожа на тетю Машу,

ореховые глаза и татарский скуластый череп

Своему отражению с презрением цедила татарва

Острый нос, которым она так гордилась,

в нем было столько кокетства

4

Собираясь в Казань, я взяла несколько книг:

Прочти мое желание Жеребкиной,

Хрому Джармана.

В последний момент захватила Улицу с односторонним движением Беньямина

Кстати о Беньямине и набившем оскомину Ангеле Истории.

Есть вид наслаждения —

воображать, что это ты несешь томный меланхолический взгляд

и беспомощно смотришь на катастрофу XX века.

Но никто не скажет: нет, я не ангел, я и есть катастрофа.

Никто не хочет быть невообразимой дырой.

Белой тугой хризантемой

Но я и есть катастрофа

5

Я отвлеклась

В самый последний момент захватила Улицу с односторонним движением.

Она такая тоненькая,

издание 2012 года, Ad Marginem Press совместно с журналом ЛОГОС,

бедная книжка,

глянцевая обложка, блок из серой бумаги

Я не открывала ее с третьего курса Литературного института,

потому что читать Беньямина и работать за барной стойкой невыносимо.

Попробуй читать Беньямина в менеджерской каморке агентства детских праздников —

фрустрирует хлеще, чем порно в VK 2011-го

Теперь я взяла эту книгу, чтобы прочитать еще раз.

Теперь я могу читать Беньямина.

Книга открылась на сорок шестой странице:

Если тебе ничего не приходит в голову, ни в коем случае не прекращай писать. Дело чести литератора — прерваться только тогда, когда нужно соблюсти договоренность (обед, встреча) или когда произведение закончено.

Комментировать эту заметку вопросом кто стирал и готовил Беньямину считаю излишним,

и так все понятно

Потом книга закрылась.

Книга недолго помнит руку.

Стоит мне убрать палец, она смыкается

Книга закрылась

и внезапно открылась на самой первой странице.

Под заголовком ЛОГОС серый лист разорвала цветная фотография

из первых туристических фотоавтоматов нулевых,

в объектив еле вмещаются два широких татарских лица —

мое и моей матери

Мне двадцать два,

матери сорок два,

это наша последняя совместная фотография

Мы долго пытались вставить в приемник влажную сторублевку,

потом втиснулись в кабинку, рассчитанную на одного человека,

я села к матери на колени

Мать не смотрит в камеру,

ее ореховые глаза обращены к чему-то, что я никогда не увижу,

на восковых щеках ее блики,

мать уже близка к смерти, но мы ничего об этом не знаем

О чем она думала в душной крымской фотобудке?

Книга снова закрылась.

Открылась на шестьдесят четвертой странице,

где я жирным карандашом подчеркнула когда-то:

Лишь тот, кто привык относиться к собственному прошлому как к отродью, порожденному нуждой и бедствиями, способен в любой момент извлечь из него самое ценное.

Лицо матери,

ее тонкие губы, которыми она не могла улыбнуться,

длинные косы Миннегель,

мой татарский череп,

головки белых ослепительных хризантем

Штормовые элегии

первая штормовая

Что может быть красивее этого дня?

В тугом ветре две женщины бредут по кромке прибоя

и принесенные морем орехи разбивают о камни,

чтобы птицы смогли пропитаться

Женщина в алом плаще мне показывает коричневую кобуру ореха.

Ее обветренное лицо бугристое,

как волной искаженные воды

Буревестник со свернутой шеей лежит на песке,

кремовые перья с темными пятнышками взвиваются на ветру,

я очень близко смотрю в его мокрый каменный глаз,

впервые могу прикоснуться к птице морской

09.02.2021

вторая штормовая

Накануне годовщины твоей смерти

на зимнем пляже ко мне привязались два уличных пса

Пахло потрошенной рыбой и терпким йодом,

шторм вынес на берег лохмотья розовых водорослей и корневище крепкого тополя.

Я сидела на нем, погрузив ноги в курчавую бахрому тины,

и дворняги скуля рыли носами наносы в надежде выискать разбитую штормом рыбешку.

Находили только осколки пластмассовых ложек и обрывки пакетов от чипсов

Дворняги рычали на волну и лаяли на буревестников, качавшихся на воде,

потом один пес положил голову мне на колени и посмотрел в глаза

в немой просьбе о ласке

Берег исчез

Ветер качал буревестников на воде,

шерсть уличных псов пахла солью и пылью прибрежных известняков.

Вдоль линии берега кто-то оставил мусорные пакеты,

и они обмякли, как мертвые тела у дороги

Мы были на море однажды,

в тени навеса я пила теплое пиво, а ты выжимала купальник,

все пахло гниением, и вода протухала в заливе.

Мы ходили на пляж для местных:

казалось, там чище вода и тень кипарисов прячет от жестокого солнца

Ты помогала мне войти в воду

и постоянно курила,

складывая окурки от тонких сигарет в выбоину в бетоне

Курить на жаре было мучительным удовольствием

Сок от надорванного инжира с огорода Миннегель тошнотворно пах.

Он пах, как мокрая тряпка,

но я все равно его ела

Нет, мы были на море не однажды.

После смерти отца мы встретились в сентябре,

шли шторма один за другим,

и вино было горьким, был горьким кагор,

все было горьким, и даже Аю-Даг показался мне траурным,

как и сентябрьский прозрачный свет

Мы были на море дважды.

Ты говорила с прибрежными псами, как если бы они были твои одноклассники или братья.

Ты говорила со всеми, как если бы они были твои братья.

Ты говорила со мной, как с братом

Но я не была тебе братом

Накануне второй годовщины твоей смерти

два грязных пса соревновались за мое скупое внимание,

я им чесала загривки в твоих перчатках, которые забрала как наследство в память о тебе

17.02.2021

третья штормовая

Над кромкой зимнего шторма

ворона парит рваным пятном,

тело ее не бликует, она кажется плоской

Море слепое выносит на камни пластмассовый лом.

Он как часть галечной массы то там, то здесь

зеленый красный голубой безобразный разбросан.

Или он не безобразен.

Прибрежному голубю все равно, на что наступать,

когда он идет по камням и ищет чем пропитаться

Море приносит на берег серые тушки птиц.

Они застыли как валуны,

еле розовый цвет их безжизненных клювов рифмуется

с истертыми банками от кока-колы.

Крышки бутылок как старые зубы обиты и на солнце саднят

Море выносит все мертвое.

Мутные тела медуз

дрожат, подбадриваемые волной

Медный торс дерева так похож на тело в предсмертной судороге.

Я вижу линию живота, и вместо пота блестят хрусталики соли

Облако темной ладонью накрыло берег

Все происходит.

Море двигается слепое

Оно бросило обожженное тело молочного поросенка,

светится позвоночник и темнота потрохов

Все, что здесь умирает, не превращается в падаль.

Плоть каменеет.

Соль сохраняет разбитых нырков

Лежит буревестник в кружевах серой пены,

волна его прибивает к рыжей глыбе песчаника

5.03.2021

Осень

(1)

Алые травы слегли, истощившись за лето,

на горизонте были видны сизые холки холмов.

Я легла на краю оврага,

смотрела, как шевелились березы

Время сделало меня плоской.

Оно сплющило меня,

так бездомный давит пивные банки

Ночью рыжее зарево пылало над горизонтом.

Ночь была беспросветна, как копоть на боку котелка,

в ней отразилась медная проплешь заката

Ночь была беспросветна, как копоть,

и бархатна, как губы козленка

Мы вдыхали ее,

ты сказала, глядя в ночь, в рыжие всполохи света с силуэтами острых деревьев:

я понимаю, как можно поверить в леших.

Я кивнула, и чернота зарябила

(2)

В день приезда мы шли мимо конюшни.

Пахло навозом,

цепи звенели,

щелкало тихое сено,

ты разбивала копоть холодным лучом айфона,

ты говорила:

здесь так темно и тихо

словно я растворилась

и меня никогда не будет

Звезды глухие щемили

Ночь нас вдыхала,

мне нравилось это соседство

Мне нравилось думать:

там внутри ее тихой ноздри

березы как пальцы одурманенной кисти

колышутся над оврагом

(3)

Пижма чернеет в траве,

зонтики болиголова как старые кости стоят над тропой

Я пустая,

мой лобок зарос буреломом русых волос,

и внутри я сухая, как мертвые предзимние травы

Холод идет, поражая жучков,

но верба готовит красные почки с торчащим в разрывах пушком.

Я приблизилась и облизала,

они были сладкие,

напоминали копытца новорожденных животных

Холод идет

За завтраком скомканной ниткой показалась божья коровка в осенней дремоте,

кромка рыжего панциря выдала в ней насекомое.

Я ее перевернула,

она ноги как весла сложила.

Холод сразил ее

Перекличка сорочья парит над холодной землей.

На краю оврага я вижу: он – мохнатая складка.

Березы медленно спят в свете увядшем

Карельские линии

Первая лицевая

мы шли в темноте и фонари цвета топленого масла освещали остов лесного отеля

не было ветра

время притихло над ярко-зеленым газоном

*

виниловое озерцо днем отражало штришки белых берез

теперь все вокруг проглотило

я смотрела в него

с плавучего пирса

можно увидеть пожелтевший валун

и космы гниющей осоки

черное озеро

вечером раздается

и наполняет мир

Вторая лицевая

полотно тумана

давит время

*

горбы муравейников спят в ряби лесной

листья рябины не успели опасть

но уже нефтяными глазами отражают низкое небо

зеркальца их мелькают в траве

*

ели тянут тонкие пальцы

на каждом держится капля стерильной росы

подношу их ко рту распробовать хвойное жженье

*

в редком свете лесном все изгнивает

искрятся елочки мха

*

я присела на корточки

вровень черному пню

*

мир тесной тропой тянется к впалым болотам

там над бурой водой камышовая чаща

трасса за лесом гудит

идут лесовозы

везут сосновые торсы

*

в глотке леса тепло

мох обнажает головы серых камней

*

потухшая береста растворяет лесную тропу

*

в глотке леса все есть

само по себе

Время тяжелее печали

Когда не пишу вижу тревожные сны

мужчина на казенной кушетке с длинным шрамом на теплой щеке

глядя перед собой говорит:

я внук венгерского еврея

узкие палеты вдоль Братского шоссе

по ним мы идем одна за другой

грязь чавкает под настилом

неясная боль

зелень сменяется талым снегом

с тоской улыбаюсь во сне

по утрам я плачу

мои слезы холоднее росы

они легче воды

они сохнут быстро

я их выделяю как растение перед рассветом

я помню такие слезы на виске матери по утрам

они высыхали быстро

и оставляли рыхлую бороздку соли

пишу в уме

лежа с открытым ртом в стоматологическом кресле

и боюсь забыть все что приходит на ум

у снов как и стихотворений

есть коварный аспект – когда ты в нем – все кажется важным

по пробуждении помнишь только детали

материалы на ощупь

обрывки фраз

дантистка не взяла с меня денег

я помню странный укол

когда кусочек зуба попал между нёбом и языком

словно во рту родился осколок камня

они говорят: бруксизм

я говорю: нет сил терпеть

и тру друг об друга тупые клыки

на голодный желудок беру маленький фильтр и стреляю у владельца кафе сигарету

дымок его красного Мальборо после моих самокруток

кажется чем-то постыдно безвкусным

легкий дымок

легче утренних слез

чем дольше я сплю – тем меньше пишу стихов

когда я не сплю – запах гнилого лука и морок плодовых мушек занимают мой ум

наступая на мокрые листья по пути домой

я размышляю: плотность времени выше плотности глины

и вспоминаю строчку из Мандельштама:

время срезает меня как монету

стихотворение похоже на осколок кости

оно откололось

неприятно вести языком по свежей щербинке

так и время идет —

я наблюдаю за металлической стрелкой своих черных часов

она медленно двигается над циферблатом

не устает и не помнит

где закончился день

не знает

где начинается утро

так пишется стихотворение

стихотворение не знает времени

время и есть его материал

стихотворение знает тяжелый ход

мне хочется думать:

слышит зубовный скрежет

Мне приснилось стихотворение

Табачный дым долго стоит над головой

ветер полощет травы

еле живые они отражают октябрьский свет

Мне снятся серые сны

сны в тупиках разрушенных многоэтажных домов

здесь в свете забвенья я могу врачевать разрывы

Заслышав начальный слог

срастается бархатный борт пиджака

Есть слова которых вне сна я не помню

помню лишь взгляд и напряжение связок

дальше —

ткань зарастает

Утром я слышу дыханье времени

оно тяжелей антидактиля

Хотя строчка как тяжелые бочки спокойные катятся дни

мне подходит чтобы почувствовать вкус табака

и услышать гудение газонокосилки на школьном дворе

Я вспоминаю пороги квартир

в которых когда-то жила

темные коридоры

запах избитой пыли аптечки кошачьей мочи

В воскресенье машина везет меня

на Затулинку в переулок Южный в Кузьминки

Я смотрю на огни черной Москвы

и не знаю мира который касался моей щеки еще год назад

Вспоминаю пороги и прикрываю глаза

Возможно дело не в том что память крадет у меня настоящее

в том что 225 миллиграмм венлафаксина в сочетании с лагером

дарит чувство безвременья

Я сплю подолгу

и открывая глаза

отпускаю с пологой горы деревянную бочку

смотрю как медленно с глухим скрежетом она катится вниз

Труд Сизифа теперь мне кажется жалким

Что тебе когда ты ежедневно поднимаешь на гору камень

Твои мышцы раскалены напряжением

А на вершине ты можешь почувствовать кратко

что справляешься с весом

Но когда каждое утро с одной и той же горы

наблюдаешь за временем охолостелым

То понимаешь – труды слов твоих тщетны

*

Прошлой зимой я смотрела дельфину в глаза

он лежал на галечном пляже и сиял как мокрая шина

Ожившие мухи кишели в розах глазниц

и острые частые зубы были так беззащитны между виниловых губ

Его белый бок от горячего солнца стал ржавым

как копченая сайра на зимних прилавках Москвы

Мне было неясно

тугой его торс раздуло от газов

или он был таким крепким

при жизни

Я побоялась коснуться блестящей спины

теперь жалею об этом

*

Я меряю время письмом

мой год: шесть месяцев прозы шесть месяцев слепоты

Шила Хети писала что женщина как никто

чувствует время

С ней не поспоришь

Я продвигаюсь вперед

и вижу линии складок у напряженных губ

С каждым днем они глубже

про себя я их называю линией смерти

Прозрачной становится прядь

Хирург разрезал десну

подточил челюстную кость

и в пазуху положил костную крошку быка

Теперь я размышляю: стала ли я хоть немного быком?

Они двигают зубы

и мне представляется что человек

именно так двигает русло реки

Но помню

движенье тектонических плит остановить невозможно

Земля даст трещину

гора сделает медленный шаг

обнажит темное сердце

а волна съест поселенья

Они режут меня чтобы длить мое тело вперед

Они прописали мне крепкие капы чтобы сберечь мои зубы

Но я видела белый шлифованный след на желтой эмали

зубы трутся и каждая ночь давит на них своим весом

Я бы могла мерять время потерянными зубами

Есть средство которым они двигают зубы

есть тонкие острые иглы

они ими шьют мои десны

чтобы продлить меня дольше

Утро петляет светом

Дым тянется над площадкой

Я живу здесь

в этом тяжелом дне

кажется что закат это всего лишь

зеленая вспышка над горизонтом

Соль тяжелого сна хрустит между пальцев

В пыльной подушке я прячу свой выдох

Нет ничего что могло бы меня пробудить

и свергнуть время печали

Время тяжелее печали

О чем я думаю

О чем я думаю в ванной по утрам

С утра прочитала заметку одного поэта о книге другого поэта, в конце которой первый поэт пишет, что второй поэт занимает метапозицию.

Этот второй поэт имеет в виду, что стоит помнить, что мы – всего лишь приматы. Как горилла Коко, которую научили говорить на жестовом языке. Все мы – болтаемся в коммуникационных провалах.

Откуда они вообще знают, что чувствовала Коко?

Я плакала, когда она умерла.

Я часто думаю о Коко. Это, конечно, милая и грустная история. Но ученые критикуют эксперимент, потому что о нем нет ни одной научной статьи. Следовательно – нет подтверждения тому, что Коко действительно была той, кого мы видим в роликах на Youtube.

Думаю о раке груди. Раздеваясь в ванной, смотрю в зеркало на свое тело.

Мое тело зреет, но между ключицами. Все еще не выцвела татуировка времен увлечения эзотерикой – прозрачный лотос с коричневой сердцевиной.

Думаю о раке груди. Еще не проснувшись, пальцем прохожу вокруг соска и жду, что где-то там, внутри волокнистой железы, есть смертоносные сгустки. Думаю о коричневых глазах своей бабки. Они искрились тревогой, когда она со мной говорила.

О метапозиции.

О Троянском коне Моник Виттиг. Она допускала универсализацию опыта миноритарных групп, чтобы этот опыт попал в литературный канон.

О метапозиции.

Не чувствую себя ни гориллой Коко, ни самкой бонобо. В часы дереализации вижу себя со стороны: она сидит на порожке балкона и слушает, как дети вопят на площадке для игр.

Размышляю о свете. Я устала от вечного противопоставления света и тьмы. Чаще всего я думаю: когда зажигается свет, темнота не исчезает. Она здесь, как пыль.

В чем отличие прозы от поэзии?

В приступе утренней тревоги ничего не чувствую, кроме удушья, и вспоминаю – нужно выпить таблетки.

О грязном белье. Я так устала, что стирка бесполезна, через два дня носки уже пахнут, а коленки на вельветовых брюках пузырятся. До сих пор не придумали способ выглядеть опрятно и обходиться без стирки. Смотрю на гору белья в бирюзовой корзине. Знаю, чем она пахнет, она пахнет кожным жиром и псиной, простыни кажутся влажными.

Вспоминаю сны. Один и тот же мотив – никак не могу поймать такси, чтобы уехать в аэропорт и, наконец, выбраться из города детства.

О письме. Раньше мне казалось, что каждое написанное мной стихотворение обязано как бы отменять прежнее. Мне казалось, что текст за текстом я создаю события. Они, как вспышки стробоскопа, освещают темную комнату, и каждая новая вспышка не помнит прежней, потому что существует в отдельной секунде, сама по себе.

Но теперь мне хочется сравнить письмо с подлеском.

Письмо – мутная путаница кустарников и трав в полумраке.

О чем я думаю, пока курю первую сигарету

Приходится выбирать: подремать немного или писать стихотворение.

По вечерам дворники хулиганят – бросают петарды в мусорные баки. Мне их шалость кажется неуместной. Они живут в другом времени, я даже немного завидую их радости. Они слышат взрыв и ликуют: тишину можно разрушить. Она тут же сомкнется. Я лежу и вздрагиваю от хлопков.

Иногда слышу звук переворачиваемой страницы. Слушаю и думаю: где-то в тишине парит книга. Ее никто не читает, она есть сама для себя. Листы перемещаются произвольно.

Недавно открыла Аустерлиц Зебальда. Верстальщица замечталась – страницы расположились в неверном порядке: 98, 105, 106, 103, 104 ,101, 102 и, наконец, 99. В этой путанице Аустерлиц рассуждает о времени, он говорит – на земле есть места, не подчиненные логике реки. Там нет истока и нет места впадения – время ветвится, образует лакуны повторенья и бега.

Выходя во двор покурить, думаю, что именно здесь это место. Стою между сугробов и выдыхаю дым. Слушаю, как замершее время копится здесь. Здесь еще полно места для пепла от моей сигареты. И моих медленных мыслей.

О чем я думаю за первой сигаретой. Люблю курить на голодный желудок.

В это время кажется: день вот-вот распахнется. На ультрамариновом снегу ментовская машина кажется мне зловещей. Ее фары режут утренние сумерки. Ровно в восемь счетчик отпускает пружинку и фонари гаснут. Тогда свечение снега становится ярче. Испугавшись, голубь летит с козырька на школьный забор.

Думаю о Лидии Гинзбург. В блокадную зиму ее мать умерла от голода. Гинзбург положила мертвое тело на свой письменный стол. Я часто рассматриваю портрет Гинзбург в профиль. Видно: время изъело ее лицо. Она сидит под темным абажуром в мягком кресле на фоне стола с письменными принадлежностями.

Каждую утреннюю сигарету я посвящаю матери. И вспоминаю, с каким удовольствием она курила по утрам и запивала свой Winston растворимым кофе с молоком. Эти коричневые жирные комочки на кромке бежевой чашки. Едкий запах гранулированного Nescafe. Потом она стала черной глыбой на каталке в морге.

Что лежит на моем столе?

Тело мертвой матери.

Именно поэтому, стоя в утренних сумерках, я пишу стихотворение в айфон.

Возвращаясь к Гинзбург, думаю о ее состарившемся лице. Таком тяжелом. Оно выпило время.

А еще об одном ее эссе, где она пишет о себе и вспоминает Пушкина после казни декабристов:

Чтобы притом сохранить чувство полноценности, необходимо оправдать себя и то, с чем примирился.

Человек за письменным столом – единственное прижизненное издание заметок и эссе Лидии Гинзбург. Книга вышла в 1989 году, в год моего рождения.

Мне все еще хочется писать стихотворения. Часто мне кажется, что заниматься поэзией – значит находить вход в любое время из возможных.

Но понимаю: это ошибка.

Я хожу к пустому колодцу по одной и той же тропе.

Ночь гаснет, и приходит день. Он выходит из полудремы. Так же медленно и незаметно появляется стихотворение. День выходит из дремы и тихо дрожит, как беспокойная книга.

О чем я думаю по дороге на тренировку

Несколько раз бросала курить. Успокаиваю себя: мне не придется бежать марафон. В становой тяге дыхалка не так важна, чего не скажешь о берпи.

Вспоминаю Жоржа Перека, его Кое-что из того, что мне все же следовало бы сделать перед тем, как умереть. Пятым пунктом он написал: Бросить курить (до того, как буду вынужден…). Перек умер от рака легких.

Думаю об онкофобии. Непрерывно испытываю страх. Только тяжелая атлетика избавляет от страха. В конце часовой тренировки все вокруг становится ясным, словно мир протерли стерильной салфеткой. Шучу: организм радуется, что выжил.

Когда жму, вспоминаю: Золотистого меда струя из бутыли текла. Это первое стихотворение, которое приходит на ум. Я читаю его в очереди в супермаркете и в душной пробке. Читаю, когда мутит. Становится легче. Когда дочитываю до дней, которые катятся, как тяжелые бочки, забываюсь в мыслях о названии последнего романа Габриэль Витткоп: Каждый день — падающее дерево. Думаю о близости метафоры Виткопп и сравнения Мандельштама. В восемьдесят два, узнав, что у нее рак легких, Витткоп выпила цианистый калий.

Вспоминаю, как прогибалась под десятикилограммовой штангой. Теперь жму тридцать пять. И это еще не предел. Теоретически могу дойти до шестидесяти. Именно столько я вешу. В зале видела женщину, она забиралась на канат с прытью мартышки и жала семьдесят от груди. Красотка.

Думаю: нужно бросить курить. Потом вспоминаю фрагмент из эмигрантского текста Довлатова, где он пишет, что все вокруг дурно и настроение отвратительное. Единственное, что его радует, – это сигареты, добавляет: благо, я научился курить в ду́ше. Возможно, это написал кто-то другой или вообще никто не написал. Не хочу проверять.

Общий стаж моего курения двадцать лет. Об этом думаю постоянно. Особенно о раке горла. Раке желудка. Раке груди. Мать курила двадцать восемь лет и умерла от рака. Успокаиваю себя: в отличие от нее, я хожу на психотерапию, не пью дешевые коктейли и не загораю. Какова вероятность, что мой образ жизни спасет меня от рака?

Потом начинаю думать о генетике. По материнской линии почти все умирали от рака. По линии отца рака ни у кого не было. Я больше похожа на отца и его мать. Какова вероятность, что это спасет меня от рака?

Сдавала анализ на мутацию в генах BRCA1 и BRCA2. Результат отрицательный. Но это ничего не значит.

Думаю о собаках. Они тоже умрут. Чихуахуа – аборигенная порода, поэтому они долгожители. Любимая собака Пэрис Хилтон умерла недавно, Харадзюко было двадцать три года. Потом вспоминаю серию Южного Парка о чихуахуа Пэрис.

Когда делаешь становую тягу, необходимо смотреть вперед. В самую дальнюю точку. Я долго этому училась, тренер повторял: пол везде одинаковый.

Еще тренер сказал: подкачаешься – и станет легче жить. Тупо донести пакеты, передвинуть стиралку.

Думаю о тексте. Наверное, до самой смерти буду удивляться этому изобретению.

Думаю о собаках. Обычно у собак родничок затягивается в течение полугода. У некоторых чихуахуа он открыт всю жизнь. Когда трогаю головы своих собак, провожу пальцем по щербатой бороздке в черепе. И вспоминаю течичи, предков чихуахуа и компаньонов средневековых мексиканцев. Тольтеки и майя верили, что через родничок течичи связаны с космосом. По крайней мере, так написано в Википедии. Трогая родничок, я прикасаюсь к тонкому хрящу, а через него – к мозгу.

Только в тридцать четыре прочла Миссис Деллоуэй и На маяк. Вулф сравнила Леди Брутон с раскинувшимся на солнце лугом. Мистер Рэмзи читал так, словно вел овец. Есть вещи, которые остаются. Падающее дерево, тяжелые бочки, женщина, млеющая как солнечный луг, читающий-поводырь.

Или вот это из Елинек: юность тянется к старости. Такая простая вещь.

Есть вещи, которые запоминаешь и думаешь о них постоянно. Не надоедает их повторять изо дня в день.

Иногда мне кажется смешным, что я на голубом глазу повторяю строчку из Мандельштама. Это так пошло. Мне нравится быть пошлой.

Есть вещи, которых совершенно не хочется помнить. Постоянно проговаривая их, перестаешь замечать. В этом и есть функция повторения, в этом и есть смысл постоянно вспоминать одно и то же. Я надеюсь однажды проснуться очень старой, но все еще в ясном уме. В ясном сознании, из которого жалкое чувство неуместности вытеснят солнцем нагретый луг и читающий поводырь.

Хочется однажды проснуться и не помнить мать.

Однажды хочу проснуться и не чувствовать классовую дисфорию.

Думаю о музыке девяностых и нулевых: Заведи МакSим, все думали, что это песня ТаТu. Пираты путались и клепали на дисках ТаТu — Заведи. Дитя порока Моисеева, он умер два года назад, наконец, Не верь слезам Шуры.

Удивляюсь старшим коллегам. Неужели и я буду писать до самой старости? Неужели кто-то еще будет все это читать? Потом вспоминаю: однажды я сформулировала понятие литературный метаболизм.

В малом зале качаются пожилые атлеты, на допотопном бумбоксе играет The Rolling Stones. Уже не жмут как угорелые. Руки мужчины, помогавшего мне отрегулировать тренажер, в путанице вспученных вен. На щиколотке – сиреневое пятно варикоза.

Жаль, думаю я, нельзя включить на общей колонке песню Линды Северный ветер. И смотреть, как молодые атлеты, подстроившись под ритм, прыгают на скакалках.

О чем я думаю по дороге в магазин

Отцвел шиповник

Ирисы увядают

В зарослях сорняков вспыхнули желтые лилии

А. говорит: ты превращаешься в женщину, которая покупает всякий хлам на OZON и WILDBERRIES. Добавляет: хорошо, что пока только OZON. Я спорю, перечисляю покупки: книги, наклейки, крем SPF, но, в первую очередь, книги. Открываю вкладку покупки и не могу вспомнить, зачем заказала все книги Елинек, изданные на русском. Втихаря приношу домой, кладу на полку.

Очередные ученые доказали, что эстроген отвечает за доставку дофамина. Мне тридцать пять, эстроген больше не скачет в постпубертатной агонии, и моя кратковременная память постепенно будет слабеть.

Таблетки и спорт работают как надо. В Пятерочке: спагетти, лимон, помидоры, на пробу беру немецкую колбасу и бельгийскую шоколадку. Чувствую краткий укол гордости, даже злорадства: в моем регионе можно купить швейцарский сыр и бельгийскую шоколадку. Превосходство, словно это мое достижение.

Иду в Бутыль за сигаретами, беру сразу три пачки, чтобы как можно реже стоять в очереди и испытывать неприятное чувство причастности к тем, кто стоит в магазине Бутыль. А потом ненавидь себя за это гадкое желание прикинуться случайной покупательницей. Это тебе не Азбука, где возвышает даже покупка жвачки, царственно тянешь карту, чтоб рассчитаться. Как они делают это? Наверняка, специальные лампы. Белый свет с изумрудным оттенком. В феврале кубики дыни, мое любимое пирожное песочная полоска с повидлом. Прошу не вязать сиреневый бант, потому что беру не в подарок, а для себя. Привычка со времен бедности и нехватки.

Сегодня суббота, мой ровесник берет две водки и фанту, спрашивает LD сотку без кнопки. Я смотрю и думаю: такому здоровяку, наверное, тяжело напиться и накуриться. Думаю о нашем поколении вечных подростков. Без стыда рассматриваю его: мутные татуировки – какие-то розы, черные носки с жалкими авокадо, на левой руке – шнурок с парной подвеской. Он с кем-то разделил свое сердце. Кстати, черные носки совсем плохо смотрятся с белыми кедами.

Нахожу свое отражение в дверце холодильника – белая кепка Reebok, футболка, шорты. На предплечье татуировка – ирис с обложки моей первой прозаической книги. Замечаю, что смотрю на женщину в кепке с долей того сострадания, что испытала к здоровяку.

Пытаюсь принюхаться: не пахнет ли от меня псиной или собачьей мочой.

Прошу три пачки Vogue ментол. Смотрю на продавщицу: юная девушка с бархатной кожей и накладными ногтями. На руке татуировка – контур милой кошачьей морды. Девушка озадаченно кривит пухлые губы и ищет мои сигареты. Что она думает обо мне? Неопрятная женщина пришла купить сигареты? Ей все равно, как и тому мужику в носках с авокадо. Неопрятная – так обо мне могли подумать мои мать и бабка. Когда я вообще в последний раз слышала слово опрятный? И почему, вопреки тому, что мать говорила не пялиться на прохожих, я все равно рассматриваю людей? Безволосая кожа на руке продавщицы, она подает сигареты. Ногти слегка отросли, между кутикулой и акрилом розовый полумесяц. Запоминаю зачем-то эти жалкие авокадо, жирный хвост на затылке, волосы поредели, но парень все еще молодится. Возможно, привычка пялиться – признак провинциализма. Стоило бы приучить себя не смотреть на людей в очереди за сигаретами. Так некоторые избавляются от уральского говора, научаются ленинградскому и на блошиных рынках отыскивают абажуры и прочий хлам советских шестидесятых. Разве не унизительно?

В конце концов утешаю себя: привычка пялиться на людей из дурной превратилась в полезную для профессии.

Думает ли продавщица, что когда-нибудь станет женщиной? В самом начале Любовника Маргерит Дюрас пишет: случается, время поражает людей в самые праздничные годы. Со мной это тоже случилось. Мне говорили, что я выгляжу старше. Единственное, что мне оставалось, – это догнать свою зрелость. Теперь, проходя мимо витрины, в отражении вижу – идет женщина. Я стала женщиной. Я это понимаю по тому, как смотрят на меня подростки. Они смотрят сквозь. Испытываю облегчение: мне уже давно не тринадцать и даже не двадцать три.

Недавно поймала себя на желании предложить пацанам из своего двора пару сотен, чтобы они сходили за сигаретами. Потом подумала: что они купят на эти две сотни? Пару пакетиков чипсов, леденцы, газировку. И задумалась: на троих этого будет мало или достаточно? Если бы предложила, почувствовали бы они себя униженными? Я все детство бегала матери за сигаретами и пивом для опохмела. Ужасное чувство, стараюсь о нем не помнить. Одернула себя, надела ветровку, кроссовки и пошла до Бутыли.

Испытываю облегчение: мне больше не нужно проходить прокрустово ложе юности. Облегчение от мысли, что могу носить джинсы, пока не износятся. Возможно, до самой смерти. Люблю крепкую обувь, представляю, как от меня останется стопка хороших джинсов, несколько пар отличной обуви.

Вспоминаю: однажды в Казани А. предложила мне покататься на симуляторе автогонок, я, конечно, продула. На первом же повороте меня вынесло за ограждения. Это было смешно, подмышки потели, голова кружилась. Но меня не оставляла мысль о том, как нелепо я выгляжу. Тридцатилетняя женщина в игрушечном Porshe вцепилась в штурвал и воет от страха. Потом снимает очки и, покачиваясь, идет забирать свой молочный коктейль.

Думаю о литературе.

Вспоминаю: вчера на тренировке два километра интервального бега; на гору – с горы, на гору – с горы, и так далее. Сизифа не вспомнила, вспомнила Аронзона: каждый легок и мал, кто взошел на вершину холма. Когда бежала с горы пятый раз, тренер крикнул: давай быстрее! Тебя щас задавят! Я обернулась, за мной полз вишневый Volkswagen девяносто первого года. Тренер часто надо мной смеется, но в перерывах смотрит так, словно я его мать. Вот мальва, вот мак.

В Пятерочке появилась вишня. Месяц назад открылись палатки со свежей клубникой. С безразличием прошла мимо вишни. С равнодушием мимо клубники.

Цветет бузина

терпеть не могу этот запах

Сирень отцвела

распахнулись пионы

Магнолии в этом году побило морозом

Светятся млечные шапочки болиголова

О чем я думаю, когда по утрам смотрю в окно

О литературе.

Вспоминаю Страх и трепет Кьеркегора. В последнее время чаще думаю о рыцаре веры. Потом думаю: вот-вот стану старомодной морализаторкой. Например, как Владимир Бурич: Каким предательством ты купил все это? Становится тошно от самой себя.

Думаю о чувствах. Сегодня ничего не чувствовать неприлично. Думаю о приличии. Становится тошно, и я смотрю на кота, который каждый день приходит и ждет, когда соседка сверху сбросит поесть. Сегодня досталась шпикачка. Я кормлю только местных псов. Первое время рыжий смотрел на меня с подозрением. Потом смелее стал подходить к своей миске, туда я кладу коровий желудок, омлет, иногда приношу кости.

Потом вспоминаю, что нужно работать. В конце концов, в десять утра праздно смотреть, как кот тащит шпикачку в кусты, мне кажется неприличным. Омлет почти остыл, хлеб подгорел в духовке.

Тяжело решать. Поэтому заказала пятнадцать творожных запеканок с грушей и оформила завещание. Чтобы в течение двух недель было чем подкрепиться. И предстоящие годы не думать, кому потом разбираться с авторскими правами.

Нейробиологи говорят: решать тяжело, когда нарушена исполнительная функция мозга. Я бы посмотрела, как мой мозг исполняет, если бы работала за барной стойкой или заполняла отчеты. Почти двадцать лет назад я подрывалась в шесть, чтобы в семь утра включить кофемашину, натереть стаканы и в восемь обслужить первого гостя. Вспоминаю об этом с благодарностью, смешанной с паническим страхом: это был опыт, без которого не случилось бы моего становления; господи, пожалуйста, пусть это никогда не повторится. Какой материал для литературы, говорят те, для кого жизнь в общаге и работа с семи утра до часа ночи были сбором материала, а не способом заработать денег на аренду жилья и проездной. Поесть можно было на работе – на персонал готовили суп и второе. Моя подруга Татьяна никогда не зашивает носки и колготки, выкидывает, как только они прохудятся. Потому что помнит, как штопала одни и те же носки, как ловила стрелки на капронках лаком для ногтей. Я не покупала колготки лет пять, носки тоже не покупаю, зашиваю и ношу, пока не превратятся в труху.

Еще кто-то скажет, что этот текст не поэзия. Думаю: уже все равно. Но есть тупая привычка оправдываться. Показывать, как устроена графика, как работает монтаж, и объяснять, что ритмическую систему можно изменять до бесконечности. Грубо говоря – до романа. Но вообще мне нравится этот цикл. Мне всегда хотелось писать такие тексты, которые будут документировать мою внутреннюю речь. В некотором смысле в этом цикле я нашла способ это делать.

Думаю: меньше всего хочу быть серьезной. Последние лет семь только и делала что на серьезных щах говорила о важных вещах. Немного стыдно за саму себя. Еще была манера интересничать. В каждый текст пыталась ввернуть что-то такое, что как бы говорило: ты, читающий эти строки, не такой особенный, как я. Ну что поделать, не переписывать же свои книги. Даже сейчас могла не писать ни про Кьеркегора, ни про Бурича. Могла их оставить за скобками, но все равно всунула. Оправдываю себя: я придумала этот цикл исключительно для того, чтобы документировать внутреннюю речь. Я ведь, действительно, смотрю на сирень и вспоминаю строчку про пчелу и варенье.

Снова вспоминаю Бурича и его морализаторскую фразу: Каким предательством ты купил все это?

Становится тошно. Хочется забыть слова предательство, честность, стойкость, свобода слова, просто свобода, вина, ответственность, оправдание и так далее. Забыть слова, которые используют, чтобы описывать моральный облик достойного человека.

Потом вспоминаю Лидию Гинзбург и ее пассаж о Пушкине. Не знаю его наизусть, иду к полке, достаю Человека за письменным столом, читаю:

Приспособление и равнодушие идут рука об руку. К ним присоединяется оправдание приспособления. Далее: Чтобы сохранить чувство полноценности, необходимо оправдать себя и то, с чем примирился. Пушкин написал:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни

примерно через пять месяцев после казни декабристов.

Позволил себе написать.

Возвращаюсь в комнату, ставлю книгу на место.

Думаете, я читала Стансы? Нет конечно. Ведь из контекста понятно: Во глубине сибирских руд – обращение к декабристам, учила в школе. Стансы – к Александру.

Есть умение, за которое я безусловно благодарна матери. Умение быть равнодушной. Гинзбург пишет, что умение быть равнодушной помогало ей выжить. Согласитесь, стремно признать в себе равнодушие. Чтобы оправдать себя, я могу апеллировать к психиатрам и написать, что дело в симптоме расстройства после тяжелого потрясения. У симптома есть название – дереализация. Но я не хочу оправдываться, не хочу сохранять чувство собственной полноценности. Потому что в этом нет смысла. В этом есть смысл только в том случае, если воображаемое сообщество становится твоим судьей. И ты чувствуешь на себе груз этого взгляда.

Но я ничего не чувствую. Ничего не чувствовать сегодня неприлично.

К свободе, порядочности, честности, предательству добавлю еще приличие.

Пони бегает по кругу: все, что я здесь написала, характеризует меня как человека, утратившего моральный облик. Ничего не чувствую по этому поводу.

Хотя нет, чувствую. Мне страшно. Но что поделать, другой жизни у меня не будет.

Книга Гуро

Звучит торжественный хор природы, а я при смерти. Что поет природа? Выпевает собственное последнее слово, которое больше никогда не будет мною. Века падут на меня.

Клариси Лиспектор.

Вода живая

Затмение

1. Хоронили недотрогу голубые сосны, хоронили зеленые елки: берегли до весны. Вызвездят белые-белые цветы по морошкам, засветится Недотрога весне – песней, как белый венчик, как белая коронка!..

Елена Гуро умерла в марте 1913 года.

2. Сохранилась фотография: в июле, спустя два месяца после ее смерти, Михаил Матюшин, Казимир Малевич, Алексей Крученых сидят спиной к решетке дачного окна, в том самом доме в Уусикиркко. Мягкие шляпы, скромные запонки; белая от бумаги, летнего света и чистых рубашек фотография. В руках Крученых – макет сборника «Трое».

«Трое» посвятят Гуро, напишут в предисловии: книжка, задуманная ею еще в апреле. Все, задуманное ею, воплощалось: ведь она платила за прихоти футуристов. Двух лет не дожившая до века Екатерина Генриховна Гуро (Низен) в своих интервью скажет, что недолюбливала зятя, больше того – уверена в его меркантильности. И отчасти будет права – Матюшин обладал чутьем приспособленца. Мария Патцак привела его в живопись и родила четверых (или пятерых?) детей; новое искусство он строил уже со второй женой, Еленой Гуро; а после смерти Гуро женился на Ольге Громозовой, поверенной Ленина и ярой пропагандистке.

В том июле Матюшин собрал первый съезд футуристов.

На русской даче в Уусикиркко Малевич решил включить в декорации «Победы над солнцем» Черный квадрат.

Уусикиркко (Новая церковь), Кирконкюля (Церковная деревня), Кирккоярви (Церковное озеро), ныне Поляны.

3. Она умерла от белокровия.

Однажды я застала затмение: лиловые сумерки посреди белого дня.

Мы, пьяные, сидели на крыше и смотрели, как гаснет день и снова приходит.

4. Здесь пахнет сидром, палые яблоки бродят.

5. Матюшин похоронил ее в Уусикиркко, в коробе у креста оставил листы с перепечатанной на машинке второй главой ее незаконченной книги «Рыцарь бедный». Чтобы каждый мог прикоснуться к завещанию Гуро.

Матюшин акварелью написал ее могилу: сиреневый каменный бортик в рыжем карельском песке. Стволы деревьев – кирпичного цвета. За домами – голубые холмы.

Акварелью написал этюд на ее смерть – стремительные мазки, грязно-красные, синие и оранжевые, сложились в подобие кометы, летящей в черном космосе.

6. Однажды в своей тетради она записала: я не хочу известности!

Матюшин писал, что Гуро постоянно сомневалась в своих силах; в сохранившихся письмах ему, Хлебникову, Крученых она пишет о своих рисунках и текстах с большой скромностью и непрестанно ставит под вопрос их ценность и уместность. Но я думаю, Матюшин ошибался, робость Гуро – проявление этикета писательницы романтизма. Как, возможно, и эта запись.

У нее не было известности: Александр Блок любил ее стихотворения и прозу, но, чтобы получить признание, этого было недостаточно. Когда из магазинов вернули нераспроданный тираж «Шарманки», Гуро пыталась пристроить экземпляры в больницы и санатории. В конце концов «Шарманку» под видом второго издания продали только после ее смерти.

То же с живописью: при жизни она несколько раз участвовала в коллективных выставках, но ее работы не заметили ни критики, ни публика. В Уусикиркко за ее гробом шли Матюшин, Екатерина Низен и сочувствующий новому искусству критик Александр Ростиславов. Ростиславов опубликовал некролог, который так и назывался «Неоцененная», в нем он писал:

Гроб ее на простых финских дрогах, украшенных белым полотном и хвоей, по лесистым холмам и пригоркам провожала маленькая группа близких и ценивших. Могила под деревьями на высоком холме простого и сурового финского кладбища с видом на озеро, оцепленное лесом.

7. Еще Гуро записала: землю благословляю!

И подчеркнула дважды, больше на листе ничего нет.

Напряжение между двумя полюсами – умаление и отождествление себя с пророком, матерью всего – выльется в ее одержимость сюжетом о погибшем сыне.

8. Еще она записала:

Мне уже тридцать четыре года, но я убежала от собственных гостей. Какое чудное чувство спасшихся бегством! Чтоб не заметили с опушки, пришлось низко прилечь лицом ко мху, к старым еловым шишкам. Дно леса выстлано мхом и тонкими прутиками. В лесу все одето собственно своим лесным излучением. В лесу – с каждым мигом ты леснее.

Мне тридцать четыре, я дважды собиралась ехать в Поляны, но вместо этого, наслаждаясь сентябрьским солнцем, сидела на Рубинштейна, крутила папироски и говорила с бездомными.

В Музее петербургского авангарда, доме Матюшина и Гуро, я сокрушалась от вида казенной нищеты. На входе виниловый баннер – фото Гуро. Ее малахольная голова в профиль, волосы собраны на затылке, костяной гребень – разрежены пикселями дешевой печати.

9. Еще она записала:

Я зачесываю волосы справа налево надо лбом, как этого обыкновенно не делают женщины. Я это делаю так, потому что скрываю суровый лоб и придаю ему вид добрый и жалкий.

10. Темной зимой 2021‑го я добралась до РГАЛИ и просмотрела пленки с ее блокнотами. Беспечная привычка, подумала я, вести тетрадь, в которую пишешь все подряд: черновики рассказов, дневниковые заметки, стихи.

Подгнившие семена, черточки хвои, разбросанные ростки. Профиль лошади, прозрачная кошка, карандаш подтерся то там, то тут. Писала исключительно карандашом. Грифель рассыпался, растворился в архиве. Писать карандашом – завещать о распаде.

11. После ее смерти Матюшин издал «Небесных верблюжат». Он знал алгоритмы хвоинок и травок ее письма.

12. Стоя в порту у мутной воды Преголи, я закрываю глаза и силюсь представить:

Гуро умерла в 1913 году, до всего.

13. Будущее родится чуть позже, а пока о нем только мечтают.

Между 1941 и 1944 годами Ольга Матюшина запишет:

Это – «переделанная нами земля». Вот здесь на вершине написать Кирова с его солнечной улыбкой.

14. Чего хотела Гуро?

Трогать серебряным грифелем лошадиный профиль принца, гладить его синие бархатные глаза. Гладить лицо своего мальчика, погибшего брата, своего сына. Смотреть на комету, которой она все никак не могла разрешиться.

Наверное.

15. Какие золотые волосы были в детстве у моей Лены, она была красавица, моя Лена, она была для меня все, скажет Екатерина Низен. А потом, когда она умерла, умирала, золото потемнело, волосы свалялись, стали страшные.

16. Именно Екатерина Низен познакомила зятя со своей подругой по революции Олей, Громозовой Ольгой. Хромой, некрасивой, энергичной и преданной.

Вечерами Матюшин, при зажженных свечах и накрытых тканью зеркалах, будет расставлять гостей вокруг кресла, в котором сидит Оля, и призывать дух Елены Гуро, ждать, когда Оля заговорит голосом Лены. Оля, конечно, желала ему угодить, но так бессовестно врать ей не позволяла совесть.

С ней Матюшин разберет архив Гуро; Ольга Матюшина будет жить на Песчаной, привечать студентов мужа, мыть окна. А после смерти Матюшина – хранить обстановку и рисунки Михаила Васильевича и Елены Гуро, так она их называла.

В тридцатых, а ей будет около пятидесяти, Ольга займется живописью, но в самом начале Блокады рядом с ней разорвется бомба и Ольга ослепнет, останется только крохотная видимость, самая ничтожная. Она больше не сможет рисовать и, окруженная комсомольцами, будет писать свою литературу подвига и стойкости.

Жестокая нелепость

1. Больше нет имения Почи́нок.

2. Имение Починок, земля детства Гуро, на карте можно найти это место – между Санкт-Петербургом и Псковом, десять километров севернее деревни Ксти река Курея легла петелькой; поле на одном ее берегу, на другом – лес. Починком владел Генрих-Гельмут (в русской транскрипции – Георгий Степанович) Гуро.

3. Я хотела поехать и найти место, где было имение Починок, но в этом нет никакого смысла.

Теперь там река, там поле, там лес.

Шиповник цветет на месте деревянной усадьбы.

4. Я все думала: почему имение называли Починок? Потому ли, что Генрих Гуро был сержантом французской армии Наполеона и после войны 1812 года остался в России?

«Починок», место, где живут переселенцы. Может быть, подумала я, имение называлось Починок, потому что у этого слова был оттенок новизны? Преображения старой земли. Гуро купил пятьсот десятин, построил усадьбу, по железной дороге возил всю семью на летний отдых.

О том, что Генрих Гуро был сержантом французской армии, я вычитала в одном из краеведческих альманахов. Меня поразила судьба этого француза: остаться среди чужаков, выучить русский язык, стать признанным педагогом. По запросу «имение Починок Соседненской волости Лужского уезда» я получила несколько ссылок, текст которых, очевидно, был копипастом. Среди источников – Энциклопедия русского авангарда и краеведческий паблик.

Я писала в методический отдел центральной библиотеки Струг Красных. Вдруг, подумала я, они помогут мне понять, почему имение Гуро называлось Починок. Но мое письмо вернулось, звонить я не стала.

5. Из статьи А.И. Федорова «Семья Гуро» псковского литературно-краеведческого альманаха «Наш край» 2012 года я выписала:

В раннем периоде творчества Елены Гуро есть несколько рассказов, в которых она обращается к воспоминаниям о своем детстве, проведенном в имении Починок. Рассказы удивительным образом передают то настроение, которое переполняло автора в детские годы. Она вспоминает обстановку в усадьбе, игры, природу… Все, что окружало маленькую девочку, которая не утеряла способности по-детски удивляться обыденным вещам и окружающему миру до самой своей смерти.

Гуро начала публиковать свою прозу в 1905 году. Ей было тридцать пять, когда она умерла от рака крови в Уусикиркко. Как в таких случаях отсчитывать ранний и поздний период творчества?

6. Мать учила ее рисовать, добрый отец строил смешные глаза и читал стишок:

Mon âne, mon âne

A bien mal à ses yeux.

Madame lui a fait faire

Une paire de lunettes bleues.

Une paire de boucles d’oreilles,

Un bonnet pour sa fête,

Et des souliers lilas, la, la,

Et des souliers lilas.

И тут же делал вольный перевод:

У осла, у осла

Ухо разболелось.

Мадам напялила ему

Милые сережки

Гвоздики-сережки,

Туфельки на ножки,

Чепец в честь торжества,

Сиреневые туфельки о-ла-ла.

7. Мать учила Элеонору рисовать. Анна Михайловна была женщиной одаренной, могла бы стать художником, но передала весь свой талант детям.

8. Портрет Генриха: над крестом Святого Георгия пышные седые усы, широкий нос. Нос Элеоноры – как у отца.

На снимке имения Починок – у высокой травы пятно белого платка – Анна Михайловна, дочь Чистякова, издателя и прогрессивного педагога, приятеля Герцена и Белинского.

Екатерина Низен скажет: Чистяков, неграмотный крестьянин, пешком пришел в Петербург искать себе университет, там нечаянно попал к Некрасову, который взялся его учить. Чистяков учился так: рубил дрова и готовил чай.

Карандашный рисунок, голова Анны Михайловны, нос с горбинкой (как у Чистякова). Я смотрю на этот нос и думаю: у Матюшина был такой же длинный и тонкий нос. Скулы, брови и суровый лоб Анны Михайловны достались Элеоноре.

9. Гуро ростками записала:

О какая жестокая нелепость, – я заметила на мосту, что у клячи ломовой – бархатный храпик /бархатные, милые ноздри/.

10. Она хвоинками записала:

О, как страшно думать, что где-нибудь, в очумелой дыре, милая красота так и догорит, так и погаснет, – и никто, никто ее ни разу не заметит. Ни разу не полюбит. А создана по-своему, особенно прелестной. И не повторится!

11. Девяностолетняя Екатерина Низен скажет: там был камень, который я называла Рыбка, там еще что-то такое. И добавит – больше всего старшая сестра Александра боялась, что Екатерина и Елена отнимут у нее клочок земли, который купил отец на собственные деньги. И Генрих, и его жена, Анна, похоронены там. Их могил не найти – время ладонью стерло Починок.

Теперь там река, там поле, там лес.

Шиповник цветет на месте деревянной усадьбы.

Александра запретила сестрам бывать в Починке.

12. Это читать необязательно:

Речь шла о железнодорожной станции Новоселье Псковского уезда, в десяти километрах от нее – та самая петелька Куреи. Семья Гуро приезжала на станцию Новоселье и на повозках добиралась до усадьбы. На карте начала XIX века сохранилось старое название: Мыза (то есть хутор или усадьба – с эстонского, финского или шведского) Пачинокъ.

Елена Гуро была стародворянского рода. Ее дед действительно был французским эмигрантом. Но в Россию он попал еще в 1793 году, он бежал от революции. Отец Гуро построил успешную военную карьеру. Екатерина Низен говорила, что окна ее комнаты выходили на Дворцовую площадь.

Пепелище

1. Я собиралась ехать в Поляны, но вместо этого сидела на улице Рубинштейна и курила, наслаждаясь сентябрьским солнцем.

2. Из очерка Балашова Е.А. «Карельский перешеек. Земля неизведанная. Часть 2. Юго-западный сектор. Уусикиркко (Поляны)» я выписала:

Взору советских переселенцев предстало лишь пепелище среди обширных полей. Вероятно, это обстоятельство и послужило причиной появления названия нового совхоза – «Поляны» (с. 22).

…уусикиркское кладбище ликвидировали, а на месте военного захоронения сделали футбольное поле (с. 26).

Пепелище православного храма давно уже заросло бурьяном и кустарником, как и разоренное русское кладбище, узнаваемое по паре поврежденных крестов. Домов настоятеля церкви Николая Степанова и священника Сторожева, находившихся поблизости, нет и в помине. Впрочем, и от старинных русских дач также ничего не осталось (с. 26).

3. Собираясь в Санкт-Петербург, я всем говорила, что поеду в Поляны. Собственными глазами посмотреть на землю, в которой лежат останки Гуро.

Но про себя знала, что никуда не поеду. Буду сидеть в кафе, слоняться по Петроградке, пить плохое игристое, умирать от скуки в Музее петербургского авангарда.

4. Я ездила в Петербург осенью 2022 года. Потом осенью 2023-го. Но только однажды вызвала такси и по пробкам добралась до Ладожского вокзала.

Помню это бестолковое утро: на экране айфона 10:31, KIA rio еле тащится, электричка в 10:39, запах бензина и масляного ароматизатора; похмелье; пустая трата времени.

Зашла на вокзал в 10:37. Длинная очередь у кассы, терминал выдает талоны. Мне достался 64, на табло горел номер 51. Я нашла свободное кресло и стала ждать.

В 11:30 кассирша в громкоговоритель сказала: 64. Я махнула рукой мужчине 65 и пошла вызывать такси.

5. Я знала, что не поеду в Поляны, еще с самого раннего утра, когда шла за кофе по усыпанной мусором улице Рубинштейна.

Мне нужна была эта попытка, я надеялась оправдаться.

Прежде всего перед самой собой.

Не бывает черной тени

1. Долгое время на моем столе лежали репродукции ее фотографий и рисунков, купленные в Музее петербургского авангарда. Жалкие открытки за сорок рублей. Я разглядывала их, тасовала, пока, наконец, мне не стало тошно.

Что могло меня связать с этой загадочной инфантилкой в белой фуражке?

2. Наконец я решила ничего не писать, оставить в покое Гуро. Оставить ее, там, в стертой могиле. Согласиться с ее распадом. Меня злило ее тупое лицо, злил ее высокомерный затылок. Злила необязательность, с которой она могла жить на своей русской даче в Уусикиркко и сочинять финские песни. Писать Матюшину, что мир позволяет ей проживать себя и не оставляет места ни для живописи, ни для письма.

3. Воротнички и банты, глиняные игрушки, фиолетовая акварель, белые амариллисы, котики Бот и Ват, грифель и шерсть, прошлогодние шишки – превратились в труху, залипли в казенной пыли.

4. Я не хотела о ней писать, но снова вернулась к своим материалам. Их бы хватило на книгу. Но какая неуместная форма – книга.

5. Я не думала о Гуро около года, пока не обнаружила, что все фотографии, сделанные мной в Музее петербургского авангарда, исчезли из памяти айфона. Снимки ее записей, которые я делала в РГАЛИ, тоже исчезли.

Может быть, я все удалила, когда решила отказаться от идеи писать о Гуро?

В самом деле, зачем было хранить то видео:

Рабочий музея пустил меня на веранду, я видела ее на матюшинской акварели в «Осеннем сне». Сиреневые жерди оконных рам и желтые пятна деревьев. Именно Гуро научила Матюшина видеть цвет: она сказала, что тень не бывает черной.

Рабочий показал мне скамью, на которой сидят коты Бот и Ват, рыжий и серый коты из фанеры.

Половицы скрипели, стояла светлая осень, мне не хотелось писать. Когда-нибудь потом, подумала я и сделала несколько снимков – деревянные игрушки, прядь русых волос, портрет Анны Михайловны Чистяковой.

Все это исчезло.

Осталось несколько неказистых изданий ее прозы. Стопка открыток и тяжелое разочарование.

Тяготы материнства

1. Теперь мне не вспомнить, когда я решила писать книгу о Гуро.

Почему я решила писать о Гуро?

Может быть, потому, что в моем подъезде на третьем этаже жил мальчик Саша Гуро? В детстве я задавалась вопросом – что за странная фамилия? – и не могла понять, нравится она мне или нет. Потом Саша предложил мне «дружить», и я согласилась: мне было одиннадцать, я воображала, что мальчик, с которым ты дружишь, встречает тебя из школы и каждый день приносит шоколадки. Оказалось, что мальчик, с которым дружишь, только и делает, что пытается пощупать твою неспелую грудь. Саше я сказала, что не хочу с ним дружить. Но навсегда запомнила эту странную фамилию: Гуро.

Может быть, дело в том, что меня беспокоили писательницы и поэтессы начала XX века? Их для меня недоступность?

Или меня раздражало и одновременно зачаровывало наивное письмо Гуро?

Еще ее облик: несоразмерно большая голова и плоская грудь. Мне все казалось, что ее лицо – это маска. Не может человек иметь такое невинное выражение лица, думала я. Перебирала фотографии Гуро и пыталась найти прорехи в ее притворстве.

2. Вот коллективная фотография 1910 года: участники выставки «Импрессионисты». Все дамы в пышных шляпах, только Гуро с непокрытой головой – дань девственности и мальчишеству?

В головном уборе она на портретной фотографии: каракулевый воротник и тирольская шапочка.

3. Несколько ее картин: «Калитка», яркий свет красит жерди в голубо-зеленый. Я искала этот цвет на палитрах, но не нашла. «Матюшин», прозрачное утро, Матюшин спиной, над головой держит горшок с амариллисом. Сиреневые корни елок, профиль оленя, фарфоровые игрушки.

Сразу вспомнила Беньямина, его чемодан русских игрушек, который он привез из Москвы.

4. Из портретов, что она написала, осталось несколько. Голова матери, Анны Михайловны, – черные головастики глаз опущены. В профиль: лошадь, кошка, крестьянка, погибший сын. Матюшин – без лица или смотрящий в сторону.

На автопортрете она смотрит прямо. Немного надменно и с вызовом.

5. Я только и делала, что листала каталоги с фотографиями и репродукциями. Перебирала вкладки в Safari и рассматривала ее лицо. Иногда наугад открывала «Осенний сон» или «Небесных верблюжат».

6. Лишь недавно мне удалось понять, чего ищу: я ищу в том, что от нее осталось, след человека – какую-то неприятность, червоточинку. Признаюсь себе: свойственная ее текстам восторженность мне изначально была непонятна. Меня бесила беспечность ее прозы, возможно, оттого, что сама я никогда себе беспечности не позволяла.

7. Я искала и наконец нашла – запись в дневнике, в которой она делит своих знакомых на безопасных и опасных:

Те, опасные, плетут кружево своих мелких дел вокруг меня, крадут то, что я бы хотела подарить им. Меня тошнит от них. И вот я теперь услышала, как ползет время. Оно ползло от мелкоты ненужных присутствий /прикосновений/.

Любавина: любит меня и только меня ради моего свободного духа, которого и не переносит.

В. Г. – дорожит мной, моим мнением, любит меня, видит во мне мое лучшее. Но хочет разом вскочить в меня с ногами, немного опасна, потому что расточительна и сама не знает, чего хочет от жизни и от меня.

Она боялась посягательства на свою святость.

В этих записях я чувствую тон материнского раздражения.

Дева Мария отвечает «да будет»

1. На портрете Гуро 1910 года Матюшин изобразил ее в белой фуражке и светлом плаще, линия горизонта за пределами полотна, Гуро стоит на фоне ярко-зеленого подлеска. Мне кажется, он рисовал ее с фотографии, сохранилась серия снимков: Гуро и Матюшин гуляют по осенним пригоркам Уусикиркко.

Она была ниже, но Матюшин расположил голову Гуро таким образом, что на меня она смотрит снизу, так, если бы я была взлетающей птицей. Гуро смотрит из-под козырька белой фуражки иссиня-черными глазами, той же краской он написал корни елей над ее плечом.

Она смотрит испуганно и немного враждебно, так смотрит косуля на случайного человека в лесу.

2. У старшей собаки, Филюши, опять кишечные колики; у Бубенчика выпал последний молочный зуб.

3. Еще Гуро записала:

А теплыми словами потому касаюсь жизни, что как же иначе касаться раненого? Мне кажется, всем существам так холодно, так холодно. Видите ли, у меня нет детей, – вот, может, почему я так нестерпимо люблю все живое. Мне иногда кажется, что я мать всему.

В прозе она баюкала котиков Бота и Вата, укутывала шалью измученного сына, видела лица сосен. Каждое нечеловеческое существо, каждый предмет получал нежное касание словом. Ее материнство разворачивалось в творимом ею мире, она и была матерью тому, что собственной волей поместила в текст.

4. В одном из своих писем мужу она пишет о неприятном чувстве, которое вызвали у нее слова Толстого об искусстве. Размышляя об искусстве и нашем народе, она пишет, что Толстой не прав в самом своем основании, потому что считает, что все люди равны. И тут же цитирует Ницше: «Люди не равны, и как бы я мог иначе учить вас о сверхчеловеке?» Идея избранничества просвечивает в ее «Осеннем сне». В «Небесных верблюжатах», заголовке к стихотворению о береговой стороне, она задается вопросом: этого же нельзя показывать каждому?

5. Гуро, непорочно зачавшая сына Вильгельма, жестоко наказывала тех, кто не признавал его существования, – обидой и презреньем.

Сплетничали: Гуро в своем затворничестве, кажется, тронулась умом.

Она записала:

Я его создала так до самой мелочи, что он уже есть где-нибудь несомненно.

Список книг, которые Гуро написала на облаках

1. Грибной справочник

Одно лето, какой год, точно не сказать, она проводила на съемной даче в Уусикиркко вместе с сестрой Екатериной Низен. Я знаю об этом из ее писем Мике (Михаилу Матюшину), которые Ольга Матюшина после смерти мужа передала в государственный архив.

В то лето Лена и Катька просыпались засветло. Гуро делала приветствие солнцу и медитировала, до полудня рисовала. После обеда они до раннего заката гуляли и взахлеб мечтали. Каждую фантазию, каждую мелочь они проживали так полно, что воплощать ее после не было никакого смысла. На закате Гуро снова садилась рисовать. Но, разочарованная неуловимостью натуры, – свет беспрестанно менялся – снова шла к Кате. Они сидели на крыльце и, расчесывая на щиколотках комариные укусы, снова мечтали.

После короткого дождика – дожди шли один за другим, и Гуро от них расстраивалась, дожди заслоняли ей свет – Катя и Лена ходили смотреть, как в прорехи хвойной подстилки лезут грибы, блёсткие от слизи. В тот день они не стали брать все, что видят, Лена отломила моховик, а Катя взяла лисичку. Лена погладила губковатую шляпку и сказала, что хочет нарисовать грибы так, чтобы не было больше необходимости их срезать.

Вечером они вынесли на крыльцо листы бумаги и карандаши. И, щепкой выковыривая грязь из-под ногтей на ногах, мечтали, как напишут для грибников справочник, нарисуют для него все на свете грибы. Заработают на этом кучу денег.

2. Тяжело лежит и плоско тело

В сборник «Трое» она предложила несколько текстов, среди которых было «Выздоровление». Там есть такая строчка:

Знаю, отозвали от распада те, кто любят…

В то время ей делали инъекции мышьяка и, по словам Матюшина, Гуро становилось легче. Стихотворение заканчивается строфой, отбитой чередой точек:

. . . . . . . . . .

Опять в путанице бесконечных сумерек.

Бредовые сумерки,

я боюсь вас.

3. Студеницы

А у зайки уши были белые как ландыши. Ему приходилось хорониться. От голодного волка, от голодного человека. Зимой он одевался в белый наряд. А летом в серенький и был как кора большого мудрого дерева.

Мудрое дерево было такое старое, что видело оно тысячи вёсен. И каждая весна приходила вовремя, каждая весна приводила по небу белых барашков.

А юный ветер больше всего любил весну.

Весна любила мальчишку, что ходил босиком под мудрым деревом и пел барашкам свою песню.

Аулю, весна, ты пришла, весна!

Аула весна ты пришла!

Аули воскресли сосны!

Аули воскрес подлесок!

Акварелью Гуро нарисовала мудрое дерево, склонившееся над мшистым ковром. И зайку в сером наряде. Прозрачные ленты юного ветра – голубые, розовые, желтые. Профиль босого мальчишки.

Все свои сказки и иллюстрации она в папке принесла на Стремянную улицу Наталье Бутковской, чтобы та издала. Бутковская с радостью приняла рукопись Гуро, к тому времени Наталья Ивановна уже выпустила несколько книг для детского чтения, они хорошо расходились.

Наталья Ивановна просмотрела папку Гуро и, как ей было свойственно, с чувством сказала:

О, это не сказки, это не рисунки, это ведь музыка!

Гуро, страстной поклоннице «Посолони» Ремизова и музыки Лядова, льстила такая оценка. Но она не хотела выдать своего чувства и только скромно поклонилась Бутковской. Та еще раз перебрала листы с акварелями, особенно залюбовалась позой мудрого дерева. Аккуратно сложив в папку рукопись, Бутковская воскликнула:

Обязательно! Обязательно мы должны издать ваши сказки, Елена Генриховна, а какие иллюстрации! Вы только подумайте, какая замечательная выйдет книжица!

Наталья Ивановна положила папку Гуро в стопку бумаг и восторженно начала рассказывать про свою режиссерскую работу и срочно, срочно приглашать Гуро в «Бродячую собаку». Вечером там будут постановки и чтения стихов. Гуро, конечно, бывала в «Собаке», там выступал Крученых и ее новый друг Маяковский. Однажды оттуда к ним на Песочную в одной рубашке по зиме прибежал Хлебников. У него было такое испуганное лицо, что Гуро и Матюшин не стали ни о чем расспрашивать этого чудака, напоили его чаем, усадили в кресло. Там он долго сидел с этим лицом, искаженным изумлением, а потом лицо расправилось и это стал обыкновенный Велимир, молчаливый и сонный.

Бутковская все болтала и болтала, но Гуро ее не слушала, она вдруг почувствовала странный толчок где-то слева под ребром, лоб покрыла неприятная испарина, и, глубоко вдохнув, Гуро жестом попросила Бутковскую уняться. Когда та замолчала, Гуро тихо сказала, что посетить «Собаку» она не сможет, на сегодня у них с Микой совсем другие планы, и попросила известить ее, когда книжку закончат набирать, она тогда отправит Катю все проверить.

Бутковская проводила ее до двери. Тут же сказки Гуро были забыты, у Натальи Ивановны было столько дел, столько дел. Статьи Евреинова «Язык тела» и «Сценическая ценность наготы» еще не набраны; что-то намудрили в Офицерской типографии, бумага, на которой напечатали сборник об испанском театре, совсем никуда не годится; кто заберет первый тираж ивановской книги о Врубеле?

4. Молю тебя о муках

В своем дневнике она записала:

Ягненочек идет и несет вину Вселенной и ее детей.

Он идет и платится с терпением за всех виноватых, искупает грехи всех согрешивших, вины всех виноватых.

Он идет дальше, далеко.

Он устал и болен.

Отдается на пытку, прощается с последними радостями и принимает позор, насмешки, издевки, страх, раны, рубцы /синяки/.

Крест и смерть – я принимаю все с миром, я готов принять и вынести все.

После ее смерти Матюшин на печатной машинке наберет часть ее дневниковых записей. Он разбирал ее почерк. Текст дневника занимает около тридцати печатных листов и заканчивается стихотворением-завещанием, в котором лирическая героиня обращается к Христу, поручая в его пронзённые, а сейчас только милые руки все, что у нее было.

Полагаю, перепечатывая дневники жены, Матюшин вел тщательный отбор. Принципы, которыми он руководствовался, составляя печатную версию дневника Гуро, не узнать. Но можно предположить, что он исполнял ее волю, потому что, как и сестра Катя, знал, какой образ себя Елена Гуро хочет оставить после смерти. Не исключено, выбирая записи для публикации, он не только старался соблюдать завещание Лены, но и опирался на собственное понимание ее философии и образа мысли.

Обыкновенное дело, когда Ольга Матюшина перепечатывала его дневники, она вымарала все, что могло порочить советскую власть. Делала она это не из страха, а из искренней любви к коммунизму и Михаилу Васильевичу.

Матюшин перепечатал запись от 26 июня 1911 года:

Да, у меня опасный темперамент, – но сейчас он дремлет под каким-то благословением.

Когда она умирала, тексты к книге «Небесные верблюжата» уже были готовы. Почти собран был роман? повествование? или, как сказал бы Хлебников, сверхповесть «Рыцарь бедный». Вопреки взаимной неприязни, Екатерина Низен и Михаил Матюшин были при Гуро. Я гадаю: причиной этому было желание не потерять контроль или их преданность Лене? Пожалуй, и то и другое, кажется, это одно и то же.

Бытие рядом с умирающим человеком нелегкая ноша – те черты характера, что при жизни человек старался подавлять или оправдывать, становятся голыми, невыносимыми. Ее гордыня, ее тяга к манипуляциям, ее надменность стали выпуклыми и капризными. Матюшин и Низен молча сносили каждую ее истерику, но, когда Катя чувствовала, что вот-вот раскричится, она выскакивала на крыльцо: стояла ранняя весна.

Матюшин и Катя знали, что Гуро умирает, но об этом не говорили; единственным предметом их обсуждения были рукописи Лены. Даже когда Катя видела, как Матюшин выходит из комнаты Гуро с заплаканными глазами, она отворачивалась к окну и непринужденным тоном говорила: скоро капель.

24 марта 1913 года Матюшин привез Гуро на выставку Союза молодежи, чтобы она послушала диспут, посвященный новейшей литературе. Выступали братья Бурлюки, Крученых и Маяковский. По сценарию последнее слово должен был взять Николай Бурлюк и, заканчивая свою часть выступления, прочесть стихотворение Елены Гуро – поэтический манифест группы «Гилея».

Взбудораженный Бурлюк забыл о стихотворении. По дороге на Песчаную Гуро молчала, она молчала весь вечер и уже ближе к полуночи очень тихо сказала Матюшину, что сегодня она получила пощечину от своих. Тогда в ночи Матюшин побежал к Бурлюкам, чтобы получить от них объяснения.

Когда у Гуро были силы, Мика и Катя вдвоем приходили к ней в комнату и, читая вслух ее тексты, предлагали варианты компоновок напечатанных на машинке глав. Сама она иногда брала в руки листы, перечитывала и в некоторых местах надписывала: это очень значительное место; убрать; сюда картину Голова Вильгельма.

Когда она не могла держать карандаш, то диктовала недостающие фрагменты, а потом наказывала, где именно их разместить. Так Катя записала, а Мика перепечатал:

Не будь брезглив – брезгливость последствие презрения и неприязни к существующему, чуждому тебе, а также трусость. Будьте доблестны, рыцари, и вы будете чисты.

И еще:

И она узнала, что смысл дерева – сердце и сияние.

И еще:

Стража мы грядущего чуда – уже ходят по земле вестники, что скоро придет освобождение.

И еще:

Поскорей бы пришло утро освобождения и возвращения к юности всего земного. И думала она, что земля это добрый дух, такой же добрый, как длинный барон, и хотелось даже плакать.

В 1914 году Матюшин издал «Небесных верблюжат».

С «Рыцарем» было трудно. Матюшин часто открывал ящик с листами и перебирал их, что-то выписывал в свой дневник. Текст «Бедного рыцаря» вызывал у него воспоминания об умирании Гуро и одновременно служил доказательством ее присутствия в мире. Именно так, думал он, Лена понимала Единый Дух, пронизывающий все живое и неживое. Она и была для него воплощением Единого Духа. После ее телесной смерти имена, от которых она вела свое мистическое повествование, наконец высвободились и стали целым.

Ему казалось, он продолжает с ней говорить. Это чувство обострилось, когда во второй после ее смерти день рождения Гуро он собрал друзей и учеников, чтобы устроить праздник. На стене растянули отрез белой ткани и с помощью фонаря и цветных стекол с нанесенными на них силуэтами сыграли сценку о финляндских соснах. Смотря на тени, Матюшин почувствовал то, что раньше знал как ее покорный взгляд. Она говорила с ним. Она была там, в четвертом измерении, и он ее слышал. Он незаметно для гостей вышел на веранду, достал из кармана тетрадь и карандаш, записал:

Л. говорит, что я могу ее именем окружить зверя в опасности и человека. Что теперь началась новая история человечества. Что приходит конец страданиям, что она будет на земле брать на себя тяжелое как В. и что тот, кто верит, будет защищен.

Уже открываются двери, постепенно я буду все более ее чувствовать с собой. Л. меня бесконечно любит и пришла на землю, чтобы приготовить мне подход, открыть многое, чтобы потом не разъединяться. Аминь.

Горький настаивал на публикации неизданной прозы Елены Генриховны. Но Матюшин отказал, «Бедный рыцарь», по его мнению, был не ко времени, шел 1917 год.

Одну из машинописных копий он отдал верному ученику Елены Гуро, Борису Эндеру, в папке остался лист с запиской:

Три года боролась она против этой вести /книги/. Если надо этому пройти в мир – пусть через другого кого-нибудь, а не через меня пройдет – я не хочу мучиться…

У своей приятельницы, изучавшей богословие, я однажды спросила: есть ли в предании или среди апокрифов описание родов Девы Марии? Ведь она, в сущности, была обыкновенной женщиной. Приятельница развела руками: рождение Иисуса Христа – это чудо, следовательно, Дева Мария не мучилась.

В предсмертной муке Гуро диктовала:

Вам не нужно знание. Вы будете только знать Христа и любовь Его и заботу о вас.

Не заботьтесь о своем усовершенствовании для блаженства гармонии. Думайте только о возможности. Тогда больше сделаете для вашего освобождения /сострадания/.

Башни стояли розовые, и небо было открытое.

Цитатник к «Книге Гуро»

1. Четвертое измерение

Гуро, вероятно, была «природным синестетиком», то есть «реальные» ощущения, вызванные одним из ее органов восприятия, запускали работу другого органа восприятия. Она чувствовала невидимые связи между явлениями, реагировала на соответствия между слухом и осязанием, между цветами, на соприкосновения явлений, при которых звук перетекает в визуальный образ. Во время своих прогулок она записывала услышанные звуки и на их основе сама создавала новые слова.

Тальберг М. Цветная вселенная: Михаил Матюшин об искусстве и зрении. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 267–268

Среди окружающих человека неразрешимых проблем две занимают особое положение – проблема невидимого мира и проблема смерти.

Успенский П. Новая модель вселенной. СПб.: Издательство Чернышёва, 1993. C. 82

Большую роль в моей литературной жизни сыграло знакомство с Блоком 1920–21 г. … Из поэтических имен более близких мне назову Е. Гуро и Уитмэна…

Шкапская М. Первая автобиография (наброски) // Час вечерний. Стихи. СПб.: Лимбус Пресс, 2000. C. 169

2. Починок и Поляны

Только в начале 1990‑х годов на этом небольшом участке кладбища была организована охранная зона и установлен деревянный крест. Отсюда можно заметить и каменный цоколь колокольни, возвышающийся посреди кладбища поселка Поляны, а среди нынешних могил еще виднеются заросшие кустарником остатки церковного фундамента.

Балашов Е.А. Карельский перешеек. Земля неизведанная. Часть Юго-западный сектор. Уусикиркко (Поляны). СПб.: Карелико, 2010. C. 26

Но контрреволюция вновь подняла крестьян на восстание в ряде волостей Лужского уезда. 27 июля 1919 года Луга и уезд были объявлены на осадном положении. Для подавления восставших из Луги выступили коммунистический отряд и сотрудники Петроградской ЧК, а также кавалерийский дивизион под командованием С.Н. Булак-Балаховича. Наиболее серьезный бой разгорелся у станции Новоселье. 7 августа станция была освобождена, все мятежники в панике разбежались, линия железной дороги Луга–Торошино вновь была свободна.

Федоров А. Струги Красные: прошлое и настоящее. Историко-краеведческий очерк. Издательские решения, 2018. C. 37

3. Из поучений светлой горницы

Животные не несут кармы и в бедствие они введены человеком, образующим темные потоки в жизни и кармические тучи, обрывы и обвалы.

Так семя жены сотрет голову змея.

Завет Христа в своем развитии уничтожит сумрачный закон кармы.

Елена Гуро. Рыцарь бедный

4. Из школьной программы

Впереди – с кровавым флагом,

И за вьюгой, невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди – Исус Христос.

Блок А. Двенадцать. Пг.: Алконостъ, 1918. C. 61

5. Из дневника Е.Г. (приблизительно 1910–1911 годы)

Почему женщине не быть многоликой, монахиней, у нее такие светлые пропасти между ее полом и жизнью – когда она бездетна, или когда дети стали большие и отплыли.

15 октября

Эротика. Когда прежде кадетов раздевали, снимали ли с них крест? Если снимали, это уже нарушение – снять крест, а если не снимали, как не пугало подобие?! Шея нежная. Тонкие повязки, словно обнажили сокровенную сущность его доброты и ясности /выступает под кожей/. В открытый ворот рубашки вдруг заметили полоску цепочки – креста.

Схватила душу невыносимая нежность. Думала: когда пытали и били кнутом – снимали прежде с человека крест? Или нет?

22 ноября

Эротика не темная. Таинство. Смерть. Любовь. Элементы высшего эротизма в подвиге. Жизнь творящая. Эротика дает вершины подвига. В подвиге огонь самоуничтожения.

16 ноября

6. Вода живая

И если я говорю «я», то только потому, что не осмеливаюсь сказать «ты» или «мы», или «один человек». Мне приходится из скромности приуменьшать себя, делать вид, что я – это всего лишь я, но я – это «ты-есть».

Слово – мое четвертое измерение.

Клариси Лиспектор. Вода живая. М.: No Kidding Press. С. 12, 10

7. Из дневника М.М. (март 1915-го)

Это не интимизм, это трагедия тела, не выдерживающего высших колебаний нового сознания.

Название интимизм неверное касание Л. Гуро, неосторожно могущее ввести многих добрых и слабых в заблуждение и не дать им той Божественной радости, которую так бережно в своих добрых ладонях несла всем на земле.

8. Страстоцвет

В XVII и XVIII веках широко распространены благочестивые изображения со страстоцветом; многие из них были выполнены известными Антверпенскими граверами из семейства Вириксов и свидетельствовали о желании превратить природу в зеркало Христовых испытаний. Все здесь было наделено смыслом.

Желис Ж. Тело, церковь, религия. История тела. От Ренессанса до эпохи просвещения. Т. I. М.: Новое литературное обозрение, 2012. C. 16

Возникший в XIII веке, в пору популярности часословов и «судов любви», мистический сюжет Благовещения и Воплощения стал одним из самых богатых в христианской культуре. Живописцы и скульпторы стремились уловить это «небывалое, головокружительное мгновение, когда История изменила свой ход», когда Слово стало плотью. И мы призваны быть очевидцами этого основополагающего события, когда Дева Мария отвечает «да будет». Именно произнося эти слова, Дева становится матерью.

Желиc Ж. Тело, церковь, религия. История тела. От Ренессанса до эпохи просвещения. Т. I. М.: Новое литературное обозрение, 2012. C. 19

9. Елена Шварц

И закапала кровью больницы, бульвары, заводы.

Ничего! Твоя смерть – это ангела светлого роды.

Шварц Е. А. Войско, Оркестр, Парк, Корабль. Четыре машинописных сборника. М.: Common place, 2018. С. 181

Калининград,

12 сентября 2024 года

Content

Оксана Васякина
О чем я думаю

Предисловие

Казанский текст

1

2

3

4

5

Штормовые элегии

первая штормовая

вторая штормовая

третья штормовая

Осень

(1)

(2)

(3)

Карельские линии

Первая лицевая

Вторая лицевая

Время тяжелее печали

Когда не пишу вижу тревожные сны

Мне приснилось стихотворение

О чем я думаю

О чем я думаю в ванной по утрам

О чем я думаю, пока курю первую сигарету

О чем я думаю по дороге на тренировку

О чем я думаю по дороге в магазин

О чем я думаю, когда по утрам смотрю в окно

Книга Гуро

Затмение

Жестокая нелепость

Пепелище

Не бывает черной тени

Тяготы материнства

Дева Мария отвечает «да будет»

Список книг, которые Гуро написала на облаках

Цитатник к «Книге Гуро»