Татьяна Гармаш-Роффе

Венец Фемиды

О, зло людское! Как бы мне придумать

С тобой сразиться в страшном поединке,

Чтоб изрубить твои глухие корни,

Чтоб истребить твое глухое семя,

Чтобы убить твое глухое сердце…

Владимир Солоухин

…Зачем вся дева, раз есть колено.

Иосиф Бродский

Издание осуществлено при содействии «Литературного агентства Ольги Рубис»

© Гармаш-Роффе Т.В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Часть первая

Агата

День первый

Я проснулась. Или очнулась?

Вокруг плотная тьма. Ночь?

Я лежу. Не на кровати – на чем-то твердом. То есть я не дома. Где?

Укус комара – это больно. Вот только не знала, что от него можно потерять сознание.

Или не от него? Но я помню: укус в шею – и сразу в глазах потемнело. Ноги начали подгибаться – и…

И? Что было потом? Не знаю.

Но я жива. Я все-таки пришла в себя.

Только в глазах еще темно. Так темно, что я не вижу даже очертаний своего тела.

Или его нет?

Или я не пришла в себя?

Или я ослепла?!

Но…

Но звуков тоже нет!

Ни голосов, ни житейского шума – того, что мы обычно слышим вокруг. Будто планета вымерла. Или я с нее улетела. Куда-то далеко, где нет жизни. В космос.

Где же я?!

Есть ли я хоть где-нибудь?

Кажется, будто в этой слепой черноте тело мое растворилось…

Или я все же умерла?

Или хуже – меня закопали живой?!

Иначе почему я ничего не вижу? Ничего не слышу?!

Мысли бились о черепную коробку, как внезапно оживший покойник о крышку гроба. Ужас сковал меня до такой степени, что я боялась пошевелиться: вдруг больше нечем шевелить? И от меня осталась только мятущаяся от страха душа, а тело куда-то делось?

Неожиданно мой слух различил звук. Тихий, едва уловимый – но это уже было счастье.

Звук моего дыхания.

Я дышала.

Значит, тело у меня есть. Я жива!

И я отважилась пошевелить руками. Удалось.

Потом подвигала ногами. Тоже получилось!

Так… Я жива, и тело меня слушается. И даже, кажется, нигде не болит. Значит, я не ударилась, когда падала.

Или я не падала?

Но ведь должна была упасть, когда потеряла сознание… Разве нет?

Неважно. Главное, я жива. И дышу. И слышу свое дыхание.

Теперь нужно проверить, на месте ли глаза.

Я поднесла руки к лицу, коснулась бровей, осторожно, робко переместила пальцы пониже…

Глаза на месте!

Значит, я не вижу оттого, что видеть нечего.

А нечего видеть – потому что вокруг густая чернота.

Я вдруг поняла: когда говорят «глаза привыкли к темноте» – это значит, что свет все-таки был. Хоть крошечная щелочка, пропускавшая хоть крошечный лучик. А без этого лучика можно без толку таращиться во тьму до конца жизни…

Телефон! Можно им посветить!

Где же он, мой телефон? Я пощупала карманы легкой куртки, которую надела утром, – пусто. Приподняв ягодицы, проверила карманы джинсов. Мобильного и там не нашлось. Может, он в сумке? У меня была с собой небольшая сумка, точнее холщовый рюкзачок, с которым я ездила повсюду: удобный, вместительный, немаркий.

Я поводила руками вокруг себя.

Ничего. Только твердая шершавая поверхность, на которой я лежала. Я ее легонько поскребла. Дерево. Деревянная кровать?

Что еще может быть деревянным?

Не гроб же, в самом деле…

Не гроб?!

Я медленно подняла над собой руки, деревенеющие от страха.

Они не…

Уф-ф-ф, они не уперлись ни во что. Надо мной был воздух.

Значит, я…

Надо сесть. Так будет лучше думаться.

Хоть надо мной ничего не нависало, я все же предпочла резких движений не делать. Нащупав край лежака, я осторожно повернула к нему колени и опасливо спустила ноги, гадая, что ощутят мои ступни… Почему-то представлялся клубок змей, как в фильмах про поиск сокровищ. Хорошо, хоть кроссовки на мне!

Однако ноги повисли в пустоте. Получается, надо мной был воздух и подо мной был воздух. Что же это такое? Где я?

Несколько секунд я сидела неподвижно, стараясь справиться с паникой. Вопросы снова зароились в моем мозгу – бесполезные вопросы, поскольку на них не было и проблеска ответа. И я отмахнулась от них. Лучше сейчас заняться исследованием места моего пребывания…

Или правильнее сказать – заточения?!

И снова паника взметнулась во мне, как полотнище флага на ветру.

Тсс, Агата, тихо, тихо. «Давай без надрыва, девочка. Нервы надо держать под контролем», – часто говорила мне бабушка, и ее наука выручала меня уже не раз. Может, и теперь выручит… Главное, думать о другом. Продолжать исследовать местность, к примеру.

Я принялась вертеть головой, будто надеялась что-то разглядеть в этой адской черноте. Зато место укуса напомнило о себе легким жжением, и я потрогала шею. Да, небольшой бугорок на коже, похожий на укус комара… Но от него ведь сознание не теряют!

А от чего теряют?!

Стоп, стоп. Нервы под контролем, да, бабушка? Рассуждаем спокойно: я жива и у меня ничего не болит. Сознание можно потерять от удара по голове, в кино такое постоянно показывают. Хотя тогда бы голова болела. А еще можно потерять сознание от…

Вот не знаю. Голова и на месте, и не болит, только ничего умного в нее не приходит.

Ну и все, хватит гадать. Исследуем дальше.

Я принялась водить руками вокруг себя, пытаясь определить контур лежака. Он оказался довольно узким, сантиметров семьдесят, может восемьдесят. Но, главное, с его противоположного края тоже была пустота! Будто я висела в воздухе.

Я снова легла, на этот раз на живот, и медленно поползла вперед – то есть в ту сторону, где находилась моя голова, – ощупывая поверхность. И вдруг она закончилась, а за ней снова оказалась пустота! Божечки, я в космосе, что ли?! Дрейфую на узкой, как в плацкартном вагоне, полке в черном пустом пространстве?

Плацкартные вагоны я видела в кино. Бабушка мне рассказывала, что когда-то она с друзьями в таком вагоне до Черного моря добралась. В экономклассе, как сказали бы сегодня… А у меня что, плацкарт в космосе?

Аккуратно развернувшись, я поползла в обратном направлении, с ужасом думая, что и за краем другого торца меня поджидает космическая бездна…

Жуть. Она меня действительно поджидала! С ума сойти. Как такое может быть? Невероятно. Нереально, невозможно.

Я перевернулась на спину и уставилась в темноту. В ней не начертились письмена с подсказкой, нет. Но на мой риторический вопрос мозг неожиданно выдал категорический ответ: никак. Не может такого быть, и всё!

Я снова легла на живот, подтянулась, ухватившись за торец, и проползла подальше вперед…

И – ура! На некотором расстоянии начинался другой лежак! Тоже деревянный и примерно такой же ширины. По его краям шли вертикальные металлические рейки. Держась за них, я подтянулась поближе и принялась ощупывать поверхность лежака, решая, стоит ли туда перебираться…

Как вдруг мои пальцы наткнулись на что-то металлическое. Что-то небольшое… плоское… По форме похожее на банку… Неужели консервы? Я перебрала еще несколько банок разной формы, овальные и круглые. Если это не консервы, то даже не представляю что…

Подумав, я бросила одну вниз. Судя по звуку, космос оказался конечен. Банка приземлилась не так уж далеко внизу, глухо шмякнувшись об пол.

Что ж, можно делать первые выводы: это подвал или сарай, тут хранятся консервы.

И теперь тут хранюсь я. Не на плацкартной полке в космосе, а просто на полке. Как консервы. Одна большая консерва.

Почему?! Стало снова страшно от вопросов, загудевших пчелиным роем в моей голове. Ведь раз я в подвале, значит, кто-то меня сюда принес… Положил на полку… И запер… Зачем?

Нет, не буду об этом думать. Нужно заниматься делом: изучать помещение. Может, какая-нибудь дверь найдется… Должна ведь тут быть дверь?

Но сначала необходимо слезть с некосмической полки. Или спрыгнуть. Высота, как помогла установить банка консервов, невелика. Однако прыгать в черноту было страшно…

Я снова нащупала металлические рейки, ухватилась за них обеими руками: вроде бы крепкие… И решилась, ухнула вниз.

Рука моя все еще держалась за рейку на уровне подбородка – то есть высота оказалась меньше моего роста. Точно не космос.

Дотронувшись до ребра полки, на которой недавно лежала, я пошла вдоль нее, скользя пальцами по шершавой поверхности. За полкой с консервами оказалась третья с какими-то коробками. За ней четвертая, тоже забитая коробками и объемными пластиковыми пакетами. А дальше обнаружилась голая стена с шершавой штукатуркой… И вдруг пальцы мои нырнули в пустоту. Я потеряла равновесие, переступила с ноги на ногу, чтобы не упасть, гадая, что это за пустота такая.

Раскинув руки в стороны, я осторожно водила ими в темноте, пока не определила: передо мной проем. За ним, наверное, другое помещение.

И что делать? Где-то ведь должна находиться входная дверь. Не в другую комнату, разумеется, а на улицу, на воздух, на волю. В общем, выходная дверь. Но где же? Тут или там? Идти в проем или сначала закончить осмотр в этой комнате?

Ха-ха, «осмотр». Это от слова «смотреть». Только смотри не смотри, все равно ни зги не увидишь.

Я не знала, что такое «зга», которую нельзя увидеть, но как-то было понятно без толкового словаря.

Короче, не осмотр тут получается, а ощуп. И я решила сначала закончить ощуп в первом помещении.

Без сюрпризов, противоположная стена тоже оказалась увешана полками с ящиками и коробками. Или не увешана, а уставлена? Стеллажи?

Да мне без разницы вообще-то. Интересно было другое: когда полки закончились, то в противоположном торце обнаружилась дверь. Металлическая.

Я подергала. Заперто.

Выход за ней? Но ее не открыть. Я в плену у Синей Бороды.

В самом деле, я никак не могла предположить, кто меня здесь запер. И зачем. В воображении мельтешили всякого рода маньяки, о которых я читала, а также вымогатели, требующие выкуп у родных. Но денег за меня просить не у кого, а маньяк уже давно бы меня убил. Или как минимум связал, пока я была без сознания и не могла сопротивляться…

Об этом лучше не думать. Лучше вернуться и проверить, что во второй комнате.

Скользя рукой по краю стеллажей, я вернулась к проему и ступила в соседнее помещение. Держась стены, принялась его обходить. Сначала я нащупала большой шкаф. Очень большой. Дверцы были и внизу, и на уровне моей груди, и выше, а в ширину секций оказалось аж пять. А дальше обнаружились машины. Две гладкие прямоугольные металлические конструкции. Стиральная и сушильная, решила я. Посудомоечная, по логике, находится на кухне, а не в подвале.

Образ подвала – сухого, обогреваемого – становился все четче. Во многих больших домах я видела: постирочная комната находится внизу. И, между прочим, входная дверь должна быть именно в этом помещении. Ведь никто не станет таскаться по подвалу с кипой белья. Нужно, чтобы машины стояли у входа…

Значит, он тут! И выход тоже, естественно!

Я было двинулась вперед, как легкое дуновение воздуха погладило меня по щеке. Если бы не оно, я бы, наверное, даже не заметила этот серый прямоугольник. Темно-темно-серый, едва светлее черного.

Но все же светлее.

Там и есть выход, решила я. Мне туда!

Я уже почти достигла прямоугольника, осторожно перебирая ногами, как вдруг на темно-темно-сером фоне проступил черный-черный силуэт.

Большой.

Мужской.

И через секунду по глазам полоснул острым лезвием свет.

* * *

Дни стояли звонкие, яркие – осень уже на пороге, первые числа сентября. Лето, однако, не сдавалось: небо синее, облака белые, солнце горячее – все как положено по канону детского рисунка. Осень выдавала себя лишь деликатными мазками разноцветья в кронах да прохладцей, притаившейся в голубых тенях.

Сергей Громов, полковник УГРО, и Алексей Кисанов, частный детектив, пили пиво в саду «Эрмитаж». Любимое место рядом с Петровкой, 38 с тех еще времен, когда оба служили там операми. После ухода Алексея на вольные хлеба они не только остались друзьями, но и сотрудничали к обоюдной выгоде. Серега помогал частному детективу техническими и прочими средствами, которыми располагает полиция; Кис же (так прозвали Алексея Кисанова друзья) частенько приносил практически раскрытые дела, где полковнику оставалось только расставить финальные точки, грамотно оформить и получить для своего отдела награды да премии.

– Захаркина застрелили первым. Он праздновал день рождения внука в саду своего загородного дома, – повествовал Серега, утирая пену с губ. – Ребенку всего год, но Захаркин собрал, помимо родни, человек шестьдесят гостей, взрослых и детей. На лужайке накрыли столы, живая музыка, воздушные шары, артисты, клоуны, все шумели и веселились. Никто ничего не видел, не слышал, не понял. Просто «деда» вдруг завалился в кресле набок. Гости бросились к нему, хотели поднять, но в груди у него обнаружилась большая дыра от огнестрела. А выходное отверстие и того больше.

– То есть карабин. Снайпер?

– Он самый, – кивнул Серега. – Стреляли с крыши одного из соседних домов, хозяева которого уехали в отпуск. Расстояние приличное, больше ста метров, так что наверняка с оптическим прицелом.

– А второй кто? – спросил Алексей, потерев щеку, нагретую по-летнему яростным солнцем.

– Клешков. Тоже крутой бизнесмен. Его особняк в другом районе Подмосковья, но способ убийства тот же: снайпер. Пока жена отдыхала на курорте, Клешков с подругой развлекался. На курорт его как бы дела не пустили – бизнес, он ведь такой. И занимался Клешков бизнесом в собственном саду. Ну сад – это только название, скорее мини-парк. Возле бассейна обустроено что-то вроде зоны отдыха: и шезлонги тут, и душ, и большой обеденный стол под навесом, и мангал из камня. Музычка играла для пущей томности. И в самый интимный момент мужик вдруг рухнул: пулю словил. Ты же знаешь, это только в кино изображают аккуратную дырочку промеж бровей, а на самом деле у жертвы голова лопнула, как переспелый арбуз. Полюбовница оказалась вся в его крови и мозгах. Так голосила, что даже соседи услышали, хотя расстояние там от дома до дома будь здоров.

– Между первым и вторым убийством …

– Неделя.

– И метод одинаковый: снайперская винтовка.

– Одним выстрелом наповал.

– То есть профессионал. Вы поэтому два дела объединили?

– Не только, еще и пули оказались идентичны. Из одного оружия стреляли.

Алексей кивнул. Начало было достаточно интригующим, чтобы отвлечься от странностей, происходящих в его семье.

…Собственно, ничего особенного в семье не происходило. Просто любимая жена, Александра, последние дни вдруг стала необыкновенно задумчива. И нет, ему не показалось. Рассеянность в разговоре, ускользающий взгляд, некоторое недоумение в глазах – все это свидетельствовало о тайной работе мысли.

О чем размышляла Саша? Ему было невдомек, но спрашивать он не хотел. Не сейчас. Алексей считал, что нужно дать человеку время созреть, чтобы сформулировать свою проблему. Сначала для себя, а уж потом для близкого.

А он, Алексей, был близким. Ближе некуда.

Однако Саша молчала. Кис мучился, но тоже молчал. В уме перебирал множество вариантов, исправно гоня от себя каждый. И что Саша влюбилась в другого, и что у нее обнаружилась тяжелая болезнь, и что она беременна и не может решить, оставить ли ребенка… Чего он только не передумал! Впрочем, на больную Саша была не похожа: кожа, волосы светились здоровьем, как всегда. На беременную тоже: он помнил, когда она носила двойняшек, у нее сильно увеличилась грудь задолго до того, как увеличился живот. А сейчас она оставалась в своих обычных размерах. Тогда что? Неужто другой мужчина?

Нож в сердце.

Но Алексей уважал право любимой на размышление и давал ей время, чтобы принять решение. И уж тогда сказать о нем мужу.

Посему запутанное дело Сереги было весьма кстати, весьма. Отвлечься на несколько деньков, пока Александра созреет.

– Значит, киллер заранее подготовился к обоим убийствам, знал, кто-где-когда, – продолжил он разговор. – Между жертвами отношения были? Семейные связи? Мог кто-то из родни заказать обоих?

– Маловероятно. Захаркин с Клешковым дружили в юности, но уже больше шестнадцати лет не общались. По бизнесу тоже никаких связей.

– Однако киллер откуда-то знал о планах своих жертв. И о дне рождения внука, и о любовном свидании. Персонал опросили? Кто-нибудь к ним подкатывал, интересовался?

– Все дружно отвечают, что вопросов никто не задавал. Но и с помощью простой слежки можно было подловить нужный момент. Август, время отпусков, больше половины домов в поселке пустует, при элементарных навыках перелезть через забор и забраться на крышу к соседям нетрудно даже подростку, а уж профессиональному киллеру и подавно. Это только хозяевам кажется, что битое стекло по верхнему краю стены может их защитить. А вор накинул брезент, и никакие осколки ему не препятствие.

– Да уж… А погода хороша, в сад охота выйти, даже когда по телефону говоришь. Прогуливаешься себе с трубкой в руках, предстоящие дела обсуждаешь – а с соседней крыши тебя слушают. А уж если стрелок прихватил с собой чувствительный микрофон, то мог слышать разговоры не только в саду, но и в доме с учетом распахнутых в солнечный сад дверей. Узнать, и когда запланирован праздник у внука, и когда встреча с любовницей намечается… Камеры на доме, с которого стреляли, есть? Проверили?

– Обижаешь.

– И?

– В обоих случаях все камеры с той стороны, где киллер забирался на крышу, выведены из строя несколькими точными выстрелами. Звук никто не слышал, оружие было наверняка с глушителем.

– Хозяева отсутствуют, ладно, а охранников в этих домах нет?

– Сейчас граждане предпочитают сигнализацию. Электроника надежнее мужиков, которые якобы пялятся в мониторы наблюдения, а на самом деле кинушку-порнушку смотрят или в стрелялку играют. И дешевле.

– Ага-а-а, – протянул Кис, – мне твоя историйка нравится все больше и больше. Надо думать, улик на месте стрельбы не обнаружили?

– Правильно думаешь. Ни бумажки, ни соплей, ни волоска. Даже следов пороха немного. Судя по их контуру, киллер с ковриком приходил, с ним же ушел. И все свои следы унес. Мы крышу-то вычислили лишь потому, что там плоская часть имеется, на которой залечь можно. Остальные вокруг островерхие.

– И погода сухая.

– Башмаков не засветил, – кивнул Громов.

– Грамотный, гад.

– Грамотный, – согласился Серега. – Гильз тоже не оставил.

– А по пулям что?

– В пулегильзотеке карабин не числится, по старым делам не проходил. Скорее всего, оружие новое.

– И левое, – добавил Алексей. – Где такое нонеча приобретают?

– Ничего не изменилось с тех пор, как мы работали вместе, – усмехнулся Громов. – Теневое производство, хищение. Разве что Даркнет прибавился.

– Ясненько. А мотивы? Просматриваются?

– Очевидных ни одного, а вероятных – пруд пруди. По бизнесу, как я сказал, они не пересекались, общаться перестали много лет назад. Но дружили в юности и, похоже, бандитствовали по мелочи, когда еще салагами были. Нарыть толком ничего пока не получилось, но отцы обоих в «братках» ходили в областном центре, а пацаны то ли в деревне, то ли на дачах сдружились. Помнишь, какие тогда дачи были?

Кис помнил. Бедные скворечники на шести сотках, ничего общего с нынешней роскошью. Место летней ссылки жен с детьми, чтобы под ногами у конкретных пацанов не крутились да под горячую руку (а то и пулю) невзначай не попали.

– К середине нулевых бандиты-отцы – те, что дожили, – стали «уважаемыми бизнесменами», – продолжал Громов. – Пацаны подросли и по проложенной папашками дорожке тоже в бизнес вошли. Обзавелись женами, детьми, у Захаркина даже внуки.

– А почему они разошлись? Поссорились?

– Просто время развело. Эпоха летних дач и бандитской дружбы ушла в прошлое вместе с юностью. Делить им уже давно нечего.

– Между собой – нечего. Но убил-то обоих некто третий. Это с ним они что-то не поделили.

– В том-то, друг мой Кис, и проблема. Третий должен быть связан с прошлым, раз в настоящем у обоих ничего общего. А в прошлом слишком много наворочено. Молодняк под отцами-бандитами ходил, наверняка многим зло причинили.

– А что, разузнать нельзя? Раз они из одного поселка, сделать запрос в местное РУВД… Ну ты лучше меня знаешь.

– Понимаешь, после первого убийства, Захаркина, мы его молодыми годами не интересовались. А вот после убийства Клешкова, когда мы поняли, что у обеих жертв общее прошлое, сразу запрос и послали. Вчера. И сегодня утром нам сообщили: архивы местного отделения за девяностые годы не сохранились. Что-то сгорело при пожаре, что-то от воды размокло, трубы там прорывало несколько раз… Теперь не особо узнаешь. Компьютеров ведь тогда не было. То есть были, но не в отделениях милиции, как ты помнишь. Мужики из РУВД обещали поспрашивать коллег, вышедших на пенсию. Может, что-то вспомнят, чтобы хоть направление поиску задать.

– Серег, но я же не волшебник. Чем помогу, если старых дел не найти?

– Ну включись в мозговой штурм. Ты же любишь это дело, мозги поломать.

– Не знаю… Кто ждать будет столько лет, чтобы отомстить им?

– Говорят, месть – это блюдо, которое подается…

– Холодным? Чушь это, Серег. В «Крестном отце» фразочку использовали, и все повторяют. А фразочке двести лет, между прочим. Впервые ее в каком-то французском романе восемнадцатого века написали. Александра говорила, да я не запомнил.

– Сашка у тебя по части литературы сильна, – кивнул Серега. – Интеллигенция.

– Интеллигенция, – согласился Алексей. – А еще умница и красавица.

– Уж мог бы и не повторять. О том, как ты жену любишь, ходят легенды.

– А о том, как она меня любит, не ходят, что ли? – сделал большие глаза Кис. – А должны бы, – хмыкнул он. И снова с тревогой подумал о загадочной задумчивости жены.

– Да ладно, – заржал Серега. – Че, правда?

Друзья чокнулись изрядно опустевшими кружками.

– Погоди, а почему ты сказал, что фраза – чушь? Так всё и есть, грамотную месть нужно долго продумывать.

– В кино, ага. А ты, например, много ли таких «холодных мстителей» посадил? Хоть одного припомнишь? Зуб даю, что нет. Все твои мстители норовили отомстить обидчику если не сразу, то в ближайшие пару дней.

– Ну, это само собой. Так то ж народ простой. Водяры хлебнул – и вперед.

– Ага, а бандиты – народ сложный.

– Кис, но в каких-то особых случаях может ведь быть…

– Может, – перебил друга Кис. – Если чел психопат. Представь, жить долгие годы с одним желанием: причинить зло обидчику. Нормальная психика этого просто не выдержит. И потом, изготовитель «холодного блюда» должен был выжидать не просто удобного момента. Их наверняка было множество. Он ждал чего-то другого… Помнишь, у Пушкина… Нет, ну ты наверняка не помнишь.

– А ты, значит, такой крутой, Пушкина наизусть знаешь, да? Ты бы поскромнее вел себя, Кис, ведь не читал ты, это Сашка тебе цитировала, зуб даю!

– Разумеется, – усмехнулся Кис. Читать он читал, но разубеждать друга не стал. – Так вот, есть у Пушкина повесть «Выстрел». Там один злобный чувак несколько лет ждал возможности отомстить. И знаешь, чего именно ждал? Пока герой станет счастлив. Потому что раньше он жизнью не дорожил. А когда влюбился, тогда и прочувствовал цену жизни. Вот тут-то Сильвио, так злобного чувака звали, и заявился его убивать.

– Хм. Это, между прочим, версия. Ну, почти.

– Серег, прежде чем копаться в прошлом, давай закончим с настоящим.

– Так я же тебе сказал, мужики давно не в контакте.

– То мужики. А что насчет баб? В смысле, дам?

– Ты о ком?

– О женах. Их проверяли?

– Конечно. Но они даже незнакомы. У обоих мужчин второй брак.

– Да? И давно?

– М-м-м… Не помню точно. У одного года два как, а у другого, Клешкова, четыре, что ли…

– Ого. Тогда еще две версии тебе в копилку. Первая: прежние супруги, с которыми они развелись, сговорились, чтобы отомстить мужьям за неверность. Вторая: нынешние жены сговорились, чтобы поскорее наследство получить. Тем более что Клешков изменял и молодой жене…

– У Захаркина первая жена умерла, – перебил сыщика полковник. – Так что сговориться ни с кем не могла.

– Хорошо, одной версией меньше, – кивнул Алексей. – А новые супруги?

– Они между собой незнакомы.

– Серег, кто это сказал? Они?

– Да.

– Серег, они. Сказали.

– Да зачем им сговор? Наняла бы одна киллера, и все дела. Зачем искать жену бывшего подельника мужа? Сговариваться с ней?

– Как раз затем, чтобы отвести от себя любые подозрения. Чтобы мы с тобой сунулись в прошлое. И увязли там.

– Уж больно хитроумно…

– Однако исключить нельзя. Давай проверим этот вариант, прежде чем искать «Сильвио» в прошлом. Кроме того, в обеих семьях, как я понял, дети давно взрослые. Какие у них были отношения с отцами, как у них дела с финансами? Ущемляли ли их папаши, не страдали ли деспотизмом? Надо проверить, знакомы ли отпрыски между собой. Они ведь тоже могли спеться, чтобы поскорее наследство получить.

– Кис, ну говорю же: обе семьи утверждают, что между собой незнакомы. С кем там хороводились отцы семейств в «лихие годы», знать не знают. И, подозреваю, узнать не жаждут.

– Разыскать бывших отцовских дружбанов не так уж сложно, – гнул свое упрямый Кис. – Наверняка фамилии от папаши слышали, и фотки в альбомах небось есть.

– Знаешь, за что я люблю тебя, Кис? Как профессионала. За то, что у тебя всегда множество версий. Мы вот нароем одну, максимум две, и тянем ее потянем, как репку. А ты из тех же фактов с десяток способен набросать!

– О-о-о… – Алексей не понял, был это комплимент или подкол, и от ответа предпочел воздержаться.

– А знаешь, за что я не люблю тебя, Кис? – продолжал Серега. – Как профессионала. А за то, что у тебя всегда множество версий. Мы вот нароем одну, максимум две, и тянем ее потянем. Тут являешься ты и ровно из тех же фактов с десяток можешь набросать. И нам работу осложняешь! – дурашливо воздел руки к небу Серега.

– Наши недостатки – продолжение наших достоинств, известное дело, – хмыкнул Кис.

– Короче, друже. Сейчас как раз тот момент, когда новые версии очень нужны. Накидывай.

– Да без проблем, – усмехнулся Алексей. – Материалы мне перекинь, что сумели нарыть.

Они уже ударили по рукам и было разошлись, как детектив окликнул полковника:

– Серег, насчет фотографий семейных. Я бы на них глянул. Предупреди семьи, что я к ним загляну. Даже если у них вдруг рыльце в пушку, отказать не посмеют: ведь они должны быть заинтересованы в поимке убийцы, верно? Или сделать вид. Ну вот, я к ним на чай заеду.

* * *

Руслан больше размышлял, чем писал. Фразу печатает за несколько секунд, а думает над ней несколько долгих минут. Это его злило: роман в подобном ритме никогда не закончить! В то же время Руслан знал: иначе он не сможет. Никогда не будет он коммерческим писателем, тяп-ляп, лишь бы деньги получить поскорей. Сколько бы времени ни заняла книга, она должна быть отличной. Это единственный критерий.

«Воспаленный глаз солнца закатился под лиловое веко ночи…» Руслан смотрел на фразу, будто дыню на ладони взвешивал: спелая ли? Сладкая? Брать?

Фраза красивая.

Но нужно ли писать красиво? Вот в чем вопрос.

Закат над просторами моря всегда потрясал Руслана своей мощью, космической неизбежностью угасания огненного шара в морских водах, трагизмом разлучения планеты со своей звездой. Каждый раз он подбирал новые эпитеты и сравнения. «Солнце яркой медной монетой закатилось в щель между небом и морем» – когда вечер чистый, светлый. «Солнце тонуло, захлебываясь морем» – когда море неспокойное, идет волнами. «Горизонт медленно заглатывал солнце» – это когда закат исполосован багровыми облаками…

Таких метафор он мог придумать множество. Только вот до сих пор не мог решить, нужно ли. Может, «солнце село, наступила ночь» – лучше? Коротко и ясно.

Но ведь нет образа. Никакого вообще. Картинки нет в воображении читателя.

А с другой стороны, все эти «красивости» не слишком ли вычурны? Почувствует ли читатель фразу так, будто сам смотрит на закат? Или он увидит только потуги автора «сделать красиво»?

Хотя читательницам наверняка понравится. У женщин воображение, как правило, развито больше, и описания только подкинут ему пищу. А мужской ум могут и утомить. Слишком много слов – Руслан усмехнулся, вспомнив некоторых своих сокурсников. Поэтому женщины читают куда больше мужчин.

Первый роман Руслан положил «в стол». Не стал отправлять в издательство, хотел обдумать еще. Год назад, начиная писать, он был уверен: первая книга принесет ему опыт, откроет тайны мастерства. Однако опыт не столько раскрыл тайны, сколько породил новые. Он так и не приблизился к пониманию своего идеала в литературе. И теперь, начав работу над новой книгой, он постоянно зависал над текстом, ставя под сомнение едва ли не каждое слово.

«…Воспаленный глаз солнца закатился под лиловое веко ночи. Тьма мгновенно подобрала под свой подол воду и сушу».

Или лучше «спрятала»? Да! Ведь он написал: «мгновенно». Спрятать можно мгновенно, а подобрать… Нет, это все-таки не одно быстрое движение.

А если так: «Тьма мгновенно накрыла своим подолом сушу и воду»?

Нет, образ получается невразумительным. Накрыть можно и платком, и шарфом, и вообще простыней. Подол тут смотрится лишним.

Тогда так: «Воспаленный глаз солнца закатился под лиловое веко ночи. Тьма мгновенно упрятала под свой подол море и сушу. Он посмотрел на Агату. Ее лицо призрачным пятном белело напротив.

– На закате мне почему-то всегда кажется, что солнце, уходя, забирает мою душу с собой… – тихо произнесла она».

Написав эти строчки, Руслан откинулся на спинку кресла, перечитал.

Имя Агаты он потом заменит на другое. Он не пишет с натуры, ни в коем случае. Он сочиняет! И героиня его лишь похожа на Агату. Похожа, но не ее портрет. От Агаты у героини будет только деликатное и целостное восприятие мира.

…Лучше сказать «на вечерней заре», а не «на закате», решил он и принялся исправлять.

И стоит ли писать «призрачным пятном»? Может, достаточно «призрачно белело напротив»?

Мрак. Трындец. Если так писать и дальше, постоянно правя и сомневаясь, то он не закончит роман и за два года! Надо меньше рефлексировать. Быть решительнее. В конце концов, читатель не заметит разницы. Он даже не подозревает, что можно сказать иначе. Он, читатель, воспринимает слова как данность, а вовсе не как результат творческого выбора между различными вариантами, не как результат работы интеллекта и воображения автора.

Да, но разве восприятие читателя – это критерий? В большинстве своем он не слишком грамотен, не имеет развитого художественного вкуса. Отчего непривередлив, проглатывает жуткие низкосортные тексты и нахваливает. Так стоит ли тратить столько времени на поиски ярких образов и точных формулировок?

Однако нельзя же писать так, как тебе самому не нравится! Как не соответствует твоему вкусу и критериям. Писать на продажу, как проститутка, подавляя свое эстетическое отвращение, – лишь бы деньги заработать?

А вот это глупость. Никто не пишет тексты, которые не соответствуют собственному вкусу. Наоборот, все плохо написанные тексты как раз полностью соответствуют дурному вкусу их авторов. Проблема формулируется просто: чтобы писать хорошо, нужно для начала знать, что такое хорошо. Иными словами, владеть критериями оценки. Иначе любая словесная дефекация сойдет за литературу. И толпы таких же невежд, как сам автор, воспримут ее на ура…

Хотя это, пожалуй, снобизм… А быть снобом некрасиво.

С другой стороны, это чистая правда. Все так и есть. Может ли правда выглядеть проявлением снобизма? Надо будет эту мысль с Агатой обсудить…

Задумавшись, Руслан смотрел в окно. И вдруг осознал: сумерки уже заполонили город. Осели между домами, как кофейная гуща на дне чашки.

Он перевел взгляд на часы: начало восьмого. Как всегда, отвлекся от работы, погрузился в текст нового романа. А статью надо закончить сегодня, заказчик ждет! И Агата вот-вот придет. Надо еще на ужин что-то сообразить. Все, хватит зависать над романом, ну-ка за работу!

Руслан устремил взгляд на экран компьютера, где светилась неоконченная статья. Его работа. То есть та, за которую деньги платят. Начинающий писатель, он зарабатывал на жизнь копирайтерством. Несложные статейки для разных сайтов доход приносили невеликий, зато позволяли Руслану распоряжаться рабочим днем по своему усмотрению. А усмотрение его заключалось в одном: выкроить время для творчества. То есть для той работы, за которую ему никто денег не платит.

Статью он уже почти закончил, оставалось дописать пару абзацев и перечитать перед отправкой заказчику. Руслан сосредоточился, застучал по клавишам.

…Агаты что-то долго нет. Но ее новый ученик – пацан капризный, не первый раз Агата из-за него задерживается.

Ладно, это даже хорошо, он как раз успеет закончить статью, – решил Руслан, и его пальцы снова забегали по клавишам.

* * *

С Агатой они виделись почти каждый день, но все равно скучали друг по другу. Поэтому старались проводить вечера вместе, когда другая жизнь позволяла. Другая – это та, что за пределами их мира: работа, учеба, друзья, бытовые дела. Параллельный мир. Нормальный, вполне интересный, но не сравнить с той полнотой ощущений, которую им давал их маленький личный мир на двоих.

Агата с раннего детства жила с бабушкой: ее родители погибли в автокатастрофе, когда малышке еще пяти не исполнилось. Раньше они с бабушкой жили в деревне в Подмосковье, потом переехали в Москву, в коммуналку, расположенную в одном из Тверских переулков. Но вскоре эту огромную квартиру выкупил какой-то нувориш, а всем жильцам взамен предоставил по квартиренке. Пусть небольшой, зато отдельной. К тому же Агате с бабушкой досталось аж две комнаты, хоть и смежные. В Коптево, как в другом городе. Или даже на другой планете. Зато две комнаты! И кухня своя! И ванная с туалетом – свои!

Это было счастье.

С тех пор они с бабушкой там и жили. А Руслан с некоторых пор в собственной квартире обитал один. Мама в последнее время активно устраивала свою личную жизнь, и присутствие взрослого сына ей стало мешать. Хотя именно он, сын, выдернул ее из круговорота деловой жизни и отправил на поиски личной. Руслан уже просто не мог смотреть, как мать чуть ли не сутками просиживает у экрана компьютера.

Ирина Сергеевна давно работала частным образом. Клиентов у нее было много, и новые постоянно просились. Им приходилось отказывать: рабочий день и без того удлинился до предела. Откуда естественно и логично вытекало тотальное отсутствие личной жизни. Работа приносила доходы, весьма существенные, но ничего для души. Ни для эмоций, чувств, кругозора, ни даже просто для приятного расслабленного досуга. Возможно, именно поэтому отец Руслана ушел? Они разошлись, когда ему исполнилось восемнадцать. Похоже, ждали, чтобы сын подрос, ответственные родители.

А мать так привыкла вкалывать, что не могла остановиться. Уже не в деньгах была причина – теперь востребованность Ирины Сергеевны сыграла с ней злую шутку. Клиенты ее обожали, ею восхищались – еще бы, спец высококлассный и в придачу красивая женщина, с юмором и с тактом. Она буквально спасала компании от финансовой смерти. Неудивительно, что ее носили на руках.

Да только вне работы у матери ничего не было. Правда, в мире цифр она находила интеллектуальное удовольствие, а положительные эмоции ей обеспечивали другие цифры, исправно увеличивающие ее банковский счет. Но разве этого достаточно для полноценной жизни?

После развода дом опустел. Руслан учился на юрфаке, в свободное время тусовался с однокурсниками и был плотно занят своими делами. С матерью они сосуществовали параллельно, почти не пересекаясь. К тому же он с детства привык к вечной маминой занятости, и ему даже в голову не приходило предложить ей провести выходной вместе, поехать на прогулку или на выставку. Мать и сын очень любили друг друга, отлично ладили, понимали с полуслова каждую мысль – при этом жили как добрые соседи. «Ма, я в универ, целоваю!» – кричал он по утрам, проходя мимо ее кабинета. А мама уже сидела за компьютером.

Руслан закончил учебу, начал работать. На свое жилье пока не накопил, да и в просторной родительской квартире места было предостаточно, а на его независимость мать не покушалась.

Однажды, вернувшись домой вечером и увидев ее в той же позе, что и утром – покрасневшие глаза вперились в экран, плечи сгорбились от многочасового неподвижного сидения, – Руслан вдруг подумал: а ведь жизнь ее так и пройдет! И она не заметит, как состарится. Все-таки не девочка, под пятьдесят. Впереди уже меньше, чем позади.

Он размышлял об этом неотступно несколько дней. А к концу недели пригласил маму в ресторан на ужин. Опасался, что откажется: она отвыкла от светских выходов за последние годы. Но нет, она обрадовалась. Долго примеряла наряды, припевая: «Мы с сынулей, трам-пам-пам, идем лопать в ресторан». Она любила сочинить что-нибудь наподобие детского стишка и читать нараспев.

В тот вечер Руслан, глядя на сияющие мамины глаза, сделал множество фотографий. Потом показал ей.

– Ма, ты красавица, видишь? Но, скажи, у кого есть шанс тобой любоваться? Только у компьютера. Бред, да? А больше ведь некому. Напротив тебя каждый день лишь монитор. А должны быть поклонники. Ты столько работала, столько заработала – а тратить некогда. Жить некогда.

– Что я слышу? У меня такой мудрый сын вырос? – рассмеялась Ирина.

Они проговорили долго. До конца ужина в ресторане и еще потом дома. Ирина всплакнула – отчасти оттого, что была растрогана заботой сына, отчасти от неожиданно ясного осознания ситуации. И когда их беседа подошла к концу, далеко за полночь, она поклялась Руслану, что пересмотрит и откорректирует концепцию своей жизни. Именно так и сказала.

Ирина была человеком слова. Она сократила количество клиентов, перестала сидеть сутками у компа, начала выходить «в свет». Вспомнила, что у нее остались подруги, восстановила увядшие из-за ее вечной занятости отношения и…

Встретила наконец мужчину. И тут до нее дошло, что свидания с мужчиной плохо совместимы со взрослым сыном, проживающим в той же квартире. Пусть даже весьма просторной.

Ирина Сергеевна быстро нашла для него приличное жилье на Динамо. Отремонтировала, обставила. Руслан переехал, и с тех пор мать и сын встречались лишь по выходным.

Все сложилось наилучшим образом и для Руслана. Он отучился на юридическом факультете университета, начал работать в юридической фирме… И понял, что это не для него.

Желание писать книги пришло внезапно. Сочинял он с раннего детства, сколько себя помнил, но дальше разрозненных фрагментов сюжетов, описаний людей и природы, похожих на эскизы художника, дело никогда не шло. О писательстве как профессии Руслан не помышлял. С ранних лет он был ориентирован мамой на «серьезную профессию», оттого и учился на юрфаке, оттого и начал карьеру в солидной фирме маминого знакомого.

Профессия ему, в принципе, нравилась. Решение юридических задач напоминало квест, то есть было занятием вполне увлекательным. Однако в другой сфере, в человеческой, обнаружились серьезные проблемы. Начальство требовало заниматься самыми денежными делами, задвигая в дальний угол те, по которым гонорары были невелики. Тяжба о наследстве в несколько сотен тысяч для фирмы не имела никакого интереса, тогда как для клиентов нередко оказывалась жизненно важной.

Однако начальник, заметив, что Руслан украдкой занимался такого рода «копеечными» делами, говорил металлическим голосом: «Уберите эту папку. У вас есть приоритетные задачи».

Руслан стал брать такие дела домой. Но и начальством, и коллегами это было воспринято как презрение и высокомерие. «Хочешь доказать, что ты лучше всех?! Такой правильный и высокоморальный? А мы тут дерьмо?!» – металлический голос резонировал в директорском кабинете.

Хозяин конторы, мамин приятель, всех этих подробностей не знал (он в собственной фирме не работал), и начальник, видимо, боялся, что Руслан ему настучит. Хотя каковы моральные принципы хозяина, никто не представлял. Вполне возможно, он разделил бы точку зрения назначенного им директора. Но исключительно для внутреннего пользования. Узнай кто за пределами фирмы о подобном отношении к клиентам, репутация ее сильно бы пошатнулась. Поэтому на открытую конфронтацию с молодым сотрудником директор не отваживался. Зато принялся пакостить ему исподтишка. То в рабочем компьютере Руслана пропадали файлы, то бумажные папки исчезали со стола, то странные ошибки закрадывались в тексты. Руслан довольно быстро понял, что к чему. И решительно покинул этот гадюшник.

Однако в другую контору не пошел. Понимал, что там будет то же самое. И не только в юридической сфере – в любой другой, где есть что делить.

А делить всегда есть что. Если не деньги или иные материальные блага, то пост, карьеру, перспективы. И везде найдется немалая часть людей, которые не считают зазорным красть и подсиживать. Хуже того, человека, не желающего действовать с ними заодно, они выживают. Пусть он даже замечаний не делает, оставляя их дела на их же совести, – он уже одним своим неучастием осуждает душевную нечистоплотность. Если вдуматься, то все общество состоит из подобных контор и конторок, фирм и ассоциаций, партий и движений. И чем выше, чем жирнее кусок для дележки – тем безжалостней расправляются с инакомыслящими. Они обязаны либо стать как все, либо исчезнуть с горизонта.

Так что надежды на порядочных руководителей любой сферы и любого ранга, от начальника дворника до высших эшелонов власти, – лишь сладкие мечты. Утопия для юных и наивных. Или не юных, но все еще наивных.

Осознав эти истины, Руслан, задаваясь вопросом, как жить дальше, вдруг решил попробовать себя в писательстве. Сочинительство не как хобби, а как профессия. Вдруг получится? И тогда можно будет трудиться на себя и делать работу лишь в соответствии с собственными критериями.

Руслан ушел на вольные хлеба, взялся писать статьи на заказ, чтобы свободное время посвятить творчеству. А вскоре он познакомился с Агатой на какой-то вечеринке…

Имя ей шло. Голубые глаза ее казались чуть сиреневыми, в тон агату. Стояла зима, и тогда он еще не знал, что они приобретают этот цвет именно в снежный период года, на фоне ее очень белой кожи. Но летом, когда лицо ее покрылось легким загаром, а волосы выгорели, превратив Агату в почти блондинку, глаза оказались темно-голубыми. А иной раз – когда она надевала зеленое платье – с аквамариновым оттенком. А что, агаты бывают и зелеными.

Конечно, дело не во внешности. Руслан и сам был парнем вполне симпатичным: волнистые русые волосы забраны в хвост, карие глаза умны и чуть насмешливы – девушки своим вниманием его одаривали уже в школе, и к двадцати семи годам кое-какой опыт в сердечных делах у него набрался. Красотой глаз, пусть даже особенной, его не взять.

Еще у Агатки был дивный голос. Она училась в музыкальном училище при консерватории, последний год, и мечтала стать джазовой певицей. Голос чистый, удивительно мощный для ее маленького тела – Руслан всегда удивлялся: что там может резонировать в этой хрупкой грудной клетке? Однако голос Агаты с легкостью взмывал вверх и отважно падал в пропасть нижних регистров, а потом снова парил над морями и долами…

Но и не в голосе было дело.

А в чем?

Да кто же знает.

Если бы он взялся описать все эти тонкости в романе, то он бы…

Он увяз бы, точно. Не справился. Агатка сама была как джаз – легкой, летящей, искристой. Музыка счастья. Не описать никакими словами.

Как бы то ни было, уже на втором свидании Руслан понял: Агата – его человек. Это в кино требуется сто серий, чтобы герои сообразили, что они предназначены друг для друга. Сценаристам ведь надо какие-то перипетии придумать для сюжета, а то зрителю скучно будет: как так – встретились, влюбились и сразу пирком да за свадебку? Нет уж, героев следует помучить, разлучить, препятствий понапридумывать – тогда взаимная любовь станет им наградой за страдания. Иначе зрителю неинтересно!

Между прочим, в реальной жизни зритель вовсе не пожелал бы себе таких терний, чтобы добраться до звезд. Все хотят быть счастливыми сейчас и здесь. Но у искусства другие законы.

У Руслана с Агатой было не кино. Жизнь у них была. И в этой жизни они встретились и сразу влюбились. До свадьбы пока не дошло: Руслан хотел написать вторую книгу, чтобы окончательно понять, получится ли из него писатель. Агате нужно завершить учебу и пробиться на сцену. А пока она ходила в училище да еще подрабатывала, давая уроки вокала. А он – статьями на заказ…

Короче, сначала необходимо определиться профессионально. Они оба так считали. В любой творческой профессии состояться нелегко. Успех зависит не только от таланта, но и от работоспособности, от пробивной силы, от связей, от удачи, наконец…

А пока они встречались настолько часто, насколько позволяла загруженность каждого. В его квартире, разумеется. Не у Агатки же, в смежной с бабушкиной комнате.

Вот и сегодня она должна прийти к нему. Только ее почему-то все нет и нет.

Руслан набрал ее номер. «Абонент недоступен».

Он подождал и снова набрал. С тем же результатом.

И еще раз.

И опять.

«Абонент недоступен»… Руслан немного забеспокоился. Однако уговаривал себя: все нормально, просто она…

Как закончить фразу, он не знал. Когда человек занят, пишет эсэмэску: мол, потом перезвоню, – а не выключает телефон. И разрядиться он не должен был, Агата всегда за этим следила.

А что, если она неожиданно поехала к Анастасии Афанасьевне, бабушке? Мало ли, вдруг той плохо стало. Агата разволновалась, бросилась к ней, в спешке забыла Руслана предупредить…

Он мало верил в такой расклад по той простой причине, что они всегда друг другу сообщали об изменениях в планах. Хотя в состоянии паники всякое могло случиться…

Могло ведь, да?

Конечно могло!

Надо звонить Анастасии Афанасьевне.

Только если Агаты у нее нет, то…

Нельзя пожилую женщину волновать!

Некоторое время Руслан думал. И придумал: якобы он хочет посоветоваться насчет подарка. У Агатки скоро день рождения, так что нормально. Если внучка там, бабушка сразу скажет!

И он набрал номер Анастасии Афанасьевны.

Агаты у нее не было.

Ученик? Могла ли Агата задержаться у него? Допустим, на второй урок?

Почему не предупредила, Руслан устал гадать. Сейчас он хотел только одного: найти Агату.

Адрес он помнил зрительно, как-то встречал ее по окончании урока. Собственно, он знал только, где находится дом, но в какой квартире жил ученик… Хм. И какая у него фамилия… Имя, кажется, Женя…

Точно, Женя. Агатка как-то жаловалась: мальчишка заниматься вокалом не хочет, хотя голос у него чудесный. Настаивает на занятиях мать, мечтает сделать из сына профессионального певца. А пацан никакого желания не проявляет. К тому же знает, что впереди ломка голоса, и каким он окажется после, никому неизвестно. Так что приманка успешной карьеры в будущем была весьма призрачной, а нудные уроки – в очень конкретном настоящем. Однако мать не уступала, отчего Женя все же занимался, хоть и плохо. Агатка с ним постоянно мучилась, делая заново и заново те упражнения, которые мальчишка должен был уже давно освоить, если бы выполнял домашние задания.

Итак, имя – Женя. Плюс дом. Этого достаточно, чтобы найти нужную квартиру. Соседи наверняка слышали распевки, подскажут.

Окрыленный, Руслан помчался на велосипеде к дому Жени. Он был прав: соседи мгновенно подсказали номер квартиры. Дверь открыл пацан лет двенадцати – сам Женя.

Руслан вежливо спросил, можно ли позвать учительницу вокала.

И услышал: «Она давно ушла, часа два назад».

Два? Часа? А до его дома тут одна остановка на метро или минут двадцать пешком! Куда же Агата делась? Куда отправилась? Допустим, решила прогуляться… Тут есть магазины по дороге… А что, если она до сих пор по ним ходит?

Не в ее это стиле. Не особо любит она занятие под названием «шопинг». Однако проверить надо. Все равно иных идей у него не имелось.

Руслан обошел все магазины по пути от дома мальчика Жени до своего, не пропустив даже продуктовые. Агаты нигде не было, никто из продавцов ее не видел – Руслан всем показывал фото в своем телефоне.

Он чувствовал, как внутри растет паника, и старался прогнать ее, успокоиться. Ему нужна ясная голова, а не красный туман страха! Вдох-выдох, вдо-ох-вы-ы-ыдох…

Так, думаем. Куда теперь? А что, если Агатка пошла в сквер? Тут есть небольшой такой сквер, если взять наискосок от соседнего дома, через арку и двор… Мало ли, вдруг она сидит на лавочке, мечтает, забыв о времени? Вот такое с ней вполне могло случиться. Она способна улететь далеко от реальности, представляя, как исполняет ту или иную композицию…

Вдох-выдох.

Нет Агаты ни в сквере, ни на лавочке.

Вдох-выдох…

Когда он шел через подворотню в сторону дома, ему вдруг стало не по себе. До сих пор Руслан интуитивно избегал предположения, что с ней случилось что-то плохое. Не может с ней, таким светлым человеком, случиться что-то темное! И он гнал от себя даже тень жуткой мысли.

А теперь, в этой подворотне… Ему стало страшно.

Вдох-выдох, вдо-ох-вы-ы-ыдох…

Куда звонят в таких случаях? в больницы? морги? полицию?

А что, если Агата уже вернулась? И, поскольку телефон у нее не работает, она просто ждет Руслана дома?

Он помчался чуть не бегом. Еще на подходе, внизу, увидел свои темные окна.

Тяжело, будто гири тащил на ногах, поднялся на третий этаж, отпер пустую квартиру. Едва сбросив кроссовки, рывком отодвинул стул, сел за компьютер и завел в строку поиска: «пропал человек, что делать».

Нашел телефоны – 103, 102 и еще парочку номеров.

Вдох-выдох, вдо-ох-вы-ы-ыдох…

Собравшись с духом, позвонил.

В Бюро несчастных случаев Агата не числилась ни среди живых (жертв ДТП и иных несчастных случаев), ни среди мертвых.

В больницах пациент с таким именем не обнаружился.

Это чуть-чуть утешало.

По номеру 102 он сообщил о пропаже человека. Ему предложили подойти в отделение лично, написать заявление, и Руслан обрадовался: хоть какое-то осмысленное действие – все лучше, чем психовать в одиночестве дома. Взял паспорт, фотографию Агаты и отправился в полицию. Там его заверили, что меры будут приняты немедленно. «Среди населения существует ошибочное мнение, что мы начинаем искать пропавших людей только на третьи сутки. Это не так. Мы начнем поиски вашей невесты (так Руслан назвал Агату) незамедлительно!»

Однако на вопрос, когда именно, дежурный лишь повторил: «Незамедлительно».

Оставалось только ждать.

Вернувшись домой, Руслан прилег на диван, прикрыл глаза. Не в надежде заснуть, нет – чтобы ничего не видеть. Не слышать, не думать.

Да куда там! Всплыли в памяти строчки, настолько поразившие своей экспрессивной мощью в юности, что Руслан их запомнил наизусть:

Слышу:

тихо,

как больной с кровати,

спрыгнул нерв.

И вот, – с

начала прошелся

едва-едва,

потом забегал,

взволнованный,

четкий.

Теперь и он и новые два

мечутся отчаянной чечеткой.

Рухнула штукатурка в нижнем этаже.

Нервы —

большие,

маленькие,

многие! —

скачут бешеные,

и уже

у нервов подкашиваются ноги! [1]

Да, именно так! Руслан вскочил и принялся ходить по комнате: от двери к окну, от стены к стене, пытаясь утихомирить скачущие нервы.

Стало еще хуже.

Не в силах больше полосовать тесное пространство квартиры, он вышел на улицу и бесцельно шагал почти до утра, каждые полчаса набирая номер Агаты. Понимал, что бесполезно: если бы могла, сама бы позвонила, – но надежда была сильнее рассудка.

Когда стрелки проскочили отметку пять, Руслан вернулся домой. Он отмотал по пустым ночным тротуарам километров пятнадцать, а то и больше, и теперь тело настоятельно требовало отдыха.

Едва умывшись, он рухнул на кровать и забылся мрачным сном, как в тине утонул. Утонул, пропал, ушел на вязкое илистое дно. Но туда, по крайней мере, не пробивались ни колющие мысли, ни душная тревога.

* * *

…И вдруг на темно-темно-сером фоне очертился черный-черный силуэт. Мужской. А через секунду под потолком вспыхнул яркий свет, ужалив глаза.

Я зажмурилась, но испугаться не успела. Мой мозг примитивно обрадовался существованию света. А когда мужчина произнес: «Ну здравствуй, Агата», – мозг обрадовался тому, что в мире существуют звуки.

И лишь несколькими секундами позже он принялся соображать. Впрочем, ничего гениального не выдал. Лишь констатировал банальность: «Агата, тебя заперли в каком-то темном помещении, и сейчас ты узнаешь, кто и зачем. Потому что сюда пришел как раз тот человек, который это сделал».

– Здрасте, – ответила я, прикрывая глаза ладонью. – А свет можно приглушить?

Мужчина издал короткий смешок, сунул руку куда-то вбок, и интенсивность освещения плавно понизилась.

Я выглянула из-под ладони. Передо мной стоял плотный высокий мужик – таких называют «верзила» – лет сорока пяти. Загорелый, коротко стриженный, волосы с легкой проседью. В серых джинсах, в серой же, на полтона светлее, рубашке с закатанными рукавами. Глаза тоже серые. Обычные, никакого там стального оттенка, как пишут в романах, я не приметила. Лицо простое. Симпатичное. Пожалуй, неглупое. Не то чтоб доброе, но и не злое. Усталое. Понятно, он не огород полдня копал – нет, это усталость экзистенциальная. Плод разочарований и ошибок.

Главное, внешность его у меня страха не вызвала. С некоторой натяжкой ее даже можно было бы назвать располагающей. Однако он зачем-то запер меня тут, в подвале. Да еще оставил в полной темноте на полке, где хранятся консервы! Ничего располагающего в этом факте я не усматривала.

– Вот ты и пришла ко мне, – произнес он, улыбаясь.

– Это не входило в мои планы, – сухо заметила я.

– Конечно. Зато входило в мои.

– Так пусть выйдет.

– Что? – не понял дядя.

– То, что входило. В ваши планы.

Он снова хохотнул.

– А ты шутница.

– Мне тоже надо выйти. Домой пора, меня ждут, – деловито добавила я, хотя отлично понимала, что никакого эффекта мои слова не возымеют. Но я категорически отказывалась бояться этого дядьку, что бы он ни затевал. И очень старалась ему это продемонстрировать.

– Конечно, ждут. Твой дружок… Руслан, да, так его зовут? И бабушка. Анастасия Афанасьевна.

– Вы хорошо осведомлены.

– Врага надо знать в лицо, – кивнул верзила.

– А я ваш враг? – искренне удивилась я.

Он покачал головой с таким видом, будто я сморозила глупость.

– Как я могу быть врагом человека, с которым незнакома? – пожала я плечами.

Похоже, отвечать он не собирался, и я продолжила:

– Зачем же вы меня похитили? Раз вы все обо мне разузнали, вам должно быть известно: денег у нас нет. Если вы рассчитываете на выкуп, то вы… плохо рассчитали. Точнее, просчитались.

– А на стрелка тебе хватило, – вдруг произнес верзила, усмехнувшись. – Так что не прибедняйся.

О чем это он?

Лицо мое, надо думать, выразило недоумение, однако теперь мужик улыбался прямо до ушей.

– Или ты все-таки выучилась? Стреляла сама?

– Куда? – оторопела я.

– Не куда. А в кого.

– В кого? – тупо повторила я.

Улыбка сползла с его лица, губы схлопнулись, как двери лифта.

– А это уже не смешно.

Я не ответила. Что тут сказать?

И мой похититель молчал, рассматривая меня с каким-то непонятным удивлением. Будто это я забралась тайком в его подвал красть шпроты, где он меня внезапно застукал, а вовсе не сам он меня тут запер.

Я не стала нарушать молчание первой. Хотя было страшно и очень хотелось спросить, зачем он меня похитил, что собирается со мной сделать. Но я чувствовала: вопросы бессмысленны. Наступит момент – он сам скажет.

Чтобы успокоить нервы, я начала напевать про себя старую красивую песню, «Without you» [2], которую возродила Мэрайя Кэри. Я ее разучивала в последние дни – намеревалась спеть на конкурсе. Она крайне трудна для исполнения, с огромным вокальным диапазоном – именно поэтому я ее выбрала. Ее мелодия постоянно крутилась у меня в голове.

Неожиданно несколько звуков вырвалось против воли из моего горла. Мужик, кажется, удивился еще больше.

– Это что было?

– Ничего.

– Где-то болит?

В его голосе не слышалось и ноты участия – так, спросил для информации.

– А что, похоже на стон? – мне вдруг стало смешно.

Верзила кивнул:

– Или на мычание.

– Вообще-то я пела… Про себя.

И, набрав воздуха в легкие, я вывела несколько нот:

I can’t live

If living is without you

I can’t live

I can’t give anymore…

Акустика в подвале была хорошая. Похититель даже впечатлился, мне показалось.

Увидь эту сцену кто со стороны, подумал бы: ну и дурдом! В подвале, возле стиральной машины и шкафов с бельем, стоит девица и поет; а напротив нее мужик вовсю таращит глаза. Точно, психушка.

Помолчав, верзила вдруг пошел на меня. Я отпрыгнула в сторону и выставила руки перед собой.

– Нужна ты мне, – презрительно фыркнул он и, отодвинув меня плечом, прошел через арку, которая находилась позади нас, в комнату с полками. А там, в торцовой стене, отпер ту самую металлическую дверь, которую я вслепую нащупала раньше.

– Проходи.

Что это? Ловушка? В этой темной комнате Синяя Борода держит цепи и кандалы для своих пленниц?

Ничего не было видно в черном зеве проема, и оттого мне стало особенно жутко.

– Ну же, – нетерпеливо произнес мужчина, – что стоишь? Я тебя вежливо пригласил, но, если непонятно, могу и силу применить.

Для демонстрации сказанного он схватил меня за шею сзади и швырнул в пасть двери.

Я налетела на какую-то мебель, ойкнула. В этот момент загорелся свет. Я оглянулась вокруг и не поверила своим глазам: это был кабинет, уютно и даже, я бы сказала, интеллигентно обставленный. Книжный шкаф, небольшой письменный стол, диван, два мягких кресла, кофейный столик. На полках стояли Шекспир, Бальзак, Толстой, Пушкин…

– Вы сослали свою библиотеку в подземное бомбоубежище? Собираетесь почитать наконец книги, когда наступит ядерная зима? – съехидничала я.

– Садись давай, – нелюбезно откликнулся мой похититель. Наверное, у него с чувством юмора плохо. – Разговор будет серьезный, Агата.

Он уселся в кресло, указав мне на диван.

Но тут же встал и, порывшись в карманах, достал мой мобильный.

– Можешь забрать, – бросил он его мне на колени. – Симки там нет. Верну тебе потом. Если отпущу.

Чехол моего телефона был грязный, кисточка-подвеска исчезла – наверное, оторвалась. Как будто кто-то вырвал мобильный у меня из рук, да еще и уронил его на землю.

– Подождите… А укус комара… Это не комар был, да? – вдруг догадалась я. – Это вы меня подстерегли… Потом чем-то кольнули, да? Каким-то лекарством… точнее, веществом, от которого я потеряла сознание… И вы меня притащили сюда в подвал… – Я говорила и кивала в такт своим догадкам. – Зачем, объясните!

– Нет, милая, это ты меня искала. Вот, считай, нашла. Должна радоваться. И сядь наконец!

– Я вас не искала! – произнесла я с отчаянием, понимая, что мои возражения бесполезны. – Я вас не знаю, на кой черт вы мне сдались?!

– Не знаешь? Как интересно. И зачем ты охотишься за мной? Почему хочешь меня убить?

– Я?!

От изумления у меня аж дыхание перехватило. Я закашлялась под пристальным и враждебным взглядом мужчины. Схватилась за спинку дивана. Села.

Он ждал, пока я прокашляюсь.

– Так зачем, Агата?

– Не понимаю… Я не хочу вас убить… Вы кто вообще? Откуда вы знаете мое имя? И с чего бы мне…

– Прекрати. Мне известно и кто ты, и что искала меня. Только не нашла. В Колокольцах я давно не живу.

– Колокольцы? – растерялась я. – Действительно, я была там недавно… Ездила на день рождения подруги. Но при чем тут вы?

– А при том! Ты дом мой рассматривала, думала меня там увидеть?

Я ничего не понимала. Какой еще дом? И вдруг до меня дошло: точно, я рассматривала один! Жуткий и уродливый. Раньше я его не видела (или не запомнила) – в деревне с детства не была. Бабушка категорически не желала туда ехать и меня не пускала, да и Катя любила приезжать ко мне в Москву – погулять, по магазинам поболтаться. Но у нее родился ребенок, и я все-таки отправилась в Колокольцы на двадцатипятилетие подруги. Вот и изумилась, увидев подобную безвкусицу.

– Точно, – ответила я. – Хотела увидеть, кто построил такое чудище. А это, оказывается, ваш дом? У меня для вас плохая новость: он уродует пейзаж.

– Все, утомила! – раздраженно повысил голос верзила. – Кончай этот цирк!

И вдруг он оглушил меня оплеухой. Не знаю, связано ли это слово с ухом, но удар пришелся точно на ухо и действительно оглушил. Было не столько больно, сколько звонко.

Я завалилась вбок на диван.

– Это я легонько, – доверительным тоном сообщил верзила, наклонившись ко мне. – Педагогический прием такой, – гыкнул он и рывком поднял меня. – Как, жива? Вот и хорошо. Теперь будешь паинькой, да? А то я могу посильнее, сама понимаешь: рука мужская, тяжелая.

Он посадил меня обратно.

– Давай для экономии времени я сам все расскажу. Ты убила уже двоих. А теперь охотишься за мной. Ты считаешь, будто мы втроем виноваты в… в том, что случилось с твоей матерью. Но я…

– С моей мамой?! – перебила я его. До меня с трудом доходил смысл услышанного. – Вы хотите сказать, что вы были в той машине?

– В какой машине? – на этот раз удивился верзила.

– Я не знаю марку. В той, что врезалась в моих родителей. В ней были вы с друзьями, так, что ли, понимать?

– Каких родителей? – тупил мой собеседник.

– Моих. Папы с мамой. Они ехали в машине, в них врезалась другая. И они погибли на месте. А я выжила.

Мужчина молчал, рассматривая меня с недоверием.

– Давай-ка проверим одну вещь, – медленно проговорил он, – на всякий случай. Тебя как зовут?

– Агата.

– Фамилия?

– Скворцова.

Он помотал головой.

– Значит, ошибки нет. Все сходится.

– Что у вас сходится?! – повысила я голос в нелепой надежде прекратить этот бред.

– Ты мстишь за смерть своей матери. Только я к ней не причастен!

Я прикрыла глаза. Дурдом.

– Не понимаю, о чем вы. И потом, почему только мамы? А папы?

– Не было у тебя отца.

– Как это? – опешила я. – А кто же тогда…

Я умолкла, не найдя, как закончить фразу.

– Мать твоя залетела неизвестно от кого. Растила тебя одна.

– Откуда у вас такие сведения, собственно?!

– В одной деревне жили раньше… Да что ты мне голову морочишь, ты ведь сама все отлично знаешь! Иначе бы ты не убила Захаркина с Клешковым! И не охотилась за мной! Только меня там не было, поняла?! Ни в лесу, ни на дороге! Ты ошиблась, я к смерти Лиды отношения не имею!

– Где-где вас не было?.. – прошептала я, чувствуя, что мне становится дурно. Что бы ни имел в виду этот человек, за его словами рисовалась громада зла. Зла, которое обрушилось на мою маму.

– Эй, ты что, в обморок собралась хлопнуться? Глянь, побелела вся. Давай я тебе что-нибудь налью. Воды? Водки? Может, сок какой-нибудь? Да ты сядь поудобнее, – засуетился он, – вот так… – Мужчина затащил меня поглубже на диван, поскольку я сидела на самом краешке. – Не надо в обморок падать, я ничего плохого не хочу, просто разобраться нужно. Потому что ты ошибаешься на мой счет.

– Воды принесите, – прошептала я. – А лучше чаю.

– Тут чай сделать можно, но надо доставать все причиндалы из коробок… Ладно, в дом схожу. Сиди смирно тут. Я тебя запру.

Мой похититель направился к двери.

– Вас как зовут? – тихо спросила я/

Он обернулся.

– Так ты ведь знаешь! Кончай целку из себя корчить! – заорал он.

Глаза у него округлились, как у совы, губы сжались. И с этим жутковатым выражением лица он смотрел на меня еще несколько секунд. Я уже и не знала, чего дальше ожидать.

Однако лицо его вдруг разгладилось.

– Пока я чай буду делать, ты настройся правильно, Агата, – совершенно спокойно произнес он. – Или мы разберемся и все уладим мирно, или мне придется надрать тебе задницу… Должен ведь я защитить себя, как считаешь? – неприятно хмыкнул он.

– От чего?

– От кого, дорогуша. От тебя. Ты хочешь меня убить. И мне твоя затея совсем не нравится. Или ты ее оставишь и поймешь, что ошибалась. Или…

Он сделал паузу.

– Ну? – подогнала я его.

– Или я сам убью тебя.

С этими словами он вышел в дверь, которая бесшумно закрылась за ним.

* * *

Серега, как договорились, приступил к проверке семейных связей. Он решил времени не терять и не искать, как могли бы познакомиться жены в прошлом, а пойти наиболее коротким путем: установить, знакомы ли они в настоящем. А именно: проверить их телефонные разговоры. Разрешение он уже получил, списки звонков сотовые операторы обещали прислать завтра. И тогда его парни засядут за скрупулезное изучение входящих и исходящих звонков обеих дам.

Алексей тоже решил времени не терять и немедленно навестить обе семьи, не дожидаясь результатов проверки Громова. Начал он со вдовы Захаркина: его похоронили две недели назад, и есть шанс, что вдова уже не так убивается. Если вообще убивалась, конечно.

Он ожидал увидеть знакомое клише: хорошенькую, глупенькую и продажную мордашку. Знакомое не только по фильмам – сыщицкий опыт детектива был достаточно богат, на такие личики он насмотрелся в реальной жизни. И знал, что за ними скрываются слабенькие мозги, неспособные ни на хорошее дело, ни на плохое. И в подобном случае гипотезу сговора можно было бы с легкостью отмести.

Однако не повезло. Вдова Захаркина оказалась не крашеной блондинкой с силиконовыми губами, а рыжеватой брюнеткой с неприветливыми, резкими чертами лица и блестящими, будто отлакированными темными глазами. Детектива это расстроило. За зеркальным блеском глаз мог скрываться хитрый, расчетливый ум. Посему придется Сереге над гипотезой преступного сговора жен все же потрудиться.

Кис же пришел ко вдове с другой целью: подкопать курган прошлого. Там должны быть захоронены сокровища ценной информации, которая – как знать! – могла бы дать сыщику подсказку, где искать киллера. А что искать его надо в прошлом, вытекало из факта отсутствия связей между двумя погибшими в настоящем. За исключением версии сговора семей, конечно. Но Алексей, хоть сам и подал эту идею, в нее почти не верил. Осуществить двойное убийство было бы несложно при наличии профессионального киллера. А вот найти его как раз непросто. И еще труднее было до этой схемы додуматься. Разве только среди жен (или взрослых детей) имеются любители детективов, вычитавшие ее в каком-то романе…

– Вы любите детективы? – спросил он Евгению Ивановну, вдову Захаркина.

– Не особо. Предпочитаю мелодрамы.

«Мелодрамы» – это кино или сериалы. Значит, вдова книг не читает. Впрочем, такой ход со сговором жен вполне мог быть в каком-то фильме. Но Евгения Захаркина не любит детективы.

– А какое отношение это имеет к делу? – поинтересовалась она сухо.

– Человек, увлекающийся детективами, обычно обладает достаточно логическим мышлением.

– И что?

– Собрался развернуть перед вами логическую цепочку моих размышлений, в результате которых я решил посмотреть ваши семейные фотоальбомы.

Алексей нарочно выразился столь витиевато: хотел увидеть, схватит ли мысль хозяйка дома.

– Не нужно мне ничего объяснять, – раздраженно произнесла она. – Можете свои размышления с цепочками оставить при себе. Ищете убийцу – вот и ищите. А фотографии у нас все оцифрованы. Хотя и в альбомах старых есть. Вам какие?

Алексей предпочел рассматривать альбомы. Ведь в них находятся оригиналы, тогда как в оцифрованную коллекцию некоторые снимки могли и не попасть.

Хозяйка кликнула горничную, спросила, где хранятся альбомы. Оказалось, на верхнем этаже, в бильярдной. Отлично! Там детективу мешать никто не станет.

Альбомы были старыми. Об этом свидетельствовали не только потертости, но и дизайн каких-то давних советских годов: тяжеленные фолианты, обтянутые синим бархатом. От родителей еще, видимо, Захаркину достались. И точно, в двух первых разместились фотографии старших поколений. Алексей рассмотрел их тоже, хоть и бегло. Простые крестьянские лица бабушек и дедушек резко контрастировали с поколением помоложе – то есть с родителями Захаркина. Увы, в лицах потомков не прибавилось ни интеллекта, ни просветленности – хуже того, и простота исчезла, будто затертая ластиком. В результате получился портрет вполне типичного уголовника – отца Захаркина. Мать его была невыразительной. То есть ее довольно миловидное личико не выражало ничего. Совсем. На собственной свадьбе, в каких-то компаниях, Люба (как гласили подписи к снимкам) смотрела в объектив одинаково равнодушно. Ни проблеска мысли, ни эмоции. Пожалуй, бандиту именно такая супруга и нужна была. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что некоторые эмоции все-таки озаряли ее лицо на снимках с новорожденным сыном, Захаркиным-младшим…

Третий альбом заполнял явно Семен Захаркин сам, еще в юности – по традиции, привитой родителями, надо полагать. Однако заполнял он его не усердно и вскоре это занятие забросил: фотографии иссякли в начале нулевых годов.

Подписи под снимками были скупы. Захаркин отмечал только годы, изредка приписывал что-то вроде «Днюха у Витька». «Витек», надо думать, это Виктор Клешков. Но даже эта скудная информация была ценной – ведь убийцу следует искать в совместном прошлом обеих жертв.

Детектив целый час неспешно перелистывал плотные страницы, всматриваясь в лица, запечатленные на глянцевой фотобумаге, и переснимал их на свой телефон. В итоге у него сформировался список людей, наиболее часто появлявшихся на снимках вместе. Кроме Захаркина и Клешкова в компанию входили еще четверо. Судя по дачным развлечениям, жили они достаточно близко друг от друга. Вместе ходили на рыбалку, в клуб, жарили шашлыки, отмечали какие-то даты…

В этом доме не осталось никого, кто мог бы дать пояснения к снимкам. Вдова молода, прислуга тоже. Взрослые дети уже не жили с родителями, но и они вряд ли были в курсе юных забав своего отца. Если только…

Алексей подошел к стене бильярдной и принялся рассматривать умело сделанный коллаж из семейных фотографий разных лет. Все лица казались такими славными и счастливыми… Даже сам Захаркин выглядел не уголовником, а милым добрым папочкой… Мог ли кто-то из его взрослых детей задумать двойное убийство?

По просьбе детектива вдова раздраженно пояснила, кто есть кто на снимках.

Дочь Захаркиных от первого брака Алексей отмел сразу: она прижимала к себе малыша и лицо ее сияло. Похоже, именно у этого карапуза был день рождения, во время которого дедушку убили… Дочь не могла нанять киллера, нет. Не могла позволить ему стрелять во время детского праздника, счастливой первой годовщины своего ребенка.

Сын же, судя по выражению лица на фото, был хитроват. А такие люди никогда не страдают повышенной эмпатией. Не выйдет быть хитрым, если жалеешь людей. Однако хитрить и убивать – отнюдь не одно и то же. Недаром «воры в законе» руки кровью никогда не марали.

Впрочем, это, опять же, Серегины теперь дела.

Откланявшись, Алексей не теряя времени отправился в дом Виктора Клешкова, где был встречен куда более гостеприимно.

– Маруся, – кокетливо протянула ему ручку вдовушка.

Она даже не пыталась изобразить горе. Весело предложила чаю и беспечно щебетала, расставляя вместе с горничной вазочки с конфетами и печеньем.

Наконец разлили чай по чашкам, сели. Алексей мягко интересовался семейной жизнью Маруси, и та отвечала весьма охотно.

Выяснилось, что, как и госпожа Захаркина, общих детей с мужем Маруся не завела. А у покойного супруга имеются отпрыски от первого брака, двое сыновей, но они («слава-те-господи», скороговоркой пробормотала Маруся) живут за границей. Там выучились и там же остались работать.

…Значит, версия сговора между взрослыми детьми отпадает, заключил Алексей и набрал сообщение Громову.

– Вы, наверное, удивляетесь, что я не в трауре, – говорила Маруся, подвигая гостю вазочку с французским печеньем «макарон», – а я вот нисколько не горюю и делать вид не собираюсь. Посмотрите на меня, я молодая, красивая…

Кис посмотрел. До этих слов он внешностью вдовы не заинтересовался – ничем она его не зацепила. Но девушка призвала поглядеть на ее красоту, и детективу стало любопытно. На этот раз он окинул ее внимательным взглядом.

Нет, первое впечатление его не подвело. Простенькая, почти дурнушка с ярким макияжем, который, однако, несмотря на безвкусицу, создавал какой-никакой дизайн на ее лице, придавая структуру мелким невыразительным чертам. Выразительными были, пожалуй, лишь ее глаза. Вернее, не глаза, а взгляд, в котором ярко светился вызов. Не детективу, нет – всему и всем.

– …красивая, – продолжала она, – а он мне в папки годился! Так туда же, кобель, изменял! Совсем эти мужчины оборзели, чего им надо-то еще?!

Детективу быстро прискучил ее монолог, и он спросил о фотографиях.

Облом. Альбомов в доме не имелось. Или хозяйка о них не знала. Возможно, где-то есть. Но где – вопрос.

Маруся кликнула горничную, и Алексей вместе с ней принялся изучать содержимое шкафов. Учитывая размеры дома, шкафов в нем имелось великое множество, но детектив благоразумно решил, что искать стоит в книжных: не в посудных же. И не на полках с постельным бельем.

Как выяснилось, из книг в этом доме имелись лишь яркие подарочные альбомы с видами, пейзажами, архитектурными памятниками, зверюшками и прочими приятными глазу вещами. Было их немного, всего один шкаф. Однако семейных фотографий среди них не обнаружилось.

Еще с час Алексей с горничной открывали и закрывали створки, копались в различных ящиках. В конце концов терпение и труд, в соответствии с известной поговоркой, победили: искомое обнаружилось в подвале. Нет, не альбомы – просто два больших бумажных пакета среди пыльных коробок с мини-кассетами от видеокамер, которыми снимали в 90-е. Алексей прихватил все: и снимки, и кассеты.

Однако, изучив их, ничего подозрительного не обнаружил. Иной раз парни выглядели откровенно пьяными, иной раз, похоже, обкурившимися. Часто в обнимку с девушками. Но никакого криминала объективы не запечатлели, даже драки. Что нормально, в общем-то. Темные делишки не стоит фиксировать на пленку для истории, не ровен час, попадет в руки полиции. С другой стороны, «раз пошли на дело», то не до камер и фоток: нужна предельная концентрация внимания. Тогда еще не наступила эпоха соцсетей, когда запечатлевается каждый «пук», образно говоря. Так что не стоило даже надеяться найти в этих записях криминал.

Но кое-что полезное Алексей из них все же выудил. Четверых парней – включая двух ныне покойных – он определил как костяк банды. Без них не обходилась ни одна вечеринка, ни одна посиделка, ни одно развлечение. И было вполне заметно, что остальные парни перед ними заискивали.

Список выглядел следующим образом:

– двое убитых, Семен Захаркин (прозвище Харя) и Виктор Клешков (прозвище, конечно же, Клешня),

– и двое, чьи фамилии он так и не узнал, поскольку и в подписях к фото, и на видео парни называли друг друга либо по имени, либо по прозвищу. Это были два Андрея, один по кличке Колесо, другой – Чача.

Детектив подъехал к Громову, передал ему отобранные фото и выписки с именами и кличками.

– Вот этих надо найти. Максимум информации.

– Быстро ты сработал. Появилась идея?

– Не совсем идея – так, мыслишка: если парни и совершили гнусное дело, то вчетвером. Они повсюду вместе, не разлей вода. Какие делишки за ними водились? Возможно, кого-то постоянно изводили? Издевались, избивали… Помнишь, в школе практически всегда находился мальчишка, из которого делали козла отпущения? Мстить спустя столько лет может только тот, кому они жизнь разрушили. Не просто нагадили, а реально разрушили, понимаешь? Человек пытался жить, как-то справляться с травмой – вот годы и шли. А теперь он понял, что не справиться ему, пока мучители гуляют на одной земле с ним.

– Красиво излагаешь, – задумчиво произнес Серега.

– Такой вариант может как раз объяснить месть двадцать – двадцать пять лет спустя. Пушкинский персонаж, Сильвио, никак не вписывается в картину мести сразу двум мужчинам. Хотя, как и у Пушкина, оба как раз женились относительно недавно на молодухах – но насчет счастья я бы усомнился. Клешков вообще ухитрился новой супруге изменять… У нас все проще и гнуснее, никакой романтики. У нас козел. Отпущения, в смысле. Поэтому очень важно узнать даже о мелких хулиганствах. Главное, чтобы жертвой по ним проходил один и тот же человек. Он вполне может оказаться нашим мстителем, сечешь?

– Секу. Но не убедил ты меня, Кис. Столько лет прошло. Так долго страдать и ничего не предпринимать? Не верится. Почему этот козел отпущения нанял киллера только сейчас? Чего ждал? Ты говоришь, он пытался как-то жить, справляться со своими обидами… Но не двадцать же лет? Уже давно киллера бы нанял!

– Возможно, работал не киллер. Человек мог стрелять сам.

– Так профессионально?

– Этому можно выучиться, Серег. Киллер тоже не в люльке начал с карабином баловаться.

– Годы пришлось бы потратить, годы! Стрелок не промахнулся, первая же пуля попала в цель в обоих случаях.

– Вот наш мститель как раз годы и потратил, – кивнул Кис.

– То есть ты хочешь сказать, что он не просто ждал невесть чего, а стрелять учился?

– Чем не версия? Настоящего киллера найти очень непросто, и стоит он весьма дорого. Если наш мститель и впрямь был козлом отпущения для банды, то вряд ли жизнь его сложилась успешно. У таких людей обычно слабая психофизика, им чрезвычайно трудно пробиться в жизни. И пара десятков тысяч (если не больше) евро, которые стоит киллер, для него сумма астрономическая.

– Хм, не исключено. Любопытная мысль. Правдоподобная. Ты вообще даешь. То у тебя литература, то психология… Но почему бы и нет? Ты качок, Кис.

– Благодарствуйте, барин, – хохотнул Кис.

– Есть еще вариант, между прочим: мститель – один из четверки. Это он был козлом отпущения.

– Теоретически возможно… Иногда таких держали в шестерках, – задумчиво произнес Кис. – Хотя по фотографиям непохоже. Как нынче модно говорить, язык тела никого из них не характеризует как жертву. А вот тебе еще одна версия, попроще: мстит кто-то из детей за родителей. Или младший брат, к примеру, за старшего. За эти годы мститель вырос, но обиды не простил. Зато, опять же, стрелять научился. Ясно одно: за четверкой водится какое-то преступление в прошлом, за которое им мстят сегодня.

– Учитывая, что в настоящем мы ничего не накопали, я склонен согласиться с тобой, – кивнул Громов. – Двоих мститель уже убил. Под прицелом двое оставшихся, оба Андреи, как следует из подписей к фоткам. Так что сейчас задача номер один – выяснить, кто эти два Андрея, установить их личности. И предотвратить два новых убийства.

– А от благодарных спасенных потенциальных жертв ты наверняка получишь информацию об искомом козлике.

– Не наверняка, – не согласился Серега. – А возможно.

– Поправка принята.

Серега обещал рыть землю носом, чтобы найти инфу, которая данную версию подтвердит. Или опровергнет, на худой конец.

* * *

…Когда это началось, Алексей точно не знал. Он не сразу заметил, что взгляд жены стал ускользающим. А когда заметил, то осознал: это длится уже… Сколько?

Он не знал. Сколько-то.

Иногда он чувствовал: Александра смотрит на него, когда он не видит. Смотрит пристально, то ли изучающе, то ли вопрошающе. Он угадывал ее взгляд каким-то боковым зрением. И не представлял, как его расшифровать. Казалось, Саша задается вопросом, как он отреагирует, если она ему скажет…

Скажет – что?

Почему она до сих пор молчит?

Спросить самому? Если проблема со здоровьем, то вопрос будет уместен: он любящий муж, волнуется, понятно. Но если измена? Если Саша все никак не решится ему признаться? А он полезет с расспросами… И будет выглядеть подозрительным ревнивцем. Алексей в этом амплуа себя никак не видел, считая его ниже своего достоинства.

Вернувшись домой, он снова ощутил на себе этот ускользающий, испытующий взгляд жены. Если бы он не знал Александру так хорошо, то вряд ли бы его заметил: она вела себя ровно, с обычной теплотой и нежностью поцеловала мужа, позвала ужинать.

За столом разговоры тоже были обычными: Александра рассказывала о своей работе – у нее всегда находилась какая-нибудь занимательная историйка, она ведь журналистка – и расспрашивала его о текущем расследовании.

Алексей говорил и смотрел на нее, на родные черты. Несколько небольших морщинок-лучиков у глаз, прочертившихся чуть более явственно за последнее время, делали ее будто беззащитнее. Хотелось обнять, заключить в кольцо своих рук, защитить от жестокости Природы. Дарующей жизнь и безжалостно отнимающей ее.

Мечтать о бессмертии бесполезно. Все равно и старость придет, и смерть однажды заявится. Но быть рядом с любимым человеком до конца жизни – это ли не счастье?

Вот только… Надо еще, чтобы любимый человек остался с тобой. Чтобы не ушел, не изменил, не бросил. А если вдруг Александра встретила другого мужчину… И не просто изменила с ним мужу, но планирует соединить свою жизнь с этим человеком…

Жгучая боль внезапно пронзила его живот, будто его взрезали скальпелем. Алексей, с трудом удержавшись от стона, сумел сохранить осанку, не согнуться. Тихо выровнял дыхание и продолжил рассказывать с видимым спокойствием.

И вдруг неожиданное:

– А после встречи с Громовым ты поехал к себе на Смоленку? – прищурилась Саша.

Вопрос совсем нехарактерный для нее, поскольку она обычно в такие нюансы не вникала – когда да куда он поехал. Какая разница? Они рассказывали друг другу о делах, а не о расписании…

– Нет, милая. Сразу домой. Мы с Серегой поздно закончили, я ведь целый день на визиты ко вдовам угрохал, расстояния большие… А ты? Из редакции куда отправилась?

Он решил, что вопрос жены дал ему индульгенцию на аналогичный с его стороны.

– Тоже домой, – задумчиво посмотрела она на Алексея.

– Саш, – вдруг решился он, – мне кажется, ты что-то хочешь мне сказать, но не решаешься… А?

Он обожал ее живое лицо, ее мимику, всегда отражавшую сиюминутную гамму чувств. Ну, почти всегда. Александра умела быть надменной и непроницаемой в тех случаях, когда она считала это необходимым. Обычно же, в кругу близких, она свою мимику не контролировала. Вот и сейчас она сначала усмехнулась (видимо, его догадка была верна и она оценила проницательность мужа), затем нахмурилась (что уже явно относилось к предмету ее озабоченности). А затем лицо ее разгладилось. Саша приняла светский вид.

Значит, не скажет, понял Алексей. Не сегодня, по крайней мере.

Неужели все так серьезно?

И нет, это точно не болезнь. Ее усмешка, полная тайного смысла, никак не вязалась с подобным предположением. А вот с адюльтером…

Очень даже!

Ночью Алексей никак не мог заснуть. Вспоминал, как Александра, когда они только легли, к нему осторожно приласкалась – будто холодную воду проверяла. Он невольно откликнулся с такой же осторожностью. Взгляды их едва пересекались, и у каждого из них в глазах стыл невысказанный вопрос.

Этот фарс следовало немедленно прекратить. Алексей пробормотал: «Что-то я устал, Саш», – и повернулся на другой бок.

Спала ли жена или хорошо притворялась, он не знал. Слушая ее ровное дыхание, он думал о прошедших годах. Прошедших в любви. Взаимной, нежной, сильной, преданной. Любви всеобъемлющей, всехуровневой – физической, душевной и духовной. Такой мощной, что Алексей был уверен: она не иссякнет никогда.

Иллюзия?

И что с ними будет теперь? Теперь, когда у Александры, судя по всему, другой мужчина? Или только начало других отношений. Она все еще любит Алексея – поначалу именно так и бывает…

Он вспомнил Майю. Прелестную рыжеволосую манипуляторшу, которая столь умело вскружила ему голову, сыграв на его рыцарских чувствах, что он повелся, увлекся, воспылал страстью. И любил при этом Александру, ни на минуту не переставал любить. Вот как бывает. Любовь к двум женщинам одновременно, пусть совсем разная, даже несопоставимая. Однако как развивалось бы его чувство к Майе, продлись их отношения? Смогло бы вытеснить его любовь к Александре?

Нет, нет, невозможно.

Но то была женщина, в которой он достаточно быстро разгадал криминальный склад ума и меркантильный дух, что его мгновенно отвратило [3]. А кто у Саши? Супермен, красивый, молодой, сумевший вскружить ей голову? Или интеллектуал, чей культурный багаж превышает на несколько порядков его, Алексея? Кто мог бы всерьез увлечь Александру с ее проницательным умом и ироничным взглядом на людей?

Ему стало почти физически плохо от этих мыслей. Он встал, пошел на кухню выпить воды.

Гнать их, болезненные домыслы. Он не любил, когда воображение разыгрывается, и старался не позволять ему заманить себя слишком далеко – иначе потом не будешь знать, на какой ты планете.

Когда он вернулся в спальню, Саша открыла глаза.

– Все в порядке, солнышко? – спросила ласково.

«Солнышко». Долго ли ему еще быть ее солнышком?..

* * *

Мой тюремщик ушел, ключ проскрежетал в двери. Я бросилась в нелепом порыве ее открыть.

Холод металла меня отрезвил. Повернувшись к ней спиной, я огляделась. Вообще-то, тут должна быть другая дверь, которая ведет дальше… Ну не этот же безобидный кабинет хозяин скрывает за глыбой металла! Тут наверняка целая анфилада потайных комнат… Для чего они построены? И вправду на случай войны? Что-то не верится… Скорее всего, хозяин в прошлом бандит. Я читала, что в девяностые и начале нулевых многие строили домины с укрепленными подвалами (а иной раз и с подземными ходами!), опасаясь разборок… Как их там… Криминальные группировки? ОПГ называются, кажется. Они между собой враждовали и убивали друг друга. Так странно, не слишком давно все это происходило, а поверить трудно. Будто какой-то выдуманный мир, сочиненный романистами-сценаристами. Но этот подвал явно свидетель тех времен: замок-то обычный, с ключом! В наше время был бы электронный…

О чем я? Надо думать, как отсюда выбраться! Где она, другая дверь? Или, как в кино, она открывается с помощью потайной кнопки? Я внимательно оглядела книжные полки. Все строго, аскетично: никаких безделушек, статуэток, фотографий, которые обычно стоят в любом доме на полках с книгами. Только разноцветные корешки. Потрогать их, что ли? Вдруг за одним из переплетов скрывается механизм?

Я подошла к стеллажам и принялась нажимать на все подряд книги. Ничего нигде не открывалось… Но я не отступала, обходя полки. Руслан, между прочим, сказал бы, что я молодец: сейчас мысль моя была логичной, а обычно я с логикой не слишком в ладах. У меня лучше работает интуиция.

Руслан, любимый. Бабулечка. Они волнуются. Уже двенадцатый час, ночь на дворе – а меня дома нет. И позвонить им не могу… Надо поскорее этого дядьку убедить, что я не собиралась его убивать, поскольку не считаю виноватым в смерти моих родителей. Я вообще ничего не считаю – я просто ничего толком не знаю. Только то, что рассказала мне бабушка: они разбились на машине. Сама я не помню тот период моей жизни. Совсем-совсем. Даже маму не помню. Так, смутный образ светленькой девушки в голубом летнем сарафане и венке из ромашек… Да ее ли это образ? А не с открыток, в избытке разбросанных по интернету? Фотографии ее я никогда не видела. Их нет у бабушки, она сказала: пропали при переезде. А о папе у меня не осталось даже самого смутного воспоминания. И как я могу считать кого-то виноватым в событиях, о которых мне ровным счетом ничего не известно?

Надо этому дядьке все объяснить. Он поймет – как не понять такую простую вещь? Вроде бы не тупой, судя по внешности… Не то чтоб лицо его блистало интеллектом, но недоумком он тоже не выглядел. Тяжелые черты говорили о его властном характере. Видимо, где-то занимает начальственную должность.

Я посмотрела на письменный стол. Нет ни папок, ни компьютера. Только мраморный настольный прибор с ручкой, ножом для бумаги и небольшими ножницами. Я из любопытства его приподняла: тяжеленный! Мрамор настоящий. Зачем делают такие громоздкие вещи для письменного стола, непонятно… Старинный, может? Но ручка в корпусе из красного дерева – шариковая… А, да это наверняка чей-то подарок важному дядьке! И он сослал его в подвал за ненадобностью.

Я даже улыбнулась своей догадке. У мамы Руслана много разных подарков такого рода, она складывает их в ларь, который стоит в прихожей. И часто предлагает посмотреть, не приглянется ли мне что-то. И друзьям своим предлагает, я не раз видела.

А это что? На краю стола, в небольшой коробке (тоже красное дерево, кажется) лежала стопка маленьких карточек. Я взяла одну, посмотрела: визитка! Однако на ней ничего, кроме имени-фамилии и номера телефона, не указано. И еще какой-то логотип, мне он ни о чем не говорил.

Ну, хотя бы имя-фамилия. Андрей Борисович, значит. Чачин.

Только это открытие ничему не послужит. Не поможет мне спастись.

Спастись?

По правде сказать, угрозы я не ощущала. Хотя я не из храбрых, совсем нет. Толкни меня, и я улечу, как одуванчик. Наверное, поэтому, осознавая хрупкость своего тела, я невольно опасалась тех, кто выше, крупнее. И этот дядька как раз был из породы массивных. Хуже того, он сказал, что может меня убить. Однако странным образом я воспринимала его каким-то увальнем, что ли… Флегматиком. Не добрым, нет – добродушным. Такими бывают люди, у которых давно все есть и которым уже ничего не надо ни отвоевывать, ни завоевывать…

Вот только на ощущениях далеко не уедешь. Нужно ситуацию обдумать, пока он готовит чай. Хотя я анализировать не умею. Все принимаю как данность – так люди воспринимают природу или музыку. Чувствами, а не мозгами. Но человеческие отношения никак не данность. Они многослойны, в них есть второе дно, третье… Поэтому, чтобы избежать ловушек, их надо анализировать. Так говорит Руслан.

Да только я не умею. У меня созерцательное восприятие, а не аналитическое, как у него. Мне не приходит в голову искать за словами второй смысл, за улыбкой – дурные намерения. Это, к примеру, как если в музыке вычленять лад, ритм, темп вместо того, чтобы ее слушать, – совершенно нелепое занятие, правда же? Поэтому нужно задавать себе вопросы. Кто, что, зачем, почему, каким образом, с какой целью… Это заставляет мозг работать – то есть обдумывать ситуацию. Иными словами, делать как раз то, что у меня не получается автоматически. Руслан старается меня этому научить… Он у меня вообще потрясающе умный. И талантливый. Он написал замечательный роман – красивый, поэтичный, увлекательный… Как еще сказать? Музыкальный, вот как. Слова в нем струятся, как мелодия.

Руслан сам как музыка. Как любимый мой джаз.

Джаз – это удивительно пространственный жанр. Страна, чья география невероятно разнообразна. Там перепады холмов и долин, излучины рек и разливы озер… И музыка по ним скользит, обнимая каждый изгиб пространства… Поэтому он так полифоничен, джаз.

И книга моего Руслана тоже. Полифонична.

О чем я, мамочки. Меня тут в плену держат, а я… Руслан, родной, ты меня ищешь? Ты меня найдешь, правда же?!

И вдруг мне стало страшно. До сих пор я каким-то образом умудрялась не пугаться. А тут…

Это потому, что о Руслане подумала. Сразу себя слабой и маленькой почувствовала. А он у меня сильный. Мужчина. Он классный. Люблю его. Руслан, слышишь? Я люблю тебя!

Так, стоп, хватит. Я не слабая и не маленькая. Я все могу. Просто сейчас нужно все хорошенько обдумать. Задать вопросы, как советовал любимый. И найти ответы, используя факты.

Первый вопрос: кто этот тип?

Исходить можно только из того, что я знаю. А факты мне известны вот какие:

– он жил (или родился) в Колокольцах, в подмосковной деревне, где родилась я;

– он что-то знает о моих родителях (или у меня отца действительно не было?);

– и говорит, что непричастен к смерти моей мамы;

– откуда следует: он знает, как она погибла…

И еще он говорил про лес. Что его не было ни в лесу, ни в машине. С машиной понятно, это та, что убила мою маму. А в лесу что случилось? Когда?

У меня заломило в висках так сильно, что я прижала к ним ладони.

Спрашивать его я не стану. Ни о чем. Бабушка сказала, что мама с папой разбились на машине. Я тоже была в той машине, но выжила. Лечилась в больнице. А потом это происшествие забыла. И никогда вопросов не задавала. Бабушка не хотела, чтобы я спрашивала, – не желала, чтобы меня мучили кошмары.

В то время они у меня случались часто. Бабушка меня даже к психологу водила. Тот сказал, что провал в памяти – это защитная реакция, которая оберегает мою психику.

Потихоньку сны исчезли. Но память о них осталась. Так проходит тяжелая болезнь или сильная боль, оставляя только память о перенесенных страданиях. И страх снова их испытать.

…Собственно, незачем ломать голову. Прости, любимый, но все эти вопросы никуда не ведут. Аналитический подход – это здорово. Но в данной ситуации нужно просто объяснить верзиле… как его… Я снова посмотрела на визитку: Андрею Борисовичу. Объяснить ему насчет моей памяти. И все сразу станет на свои места!

…Чай был слишком горячим. Ложечку он не принес, сахар тоже. Я отодвинула чашку от себя и принялась объяснять: память, кошмары, психолог…

Говорила я несколько минут без перерыва. Он смотрел на меня молча, сосредоточенно. Ни разу не перебил.

– Теперь вы понимаете, что я не могла никого убить? – подытожила я. – Ни убийство, ни месть не вписываются в мою философию, если вы понимаете, о чем я. Но главное, я не могла решить кого-то наказывать за преступления, о которых мне ничего не известно.

Я умолкла, и повисла тишина. Тяжелая, как бетонная плита над головой.

Мне сильно хотелось пить, и я поднесла наконец чашку к губам. Чай был душистый, с бергамотом.

– По-хорошему не хочешь, да? – нарушил наконец тишину Андрей Борисович.

– Почему? – опешила я. – Как раз очень хочу. Просто я не тот человек, который вам нужен! Я же вам только что объяснила!

– А стрелять, значит, ты училась просто так, для развлечения?

Он вскочил и навис над столом, глядя на меня с такой злобой, что я подумала: сейчас ударит.

Я зажмурилась. И в этот момент у меня неожиданно заурчало в животе.

Будь это фильм, тут следовало бы смеяться. Но дядька даже не улыбнулся. Хотя урчание моего желудка немного разрядило обстановку, я почувствовала.

– Я есть хочу, – заявила я решительно.

– Издеваешься?

– Нисколечко. С каких это пор чувство голода получило статус издевательства над человеком? – пожала я плечами.

Он молчал, глядя на меня с недоумением и… И, пожалуй, с брезгливой жалостью. Будто голод являлся некоей инвалидностью.

– Принесите мне еды, – настаивала я. У меня возникло какое-то странное, нерациональное чувство, будто разговор о еде способен снять угрозу, которую я ощущала еще пару минут назад. – Все-таки я у вас в плену, – добавила я, – вам и обеспечивать мои потребности. – Я даже попыталась улыбнуться.

Однако мои надежды не оправдались. У него снова округлились глаза и сжался рот. Он подскочил ко мне, схватил за плечи и принялся трясти, так сильно и злобно, что голова моя заходила ходуном, будто я принялась зачем-то кивать часто-часто. Я попыталась брыкаться, вырывалась изо всех своих скудных сил…

Он прекратил меня трясти столь же внезапно, сколь и начал. Отпустил, вскинув руки кверху брезгливым движением, словно лягушку отбросил.

– Будешь ночевать тут, – произнес он ледяным тоном, указав на диван. – К утру поумнеешь авось.

– Подождите! А бабушка? Она ведь волнуется! Надо ее предупредить! И Руслан, что подумает он, если я не вер…

Андрей Борисович молча закрыл за собой дверь.

– Я есть хочу! – забарабанила я в металл. – Принесите мне хоть что-нибудь! Я не выношу голода!

Это чистая правда. Чувство голода у меня болезненное, от него скручивает живот и кружится голова.

Ответа не последовало.

Меня обступила тишина. Спасибо, хоть свет есть. И полчашки чаю…

День второй

Руслан проснулся за полдень с жутчайшей головной болью. Первая мысль была: Агата.

Агата, Агатик, где ты?

Умылся. Оделся. Попытался позавтракать, но кусок не лез в горло.

Надо ли сказать об исчезновении Агаты ее бабушке? Понятно, лучше бы не говорить, но разве можно об этом умолчать?

Придется сказать. Попозже…

Он выпил две чашки кофе, с трудом впихнув в себя кусочек голландского сыра. Самого любимого с детства, несмотря на сырное изобилие в магазинах.

Маме нужно позвонить. Она деловая женщина. Вдруг что-нибудь дельное подскажет?

Но мама тоже начнет волноваться. Не стоит.

Руслан попытался сосредоточиться на работе. Той, которая для души, – на своем романе.

Перечитал абзац, написанный накануне.

«…Он страдал рьяно, аппетитно и сладострастно. Пожалуй, даже эротично. Отчего всем хотелось наслаждаться его страданием бесконечно. Ему не сочувствовали, никто не пытался прекратить его страдание – всем нравилось и дальше его дегустировать, черпать ложками и половниками. Самое интересное, он и сам не стремился прекратить свои страдания, потому что наслаждение зрителей и созерцателей возводило его самонаслаждение в новую степень концентрации. Так они и жили, упиваясь друг другом в кипящем на адовом огне чане страдания…»

Руслан еще раз пробежался глазами по своим строчкам. Удивительно, пока он их писал, был уверен: это гипербола. А вот сейчас, перечитав, понял, что описал банальную реальность. Именно это и происходит повсеместно. Поэтому люди прикипают к экранам. И смакуют, смакуют, смакуют страдания героев…

Агата.

Агатик, любимая, где ты?

Руслан прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, поймать в пространстве волну, на которой было бы возможно общаться с Агатой телепатически. Он не знал, существует ли телепатия на самом деле, но сейчас никакого иного способа все равно не имелось. И он сидел, закрыв глаза, вызывая перед внутренним взглядом Агату. Вдруг сработает?

– …Родная, ответь, с тобой все в порядке? Ты…

Страшно даже мысленно сформулировать вопрос, потому что он предполагает любой ответ. Любой, то есть отрицательный тоже. И все-таки Руслан отважился:

– Агатик, ответь, ты жива?!

И вдруг почувствовал: жива. Да, жива! Непонятно, как именно он это почувствовал, – просто в душе вдруг возникла уверенность.

– Я очень жду твоего возвращения. Мы все очень ждем. И ищем, мы тебя ищем! Слышишь, моя хорошая? Ищем! И найдем!

В душе возникло какое-то непонятное, необъяснимое тепло, будто он и впрямь услышал чудный голос девушки. Она пела. Ту песню, над которой работала в последнее время. «Я не смогу жить, если в моей жизни нет тебя…»

И я не смогу, Агата.

К глазам подступили слезы. Руслан откашлялся, пошел умыться.

Потом набрал номер матери.

В ответ пришло короткое сообщение: «Занята. Перезвоню».

Наверняка на связи с каким-нибудь клиентом. Написать ей, что Агата пропала? Тогда мама бросит все свои деловые переговоры.

Нет, не надо. Она перезвонит.

Руслан устремил взгляд на экран компьютера, пытаясь сосредоточиться на романе.

Звонок прервал ход его мысли. Ирина Сергеевна словно почувствовала настроение сына. Голос ее был встревоженным.

– Что случилось, сынуля?

– Агата пропала…

Выслушав подробности, Ирина Сергеевна коротко сформулировала: «Нужен хороший частный детектив. Перезвоню, как только получу рекомендации».

Еще через пятнадцать минут она сообщила Руслану номер некоего Алексея Андреевича Кисанова, имеющего наилучшие отзывы от ее клиентов.

– Я заплачу, – добавила она.

– Нет, мам. Я сам.

– Но, Рустик, ты же…

– Мама, я найду деньги. Я должен заплатить сам. Это важно.

Ирина Сергеевна настаивать не стала. Она поняла.

Руслан тут же набрал номер детектива. Однако общаться ему пришлось с автоответчиком. Коротко изложив причину своего звонка, он откинулся на спинку кресла. Если детектив действительно лучший, то прослушает сообщение вскорости и перезвонит…

В ожидании Руслан снова заставил себя работать. Книгу нужно поскорее заканчивать, чтобы определиться наконец с профессией. Сможет ли он зарабатывать писательством достаточно, чтобы обеспечить их маленькую семью? К тому же семьи имеют свойство увеличиваться со временем…

Он улыбнулся этой мысли. Все будет хорошо! Руслан не позволял себе ни на секунду в этом усомниться. Агатик вернется. И роман он скоро допишет. У него столько задумок, на десяток книг хватит! И, главное, он любит писать. Любит сочинять, искать слова, соединять их в последовательность, рождающую смысл…

Изобразительное искусство – отрада для глаза. Музыка – отрада для слуха. Литература же отрада для мозга. Для интеллекта. Он из букв составляет слова, из слов – смыслы.

Пальцы его побежали по клавишам. Сцена разворачивалась, сюжет развивался стремительно, мысли толпились.

Творчество. Агата тоже знала, какое это счастье. Именно поэтому им было столь хорошо друг с другом. И они будут вместе всю жизнь. Руслан знал точно.

…Детектив перезвонил ближе к вечеру и сообщил, что едет. И Руслану сразу стало спокойнее. Так больной испытывает облегчение при появлении врача. Вылечит ли он, пока еще неизвестно, но врач уже здесь, уже изучает анамнез, уже обдумывает варианты лечения. И дарит надежду.

* * *

Спал Кис мало, встал рано. И отправился в деревню Колокольцы, откуда родом были двое погибших, Клешков и Захаркин. Два Андрея наверняка родились если не в той же деревне, то где-то по соседству. Иначе не смогли б они столько времени проводить вместе. Кто-нибудь их непременно помнит, остались ведь там старожилы. Возможно, удастся на месте разузнать больше и быстрее, чем Громову по полицейским каналам.

А даже если и нет, то все лучше проветриться, чем сидеть в кабинете и ждать новостей с Петровки. Да гадать, о чем молчит Александра…

Погода, как назло, испортилась. Ветер кидался холодным дождем в лицо, зонт норовил встать в гимнастическую позу «мостик». Алексей, который рассчитывал походить по деревне, присмотреться, поговорить с жителями, расстроился. Никто в такую погоду не гуляет, все по домам сидят, греются. Даже собаки молчат, в тепло всех запустили, в такую-то непогоду. Только подвывания ветра да дробный перезвон капель по крышам сопровождали путь детектива сквозь пелену воды. И еще глухой стук яблок, падавших под дождем на землю, – урожай в этом году удался, повсюду над заборами высились ветки яблонь, прогибавшиеся под тяжестью плодов. Яблочный Спас как раз недавно прошел, самое время яблочки собирать.

Осмотреться на месте было, однако, необходимо, и детектив мужественно обошел пустынные улицы, стараясь удерживать зонт щитом против ветра. Дачный поселок почти целиком съел деревню – от избушек мало что осталось, землю скупили люди с деньгами и построили на ней новомодные виллы. Оно и понятно, местечко хорошее – рядом лес и проточное озерцо, не слишком далеко от шоссе и электрички, от Москвы всего час езды.

Несколько старых домов все же обнаружились на краю деревни, и Алексей решил уж было позвонить в первую же по ходу деревянную калитку, как заметил через пелену дождя движущееся в его сторону нечто.

При ближайшем рассмотрении «нечто» оказалось подростком на велосипеде. На голову он натянул куртку, отчего выглядел бесформенной пирамидкой на седле. Лишь два глаза блестели из норки, образованной полами куртки.

Завидев Алексея, паренек резко тормознул. Велосипед заскользил по мокрой дороге, накренился. Детектив вовремя поймал его, не дал упасть.

– Привет, – держа руль, заглянул он под куртку. – Не подскажешь, есть здесь старожилы? Которые живут тут с девяностых?

– А вот, – паренек выпростал из-под куртки руку, – эти старые дома. В них старики и живут. А там – он обернулся и махнул назад, в сторону новых домов, – там тоже есть некоторые, но я туда не поеду, сами ищите, а то меня дедушка ждет.

– Можно я к твоему дедушке загляну?

– А вам чего надо-то?

– Поговорить.

– Земля у нас не продается, так и знайте!

– Мне и не надо. Я хотел его расспросить про давние времена.

– «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…» – неожиданно процитировал парнишка.

Алексею эти строчки были знакомы, но откуда они, вспомнить не смог.

– Пушкин? – наугад спросил он.

– «Руслан и Людмила», – кивнул паренек. – Надо же, вы знаете. А то никто не знает! Я на конкурсе чтецов выступал, почти всю поэму выучил.

– И как, победил?

– Второе место. – Юный чтец приосанился, даже куртку с головы приспустил. Правда, тут же натянул обратно, как только на лоб упали несколько увесистых капель.

– Тебя как зовут?

– Костик. А вас?

– Алексей Андреич.

– Так зайдете к нам? Мой дедушка все хорошо знает, он тут участковым работал раньше. Идемте, наш дом вот он, за зеленым забором, видите?

Вот это да! Повезло так повезло, порадовался Алексей. Лучше участкового действительно никто и знать не может о «делах давно минувших дней».

Зеленый забор был добротным, новым, с козырьком над воротцами. Дедушкиными стараниями, надо думать.

– Мы с дедушкой в гости к бабушке приехали, – вещал Костик, подруливая к воротам. – Вернее, это моя прабабушка, а дедушке она мама. Мы ее в выходные всегда навещаем. Дедушка хотел ее к нам в город забрать, но бабушка никак не соглашается. Хозяйство тут у нее, огород и курицы, и коза есть. Бабушка хоть и старая, но бодрая, всем занимается. А в городе только пыль одна, говорит.

В воротах вдруг распахнулась калитка, и в проеме появился невысокий коренастый мужчина лет шестидесяти пяти под большим черным зонтом.

– С кем это ты тут болтаешь? – недружелюбно зыркнул он в сторону непрошеного гостя.

– Дедуль, а это Алексей Андреевич! – радостно возвестил Костик. – Он меня поймал, когда я с велосипеда падал!

– Вот как? – В голосе «дедули» ясно слышалось подозрение. Глаза его непонятного цвета, то ли светло-карие, то ли серо-зеленые, буравили лицо Алексея. – А что вы тут, у нашего дома, делаете?

В отличие от Костика, дедушка гостеприимством явно не отличался. Детектив вытащил удостоверение, показал – благо небольшой навес над воротами защищал их теперь от дождя.

– Поговорить хотел бы с вами.

Глазки «дедули» пробуравили и картон, да так, что в нем, казалось, образовались обугленные дырки. Затем они снова переместились на лицо детектива. На мгновение в них мелькнул вопрос, но тут же отразилась догадка, какое-то понимание.

– О делах давно минувших дней, как выразился ваш внук, – добавил сыщик.

– Это Пушкин выразился. Мы тут теперь крутые по нему спецы.

– Я уже понял, – улыбнулся Алексей.

– Я с Костиком чуть не всю поэму наизусть выучил, – усмехнулся «дедуля». – Ну, заходите, Алексей Андреевич. – Мужчина посторонился, освобождая проход. – Я Федор Петрович, Усков моя фамилия…

Хозяин предложил расположиться на застекленной веранде, кивнув на стол, покрытый потертой клеенкой. Вел он себя сдержанно, однако сыщику почудилась в нем некоторая радость, оживление: скучно небось бывшему менту сидеть при старом да малом. А тут детектив заявился, почти родная душа.

– Чаю? Чего покрепче?

Кис согласился на «покрепче» – разговор под водочку живее пойдет, вряд ли чай являлся любимым напитком участкового.

Федор Петрович исчез на некоторое время в доме. За забрызганными стеклами веранды ветер мотал ветки яблонь, срывая плоды и безжалостно бросая их на землю. Из-за двери слышался женский голос, потом Костик что-то говорил дедушке. Судя по интонации, тот в ответ просил его не беспокоить. Вскоре он снова появился, неся пластмассовый поднос в черно-белую клеточку, на котором стояли две граненые рюмки, бутыль мутноватого самогона, тарелка с нарезкой колбасы, еще одна с солеными огурцами и редиской. Самогон Кис не любил, но отступать было поздно. Он только попросил наливать ему по полрюмки, поскольку за рулем.

Кис не знал, прошла ли информация об убийстве двух бизнесменов в СМИ и мог ли бывший участковый связать с ней появление частного детектива в своем доме. Скорее всего, да, учитывая тот проблеск догадки, который детектив запеленговал. Однако Федор Петрович молчал, предоставив зачин разговора гостю.

– Внук ваш сказал, что вы работали здесь участковым раньше… – приступил Алексей, чокнувшись с хозяином.

– Здесь и в соседней деревне, Масловке, мой участок.

– Наверняка вы знали этих ребят в девяностых… – Алексей достал из нагрудного кармана несколько фотографий. Точнее, их улучшенные с помощью фотошопа копии.

Федор Петрович надел очки, всмотрелся.

– А, пионэры! – усмехнулся он. – Знал, конечно же.

Он выпил самогон залпом и сразу же налил себе еще.

– Пионеры? – удивился Алексей.

– Пионэры – это которые первые. А они у нас первые парни на деревне были.

– Много бед натворили?

– Немало.

– Рассказать можете?

– Список большой. Долго получится.

– Я не тороплюсь.

Участковый посмотрел на гостя с прищуром.

– А вы почему ж интересуетесь?

– Возможно, они замешаны в одном преступлении, – обтекаемо ответил Алексей. – Точнее пока сказать не могу, тайна следствия, сами понимаете.

Федор Петрович помолчал, будто мысль обдумывал, взвешивал «за» и «против».

– Ну, чтоб до ночи не сидеть, скажу так, – произнес он наконец. – Отцы у них в банде состояли, в городе – вы помните, ОПГ повсюду тогда формировались. И переформировывались, – хохотнул он невесело. – А пионэры тут, на дачах, паханами себя считали. Мальчишек мутузили, отбирали все, что только могли отобрать. Дачники с детьми даже перестали приезжать сюда летом. Чуть пацаны подросли, как нескольких девчонок наших обрюхатили, несовершеннолетних – вон соседка моя, Маша Зябликова, дочку от кого-то из них вырастила… Теперь, слава богу, семья выправилась: муж ей хороший попался и дочка, Катя, замуж вышла – уже внучонка нянчат… Другая тут еще была девушка, Лида Скворцова, скромная, тихая, милая, и ее не пропустили, и ей ребятенка заделали… И еще парочке девчат – а может, и больше… Они ведь молчали, девчонки, не жаловались, и матери старались позор скрыть, так что я вам точно не скажу… Уж не знаю, сказками-ласками парни наших девушек привораживали или силой брали. Влюблены были малолетние дуры или от страха рта не открывали? А позже, когда уже взрослые стали, так отнесла та самая Лида заявление об изнасиловании в наше районное ОВД. Эти парни на нее в лесу напали. Они же считали, что девчонки наши все им принадлежат, можно брать, когда охота взыграет… К тому же они то ли пьяные, то ли под наркотой были. Так вот, понесла Лида заявление, да в тот же день и погибла. Машина сбила, когда домой шла от автобуса. И ничего ведь не докажешь… Кто Лиду погубил? Пионэры? Или кто-то из их отцов-бандитов? Или батя Чачин – он в нашем ОВД замначальника был тогда и банду крышевал, – чтобы сынка с дружками отмазать от обвинения в изнасиловании? А может, и впрямь случайный шоферюга наехал на девочку? Иди знай… Несколько жестоких смертей за ОПГ числятся, мало что не доказанных. Одного парня так вовсе сожгли живьем в бане. Он тоже из братков был, слезу по нему никто не пустил, даже мать его родная, но живого человека сжечь, как фашисты в войну?! У таких папаш и детки им под стать. Бандитское отродье! Когда они только начинали, еще мальцами, я пытался их усовестить, да толку. Мальцы-то они мальцы, но к пятнадцати годам уже на две головы выше меня вымахали… Избили они меня вчетвером до полусмерти, чтоб заткнулся. Ну, я и заткнулся. Какую управу на них найти было, коли единственной властью в то время у нас были бандиты!

Федор Петрович закашлялся, налился краской, даже уши побагровели. Не остывшие до сих пор стыд и злость за пережитые унижения клокотали в его горле. Алексей счел за лучшее сделать паузу. Потянулся к хозяину рюмкой, чокнулся.

Выпили. Помолчали.

– Был ли кто, кого «пионэры» постоянно изводили? Такой козел отпущения, знаете, как бывает, когда парни постоянно издеваются над каким-то одним слабым мальчишкой…

– Над всеми они издевались, кто слабее.

– Но вдруг кому-то особенно досталось? Возможно, жизнь тому человеку поломали?

Алексей чувствовал, что Федор Петрович отвечает уклончиво, будто старается избегать подробностей. Но нажимать на бывшего участкового не хотел.

– А вам теперь зачем? – ответил тот вопросом на вопрос. – Сажать их поздно. Тогда не посадили, теперь уж подавно никто не посадит.

– А что помешало? Конечно, понимаю, девяностые, но все же…

– Так говорю же, отец Андрея Чачина был замом начальника ОВД района. И с бандитами хороводился, милиция наша в те годы, сами знаете…

Алексей Кисанов понимающе кивнул: он знал. Потому он, молодой тогда опер, и ушел с Петровки, 38, что слияние криминала с правоохранительными органами носило в ту пору повальный характер.

Федор Петрович, в свою очередь, одобрительно кивнул детективу.

– Сынка с дружками Чачин Борис Николаевич от всех грехов отмазывал. А позже, когда начальником района стал, так уж ясное дело, все замял и затер, даже в архивах.

– Вот почему информацию от них получить не удается… – задумчиво проговорил Алексей. – Он и теперь там рулит?

– Нет, он в Москве получил назначение. Рука руку моет, везде были у них свои. А вскоре Борис Николаевич в бизнес подался. Андрейка тоже, как его папаша. Как все они, бандиты. Надо же куда-то награбленное девать.

– Чачин Андрей, стало быть… Вот этот?

Детектив ткнул ногтем в снимок, прямо в смеющийся оскал одного из молодых людей. Резцы хищно выглядывали из-под верхней губы, глаза – два узких кинжальных лезвия. Типичная маска, которую старались надеть на себя все бандитствующие «реальные пацаны». Маска под названием «пощады не жди». Чтобы любой бросивший взгляд на нее мгновенно устрашился.

– Где он живет теперь?

– Не могу сказать. Тут в Колокольцах есть дом его, отец еще строил, три этажа отгрохал, но до отделки так и не дошло. Когда папаша Чачин помер – подстрелили его, словил он все-таки пулю, – Андрюшка пытался дом продать, да только покупателей не нашлось. С тех пор недострой так и стоит.

– А вот этот тоже Андрей, кличка Колесо, – указал на четвертого парня детектив, – он где теперь?

– Колесников? На кладбище.

– Бандитские разборки?

– Проще: спился. Печень стала как губка: выжми ее, водяра потечет. К тому же тогда паленой много ходило, а парень любой алкоголь употреблял, лишь бы градусы в нем плавали.

– В доме Чачина охрана есть? Должна быть, не то бы его давно разнесли по щепочке, верно?

– Живет там один охранник, – кивнул Федор Петрович. – Пообщаться желаете?

– Пока не знаю, – уклончиво ответил детектив.

Бывший участковый посмотрел на него со странным выражением. Осуждающим, сказал бы детектив. Но в чем тут дело, не понял.

– Выпьем еще? – спросил он, протягивая свою стопку хозяину.

Он очень надеялся, что Федор Петрович станет разговорчивее под действием алкоголя.

Тот налил себе и гостю, опрокинул самогон, не чокнувшись. И вдруг криво улыбнулся.

– А ты-то что не пьешь, детектив? – спросил он, тщетно пытаясь вернуть улыбку на место. – Меня споить надеешься? Чтоб я тебе все рассказал, да?

– Не без этого, – усмехнулся Алексей, решив, что лучше не отпираться.

– А я тебе больше ничего не скажу.

Самогон подействовал наконец, ура. Однако, хоть мышцы его лица уже и отправились в несанкционированное путешествие – рот съехал влево, один глаз сузился и покраснел, – Федор Петрович все еще контролировал речь.

– И отчего же? – дружелюбно улыбнулся детектив, еще не расставшись с надеждой завоевать расположение Федора Петровича. – Вам покрывать их вроде как незачем.

– Думаешь, не понял я, чего ты ищешь? Да все я понял! Не знаю, на кого ты работаешь, но пить дать: стрелка найти пытаешься… Чего вылупился, детектив? Ну да, в новостях не сообщали. Так у меня друзья в полиции остались, порадовали хорошей новостью.

– Хорошей? Что двух человек убили?

– Да то разве люди были?! Дерьмо собачье. Поделом им.

– Вот оно что… Поэтому вы не хотите мне рассказывать подробности? Чтобы я стрелка не вычислил?

– Раз уж нашелся добрый человек, который избавляет землю от этого говна… Благослови его Господь!

М-да. Ясно, имен от Федора Петровича не добиться.

Или добиться? Если спровоцировать?

Алексей немного посоображал, ища фразу, которая могла бы послужить красной тряпкой для быка.

– По закону, – заговорил он, следя за выражением лица собеседника, – убийца должен сидеть. Никто не имеет права заниматься самосудом…

Он думал, Федор Петрович его убьет. Тот вскочил столь стремительно, что опрокинул табурет. Грозно навис над детективом, держась рукой за стол, чтобы не рухнуть, и, дыша ему в лицо сивухой, принялся орать, выкрикивая отборные ругательства в адрес малолетних бандитов, их отцов и покрывавших всех ментов… Так и до Ельцина дошел.

Провокация, увы, не привела Киса к желанной цели: ни имен, ни конкретных темных дел бывший участковый не сообщил.

Алексей поднял ладонь вверх, чтобы остановить поток брани. Молча встал и покинул дом.

* * *

Дождь утих; солнце, необычно щедрое в эти первые дни осени, прытко обсушивало землю – аж пар шел. Алексей осмотрелся. Как сказал Федор Петрович? Соседка, Мария Зябликова… И муж хороший там засветился в контексте. В деревне хороший муж – это рукастый муж. Так что вон тот ближний дом, опрятный и нарядный, вполне мог принадлежать семье Зябликовой.

На звонок в ворота дверь дома приоткрылась, из нее выглянула миловидная девушка лет двадцати с небольшим.

– Мария Зябликова? – спросил Алексей и запоздало сообразил, что той должно быть около сорока.

Девушка вышла на высокое крыльцо.

– Это моя мама. Но ее нет сейчас, она вообще-то в городе давно живет.

– А вы, значит, ее дочка…

– Да, Катя.

Мария родила ребенка от одного из бандитов и была тогда несовершеннолетней, как сказал участковый. Однако она может знать что-то важное для расследования, расспросить надо бы – мало ли что всплывет в ее памяти.

– Не могли бы вы дать мне адрес мамы? Или номер телефона?

Поскольку Катя переговаривалась с ним с крыльца, не спустившись к воротам, Алексей был вынужден говорить громко. Неудивительно, что за ее спиной в дверном проеме вдруг нарисовалась какая-то фигура. Детектив было решил, что это Катин муж. Но оказалось – бабушка.

Бабушка должна помнить! Да здравствует бабушка!

Алексей напросился в гости, сказавшись журналистом, который собирает материалы для статьи. Не то, не ровен час, вдруг и бабушка примется благословлять убийцу бандитов и ничего не скажет, узнав, что гость – частный детектив. Тогда как на прицеле у стрелка теперь наверняка последний из четверки, Андрей Чачин, и следовало бы, конечно, предотвратить новое убийство…

Лучше бы его посадить. Пусть Федор Петрович ничего ему толком не рассказал, Алексей знал, что творили в те годы бандиты. И его врожденное чувство справедливости рьяно протестовало, когда он видел их лица (хочется сказать рожи) на экране телевизора. Бизнесмены и депутаты в дорогих костюмах, с охраной, уважаемые люди нынче. И Чачин – овощ с той же навозной грядки.

Однако расспросить бабушку следовало. Как обойтись с полученной информацией, он подумает потом. Сначала нужно ее добыть.

Тамара Ивановна – так звали бабушку Кати – на просьбу рассказать, что случилось с дочкой в девяностые (под обещание «журналиста» имен в статье не упоминать), первым делом плотно прикрыла дверь в комнату. Бабушка убедилась, что внучка вышла с ребенком во двор («Иди, Катюша, погуляй с малой, солнышко, вишь, выглянуло!»), и затем без предисловий зачастила:

– Моя вина, мозги девчонке не вставила, тогда, знаете, о таком стыдно было говорить, это теперь все про секс да секс без зазрения совести, а тогда ни-ни, и слов даже таких не знали. Не сумела я дочку предупредить, что парням только одного от девушек надо! К тому же парни были пригожие, видные, мы тогда и не понимали, что бандитское отродье это. Ведь Андрюшка Чачин, их заводила, свой был, нашенский, к тому же сын милицейского начальника – правильный, значит! Они собирались с ребятами в клубе, ну и девоньки наши, Машка моя и Лидуся, подружка ее, другие девочки тоже, как магнитом их туда тянуло. Вроде жизнь у них там новая занималась на горизонте, джинсы, жвачки, магнитофоны, музыка иностранная… Вечеринки устраивали в лесу, пиво повадились пить, как в фильмах заграничных, но это как раз лучше, чем водку, тут я даже не ругалась… Правда, позже они стали в пиво водку добавлять, и вышло еще хуже, пьянели быстрее, орали громче, хулиганили. Но им никто не смел слова сказать, никто! Кончились эти вечеринки тем, что дочки наши забеременели. Молчали они, и Маша, и Лида, не говорили, как так вышло да от кого. А им же только шестнадцать было! Куда им рожать, сами еще дети! Эх… Уж потом, много лет спустя, Маша призналась, что они сами не знают, от кого понесли. Парни им головы задурили, что по-современному – это сразу с несколькими в койку…

Тамара Ивановна сурово сжала губы и, повернувшись к красному углу, перекрестилась.

– Так с тех пор и не выяснилось, кто Катин отец?

– Да разве ж эти обормоты знали? – Тамара Ивановна горестно покачала головой каким-то своим мыслям. – Разве вели учет? Кто, когда, с кем… Они считали, что все наши девочки вроде их гарема… Даже когда у них уже детки подрастали, обормоты все равно к ним лезли… Как-то на Лидочку в лесу напали, вчетвером изнасиловали… Ну, я сама не видела, конечно, это она моей Маше рассказала, а Маша – мне.

– Вчетвером – это…

– Да главные наши хулиганы, Чачин, Захаркин, Колесников, Клешков…

– Лидия заявила в милицию?

Как сказал Серега, никаких материалов тех лет в местном РУВД не нашлось, и детективу стало интересно, заводилось ли дело об изнасиловании.

– Заявила. Только ее сбила машина в тот же день по дороге домой… И все, – развела руками Тамара Ивановна, – насмерть, нет больше Лидуси. Малышку мать Лидина вырастила, подруга моя. А Катенька наша с Агатой дружит, Лидусиной дочкой, они ровесницы… Агаточка вот на день рождения Катин приезжала недавно… У нас, видите, все дружили, и бабушки, и дочки, и внучки…

Слезы навернулись на глаза женщины.

– Водителя, который Лиду сбил, нашли?

– Да какое… Никто не видел, никто не слышал. Просто девушку подобрали на обочине мертвую. Ну, сделали экспертизу какую-то. По всему выходило, что Лидочку машина сбила.

– У кого-то из пацанов машина в то время имелась?

– Да у всех! Хотя нет, у Колесникова Андрюшки не было… Пропил он ее. Думаете, это «чачинские» Лиду убили? Наш участковый тоже так говорил…

– Сомневаюсь, – не слишком искренне ответил детектив. Впрочем, он и впрямь пока так не считал. Пока. Нужно больше сведений, больше информации, чтобы делать выводы.

– Можете дать мне адрес подруги вашей, матери Лидии? Как ее зовут?

– Настена она. Анастасия Афанасьевна Скворцова. Адрес сейчас, подождите, найду. В Москву они уехали с внучкой после смерти Лидочки. С работы Настена уволилась – библиотекаршей в Доме культуры, в селе, столько лет проработала, и вот… Дом свой продала, в Москве комнатушку в коммуналке купила… Там вон их дом был, видите, на его месте громина стоит? – указала она в окно. – И никто даже не живет. Чачин-старший Настин участок за бесценок выкупил, она и не спорила. Дом Скворцовых он снес, новый отгрохал, а сам не поселился. Вроде для сына строил, сам-то он давно в городе жил, а тут, в Колокольцах, его жена и пацан, Андрюшка. Но вскоре он их забрал отсюда. Жену, по слухам, бросил, на любовнице женился. В Москве он в полиции начальником устроился и сына к себе пристроил. Андрюшка вскоре и сам в начальники выбился. И даже вроде как в депутаты. А этот уродец так и стоит пустой, глаза нам мозолит…

В тот момент, когда Тамара Ивановна протягивала детективу бумажку с адресом, зазвонил ее телефон. Алексей слышал, как бывший участковый, изрядно пьяный, кричал в трубку:

– Мужик пришел к тебе, а, пришел? Частный детектив это, не рассказывай ему ничего, а то они арестуют нашего спасителя, нашего мстителя, нашего божьего посланника! Пока дело святое не закончит, он должен на свободе быть, поняла, Ивановна?!

Но женщина мало что поняла, судя по ее недоуменному виду.

– Петрович, да ты никак набрался? – произнесла она с упреком. – Проспись, после позвонишь.

И она вручила бумажку с адресом и телефоном Алексею Кисанову.

– Позвольте еще вопрос, Тамара Ивановна, – произнес детектив, убирая листок в портмоне. – Как я понял, заводил было четверо: Захаркин, Клешков, Колесников и Чачин. Верно?

– Они самые. Чачин Андрюшка был главный у них. А как еще, если батя в городе в милиции заправлял! Да и, справедливости ради, он как-то ярче других был. И поумнее, и поразбитнее, и красивее, черт этот. Как сейчас говорят, каризма. Девки так и млели.

Харизма, значит. Что ж, такие почти всегда лидерами становятся, хотя харизма не гарантирует ни наличия ума, ни порядочности.

– А кого-то из других мальчишек они доставали? Ну, знаете, как бывает: собьются пацаны в стаю и травят остальных, которые послабее.

Катина бабушка задумалась.

– Что-то не вспомню. Доставали, конечно, но… Как бы объяснить… Деревня-то у нас не слишком большая, мальчишек близкого возраста было мало, человек двенадцать-тринадцать, точно не скажу. Ну и они все под этой четверкой ходили. Как свита при царе. Андрюшка Чачин – царь, еще трое министры, а остальные подданные. Вражды между ними не водилось, не может ведь царь со свитой воевать, правильно? По шеям давали, конечно, и крепко, чтобы послушание обеспечить. Отнимали что хотели – велосипеды, магнитофоны, что там еще им нравилось, – так даже родители не слишком заступались за своих, им тоже Андрюшка не по зубам был: чуть тронь его, так батя сразу в деревне появлялся, растолковывал что к чему. Он же в районной милиции замначальника был, люди его побаивались… Но так, чтоб пацаны чачинские кого-то одного изводили… Не припомню, право слово. Спросите участкового нашего бывшего, Федора Петровича, он знает лучше. Хотя он сам большой зуб наточил на мальчишек. Особенно на Андрюшку. Тот нагло дерзил, не слушался, уважения не выказывал, а Петрович наш тоже царьком себя считал. Вечно у него с пацаном стычки случались. Ну и как-то раз мальчишки его побили, паршивцы, вчетвером.

– Сильно избили?

– Ну, я драки не видела. Но покалечить не покалечили, цел Федя остался – так, синяков наставили. Даже думаю, нарочно, чтоб все видели. До сих пор помню, был у Петровича под глазом фиолетовый кровоподтек, такой вот, – и Тамара Ивановна показала на своем лице размер синяка. – Вся деревня над ним подсмеивалась. Не со зла, но Федя слишком уж важничал, а люди этого не любят… Так хватило ему ума отцу на сына нажаловаться. А отец, вы поняли, большим начальником в городе сидел. Куда до него деревенскому участковому! Уж не знаю, что там у них случилось, но ходил потом Петрович как в воду опущенный. И с тех пор замечаний Андрюшке не делал. А ему ж без командирского голоса жизни никакой нет, ему главным надо себя чувствовать. Короче, нашла коса на камень. И Федя наш Андрюшку прямо возненавидел…

Неожиданно. Выходило, по словам Тамары Ивановны, что Чачин и Ко настоящими бандитами не были. С другой стороны, возможно, отцы-бандиты решили сыновей оградить от лихой доли. Как бы сами пальцы ни растопыривали, а понимали, что жизнь разбойничья не сладкая. К тому же девяностые заканчивались, время ОПГ потихоньку уплывало в прошлое. Они успели награбить достаточно, чтобы и сыновей, и внуков обеспечить… Почему бы и нет?

Обходить других старожилов деревни смысла уже не имело: участковый всех предупредит, если еще этого не сделал. И детектив решил вернуться в Москву.

Выруливая на шоссе, он размышлял над услышанным. Версия с козлом отпущения, который двадцать с лишним лет с духом собирался, пока не подтверждалась. Однако полагаться только на свидетельство Тамары Ивановны нельзя. Возможно, Громов все же что-то накопает. Найдет хотя бы данные об умерших насильственной смертью в тот период и в тех местах. И посмотрим тогда, есть ли за них кому мстить. А мстить мог только кто-то из младших родственников. Потому что старшие родственники сделали бы это давно. А вот младшим нужно было вырасти, докопаться, чья вина, научиться стрелять… Так что из всех жертв банды следствие могут интересовать исключительно те, у кого эти самые младшие были.

Впрочем, есть и другой вариант, размышлял детектив, перестраиваясь в левый ряд. Мстит тот, кто в отсидке был много лет. А теперь вышел и расправляется с обидчиками. Пусть уголовных дел не только не сохранилось, а даже никогда и не заводилось – это никак не помешает мстителю считать, что в смерти близкого человека виноваты «чачинские». Ошибочно, нет ли… Убийств из мести по ошибке совершается множество. И данный случай может вполне вписываться в их ряд.

Уголовных дел нет? Не беда. Свидетельства о смерти в ЗАГСах вряд ли кому-то пришло в голову уничтожать. Громов найдет их быстро.

Ехать к Марии Зябликовой необходимость отпала. Ее мать рассказала достаточно – вряд ли он узнает больше от дочери. Обе женщины как-то смирились с тем, что произошло в девяностых, и сомнительно, что нынешний мститель родом из этой семьи.

А вот с семьей Лидии поговорить следовало. К тому же она пострадала куда больше: молодую женщину не только изнасиловали, но и жизни лишили. Вдруг за обоими преступлениями стоят одни и те же люди? То есть банда Андрея Чачина…

Хотя зачем им Лиду убивать? Имея столь могущественного отца, Андрей Чачин с дружками вряд ли опасался последствий изнасилования. Ну отнесла девушка заявление в милицию, а папаша Чачин его быстро порвал на клочки да в мусорную корзину, нет? Парни чувствовали себя защищенными отцами. Ни к чему им смерть Лиды.

Впрочем, как детектив только что сам рассудил, месть по ошибке случается на практике чрезвычайно часто. И если вдруг среди знакомых этой семьи имеется мужчина, который решил спустя двадцать с лишним лет наказать преступников, то его следует найти.

Или женщина. Почему бы нет. Стрелять – не в морду давать, сила мышц не требуется. Хотя нынче барышни и боксом занимаются, и каратэ. Так что в морду тоже могут, нежные создания…

* * *

День уже был на исходе – а пока до Москвы доберешься, так и вовсе вечер наступит, – отчего Алексей решил Анастасии Афанасьевне, матери погибшей Лидии, сначала позвонить, попросить о встрече. Он притормозил на обочине, набрал номер, написанный на листке Тамарой Ивановной. Женщина ответила мгновенно, но от ее слов детектив опешил.

– Наконец-то! – закричала она, когда он представился. – Скорее приезжайте! Мы вас ждем! Мы с Русланом с ума сходим! От беспокойства за Агаточку!

Кис ничего не понял, но заверил, что через час прибудет. На самом деле он рассчитывал заскочить поесть куда-нибудь – позавтракал он слишком легко, утром у него отчего-то никогда не было аппетита, а теперь организм настоятельно затребовал свою порцию калорий. Но перекусить явно не удастся. Алексей достал из бардачка батончик с сухофруктами и орехами. Не сказать, что он любил такую еду, но она выручала, когда не удавалось поесть нормально.

Он сгрыз батончик, запил его водой. Покончив с этой профанацией обеда, набрал номер автоответчика своего рабочего телефона.

Ситуация немного прояснилась, когда Алексей прослушал сообщение. Некто по имени Руслан заклинал детектива заняться как можно скорее поисками своей невесты, пропавшей вчера вечером. Два номера телефона для связи, один Руслана, второй Анастасии Афанасьевны. «Подробности при встрече, гонорар не проблема, вы лучший, судя по отзывам, мы на вас очень, очень надеемся!»

К слову, отзывы о работе Алексея Кисанова были не только хвалебными. Несколько гадких и лживых комментариев висели на разных сайтах, почти слово в слово повторяя друг друга. Кому-то из конкурентов неймется, ясное дело. Странным образом, на репутации Алексея это не отразилось. Хотя кто его знает, может, и отразилось? Может, до него так и не дошли несколько потенциальных клиентов?

Бог с ними, с конкурентами. Или черт.

Запись на автоответчике напрямую перекликалась с тем, что сказала по телефону Анастасия Афанасьевна. Пропала Агаточка – Агата то есть. Ее внучка и дочка погибшей Лиды. А Руслан – жених Агаты.

У которой, между прочим, были причины отомстить за смерть матери. Мститель вполне мог оказаться мстительницей, Сильвио оказаться Сильвией. Вот только исчезновение Агаты путало все карты…

Или, наоборот, было совершенно логичным? Преступница скрывается? Готовит новое убийство?

На месте разберемся, решил Алексей и прибавил газу.

Бабушка, Анастасия Афанасьевна, выглядела моложаво. Удивляться нечему, ведь Агату мать родила, будучи несовершеннолетней. Так что у взрослой внучки бабушка молодая. Лицо живое, умное, доброе. Наверняка с Агатой у нее отношения теплые и близкие.

Руслану детектив дал бы лет двадцать семь. Волнистые русые волосы, выразительные карие глаза. Внешность приметная, девчонки наверняка заглядываются – однако в нем не заметно ни тени того тщеславия, которое свойственно большинству красивых людей. Задумчивый, серьезный, одухотворенный. Явно уважает себя не за привлекательную внешность – за нечто большее, сущностное.

Агата. Детектив попросил ее фотографии, и Руслан пролистал перед ним несколько в своем мобильном. Прелестна. Тонкое лицо – из тех, на которых увлечение искусством оставило свой изящный росчерк, – и грациозная, легкая фигура. Заподозрить в ней стрелка очень сложно, но судить по фото ни в коем случае нельзя.

– Родителей у Агаты нет? – обратился он к бабушке.

Разумеется, детектив уже знал о смерти матери Агаты, но предпочел пока не говорить о своем визите в Колокольцы и задавал обычные вопросы как человек, пока не владеющий никакой информацией.

Анастасия Афанасьевна вдруг поджала губы.

– Погибли они. На машине разбились. Агатка еще маленькая была, их не помнит.

– Ваша дочь и…

– И зять. Отец Агаточки. А вам зачем?

У Алексея была совсем другая информация от участкового и Тамары Ивановны, но докапываться он пока не стал.

– Потому что их здесь нет. Вы единственная родственница, правильно я понимаю?

Бабушка сдержанно кивнула.

Алексей видел, что ей не хочется вдаваться в подробности, и настаивать не стал. Он сменил тему, попросил описать обстоятельства исчезновения Агаты.

Рассказ Руслана был предельно краток. Да и что рассказывать, если он ничего не знал? Агата вчера не пришла домой – сюда, в его квартиру – и не отвечает на звонки. Он ее безуспешно искал. Больницы обзвонил и даже морги. В полицию заявил. Всё.

Если девушка и есть стрелок, размышлял Кис, слушая Руслана, то… Решение убить человека – пусть даже дурного человека – дается не просто так. Для этого нужен характер как минимум не сентиментальный. И хорошо бы понять, какой он у Агаты. Потому что у ее исчезновения могут быть две причины: либо ее похитили, либо она спряталась. Ведь остался еще третий мужчина, виновный если не в смерти ее матери, то в жестоком групповом изнасиловании…

С большой вероятностью этот мужчина – Андрей Чачин. Сын милицейского начальника и сам полицейский начальник. Пусть бывший, это ничего не меняет – работа в полиции встраивается в гены. И он уже знает, без сомнения, об убийстве Захаркина и Клешкова, откуда легко делается вывод: третьим должен стать он сам. Поскольку четвертый, как сказал участковый, спился и умер. Соответственно, Чачин вполне мог принять меры для собственной безопасности: похитить девушку. Вычислить ее в качестве мстительницы совсем нетрудно: он ведь знал, что у Лидии была дочь.

Есть и другой вариант развития событий. Если Агата и есть стрелок, то нервы у нее крепкие. И она догадывается, что Чачин станет ее искать. Посему могла исчезнуть, не предупредив ни бабушку, ни Руслана: так безопаснее для них всех. И появится она только тогда, когда совершит последнее убийство.

Делиться своими мыслями с близкими Агаты детектив не стал. Особенно с бабушкой. Удачно вышло: поскольку Руслан оставил на автоответчике ее номер телефона, никто не удивился, что детектив позвонил именно ей. Это освобождало Алексея от разъяснений, и он мог пока не говорить о своей поездке в Колокольцы. И, главное, о причинах этой поездки. Он просто расспрашивал о девушке, маскируя за малозначащими вопросами важные.

Хорошая девочка, добрая, умница и красавица – что еще могут сказать любящие о любимом человеке? И да, он не ошибся насчет «росчерка искусства»: девушка жила музыкой. Причем джазом, лучшим из всех музыкальных жанров, с точки зрения Киса.

Негусто.

– Давайте пройдемся по вашему вчерашнему маршруту, – предложил детектив Руслану.

– Но что вы надеетесь там увидеть? – нахмурился молодой человек. – Не Агату же!

– А вы на землю смотрели?

– Зачем? Нет…

– Ну так пошли посмотрим, – поднялся Алексей. – Вдруг что-то найдем. Фонарик возьмите.

Они вышли из квартиры, и тогда детектив пояснил:

– Не хотел говорить при Анастасии Афанасьевне. Агату – вы ведь понимаете, Руслан, да? – могли похитить. Естественно, я не знаю ни кто, ни зачем. Однако в этом случае она должна была сопротивляться. И в процессе борьбы у нее могло что-то выпасть из сумочки, из кармана… Или, к примеру, пуговица оторваться. Если мы найдем хоть какую-то мелочь, она послужит нам подсказкой…

– А если нет?

– Значит, подсказки у нас не будет, – несколько сухо ответил Алексей, желая положить конец разговору, дабы избежать вопросов Руслана, на которые пока не был готов отвечать. Не раньше, чем он ответит себе на свои.

Они продвигались медленно, светя фонариками перед собой.

– Смотрите внимательно. Не только вперед, но и справа-слева. Что-нибудь вроде пуговицы могло отлететь в сторону. Если вам покажется знакомой хоть какая-то мелочь, пусть даже конфетный фантик, сразу скажите мне.

– Агата не ест конфеты… – начал было Руслан, но осекся и умолк.

Они прошли через двор наискосок, затем ступили под арку.

– Здесь тоже просматривайте все до самых стен, – негромко произнес детектив.

Два луча метались по асфальту, подметая его влево-вправо.

– Не торопитесь, Руслан. Будет глупо, если мы что-нибудь пропустим. А опознать знакомую вещь можете только вы.

Руслан вдруг остановился.

– Извините. Я вернусь ко входу под арку. Я что-то заметил или мне показалось… Сейчас, сейчас, это вот тут, кажется…

Листопад еще не начался, но некоторое количество опавших листьев все же прибилось к стенам. Руслан подошел к стене и, наклонившись, осторожно ковырнул небольшую кучку желтых листков.

– Не показалось! – воскликнул он. – Вот, – протянул он Алексею нечто непонятное.

Детектив рассмотрел в своей ладони грязную темно-синюю кисточку с бахромой, оторвавшуюся от тесьмы.

– У Агатика была… – голос Руслана сбился, – …была такая на телефоне. Точнее, на чехле.

Детектив кивнул, положил кисточку в пакетик (у него всегда в карманах лежали специальные пакеты для вещдоков) и предложил вернуться в квартиру.

– А вдруг где-то еще что-то, – попытался возразить Руслан. – Давайте посмотрим дальше!

– Кисточка оторвалась от чехла тут, в подворотне. Стало быть, если на Агату кто-то напал, то именно в этом месте. Она, возможно, говорила по мобильному в тот момент, нападавший выдернул телефон из ее руки, кисточка и оторвалась…

– То есть ее похитили!

– Маловероятно, что она оторвала ее сама… – сочувственно произнес детектив.

– Зачем? Зачем вообще похищают людей? Кто?

– Причины бывают разными, – попытался уклониться от ответа Алексей.

– Например?

Не вышло. Ну что ж, в конце концов, Руслан мужчина.

– Например, ради выкупа.

– Не выйдет. Мы небогаты.

– Погодите, а ваша мама? Вы сказали, что она финансовый аналитик. Значит, весьма состоятельна, разве не так?

– Но при чем здесь Агата?! Она ведь не дочь моей мамы!

– Похитить сына, то есть вас, было бы слишком хлопотно. Вы не маленького роста, и мышцы, кажется, довольно хорошо развиты. Под свитером не особо видно, но ведь я не ошибаюсь?

– Нет.

– Куда проще напасть на хрупкую маленькую девушку. А ваша мама в случае требования выкупа разве не заплатила бы за вашу любимую?

– Вы правы. Другие причины?

– Руслан, вариантов не так уж мало, – снова попытался уклониться от расспросов детектив. – Не стоит сейчас над этим зависать, лучше…

– Не хотите говорить, да? Боитесь, что у меня нервы сдадут? Не сдадут. Говорите! Маньяк, не так ли? На Агату мог напасть маньяк, да?!

Они уже практически подошли к дому. Алексей остановился у входа в подъезд.

– Не думаю, – ответил он. – Маньяк, то есть серийный убийца, чаще всего человек, психика которого искорежена сексуальными отклонениями. И его влечение к жертвам замешано именно на этой почве. Агата же… Насколько я могу судить по ее фотографиям, от нее не исходит призыва с нижнего этажа.

Руслан приподнял брови.

– Ну, давайте, соображайте, вы ведь писатель! – подстегнул его детектив.

– С нижнего этажа… – Руслан вдруг усмехнулся. – С уровня детородных органов?

– Именно. Знаете, почему говорят про женщину, что она сексапильная?

– Sex appeal, сексуальный призыв, зов. Только теперь говорят просто «сексуальная».

– Да? Прискорбно. Сексуальной бывает только озабоченность. Так вот, на этот «зов» подсознательно реагирует любой мужчина, маньяк он или нет. Но маньяк к нему особенно, болезненно восприимчив. А от Агаты исходит совсем другое. Что-то с верхнего этажа, – улыбнулся детектив.

– Точно! – воскликнул Руслан. – Первое, что ощущается, когда видишь Агату, – одухотворенность. И это мимо маньяка, я правильно понял?

– Такие женщины насильнику неинтересны. Они его не привлекают, – кивнул Алексей.

На самом деле с серийными убийцами или насильниками все далеко не так однозначно, однако сейчас ему хотелось подбодрить молодого человека.

– Вы меня утешили, – кивнул Руслан. – Но кто же тогда напал на нее? Вы сказали, есть варианты. Пожалуйста, озвучьте их.

– Для этого мне необходимо задать вопросы вам и Анастасии Афанасьевне. Пойдемте. – И детектив взялся за ручку двери.

Когда они вернулись в квартиру, стол на кухне был накрыт. В миске овощной салат, огурчики-помидорчики-лучок-укропчик, запах умопомрачительный. На плите булькала картошка, ее сытный дух ни с чем не перепутать. И посреди стола по-королевски развалилась на блюде курица. Судя по ее бледности, вынутая из бульона, отварная.

– Время ужина-то давно прошло, мы и не заметили на нервах, – проговорила Анастасия Афанасьевна, вытирая полотенцем руки. – Я тут у тебя в холодильнике, Рустик, нашла всякую всячину и похозяйничала. Ты же не против?

– Конечно нет, – улыбнулся Руслан.

– Тогда прошу за стол, мозгам тоже питание требуется, а то они работать перестанут!

Отказаться от еды было выше сил детектива. Да и Руслан, похоже, вспомнил, что давно не ел: у него аж глаза загорелись.

Они друг за другом вымыли руки, вернулись на кухню. Анастасия Афанасьевна держала на вилке картофелину.

– Готова! Сливай, Рустик. А вы, товарищ детектив, из холодильника масленку достаньте. Или вам к картошечке сметанку лучше? А водочки, хотите водочки? Там на дверце бутылка стоит холодненькая. Молодежь-то у меня непьющая, это Рустик для мамы держит. Ирина любит за ужином стопочку холодной. И знаете, смешная такая, мелкими глоточками пьет, будто у нее в рюмке микстура от кашля! Садитесь, мальчики, выпьем по маленькой за Агаточку, чтоб нашлась моя девочка поскорей!

Анастасия Афанасьевна отчего-то не спросила, удалось ли Руслану с детективом обнаружить какую-нибудь подсказку, – видимо, не верила в такую возможность и не ждала от них отчета. Тем лучше. Попозже сказать придется, конечно, но пока имело смысл поесть без сердечных приступов и слез.

Поели. Выпили «за Агаточку». От чая Алексей отказался, иначе так до дела не дойти.

– Приступим, – произнес он, когда они втроем убрали со стола. – Анастасия Афанасьевна, придется мне вас поволновать. Не хотелось бы, да деваться некуда. Вопросы у меня к вам имеются… Вы не сердечница? А то, может, валерьянку заранее принести или что в таких случаях…

– Господи, не говорите ерунду, молодой человек! – рассердилась бабушка. – Я же не слабонервная! Задавайте ваши вопросы, это ведь для дела? Чтобы скорее Агаточку найти?

Она уселась за чистый стол и сложила руки, как школьница, готовая внимательно слушать учителя. Руслан тоже устремил на детектива взгляд, будто пытаясь угадать, о чем пойдет разговор.

– Скажите, Агата стрелять умеет?

Бабушка изумилась:

– Откуда ей?

– Умеет, – настороженно кивнул Руслан.

Анастасия Афанасьевна посмотрела на него недоверчиво.

– Моя Агаточка? Стрелять?

– Где научилась? – спросил детектив.

– Мы вместе занимались в стрелковом клубе, – ответил обоим Руслан. – В прошлом году. Почему вы спрашиваете?

– Объясню попозже. Зачем вы учились стрелять? С какой целью?

– Кого-то убили? – пытливо посмотрел на Алексея молодой человек.

– Потом, Руслан. Так зачем?

– Неужели вы подозреваете Агату? – Руслан саркастически хмыкнул.

– Ответьте на вопрос.

– Ну хорошо… Это я решил заняться стрельбой. Мне необходимо расширять опыт. Как писателю полезно. Агатика позвал с собой за компанию. Я учился не только стрелять, но и верховой езде, и с парашютом прыгать, и скалолазанию в клубе. Агата везде занималась со мной. Ей тоже было интересно.

– Скалолазанию… Очень любопытно. И как успехи? Стреляете хорошо? В цель попадаете?

– Мы не для успехов занимались.

Голос его стал недоброжелательным, будто ежик выпустил колючки. Но Алексей к таким перепадам реакций привык.

– А для чего? Для новых ощущений?

– Именно это я и сказал.

– И сколько времени вы занимались в стрелковом клубе?

– Три месяца.

– Почему бросили?

Руслан хмуро посмотрел на детектива.

– Это я тоже уже сказал. Что, опять объяснять?

– Опять.

– Техника допроса такая?

Алексей не ответил, и Руслан продолжил:

– Я не бросил – я закончил. Новый опыт получил, а цели добиться меткости у меня не было.

– Агата тоже три месяца занималась?

– Да. Мы ходили вместе и перестали ходить вместе.

– А вы бы знали, если бы она продолжала учиться?

– Разумеется. У нас не так много свободного времени. Агата заканчивает музыкальное училище при Гнесинке и подрабатывает уроками вокала. Я работаю и пишу книгу. А в то свободное время, которое у нас остается, мы встречаемся. Если бы Агата тратила его на что-то другое, я бы заметил. Исчерпывающий ответ?

– Вполне, – кивнул детектив. – Как часто у вас были занятия по стрельбе?

– Два раза в неделю.

С точки зрения Алексея, за три месяца всерьез обучиться снайперскому искусству невозможно, даже если тренироваться каждый день. А уж только дважды в неделю…

И все-таки проверить надо. Мало ли. И он попросил адрес клуба. Руслан продиктовал со спокойствием, свойственным людям, которым нечего опасаться. Это означало одно: в клубе информацию подтвердят.

Что ж, тем лучше. Оставалось поинтересоваться алиби девушки. Детектив сверился с записной книжкой и назвал даты убийств двух бизнесменов:

– Где была Агата в эти дни начиная с трех часов дня?

Он был уверен, что Руслан так же спокойно даст ему нужные пояснения на эти даты, однако молодой человек немного смутился. В эти дни они не встречались, сказал он, каждый был занят своими делами… С ходу и не вспомнить, что именно было у Агаты.

А Кис вдруг подумал: а не Руслан ли был стрелком? Мог ли он отомстить за любимую? Или действовать по ее просьбе?

– А чем занимались в эти даты вы, Руслан?

– В чем вы нас подозреваете? Я настаиваю на объяснениях!

– Правильно, Рустик! – вдруг подала голос бабушка. – Вы что же это, молодой человек, в дом наш пришли, чтобы помочь Агаточку найти, а сами загадками говорите да расспросы странные ведете! Рассказывайте, что там у вас на уме! Не то мы больше ни слова вам не скажем! Без адвоката!

Кис еле сдержал улыбку. Анастасия Афанасьевна сериалов насмотрелась и старается идти «в ногу со временем».

– Мои вопросы имеют самое прямое отношение к поискам Агаты, не сомневайтесь. Ваши ответы помогут мне понять, кто ее похитил.

Он запоздало понял, что проговорился, не успев психологически подготовить Анастасию Афанасьевну. Конечно, нынешние бабушки и моложавее, и здоровее своих предшественниц, однако все же следовало быть с ней поделикатней…

Анастасия Афанасьевна поднялась со стула, оперлась руками на стол. Несколько мгновений она сверлила детектива взглядом.

– По-вашему, Агаточку похитили? Так надо понимать?

– Такая вероятность существует, Анастасия Афанасьевна. Мне жаль.

– Вероятность? – переспросила она с нажимом. – То есть вы не уверены?

– Разумеется, нет. Я ведь не ясновидящий. Могу только делать выводы на основании фактов. Потому и веду расспросы: нужно собрать факты и фактики, чтобы составить из них картину… Это немного похоже на то, как грибы ищешь. Не под каждым деревом ценный гриб растет, верно? Приходится обходить поляну за поляной в поисках грибов-фактов.

– И для этого вы алиби наши проверяли? – саркастически хмыкнул Руслан.

– Представьте себе… Ну хорошо, я расскажу вам, откуда мои вопросы. За две последние недели убиты два бизнесмена. Из снайперской винтовки. Ну, бизнесменами они стали в последние двадцать лет, может, чуть больше, а раньше были бандитскими сынками. Один из них – Семен Захаркин по прозвищу Харя, второй – Виктор Клешков по прозвищу Клешня… Вижу, Анастасия Афанасьевна, вам эти фамилии знакомы, – покивал Алексей.

Анастасия Афанасьевна прикрыла ладонью рот, удерживая восклицание.

– Очень даже знакомы, – проговорила она сурово. – Я б дорого дала, чтобы не знать их никогда! Получили они по делам своим. Я готова поклониться тому, кто воздал им должное! Одно жалко: что так поздно.

– Понимаю вас, – мягко произнес Алексей.

– А я – нет! Объясните мне, о ком речь! – потребовал Руслан.

– Сейчас, минутку. В банде были еще два Андрея, Колесо и Чача. Они тоже жили в вашей деревне, в Колокольцах.

– Колесников и Чачин, – кивнула бабушка. – Только Колесников теперь на кладбище, спился.

– Верно. Значит, на прицеле у снайпера остался только Чачин.

– Погодите, – перебил его Руслан. – Вы расспрашивали меня о занятиях в стрелковом клубе… Неужто вы подозреваете, что их Агата застрелила?! Обалдеть. Нашли киллершу!

Возмущению Руслана не было предела. Детектив посмотрел на бабушку. Та сидела с лицом, побледневшим и вытянувшимся настолько, что даже морщинки разгладились.

– Руслан не знает… – И она прикрыла веки, будто хотела сказать, что все поняла.

– О чем я не знаю?! – Молодой человек вскочил со стула. – Что вы загадками говорите?

– Сядьте, – велел детектив. – И слушайте. Эти люди состояли в одной молодежной банде. И по их вине погибла мать Агаты, Лидия.

– Доченька моя, – тихо произнесла Анастасия Афанасьевна.

Руслан легонько погладил женщину по плечу.

– Весьма вероятно, что они причастны не только к смерти Лидии, – добавил Алексей. – Точнее я пока выяснить не сумел. Но вы ведь слышали, Руслан, что вытворяли бандиты в девяностых и начале нулевых, сколько людей они убили и покалечили… Однако сейчас, спустя столько лет, мстить им за причиненное зло может тот, кто был ребенком в те годы. Теперь вырос и наказывает за содеянное. И Агата подходит под это определение.

– Что, разве она одна? Больше нет в деревне семей, пострадавших от бандитов?

– Наверняка есть. Однако похитили именно Агату… Да, Анастасия Афанасьевна, – ответил он на вспыхнувший взгляд женщины. – Мне очень жаль, но мы нашли кисточку, которая оторвалась от чехла ее телефона… Вот она, посмотрите. Узнаете?

Бабушка поправила очки и, шумно вдохнув, кивнула.

– Понятно, коль скоро она оторвалась, значит, была некоторая борьба… Из чего я и сделал вывод о похищении Агаты.

– Кто мог на нее напасть?! – спросил Руслан.

– Чачин, полагаю.

– Зачем?!

– Он работал много лет в органах. Информация об убийстве бывших подельников дошла до него мгновенно: контакты с сослуживцами он, без сомнения, сохранил. После первого убийства он вряд ли насторожился, но после второго усмотрел закономерность. Все-таки в полиции много лет проработал, навыки расследования преступлений у него есть. И рассудил он так же, как я: кто-то мстит за их былые грехи. Только я строю гипотезы, тогда как Чачин владеет фактами. И отлично представляет, кто и за что может им мстить спустя двадцать с лишним лет. И вот ответ на ваш, Руслан, вопрос: раз он похитил Агату, то, очевидно, счел ее наиболее вероятной кандидатурой.

– Погодите, погодите, как же так! – воскликнула Анастасия Афанасьевна. – Этого не может быть! Ведь Агата ничего не знает! Ну да, она была там, в лесу, с мамочкой, что-то видела, но чего вы ждете от девочки, которой в ту пору и пяти лет не исполнилось?! А то, что видела, забыла сразу же! У нее память отшибло! Психолог сказал – защитная реакция. Мозг взял и стер все. И я потом очень старалась, чтобы она не вспомнила! Агата до сих пор полностью уверена, что ее родители попали на машине в аварию и погибли. Хотя папы-то у нее не было… Но я его придумала. Он будто бы с мамой погиб.

– Неужели Агата никогда не спрашивала подробностей?

– Нет. По словам психолога, она сама интуитивно охраняет свою психику. Понимает подсознательно, что правды не выдержит, слишком хрупкая.

– А я даже не знал… – Видно было, как Руслан удивлен. – Мне Агатик тоже говорила насчет автокатастрофы… Ничего себе! А ее маму… Что отморозки с ней сделали?

– Тебе знать не надо, – отрезала бабушка.

Детектив задумался: могла ли память вернуться к Агате? Могла ли она скрыть это от всех?

Сомнительно. Подобное знание разрушительно, а с учетом психотипа девушки так и вовсе убийственно. Узнай она (или вспомни) правду, обязательно бы выдала себя. И стрелять она не училась. Не считать же, в самом деле, за учебу трехмесячное посещение клуба.

Однако похитили именно ее. Если Чачин узнал, что Агата занималась стрельбой, то вряд ли стал вникать, сколько раз в неделю. Да и свой бандитский интеллект не обременил бы рассуждениями о психотипе. Сам он наверняка научился стрелять безо всякого клуба, играючи, еще пацаном – малолетний хулиган и сын крышевавшего бандитов мента. Так что вряд ли Чачин усомнился в причастности Агаты к двум убийствам.

– Анастасия Афанасьевна, у меня к вам еще вопрос. Но, если предпочитаете, давайте поговорим наедине. Руслан любезно оставит нас вдвоем… Не правда ли? – Он посмотрел на молодого человека.

Тот поднялся и молча вышел из кухни.

– Чачин ведь тогда тоже в лесу был? – чуть понизив голос, спросил Алексей. – Я с вашей подругой Тамарой Ивановной разговаривал, она мне в двух словах рассказала, что случилось с Лидой…

– С Томой? – удивилась Анастасия Афанасьевна. – Вы в Колокольцы ездили?

Алексей кивнул.

– И зачем же?

– Как я вам сказал, совершено два убийства…

Анастасия Афанасьевна слегка прищурилась и покивала с понимающим видом: связала причину и следствие. Лицо ее приняло выражение холодное и осуждающее. Сейчас скажет, напрягся детектив, что не станет помогать следствию искать убийцу сволочей, изнасиловавших ее дочь. Это не убийца, нет, это посланник божий… И так далее, и в том же духе, как рассуждали участковый Федор Петрович да ее подруга Тамара.

Однако, против его ожиданий, после недолгой паузы Анастасия Афанасьевна решила продолжить разговор.

– Что вы хотели узнать? Повторите вопрос.

– Чачин был в лесу?

– Не знаю я, – покачала бабушка головой, – не знаю. Лидочку всю трясло, она только и сказала, что на нее «чачинские» напали… Я не хотела к ней приставать, у дочки зуб на зуб не попадал, говорить не могла. Да еще малышка, Агаточка, тихо плакала все время, тоненько так, жалобно, будто зверек скулил… Этих тварей даже ребенок не остановил, вы только подумайте, какие скоты! Насиловать мать при дочери! – Анастасия Афанасьевна скорбно покачала головой. – Я и сама валерьянку весь вечер пила, ни о чем говорить сил не было… Решила расспросы на следующий день оставить. Уложила своих девочек, чаю им успокоительного с ромашкой и медом сделала, да еще Лидочке валерьянки накапала. На другой день она в милицию отправилась заявление подавать. Хоть и думали мы с ней, что толку не будет – ведь отец Чачина там заправлял, и даже если вслух никто не говорил, а все равно все знали: он бандитов покрывает! И дружки его сына, тоже выродки бандитские… Отцы в одной группировке состояли, все заодно. Но что-то же надо было делать! А куда еще, как не в милицию? Мы решили, что медицинское, как там, осмотр…

– Освидетельствование, – подсказал детектив.

– Да, оно самое. Мы решили, что все-таки трудно будет милиции отмахнуться от заявления, когда Лидочка синяки покажет… И гинеколог у них там есть, милицейский, тоже… Должен был… Протокол…

Глаза Анастасии Афанасьевны наполнились слезами.

– Хотите, перенесем этот разговор на завтра? – сочувственно произнес детектив.

– Нет уж, – твердо ответила она, вытирая глаза. – Спрашивайте что нужно, лишь бы Агаточку найти. Если это Чачин… Не успела я тогда доченьку расспросить. Думала, потом, когда Лидочка чуток успокоится. Да только сбила ее машина, когда она из милиции возвращалась… Успокоилась девочка моя навсегда…

Анастасия Афанасьевна больше не могла удерживать слезы, как ни старалась. Подняла глаза к потолку, но влага текла по щекам, капала с подбородка на кофточку.

Алексей решил, что пора закругляться. Проговорив какие-то слова утешения (бесполезные слова – такое горе безутешно), он собрался откланяться, однако Анастасия Афанасьевна перегородила ему дорогу к двери.

– Зачем Чачин похитил мою внучку? Что он собирается сделать с ней?! Лидочку убил, теперь Агаточки жизнь ему понадобилась?!

– Анастасия Афанасьевна, погодите, вы ведь сами сказали: вам неизвестно, был ли Андрей Чачин в лесу. «Чачинские» – это, строго говоря, не значит, что сам он находился там со своей бандой. А кто сбил Лидию на машине, вообще неизвестно.

– Известно! Федор, участковый, сказал мне! Правда, уже когда Чачин-отец из ОВД района ушел, а то боялся Федя, а ну как кинусь я прямо в отделение кричать, что Чачин убийца. Так вот Федор уверен: по приказу Чачина-старшего убили мою Лидочку. Она там в милиции сделала все по протоколу, и Чачин понял, как сильно влип его сынок с компанией. И поручил им Лидочку сбить на машине: они должны были сами исправить все, что наделали. Так он мальчишек наказал, Чачин. Не за Лидочку, конечно, а за репутацию его подпорченную: слухи-то пошли! Мало того что изнасилование, так еще под наркотой они были, Лидочка обмолвилась мне и в заявлении написать собиралась. А это для репутации чачинской конец. Доченька моя жизнью за нее заплатила, кровью своей отмыла репутацию его проклятую… Пошла к нежитям этим правды искать, а нашла свою смерть… – Рыдания мешали ей говорить.

– Прошу вас, не плачьте. Это все неточно, участковый ваш тоже не присутствовал при сцене наезда…

– Почему вы их защищаете?! – закричала Анастасия Афанасьевна. – Они все душегубы, на их руках кровь!

– Нет, не защищаю, отнюдь. Но… Я вам говорил про факты, помните? Которые собираю, как грибы.

– Ну?

– Так вот, факты, Анастасия Афанасьевна. А факт – это то, о чем нам доподлинно известно.

– Ну?!

– Разве вам доподлинно известно, что изнасилование и смерть Лидии – на совести Чачина-младшего?

Женщина посмотрела на Алексея как на врага.

– Тогда зачем ему моя Агаточка понадобилась? Объясните мне: зачем?!

– Пока не могу. Но обещаю одно: на поиски Агаты будут брошены все силы полиции. Надеюсь, что уже завтра она вернется домой, – солгал Кис, который вовсе на это не надеялся. Но пусть хоть эту ночь Анастасия Афанасьевна проведет спокойно.

Выйдя от бабушки, Алексей уселся на водительское сиденье своей машины и набрал номер Сереги. Говорил он долго, обстоятельно пересказывая полученную за день информацию и делясь попутными соображениями.

Громов что-то записывал, в ответ больше хмыкал.

– И да, Серег, я буду заниматься поисками Агаты Скворцовой. На твою помощь не рассчитываю: пока нет прямых улик, ты не получишь разрешения ни на слежку, ни на допрос Чачина, ни тем более на обыск – я верно понимаю? Депутат же и всякое такое. Но сможешь разжиться для меня его адресами? Дом в Колокольцах я видел, он не жилой, без отделки уже двадцать с чем-то лет стоит. Нарой мне другую его недвижимость, ладно?

– Будь спок, – заверил Серега.

– Если у меня по ходу что-то ценное проскочит, то доложу… всенепременнейше, – добавил Кис, невольно улыбнувшись. Это старинное церемонное слово, которое он любил время от времени вставлять в свою речь, всегда смешило Серегу Громова и воспринималось им как фирменное словцо старого друга.

Когда Алексей закончил, был двенадцатый час ночи.

Сашка заждалась, привычно подумал он и сразу спохватился: заждалась ли?

Он предупредил ее, направляясь из Колокольцев к Анастасии Афанасьевне в Москву, что дома будет поздно. Они всегда так делали, и он, и она, когда задерживались. И сейчас следовало позвонить жене и сказать, что он наконец едет домой, – тоже часть обычного ритуала. Только Алексея вдруг кольнула мысль: а дома ли Александра? Вдруг воспользовалась отсутствием мужа, чтобы… Если у нее кто-то есть… И она на свидание отправилась?!

Может, приехать без предупреждения? Посмотреть, дома ли она? Или позвонить на домашний: возьмет ли трубку? А то по мобильному легко…

На домашний они по вечерам никогда не звонили, чтобы не разбудить детей. Но сейчас ревность будто вцепилась в горло и драла по живому стальными когтями.

Какая низость, подумал он вдруг. Какая низкая низость! Что с тобой, Леха? Неужто и впрямь готов устроить проверку?

Тьфу ты. Умри, ничтожество.

И он набросал эсэмэску: «Еду домой, плюс-минус полчаса. Целую, родная».

Ответ пришел в ту же секунду: «Мне завтра рано вставать, лягу пораньше, тебя не дождусь. Целую, солнышко, спокойной ночи».

Вроде бы все как обычно. Мило, ласково. Почему же его сердце больно сжалось, будто в предчувствии беды?

* * *

Я не заметила, как уснула. Легла не раздевшись, прямо в куртке. Диван оказался жестким, вместо подушки я использовала неудобный валик, а укрылась старым колючим клетчатым пледом, лежавшим тут же с краю. Однако в сон я провалилась довольно быстро. А когда открыла глаза, свет все горел – два неярких светильника по краям потолка. Который же час на моей планете?

Привычно поискав глазами телефон, я разглядела его на маленьком столике. Хотя зачем, у меня ведь есть часы! Я посмотрела на запястье, в тусклом свете разглядела: семь. Утра, я надеюсь.

Бабушка с Русланом наверняка провели бессонную ночь…

Нужно срочно придумать, как выбраться отсюда. Каким-то образом убедить этого Андрея Борисовича, что я…

А, собственно, зачем убеждать? Он ведь говорил вчера о сделке… Да, точно, он предлагал сделку: я перестаю за ним охотиться, а он меня отпускает.

И зачем я, правдоискательница и правдолюбица, пыталась доказать ему свою непричастность? Есть люди совершенно непроходимые, доводам они не внемлют, достучаться до них невозможно. А главное, не нужно! Пусть он считает, что я кого-то там убила – в конце концов, это ничего не меняет! Он не суд и не полиция, в тюрьму меня не посадит. Наоборот, отпустит! Стоит только пообещать, что лично его я убивать не собираюсь.

Я-его-не-собираюсь-убивать. Как смешно звучит. Как дико. Однако он, бедняжка, именно так и думает: что я охочусь за ним с пистолетом! Ха-ха.

Некоторое время я сидела на диване, вспоминая детали вчерашнего диалога. Очень странного диалога. Но ничего не поделаешь, не я его сочинила.

Ужасно хотелось пи`сать. Вчера я даже не сходила на ночь в туалет – желания не возникло, из-за всех негативных эмоций, наверное. А сейчас я с трудом сдерживалась… И зубы хотелось почистить, и плеснуть воды в лицо. Душ бы не помешал, конечно… Но тут нет ни ванной комнаты, ни даже просто туалета. Что делать?!

Я по-прежнему была убеждена, что в кабинете есть еще одна потайная дверь. И там, дальше, должны быть и туалет, и душ, и что-то еще… Кухня, может?

Только туда не попасть…

Не попасть?

Я снова принялась внимательно рассматривать полки и стены, надеясь угадать, где находится механизм открывания потайной двери.

Безрезультатно.

А если… Да, если отправиться обратно? Там должна быть вода, раз там стиральная машина! Только меня ведь заперли…

Я с досадой дернула металлическую дверь, ничуть не надеясь на чудо.

Однако она открылась!

Когда он ее отпер? После того, как я уснула? Я ведь точно помню: он повернул ключ, уходя…

В подвале повсюду горел свет. И все, что вчера я изучала в темноте на ощупь, сегодня явилось моим глазам. И комната с полками, и комната с машинами и большим бельевым шкафом.

Первым делом я бросилась к входной двери: вдруг похититель и ее оставил открытой.

Но нет. Мечтать не вредно, как говорится – заперто. Значит, пока в моем распоряжении три помещения.

Я снова обошла их и теперь, при свете, обнаружила удивительные вещи. На полке с консервами лежал консервный нож, хотя, насколько я успела заметить, банки были с язычками. На полке с бутылками воды и брикетами сока стояли пластиковые стаканы. На полке с вином и другим алкоголем (выбор большой!) оказался штопор. Возле стопки сухих хлебцев нашлись картонные тарелки, пакетики с одноразовыми приборами и рулоны бумажных полотенец. Он их тут нарочно положил, для меня? Или это часть запасов на случай ядерной зимы?

Как бы то ни было, я вполне могла поужинать вчера, если бы не оцепенела от усталости и какого-то вялого отчаяния…

Открыв одну из бутылок с водой, я протерла руки, умылась, прополоскала рот. Воду я лила прямо на пол, но вскоре устыдилась этой неопрятности, поскольку заметила крошечную раковину в углу постирочной комнаты. Вода из крана не шла, но…

Но нельзя ли использовать ее как туалет? Позывные, которые посылал мне низ живота, становились все сильнее.

Я прикинула высоту раковинки на глаз. Жутко неудобно, конечно, на нее залезать – а что делать? Не писать же на пол, в самом деле!

Сняв один из картонных ящиков, достаточно твердый и крепкий, с полки, я приставила его к раковинке. Спустила джинсы, трусы и пристроилась на ней.

Закончив, я только собралась одеться, как в этот момент открылась подвальная дверь. Андрей Борисович шагнул в бельевую комнату. Увидев меня полуголой – я все еще стояла на картонном ящике, нервно пытаясь побыстрее натянуть штаны, – он вдруг рванул ко мне. Ухватил за пояс и дернул джинсы обратно вниз. И тут же резким движением развернул меня спиной к себе.

Я застыла. «Надрать тебе задницу!» – кричал он вчера. Теперь будет бить?

Я схватилась за его руки, надеясь их оторвать от себя. Но он держал меня за бедра крепко. Хуже того, он меня наклонил вперед. Я окончательно перестала соображать от ужаса. Неужели намеревается меня насиловать?!

…Не представляю, что он делал в те несколько мгновений, в которые я пыталась вернуть свою душу из пяток, но почти сразу же он натянул на меня джинсы и отошел.

Я мрачно посмотрела на него, не понимая, что это было, и быстро застегнулась.

– Какого черта?! – я старалась, чтобы мой голос прозвучал грозно.

Он миролюбиво улыбнулся.

– Хотел помочь тебе слезть с ящика, – соврал не покраснев.

– Мало того что вы меня голодом морите, – скандалила я, – так еще элементарные санитарные условия…

О том, зачем он стягивал с меня джинсы, я предпочла не спрашивать. Лучше не поднимать эту тему, подсказала мне интуиция.

– Ну не плачь, дитё, – он все улыбался. – Тут есть туалет, я тебе покажу. Прямо сейчас?

– Естественно! У вас даже руки помыть негде, вода из крана не течет! – продолжала я громко возмущаться.

Почему-то я была уверена: подобный тон лучше всего подходит к ситуации. Хотя скандалить я не умею, подходящих слов толком не знаю (так, чуть-чуть, из интернета наскреблось), и получалось у меня наверняка неубедительно. Может, именно поэтому дядька все время улыбался? Или, лучше сказать, ухмылялся. Чувствовал, что я переигрываю, и забавлялся.

– Пошли, – произнес он весело.

Он провел меня обратно в кабинет и каким-то неуловимым движением раздвинул книжные шкафы. Я была права! За кабинетом находились еще помещения! Рустик, у меня не так уж плохо с логикой, а, любимый?

Мы оказались в кухне, минимально, но вполне неплохо оборудованной. В боковой стене Андрей Борисович открыл еще одну дверь: санузел. Унитаз, раковина, душ.

Ду-у-уш!

– Надеюсь, вода тут есть? – хмуро поинтересовалась я.

– Сейчас будет.

Он наклонился и что-то покрутил под раковиной. Потом открыл кран. Тот зафыркал, закашлял и начал плеваться ржавчиной. Через пару минут вода стала светлей, а потом и вовсе сделалась прозрачной.

– Полотенца здесь, – Андрей Борисович кивнул на шкафчик у стены.

– Вы только уйдите отсюда. Я умыться хочу и зубы почистить.

– Мой руки, остальное потом. Сейчас ты мне нужна.

Он стал серьезен, слава богу. От его улыбки-ухмылки мне было не по себе. Не то чтоб она казалась зловещей, нет, просто… Просто я не понимала, почему у него рот растянулся до ушей да так и примерз.

– Зачем? – буркнула я.

Он посмотрел на часы, потом показал их мне.

– У тебя есть ровно пять минут. Я тебя жду. Не запирайся, я не зайду.

Он вышел. Я вымыла руки, умылась, прополоскала рот, потерев зубы пальцем за отсутствием зубной щетки. Сбоку от раковины находилась этажерка, а на ней стояли разные кремы и лосьоны, исключительно дорогих марок. И для кого он их тут держит, интересно? Ну не для меня же он их купил…

Или для меня?

Идея показалась мне бредовой, но больше я гадать не стала. Какая мне разница, в конце концов! После умывания водопроводной водой кожу стянуло, и мне как раз требовался крем. Я выбрала один, увлажняющий, открыла баночку и с удовольствием нанесла тонко, едва ощутимо пахнущий крем на лицо. После чего вышла из ванной комнаты.

Андрей Борисович удовлетворенно кивнул.

– Идем, разговор есть.

– Я есть хочу. Вчера вы меня не накормили ужином, а сегодня не кормите завтраком.

– Я. Не. Накормил… А должен был?

– Пребывание в плену предполагает питание за счет похитителя, с моей точки зрения.

Неожиданно он захохотал. Хотя правильнее было бы сказать – зафыркал. Или захмыкал.

– Набирай с полок что хочешь, тут полно всего.

– Хорошо. И чаю.

– Ладно, сделаю тебе чай. Ешь пока. Я сейчас вернусь. Будем говорить.

Как будто вчера мы молчали. Странный человек. Совершенно непонятный. Что у него на уме? Зачем он сдернул мои джинсы – и практически сразу же натянул их на место? Не для того ведь, чтобы поглазеть на мои ягодицы… Никакого сексуального интереса он ко мне не проявлял, слава богу. Так зачем?!

Он ушел, а я, изучив полки, взяла брикет с томатным соком, банку с тунцом, упаковку хлебцев и отнесла все на стол. Потом сходила за тарелкой, стаканом и салфеткой, которой послужил лист бумажного полотенца. Есть хотелось до одури. Я быстро открыла банку, налила себе сок и принялась завтракать, орудуя неудобными пластиковыми приборами.

Похититель мой пришел довольно скоро. На этот раз он принес целый чайник с кипятком и коробку с чайными пакетиками. Я сразу же заварила себе чай, пока кипяток не остыл, и уселась на место, чтобы доесть завтрак.

Он смотрел, как я ем.

– Значит, так, – произнес он наконец. – Сейчас закончишь завтракать и снова расскажешь мне эту историю с потерей памяти.

– А у вас с памятью как?

– В смысле? – не понял он.

– Я вчера все рассказала. Если у вас память плохая, могли бы записать. В телефоне есть такая функция, знаете?

Он усмехнулся.

– Вижу, ты в полиции никогда не была.

– Не была. И что?

– Там дознаватель постоянно повторяет вопросы.

– У него тоже диктофона нет?

– Есть, конечно. Но он сверяет твои ответы.

– Зачем?

– Если ты врешь, они будут отличаться.

– Вот оно как… – протянула я. – А вы хорошо знаете их методы. В полиции, значит, часто бываете? Проблемы с законом?

Андрей Борисович снова заржал.

– Работать довелось в органах… Заканчивай завтрак давай. Я жду.

И он опять принялся смотреть, как я ем. Это было неприятно. И непонятно.

– А не хотите пока книжку почитать? – спросила я.

– Я? Книжку?

Он удивился так, будто таких слов с рождения не слышал. Интересно, зачем тут книги стоят, если он их вообще не читает?

– Ну да, – сказала я. – Вот, например, у вас тут Чехов стоит… – Я поднялась, подошла к книжному шкафу и открыла стеклянную дверцу. – А то вы смотрите, как я ем, а у меня из-за этого кусок в горло не лезет. Лучше почитайте пока.

С этими словами я взялась за корешок одного тома.

– А ну села! – рявкнул он.

Корешок с обложкой оказался у меня в руках. Пустой корешок от несуществующей книги. Бутафория.

Я захохотала. Он смотрел на меня так, будто взвешивал, ударить или нет.

– Ну смешно же, – пожала я плечами и села обратно за столик.

– Завтрак окончен! – громогласно возвестил он и вознамерился убрать мою тарелку с остатками тунца.

Я вцепилась в нее обеими руками.

– Нет, не закончен! Отдайте мою тарелку! – закричала я.

Андрей Борисович неожиданно тарелку отпустил, и я завалилась назад, на диван, вывалив на себя рыбные ошметки.

Мне снова стало смешно, но на этот раз и он захмыкал. Это у него смех такой. Похожий на уханье филина.

Я соскребла со своей футболки тунца и, намочив кусок бумажного полотенца водой из бутылки, попыталась оттереть рыбные пятна. Запах будет жуткий. Как бы ее постирать?

– У вас тут машина стиральная… Можно футболку в ней…

– Ну ты даешь! – покрутил он головой. – Ну нахальная! Какая уверенность в себе! Самоуверенность. Или как там называется. Даже ни разу не заплакала с тех пор, как тут оказалась!

В его голосе звучало возмущенное недоумение. И, пожалуй, странным образом… уважение, что ли. Уважительно-возмущенное недоумение – так, наверное.

– А надо было? – сухо поинтересовалась я.

– Это непроизвольно происходит. Когда люди боятся, они плачут. И умоляют их отпустить.

– Откуда вы знаете? У вас хобби такое – похищать людей? Накопился опыт? – ухмыльнулась я издевательски.

По его лицу проскользнула тень улыбки. Ему действительно импонируют дерзкие девушки?

– У нас у всех накопился опыт. Столько фильмов про это видели.

– Кто как. Я боевики не смотрю.

– Напрасно. А то знала бы, как ведут себя в таких обстоятельствах.

– Плачут, я уже поняла. И умоляют.

– А ты такая храбрая? – склонил он круглую голову набок.

– По всей видимости, мне у вас просто чрезвычайно понравилось. Раз уж я не плакала, – пожала я плечами и снова хмыкнула для пущей саркастичности. – А какая вам разница, собственно?

Он снова принялся рассматривать меня с непонятным любопытством. Я ощущала себя диковинным зверем, которого только что завезли в местный зоопарк.

– В кого ты такая? В отца, наверное, – полувопросительно произнес он.

– Странный вопрос. Вы же сами сказали, отца у меня не было.

– Ну кто-то же тебя заделал… В смысле… А?

– Заделать можно трещину в стене. А ребенка можно только зачать. Что не делает мужчину отцом.

– А как же он называется? Зачинщик? – Довольный своей шуткой, Андрей Борисович снова заухал филином.

– А давайте говорить о деле! Я хочу помыться как можно скорее, потому что я воняю рыбой!

Он усмехнулся, но тут же стал серьезным:

– Что там у тебя с памятью, повтори.

– События, о которых вы говорите, я не помню. Совсем. Может быть, я вообще ничего не видела? Не знаю. Во всех случаях я была еще маленькая. Этот отрезок жизни, до пяти лет, полностью стерся из моей памяти. Правда, мне в детстве часто снились кошмары, я кричала по ночам и бабушка водила меня к психологу. Который сказал, что провал в памяти – это защитная реакция моего подсознания… или как-то так.

Он было открыл рот, но я тут же его перебила:

– Только, пожалуйста, не надо мне ничего рассказывать. Иначе кошмары вернутся.

Андрей Борисович смотрел на меня очень внимательно. Удивительное дело: когда он слушал сосредоточенно, лицо его становилось будто бы интеллигентнее, как если бы его гримасы, простецкие ухватки, грубость – все это служило костюмчиком, в котором он появлялся на людях. Можно даже подумать, на самом деле этот человек лучше, чем хотел казаться… Но сомневаюсь. Что бы ни вынудило его в прошлом приспособить для выходов костюмчик хамоватого простака, он уже давно сросся с ним кожей. Это быстро происходит, я собственными глазами видела, как один мой одноклассник, всеми способами старавшийся из года в год скрывать свою природную чувствительность и ранимость, нежность души, к концу школы превратился в законченного хама.

– Как звали того психолога, помнишь?

Я помотала головой.

– Когда ты к нему ходила?

– Мне было пять с чем-то лет… Мы тогда как раз в Москву переехали из деревни… Хотя, погодите, зато я помню, где он меня принимал. Это детская больница на Мичуринском проспекте. Я знала про Мичурина, у нас в саду в деревне росла антоновка мичуринская, бабушка мне тогда еще рассказывала про этого селекционера… Вот я и запомнила. Я думала, что в больнице сам Мичурин работает, и все хотела, чтобы бабушка меня к нему отвела: спасибо ему сказать за яблочки… Существует ли эта больница до сих пор?

– Выясню.

– А зачем вам?

У него зазвонил мобильный. Тут, должно быть, вай-фай работает, иначе в подвале сигнал бы не прошел.

Он схватил телефон так, будто ждал этого звонка. Бросив в трубку отрывистое «Да, хорошо, продолжай», он посмотрел на меня.

– Как ты догадываешься… или не догадываешься, один черт… Я все проверю, что ты мне тут наговорила. Можешь идти в душ. Я приду вечером.

И он направился к выходу.

– Подождите! Андрей Борисович! – Я побежала за ним. – Отпустите меня домой! Ведь мои волнуются! А у бабушки сердце!

– Когда проверю, тогда решу, отпускать тебя или нет, – холодно бросил он, едва обернувшись в мою сторону. – Не раньше.

– Но я же никуда из дома не убегу… Куда мне бежать? Вы меня еще раз похитите, если что… – лепетала я.

Его лицо стерлось из проема мягко закрывшейся дверью. Только взгляд, брошенный напоследок, остался со мной. Странный взгляд. В нем был какой-то смысл. Будто он вопрошал. Спрашивал или просил? Или пытался что-то понять?

Потянулся день, без солнца, без воздуха, без шума – серый бесконечный день, в который ничего не происходило. Я приняла душ наконец – что порадовало, но хода времени не ускорило. Снова поела, еще поспала… Некоторое время репетировала, распевала голос… Ходила по подвалу взад-вперед, чтобы размяться, даже немного попрыгала и сделала несколько упражнений…

Все равно время тянулось нестерпимо медленно. Ничего не происходило, нечем было занять себя. Все книжки до единой оказались бутафорией, я проверила. Телефон мой не работал без симки, ничего в нем ни почитать, ни посмотреть. От нечего делать я решила предаться размышлениям. Например, попытаться понять, что за странный характер у Андрея Борисовича.

Когда я была маленькая, бабушка часто играла со мной так: раскачивала на коленях и приговаривала: «По ровненькой дорожке, по ровненькой дорожке… По кочкам, по кочкам… В ямку бух!» Я обожала эту игру-потешку и всегда звонко хохотала, падая в «ямку» между ее коленей, а бабушка смеялась со мной.

Так вот, характер Андрея Борисовича соответствовал стадии «по кочкам, по кочкам». Почему – непонятно. Неуравновешенный от природы? Или в нем борются две личности? В психологии я ноль, даже не знаю, нормально ли, когда уравновешенный с виду человек вдруг начинает страшно злиться и даже, похоже, хочет тебя ударить. Может, он просто псих?

И, главное, что будет дальше? Бухнет ли он меня в ямку, вот в чем вопрос…

День третий

Вчерашний поздний звонок Алексея Кисанова задал направление поиска, и Серега с самого утра рьяно принялся за работу. Он всегда работал споро, его кипучий сыщицкий энтузиазм не остывал с годами, но сейчас, после двойного убийства, толпа разного рода начальников дышала в его полковничий затылок, повышая градус кипения этого самого энтузиазма до градуса плавления стали. Посему Громов и сам засучил рукава, и парней своих подстегнул.

С одной стороны, требовалось срочно найти подходы к Чачину. Отец его после переезда в Москву пошел на повышение, стал начальником ОВД, и сын под его крылышком очень резво делал карьеру там же. Когда пуля нашла Чачина-старшего, Андрей занял его место. Наработал, разумеется, на этом посту отличные связи, а затем подался из органов в бизнес. В большой бизнес, строительный. А вскоре и в депутаты выбился. Его юность, прошедшая под сенью ОПГ, везде замалчивалась, не считая левых «желтых» сайтов, на которые мало кто обращал внимание. А документальные подтверждения стало невозможно собрать: отец и сын Чачины подчистили все, что смогли, а смогли они многое. Отчего теперь к Андрею Борисовичу просто так не подкатишь, слишком важной шишкой стал. На руках же у Громова только соображения Киса, «размышлизмы», как они шутили. Спросит Андрей Борисович, на каком, мол, основании явились вопросы мне задавать, – а сказать-то нечего будет. Пойти же ва-банк и поинтересоваться в лоб: кому же это вы, гражданин депутат, представитель народа, такую подлянку сделали в нежной юности, что теперь вас мститель с карабином преследует? – так низзя. За такой маленький вопросик можно огрести большие неприятности.

Посему Сергей Громов пока просто наводил справки о недвижимости Чачина, чтобы прикинуть, где он может девушку держать, да Лехе Кисанову адреса дать.

С другой же стороны, поскольку Леха уверенно исключил Агату Скворцову из подозреваемых, требовалось подыскать другую кандидатуру на роль убийцы бизнесменов. Работа кипела с раннего утра: по всем базам данных собиралась информация о подростках и молодых людях, живших в Колокольцах во второй половине девяностых и начале нулевых. То есть в период, когда Андрей Чачин с дружками, прикрываемый своим отцом-ментом, бесчинствовал в деревне. А среди этих молодых людей нужно будет вычленить того, которому Чачин и его банда жизнь поломали. Тут Кис прав: двадцать с лишним лет спустя мстят не за простую обиду, пусть и большую, а за искалеченную жизнь. Или отнятую. В последнем случае за него мстят младшие родственники – братья или дети. Ну или тот, кто эти годы в тюрьме провел.

Таких должно быть немного. Не каждое причиненное зло приобретает масштаб «поломанной жизни». Что несколько утешало, сокращая объем поисков. Теоретически Громову мог бы помочь бывший участковый Федор Петрович, о котором рассказал Кис, но тот же Кис предупредил: дохлый номер. Уйдет участковый в глухую оборону, дабы не помешать убийце довести начатое до конца. Прав был Леха, так оно и вышло. Прикинулся Петрович старым маразматиком, на все вопросы посланного Громовым опера только руками разводил да плечами пожимал, хмыкал и честные глаза таращил.

Других сотрудников РУВД, служивших с Чачиным в означенные годы, пока разыскать не сумели. Всех перетасовало смутное время, разнесло в разные стороны людей, как осенние листья ветром. Так что найти их – задача непростая, но даже если и повезет, дело на этом не завершится. Ведь по телефону бывших сотрудников не расспросишь, информация слишком стремная, не зря ведь Чачины, старший и младший, подчистили ее отовсюду. И пожары с наводнениями, уничтожившие архивы в их районном ОВД, неспроста случились, неспроста…

А раз по телефону не поговоришь – придется подъезжать и беседовать лично, заглядывать в глаза и обещать конфиденциальность. А это время, время, время… В которое похищенная девушка, Агата, сидит у Чачина в плену, и что приходится ей выносить, неизвестно. Избивает? Или уже убил и от трупа избавился?

Конечно, при его высоком положении (депутат, етить) убийство ему совсем ни к чему. А ну как раскроют невзначай! С другой стороны, его положение дает ему веру в собственную неуязвимость. И безнаказанность.

М-да… Девушку вызволять надо срочно. И начальство в затылок дышит. И это пока начальство не в курсе, что третьим трупом должен стать, по логике вещей, сам Чачин Андрей Борисович, бизнесмен и депутат. Громов не успел это предположение озвучить – да не очень-то он торопился, по правде сказать…

Ну и дела.

Алексей Кисанов не спал до утра, думая об Александре, слушая ее дыхание. Она немного простудилась и посапывала – это умиляло и трогало. Родной, самый близкий человек – ближе не было. И при мысли, что этот человек может отняться от его жизни, у него пересыхало в горле, не давая дышать. Будто сама жизнь пересыхала.

Он то решал поговорить с женой сегодня же, вызвать ее на откровенный разговор – то пугался боли, которую разговор может причинить. В конце концов он решил (довольно малодушно, надо признать): сначала следует закончить дело, найти Агату и помочь Сереге вычислить стрелка. А тогда уж, если Саша сама так ничего и не скажет, тогда уж подступиться к ней с вопросами…

Она встала рано, как и собиралась; он притворился спящим: натянутость в их отношениях была невыносима, нестерпима…

И не заметил, как соскользнул в сон.

Встал Алексей поздно – неудивительно, уснул только под семь утра – с тяжелой головой и глухим недовольством из-за потерянного времени. Завтракать, как всегда, желания не было. А надо бы: потом возможности перекусить может и не оказаться. Однако хотелось только, как обычно, кофе. Где-нибудь устроиться в тихом месте с чашкой и подумать. Срочно и основательно поразмыслить над делом. Алексей Кисанов не выносил состояния тупика. Он ненавидел проигрывать. Даже в компьютерных играх он переигрывал партию до тех пор, пока не победит. А уж в расследованиях, где не нарисованные человечки, а настоящие, живые люди, ждущие от него помощи, да незамедлительно! – он тем более не выносил тупиков.

Сосредоточиться. Срочно. На Смоленку поехать, в кабинет? Там Алексею всегда отлично думалось, однако сейчас тратить время на дорогу было жалко. Куда-то надо бежать, только он еще не понял – куда, в каком направлении? Вот для этого как раз и надо сосредоточиться, срочно!

Он решил пойти в кафе. Не так давно поблизости от дома открылся итальянский ресторан – настоящий, где не миксуются в кучу пицца и суши (Кис называл такие рестораны «писуши»), где шеф-поваром был аутентичный итальянец из Италии и где готовили отличную пиццу. А главное, отличный кофе. Крепкий, ароматный, на три глотка. В это время, чуть за полдень, в ресторане спокойно, его негромкий шум вприкуску к кофе Алексею подходил: под него отлично думается. Публичное одиночество, то, что нужно.

Он сделал глоток кофе и отставил чашку – растягивал удовольствие. Итак. Из информации, которую удалось собрать вчера, следует, что стрелок – не Агата. А кто? Хороший вопрос… Громов и его парни сейчас роют всевозможные базы данных в поисках потенциальных жертв четверки Чачина. Жертв и, главное, близких им людей, которые могли бы мстить бандитам двадцать с лишним лет спустя.

Однако – однако! – похищена именно Агата. Значит, последний из преступной четверки, то есть Чачин Андрей Борисович, считает, что мститель – она. Стало быть, среди грязных дел его банды изнасилование и убийство Лидии оказались самыми гнусными.

Впрочем, наверняка были и другие гнусные дела, да только за их жертв сегодня просто мстить некому. Чачин, бывший полицейский начальник, имеет достаточно связей, чтобы все разузнать досконально и выяснить, у кого остались потенциальные мстители среди родных. И раз он похитил Агату, то других кандидатур не нашел.

Если эта логика верна, то Серега Громов делает сейчас работу бесполезную. Однако и не сделать ее нельзя. Потому что логика логикой, а жизнь иной раз выкидывает такие фортели, что ни в какую логику не впишешь.

Но в своих «размышлизмах» Алексей будет исходить именно из этой логики. Центр событий – Агата Скворцова. Точнее, ее мать Лидия. И раз стреляла не дочь, то другой человек. Вот в чем теперь вопрос: не было ли кого-то еще в орбите Лидии, кто мог бы мстить за нее сегодня? Тайного воздыхателя, например? Тайного, потому что иначе бабушка о нем упомянула бы.

Однако почему он мстит двадцать лет спустя? А не тогда, не сразу? Не осмелился? Весьма вероятно. Ведь эти четверо были малолетними хулиганами и сыновьями «братков». И Лидин воздыхатель не посмел… Но смерть любимой, точнее горе утраты, помноженное на чувство вины (не спас, не заступился), росло и росло с годами, пока не привело в конце концов к действию… А? Почему бы нет?

В качестве версии слабовато, если честно. Хотя не исключено.

…Или, допустим, он из-за случившегося запил. Из запоя в запой, жизнь себе разрушил. И вдруг однажды очнулся. Оглянулся и увидел: прошлое лежит в руинах… А кто в этом виноват? Конечно, «чачинские»…

Ага, это уже вариант получше. Хронические запои – вполне веское объяснение столь запоздалой мести.

Что еще?

Изнасилование и смерть молодой женщины связаны, это понятно. После ее заявления в милицию банда серьезно рисковала свободой, несмотря на связи отца Чачина. Он был тогда замом начальника местного РУВД и тоже серьезно рисковал – карьерой. К тому же парни находились, по словам Лиды, под кайфом. Алкоголь, а то и «дурь», – тогда все норовили «колеса» заглотнуть, мода такая, видите ли, у них была, круто им казалось ублюдками-наркоманами слыть. И Лида Скворцова упомянула это в своих показаниях… А заявление у нее принимал какой-то дежурный, и слышал рассказ Лиды в отделении еще кто-то, и поведали рядовые менты еще кому-то… Пламя загорелось. Пожар начался!

Сын заместителя начальника районного ОВД замешан в групповом изнасиловании, да к тому же под действием наркоты и алкоголя?! Ясное дело, не мог отец допустить, чтобы заявление Лидии Скворцовой двинулось по инстанциям. Пожар нужно было срочно-пресрочно тушить. И Чачин потушил: заявление изъял, а молодую женщину убил. «Нет человека – нет проблемы». Сам он за рулем был или приказал кому, это уже детали. Теория бывшего участкового Федора Петровича, что Чачин-старший послал на это преступное дело собственного сына с дружками, абсолютно не убедила детектива. У наезда могли бы невзначай оказаться свидетели, и тогда сын, который и без того уже был по уши в дерьме, увяз бы окончательно. А с ним и отец. Чачин-старший не мог не понимать этого. Зато его личная причастность к убийству Лидии казалась вполне очевидной, хоть и недоказанной.

Об этом знали все в деревне и дачном поселке. Нет, неправильно он выразился: не знали. А слышали. Слышали да строили домыслы. Народ скор на них. Плохо лишь, что не понимает разницы между домыслами и реальностью. Мифотворчество в крови у людей, и творят они мифы постоянно с древнейших времен до наших дней. Однако сегодняшний мститель именно знал. То есть видел своими глазами…

Почему? По степени воздействия происшествия на его психику. Слухи не обладают такой же разрушительной силой, как увиденное собственными глазами. Чтобы пронести жажду мести через годы, нужно было получить психологический удар неимоверной мощности.

Как бы разузнать поподробнее о том, что случилось в лесу? Мог ли кто-то оказаться свидетелем нападения на Лиду?

И еще вопрос: участвовал ли в нем Чачин-младший?

Это важно уточнить, чтобы понять, до какой степени сегодня рискует Агата. Если Андрей Чачин – участник тех событий, то однозначно воспримет убийства бывших дружков как возмездие и, соответственно, себя как очередную цель стрелка. Но если он все же не участвовал…

Нормальный человек с нормальными реакциями в подобном случае первым делом постарался бы восстановить справедливость. То есть объяснить Агате, которую принял за киллершу, что у нее неверные сведения и он, Чачин, не причастен к гнусному делу.

Допустим, он и впрямь попытается убедить девушку в своей непричастности. И… столкнется с ее полным неведением! Даже смерть матери в ее воображении не более чем автомобильная авария. То есть не злонамеренный акт, не убийство, а несчастный случай.

Как поведет себя Чачин, обнаружив эту лакуну в памяти Агаты? Поверит ли?

Если бы поверил, Агата уже вернулась бы домой.

Хотя… Возможно, он проверяет сведения. Он в полиции работал, навыки расследования есть. Ищет какие-то доказательства, способные подтвердить слова Агаты. А на это время нужно. Плюс свои неотложные дела у бизнесмена-депутата. Пожалуй, у нас все еще имеется шанс, что Чачин Агату вот-вот отпустит. И начнет искать настоящего стрелка.

Интересно, каким методом? Мы бы тоже поискали, кабы знали…

Звякнул телефон, и Кис обрадовался: Серега. Что-то нарыл дружбан.

И впрямь, Громов продиктовал ему два адреса, городской квартиры и загородного дома.

– У него есть еще объекты в новостройках, которые его компания возводила. Инвестиционные, видимо, купил их как финансовое вложение. Или на будущее, для детей, кто его знает. В данный момент квартиры стоят пустые, никто там не живет. По крайней мере, официально.

– Все равно диктуй адреса. Хотя вряд ли он держит Агату Скворцову в городе, в многоэтажках соседей слишком много. И стены недостаточно толстые, шумы пропускают.

– Я бы тоже так рассудил. Искать девочку имеет смысл в загородном жилье. И его деревенский недострой я бы со счетов не сбрасывал, Кис.

– Не сброшу, не б.

Серега заржал. «Не б.» – их старая хохма, времен юности, когда оба были операми, и означает «не боись». Когда кто-то из посторонних слышал ее, то озадачивался, а им было смешно. В юности вообще многое смешно из того, что со временем перестает забавлять…

– Но я пока тебе не могу помочь, сам понимаешь, никто мне не позволит.

– Справлюсь, – заверил друга Кис.

Закончив разговор с Громовым, он набрал номер своего ассистента, Игоря. Тот уже знал об убийствах двух бизнесменов, однако об Агате детектив не успел ему рассказать. Посему начал он «аб ово» [4].

– Вероятней всего, – подытожил повествование Алексей, – держит он девушку в одном из своих домов. Думаю, за городом.

– Ну, не в городской же квартире. Где у него, кстати, семья живет? У него вообще семья есть?

– Имеется. Жена и трое детей, несовершеннолетних.

– Значит, с родителями пока живут. А вот где? Если в загородном особняке, то его можно будет отмести. Не станет же он прятать Агату в доме, где дети.

– Вот это и надо выяснить. Туда Ромку отправлю наблюдать, а ты давай дуй в Колокольцы. – И детектив продиктовал адрес. – Там у него трехэтажный неотделанный дом, в котором он, по слухам, никогда не жил. Но охранник постоянно сидит. Разузнай, есть ли в доме вода, электричество, мебель. Должны быть, раз охранник там проживает, но вдруг все эти блага цивилизации подведены только к его комнате… Короче, постарайся разузнать, можно ли в доме если не пожить, то хотя бы перекантоваться несколько дней. И подвал, попробуй узнать про подвал. А еще – приезжал ли хозяин в последние два дня. Оставался ли в доме на какое-то время. В общем, ты сам знаешь. Звони, как только выудишь инфу.

Алексей отключился. Игорь, и без того смышленый от природы, уже достаточно давно работал у детектива, чтобы отлично разбираться в профессии. На самом деле он теперь был не столько ассистентом, сколько партнером Алексея, самостоятельно вел многие дела, но по-прежнему помогал шефу в сложных расследованиях. Так что детектив мог спокойно положиться на его профессиональную грамотность и врожденную сообразительность.

Следующий звонок был Роману, старшему сыну Алексея Кисанова. Внебрачному сыну, о существовании которого он долго не подозревал… Пока Роман не ворвался… или, лучше сказать, не вломился в его жизнь. Вломился и дров наломал. Знакомство с новоявленным отпрыском началось отнюдь не радужно… [5] Однако потихоньку отношения наладились, и Роман стал полноправным членом семьи, готовым всегда прийти на помощь. Алексей охотно подключал его к своим расследованиям. Парень был толковым и помощником ценным. Одна проблема: вечно занят. Работал Роман в автосервисе, где слыл незаменимым «автодоктором», которого обожали клиенты. Ко всему затеял сын выучиться на психолога, поступил в универ на вечернее – вот и выходило, что занят Роман и днем, и вечером. Впрочем, с учетом статуса «автодоктора», обожаемого клиентами (и, естественно, руководством автосервиса), он мог себе позволить иной раз взять внеплановый отгул – ему все сходило с рук.

На это детектив и рассчитывал, набирая номер сына.

Его он отправил к загородному особняку Чачина на Рижском шоссе. Задача у Романа была попроще: выяснить, живет ли там семья Чачина, жена и дети. А если нет, то как часто там появляется хозяин и был ли замечен в последние два дня.

Алексей прекрасно отдавал себе отчет: что бы ни выяснили его парни, пусть даже крайне подозрительные вещи, войти в дом и искать там Агату он не сумеет. И Серега не сумеет: это незаконно. Но думать он станет по мере получения информации. А сейчас, пока парни занимаются слежкой, ему самому нужно продолжить поиски стрелка. То есть ехать к Марии Зябликовой. По словам Тамары Ивановны, именно ей, подружке, Лидия первой рассказала о нападении в лесу. И она могла знать гораздо больше о случившемся. Кроме того, подружка должна быть посвящена в секрет о тайном воздыхателе, если таковой существовал, конечно. А дальше по ходу.

Номер телефона у Алексея имелся, и он, не медля ни минуты, ей позвонил, попросил о встрече. Мария предложила увидеться через час – как раз хватит времени, чтобы доехать до небольшого подмосковного города, где она жила и работала.

Мария Зябликова никак не тянула на бабушку. Алексей помнил: как и Лидия, родила она в шестнадцать лет. Их дочерям, Агате и Кате, сейчас по двадцать пять, и с помощью простой арифметики несложно прикинуть возраст Марии: сорок один. А выглядела она совсем юной. Наверное, потому что со своими распахнутыми синими глазами и простодушным румянцем на круглых щеках она казалась доброй и доверчивой, этакой Машенькой из русских сказок. Впрочем, такой, скорее всего, и была.

Мария вышла к Алексею в свой обеденный перерыв, и он хотел было пригласить ее в кафе, однако поблизости никакого подходящего заведения не оказалось. Мария, заверив, что не голодна, предложила прогуляться по парку, ограда которого тянулась по противоположной стороне улицы. Алексей охотно согласился. День стоял яркий и жаркий, будто осень-лентяйка решила продлить свой ежегодный отпуск и повременить, не заступать на трудовую вахту.

В парке оказался киоск с хот-догами, и Алексей, дабы не оставить Марию голодной – все же эта милая женщина пожертвовала ради встречи с детективом своим перерывом на обед, – предложил присесть за деревянный стол. Женщина охотно согласилась, и детектив, взяв хот-доги (подобное кулинарное недоразумение он всегда обходил стороной, но Марии идея явно понравилась) с кофе, расположился напротив нее.

За едой детектив обсуждать дело не стал и, лишь взяв второй стаканчик неожиданно сносного кофе, заговорил. Обрисовал ситуацию с убийствами бизнесменов – старался покороче, чтобы не дать Марии время на осмысление, избежать знакомой реакции «поделом им всем». И быстро перешел к сути своего интереса: что случилось с Лидой в тот злополучный день в лесу? Кого она упоминала? Кто участвовал в изнасиловании, а кто просто присутствовал, в любом качестве (подстрекателя, наблюдателя…)?

Мария помрачнела, туча набежала на ее чистый лоб.

– Почему вы спрашиваете? Думаете, это как-то связано?

– Думаю. Агата пропала. Предполагаю, что ее похитили.

– Кто?! – изумилась Мария.

– Ну, смотрите сами: убиты Клешков и Захаркин, вы их знали, верно? И знаете, что они бывшие дружки юности Андрея Чачина. Оба застрелены. Еще один, Колесников, умер от цирроза печени. Из банды остался последний, сам Чачин. Понятно, он опасается стать следующей жертвой киллера.

– Вы хотите сказать, что он решил… Не может быть… Он решил, что киллер – Агата?!

Брови женщины взлетели от изумления, на лбу собрались складки.

– Видимо, с его точки зрения, она мстит за мать. Точно сказать не могу, я только предполагаю. Для точности факты нужны. За ними я к вам и приехал, за фактами. Прошу вас, постарайтесь вспомнить тот давний разговор с Лидой, когда она вернулась из леса после…

Мария покачала головой и ответила так же, как и Анастасия Афанасьевна:

– После случившегося Лида говорить не могла, только рыдала… И малышка, Агаточка, плакала все время. Бабушка ее утешала, старалась отвлечь, но ей не шибко удавалось. Представьте только: Лида колотится в рыданиях, малая подвывает, Анастасия Афанасьевна причитает и валерьянку капает… Куда мне было с расспросами лезть?

– Но все же Лида сказала о том, что ее изнасиловали. Как, какими словами, вспомните, пожалуйста. Что их было четверо? Или иначе?

– «Чачинские» на меня напали, – вот такими словами.

– Маша… Простите, Мария… Как ваше отчество?

– Зовите Машей, – махнула она рукой. – Все так зовут, я привыкла.

– Маша, Агату нужно срочно найти. Да, я предполагаю, что за ее исчезновением стоит Чачин. Но могу ошибаться. Очень важно узнать, участвовал ли он в изнасиловании. Если нет, то вряд ли он опасается киллера и, стало быть, незачем ему похищать Агату… Понимаете? Тогда надо ее искать в другом направлении. Но в каком? Подсказка может оказаться в тогдашних словах Лиды. Вспомните все, что она произнесла в тот день!

Маша кивнула и задумалась, уставившись в дощатую столешницу. Кис терпеливо ждал. Протекла пара минут. Наконец она подняла голову.

– Не могу ничего вспомнить. Простите.

– Давайте еще попробуем. Только сделаем иначе: больше не пытайтесь восстановить в памяти слова Лиды. Все, они уже не важны. Важно другое: вспомните, что вам представлялось, когда вы слушали ее? Мы ведь всегда представляем себе какие-то картины, иллюстрации к произнесенным словам… Закройте глаза, Маша, постарайтесь увидеть эти картины снова.

Мария послушно смежила веки, руки положила перед собой на стол, сплетя пальцы.

Детектив ждал.

– Вот какая картинка всплыла в памяти: когда парни на нее напали, Лида зубы сжала изо всех сил и молчала… Агаточка была неподалеку, землянику собирала, и Лида не хотела, чтобы доча повернулась на ее крик и увидела все это…

«Какое мужество, – подумал детектив. – Сама еще ребенком была, по сути. Однако уже настоящей матерью…»

– Ну вот! – произнес он вслух. – Видите, получается! Дальше, смотрите «кино» дальше!

Мария снова прикрыла глаза, даже зажмурилась от усердия.

– Там еще какая-то девочка незнакомая оказалась… У нас в лесу была такая поляна, «тарелка» ее назвали, потому что она выглядела как огромная глубокая тарелка, круглое углубление в земле, а по краю вроде земляного вала. Вроде бы с войны еще осталось, от бомбы. Ну вот, Агатка наверху была, на пригорке, там земляника хорошо всегда созревала, на солнышке. И туда девочка другая пришла, тоже собирать землянику, Агата с ней заговорила, и Лида обрадовалась… Ну, если слово такое можно применить, конечно… Она обрадовалась, что ребенок не на мать смотрит… Которую в это время… ну, вы знаете…

Мария умолкла, но глаз не открыла. Алексей ждал, в надежде, что ей удастся увидеть и другие кадры этого «кино».

– Еще вспомнилось: был момент, когда чужая девочка завизжала. Лида не сказала почему. Может, она неожиданно поняла, что происходит что-то страшное… И тогда Лида крикнула детям: мол, мы просто с друзьями играем…

– Девочки поверили?

– Не знаю. Но отошли куда-то, Лида перестала их видеть. Должно быть, поверили, детей легко обмануть… Господи, как жутко, как дико! Не люди – животные! Втроем напасть на девушку! – Маша открыла глаза и удивленно уставилась на детектива. – Погодите-ка… Втроем. Их было трое, Лида сказала! А Чачин… Он в сторонке стоял. Тоже на пригорке, только не там, где Агаточка… Все видел, но банду свою не остановил. Это Лиду ранило больше всего… Да-да, теперь я вспомнила ее слова, точно! Лидочка была в Андрюшку Чачина влюблена с детства, лет с двенадцати, и ей было обидно, больно, что он ее не защитил, понимаете? Хотя чего она от него ждала-то! – неожиданно яростно воскликнула Маша. – Они же все обдолбались, ничего не соображали. Тогда все «крутые» наркотой увлекались, чтобы еще круче быть… Козлищи тупые!

И Маша покачала головой со скорбным осуждением.

– А как же его отец? Он в те годы в милиции работал, заместитель начальника районного отделения, насколько мне известно. Неужто не сумел сына и его компанию приструнить?

– Андрюшка в деревне с матерью жил, а отец в городе. Вроде из-за работы, но все знали, что у него любовница. Сыном он мало интересовался. Хотя армию Андрей с дружками отслужили у него в милиции. Им даже не пришлось из дома уезжать никуда. Бандиты-милиционеры, смех и грех. Хотя в детстве они все четверо неплохие парни были, просто время их катком переехало, переломало…

– Лида была влюблена в Чачина, вы сказали… А он? В Лиду не был влюблен?

– Ой что вы, тогда они таких крутых из себя строили, любовь-морковь им не по чину. На нас они смотрели с презрением.

– Однако в юности… Маша, извините за этот вопрос, не хотелось быть бестактным, но придется… В юности вы с Лидой и другими девушками, как я понял, имели близкие отношения с этими парнями? Физические, я имею в виду.

Маша покраснела так, что на глазах выступили слезы. Отвернув голову, она неопределенно пожала плечами. Однако детектив понял этот жест как подтверждение.

– Маленькие мы были, дурищи, мозги зеленые, как яблоки в июне… Теперь-то взрослые стали… Поспели, – усмехнулась она.

– Как на Яблочный Спас? – поддержал сравнение Кис.

Этот праздник прошел уже пару недель назад, но забыть о нем невозможно: всю Москву заполонили яркие, разноцветные глянцевые шарики яблок.

– Точно, – усмехнулась Маша. – А как поспели мозги, так и стало понятно, что их тогда нам, девчонкам пятнадцатилетним, знатно запудрили, чтоб мы согласились на… на все это. Казалось модным, веяло свободой, вроде так правильно, на Западе все так делают – а на Западе вроде знают лучше нашего! Парни говорили «группен секс»… звучало по-немецки, что ли… И еще про «шведскую семью» нам впаривали… Но, знаете, если уж по справедливости, пацанов в этом винить трудно, они тогда едва старше нас были и такими же безмозглыми. Теперь, поди, все женаты, детей народили, внуки есть. Интересно, стыдно им, когда вспоминают? Или они не вспоминают?.. Ой-ёй, их же нет больше… – спохватилась она. – Андрюшка только один живой… Ох ты ж батюшки, – тяжело и сочувственно вздохнула она. – А почему вы спрашиваете?

– Как я вам сказал, подозреваю, что за исчезновением Агаты стоит Чачин. Поэтому меня эта личность интересует. Значит, в Лиду он не был влюблен?

– Если только втихую. Никогда он этого не показывал. Так, посматривал издалека, но на Лидочку, красавицу, все парни посматривали.

– Кто-то из них особенно? Ухажер, может, у Лидии был? Тайный роман? Раз Андрей Чачин на нее внимания не обращал…

– Да что вы! Красавица-то с ребеночком, да неизвестно от кого… И потом, слухи про наши, как сказать-то… наши авангардные развлечения ходили. Деревня же маленькая, все свои, коли пошел слух – так во все уши вошел.

– А кто еще из девушек тогда поддался на пропаганду авангардных развлечений?

– Еще… Дайте вспомнить… Нинка, Маринка и Оля.

– Они тоже добровольно? В смысле, не силой…

– В том-то и дело. Нам всем лапшу на уши понавешали, и мы, дуры малолетние, захотели быть впереди планеты всей… Говорю же, мозги неспелые были, зеленые.

– Как у них жизнь сложилась, у этих девушек, вы в курсе?

– Про Маринку даже не скажу, забеременела или нет. Она была с дач соседних, ее родители сразу после той вечеринки, где мы… Ну, вы поняли. Так родители ее увезли, и больше они тут никогда не появлялись, даже дачу продали. Нинка аборт сделала. Оле больше повезло, она не залетела. Обе уехали из деревни, но мы общаемся иногда. Я знаю, что девчонки замужем, все у них неплохо.

Алексей на всякий случай записал фамилии, хотя каким боком их могло бы задеть произошедшее с Лидией, он даже не представлял.

Ну что ж, похоже, больше тут ловить нечего. Пора закругляться. Детектив перевел разговор на легкие житейские темы и вскоре откланялся, проводив Марию Зябликову до входа в здание, где она работала. После чего вернулся к машине и тронулся в сторону Москвы.

Итак, информация получена. Да только никакого однозначного вывода, вопреки всем надеждам, из нее не вытекает – так размышлял детектив, глядя на полотно шоссе. Тайного воздыхателя у Лидии не оказалось – стало быть, и нового следа не возникло. Что же до Чачина, в тот момент он действительно находился в лесу, но в изнасиловании не участвовал. Хоть и не остановил свою банду. И что это дает?

Собственно, даже если Чачин не считает себя виновным, он все равно может опасаться киллера. Ведь слух по деревне пошел, что «чачинские» на Лиду напали – то есть все. И он об этом слухе наверняка знал. Так что киллера ждет в гости вполне резонно. И посему он остается кандидатом номер один на статус похитителя Агаты.

Хотя, если вдуматься, это довольно странно. Судя по рассказу Маши Зябликовой, малышка вообще в сторону матери не смотрела. Землянику собирала, с какой-то другой девочкой разговаривала… А если что и увидела, то не поняла. Чачин тоже в лесу был. И все видел. И куда смотрела маленькая Агата, должен помнить. Помнить, что девочка ничего, считай, не видела!

Хотя… Откуда тогда кошмары взялись? Все-таки что-то ее взгляд ухватил. И она – пусть понять суть происходящего, в силу малолетнего возраста, не могла, – однако ощутила зло. Агата отчаянно хотела бы увиденное, как сейчас выражаются, развидеть… Собственно, ей даже удалось это сделать: ее мозг стер из памяти страшное. Но оно постоянно проникало в ее сны…

Ладно, допустим, Агата видела. И что это меняет? Уже третий день девушка у Чачина в плену, уже должен был понять: Агата не могла быть киллером. Даже если не брать в расчет ее память, это абсолютно не подходящий психотип. Певица, музыкант, хрупкое дитя искусства. Куда ей с карабином по крышам прыгать!

Но кто же, кто стрелял?!

Может, Громов что-то накопал? Нет, вряд ли, иначе бы уже позвонил…

Мститель должен был иметь доступ к информации. Элементарный физический доступ: жить по соседству в то время. И знать, что случилось с Лидой, чтобы составить логическую цепочку: изнасилование – заявление в милицию – убийство. Вернее, наезд на Лидию, но за этим легко просматривается убийство, не так ли?

Подумав, детектив набрал номер Марии Зябликовой.

– Маша, слух о нападении на Лиду разнесся широко? По всей деревне или, не знаю…

– Да уж наши матери постарались. Так кричали, так грозились в адрес «чачинских», что только глухой не услышал бы! Моя бросилась к участковому, Федору Петровичу, притащила его к тете Насте в дом. Лидочка говорить не хотела, в своей комнате заперлась, а я как раз с ней сидела, я тоже к ним не вышла. С Федором Петровичем наши матери говорили. Громко говорили, полдеревни под забором собралось.

– А о смерти Лидии, надо думать…

– Уж конечно! Тетя Настя сильно плакала, убивалась… А моя мать так вообще побежала по деревне, всем в двери стучала и кричала: «Уби-и-или нашу Лидочку, гады, уби-и-или! Загубили душу невинную!» Мне даже сейчас не по себе, как вспомню…

Итак, об этом знали все. И никто не сомневался, что на дороге не несчастный случай произошел, а убийство. Вот только кого-то случившееся задело особенно больно. Ударило по психике. Может, этот человек видел сцену изнасилования в лесу? Это ведь не менее страшно, чем избиение. Или убийство. Насилие над телом, насилие над душой. А если к тому же свидетель был юный…

Нужно узнать, кто еще находился в лесу. По словам Маши, там была какая-то девочка. Откуда она взялась? Сколько ей было лет? Что она увидела, что поняла? Теперь никто на этот вопрос не ответит… С другой стороны, допустим, видела. Но неужто она стала бы мстить за чужую маму? К тому же столько лет спустя? Бред.

Может, Агата – когда мы ее найдем, конечно – согласится на сеанс гипноза? Вспомнит, кого еще в лесу видела?

Надо, однако, с Серегой переговорить, решил детектив и, съехав на обочину, набрал номер старого друга.

…Он оказался прав: Сереге тоже пока похвастаться нечем. Работа кипит, но результатов нет. Проверили пару человек, связанных с бандой Чачина, которые сидели в последние годы и вышли на свободу: ни один профиль не подходит.

– Пытаемся выяснить, у кого мог быть мотив, да только теперь нереально докопаться, – вздохнул Серега. – В районном отделении полиции из старожилов никого не осталось, а участковый – ну ты сам знаешь. Молчит как партизан на допросе, надеется, что стрелок доведет дело до конца и останется при этом безнаказанным. C Чачиными, и старшим, и младшим, у него явно счеты, вот он и злорадствует. И ни слова из него не выдавить: актер он отменный, на память ссылается, старость, мол, не радость. Так что мы шерстим просто всех, кто хоть как-то находился в те годы в орбите подростковой банды. Слава те господи, таких не особо много, Колокольцы да пара ближайших деревень. К тому же банда просуществовала недолго и распалась, когда Чачин-отец семью из Колокольцев забрал. Он как раз на повышение в другой район пошел. Был замом – стал завом. Совпадение или нет, но произошло это сразу после гибели Лидии Скворцовой. Похоже на бегство с места преступления.

– Думаю, так оно и было, – согласился Кис.

– Да. Переезд не был продуман, дом свой Чачин-старший просто запер, вещи в него не перевозил. Ему нужно было быстро пресечь слухи, выйти из-под их обстрела. Жену он бросил сразу же – по факту с ней уже давно не жил. Сына, естественно, к себе на работу пристроил, парень там карьеру милицейскую и начал. А позже они в Москву подались, тоже на тепленькое местечко. Бандитское прошлое стало глаза колоть, в те годы все белыми-пушистыми заделались, ты знаешь. Так что вскоре Чачины превратились в бизнесменов… – хмыкнул Громов.

– Серег, ладно, подозреваемых ты пока не нашел, но какую-то информацию ведь наскреб? Можешь сказать, Андрей Чачин в тяжких преступлениях был замешан?

– Есть одна сложность. Пацанов покрывали их отцы из ОПГ. Если они что и натворили мерзкого, папашки себе приписывали – а там иди знай. Теперь все выглядит так, будто парни были больше хулиганами, чем бандитами. Отцам подражали, хотели крутыми выглядеть. Мелкий рэкет, терроризировали своих же, сельских. Про изнасилование ты сам знаешь. Да только в милицейских архивах ничего не осталось.

– Я в курсе… Из тех, кого вы успели опросить, ни одного подозреваемого не вырисовалось, я правильно понял?

Алексей на это и не надеялся, однако хотел быть уверенным, что в эту сторону копать бесполезно.

– Ты ж понимаешь, алиби мы проверяем сразу по ходу. Так оно почти у всех есть: кто давно в другом городе живет, кто в отпуске или четко на работе был. И, главное, среди всех нет ни одного приличного стрелка…

Громов отключился, а Алексей сжал виски ладонями, уперев локти в рулевое колесо. Двое убитых, а подозреваемых нет! Чертовщина какая-то! Где Агата? Кто стрелял в Захаркина с Клешковым?

Третий день пошел с момента исчезновения Агаты, а у него одни только догадки. Даже на гипотезы не потянут – так, ничем не подтвержденные умопостроения. Ну ладно, можно себя немного утешить тем, что даже для догадок нужно было собрать базовую информацию. Догадки как-никак шьются из материи фактов. Зыбкой материи, поскольку факты пока худосочные. И где нарыть факты пожирнее, непонятно…

Чертовщина, и только.

Надо ехать к Руслану, решил он.

Тот звонил, когда Алексей направлялся к Маше Зябликовой, и детектив довольно строго попросил его не беспокоить, не отвлекать от работы. «Как только у меня будет что-то новое, я сам вам отзвоню. Наберитесь терпения, Руслан!» Но сейчас у него возникли новые вопросы к молодому человеку. Нужно расширять поле догадок. Пусть пока и зыбких.

По дороге Алексей думал о сцене в лесу. Почему Чачин не защитил Лиду, вполне понятно: реальные пацаны любое доброе чувство расценивают как непростительную слабость. А Андрей Чачин был лидером маленькой деревенской группировки и не хотел дать слабину в глазах своих корешей.

А вот почему он не стал участвовать в изнасиловании… Причин, конечно, могло быть множество. Перебрал наркоты или банально вавка на причинном месте образовалась. Однако…

Однако весьма вероятны другие объяснения. А именно…

Хм, почему бы и нет? Вполне правдоподобно. Да, да, очень возможно. И даже скорей всего. В этом случае поведение Андрея Чачина психологически объясняется…

Подъехав к дому Руслана, он еще некоторое время сидел в машине, ища фотографии в своем телефоне, и покинул ее лишь двадцать минут спустя.

Руслана детектив предупредил, и они вдвоем с бабушкой уже его поджидали.

– Анастасия Афанасьевна, – сходу начал Алексей, – а Андрей Чачин не был, случаем, влюблен в Лидочку?

– А вам что за дело? – нахмурилась та.

– Пытаюсь понять, почему он до сих пор Агату не отпустил. По всем расчетам она уже должна вернуться домой. Он узнал, что у девушки провал в памяти, и у него имелось два дня, чтобы ее слова проверить.

– А если был влюблен в Лидочку, что это меняет?

Анастасия Афанасьевна все еще хмурилась. Предположение детектива ей вовсе не нравилось. Что понятно, конечно.

Руслан с интересом следил за их беседой.

– Меняет? Прогноз.

– Какой еще прогноз? – не поняла Анастасия Афанасьевна. – Вы же не о погоде?

– Взвешиваю, насколько опасно для Агаты нахождение у Чачина.

– И как это…

– Если Андрей любил Лиду, то в память о ней он зла Агате не причинит.

– Чачин – злостный хулиган! – отрезала бабушка. – Такие не любят! Мать родную убьют ради выгоды! Или своего хулиганского авторитета!

– Люди меняются, Анастасия Афанасьевна. Уж вам ли не знать – вы столько книг прочитали! С возрастом люди обычно умнеют и добреют. Мозги у них созревают… – Улыбнулся Кис, вспомнив Машино сравнение. – Как яблоки на Яблочный Спас. К тому же Андрей Чачин уже своих детей вырастил. Две дочери и сын. Дети смягчают сердца.

– То есть вы пытаетесь меня убедить, что Андрюшка Чачин, этот негодяй, стал хорошим человеком?

– Хорошим? Нет. Прошлое по-прежнему лежит в его копилке, от него никуда не денешься. И зло, причиненное им, уже неотъемлемая часть его душевного веса. Но теперь он, скорее всего…

– Что-то вы крутите, товарищ сыщик! – заявила бабушка. Ее карие глаза буравили детектива, жгли двумя яркими угольками.

– Я просто размышляю, Анастасия Афанасьевна. И надеюсь, что мои догадки справедливы. Андрей Чачин любил Лиду, верно? Парень не показывал своих чувств, но ваше материнское сердце их угадало, да?

– И что с того? – враждебно спросила женщина.

– Вам наверняка приходило в голову, что именно Андрей – отец Агаты, так? Вот и мне пришло. А коли так, нам волноваться за нее не стоит.

– Да вы что, да как вы смеете! Чтобы этот бандит, это бандитское отродье…

Анастасия Афанасьевна начала задыхаться. Руслан помчался за каплями. Алексей Кисанов, напротив, в этот момент понял: попал он в точку, попал! Просто бабушка не желает признать правду, хотя сама наверняка не раз об этом думала.

Он открыл свой мобильный. На экране высветилась одна из фотографий Андрея Чачина, которые детектив нашел в интернете, пока сидел в машине перед домом Руслана. На ней Андрей Борисович был снят вполоборота, глаза устремлены куда-то вдаль, лицо кажется одухотворенным – Алексей специально выбрал эту фотографию из множества других.

– Руслан, будьте добры, откройте фото Агаты.

Получив в руки телефон молодого человека, детектив пролистал несколько снимков и нашел тот, который запомнил с первого, вчерашнего просмотра: этот ракурс был наиболее выигрышным для сравнения. На нем Агата тоже смотрела вдаль, вполоборота к объективу. Рисунок скулы, губы, немного изогнувшиеся в легкой улыбке, висок и лоб – эти черты были так схожи у обоих, что мысль об их родстве напрашивалась сразу, несмотря на определенные различия.

Алексей протянул два телефона, показывая фотографии Анастасии Афанасьевне и Руслану.

Молодой человек присвистнул. Бабушка отвернулась, поджав губы.

– По крайней мере, вам больше не придется пить капли, – мягко произнес Кис. – Агата в безопасности. И скоро вернется, не сомневайтесь!

Хотел бы детектив сам не сомневаться. Отцы разные ведь бывают. Годы сыщицкой работы весьма обогатили его знаниями о темных сторонах души человеческой…

Однако Алексей велел своим сомнениям заткнуться. В отсутствие точных фактов необходимо делать ставку на наиболее вероятную догадку.

– Не сомневайтесь! – с нажимом повторил он.

* * *

Я надеялась, даже была уверена: Андрей Борисович отпустит меня сегодня. Он ведь ушел проверять, правду ли я сказала, – ну так проверит и отпустит!

Однако наступил вечер – спасибо моим часам, иначе бы в этом подвале без окон, c электрическим освещением сутки напролет, я не поняла, какое время на дворе. А Андрея Борисовича все не было.

Я слонялась по подвалу, не зная, чем себя занять. Даже петь не хотелось. Книги-фейки меня раздражали. Как можно ставить в библиотеку пустые, бутафорские корешки? Он что, никогда не читает?! Бабушке рассказать – не поверит. Библиотекарь с огромным стажем, бабулечка книги любила трепетно. Не только за содержание, за мысли и увлекательные истории – нет, она любила их даже физически. Гладить их упитанные тяжелые тельца, крепенькие переплеты; вдыхать запах бумаги и клея; ощущать шероховатость старых обложек. И мне эту любовь передала. Я не представляла своего досуга без книги…

Бабушка. Бабулечка. Бабульчик. Как ты там? Справляешься ли с тревогой?

Руслан, конечно, рядом, делает все, чтобы бабушку поддержать. Он знает, что роднее у меня человека нет. Да и вообще никого нет, кроме бабушки. И кроме него, Руслана. Он тоже стал родным.

Я пыталась представить, чем они сейчас занимаются, но рисовалась картина, от которой начинало ныть в животе: они сидят рядом на диване, спины прямые, напряженные, Руслан держит бабушкину руку. Я знала, такого быть не может, ибо Руслан действует. Куда-то звонит, ездит – ищет меня, одним словом. А бабульчик, скорее всего, в кровати, дремлет: выпила успокоительное, от него в сон клонит…

Как же передать им, что со мной все в порядке? Каким-нибудь телепатическим методом? Родные мои, ау-ау, слышите, я жива и здорова! И скоро, скоро вернусь к вам! Пожалуйста, не волнуйтесь!

Конечно, я расплакалась. Потом, устав от слез и беспокойства за своих любимых людей, легла на диван, прикрыла глаза и провалилась в странную, вязкую дрему. В ней бабушка пела «По ровненькой дорожке, по ровненькой дорожке – по кочкам, по кочкам…», но качал меня на коленях Андрей Борисович. А потом наступал момент «в ямку бух!» – и я летела куда-то в бездонное и ледяное.

Вынырнув из дремы, я все еще ощущала холод. Как жаль, что в людях я не разбираюсь! Наверное, я слишком мало провожу времени в компаниях. Проблем с общением у меня нет, я чувствую себя вполне непринужденно – просто музыка мне интереснее. И редкие, отдельные люди. Бабушка, Руслан. Обожаю посиделки с его мамой, Ириной Сергеевной. Точнее, просто Ириной, как она предложила ее называть. Помимо увлекательных, насыщенных разговоров, нечто неуловимое объединяет нас и всегда наполняет душу радостью, легкостью, теплом.

А подруги… Они славные, но… Собственно, проблема в общении у меня с ними есть: темы шмоток, моды, звезд, парней, блогерш и блогеров… что там еще? Мне эти темы неинтересны. Не получается поддерживать разговоры приятельниц. В итоге я им тоже неинтересна. Вроде бы мы дружим, но встречаемся редко… В результате опыт общения у меня маленький и в людях я совершенно не разбираюсь. И теперь мне никак не удается собрать разные черты Андрея Борисовича в единый портрет. На лице его мелькали совсем различные, противоречивые выражения: то простодушное, почти детское; то агрессивный оскал неконтролируемой… точнее, плохо контролируемой злости; то смешливое, то серьезно-сосредоточенное, со строгой вертикальной складкой между бровей. Что он за человек? Отчего кажется столь противоречивым?

Или не кажется, а такой и есть?

Я вспомнила мифологию, двуликого Януса. Одно его лицо смотрит в прошлое, другое в будущее. И я подумала: может, Андрей Борисович тоже так устроен? Не в смысле видения прошлого и будущего, как у Януса, разумеется, но что, если в его личности совместились два различных «Я»? Одно из прошлого, явно сурового (лучше сказать жестокого?), а другое из относительно недавней части жизни, благополучной и сытой, где необходимость бороться за выживание отпала и перестала калечить его натуру, от природы достаточно добрую.

Руслан надо мной бы посмеялся, наверное. Точнее, над моими потугами психологического анализа. Но мне казалось, я нащупала ответ. И он был для меня важен уже потому, что я находилась во власти этого человека. Вот и старалась сложить его портрет из разных геометрических фигурок, как в игре «Тетрис». Надо же было чем-то заполнить время, чтобы не рехнуться в этом странном подвале без окон, запертом тяжелой металлической дверью.

Тяжелой металлической дверью…

В памяти вдруг всплыло прочитанное где-то: в девяностых годах бандиты часто строили дома с подземными помещениями, так как боялись вооруженного нападения своих, так сказать, коллег по цеху. У этих людей смысл существования определялся материальными ценностями, и ради них они были готовы перерезать друг другу горло. Причем это не образно говоря, а в самом прямом смысле – то есть убить. Дикость такая, что поверить трудно. Наверное, у них имеется какой-то сбой в генах. Потому что нормальный человек должен любить жизнь, природу, искусство, а не денежные знаки, к тому же настолько, что готов за них убивать. Нормальный человек должен испытывать отвращение к любому роду насилия. Ведь каждый легко может на собственной шкуре ощутить: каково оно, насилие! И не причинять другому то, что невыносимо для него самого!

Бабушка однажды сказала: бандитами становятся только те, кто книг не читает. У таких людей воображение не развито, и они не чувствуют, что другим может быть столь же плохо и больно, как им самим. Я бабушке верю. Хоть она не специалист в области психологии, но бабуля невероятно много читает и очень много знает… И еще бабушка считает, что страсть к деньгам свидетельствует о тяжелых комплексах неполноценности. То есть такие люди чувствуют себя неполноценными и им кажется, что с помощью больших денег они сумеют придать себе ценности…

Руслан говорит, что мы с бабушкой светлые люди, поэтому нам трудно поверить в реальность зла.

Он прав. Очень трудно поверить. Хотя умом я знаю, что оно реально…

Так что же получается, Андрей Борисович был бандитом? Был в прошлом… или все еще им является в настоящем?!

От этой мысли мне стало не по себе. Я снова вспомнила смену противоречивых выражений на его лице. А что, эта жесткость, которая иногда прорисовывалась на его лице, вполне могла быть родом оттуда, из девяностых… Теперь он стал, надеюсь, нормальным человеком… Или бандиты бывшими не бывают?

Хотя жесткость ведь не обязательно присуща только бандитам. Существуют люди, которые ведут себя крайне жестко, даже грубо с подчиненными. Начальники. Как и страсть к деньгам, бабушка объясняла грубость, высокомерие, хамство тоже тяжелыми комплексами неполноценности, приобретенными в детстве. Подобным поведением люди унижают остальных, отчего себя ощущают выше. Им кажется, будто они становятся более значимыми в глазах других. Что очень глупо, потому что «глаза других» все равно будут их видеть такими, какие они есть: грубыми, высокомерными и закомплексованными.

Не исключено, что Андрей Борисович принадлежит к этой породе. Не слишком умных людей, конечно, но все же не бандитов. Все же лучше иметь дело с тупицей, чем с убийцей.

А лучше с такими не иметь дела совсем!

После того как все имеющиеся в интернете фотографии Чачина были сверены со снимками Агаты и сходство, пусть и не стопроцентное, стало казаться убедительным, Руслан заметно повеселел. Бабушка тоже, хотя недоверчивое и недовольное выражение так и не покинуло ее лицо.

– Надеюсь, он не захочет дружить семьями! Таким, как Чачин, в нашей семье руки не подают! – с сарказмом, за которым одновременно слышалось изрядное облегчение, проговорил Руслан.

– Вот он, результат дурного воспитания! Ни одной книжки Андрюшка у меня не взял в библиотеке, ни одной! – возмущалась Анастасия Афанасьевна. – Ничего не читал, мозгам пищи не давал и вырос охламоном! Только подумать, девочку мою похитил! Отцом себя возомнил!

…А ведь Чачин тоже мог видеть еще кого-то в лесу, размышлял Алексей. Того, кто сегодня стал мстителем. Помнит ли он? Насколько был вменяем?

Нет, вряд ли. Иначе бы не похитил Агату. Она кажется ему самой вероятной кандидатурой на роль снайпера. Других, с его точки зрения, нет.

Да и у него самого, детектива, их нет.

Потрясающе: кандидатур нет, а стрелок есть.

– Руслан, – вынырнул из своих мыслей Алексей, – по-вашему, сможем мы убедить Агату пройти сеанс гипноза у психолога?

– Зачем?

Наткнувшись на взгляд молодого человека, мгновенно ставший колючим, Кис очнулся.

– Э-э-э… Дело в том, что кто-то все еще хочет убить Чачина. И я…

– А меня это должно волновать? Был бы человек, а то бандит, – холодно проговорил Руслан.

Хм. Детектив не сразу сообразил, что ответить.

– Возможно, Агата не готова потерять новообретенного отца… – Аргумент был слабоват, но другого Алексей Кисанов не нашел.

– Не нужен ей этот мерзавец! – отрезала бабушка.

Неожиданно Руслан пришел ему на помощь.

– Ну, это Агате решать, кто ей нужен, а кто нет, Анастасия Афанасьевна… Зачем вам гипноз? – посмотрел он на детектива.

– Мститель – тот, кто знает о происшествии с Лидией в лесу. Да не просто знает – я убежден, что человек находился там, на месте, и своими глазами видел сцену. Чтобы мстить спустя годы, нужно было испытать сильное потрясение. Возможно, поблизости оказался некий парень, влюбленный в Лидию… Агата могла его видеть.

– Парень, о котором никто не знает? – недоверчиво спросила бабушка.

– Такое случается, Анастасия Афанасьевна. Лида могла скрыть эти отношения ото всех, даже от вас.

– Зачем ей было бы скрывать? Я бы только порадовалась!

– Допустим, из опасения, что «чачинские» узнают. Раз они считали девушек своей собственностью, то, сами понимаете…

– Не согласится она на гипноз, Алексей Андреевич, – заявил Руслан.

– Агаточка всегда была против! – поддакнула бабушка. – Психолог ей предлагал. Но она не хочет вспоминать, она чувствует: там страшное, понимаете вы это или нет?! И я не хочу, чтобы она вспоминала! Такие воспоминания сломают ее психику, да что же вы никак не возьмете в толк!

– Гипноз не обязательно вернет ей воспоминания. Мне кажется, она может рассказать их психологу во время сеанса, а потом, наяву, не вспомнит. Я разузнаю поточнее, у меня есть отличный специалист. Если она скажет «да», то…

– Нужна абсолютная уверенность, иначе мы сделаем только хуже. Как-то был у Агатика разговор… – задумчиво проговорил Руслан. – Человек назвал ее малодушной трусихой из-за того, что она отказывается восстанавливать память. Агата взорвалась. Она обычно спокойная, уравновешенная, но тут вышла из себя. Она почти кричала, когда рассказывала мне. «У всех разная чувствительность, как люди этого не понимают? Один смотрит триллер и спит спокойно ночью, а таким, как я, одной сцены хватит, чтобы месяц мучиться кошмарами! За свою жизнь я видела несколько страшных сцен – всего ведь избежать невозможно, с чем-то столкнулась в реальной жизни, что-то случайно увидела в кино, хоть и стараюсь не смотреть, – я эти сцены до сих пор вспоминаю против воли. Гоню их от себя изо всех сил, но они назойливо выпрыгивают из памяти, они меня преследуют! Мне от них плохо, я становлюсь больная, у меня скручивает живот и сердце колотится так, что в висках отдается, – зачем вы меня уговариваете быть больной?! Я не хочу! И имею право не хотеть! Не смейте меня судить!» Вот так примерно она сказала той девушке…

– Какой девушке, Руслан? – мгновенно насторожился детектив.

Выходит, кто-то все же знает о прошлом? Неужели ниточка?!

– Я не особо вникал. Агате было реально дурно после разговора с ней, я старался ее поскорее успокоить. В соцсети какой-то. То есть, извините, не в какой-то, она лишь в одной зарегистрирована. Но вы теперь понимаете: Агату уговорить на гипноз будет невозможно.

– Ясно. Как у Агаты начался разговор с этой девушкой, не знаете? Она написала ей или позвонила?

– Ничем не могу помочь, – развел руками Руслан.

Алексей Кисанов выяснил, что за соцсеть и под каким именем там Агата. Все оказалось крайне просто: сеть самая популярная, а имя настоящее.

– Логин-пароль ее знаете?

– Думаете, эта девушка может оказаться…

– Может, – кивнул Алексей. – А если так, то она поможет найти Агату!

– Каким образом? – удивился Руслан.

– Логика такая: стрелок должен хорошо знать, что случилось много лет назад. И девушка, судя по разговору, который вы мне процитировали, знает. С огромной вероятностью именно она убила Клешкова и Захаркина. И сейчас охотится за Чачиным. А раз так, то постоянно за ним следит: надеется подловить удобный момент, чтобы его застрелить. Следит, сечете, Руслан? И, стало быть, ей отлично известны все его явки и пароли.

– Круто, – одобрил Руслан ход мысли детектива и указал на ноутбук, лежащий на столе. – Это комп Агаты, можете выйти в Сеть с него.

Сам он сел рядом, приставив табурет, и подсказал Алексею код. В соцсеть войти оказалось легче легкого: браузер услужливо проставил нужные знаки в нужные строчки.

На странице Агаты Скворцовой было не слишком много записей. Ни котиков, ни собачек, ни моды, ни рецептов – никакой мимишуры (так называла Александра интернетных «мими»). Девушка обсуждала дела музыкальные и время от времени ставила свои ролики с джазовыми композициями. Алексей немного послушал: пела Агата замечательно, он даже не ожидал, что настолько.

Поскольку писала она не слишком часто, ленту ее удалось прокрутить довольно быстро. По словам Руслана, разговор тот произошел около года назад – однако ни год, ни полтора, ни даже два назад подобного диалога на ее странице не обнаружилось.

Впрочем, было бы удивительно, если бы он оказался в открытом доступе.

Алексей принялся читать переписку в личном кабинете. Сообщений там было еще меньше, однако ни одно из них не касалось больной темы. Вот это уже было странно.

Руслан, сидевший рядом, повернул голову к Алексею Кисанову.

– Не понимаю. Агата ни в каких других соцсетях не участвует! Она их не любит и сюда тоже не зарегистрировалась бы, кабы ее преподаватель не настоял. Мол, нужно формировать свой фан-клуб уже сейчас… Где же она в таком случае общалась с той девушкой?

Подумав немножко, детектив снова защелкал мышкой.

– Возможно, Агата ее заблокировала…

Щелк-щелк, и черный список открылся. Там был только один ник – «Ластик». Детектив нажал на кнопку «разблокировать», однако ничего не произошло, переписка не появилась.

Алексей кликнул на профиль Ластика. К бесполому нику прилагался и абстрактный аватар: черная тень на сером фоне. В его ленте несколько перепечаток прогнозов погоды, несколько пейзажей. То есть ничего. Человек явно шифровался. Последняя публикация – пейзаж с заснеженными вершинами – датировалась тринадцатью месяцами назад.

Как же найти их переписку? Кис не был спецом по части соцсетей. Он тоже завел страницу ради рекламы сыщицкого бизнеса, однако занимался всем его ассистент и компаньон Игорь…

Детектив набрал номер, изложил Игорю проблему и некоторое время слушал, бегая по настройкам мышкой и издавая очень содержательные восклицания: «Да!», «А-а-а…», «Ага…».

Наконец инструкции были исчерпаны.

– Руслан, – повернулся к молодому человеку детектив, – нам нужно заглянуть в почту Агаты. У нее в настройках включены оповещения – значит, ей приходили письма от сайта с информацией о новых сообщениях. Причем, что для нас важно, с текстом самих сообщений! Сейчас это единственный шанс узнать, что писал ей Ластик.

– Писала`, как я понял…

– Посмотрим. Открывайте почтовый ящик.

Алексей прокрутил ленту с письмами – и ура, вот они, извещения о полученных сообщениях, пришедшие чуть больше года назад.

Ластик начала с грубости: «Ты, смотрю, живешь припеваючи, а? Песенки поешь! И это после того, что сделали с твоей матерью!»

По всей видимости, Агата непрошеному собеседнику не ответила, поскольку пару дней спустя от него пришло новое сообщение: «Молчишь? Совесть мучит?»

Прочитать ответы Агаты, если таковые были, не представлялось возможным: переписку на сайте она стерла, а в извещениях на почте цитировались только тексты полученных ею сообщений. Однако после первой двухдневной паузы они пошли одно за другим – видимо, Агата все же отвечала.

«Ты должна отомстить убийцам! А не песенки петь!»

Похоже, Агата написала что-то вроде: Кто вы? С какой стати мне мораль читаете? Потому что вскоре пришло новое сообщение:

«Я мораль не читаю. Просто не понимаю, как ты можешь жить с этим».

Дальше Агата, защищаясь от нападок, наверняка сказала что-то в таком роде: кто такие убийцы и почему они убийцы? Ведь столкновение с машиной – просто несчастный случай!

«С какой машиной?» – спрашивает Ластик.

Агата явно говорит о провале в памяти, об отсутствии воспоминаний. О смерти матери ей известно лишь со слов бабушки…

Ластик немедленно бросается в бой:

«Бабушка? Она тебе все наврала!»

Агата, видимо, потребовала выбирать выражения, поскольку Ластик извинилась:

«Ладно, не наврала, а сочинила. А я знаю, как все случилось! Я была там! Ты со мной разговаривала, это ты тоже не помнишь? Но я, я все видела и помню! Расскажу тебе, дай номер телефона, а то писать долго!»

«Я была». Точно, девушка. А еще точнее, та девочка, с которой Агата разговаривала в лесу. Она все видела своими глазами.

Судя по всему, Агата отказалась. И тут Ластик разражается обвинениями в трусости, малодушии – голову, мол, под крыло прячешь, правды знать не хочешь!

Это было последнее послание от Ластика. Переписка на этом прекратилась, поскольку Агата ее заблокировала. Ответила ли она на выпад, выяснить невозможно. Если да, то наверняка теми словами о различной чувствительности, которые запомнил Руслан.

Алексей знал, насколько Агата права. Все эти пробуждатели совести, которые жуткие сцены в книгах и фильмах оправдывают высокой миссией, сами пресловутой совестью не обладают. Совесть замешана на сочувствии, сочувствие – на сопереживании, сопереживание – на той самой чувствительности, при которой человек ощущает чужую боль почти как свою. Если бы пробуждатели совести подобной чувствительностью обладали – они попросту не смогли бы снимать свои жуткие сцены. Как говорил великий сказочник Евгений Шварц: «Стыдно убивать героев для того, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных».

Подобный зазор между «высокой» идеей и реальностью (и даже элементарной логикой) Алексея всегда поражал. Плод лицемерия? Или умственной недостаточности? Вот Ластик: она потрясена, возмущена, она в гневе из-за увиденной в лесу ужасной сцены. И жаждет наказать насильников. Однако наказать их тоже насилием! Так давайте разберемся: насилие (неважно, в какой форме) – это плохо? Дурно, аморально? Тогда никто не имеет права его совершать, в том числе во имя мщения. Или насилие не аморально, нет? Тогда почему за него надо наказывать? Тут ведь одно из двух, разве непонятно?

Непонятно, нет. Миллионам людей непонятно. И Ластику тоже.

Ладно, хорош отвлекаться от дела. Главное сейчас – это полное подтверждение его догадки: убийца – человек, оказавшийся двадцать лет назад свидетелем сцены в лесу. Ластик явно была той девочкой, с которой маленькая Агата разговаривала. Неясно одно: что ей за дело до беды, приключившейся с Лидией? Каким рикошетом ее могло задеть до такой степени сильно, что она пыталась подбить на мщение Агату? И, поняв, что затея не выгорит, взялась за дело сама?

И, главное, кто она? Где ее искать?!

Алексей попрощался с Русланом и Анастасией Афанасьевной, вышел на улицу, в темноту и холод. Пора домой!

Однако, сев за руль, снова погрузился в беспокойные размышления.

Рита. Вот кто поможет! Бывшая клиентка, а ныне замечательная, преданная подруга, она не просто крутой IT-спец, но и смыслит в хакерских делах. И она вполне способна взло…

Хм. Нет, это перебор. Взломать одну из самых популярных соцсетей, да в наше время, когда уровень интернет-безопасности возрос до предела? Вряд ли это по плечу даже хакеру такого класса, как Рита. А если и удастся, за это грозит крайне серьезное наказание…

Просить в таком раскладе Риту помочь просто неэтично.

Разумеется, Громов по своим каналам информацию получит. Но сначала придется ждать судебного решения, позволяющего заглянуть в соцсеть, – то есть терять время. Детектив предпочел бы найти Ластика сам – да поскорее! Она наверняка знает, где Чачин может держать Агату. Которая до сих пор не вернулась домой. Хотя, по всем подсчетам, уже должна была. Может, конечно, завтра утром придет… Но у Алексея появилось подозрение, которое его чрезвычайно беспокоило: а ну как Чачин решил использовать Агату в качестве заложницы? Как щит против снайпера? Как менную монету в торгах с киллером? С другой стороны, он ведь не знает, кто за ним охотится. Значит, не может предположить, что жизнь Агаты имеет хоть какую-нибудь ценность в глазах убийцы…

А что, если он, поняв, что Агата тут ни при чем, направил свой поиск в то же русло, что и детектив? И в лесу он был, и ту девочку видел… Как знать, может, он уже весь сегодняшний день ее ищет?

Бред. Это уже сущие домыслы. Бывают такие состояния, когда от постоянного умственного напряжения «ум за разум заходит». Или «шарики за ролики», на выбор. Короче, что бы куда ни заходило, детектив почувствовал, что необходимо сделать передышку.

«Вот только с Ритой посоветуюсь, – решил он. – А потом перерыв. Да и вечер уже поздний, хорош, пора отдыхать. Домой, к любимой жене…»

К любимой жене. Снова болезненно прихватило в солнечном сплетении. Больше так не может продолжаться. Нужно выяснить, что происходит. О чем молчит Александра?!

– Рита, добрый вечер. Я не слишком поздно? Как дела, как Андрей, как…

– Алексей Андреевич, – перебила его девушка. – Буду рада помочь. Говорите чем.

Как и детектив, она не любила пустые светскости.

Алексей коротко пересказал основные факты.

– Понимаю, взломать ты не сможешь. Просто посоветуй, как вычислить этого Ластика. Полиция получит официальный доступ, разумеется. Но не сразу. Тогда как Агата все еще в руках Чачина. И чем это может кончиться, я не знаю…

– Как ее фамилия? – деловито спросила Рита, что-то набирая на клавиатуре.

– Агаты? Скворцова. А ее контакт в Сети…

– Ластик, я запомнила. Минуточку.

Некоторое время слышалось лишь мягкое перестукивание клавиш.

– Записывайте, – через несколько минут произнесла Рита. – Яна Великанова… Мобильный оператор, номер, с которого она выходила на сайт… Пишете?

– Разумеется, – проговорил обалдевший детектив. – А как ты это сделала? Неужто сеть хакнула?! Так быстро?

– Ну зачем, когда у меня есть друзья-админы! – расхохоталась Рита. – При регистрации девушка указала адрес своей почты, а там имя-фамилия. Еще что-нибудь нужно? Тогда спокойной ночи, Алексей Андреевич. Звоните, если что, я всегда.

Рита не стала заканчивать фразу – «всегда помогу». Она знает, что детектив это знает. А лишние «светcкости» – так они лишние.

Отлично. Теперь, по номеру мобильного, Алексею не составит труда узнать адрес Яны Великановой.

Он быстро набросал эсэмэску одному давнему знакомому: телефон, имя. К этому крайне скупому тексту – все остальное человеку было понятно без слов – он добавил только одно слово: «СРОЧНО».

Алексей посмотрел на часы: почти полдвенадцатого вечера. Что-то его пацаны не торопятся с отчетами. Понятно, ничего интересного пока не увидели, не то б отзвонились. Но все же следует проверить, как там дела.

Первым он набрал номер сына.

– Пока никого, пап, – сообщил Роман. – Ты не сказал, до которого часа следить? Или всю ночь?

– Хм. Знал бы я… Давай до полуночи. Если Чачин не объявится, снимай дежурство.

Кис не был уверен, что решение правильное. Однако Роману на работу вставать рано утром, а ему еще до дома добираться. Нерадивый он, Кис, отец, чисто эгоист, собственного сына эксплуатирует нещадно, подумал детектив без особого раскаяния.

Едва «эгоист» отключился от Ромки, как ему позвонил Игорь.

– Я его видел, Кис. Он только что приехал.

– Опа! Отлично. Немедленно выезжаю к тебе. Позвони Ромке, пусть он пост снимает. А ты меня дождись. Если Чачин уедет, сядь ему на хвост, а мне отзвони.

Алексей отправил жене короткое сообщение: «Не жди меня, Сашенька, важное дело, возможно, до утра не приду».

Александра прислала ему в ответ смайлик с ехидной улыбкой. Он не понял почему. Однако выяснять сейчас…

Сейчас не время.

Дороги были свободны в этот поздний час, и детектив энергично рулил по направлению к Колокольцам, чуть превышая разрешенную скорость. Через полчаса пошел дождь, усиливаясь с каждой минутой. Видимость на дороге резко ухудшилась, пришлось сбавить скорость.

До деревни оставалось чуть меньше десяти километров, когда Игорь снова позвонил.

– Кис, кажется, в Чачина стреляли. Собственно, выстрела я не слышал, только звон разбитого стекла. И сразу же сигнализация включилась. Как бы проверить? Вдруг Чачин ранен? В заборе только узенькая щель есть, ничего не видно.

– А сигнализация все еще завывает?

– Нет, выключилась… А, понял. С Чачиным все в порядке, раз он остановил свою сирену.

– Если и ранен, то не слишком тяжело, сознание не потерял. Ты никого не заметил на крышах?

– Нет. Попытался рассмотреть в бинокль, но выходить из машины не рискнул. Кто знает, что у стрелка на уме.

– У тебя с собой наш фирменный?

Алексей имел в виду электронный бинокль с десятикратным увеличением, с опцией ночного видения, возможностью видеозаписи – в общем, топ современных технологий. Они с Игорем обзавелись этими совершенными приборами не так давно, но уже успели ими попользоваться весьма продуктивно.

– А то. Но все равно ничего не увидел из-за дождя. Я сделал видео, может, потом на записи что-нибудь сумеем разглядеть… Ты еще далеко?

– Подъезжаю. Ты с какой стороны дома?

– С тыльной. Решил, что с фасада Чачин не станет к себе заходить. Там улица шире, домов много, соответственно, и окон. А позади участка улица узкая и дома больше за заборами прячутся.

– Разумно. Я уже в поселке.

* * *

Кис погасил фары, въезжая на нужную улицу, отчего машину Игоря, тоже с потушенными огнями, разглядел с трудом: фонарные столбы стояли редко и света от них едва хватало, чтобы добраться до нужного места.

В коттедже Чачина не горело ни одно окно. Охранник, который вроде бы в доме живет, то ли спал, то ли окошко его не просматривалось за высокой оградой. С тыльной стороны дома ворота были простые, без завитушек (как со стороны парадного въезда, детектив их приметил еще в прошлый свой визит в Колокольцы), и совершенно глухие.

– Подожду, пока он выедет из дома, – произнес Алексей, открыв дверцу машины Игоря. – Вдруг удастся с ним поговорить. А ты, если не в лом, сгоняй в ресторан, я по дороге видел круглосуточный, но сразу не сообразил. Тут рядом, километра два по шоссе. Купи мне поесть и кофе пару стаканчиков. Сегодня я не ужинал, а обедал давно.

– Не вопрос, – отозвался Игорь. – Жди, я мигом.

Игорь вернулся, привез еды и сразу же уехал домой. Алексей поставил свою машину таким образом, чтобы можно было быстро перегородить дорогу Чачину, когда тот из своих ворот высунется. Некоторое время он рассматривал в бинокль ближайшие крыши в надежде засечь силуэт стрелка, однако никого не увидел. Здесь ли Яна, нет ли? Была ли, стреляла ли?

Собственно, кто же еще? Не само ведь стекло разбилось…

Алексей с удовольствием съел цыпленка табака, вытер руки влажной салфеткой, выпил кофе. Чачин все не появлялся. Что он делает в доме? Там ли Агата?

Конечно там. Иначе зачем бы Чачин среди ночи сюда ехал.

На мгновение Алексею захотелось позвонить Руслану, сказать, что знает, где Агата, что нашел ее! Однако делать этого он не стал: сначала следует убедиться.

Сколько Чачин тут пробудет? Почему до сих пор не уехал в Москву? Или после выстрела Чачин остерегается выйти из дома? Но ведь рано или поздно ему придется это сделать. Так уж чего ждать?

Детектива неумолимо клонило в сон, несмотря на кофе. Дождь поутих, и Алексей осторожно выбрался из машины, которую он поставил под деревом с густой кроной. С крыши, скорее всего, она не просматривалась. Впрочем, смотря с какой…

Взяв бинокль, детектив осторожно продвинулся вперед, выглянул из-под веток. В зоне видимости находились всего две крыши, на которых имелся пологий фрагмент. Такой, на котором стрелок мог разместиться с винтовкой. Алексей навел по очереди свой бинокль на каждый из них. Дождь совсем прекратился, выглянула луна. Видимость стала весьма приличной. И можно было с уверенностью утверждать: стрелок, если и залегал на одной из этих крыш, теперь покинул свой пост. Значит, его можно не опасаться.

Алексей приблизился к воротам и принялся их тщательно рассматривать. Фонарик он включить все же поостерегся (мало ли кто из окон наблюдает за улицей), отчего было непросто разглядеть… Но он все же разглядел: между стойкой ворот и прилегающей частью забора имелась узкая щель.

Детектив приник к ней глазом. Обзор был совсем маленький, но Алексей увидел главное: дверь дома и массивную темную машину перед ней. Разглядеть разбитое окно он не смог, да и зачем? Звук бьющегося стекла ни с чем не перепутаешь.

Значит, Чачин выходил из коттеджа. Собирался, по всей видимости, ехать домой, в город. И тут выстрел. Он вернулся в дом… Поедет позже. С Агатой ли? Или она опять останется в заточении?

Как бы то ни было, детективу оставалось только ждать. Позвонить в дверь? Не откроет. Ночью незнакомому человеку никто не откроет, даже охранник. Так что ждать.

Снова стало клонить в сон. Алексей достал из бардачка одно хитрое приспособление, которое он окрестил «антисон». Раньше он пользовался связкой ключей: сжимаешь связку в кулаке – и, когда засыпаешь, ладонь разжимается, ключи падают и звенят. Сон, хоть и длился всего несколько секунд, все равно освежал. Однако с электронными ключами нового поколения, представляющими собой лишь кусочек пластика, никакого звона не получится. Поэтому детектив завел себе гирьку-погремушку. Падает она и громко, и звонко.

Алексей сжал ее в кулаке, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза…

* * *

Вернулся Андрей Борисович лишь в половине двенадцатого ночи.

Встретила я его как скандальная жена. Нарочно. Хотелось упрекнуть его в том, что он со мной столь бесцеремонно поступает, уходит на целый день и не говорит, когда вернется, – но вежливые, интеллигентные упреки были бы ему по барабану. А вот «наехать» на него – это, мне показалось, наиболее эффективный метод, чтобы до него достучаться. Он наверняка привык именно к такому стилю общения.

– Где это вы ходите?! Что вы себе позволяете?! Порядочные люди так себя не ведут! Вы меня не предупредили, и я целый день жду вас, а вы…

Он не дал мне договорить.

– Соскучилась? – хмыкнул он как-то двусмысленно.

Я ощутила запах алкоголя. Выпил с какой-то радости. Что объясняло его игривую интонацию.

Мне стало не по себе. Пьяных терпеть не могу. А Андрей Борисович был пусть не совсем пьян, но все-таки навеселе. И это напрягало. Даже пугало. Чего ожидать от пьяного? Ох, как же отсюда выбраться поскорей?!

Однако я ни в коем случае не собиралась показывать ему, что занервничала.

– Еще чего! – презрительно фыркнула я в ответ на его «соскучилась». – Просто вы меня обещали отпустить, а сами куда-то пропали! Мне домой давно пора!

– Обещал? Ну это ты загнула, лапуля.

– Я вам не лапуля! Не смейте меня так называть!

– Ух ты. Храбрая, смотрю. Неужто совсем не боишься? Или прикидываешься?

– А чего я должна бояться?

– Ну как, ты ведь у меня в плену.

– О чем и речь! Немедленно меня отпустите! Я вас не просила меня пленить!

– Пленить? Смешно звучит.

– Мне домой пора! Отвезите меня немедленно! – скандалила я изо всех сил. – Вы же ищете человека, который хочет вас убить! Но это не я, вы уже убедились в…

– Сядь! – вдруг рявкнул Андрей Борисович.

Да так рявкнул, что перечить я не осмелилась. Присела на диван, гадая, каким окажется продолжение. Однако он стоял молча напротив, возле книжного шкафа, и разглядывал меня, словно первый раз видел.

Шли секунды. Я нетерпеливо шевельнулась – он тут же выбросил руку ладонью вперед, красноречивым жестом «сидеть смирно!».

– Мне надо кое-что тебе сказать, – наконец проговорил он серьезно.

И умолк. И снова уставился на меня.

– Или лучше сама… – вдруг добавил он непонятную фразу.

После чего принялся расстегивать брюки. Я смотрела на него в изумлении, которое быстро сменилось страхом. Чего он хочет?! Зачем снимает штаны?!

Увидев мою реакцию, он хохотнул в своей странной манере: «Ух-ух-ух».

– Послушайте… – начала я, не представляя, как его остановить. – Послушайте, не надо этого делать… Прошу вас… Это неуместно… Я вам в дочки гожусь, опомнитесь!

– В до-о-очки? – игривый тон вернулся к нему. – А вот сейчас посмотрим, годишься или нет!

С этими словами он повернулся ко мне спиной и спустил трусы, обнажив толстый волосатый зад.

Фу-у-у!.. Я закрыла глаза ладонями.

– Ну! – нетерпеливо проговорил он. – Увидела?

Божечки, что я должна там увидеть? Я чуть-чуть раздвинула пальцы и посмотрела в щель между ними.

Он стоял, немного наклонившись вперед, отклячив зад в мою сторону. Меня чуть не стошнило.

– Чего молчишь?

Поскольку я не отвечала, он вывернул голову вбок и посмотрел на меня.

– Эй, да ты глаза закрыла? А ну убрала руки! Быстро!

Несмотря на то что стоял он в нелепой позе (как можно командовать с голым задом?), мне было не до смеха. Голос его прозвучал агрессивно, грозно, опасно, будто за произнесенными словами подразумевалось непроизнесенное: «Иначе я тебя…». Не знаю, «ударю»? «Придушу»?

Я снова подивилась резкой смене его настроений, но не рискнула ослушаться. Убрала ладони и уставилась на волосатую задницу, подавляя отвращение.

– Очень секси, – с максимальным ехидством произнесла я.

Андрей Борисович выпрямился, развернулся ко мне.

– Ты че, дура совсем? Я тебе смотреть сказал! Вот сюда!

И он, снова став ко мне спиной, показал согнутым указательным пальцем куда-то вниз, под правую ягодицу.

Я перевела взгляд. И тут я его увидела!

Выгнув шею, Андрей Борисович снова посмотрел на мое лицо. На нем, видимо, было очень красноречиво все написано, поскольку он, натягивая трусы, повернулся ко мне с удовлетворенным видом.

– Поняла теперь?

Он застегнул брюки. Я молчала, растерянная до крайности. Что это значит? Разве такое возможно?!

Возможно. Я ведь только что сама видела: у него точно такое же родимое пятно под правой ягодицей, как у меня, в форме Латинской Америки! В аналогичном месте, аналогичной формы…

Вот почему он стащил с меня вчера джинсы! Заметил родимое пятно и бросился ко мне, чтобы рассмотреть получше!

Ничего себе.

То есть он мне…

– Мы с вами родственники, что ли? – все еще не веря в подобную возможность, спросила я.

– А как по-твоему? Просто совпадение?

– Ну, я не знаю…

– Тут и знать нечего. Одинаковые родимые пятна говорят об общих генах. Я сегодня специально с дерматологом разговаривал.

– И кто же вы тогда мне?

– Угадай с трех раз, – хмыкнул он.

– И с десяти не смогу. Кто вы мне?

– Разктокалась. Отец, непонятно, что ли.

– Как это? Вы же сами сказали, что у меня отца не было!

– Ага, тебя в капусте нашли. В квашеной.

Я не ответила. Никакого желания шутить у меня сейчас не было.

– Давай чаю, что ли… – произнес он примирительно. – Типа за знакомство.

Я пожала плечами.

– Поесть принести чего-нибудь?

– Поесть… – рассеянно повторила я, пытаясь понять, о чем речь. – А, поесть? Да. Я не ужинала. Принесите. Пожалуйста.

Андрей Борисович глянул на меня и вышел. Не забыв запереть дверь. Ха-ха, папаша…

Почему-то на глаза навернулись слезы. Никогда, никогда я не пыталась представить своего отца. Но если бы попыталась, то уж наверняка не таким бы его вообразила. Простоватый, временами нелепый, временами злой… Что он за человек?

С раннего детства я знала, что ни мамы, ни папы у меня нет. Так вышло. Все, что подразумевается под словом «родители», заменяла мне бабушка. И замена была полноценной. Я никогда не страдала от своего сиротства, не ощущала саднящей пустоты. Но сейчас я неожиданно почувствовала мощную, как удар, волну радости. Нелепого восторга. От него хотелось то ли кричать, то ли рыдать. Вот ужас.

Я сглотнула, справляясь со слезами. Медленно выдохнула. Эти эмоции совсем некстати сейчас. Надо прогнать их как можно быстрее!

Подумаю обо всем потом. Когда окажусь дома, когда все уляжется, успокоится, когда Руслан и бабушка будут рядом… Тогда я дам волю эмоциям. А сейчас – сейчас я попыталась мысленно их загасить или, скорее, спрятать подальше, на дно сундука и крышку прикрыть, чтобы скрыть сияние своей неконтролируемой радости. Не сказать, чтобы попытка эта увенчалась успехом, но чуть-чуть полегчало.

На чем я остановилась? А, да, вот: этот непонятный тип, простоватый, временами нелепый, временами злой…

Ключевое слово – «непонятный».

Я попыталась представить его молодым. Пожалуй, он был красивым парнем в том возрасте, когда у них с мамой…

– А маму мою вы любили? – спросила я, когда Андрей Борисович вернулся с подносом.

– Любил.

– А почему не женились? Даже когда я родилась. Почему меня не признали, если я ваша дочь? Да вы ведь даже не знали, – вдруг сообразила я, – если только сейчас… Как же так?

– Сложно все, Агата. Когда-нибудь расскажу… может быть. А сейчас… давай-ка чай пить.

С этими словами он поставил передо мной тарелку с бутербродами, чашку с чаем, к себе придвинул стакан со льдом и плеснул в него виски.

За «чаепитием» Андрей Борисович пытался мне рассказать о своей нынешней семье. Я услышала, что у меня есть брат и две сестры, но никакого впечатления на меня это не произвело. Меня не занимали подробности его нынешней жизни. Меня интересовала прошлая.

И в то же время я боялась спрашивать. В нерассказанной истории о его отношениях с моей мамой ощущалось что-то темное, тревожное… Я просто слушала его молча.

– Тебе неинтересно? – вдруг спросил он.

– Нет.

– Почему? Не хочешь узнать о своей семье?

– Хочу. О той, которой у вас с моей мамой не было.

– Раз не было, так и говорить не о чем, – отрезал он.

– Дело ваше, – сухо ответила я. – Я могу вернуться домой? Моя семья, – с нажимом произнесла я, – волнуется. И это очень плохо отражается на бабушкином здоровье.

– Ночью? Нет, я тебя не отпущу.

– Так отвезите. Не пешком же мне идти. Мы, кстати, где находимся? В Москве?

– Какая разница?

Я только плечами пожала. Никакой.

– Отвезите меня домой, – повторила я.

– Завтра. Как только получу подтверждение нашего родства.

– Вы генетическую экспертизу заказали? Родимые пятна вас, значит, не убедили? – усмехнулась я. – А мне вы так уверенно заявили: мол, дерматолог сказал точно!

– Доверяй, но проверяй. И потом, справка понадобится, чтобы признать тебя официально. Если родство подтвердится.

Я хотела было заявить, что не намерена считать его папочкой, уже даже вдохнула поглубже… И выдохнула, ничего не сказав. Вряд ли мое мнение способно хоть что-то поменять в его планах, а вот разговор затянет. Тогда как мне сейчас остро требовалось побыть одной. Новость о моем родстве с этим странным человеком все во мне перевернула. Хотелось посидеть в тишине, успокоиться, справиться с жутким нервным возбуждением и, главное, с нелепым восторгом, который поднимался во мне при слове «папа».

Я просто миролюбиво усмехнулась.

– То-то я свой стаканчик не нашла днем. В лабораторию унесли?

– Тебе что, стаканчика из картона жалко?

– Нет, это я проверяю свои способности к логическому мышлению. Всегда думала, что у меня их нет. Но тут они, похоже, начали развиваться.

– Неужели? – в его голосе слышалась насмешка.

– Вполне. Я даже догадалась, что тут у вас, в подвале, должны быть другие помещения. И что дверь, в них ведущая, открывается при помощи тайной кнопки… Кстати, зачем вы этот бункер построили? На случай ядерной войны? Или вы… вы бандитом были раньше? – поинтересовалась я недипломатично.

И тут же пожалела об этом, увидев, как исказилось лицо моего новообретенного папочки.

Неужели я попала в точку?

Андрей Борисович молча отодвинул стакан с недопитым виски, поднялся и вышел из кабинета. Подвальная дверь закрылась, выпустив его грузное тело. А я осталась со сверлящей болью в голове, будто мой мозг пробила пуля навылет. И пулей этой было слово «бандит», замыкающее предложение «Мой папа…».

Нестерпимо захотелось на воздух, к небу, к деревьям, к простору. Пространство, стиснутое каменными стенами этого подвала, душило меня.

Но отсюда мне не выбраться. Ладно, он сказал: завтра. Еще один день. Руслан, бабулечка, родные мои, я уже скоро вернусь, потерпите еще немного! Он, надеюсь, не станет дожидаться следующей ночи, чтобы отпустить меня… Папа, надо же. Вот уж сюрприз так сюрприз. Зачем судьба преподнесла его мне? Не хочу я такого отца. Он точно был когда-то бандитом! Иначе бы почему он так болезненно отреагировал на это слово?

Нет, нет, нет, не нужен мне такой папаша. Не-ну-жен. Жила я без него прекрасно и еще проживу! И все, больше никаких восторгов. Был чужой человек, таким и останется.

Не зная, чем занять свой растревоженный разум, я решила, что самым мудрым решением будет лечь поспать. Во-первых, уже поздно, а во‑вторых, во сне время скорее пролетит. Может, он вообще отвезет меня домой с утра. Сколько нужно времени, чтобы сгонять за результатом экспертизы? Всего ничего! Он заберет бумажку, и все. А то вдруг экспертиза покажет, что он мне вовсе не отец! Вот было бы хорошо. Родимое пятно – ну и что? Мало ли, бывают похожие у разных людей, совсем не родственников…

Или не бывают?

Скорее нет, чем да…

Да какая разница? Отец, и что с того? Общаться с ним я не собираюсь!

На этой решительной ноте я отправилась в ванную комнату. Почистила зубы, умылась. Душ принимать не хотелось в этом чужом, странном, неприветливом подвале. Дома уж буду отмываться, когда наконец папаша меня отвезет.

…Когда я вышла из ванной, то вздрогнула от неожиданности: Андрей Борисович сидел за столом и крутил в пальцах стакан с виски.

Я хотела было съехидничать: мол, что, не хватило, вернулись добавить? Надеюсь, вас шофер возит, а то за руль в таком состоянии…

Но, увидев его лицо, шутить расхотела. Необыкновенно серьезное, собранное, и в то же время в широко раскрытых глазах его притаилось, как мне показалось, удивление. Тревожное удивление.

– Что-то случилось? – поинтересовалась я, присаживаясь к столу.

– Налить тебе виски? – вместо ответа спросил он.

– Нет.

– Ты вообще какой-нибудь алкоголь пьешь?

– Редко. Но да, люблю хорошее вино.

– Сиди, сейчас принесу.

– Не надо! – воскликнула я ему в след.

– Надо, – обернулся он. – В меня только что стреляли.

Андрей Борисович вышел, я осталась в оцепенении. Да, он в первый же день сказал, что кто-то хочет его убить, но… Для меня эти слова прозвучали довольно абстрактно. Будто не по-настоящему. В тот момент меня занимало лишь одно: доказать ему, что лично я тут ни при чем, и освободиться поскорее из плена. А сейчас, когда в него стреляли, я вдруг прочувствовала страшную реальность нависшей над ним угрозы.

Он вернулся с бутылкой и двумя стеклянными стаканами.

– Варварство, конечно, пить дорогое вино из обычных стаканов, но других в этом доме нет. Наливать?

Я кивнула. Отказаться сейчас от глотка вина было бы свинством. Словно отказать ему в поддержке.

– Мне повезло, киллер промазал. В боковое стекло машины попал. Давай за везение? – И он потянулся ко мне стаканом, чтобы чокнуться.

Я протянула в ответ свой. Получилось звонко.

– Слушайте… Я рада, что киллер промазал. Честно.

– Дождь неожиданно пошел, сильный. И ночь. Даже с оптикой ночного видения цель не слишком хорошо просматривается, – хмыкнул он. – Плюс ветер нехилый.

– А цель – точно вы?

– Ну не машина же моя.

– И кто хочет вас убить? Вы думали, что я, но теперь уж совсем ясно, что не я.

Андрей Борисович покрутил головой, усмехаясь.

– Я, кстати, сначала и представить не мог, что девчонка стреляет, но все как-то сходилось на тебе, и я все же принял эту идею. А сегодня в стрелковый клуб заходил, чтобы проверить твои показания. – Он так и сказал «показания», и я снова подумала, что он работал или работает в полиции. – Так там столько девчонок стрелять учится! Неужели все хотят кого-нибудь пристрелить?

И снова я услышала его странный хохоток: ух, ух, ух.

– А в вас-то кто стрелял?

– Представь себе: не знаю. Даже никакой догадки нет.

– Надо в полицию заявить!

– Сам справлюсь. Я, по правде говоря, уже начал было думать, что ошибся и убийца за мной не придет. А он, вишь, пришел… Ты музыкой занимаешься, про Моцарта знаешь, наверное?

Я удивилась неожиданной смене темы. При чем тут Моцарт?

– Конечно.

– У меня дочка… Другая дочка, я тебе говорил, у тебя две сестры есть и брат… Так вот, одна, Лиля, тоже музыкой занимается. Только не поет, а на скрипке играет. Она мне рассказывала: Моцарт был уверен, что за ним постоянно ходит «черный человек». Который хочет его смерти. Выходит, у меня такой «черный человек» тоже завелся. Как у Моцарта, а?

Он засмеялся (ухнул), затем снова потянулся в мою сторону стаканом. Я в ответ чокнулась с ним. Как это, должно быть, страшно, когда тебя хотят застрелить… «Черный человек», с ума сойти.

– Андрей Борисович, как же вы теперь отсюда выйдете? Если вас там, снаружи, поджидает убийца?! Нужно все-таки в полицию заявить, пусть приедут. Если даже никого не найдут, то хотя бы вам обеспечат безопасность.

– Неужто за меня испугалась, дочурка? – невесело усмехнулся он. – Не дрейфь. Не будет киллер тут торчать всю ночь. А ближе к утру мы уедем отсюда. Тебя домой отвезу. И сюда я больше не вернусь. В городе безопаснее.

– А мы за городом? – спросила я и сразу поняла, что вопрос дурацкий. Где же еще можно отстроить дом с таким подвалом?

Андрей Борисович в ответ кивнул, несмотря на очевидную глупость моего вопроса.

– Но разве в городе в вас стрелять не смогут?

– Маловероятно. В здании, где мой офис, паркинг подземный. А там, где квартира, стрелку пристроиться негде. Дома все элитные, с оградами и охраной. Так что не бойся за меня, девочка…

Неожиданно он погладил меня по голове. Жест был теплый, ласковый. Искренний.

Не то чтобы я растрогалась, но… Ну, как-то…

В общем да, тронул меня этот жест.

– Спой мне, а? Такой голос у тебя…

Я прыснула со смеху.

– Спой, светик, не стыдись, что ежели и петь ты мастерица, то ты была б у нас царь-птица… [6] – нараспев произнесла я.

Андрей Борисович улыбнулся.

– Что-то знакомое…

– Вы в школе учились?

– Ну. Не очень хорошо, но все-таки.

– Крылов. Баснописец такой. Знаете?

– Конечно знаю, – обиделся он. – И вообще, тему-то не меняй. Нам тут еще сидеть долго, несколько часов, так что…

– А почему нам прямо сейчас не уехать? – перебила я. – Думаете, киллер вас все еще поджидает?

– Честно?

– А как еще? Конечно честно.

– Киллер-то, по моему разумению, ушел. Под проливным дождем сидеть на крыше и ждать неизвестно чего ни один нормальный человек не станет. Возможно, вернется, когда рассветет, в надежде, что я утром поеду на работу… Но посидеть нам еще придется, Агаточка. Я выпил прилично, за руль не сяду. Поняла?

Что да, то да, все это время он прихлебывал виски. Если он хочет к утру протрезветь, то пора бы ему остановиться.

– А вас разве не шофер возит?

– Сюда я сам. Лишние глаза мне тут ни к чему.

– Ну уж конечно, за похищение человека статья есть, между прочим! – съязвила я.

– Хорош выступать, а? – примирительно произнес он. – Спой лучше.

– И что же вам спеть?

– Сама реши. Голос у тебя красивый. А знаешь, в детстве я тоже хорошо пел. В первом классе еще, у нас тогда в школе хор был… Это вы в меня, дочки, пошли музыкальными способностями!

Ну надо же, в него! Смешной какой.

Я перебрала мысленно несколько песен. Все они были о любви, что сейчас совсем не к месту. А Андрей Борисович будто замер в ожидании и смотрел на меня как на Деда Мороза, который сейчас вытащит из мешка подарок. Как мог этот человек, с лицом пацана, предвкушающего чудо, оказаться бандитом (пусть и в прошлом)? Это невозможно!

Или возможно?

Плохо, что я не разбираюсь в людях. Ничего не могу состыковать. Вот бабушка на моем месте сразу поняла бы, я уверена…

И вдруг я вспомнила одну песню. Старую красивую песню шестидесятых годов прошлого века, которую исполняла Лариса Мондрус, «золотой голос», красивейшее меццо-сопрано.

– Подставляйте ладони… – негромко произнесла я.

У Андрея Борисовича округлились глаза от удивления.

– Я насыплю вам солнца… – эту фразу я уже пропела.

Его лицо засветилось восторгом: он понял, что Дед Мороз полез в свой мешок за подарком.

– Поделюсь своим счастьем, чтоб звенело струной! А в придачу отдам эту песню, вы возьмите ее с собой!.. – вышла я на верхние ноты. – Ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла…

Андрей Борисович протянул руки, обхватил меня, поднял со стула, прижал голову к своей груди…

И заплакал, опустив лицо на мою макушку.

Не помню, как я заснула. Помню только его руки, обвивавшие меня. Ощущение было новое – поскольку отца я не знала, естественно и отцовских объятий тоже, – и неожиданное уютное. Как бы то ни было, заснула я крепко, поскольку будил он меня довольно долго. Я не хотела просыпаться, ночь вышла слишком короткой. Но он не давал мне снова провалиться в сон, тряс за плечо, потом, видя, что я все равно ухитряюсь спать, подхватил меня под мышки и рывком поставил на пол.

– Просыпайся. Нам пора.

Сейчас Андрей Борисович (отец?.. отец!) был хмурым, недовольным. От его вчерашней детской радости не осталось и следа. Передо мной стоял грузный, властный, неприветливый дядька, заподозрить которого в способности плакать из-за песни (ладно, пусть даже в хмельном состоянии) было невозможно.

Я надела куртку, забрала телефон – сим-карту он молча сунул мне в ладонь – и вышла за ним из подвала. Мы поднялись на несколько ступеней почти в полной темноте, Андрей Борисович чуть подсвечивал своим телефоном. Наверху мы снова прошли по коридору, в конце которого он тихо отворил еще одну дверь, за ней вторую – на этот раз на улицу – и придержал меня рукой.

Было еще темно, рассвет едва-едва тронул край неба. У входа стояла массивная черная машина, но все-таки до нее оставалось шага четыре. Андрей Борисович неожиданно достал откуда-то зонт и раскрыл его. Затем осторожно высунул в проем двери.

Ничего не случилось. Никто не стрелял.

Он поводил зонтом вверх-вниз – по-прежнему тихо. Тогда он, крепко подхватив меня под руку и прижав к своему боку, стремительно шагнул к машине, прикрывая нас зонтом. Открыл дверцу, впихнул меня на сиденье, сам вскочил с другой стороны и рванул, как только створки ворот разъехались. Так резко, что чуть не врезался в какую-то машину, торчавшую на дороге справа. Круто вывернув руль, он полетел налево, по параллельной улице опять налево (мне показалось, что я узнала Катин, подружки моей, дом) – и вскоре выскочил на шоссе. И все это абсолютно бесшумно: у его машины был удивительно тихий ход, уж не знаю, что за модель, не разбираюсь в них.

Ехали мы быстро – ночью дороги свободны. За весь путь к Москве никто из нас не обронил ни слова. И через час с небольшим он уже рулил по улице, ведущей к дому Руслана.

– Погодите, – вдруг встрепенулась я, – почему сюда? Я не знаю, где мои! Может, дома у бабушки!

Андрей Борисович усмехнулся.

– С логикой у тебя, говоришь, не слишком хорошо? Ну давай поупражняемся. Они, по-твоему, сейчас вместе или каждый у себя?

– Вместе, – уверенно заявила я. – Руслан бабушку в одиночестве не оставил бы. Ей в любой момент может стать плохо… По вашей вине!

– Вот видишь, соображаешь, – удовлетворенно проговорил Чачин, не отреагировав на мой выпад. – Пункт два: раз они вместе, то где, на твой взгляд: в просторной двушке Руслана или у бабушки в смежных каморках?

– У Руслана, конечно…

Действительно, как просто! Нужно только дать мозгам приказ работать. И они работают превосходно, тем более что задачка легкая. Похоже, секрет логики не в правильных выводах, а в правильных вопросах. Они прямо за ручку ведут к ответу!

– А вы изучили наши жилищные условия, что ли?

– Я разузнал о тебе максимум, – кивнул он. – О тебе и ближнем окружении.

– Зачем? Вы ведь тогда еще не знали, что я вам… может быть… дочь.

– У меня было основание еще более веское: я подозревал, что ты намерена меня убить. Согласись, при таком раскладе вполне этично узнать врага в лицо.

«Этично». Ишь ты, какие слова мы знаем. Понимает ли этот человек их смысл?

– Насчет твоего вопроса, – помолчав, добавил он. – Дом построен в начале двухтысячных моим отцом. Я тогда еще пацаном был. Бандитом я так и не стал, хотя, врать не буду, в те времена страшно хотелось ходить в «крутых». Они тогда хозяевами жизни казались… Но до «крутого» я не успел дорасти – чему теперь, когда поумнел, рад. Разве что хулиганом стал примерным. Но крови – не расквашенных носов, а серьезной крови – на моих руках нет. Можешь поверить.

Я ощутила горячую волну признательности. И за то, что мой отец не стал убийцей, и за то, что решил честно ответить на мой вопрос. И тут же рассердилась на себя за сентиментальность.

Притормозив у подъезда Руслана, он вдруг протянул мне ладонь. Я было подумала, что имеется в виду рукопожатие, но ошиблась.

– Давай вставлю сим-карту в твой телефон. Лучше позвонить по нему сначала, чем прямо в дверь. Раз у Анастасии Афанасьевны сердце слабое.

– А откуда вы знаете, как мою бабушку… – начала я, протягивая ему мобильник и карту, но запоздало сообразила: он ведь говорил, что жил в Колокольцах и в маму мою был влюблен, как же ему не знать мою бабушку! Значит, и она его знает. И расскажет мне…

Если я захочу задавать вопросы. В чем я совсем не уверена.

– Держи, – он вложил мне в руку телефон. – И вот это возьми, – он протянул мне свою визитку. – Звони, если надумаешь.

Я кивнула и открыла дверь, набирая номер Руслана. Выскальзывая наружу, я услышала:

– Извини, Агат, если что не так…

Я молча махнула ему рукой. Повторять, что он держал меня два с лишним дня в плену, что заставил волноваться моих близких, я не стала.

Руслан не отвечал – спит, наверное. Как вдруг дверь подъезда распахнулась, и он вылетел из нее, чуть не сбив меня с ног.

– Агатик! – закричал он, подхватив меня и закружив в руках. – Агатик, родная, ну как же я…

Краем глаза я увидела, как машина Андрея Борисовича тронулась. Чао, папаша!

Как жаль, я его еще толком не нашла, но уже потеряла. А мне, сироте, так бы не помешал отец…

Но не такой же.

Руслан внес меня в подъезд, и я услышала, как бабушка, стоя на лестничной площадке, всхлипывает от радости.

…Гирька падала из рук Алексея несколько раз, и за несколько коротких сеансов сна он наконец почувствовал себя отдохнувшим. А Чачин все не появлялся…

И только когда небо уже стало бледнеть на востоке, а птицы подали голоса, створки ворот вдруг принялись почти бесшумно разъезжаться. Не зажигался свет, не хлопала дверца машины, ни один звук не потревожил сонную тишину, однако ворота открываются не просто так, верно?

Алексей быстро включил зажигание, фары и подал джип на метр вперед, перекрыв им узкую улицу. Из ворот показалась темная машина без огней (в свете собственных фар детектив углядел логотип «Мерседеса»), явно собиравшаяся свернуть в его сторону, направо – что неудивительно, так как именно с этой стороны находился выезд из поселка к шоссе. Однако, завидев препятствие на дороге, Чачин мгновенно сориентировался и рванул в противоположном направлении.

Момент для разговора был упущен. Алексей чертыхнулся, развернул джип и отправился ему вслед.

Чачин вырулил на шоссе и двинулся в Москву. Кис за ним. В это время машин мало, следить легко. Правда, и засветиться легко. Впрочем, он, скорее всего, уже засветился, выехав из поселка на хвосте у Чачина. Тем не менее сыщик держал приличное расстояние от «Мерседеса», чтобы не спровоцировать разборки.

Куда едет Чачин? К себе? Или везет домой Агату? С ним ли она?

Чачин ехал превышая скорость, и детектив не рискнул его обгонять, чтобы заглянуть в салон. Если он привлечет внимание патрульной службы, то упустит «Мерседес»…

Однако внимание патрульной службы привлек Чачин. Тот был вынужден остановиться, что позволило Алексею его догнать и перегнать, попутно заглянув в салон. Да, Агата была там! Он сумел рассмотреть в ярком свете дорожных фонарей ее спокойный, задумчивый профиль. Будто стражи ДПС прервали интересный разговор и она до сих пор обдумывает какие-то мысли…

Так это было или Алексей неверно расшифровал выражение лица Агаты, которое он мельком ухватил, но во всех случаях девушка не нервничала. И Кис решил, что Чачин возвращает свою заложницу родным.

Хорошо, если Агата их предупредила. Иначе, разбуженная ночным звонком в дверь, Анастасия Афанасьевна может испытать слишком сильный шок. Инфаркты и от радости случаются… Подумав, детектив набрал номер Руслана.

– Вы не спите или я вас разбудил? – негромко спросил он, услышав его вполне бодрый голос.

– Сам не знаю. Сон как бодрствование… Есть новости, да? – осторожно спросил молодой человек.

– Не беспокойтесь, хорошие. Чачин везет Агату домой. Подготовьте Анастасию Афанасьевну. Они будут у вашего подъезда минут через двадцать.

– О, наконец-то! Спасибо вам, Алексей Андреевич!

– Не за что, – честно ответил сыщик. – Я тут ни при чем. Чачин сам так решил, а я просто наблюдаю.

Джип Алексея вслед за «Мерседесом» въехал во двор Руслана. Агата вышла из машины только через пару минут – разговаривали с Чачиным? Любопытно. Едва она направилась к двери подъезда, как из нее вылетел Руслан, схватил девушку в охапку и, покружив, унес в дом.

Вот и слава богу. То-то радость Анастасии Афанасьевне.

«Мерседес» отчалил от подъезда и направился к выезду со двора – туда, где как раз стоял джип детектива. Поравнявшись с ним, Чачин опустил стекло пассажирской двери и принялся вглядываться в салон Алексея, что в неясном свете рождающегося дня было делом вполне безнадежным.

Кис, в свою очередь, опустил стекло, радуясь, что Андрей Борисович нежданно-негаданно сам пошел на контакт.

– Ты за мной следишь или как? – без приветствий поинтересовался Чачин.

– Слежу.

– Хех. Ты кто?

– Частный детектив. Кто ты, я знаю, можешь не представляться. – Алексей решил тоже обращаться на «ты» к Чачину. Он не любил неравенства.

– Ну раз следишь, так, конечно, знаешь. – На фамильярность Чачин не отреагировал. Может, у него со всеми так, а может, решил не заострять внимания. – И чего ты хочешь?

– В принципе, хотел попросить тебя отпустить Агату. Но ты это уже сделал.

– Ага. А ты умный такой, меня вычислил?

– Несложно было.

– Молодца. А что в меня стреляли, знаешь?

– Знаю.

– Откуда?

– Отсюда, – указал Алексей на разбитое стекло водительской дверцы. Не рассказывать же ему о слежке Игоря.

– И кто – тоже знаешь?

– Думаю, да. Но не скажу, пока не буду уверен.

– А если меня убьют?

– Не выйдет. К тебе не подступиться. Только в Колокольцы больше не стоит ездить.

– А то без тебя не догадался б. Ты в полицию сообщил?

– Нет пока. Ты заявишь?

– Я в состоянии решить свои проблемы сам. А когда будешь уверен, скажешь?

– Чтобы ты расправился со стрелком подручными средствами?

– Сразу «расправился»! Я бы потолковал просто.

– Когда буду знать точно, полиции сообщу. А ты лицо частное.

– Хех, так я же с полицией в родстве. Мне сразу доложат.

– Это уже не мое дело будет.

– Ты правильный такой, да? Мож, даже неподкупный, а? – Чачин странно хмыкнул, будто ухнул.

– Без комментариев.

– Да ладно, я ж просто так, пошутил. Ты этого парня, Руслана, знаешь?

– Общался. А что тебе? За дочку волнуешься?

– Ого. Ты и это знаешь! Откуда?

– Сопоставил ваши фото.

– Крутой ты чувак. Если вдруг работу потеряешь, ко мне иди, – снова хмыкнул-ухнул Чачин.

Некоторое время он пристально смотрел на детектива в рассветном сумраке. Затем протянул Алексею свою визитку. Тот взял ее, кивнул.

– Если захочешь поделиться информацией, я отблагодарю. Щедро.

Чачин махнул рукой, поднял стекло и отбыл.

Кис удивился: он ожидал, что Чачин будет более настойчиво выпытывать информацию о предполагаемом стрелке. Хорошими манерами обзавелся?

Детектив с облегчением набрал номер Громова и рассказал автоответчику о возвращении Агаты. Серега проснется и возликует: гора с плеч. Муторное дело об исчезновении девушки, в котором вроде и знаешь, кто похититель, да улик нет, а с учетом общественного веса подозреваемого к нему не подъехать, – это сложное дело разрешилось относительно быстро, бескровно и беструпно. Правда, победно отрапортовать о его завершении Серега не сможет, поскольку никаких официальных разыскных мероприятий его отделом не проводилось.

О том, что в Чачина стреляли, Алексей говорить не стал. Раз тот сам заявление не подал, так и основания для расследования пока не имеется.

Детектив направился домой. Агата наконец вернулась, и это прекрасно, однако отдыхать ему особо не придется. Как только он получит данные по Яне Великановой, снова на пост, следить за ней. Первым делом нужно убедиться, что она действительно намерена убить Чачина. И что именно она стреляла в него ночью. В конце концов, логика-логикой, но пока что у этой голодранки нет одежек-фактов. Их и надо достать, приодеть красотку.

Сереге о своих гипотезах он скажет, обязательно – сообщать о готовящемся преступлении он должен по закону. И сообщит всенепременнейше, но когда прикроет наготу своей логики. Тогда уже можно будет поделиться с другом информацией. Информацией! А не домыслами.

Добравшись до дома, Алексей быстренько умылся и улегся. Спящая Александра приобняла его во сне, как обычно, и перевернулась на другой бок.

Алексей не позволил мыслям убежать в сторону безответных вопросов о загадочном поведении жены. Сказал им «стоп», закрыл глаза и рухнул в сон.

Часть вторая

Яна

Она хорошо помнила момент, когда впервые обнаружила свою особенность. Или, скорее, неполноценность.

Ей было шестнадцать. В секцию фехтования, где она занималась уже четыре года, пришел новый мальчик. И тренер поставил их в спарринг. Новичком этот парень был только в их секции (переехал из другого района), но не в спорте. Как и Яна, он не раз побеждал на разных районных соревнованиях. Однако ей свой первый бой проиграл.

Сняв шлем, он некоторое время разглядывал девочку с нескрываемым удивлением. Потом тряхнул головой, рассмеялся, подошел к ней и со словами: «Ну ты классно фехтуешь!» – поцеловал ее в щеку.

Яна отскочила от него с такой прытью, будто ее ужалило. Выставив вперед ладонь защитным жестом, она прошипела: «Больше никогда, понял, никогда так не делай!»

Парень пожал плечами, покрутил у виска и ушел в раздевалку мальчиков. А она, с трудом отдышавшись, отправилась в женскую раздевалку под прицелами взглядов: недоуменных – девочек и насмешливых – мальчишек. Там она стремительно переоделась и убежала домой.

Яна не понимала, что на нее нашло. Ей было неловко за свою реакцию на абсолютно дружеский поцелуй, и в то же время отвращение, им вызванное, до сих пор клокотало в ее груди…

Звонил тренер, ругал за самовольный уход с тренировки.

Звонили подружки – любопытствовали.

Пришла с работы мама, но ничего не сказала. Так как ничего не знала. А свое состояние Яна сумела скрыть.

Ночью, во сне, смутные воспоминания (или сны?) поднялись со дна ее памяти, как ядовитый морок из болота.

…Белое тело на земле, женское тело. Над ним склонились три черных, мужских тела. И черные тела бьют ножами в белое. Размеренно и молча.

Яне стало так плохо, что ее, толком не проснувшуюся, стошнило прямо на коврик у кровати.

Утром она от себя отогнала зловонные воспоминания-сновидения, списав их на ночные кошмары. Однако о своей странной реакции на поцелуй не забыла. На следующий день в школе сказала одному мальчику, с которым у нее с первого класса были приятельские отношения: «Сереж, поцелуй меня в щеку».

Сережа удивился, но поцеловал. И Яна снова ощутила обжигающую волну отвращения. Аж в висках заломило.

На этот раз, поскольку эксперимент она ставила осознанно, было легче контролировать свою реакцию. Она просто мило улыбнулась удивленному Сереже и ушла.

Дома она долго разглядывала себя в зеркало – фигурка маленькая, но крепенькая, стройная, ладная – и пыталась представить, что ее обнимает какой-то абстрактный мужчина. Причем очень красивый, как в одном фильме. Однако это не помогло. Снова в висках заломило и начало подташнивать…

Подружки уже вовсю целовались с мальчиками. Яне же этого никогда не хотелось. Соответственно, она ни с кем не целовалась и до сих пор не подозревала, какую реакцию спровоцирует у нее один вполне невинный чмок в щеку. Теперь же она задумалась. Вполне ясно, что у нее есть какая-то проблема…

Но какая? Почему?

Пойти к врачу так, чтобы мама не узнала, было непросто. Мама, будучи актрисой на вторых ролях в одном московском театре, мечтала о великой славе, отчего старалась засветиться в любом фильме или сериале, куда только удавалось попасть через знакомых. Дочерью она интересовалась весьма формально, сводя родительскую функцию к контролю и бесконечным нудным наставлениям. Понятно, что душевной близости у Яны с матерью не было и откровенничать с родительницей она желания не испытывала. Погрузившись в интернет, Яна несколько дней без устали читала о либидо и гормонах, о фригидности и генах. Ко многим статьям прилагались рекомендации, и она начала им следовать неукоснительно. Витамины, минералы, биодобавки – целая армия цветных баночек разместилась в коробке из-под кроссовок в укромном местечке под ее кроватью: хоть мама не слишком интересовалась делами дочери, кроме вечных «куда пошла – когда придешь?», Яна предпочла избежать лишних разговоров.

Все эти средства значительно улучшили ее «витальные силы», как выразился автор одной статьи в интернете. Спустя два года усердного приема биодобавок Яна стала женственней, мягче, ее движения – менее резкими, походка – летящей. Однако на ее либидо биодобавки не подействовали. Желание близости с противоположным полом в ней так и не пробудилось.

Став совершеннолетней, Яна могла сама решать, к кому обратиться за помощью, и маме можно было не объяснять зачем. И она отправилась на прием к сексологу.

Врач выслушала, изучила ее список биодобавок, покивала головой, похвалила. Потом принялась расспрашивать.

Не были ли диагностированы Яне психические, эндокринные и другие заболевания?

– Не были.

Как Яну воспитывали в детстве? Строгости, наказания? Может, били?

– Не били.

Не внушал ли ей кто-нибудь мысль, что секс – это грех или грязь? Возможно, влияние религии?

– Не внушал.

Пережила ли Яна насилие? Некомпетентность или грубость сексуального партнера?

– Не пережила.

Да у нее вообще секса не было, врач уже забыла начало их беседы, что ли?!

Особенно Яне понравился вопрос, как занимались сексом ее мама и ее бабушка.

– Вы серьезно? – спросила она.

Сексолог посмотрела на нее хмуро и ничего не ответила. Сеанс закончился выдачей пачки направлений на различные обследования и анализы.

Спустя пару месяцев хождения по врачам и лабораториям выяснилось, что Яна совершенно здорова. Если не считать низкого уровня гормонов в крови.

Для уточнения диагноза сексолог предложила ей посмотреть порно. К голове Яны прикрепили несколько датчиков, усадили перед экраном… Дело не пошло: от первого же кадра Яну стошнило прямо в кабинете.

Затем врач предложила ей попробовать само-стимуляцию эрогенных зон. Даже рисунок-схему зон ей выдала, а к нему листочек с инструкцией. Яна честно попыталась. Но и это не сработало. Ее организм отрекался от всякой связи с Эросом.

После нескольких бесплодных попыток разбудить в Яне чувственность, сексолог направила ее к психологу. Тот долго задавал разные вопросы и в итоге заявил: «У вас есть какая-то заноза – то есть травмирующее событие в прошлом, о котором вы не хотите мне рассказать. Или, – он пристально посмотрел на Яну, – не хотите вспоминать. Но из-за него у вас посттравматическое стрессовое расстройство, где любое упоминание о сексе служит триггером. Пока не проработаете это воспоминание, вы не закроете гештальт».

Яна сто раз слышала эти термины – в последние годы они выпрыгивали чуть ли не из каждой строчки интернета – и даже примерно понимала их значение. Однако то, что мучило ее, отравляло исподволь ее сознание, «проработать» было невозможно. Она еще немножко послушала о гештальтах и триггерах, а потом молча вышла из кабинета. Психолог окликнул ее, но Яна даже не оглянулась.

Ничего, сказала она себе, сама справлюсь. Надо только полностью забыть тот ночной морок. Вычеркнуть, стереть из памяти. Ведь бывает, что пуля, застрявшая в теле, обрастает мясом и перестает мешать человеку, верно? Яна где-то читала о таких случаях. Организм не может от пули избавиться, но делает все, чтобы уменьшить ущерб: фиксирует кусок металла в тканях, обволакивает его и продолжает жить как ни в чем не бывало. Вот и ее «пуля» зарастет. Главное, перестать расковыривать рану, дать ей зажить…

Зажить! И забыть!

Шло время. Свое решение Яна претворяла в жизнь страстно и упорно. «Пуля» потихоньку зарастала. Она поступила в институт культуры – там парней было очень мало, что предопределило ее выбор. Не то чтобы мужчины слишком донимали ее своим вниманием – нет. Яна была вполне миловидной девушкой, однако ее асексуальность каким-то подсознательным образом считывалась мужчинами, и они не испытывали к ней интереса. Никто не пытался с ней завязать отношения, за редким исключением. Но и те быстро прекращали попытки сближения после коротких, но доходчивых реплик Яны.

Любовь (как явление) – это огромная вселенная, чрезвычайно динамичная, где вокруг звезды вращается множество планет. Вращаются мысли, намерения, стремления, надежды; вращаются кокетство, флирт, романтика, интриги и, конечно, секс; вращается индустрия красоты – одежды, причесок, косметики, бижутерии; вращается искусство во всех его видах – литература, кино, театр, живопись; вращается изрядная доля бизнеса – потому что жажда наживы стимулируется чаще всего жаждой обладания противоположным полом и стремлением самоутвердиться в его глазах; вращаются низменные инстинкты и возвышенные чувства, простейшие стремления создать семью и жажда наполнить свое бытие высоким смыслом…

Любовная сфера во всех своих проявлениях заполняет собой бо`льшую часть человеческих устремлений – и, что логично, времени. Все сверстники Яны имели постоянную прописку в этой вселенной, их время и души пребывали в плену ее гравитационного притяжения. Но на Яну это притяжение не действовало. Ее время и душа были полностью свободны.

Свои нерастраченные эмоции она отдавала спорту. Фехтованием она больше не занималась – прискучило; зато принялась осваивать новые виды спорта и досуга. Скалолазание, стрельба, верховая езда, дельтаплан, даже автогонки – Яна пробовала все, что давало сильные ощущения. К тому же такие виды спорта предоставляли ей компанию мужчин, при этом совершенно безопасную. Они просто занимались рядом, соседи. Яна видела их разгоряченные тела, чувствовала запахи, что каким-то странным образом доставляло ей некоторое удовольствие. Так курильщик, вынужденный отказаться от сигареты, с удовольствием улавливает ноздрями табачный дымок… При этом никто ее не трогал, не пытался нарушить ее интимно-личностные границы. Парни ощущали ее асексуальность, и Яна не привлекала их как женщина. Чему она была чрезвычайно рада.

В институте Яна сблизилась с тихой невзрачной девушкой по имени Соня. В отличие от прежних подруг (точнее, приятельниц), Соня понимала ее и могла поддержать любой разговор, не касавшийся мужчин. Собственно, у Яны потому раньше подруг не было, что девушки только о парнях и болтали. О моде, шмотках – это все равно о парнях: ведь шмотки им нужны, чтобы нравиться мужчинам. Они, конечно, утверждали, будто «одеваются для себя». Ха-ха, «для себя»! Просто они смотрели на себя глазами мужчин. И нравились (или нет) этим самым глазам!

С Соней можно было обсуждать разные вещи. Любительница книг, она хранила в своей памяти невероятное множество знаний и историй. Яна же читать не любила – просто была вынуждена, институтская программа обязывала. Однако ее культурный багаж был скудным, отчего общение с Соней каждый раз становилось для нее увлекательным путешествием.

Но главное, Соня полностью разделяла ее взгляды на отношения полов.

– Смотри, смотри на нее, – говорила Яна в институтском дворе, указывая на сокурсницу, – прямо лучится от счастья! Потому что тот крендель на нее внимание обратил. Дурочка, думает, он влюбился. А он на самом деле просто сочится весь похотью, аж из глаз брызжет! Парням только этого и надо, правда, Сонь?

Соня кивала. Она вовсе не была асексуальной, как Яна, – вполне себе нормальная девушка, которой хотелось романтических отношений. И ничего не имела против парней. Но, будучи некрасивой и к тому же неуверенной в себе, не смела даже мечтать о них. Посему взгляды Яны, хоть и казались Соне болезненно-преувеличенными, ей импонировали: они обесценивали то, что Соне было недоступно. В общем, «Лиса и виноград», известное явление, описанное еще в античные времена Эзопом.

«Удивительное дело, – вещала в очередной раз Яна, – у парней все поступки, все в жизни происходит как следствие желания трахаться. У девчонок все-таки нет такого, правда, Сонь? А у парней ничего другого в башках не водится. У них там сперма вместо мозгов. Почему они так устроены, недоразвитые?»

Соня лишь всплескивала руками и смеялась желчной шутке, соглашаясь…

Но однажды, устав от постоянных едких комментариев Яны, она взбунтовалась. На очередной выпад подруги в адрес «недоразвитых мужчин» (точнее, в адрес парня, который Соне нравился) она вдруг выпалила:

– Послушай, а что ты всех судишь? Ты ведь не господь бог! И не госпожа богиня! Не примеряй на себя венец Фемиды!

– Какой еще Фемиды? – опешила Яна.

– Богини справедливости!

– А что, только боги имеют право судить, что справедливо, а что нет? – огрызнулась Яна, недовольная неожиданным выпадом подруги.

Она ничего не знала о Фемиде, но на этот раз спрашивать у всезнающей Сони не стала. Сама поискала в интернете, почитала в «Википедии», посмотрела картинки. И богиня с мечом и весами ей весьма приглянулась. Яне бы тоже понравилось карать тех, кто…

Ну, в общем, плохих людей. А чтобы определить, кто плохой, Яне даже весы, как у Фемиды, не нужны. Яна своими глазами – не завязанными, в отличие от Фемиды! [7] – отлично видит, кто есть кто.

Впрочем, это был редкий, если не единственный случай, когда Соня отважилась спорить с подругой. В остальном она мыслила с Яной в унисон, поддерживая ее и морально, и эмоционально. С ней Яне стало куда веселее жить. Соня в значительной степени заполнила собой пустое пространство в ее душе. Если она и не прогнала одиночество, то хотя бы заслонила его собой, отчасти скрыла из виду.

Яне начало казаться, что «пуля» полностью заросла мясом. Она перестала вспоминать страшную, хоть и невнятную сцену из детства, перестала видеть по ночам кошмары. Но близость с мужчиной по-прежнему была для нее исключена.

Однако ей хотелось… не секса – нет, ни за что! – ей хотелось ласки. Братской, наверное. Или отеческой…

Когда-то, когда Яна была маленькая, отец изредка отводил ее в школу. Изредка, потому что он, корреспондент одной популярной в то время газеты, пребывал в постоянных разъездах. Яна помнила, как держалась за его большую руку, в которой ее детская ручонка тонула. Яне тогда думалось, что там можно построить маленький домик, теремок, и жить в нем, у излучины пальцев. В теремке было бы всегда тепло и сухо, а главное безопасно, потому что большая папина ладонь защитит ее от любых невзгод.

Это было единственным, что привлекало Яну в мужчинах: способность создать ощущение защищенности. Она остро нуждалась в нем. В дружеском, ласковом тепле. В таком, какое исходило от папиной ладони. И в чувстве родности. То есть любви родного человека. Который «любит» не потому, что хочет трахнуть тебя, а потому, что ты родной, дорогой…

Психолог сказал бы, наверное, что у нее комплекс недолюбленного ребенка. Или как-то иначе бы сказал? Без разницы. Родители и впрямь уделяли ей очень мало внимания, это так. Яна росла с няней, которую терпеть не могла. Ну и что? Разве те, кому родители отдавали уйму времени в детстве, больше не испытывают потребность в любви – такой, которая существует помимо и за пределами секса? Испытывают, конечно! Все женщины в ней точно нуждаются, Яна была уверена. Вот и она тоже. Это совершенно нормально.

Нужно было только найти «родного человека»…

Довольно долго Яна размышляла на эту тему, не понимая, как это сделать, с какого бока подступиться к задаче. Где его искать, «родного человека»? Она пробовала предложить дружбу некоторым парням в спортивных клубах, однако никакой заинтересованности в данном виде отношений у них не возникло. Все удручающе просто: либо парень уже состоит в отношениях, и тогда подруга ему не нужна; либо он одинок, и тогда он ищет девушку для интимной близости. Ну и любви, конечно, – такой, как мужчины ее понимают. Хотя почему трах они называют любовью – загадка. Любви там и на миллиграмм нет. Пропадет сексуальный интерес, и вся их «любовь» выветрится, как запах дешевого одеколона…

Правда, пару раз парни сами предлагали ей дружбу. Один из клуба скалолазов, другой из школы верховой езды. Но оба они принадлежали к тому физическому типу, когда мужчина, скорее, по-женски хрупок и, кажется, сам ищет защищенности… Дать ее мужчине Яна не могла и не хотела, посему от дружбы с такими парнями отказывалась. Пустой дружбы она ни с кем не водила.

Потерпев фиаско в реальном общении, Яна решила поискать счастья в виртуальном. На сайтах знакомств имелся один огромный плюс: в анкете можно было сразу отметить, что ищешь отношения исключительно дружеские. Яна очень надеялась, что эта графа послужит фильтром, через который просочатся те мужчины, которым действительно нужна женщина-подруга.

Однако писали ей чуть ли не все подряд. Приставали с вопросами, почему она не хочет секса. Яна чувствовала себя достаточно раскованно – псевдоним обеспечивал анонимность, – в силу чего иногда отвечала на вопросы. Поначалу это было довольно забавно, но очень скоро мужчины перешли к конкретным предложениям. «Тебе просто еще не попался хороший мужик, давай я тебя научу!» – подобного рода инициативы, чаще всего высказанные в похабной манере, буквально посыпались в ее мессенджер на сайте.

И Яну стало снова тошнить.

Неделю она не заходила на сайт, решив удалить свой профиль и поставить крест на этой затее. Однако после недельной паузы ее осенила простая мысль: прежде чем отвечать на сообщения, нужно как следует изучить профиль мужчины!

Да, до сих пор эта простая мысль Яну не посещала. Новичок в деле виртуальных знакомств, она ограничивалась тем, что смотрела на фото и читала общие сведения. Но теперь она непременно исследует каждую строчку, написанную в профиле ее собеседника.

Сказано – сделано. Яна вернулась на сайт, удалила мерзкую переписку, заблокировала похабников. И принялась дотошно изучать профили кандидатов.

Удивлению ее не было предела. Примерно половина мужчин искала сексуальные отношения без обязательств. Другая указывала в графе «цель знакомства» серьезные отношения с перспективой создания семьи (а уж как там на самом деле – иди знай…). И почти никто не интересовался возможностью чисто дружеских отношений. Точнее, интересовались в качестве своего рода испытательного срока, в который они решат, сближаться с женщиной дальше или нет. Срок короткий, неделька-другая, а потом дружба должна превратиться, конечно же, в секс.

Все это Яну решительно не устраивало. Но воспоминание о теплой, надежной ладони посещало ее все чаще, отчего одиночество ощущалось все острее.

А может, наоборот: из-за одиночества она все чаще вспоминала свой «теремок у излучины пальцев»? Как бы то ни было, с сайта знакомств Яна не ушла. Наоборот, зарегистрировалась еще на трех. Где-то ведь должен существовать человек, которому, как и ей, необходимо дружеское тепло? Должен.

И она нашла его.

Юра был невысок, коренаст, приятен лицом. Мягкий взгляд серых глаз, завитки русых волос. На первой встрече Юра объяснил, что после измен жены решил больше не сходиться близко с женщинами. По крайней мере до тех пор, пока не поймет их получше.

– Я в этом тебе помочь не смогу, – сразу сказала Яна. – Я не типичная женщина, у меня другая психология.

– Это чудесно, – улыбнулся Юра. – Я просто буду отдыхать с тобой душой. Не боясь нового предательства, понимаешь?

Яне стало легко. Так легко, будто гравитация вдруг перестала на нее действовать и она взлетела.

– Гениально! Нам ничего друг от друга не надо. Мы ничего друг другу не обещаем. А раз так, то и предательства быть не может. Верно? – От радости она смеялась.

Юра тоже засмеялся.

– А дружеский поцелуй можно? Ты такая классная!

– Нельзя. Запомни это. Ни поцелуев, ни обнимашек. Если ты вдруг…

– Что ты, никаких «если»! Я понял. Меня все устраивает. Я страшно рад, что познакомился с тобой!

Они стали встречаться. Гуляли, ходили в кино и на рок-концерты. Иногда ужинали в ресторанах (Яна никогда не позволяла за себя платить: их отношениях не должны быть похожи на ухаживания!). Много шутили, многое обсуждали. Взгляды их оказались схожи почти во всем, к тому же у них нашлись общие интересы: Юра тоже занимался верховой ездой, только в другом конно-спортивном комплексе. Более того, он помог Яне разобраться с базой данных: после учебы она стала трудиться документоведом в том институте, где получила диплом. Документоведение, естественно, требовало постоянной работы с компьютерной базой данных, и у Яны вечно что-то глючило. Юра же в компьютерах «шарил»: он служил системным администратором в какой-то конторе. Кажется, он стал первым мужчиной в ее жизни, который ей хоть чем-то помог… Кроме папы, конечно.

И еще Юра страстно увлекался рыбалкой. И Яну к ней пристрастил. Она влюбилась в запахи леса, воды, рыбы; ей нравилось сидеть с удочкой, разводить костер, варить уху, а потом есть ее, душистую и обжигающую. За два месяца, прошедших с начала знакомства с Юрой, походы на рыбалку сделались их любимым совместным досугом. Лучше концертов, кино и выставок.

Впервые в жизни Яна была счастлива. Она ощутила себя наконец полноценной. У нее был парень! И любовь. Такая, как ей требовалась: душевная, без физической близости. Общение с Юрой стало для нее источником радости. Ничем не омраченной радости.

Одна лишь мысль ее удручала: а ну как Юра влюбится в какую-нибудь девушку? И тогда…

Что тогда? Он Яну бросит?

– Почему я должен тебя бросать? – удивился ее вопросу Юра. – Ты же не любовница, а подруга. Друг.

– Но женщине не понравится…

– Еще чего! Никто не будет ставить мне условия, с кем дружить!

Яне даже захотелось его поцеловать за эти слова. В щеку, по-дружески – просто чтобы выразить свое восхищение. Но она этого, конечно, не сделала.

Август был на исходе, когда погода принялась куролесить. То вдруг несколько холодных дождливых дней подряд, то опять солнышко и тепло. Это осень начала обустраиваться на земле, посылая знаки своего грядущего владычества. Яна вдруг испугалась, что их поездки в лес скоро закончатся. Не конец жизни, конечно, нет, но именно во время их походов на рыбалку она чувствовала себя особенно счастливой. И когда Юра сказал: «С понедельника обещают дожди и холодрынь. Махнем на рыбалку в эти выходные, пока солнышко?» – у нее внутри все сжалось.

Рыбы они наловили целое ведерко, Юра даже выпустил часть рыбешек обратно в речку. Запах ухи дразнил обоняние; солнышко, еще по-летнему теплое, припекало; костерок потрескивал. После обеда они решили поискать грибы. Обойдя поляну вокруг, нашли невероятное количество красноголовых подосиновиков и несколько крепких бархатных белых. Потом снова уселись у догоравшего костра – почистить грибы.

– Мне так хорошо, Юр… – произнесла Яна, приставив запачканную черным грибным соком ладонь ко лбу, чтобы разглядеть своего друга против солнца. – А тебе?

– Отлично! – улыбнулся он.

– Правда?

– Конечно.

– А когда станет холодно и мы больше не будем ездить в лес… Мы ведь не расстанемся, Юр? Наша дружба не закончится?

Юра положил нож и посмотрел на нее с веселым удивлением. Потом подошел, отвел ее испачканную ладонь ото лба.

Яну будто тряхнуло. Она схватила его руку и крепко-крепко сжала в своей. Вернее, умостила свою ладонь в его. Как когда-то в папину. Чтобы жить там в теремке у излучины пальцев.

– Ты что? – Он все улыбался, его серые глаза смотрели мягко и ласково. – Янка, ты… Ох ты ж боже мой, влюбилась, что ли?

Он взял ее лицо в свои ладони, наклонился к ней, нашел губами ее губы и…

И всунул между ними свой язык. Как нож в створки устричной раковины.

Как нож.

У Яны потемнело в глазах, кровь ударила оглушительной волной в голову…

…Когда она открыла глаза, то долго не могла понять, что случилось. Юра лежал на траве, на его желтой футболке, чуть ниже ребер, расплывалась кровавое пятно. В глазах его остывало смешливое, ласковое удивление. Правая рука Яны была в крови… а в пальцах…

А в пальцах ее оказался зажат нож, которым Юра разделывал рыбу для ухи.

Это что?! Это кто сделал?!

Не она ведь, не Яна?!

Она бросила нож, прижала грязные ладони к глазам. Юра, Юрочка, зачем ты так… Ну за-че-е-ем?!

…Белое тело на земле, женское тело. Над ним склонились три черных, мужских тела. И черные тела бьют ножами в белое. Размеренно и молча.

Яна вскрикнула, упала на колени и скрючилась в рвотных спазмах.

…Не ножами, вдруг осознала она, глядя на свою рвоту. Пенисами. Они били, тыкали в девушку своими мерзкими, гнусными, уродливыми отростками, как ножами! Они ее убивали!

Ее снова вывернуло, жестоко и больно.

…Яна смогла разогнуться и подняться с колен лишь через несколько долгих минут.

Юра!

Может, он жив?

Она заставила себя посмотреть на него. Он не шевелился. И, кажется, не дышал.

Вдруг все-таки жив… Надо позвать на помощь.

Надо?

У нее не осталось никаких чувств, эмоций. Ни страха, ни сожаления. Белое тело на земле. Мужчины с пенисами. Они убили не только ту девушку. Они убили ее, Яну.

И Юра принадлежал к ним, убийцам. Он всунул ей в рот свой мерзкий язык, как пенис.

В голове стыл космический холод. Мысли прокручивались механически, будто часы тикали.

Если Юра жив, пусть его спасут.

Она достала мобильный, но тут же убрала его обратно: нельзя звонить со своего номера. Отводя глаза в сторону, наклонилась к Юре, вытащила его смартфон из кармана. Она чувствовала, что души его больше в теле нет, но решила все-таки позвонить в «скорую».

Связи не было. Значит, не судьба.

Подошла к воде, вымыла нож и руки, оттерев их прибрежным песком и илом. Потом зашвырнула нож в реку.

Протерла Юрин телефон, уничтожая свои окровавленные отпечатки.

Собрала все вещи в рюкзаки. Юрины – в Юрин, кроме ключей от машины и телефона, который она тут же выключила. Его рюкзак зашвырнула тоже в реку. Остатки ухи вылила в догорающий костер. Котелок вытерла и отправила туда же – в воду.

Осмотрелась. Ай, удочки! Они так хорошо вписались в пейзаж, что Яна не сразу обратила на них внимание… Но от них тоже надо избавиться.

Она забросила держатели подальше в воду, удилища пустила по течению. Вроде бы все. Только тело Юры лежит у кострища. Оставить его тут?

У них не было ни одного общего знакомого, который мог бы видеть их вместе. Но Яна рассказывала о своем друге Соне. А Юра кому? Если полиция начнет его искать и расспрашивать близких, то Яну вычислят. Как подругу для начала, как участницу походов на рыбалку. А там… Найдут что-нибудь здесь, на поляне. Если, конечно, будут знать, где искать…

Нельзя тело здесь оставлять. Оно укажет на место происшествия.

Она наклонилась над Юрой, снова прислушалась и присмотрелась. Нет, не дышит. Что ж, придется и ему отправиться в речку.

Яна уже потянулась было к его руке, чтобы ухватиться за нее и потащить тело к воде, – но тут же вспомнила прикосновение Юриной ладони. Краткое мгновение небывалого счастья.

Ей понадобилось время, чтобы собраться с духом. Хорошо, в этом месте никого не бывает. Юра нашел «заповедное местечко», как он говорил. И все же она слишком долго уничтожает следы. Мало ли, вдруг грибник какой заблудился и выйдет на поляну…

Яна разулась, сняла джинсы и, ухватив Юру за ноги, потащила его к реке. Вошла в воду по пояс, толкнула тело. Заранее прихваченным суком притопила его и отогнала подальше от берега. Убедившись, что оно поплыло, выбралась на берег. Мокрая по пояс, но ничего, день теплый.

Она вытерлась своим шарфиком, оделась. Мокрые трусы стащила, джинсы натянула прямо на голое тело. Юрин телефон сунула в свой рюкзак: выбросит где-нибудь в другом месте. Осмотрелась, все ли в порядке, все ли она убрала.

Да.

Подхватив корзину с грибами, она вышла на опушку леса к Юриной машине, на которой они приехали. Своей у Яны не было: хоть на права она сдала, на авто денег еще не накопила. Возвращаться на Юриной машине в город было бы в высшей степени неразумно: без опыта вождения она могла сделать неловкий маневр и вызвать ненужный интерес дорожного патруля. Однако отогнать ее подальше от поляны следовало.

Яна села за руль, медленно проехала километра три, пока не увидела просеку, на которую и свернула. Заехав поглубже в лес, она загнала машину в кусты, тщательно протерла все внутри антибактериальным гелем для рук, который всегда носила с собой. Подумав, запирать машину не стала. Наоборот, оставила ключ в зажигании: если кто-нибудь ее угонит, тем лучше.

До станции она дошла пешком, добралась до Москвы на электричке, до дома на метро. Юрин телефон, по зрелом размышлении, сразу выбрасывать не стала. Как только оказалась дома, вставила в него свою сим-карту, отключила все виды связи и стерла информацию, которая имелась в аппарате: контакты, фото и видео, игры и документы. Когда стирала сообщения в мессенджере, на глаза попался кусочек текста: «…влюблена в меня, но делает вид, что нет. Девчонки всегда цену себе набива…» – читать дальше не было сил. Это наверняка о ней писал Юра какому-то другу.

Значит, Юра ей не поверил. Он вообще не верил, что можно любить другого человека без полового влечения. Просто притворялся… И ждал, когда подвернется удобный момент, чтобы трах…

Яна едва сдержала рвотный позыв. Кто сочинил этот мир?! Кто сделал мужчин такими примитивными?! Мерзость, мерзость. Тьфу.

Яна постояла на балконе, стараясь успокоить приступ тошноты. Затем вернулась в комнату. Переставила свою симку обратно в свой телефон, Юрину изрезала ножницами. Завернула его мобильный в бумагу, потом в несколько пакетов и положила у двери: выбросит в мусорный бак, когда выйдет из дома.

Некоторое время Яна неподвижно сидела на тумбе для обуви в прихожей, рядом со свертком. Столь неподвижно, что даже дыхание ее замедлилось. Мысли тоже, прекратив на мгновение горячечный бег.

Очнувшись, Яна шумно, длинно выдохнула, будто пыталась подвести жирную черту под событиями дня, чтобы оставить их в прошлом. Приняла очень горячий душ, потом выпила очень горячего чаю и легла в кровать, надеясь отключиться…

Не тут-то было. Сон не шел. Она пролежала все выходные в странном забытьи, без сна и без еды. Жуткая сцена изнасилования, увиденная в детстве и столь неожиданно прояснившаяся в памяти после поцелуя Юры, преследовала ее воображение. Стоило закрыть глаза, как она снова и снова видела то, что в детстве приняла за ножи, во всех жутких подробностях…

Ее тошнило, ей было плохо как никогда. Чудесный мир, открывшийся ей с появлением в ее жизни Юры, рухнул, пыля и громыхая обломками, хороня под собой хрупкую красоту, в которую она было поверила.

Звонил телефон: Соня. Яна не ответила. Она похоронена под обломками, в пыли и грязи, а там нет подруг.

Возможно, к Соне пришла полиция, и она звонит, чтобы предупредить…

Нет. Иначе бы полиция уже заявилась к ней, к Яне.

К концу воскресенья, изможденная и больная, Яна приняла решение уйти из жизни. Ей нет места на планете, где скоты могут безнаказанно мучить и терзать женщин только потому, что у них, скотов, мускулов больше. Мускулов больше, а мозгов меньше! Кто только создал этот ублюдочный мужской род? Зачем? Только горе от него на земле, только беда! Бьют, насилуют, устраивают войны…

Не будет она жить на одной планете с ними. Решено.

Остаток бессонной ночи Яна размышляла, как лучше покончить с собой. Можно прыгнуть из окна, но не хотелось боли в последний момент жизни. Газ – решение хорошее, но чревато взрывом, а в соседних квартирах дети живут. Вешаться – брр, ужас. Топиться? Яна слишком хорошо плавает. Оставалось только одно: наглотаться таблеток. Дело за малым: таблетки купить. А на них рецепт нужен…

Ничего, она придумает, как это сделать. Врачу наврет про бессонницу, получит рецепт и вперед. Дня три, ну четыре, пока все достанет, – и мучения ее будут закончены.

Приняв решение, Яна сумела заснуть. Спала она долго, очень долго. Проспала и работу, и какие-то звонки. Зато выспалась. И даже стала чувствовать себя лучше.

Она с аппетитом поела, позвонила на работу и сказалась больной. Потом отправилась гулять в сквере. О Юре старалась не думать. Она вообще ни о чем не думала. Смотрела на листья, траву, птиц, облака: прощалась.

Соня названивала без конца, и на очередной ее звонок Яна решила ответить. Возможно, к подруге уже пришла полиция, и она хочет предупредить… Да нет же, иначе бы полиция уже заявилась к ней, к Яне.

– Янка, куда ты пропала? – голос Сони был полон неподдельной тревоги. – Что случилось? Ты с четверга не отвечаешь на мои звонки, я волнуюсь!

Сегодня понедельник, прикинула Яна. Рыбалка с Юрой… рыбалка – она горько усмехнулась – была в пятницу… Если вдруг полиция начнет копать, то… Следует дать Соне версию, которая, в случае чего, отведет интерес следствия от Яны. Если, конечно, на нее выйдут, что сомнительно. Но все же.

– Сонь, прости, – тихо произнесла она слабым голосом. – Мне было очень плохо… Юра меня бросил.

Соня разразилась каскадом вопросов. Тем же слабым голосом Яна пояснила:

– В четверг еще… Он перестал брать трубку. А потом все-таки взял и сказал, чтобы я больше не звонила.

– И что? Ты с ним не встретилась, не объяснилась?

– Нет. С тех пор его не видела. Он избегает меня… – Яна всхлипнула. Совершенно искренне: вспомнила, как держала его за руку. И что за этим последовало.

Соня запричитала.

– Я тебе говорила, все мужчины – скоты, – скорбно проговорила Яна. – Но я все же поверила, что Юра особенный… Слушай, Сонь, ты извини, мне нужно побыть одной. Дай мне пару дней, чтобы прийти в себя. Я сама тебе позвоню, как только мне станет лучше.

Яна отключилась с облегчением. Через пару дней ее уже не будет на этой планете. Соня поплачет, конечно, но успокоится рано или поздно. Родители? Отец давно умер, мать потихоньку спивается в ожидании все никак не идущей к ней славы – о дочери уже вовсе не помнит…

Получается, что о ней и горевать некому, кроме Сони. Юра бы тоже горевал, наверное, если бы был жив…

Но он мертв. Яна его убила.

Она не чувствовала себя виновной. Случилось что-то неконтролируемое, как падение. Разве можно считать себя виноватым в том, что упал? И ногу сломал, больно себе сделал – себе! И нечаянно! Что, разве ты в этом виноват?!

НЕТ.

Юру жалко. И себя. Лишив жизни его, она причинила боль себе. Страшную боль.

Хотя, если вдуматься, не она убила его.

НЕТ.

Это те отморозки, которые насиловали девушку в лесу на глазах у детей! Это из-за них рука Яны вонзила нож под ребра Юры…

Из-за них, да!

Как они могли, выродки, сотворить с женщиной такое?! Ведь у них же матери есть, их тела священны. Это врата, через которые они, ублюдки, выползли из небытия в жизнь! Грудь матери кормила их в младенчестве, когда жизнь человеческая особенно беззащитна и хрупка! Они всем, всем обязаны женщине! И как же может такое быть, что они свой мерзкий отросток, который болтается у них между ног, принялись совать в святыню жизни? Куда ты смотрел, Бог? Как мог допустить?! Эта мерзота должна была сгнить в чреве своих матерей! Сдохнуть, выгнить и вытечь из них, как дерьмо. Лучшего не заслужили ни они, ни их родительницы, выкормившие нелюдей!

Тошнота подступила к горлу, и Яна, спешно отступив за дерево, скрючилась в приступе рвоты.

А когда спазмы прекратились, ее сознание неожиданно прояснилось. Все будто сделалось невероятно четким, контуры прорисовались, как под лучами мощного прожектора. Нет, неправильно она решила! Почему, собственно, должна уйти из жизни она? Пусть уйдут те, кто отравил ее существование! Кто сделал его невыносимым! Кто убил ту девушку и, возможно, еще много других девушек! И девочку маленькую в лесу, думавшую, что ее мама играет с друзьями в игру! Она не могла после этого выжить, когда выросла и все поняла. Не могла. Только разве в дурдоме…

И Юру тоже убили – они.

Ну уж нет, если кто и должен уйти с этой планеты, то эти твари! Они отравляют своим смрадом воздух, которым Яна дышит!

Ей вдруг стало необыкновенно легко. И весело. Вот правильное решение! А то ишь что удумала: руки на себя наложить. Еще чего! Это им не место на земле, им!

Надо очистить планету от них. Вот и все.

Яна испытала сильнейший прилив вдохновения. Важность предстоящей задачи вызывала у нее настоящую эйфорию. Ей даже подумалось, что многолетние занятия стрельбой – знак свыше. Будто сам Бог наставил ее на этот путь. Увлечение альпинизмом, пусть и в спортзале, тоже в копилку: если стрелять, так сверху. И издалека. С оптическим прицелом. Потому что сидеть в тюрьме за свое правое дело Яна не намерена. Смерть Юры ей сойдет с рук, она не сомневалась. Нет здесь ее вины, не она его убила – они! И их смерти тоже сойдут. Потому что ее дело правое. Они сами виноваты, мерзавцы. Они совершили преступление, и никто их не наказал! Яна – накажет. Покарает. Сотворит правосудие, как Фемида.

Это ее Миссия.

Вернувшись домой, Яна набросала план. Пункт первый: расспросить няню о происшествии в лесу двадцать лет назад. Даже двадцать два, если быть точным. Они жили в поселке, в Колокольцах, у них там дача была. То есть как «жили» – Яна с няней проводили там лето, школьные каникулы. А папа с мамой его проводили в разъездах. Каждый по отдельности. Мама с театром гастролировала, папа по своим журналистским делам мотался. По крайней мере, такую версию озвучивали ей, дочери. А уж по каким там надобностям они разъезжали…

Яна не знала и не хотела знать. А няня как раз ездила с ней на каникулы каждый год. Она там со всеми дружила, сплетница. И с соседями по дачам, и с деревенскими, у которых она брала молоко и овощи. И со всеми болтала. Ни о чем. Яна была маленькой, няня брала ее с собой, и Яна в ожидании слушала эту болтовню. Так тогда и думала: ни о чем. Просто удивительно, как можно столько говорить и ничего не сказать! Но сегодня это ей поможет. Няня должна была все знать и всех. Нужно расспросить ее, как звали тех отморозков в лесу. Все деревенские небось жужжали об этом… Зинаида Васильевна наверняка помнит.

Под пунктом вторым Яна записала: «Достать карабин». Это не слишком сложно: вокруг стрелковых клубов всегда крутились темные личности, предлагавшие оружие с черного рынка.

Поразмыслив, написала еще один пункт: найти ту малышку, с которой она говорила в лесу, пока ублюдки над ее матерью издевались…

Ощутив надвигающийся приступ тошноты, Яна поспешила приструнить свою разыгравшуюся память.

А девочка та… Яне вдруг остро захотелось, чтобы она знала: зло будет наказано! Ей тоже тогда станет легче жить и дышать. Яна спасет и ее душу.

…Няня не забыла, как девочку звали, и Яна отыскала ее в два счета: Агата Скворцова вела страницу в популярной соцсети под своим именем. Яна написала ей. Она была уверена: малышка страдает, вспоминая страшную сцену, и будет благодарна Яне за то, что она взяла на себя благородную миссию – наказать ублюдков.

Оказалось, однако, что Агата ничего не помнила. И, главное, вспоминать не желала! Яна была чрезвычайно разочарована. Она не получила от Агаты ни одобрения, ни поддержки, ни восхищения. А ей так этого хотелось! Так было нужно! Только с ней, с Агатой, Яна могла бы раскрыться, поделиться планом мести…

Больше ведь некому рассказать о Миссии. С Соней она практически прекратила общение, уклоняясь от встреч и разговоров под разными предлогами. Такой секрет нельзя доверить ни одному человеку. Даже лучшей подруге. Единственной подруге.

Бывшей подруге.

Но малышка Агата жила так, будто ничего не случилось. Она пела. Выставляла в интернете записи своих джазовых интерпретаций. Она жила счастливо. Ее не тошнило, ее не мучили кошмары. А ведь это с ее матерью сделали такое!

Стоп, не думать. Не то снова вывернет наизнанку. Просто забыть. В конце концов, не нужна ей Агата, трусливая курица! Яна сама справится. У нее Миссия!

Почти год ушел на то, чтобы найти и выследить ублюдков. Сплетница Зинаида Васильевна помнила все фамилии, знала, кто куда уехал из деревни в нулевых и даже как сложилась их жизнь в ближайшие годы после отъезда. Эта информация пригодилась в дальнейшем поиске: Яна съездила в деревню, поболтала в магазине со словоохотливыми местными жительницами, а затем углубилась в интернет, почерпнув и там уйму полезных сведений. Ну и дальше началась простая слежка. Если бы кто-нибудь знал, как много можно узнать о человеке, всего лишь следуя за ним изо дня в день!

Яна перешла на удаленную работу и частные заказы (как независимый консультант по делопроизводству и smm-специалист по вебинарам), высвободив время. Ей требовался транспорт, чтобы легко передвигаться по городу и за городом, выслеживая отморозков, и она, изучив различные варианты, взяла машину по подписке.

Их в лесу было четверо, но насиловали девушку трое, а четвертый время от времени смотрел на них не слишком ясным взглядом и тупо лыбился. А иногда он смотрел на Агату. И так же тупо лыбился. Яна никак не могла определиться, следует ли его тоже наказывать. Поэтому решила начать с тех троих. Вернее, с двух оставшихся, Захаркина и Клешкова, потому что один скот, Колесников, сдох, как оказалось. Перепил. Тем лучше, туда ему и дорога, собаке – собачья смерть.

Что же касается гибели Лидии, мамы Агаты, то никто так и не узнал ее причины. Сбила женщину какая-то машина, и все. Случайно? Намеренно? Отец ли Чачина, мент, решил расправиться с Лидой, чтобы обезопасить своего сынка и его банду? Весьма возможно. Но Яна особо зависать над этой загадкой не стала. Она мстила не за смерть, а за осквернение женщины. Остальное ее не касалось.

Установив места проживания Клешкова и Захаркина, Яна без труда присмотрела подходящие крыши, где было бы удобно расположиться с карабином. Продумала, как наикратчайшим путем на них забраться. Разузнала, когда хозяев этих крыш не бывает дома. Короче, подготовилась она основательно.

…И все сложилось как нельзя лучше. Так продуманно, так изящно она разработала план и его исполнила! С одного выстрела уложила первого недоноска. Он в кругу семьи, видите ли, – праздновал, видите ли. А не заслужил ты ни семьи, ни праздника! Самой жизни не заслужил, гадость вонючая!

Паф! – и нет его. Приговор приведен в исполнение.

Второй с любовницей трахался. Теперь при бабках, насиловать не надо, да, говнюк? Девки сами под тебя ложатся… Яна чуть запнулась, подбирая очередное бранное слово (лексический запас у нее был впечатляющий: годами мать, напиваясь, не стеснялась в выражениях, на все лады кроя театр, директора, режиссера и прочую театральную братию). Сволота? Пусть будет. Не заслужил ты удовольствия, сволота! Держи-ка пулю!

Паф! И этот наказан.

С крыши Яна вспорхнула с легкостью бабочки. Душа ликовала. Казалось, она переливается яркими цветами радуги, как райская птица. Миссия выполнена! Яна очистила землю, смыла с нее дерьмо, как Геракл с конюшен Авгия! Теперь на ней можно жить!

Победу она отметила в ресторане. Заказала отличное вино, морские гребешки в сливочно-лимонном соусе. Дорого, конечно, но ради такого праздника не жалко!

Ей вдруг страстно захотелось поехать на море. В отпуск. Она его заслужила! Все бросить и рвануть куда-нибудь в Турцию. На пляж, к теплой прозрачной волне… Ах! Все закончено, голову можно отключить. Нужно отключить!

Четвертый, Чачин, уже не интересовал Яну. Он не участвовал в мерзком деле, так что пусть живет. Сейчас ее переполняли восторг и гордость за себя, за столь виртуозно осуществленное правое дело. Чувство собственного могущества – да чего там, величия! – пьянило.

Нестерпимо хотелось похвастаться победой, поделиться с кем-нибудь своей радостью. Да не с кем. С Соней Яна больше не общалась. Одна радость: пресса. Журналисты на все лады расписывали профессионализм неизвестного киллера. Так и хотелось крикнуть людям: это я! Я, я, я это!

Чего она делать, разумеется, не стала. Потешить самолюбие – да, очень было бы в кайф; но опасность от подобной болтливости в разы превосходила сиюминутное удовольствие. Яна была слишком умна и осторожна, чтобы позволить себе такую слабость.

Несколько дней она наслаждалась, смакуя прессу и просматривая предложения туров в Турцию. Но неожиданно страсти в СМИ угасли, будто кто-то вентиль крана закрутил. Страницы газет и интернета заполнили новые «горячие» новости, и Яна вдруг почувствовала себя в вакууме. Казалось, ее лишили воздуха, нечем больше дышать…

Ее охватила тоска. Целый год, пока она искала отморозков, следила за ними, продумывала тактику и стратегию, выбирала наиболее удачную позицию для выстрела, у нее было дело, Миссия. Она чувствовала себя вершительницей судеб, верховным судьей, которому дана власть карать по справедливости недостойных за их грязные дела. Но теперь, когда Миссия выполнена, у нее не осталось никакой высокой цели в жизни. Да и вообще никакого дела, хоть самого завалящего. У других людей время заполнено до предела, все бурлит и кипит: друзья, семья, дети, любимая работа. У Яны ничего этого не было. Она потеряла Юру, она потеряла Соню. Работу свою она не любила. Книги читать тоже. Фильмы, правда, смотрела, выбирая боевики и детективы. Но поделиться впечатлениями ей было не с кем…

И тогда Яна решила, что четвертого, Чачина, все же следует наказать. Хоть он к девушке не прикоснулся – но ведь и не заступился же! Тоже дрянь и отморозок!

Жить сразу стало веселее. Снова появилась цель. Может, даже правильно это назвать смыслом жизни? Хотелось, но… Яна чувствовала, что тут есть какой-то подвох. Наверное, нельзя назвать смыслом жизни разовую акцию, пусть даже важную и справедливую. Ведь как только она выполнит Миссию, снова навалится пустота и тоска. Тогда что? Найти еще какого-нибудь насильника и убить? Во имя справедливости? А потом еще и еще… Чтобы поддержать в себе это ощущение собственного могущества и важности… И так до конца своих лет, что ли?

А неплохо было бы, улыбнулась она сама себе. Но как-то нереально. Хотя, если хорошенько продумать…

Ладно, сейчас неважно. Это будет потом. Разберемся. Пока что у нее Чачин в программе.

Новая задача оказалась значительно сложнее. Яна собрала сведения о недвижимости Андрея Чачина еще тогда, когда наводила справки обо всех четверых отморозках. Просторная квартира в отреставрированном старинном особняке в районе Арбата, шикарный загородный дом на Рижском шоссе, офис на Краснопресненской набережной недалеко от «Москва-Сити». Обо всем этом упоминалось то там, то сям в интернете. Адрес офиса узнать было проще простого, а домашний Яна вычислила путем слежки. Однако в свой загородный дом Чачин ни разу не ездил. Что вполне понятно: после двух первых убийств он стал опасаться снайпера. Ведь его бывших дружков кое-кто застрелил прямо в их собственных садах, усмехнулась Яна. Проблема, однако, у нее возникла серьезная. На подходах к офису его не достать: здание имело подземный гараж, где машина исчезала вместе с тушкой депутата и строительного магната, которую Яна собиралась прострелить; в старинном особняке, разумеется, гаража не было, но водитель подвозил Чачина прямо к дверям, до которых тому оставалось сделать каких-то три шага. И как поймать его на мушку, откуда, с какой позиции? Дома вокруг все дорогие, в подъезд не попасть – они либо за оградой, либо вход закодирован…

Еще имелся у Чачина старый дом в деревне Колокольцы, где ублюдки когда-то жили и где Яна проводила летние каникулы с няней. Но тот стоял уже двадцать с лишним лет неотделанным и необитаемым. Охранник там, правда, сидел – Яна узнала это еще год назад, когда расспрашивала деревенских жителей, прикинувшись дурочкой. По тупейшей схеме: «Ой, такие были хулиганы, а стали такими уважаемыми людьми, ой, надо же, теперь можно гордиться, что из одной деревни с ними, правда?» Как ни странно, ей поддакивали и делились информацией, кто что знал, о сытом настоящем отморозков.

Охранник – оно понятно: иначе бы народ уже по кирпичику дом разобрал. Добро свое Чачин оберегал. Однако за дни слежки он туда ни разу не наведывался… Разве что по ночам? Днем Яна работала на удаленке и моталась по городу, выслеживая маршруты Чачина, стараясь найти точку, с которой можно его подстрелить, оставшись при этом невидимой. Но отдых ей требовался, и по ночам Яна спала. Он наверняка занимался тем же. У него была семья, жена – вряд ли он по любовницам ночами шастал. Смирно под бочком у супруги храпел. Да и что ему делать в пустом доме, собственно?

Хотя супругин бочок, вполне вероятно, почивал в их загородном особняке, и Чачин, бедняжка (ща всплакну!), каждый вечер возвращался в одинокую квартиру. Однако за город не ездил. Зато в городе он мелькал ежедневно, с работы домой, из дома на работу. Никаких тусовок, светской жизни. Боялся лишний шаг на открытой местности сделать и пулю словить, ха-ха.

Правильно, пусть боится. Однако подстрелить его будет непросто: город не поселок, где чуть ли не любая крыша к твоим услугам. В городе на крышу пробраться непросто. Но ничего, Яна найдет, как это сделать. Найдет! Задача займет больше времени и потребует большей умственной работы – а это Яне исключительно в радость. Ведь чем труднее Миссия, тем выше ее заслуга!

Ощущение значимости собственного существования вернулось к Яне, наполнив ее душу гордостью.

Прошло несколько дней внимательных, вдумчивых поисков подходящей для выстрела площадки, однако – сплошное разочарование! – Яна так ничего и не присмотрела. Но она не унывала. Может, даже подсознательно не хотела, чтобы все удалось сразу – в глубине души она предпочитала, чтобы Миссия длилась. Как можно дольше.

Было, однако, одно обстоятельство, которое приходилось брать в учет: погода. Начался сентябрь. Хотя дни стояли погожие, будто лето не закончилось… Совсем недавно, какую-то недельку тому назад, еще был август. Как раз исполнился год со смерти Юры. Яна поставила свечу в церкви. «Извини, Юрочка, это не моя вина – так вышло… – пробормотала она, перекрестившись у иконы. – Зато, видишь, я наказываю тех, кто на самом деле в твоей смерти виноват! – продолжала Яна свой мысленный монолог, выходя из церкви. – Я уже двоих ублюдков убрала. Хотя Миссию пока не закончила, нужно еще одного наказать. Подожди немножко, Юрочка, скоро ты будешь полностью отмщен!»

Солнце сияло, его горячие лучи грели и слепили. Но порыв холодноватого ветра напомнил ей: осень наступила. И погода скоро испортится. Станет холодно, пойдут дожди. Подстерегать Чачина в таких суровых условиях Яне совсем не хотелось. Но тогда придется отложить свою Миссию чуть ли не на год!

Нет, никак нельзя.

Значит, следует поторопиться.

Снова и снова Яна изучала окрестные здания и крыши, но подходящей площадки не находила. Офисное помещение она окончательно исключила: никак не подобраться. Зато дом на Арбате был тесно окружен зданиями. Рано или поздно она там присмотрит нужное местечко.

Еще пару дней Яна кружила по ближним переулкам, однако местечко все никак не присматривалось. Она уже почти отчаялась, как вдруг ее взгляд зацепился за стройку. Она видела ее сто раз, но априори не считала ее кандидатом на «местечко». Стройка находилась на другой стороне улицы позади двух зданий (ее видно было лишь в просвет между ними) и немного наискось от особняка, где располагалась квартира Чачина. Именно поэтому Яна ее первоначально исключила. Но сейчас неожиданно подумала: собственно, а почему бы…

Она прошлась вдоль, потом вокруг хлипкого забора стройки, прикидывая траекторию пули. На глаз, вприкидку – вполне! Следует проверить, конечно, насколько хорошо просматриваются окна особняка, а для этого нужно попасть на стройку.

Яна уехала домой, занялась работой – она опаздывала со сдачей заказов, приходилось срочно наверстывать. Вечером вернулась на Арбат и, как только ушли рабочие, пробралась на территорию стройки. Собаки там, к счастью, не было, а сторож сидел с другой стороны забора у ворот. Строящийся дом был возведен пока на шесть этажей, и с пятого отлично просматривались окна четвертого этажа особняка, где находилась квартира Чачина. Яна прищурилась, будто прицелилась. Когда в квартире горит, как сейчас, свет, то нетрудно поймать на мушку человека, хоть и под углом. Только при условии, что он будет находиться у одного из этих окон, конечно.

Яна устроилась у пустого оконного проема и принялась наблюдать. Карабин она сегодня, понятное дело, с собой не взяла – хоть у нее и складной, но с этой ношей просто так не погуляешь. Зато небольшой и мощный бинокль был при ней. Яна наблюдала за окнами два часа. Она видела, как в зоне видимости появлялась жена Чачина, он сам, пару раз мелькала девочка, уже довольно большая. Окна спален выходят, по всей видимости, во двор, а сюда, в сторону улицы, смотрели гостиная, кабинет, еще одна комната, назначение которой Яна не угадала. Да и без разницы, в том окне Чачин ни разу не появился. Главное, стрелять отсюда можно. Только непросто. Надо, чтобы он приблизился к окну…

Яна наблюдала за окнами еще два вечера, но уже с карабином. Заняв боевую позицию, взяла два окна под прицел. Да вот только Чачин у окна ни разу не задержался. Подходил, смотрел на улицу и сразу же отходил. Неужели опасается? Казалось бы, он должен чувствовать себя защищенным в таком доме. В подъезде наверняка охранник, сигнализация и камеры, чего ему опасаться? Или он просто мается отчего-то, ходит туда-сюда…

Вообще-то Яна и сама любила смотреть во двор, на окна дома напротив. Этот вид ее всегда успокаивал, расслаблял. Может, у Чачина такая же привычка?

Один раз он чуть-чуть задержался у окна, Яна даже стала прицеливаться. И в этот момент к нему подошла дочь. На секунду мелькнула мысль: убивать отца на глазах у дочери – это как-то не очень…

А насиловать женщину на глазах у ее дочери – это «очень»?! Сам виноват, ублюдок. Надо было своих отморозков усмирить и не ухмыляться, глядя на их бесчинства!

Она не успела как следует прицелиться: Чачин с дочкой исчезли из зоны видимости. А глубже квартира уже не просматривалась, новостройка-то стояла немного наискось…

Еще один пустой день. В десять вечера окна Чачинской квартиры погасли, и Яна, досадуя, отправилась домой.

Интересно, а вдруг он поздно ложится? Когда вся семья засыпает, никто из домочадцев его уже дергать не будет, он, может, стоит спокойно у темного окна, о чем-то думая. И будет легко взять его на прицел…

Она едва не вернулась обратно. Но все же решила отложила проверку этой гипотезы на завтра. Сегодня она и так три часа пролежала на холодном бетоне.

На следующий вечер Яна подготовилась основательно: запаслась теплой курткой, пледом, термосом с крепким чаем и приготовилась наблюдать до упора. Где этот «упор», она не знала, но, скажем, хотя бы до полуночи. Вдруг повезет.

Как и в предыдущие дни, свет в окнах четвертого этажа особняка погас в десять. Минут через пятнадцать Чачин и впрямь показался у окна. Видно его в оптику прицела было отлично, да только он опять сразу же отошел. Неужели подозревает, что в него могут стрелять через окно? Яна почему-то была уверена: нет. Он опасается выстрела на открытом пространстве, это точняк. А в окно – нет, такое ему в голову не могло прийти. Дома тут дорогие, защищенные, он чувствует себя в безопасности. Тогда почему не задерживается у окна?

Ответ на этот вопрос был принципиально важен. Ведь если он опасается, то Яне ловить тут нечего: Чачин не подставится. А вот если подобные страхи его не посещали, то шансы есть. И тогда стоит дежурить на этой стройке в надежде, что…

Чачин снова появился у окна и выглянул вниз. Яна уставилась в прицел. Но этот гад в очередной раз быстро исчез из зоны видимости. Что он там выглядывал, внизу?

Яна чуть подползла к краю площадки и тоже посмотрела. А там – там стояла Чачинская служебная машина. Внутри находился его шофер, Яна знала, столько времени следила за этой тачкой! Ну и дела… Она наблюдала, как открылась дверь подъезда и Чачин в одно мгновение нырнул внутрь салона. Машина тронулась и исчезла из зоны видимости. Поехать за ним Яна не могла: свою машину она оставила далеко, а ей еще с пятого этажа новостройки надо спуститься. Так что успеть за Чачиным было никак невозможно.

Куда же это он на ночь глядя намылился? К любовнице? Когда жена дома?

А куда еще? Не на срочное же совещание. А что, в сериалах показывают такое: многие жены смиряются с наличием любовницы, лишь бы не разводиться с богатым мужиком.

Новый поворот в сюжете Яну вдохновил: а ну как там, у любовницы, местность более подходящая для выстрела? Завтра же она поставит машину таким образом, чтобы можно было сразу двинуться за Чачиным вслед!

Если он, конечно, завтра снова поедет…

Он поехал! Яна аккуратненько села ему на хвост. Однако шофер привез Чачина лишь к отелю «Звезды Арбата» и въехал в подземный паркинг.

Что человеку делать ночью на автостоянке? Забрать машину, что еще-то! Ведь у особняка подземного паркинга нет, и Чачин, видимо, держал здесь свою персональную тачку… В таком случае он вот-вот появится на выезде! Только как его узнать? Яна понятия не имела, как выглядит его персональная машина. А человека за рулем ночью не разглядеть…

Все решилось просто: сначала из подземки появилась знакомая Яне «БМВ» с шофером, а следом за ней выехал «мерс». Наверняка это…

Точно! Обе тачки поравнялись, водители приспустили стекла и что-то сказали друг другу. Значит, в «мерсе» Чачин. Яна завела свою «Кию» и двинулась за ним вслед.

Примерно через полчаса пути она поняла, что едет Чачин в Колокольцы. Неужели у него любовница там?

…Однако приехал он почему-то в свой старый нежилой дом. И завел машину во двор с тыльной стороны, не через парадные ворота. Шифруется мужик. Узнать бы, с кем у него свидание. Просто любопытно…

Впрочем, какое ей до этого дело. Все равно ему осталось жить несколько дней.

Остаток вечера Яна потратила на изучение окрестных крыш. Подходящих оказалось достаточно много, но так как было довольно поздно, свет не горел во многих домах. Спят хозяева или уехали? Это станет ясно завтра, когда она приедет в деревню пораньше. В надежде, что Чачин снова наведается сюда на свиданку…

На следующий вечер она приехала в Колокольцы в сумерках, как раз тогда, когда люди зажигают свет. В двух из присмотренных ею домов ставни были закрыты и сегодня: значит, там никого нет. Осталось дождаться ночи. Сегодня есть все шансы выполнить Миссию!

Яна выехала из деревни, спряталась в ближней роще. Поужинала прихваченными из дома бутербродами, запила их чаем из термоса. И после одиннадцати не спеша вернулась в Колокольцы, поставила машину на соседней улице.

Ставни на облюбованных домах были по-прежнему закрыты. Но Яна хотела убедиться наверняка, что хозяев нет. Она позвонила в обе калитки поочередно – никто не появился. Вот и отлично.

Было уже достаточно темно, и она, забрав из своей машины все необходимое, быстро перебралась через забор дома, стоявшего слева от Чачинского. Высокий, кирпичный, добротный; крыша с двумя башенками и плоской площадкой по центру: то, что надо. Цепляясь за ставни и карнизы, Яна вскарабкалась наверх. Осмотрелась. Да, обзор хороший, кивнула она сама себе и достала из рюкзака карабин. Расстелила коврик, легла на удобную позицию – двор Чачина как на ладони! – и принялась ждать.

Вечер был прохладный, небо хмурилось. Хорошо, она надела куртку, а под нее свитер! Наконец знакомый «мерс» вполз на улицу, затем во двор. Яна прицелилась: сейчас он выйдет из машины, и…

Вот черт! Чачин прытко выскочил из тачки и чуть не бегом проделал путь до двери в дом. Яна не была к этому готова и расстроилась. По движущимся мишеням она стрелять не умела. И куда он так торопится, к бабе своей?

Ладно, не страшно, утешила она себя: ведь рано или поздно Чачин поедет обратно! Нужно только его подловить, когда он начнет открывать водительскую дверцу. Это момент хоть и короткий, но все-таки статичный. Вряд ли Чачин станет сильно торопиться вернуться домой. И легче будет в него попасть.

Яна лежала, держа дверцу машины под прицелом, но Чачин все не появлялся. У нее затекла поясница. Становилось все холоднее. Небо хмурилось, несколько редких капель звучно чмокнули ее капюшон. А вдруг он тут останется ночевать?

Нет, вряд ли. Ему завтра на работу, Яна уже знала: в девять он всегда был на своем рабочем месте, без опозданий. А по утрам в сторону Москвы жуткие пробки. Так что уедет он более-менее скоро.

Неожиданно сильный порыв ветра нагнул деревья и принес дождь, который принялся хлестать косыми струями. Яна хотела было вскочить, бежать – как вдруг дверь дома распахнулась и Чачин, прикрывая глаза рукой от струй дождя, направился к машине. Яна замерла, взяла его на прицел. И, как только он остановился, чтобы открыть дверцу со стороны водительского сиденья, выстрелила.

И промазала.

Ветер! Наверняка это из-за него изменилась траектория пули, будь он неладен!

Чачин, пригибаясь, побежал обратно в дом.

Чертыхнувшись, Яна быстро сгребла свой коврик, подобрала гильзу, сунула карабин в рюкзак и спустилась на землю. Ничего-ничего, утешала она себя, усаживаясь в свою «Кию», мокрая насквозь. Будет еще возможность довести Миссию до конца. Даже хорошо, что это не так легко. Первые два убийства слишком гладко прошли, оставив у Яны неутоленное чувство…

Неутоленную жажду подвига. Который должен быть совершен во имя великой Миссии.

День четвертый

Информация о Яне Великановой упала в мессенджер детектива с началом рабочего дня: адрес, копия паспорта вместе с фото. Девушка была, пожалуй, миловидной, только угрюмое выражение лица ее портило.

Детектив тратить время на завтрак не стал, сразу же выехал по адресу и припарковал джип недалеко от подъезда Яны, готовый ожидать ее появления хоть сутки. Однако она вышла вскорости. Алексей не мог не улыбнуться, увидев ее: фамилия «Великанова» никак не вязалась с этой миниатюрной девицей.

Она завела небольшую черную «Кию», стоявшую на парковке возле дома, и вырулила на улицу. Детектив тоже. Проездил за девушкой пару часов в надежде убедиться, что она следит за Чачиным, – однако Яна лишь покрутилась на Арбате в районе особняка, где находилась его городская квартира, и вернулась домой. Казалось, она никого не искала, ни за кем не следила, просто бесцельно проехалась по прилегающим переулкам.

Но Алексея Кисанова эта «бесцельность» не обманула. Раз она рыщет вокруг жилья Чачина, значит, ей здесь что-то нужно. Вернее, у нее весьма конкретная цель: найти локацию для нового выстрела. Хотя это, конечно, еще одна гипотеза. Бездоказательная.

Пока бездоказательная.

Хоть Яна и вернулась домой, Алексей свой пост у подъезда не оставил. Напротив, вызвонил Игоря. Поскольку по его бездоказательной гипотезе Яна после ночного промаха пребывает во фрустрации и постарается как можно скорее исправить ошибку, чтобы избавиться от чувства неудачи, собственной несостоятельности. А коли так, она сделает все возможное, чтобы убить Чачина сегодня же. Если бы она могла встретить его на улице, то, наверное, застрелила бы в упор, даже рискуя быть схваченной охраной.

Алексей каким-то образом ощущал одержимость – или даже фанатизм? – этой незнакомой ему девушки, даже если не знал, не понимал его природы. Разумеется, сцена, увиденная девочкой в детстве, – жутчайшая. И должна была сильно отразиться на ее психике. Но двадцать лет спустя переживать ее так, как если бы она случилась вчера? Это странно. Тут должно быть что-то еще… Пережила ли она сама насилие? Или у нее проблемы с психикой?

Именно поэтому он позвал Игоря в качестве подкрепления: неизвестно, какой фортель выкинет девица с такими странностями. Заодно попросил ассистента привезти ему какой-нибудь еды и термос с кофе: день был в разгаре, а детектив еще не завтракал.

Не зря детектив поджидал Яну. Она вышла из подъезда около восьми вечера, села в свою «Кию» и снова поехала на Арбат. Кис отправился за ней, Игорь следом. На этот раз она поставила машину в переулке. Вытащила из нее довольно большой рюкзак, надела его на спину и пошла по тротуару. Куда и зачем – непонятно. Особняк, где располагалась квартира Чачина, находился в другой стороне…

Впрочем, понятно. Она ведь не в гости к Чачину направляется. Она убивать его идет. А стрелять можно (и даже необходимо, если в рюкзаке винтовка) издалека.

Алексей набрал номер ассистента, отдал распоряжения. Игорь, следуя его указаниям, проехал вперед, обогнал Яну и приткнул свою машину к обочине в конце переулка. Они наблюдали за девушкой с двух сторон, пока она не повернула куда-то во двор. Тогда Игорь, который оказался ближе, отправился, держа дистанцию, за ней. Алексей сделал то же самое, только с отставанием метров на десять. Они видели, как Яна заскользила вдоль забора стройки.

– Она будет стрелять со строительной площадки, Кис! – раздался негромкий голос Игоря в трубке. – В окно!

– Похоже. Но точка неудачная, окна Чачина от стройки по диагонали. Я бы на месте девицы не стал.

Они миновали хлипкие ворота, соединенные цепочкой. В просвет виднелась будка сторожа – сюда лучше не соваться.

Яна и не стала. Прошла до угла, затем повернула. Мужчины притормозили на углу, вытянув шеи. И увидели, как в мгновение ока девушка перемахнула через решетчатый забор.

– Ты давай с другой стороны, – прошептал Алексей. – Стройка большая, девчонку легко упустить.

Игорь двинулся вдоль забора, а детектив вернулся немного назад, к воротам. Просунул объектив электронного бинокля между створками и принялся изучать двор. Однако Яну нигде не увидел.

Значит, она сразу в здание вошла. И тут же пришло бесшумное сообщение от Игоря: «В крайнем подъезде. Чачинские окна только отсюда видны. Она идет наверх, на позицию».

«Жди меня», – ответил Кис и направился в то место, где Игорь перелезал через забор. Давненько ему не приходилось преодолевать заборы и шастать по стройкам, он даже испугался, что форму потерял. Но нет, перелез, и вполне ловко.

Детектив некоторое время колебался: не позвонить ли Громову? Однако рассудил, что Яну с поличным еще не взяли, звать помощь преждевременно. А вдруг у нее в рюкзаке не карабин? И сегодня стрелять она не собирается? Скажет, к примеру, что она вуайеристка и пришла подглядывать за окнами напротив. Или руферша, сталкер или как там еще их называют нынче? Нет, дергать Серегу и его людей без серьезных оснований Алексей не станет. А если вдруг основания появятся, то неужто они вдвоем с Игорем не справятся с маленькой, хоть и крепкой девицей? Справятся, конечно. А тогда уж и Громова можно высвистывать.

Ночь была, в отличие от вчерашней, ясная, лунная. Яна вполне может без фонарика обойтись, а значит, по пятну луча ее местонахождение не определить. Придется напрячь слух до предела, чтобы уловить малейший звук.

Экран его мобильного неярко загорелся (детектив убавил освещение до минимума), и на нем возникло сообщение от Игоря: «Она идет на выход».

Как, почему? Раздумала стрелять? Что-то пошло не так?

Кис велел Игорю оставаться на месте, а сам спрятался в проеме соседнего подъезда. Двери там еще не установили, и из темной рамы входа было удобно наблюдать за площадкой перед недостроенным зданием, оставаясь невидимым.

Яна выскользнула из крайнего подъезда и направилась к другому торцу дома. Надеется, что оттуда обзор будет лучше? Это она зря: оттуда дом, где живет Чачин, вообще не видно – детектив профессиональным взглядом уже все траектории прикинул и все возможности взвесил.

Однако девушка в крайний слева подъезд не зашла. И что же она собирается де…

Ого! Подъемный кран! Неужели решила подняться наверх?

Яна и в самом деле подошла к крану вплотную. Некоторое время крутила головой, левее-правее – видимо, прикидывала траекторию полета пули. Затем решилась, ухватилась за нижнюю перекладину лестницы и резво полезла вверх.

Алексей смотрел на нее. В лунном свете было четко видно, как маленькая черная фигурка, будто нарисованная углем, взбиралась наверх внутри решетки. Рюкзак делал ее горбатой.

Это вы, девушка, напрасно, следил за ее подъемом детектив. Кран намного выше Чачинского особняка, это во‑первых. А во‑вторых и в‑главных, разместиться в кабине крановщика вы не сможете по той простой причине, что она обязательно запирается на ночь. Иначе какие-нибудь дурни в нее заберутся и даже страшно представить, что натворят. И сами убьются, и кран порушат, и… Короче, кабина наверняка закрыта.

Возможно, Яну осенила какая-то из этих мыслей, потому что она вдруг замерла, не добравшись даже до середины, и начала спускаться. «Похоже, она возвращается на позицию. Ты успел увидеть, с площадки какого этажа она собирается стрелять?» – отправил он сообщение Игорю.

В ответ прилетела цифра «5». Ну что ж, учитывая разницу в высоте этажей особняка и новостройки, современный пятый вполне может оказаться на уровне старинного четвертого.

«Спрячься на этаже», – написал Алексей. Он был уверен, что Игорь уже именно так и сделал, но на всякий случай… Смешно, он ведет себя как отец, дети которого давно выросли, но он все никак к этому не привыкнет.

Яна спустилась и пошла обратно. Если она вернется в крайний справа подъезд, то Алексею тоже туда. Ее надо остановить.

Хотя она, возможно, решит уехать домой. Здесь нет хорошей позиции для выстрела. Понятно, что лучше она просто ничего не нашла, поэтому, собственно, попыталась застрелить Чачина в деревне. Выследила его и наверняка обрадовалась: там куда легче пробраться на подходящую крышу, едва ли не каждая к ее услугам. Но непогода сыграла против нее, и Яна, уложившая Захаркина и Клешкова с первого выстрела, на этот раз промазала. Чачин в Колокольцы не вернется в обозримом будущем, Яна это понимает… Но также и понимает, что стрелять в окно с риском снова промазать смысла нет.

Так что, куда она направляется?

…Нет, домой Яна не поехала. Она вернулась в подъезд, где сидел в засаде Игорь.

«Идет к тебе. Будь осторожен, ничего не предпринимай без моей команды, – скинул он СМС. – Как увидишь карабин, пошли мне плюсик».

Осторожно переставляя ноги – стараясь не упасть и продвигаться бесшумно, – детектив начал подниматься. Экран его смартфона высветил: «+».

Ну что ж, теперь сомнений не осталось. Он мгновенно набросал сообщение Громову: «У меня убийца почти в руках, срочно высылай людей…» – и написал адрес.

Четвертый этаж. Яну он не видит, Игоря тоже, но слышимость уже наверняка приличная, их разделяет лишь один пролет без перегородок и штукатурки.

Алексей достал визитку Чачина, набрал номер его мобильного и нажал кнопку громкой связи. И когда тот ответил, нарушив тишину, произнес:

– Чачин Андрей Борисович?

Яна наверняка вздрогнула от неожиданности, удовлетворенно подумал детектив. Что ж, так и было задумано.

– Он самый, – произнес Чачин без тени удивления.

Молодец, подумал детектив, владеет собой на высшем уровне. Меж тем он уже достиг пятого этажа. В лунном свете было видно тело девушки, лежащей на коврике в проеме, предназначенном для балконной двери. Она не шевельнулась, не повернула голову.

– К окнам не подходите. Задерните занавески. И ставни – у вас есть ставни? Закройте, – продолжал Алексей все так же громко.

– Что, киллер в окно собрался стрелять? – хмыкнул Чачин.

И снова Алексею понравилось его спокойствие. Наверное, как все люди, страх он испытывал, но не позволил ему завладеть собой.

– Киллерша, – поправил его детектив, стоя возле верхней ступеньки. Продвигаться дальше он не стал, чтобы не вынудить Яну к каким-нибудь опрометчивым действиям.

Яна все так же лежала, не двигаясь. Только спина, насколько можно было разглядеть, напряглась. И голова чуть-чуть, самую малость повернулась к нему правой стороной. Так звери поворачивают ухо в сторону звука. Человек же, поскольку ушами двигать не может, слегка поворачивает голову.

– Вот это да! – Чачин явно подыгрывал детективу, подхватив его беспечную интонацию. – Неужто женщина?

Алексею эта интонация была необходима, чтобы чрезмерно не напугать Яну. Он не представлял, какой финт она может выкинуть. А ну как развернется со своим карабином в его сторону.

– Да. Молодая женщина. И очень симпатичная, – преувеличил он. – Но ружье не очень, по правде говоря. Несимпатичное.

– А ей я зачем? – не останавливался Чачин.

– Несколько дней назад вы подозревали Агату – помните, по какой причине? Так вот, мотив у нас тот же. Только девушка другая. Извините, Андрей Борисович, я тут немножко занят, нам с ней побеседовать надо. Вы берегите себя. И семью. Удачи… Яна, – без перехода обратился к ней Алексей. – Давайте вы сейчас уберете карабин и спокойно подойдете ко мне.

– Вы собираетесь меня арестовать? – Яна все-таки повернула голову.

– Нет. Я не из полиции. Хотя она скоро подтянется. Поэтому лучше вести себя благоразумно. Подойдите, прошу вас. Мне нужно вам кое-что сказать.

– Говорите. Я вас слышу.

– Сначала я хочу убедиться, что вы стрелять не станете.

– Хорошо. – Яна отложила карабин в сторону и, повернувшись к детективу лицом, села на коленки. – Слушаю вас. Говорите.

– Я знаю, почему вы убили двоих и намерены убить третьего. Та сцена в лесу, которую вы увидели в детстве…

– А Чачин что, всерьез подозревал Агату?! – засмеялась Яна. – Она же бесхребетная! Ничего знать не хочет, кроме своих песенок! Амеба! – В ее голосе звучало яростное презрение.

– Послушайте, времени у нас немного. Полиция вот-вот приедет. И я хотел бы успеть вам сказать очень важную вещь…

Алексей на самом деле хотел Яну нейтрализовать. Сказать кое-что – да, это правда, у него были припасены важные слова для нее, но вряд ли Яна станет им внимать… Поэтому главное сейчас – это заставить ее подойти.

– А что вам мешает? Я вся внимание, – саркастически произнесла она.

– Мне приходится говорить слишком громко, нас сторож может услышать.

Яна помолчала.

– Ладно, – она поднялась. Дотронулась до рюкзака, но не взяла его и медленно направилась к детективу.

Сделав пару шагов, она вдруг стремительно рванула к лестнице, сбоку от которой стоял Алексей. Детектив не растерялся, изготовился ее поймать, но ассистент среагировал раньше. Яна задрыгала ногами в воздухе, схваченная Игорем поперек туловища.

– Ну так что, поговорим? – Кис взял ее за плечи, помог встать на ноги. – Это в ваших интересах, Яна. Могу вам посоветовать, что говорить в полиции…

Яна пихалась локтями. Игорь поставил девушку на пол таким образом, что она оказалась между ним и Алексеем. На всякий случай еще перегородил ей отступление двумя вытянутыми руками, уперев их в плечи детектива.

– И что же это?

Яна переводила взгляд с Алексея на Игоря. Хотя голос ее звучал дерзко, взгляд был затравленным.

– Я думаю, что у вас имеется психологическая… или даже психиатрическая проблема, – произнес Алексей. – Нужно объяснить это полиции. Доходчиво. Чтобы они поверили и направили вас на…

Игорь вдруг взвыл.

Яна укусила его за бицепс и, поднырнув под его руку, ринулась в сторону окон – доступ к лестнице перегораживали мужчины. Выскочив на балконную площадку, она метнулась вправо, влево, ища опору, чтобы спуститься по стенам. Алексей с Игорем побежали к ней.

И тут случилось неожиданное. Увидев приближающихся мужчин, Яна вдруг развернулась к ним лицом, подбоченилась и послала им ледяную издевательскую улыбку.

– Психиатрическая проблема? У меня?! Это вас надо лечить! Всех вас, всех мужчин, мерзотов! А лучше вывести, как тараканов! Распылить что-нибудь, чтобы сдохли! Только зло от вас, только горе! Ненавижу-у-у!

И она, окатив детективов презрением, сделала шаг к самому краю площадки.

– Осторожнее, Яна! Это опасно, вы можете упасть! – крикнул Алексей.

Девушка молча посмотрела на него, затем подняла лицо к ночному небу.

– Юра, я лечу к тебе! Лови меня, Юра! – со странно-мелодичным смехом произнесла она и шагнула назад, в пустоту.

Игорь подскочил к краю площадки, осторожно заглянул вниз. Алексей стоял, окаменев. Он только сейчас понял, что надеялся не просто Яну остановить – он надеялся ее спасти. От нее самой, наверное…

Не спас.

Обернувшись к нему, Игорь скрестил ладони: конец. Яна погибла. Финал жизни.

Несчастливый финал несчастливой жизни.

В тот вечер Алексей не пошел домой. Не хотел нести Саше груз боли, который жег его душу. Сославшись на дела, он отправился в свою старую квартиру-офис на Смоленке, где попытался уснуть.

Не вышло. В его мозгу беспорядочно крутились вопросы. Почему Яна покончила с собой? Мог ли он, Алексей Кисанов, ее остановить? Каким виделся мир этой юной девушке-убийце? Отчего так сложилась ее жизнь, так сформировался характер, что в душе ее ничего не осталось, кроме жажды отмщения за давно и не с ней случившуюся беду?

Ответов на эти вопросы у него не было. И сон не шел…

День пятый

Утро не принесло облегчения. Еще каких-то десять дней назад Алексей не раздумывая отправился бы домой, рассказал бы Саше все, что произошло за последние три дня, спросил ее мнение. Они обсудили бы эту странную историю с этой странной девушкой, и ему – Кис точно знал! – стало бы легче.

Но сейчас на его пути домой лежало тяжким валуном препятствие: необходимость прояснить загадочное поведение жены. То есть трудный разговор. И ждал он от этого разговора не слишком веселых открытий.

Потому он снова позвонил Саше и сказал, что сегодня он тоже домой не придет. Ему необходимо сосредоточиться над делом.

В ее голосе слышалось удивление и… кажется, недовольство? Алексей не понял. Но раздумывать над этим не стал. Сейчас ему действительно остро требовалось разобраться в случившемся. Ответить на вопросы, мучившие ночью. Он всегда был человеком небезразличным, с редкостным запасом эмпатии, но Яна вызывала у него сострадание почти болезненное. Он не мог забыть ее затравленный взгляд, когда они с Игорем заперли ее в ловушку своих рук. Будто маленькое животное, пойманное в сачок живодеров… Черт побери, от этого взгляда ему до сих пор было не по себе!

Он позвонил Громову, попросил поделиться с ним всей информацией о Яне Великановой, которую удастся собрать.

– Роднуля, проси что хочешь! – весело ответил Серега. – Мы ж благодаря тебе два убийства раскрыли! И третье, если можно так выразиться… предотвратили, – хмыкнул он. – Короче, если что хочешь узнать, можешь прямо сейчас поехать по адресу Яны Великановой, записывай. Ах у тебя есть… Кис, вечно ты меня удивляешь! Ну давай, дуй туда. Сейчас там как раз мои парни. Я предупрежу. Тем более что смерть Великановой практически закрыла следствие. Так что любопытствуй сколько влезет. В смысле, сколько душе угодно.

– У нее есть близкие, удалось выяснить?

– Только мать-алкоголичка. Бывшая актриса, но теперь практически овощ.

– Я займусь похоронами.

– Да? А чего ты… Жалеешь ее, что ли?

– Типа того, – несколько сухо ответил Кис.

Объяснить Сереге, почему он испытывает потребность заняться похоронами Яны, Алексей не сумел бы. Просто ему было необходимо поставить в своей душе точку. Потому что жизнь Яны кончилась, а его сострадание к ней – нет.

– Скажешь, когда можно будет забрать тело, – добавил он.

Квартира Яны, спартанская и безликая, ничем не указывала на пол хозяйки. В ней не ощущалось женской руки, она вполне могла принадлежать мужчине. Лишь скудная горсточка дешевой косметики давала подсказку. На тумбочке возле односпальной кровати (из-под подушки выглядывали такая же бесполая сине-зеленая пижама и облезлая плюшевая собачка) обнаружился ее дневник. Кис забрал его, обещав вернуть утром, хотя подозревал, что никому он уже не интересен и никто читать его не станет. Дело закрыто.

Вернувшись к себе на Смоленку, он принялся читать дневник девушки. Записи в нем были редки, Яна отмечала только значимые события, никаких девичьих «сюсю-мусю». Огромный плюс для детектива, поскольку не приходилось тонуть в море бесполезных подробностей и сплетен. «Отца я любила. Но его почти никогда не было в моей жизни. Матери тоже почти не было, но и без разницы, ее я не любила. Няню терпеть не могла, но приходилось», – вот образчик стиля Яны, не по-девичьи скупого. Предельно коротко и ясно.

Читая о детстве без родительской любви, об ударе по психике, нанесенном зверской сценой в лесу, свидетелем которой стала маленькая девочка, о ее ночных неясных кошмарах и об ужасе, испытанном при первом же прикосновении к ней мальчика, – читая печальные подробности жизни Яны, Алексей думал об Агате. Обе девочки стали свидетельницами одного и того же жуткого события, обе получили сильнейший удар по психике. В отличие от Яны, Агата не свихнулась лишь потому, что ее оберегала огромная, как космос, бабушкина любовь. К тому же сработал защитный механизм ее памяти. Который бабушка же бдительно охраняла от любых попыток его сломать. А у Яны не оказалось никого. Как вышло, что ребенок из полноценной семьи – по сравнению с сиротой Агатой у нее наличествовали и мама, и папа, и даже няня! – рос без любви? В вакууме равнодушия взрослых?

Кис отложил дневник Яны и отправился в ближайший ресторан обедать. Даже не потому что проголодался – нет, ему потребовалась передышка в чтении. Слишком было тяжко, душно от него. Тем не менее он намеревался дочитать до конца. Дойти до самой сути. Понять, какая злая сила стала движущей для маленькой убийцы.

Погуляв немного после обеда по улицам – стало заметно прохладнее, – Алексей вернулся обратно, подавляя искушение позвонить Александре. Он не знал, как разговаривать с любимой женой в этой новой реальности их отношений…

Устроившись в кресле, он снова погрузился в чтение. И через несколько страниц его поджидал сюрприз: у Яны появился друг-мужчина! Впрочем, быстро стало ясно, что к Юре (так его звали) Яна испытывала чувства скорее братские. Видимо, ее сексуальная сфера была безвозвратно атрофирована. Хотя в строчках, где речь шла о Юре, явно ощущалась нежность… Превратится ли она в любовное влечение? Растает ли фригидность Яны? А вдруг на следующих страницах дневника детектива поджидает любовная история?

Но на следующих страницах его ждала история совсем другая. Об убийстве. Еще об одном и, по всей видимости, самом первом, о котором полиции ничего не известно.

Поразительно: Яна убила своего единственного друга, Юру. Несмотря на нежность, которую к нему испытывала. Причина: попытка «французского поцелуя».

Убила она импульсивно, не успев осознать свой жест. По крайней мере, так она эту сцену описала. Крайне коротко.

Зато очень подробно рассказала, как уничтожала улики. Хладнокровно, грамотно. В конце этой страницы было крупно написано и жирно подчеркнуто: ЮРА, ПРОСТИ, МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ.

На следующей странице только одна запись: «Я убила Юру из-за тех отморозков, которые насиловали девушку в лесу на моих глазах. Это они виноваты в его смерти! ОНИ».

И на другой странице еще одна запись без даты. Текст ошарашивал – столько в нем ощущалось боли и агрессии. «…Куда ты смотрел, бог? Как мог допустить?! Эта мерзота должна была сгнить во чреве своих матерей! Сдохнуть и вытечь из них, как дерьмо. Лучшего не заслужили ни они, ни женщины, выкормившие нелюдей!»

Алексей отложил дневник в сторону: остро захотелось дать отдохнуть глазам, будто из строчек Яны брызнуло в них чем-то жгучим.

Почему психологическая травма, полученная в детстве, длилась всю жизнь Яны? Это так же ненормально, как если бы разбитая коленка не заживала годами… Хуже того, травма стала центром, даже смыслом существования девушки…

Алексей заставил себя дочитать дневник.

Миссия, значит. Вот оно что.

Человек приходит в этот мир случайно, благодаря непредсказуемому слиянию двух клеток, дарующему жизнь. Но его существование обретает смысл, когда его сопровождает любовь. Благодаря ей человек с детства чувствует себя нужным. Важным. Ценным.

Полученная любовь учит ответной. Учит отдавать. Невозможно научить любить того, кто сам никогда не был любим.

Если же дитя упало из небытия в жизнь как никому ненужный сгусток биомассы, если его никто не ждал, не подставил заботливые руки, не окружил любовью, смыслом – то в нем никогда не родится любви. Ни сострадания, ни прощения. Ни творчества. И тогда…

И тогда он будет пытаться придать хоть какой-то смысл своему пустому существованию. Например, придумает, как Яна, миссию – и даже так: Миссию!

Любовь – созидает. Отсутствие любви – разрушает. Предельно ясная и универсальная истина, способная объяснить почти любое явление. Как ключ-отмычка, которая открывает подавляющее большинство замков. Алексею казалось, что он знал эту истину с детства. Вернее, не казалось, нет, он действительно знал. Но в слова ее облекла Саша – в простые и точные слова. Алексей даже помнил когда. Он рассказывал ей о своем первом деле. И произнес что-то в таком роде: «Он убил из-за любви». Тогда-то Александра и сформулировала: любовь – добро, от нее не может родиться зло. Этим человеком руководило что угодно, но не любовь. Собственническое чувство и прочие разновидности эгоизма – да, сколько угодно…

Умница моя, подумал Алексей с нежностью. Саша, Сашка, Сашенька. Как он любил беседы с ней! Как любил ее способность к точным формулировкам! Как он любил…

Просто любил. Ее.

Неужели это конец?

Не может быть. Нет, не верю!

Было почти десять вечера, но Кис без колебаний набрал номер Громова.

– Серег, не спишь, надеюсь. У меня для тебя две новости. Первая: в дневнике Яны описано еще одно убийство, которое наверняка проходит по базе как висяк. Я дневник завтра утром верну, обязательно почитай. Раскроете еще одно дело.

– Ничё се. А на второе что?

– Отдайте дневник на психоло… нет, на психиатрическую экспертизу. Эта несчастная девушка – по всем параметрам серийная убийца. Не останови мы ее, она бы еще немало народу уложила…

– Ну ты даешь, Кис. Это ты из ее дневника вывел?

– Отдай его на экспертизу, говорю. И профессионал тебе то же самое выведет.

– А теперь зачем? Ее больше нет. Какая разница, кем она была? Серийной или…

– Это обрисует масштаб твоего подвига, – подколол друга Кис. – Покажет, от кого ты спас мир. Спок нок, Серег.

Отключившись, Алексей обвел взглядом свой кабинет. Огромный стол, величавый, как палуба корабля, доставшийся ему по наследству от бабушки с дедушкой – профессоров, много лет трудившихся за этим письменным столом с инкрустациями. Он его обожал, как и всю старую квартиру, где жили три поколения его семьи, – родные стены, родные вещи. Но сейчас ему стало здесь душно. Хотелось домой, к любимой. Пусть там, на дороге к ней, тяжелый валун – надо просто его сдвинуть. Сдвинуть, сбросить!

История с Яной все еще тяготила его, но в тот момент, когда он понял, что девушка превратилась в серийного убийцу, ему удивительным образом полегчало. Сострадание отпустило. Все равно было грустно, но теперь уже в тональности грусти вселенской, а не боли за конкретного человека.

Алексей сходил в ванную, умылся. Ледяной водой из-под крана будто смыл с лица налет серых, безрадостных эмоций. И набрал номер Александры.

* * *

– Саша. Думаю, нам пора поговорить.

– Давно, – отозвалась жена.

– Я сейчас приеду. Ты еще не ложишься? Дождешься меня?

– Да, конечно.

Она встретила его на пороге. Одета в домашние леггинсы и тонкий свитер, столь выгодно подчеркивающие ее ладную фигуру. У Алексея защемило сердце при виде знакомых, любимых изгибов тела. Родных. А как иначе? Конечно, родных. Они вместе уже много лет, срослись наподобие сиамских близнецов, и разделение – если вдруг ему суждено произойти – причинит боль обоим.

– Ужинал? – спросила Александра.

Он кивнул, хотя за несколько последних часов лишь кофе пил. Но в животе сейчас не было места для еды: там, казалось, все внутренности скрутились в тугой нервный узел. Что предстоит ему услышать?

Они расположились в гостиной.

– Говори, Саш. Я слушаю.

Она вскинула на него глаза.

– Алеш… По-моему, начинать надо тебе.

– Но что ты хочешь услышать? Даже не знаю, как начать… Я просто заметил твое странное поведение и пытаюсь понять, чем оно вызвано.

– Если мое поведение тебе кажется странным, то… Алеш, это ты ведешь себя странно! Я ждала, когда ты объяснишь…

– Это я ждал, когда ты объяснишь!

– Объясню что?

– Ну как… Саш, пожалуйста, не темни! Я ведь не слепой. Вижу, ты сама не своя. Задумчива, холодна.

– Я?

– Ну да.

– Я, а не ты?

– Что я-то?

– Задумчив и холоден! Даже в постели отворачиваешься на другой бок!

– Но я чувствовал, как ты напряжена, Саш. Я не мог к тебе с ласками, когда ты вся как металлический стержень!

– Я?! Ну, знаешь, со стержнем меня еще никто не сравнивал!

– Если бы я сказал «как бревно», ты бы обиделась, – Алексей едва заметно улыбнулся.

– А с бревном меня уже сравнивали, так, что ли?! Почему ты улыбаешься? Мы что-то смешное обсуждаем?!

О да! Алексей готов был смеяться в голос. Нервное напряжение начало отпускать: уже понятно, что между ними какое-то недоразумение. И никто никого бросать не собирался. Хотя, конечно, нужно выяснить оное недоразумение до конца.

– Что ты, разве я улыбаюсь? Ни боже мой…

– Не паясничай! – рассердилась Александра. – Объясни свое поведение!

– Милая, объясни мне, что я должен объяснить, и тогда я непременно объясню!

– Ах, ты не знаешь! Даже не догадываешься?

– Клянусь, нет.

– Просто ты уверен, что я ничего не знаю! Вот и продолжаешь врать!

– Я?!

Александра заглянула за спинку дивана, потом под стол. Пожала плечами.

– А тут есть кто-нибудь еще? – ледяным тоном поинтересовалась она.

Кис поднял ладони жестом «сдаюсь».

– Значит, я вру? Причем давно, надо понимать. И о чем я вру, Саш?

– Ну, не врешь… Я неправильно выразилась. Ты скрываешь правду. Но это тоже вид вранья!

– Скрываю, ладно. Какую правду?

– Ты должен был сказать мне о твоем романе!

– О Романе? – изумился Алексей. – Что он натворил? При чем тут мой сын?!

– Сын? А он тут при чем?.. Упс, вот же ерунда получилась… Роман тут… Ромка тут ни при чем! Речь о твоем романе… с маленькой буквы. О твоих отношениях! С другой женщиной!

Ого. Это что-то совсем новенькое, озадачился Алексей.

– Саша, у меня нет другой женщины. И отношений нет. Роман у меня только сын. – Алексей улыбнулся.

Но Александра его улыбку проигнорировала.

– Такими вещами не шутят, Алеш, – устало и отчаянно произнесла любимая жена. – Это совсем не смешно. Как ты мог влюбиться в другую женщину, если ты любишь меня? Или ты мне лжешь? И на самом деле давно меня разлюбил?

– Господь с тобой! Ты что такое говоришь, Сашка? Я не могу тебя разлюбить. Просто потому, что это… это невозможно. Я приговорен пожизненно тебя любить! – И он рассмеялся.

Однако лицо Саши осталось непроницаемым. Ни тени улыбки. Он ее не узнавал. Да откуда же у нее эта идея…

– Откуда такие мысли, Саш?! Ну объясни, с чего ты взяла, что у меня кто-то на стороне?

– А ребенок? Она ведь ждет от тебя ребенка!

– Божечки. Еще одного? Нет уж, с меня хватит!

Ему почему-то снова стало весело. Несмотря на абсурдность случившейся неразберихи – по всей видимости, до сих пор драматическую для Саши и уже комическую для него, – этот разговор, весь его контекст и подтекст, служил подтверждением ее любви. В которой он было усомнился (дурак! как только мог?!) в последние несколько дней…

– Точно! Я даже сразу не подумала о таком варианте. Ведь чтобы завести ребенка, не обязательно заводить роман. Или так: чтобы родился Роман, не нужно заводить роман! – язвительно произнесла она.

Александра намекала на давнюю, еще до их знакомства, связь Алексея с соседкой, которая втайне родила от него сына. Его старшего – Романа .

– Достаточно раз-другой переспать. Дружеский секс! – не успокаивалась Саша.

– Стоп. Давай по порядку. Почему ты решила, что кто-то ждет от меня ребенка?

– Это не я решила. Это она решила рожать от тебя!

– Да кто?!

– А ты не знаешь?!

– Конечно нет. Потому что никто не может родить от меня. По той простой причине, что я ни с кем не спал. Кроме тебя, разумеется. А ты, случаем, не беременна?

Его безудержно тянуло расхохотаться. Не настолько уж сцена была комична, Кис понимал – это действовал «отходняк». Все мрачное и больное, что было связано с Яной, отпустило его, и все, что скрутилось внутри, разжалось, вернулось на свои обычные места. Видимо, именно поэтому он вдруг почувствовал страшный голод. Он уж было собрался заявить – мол, а не продолжить ли нам беседу за ужином, – как вдруг заметил на глазах Саши слезы.

– Маленькая моя, ты что? – он подошел к жене, протягивая руки, обнял, прижал ее голову к своему животу. – Ты чего удумала-то, дурашка? На фиг мне другая женщина, я же тебя люблю!

Александра шмыгнула носом, чуть привстала и вытащила из кармана леггинсов сложенный листок. Протянула ему.

Алексей развернул.

«Вы очень удивитесь, но у меня с вашим мужем любовь. Мы встречаемся у него на работе, вы об этом не знаете. Я от него беременна, пятый месяц. Он меня очень любит и хочет на мне жениться. Отпустите его. Я молодая и красивая, у нас с ним вся жизнь впереди. Я нарожаю ему еще детишек. Не держите его, разводитесь. Все равно он уйдет от вас рано или поздно. Так что лучше разводитесь, пока сами еще не состарились совсем. Успеете другого мужика найти».

– О, просто блещет грамотностью, – усмехнулся Алексей, сев на место. – И благородством тоже. Родная моя, я всегда был грамотным, а с тех пор как встретил тебя, так и вовсе стал граммар-наци. «У меня с вашим мужем любовь»? Шикарно. У подобной троечницы нет ни малейшего шанса привлечь мое благосклонное внимание.

– Ты хочешь сказать, что женщина, которая написала записку, все выдумала?

– Саша, она встречается со мной «на работе»! Это где? На месте преступления? Там и кровать у меня стоит под ближним кустом, да? На которой я с ней делал пресловутого ребенка? Саш, ну але, проснись!

Александра неуверенно улыбнулась.

– А кто же это? Зачем?

– Если бы у дамочки и впрямь водились чувства ко мне, она бы мне и написала записочку. А уж если бы у нее завелся от меня ребенок, так тем более! Однако она написала – тебе.

– И… и что? В смысле, какой вывод ты делаешь?

– У нее к тебе имеются какие-то счеты. Она очень хотела причинить тебе боль, испортить тебе настроение. А может, надеялась испортить и жизнь. И снова – тебе.

– Ну да… Ой, ну конечно! Хорошо, когда муж-детектив! – хмыкнула Александра.

– Да тут и детективом быть не надо. Ты просто попалась на крючок, и мозг твой выключился. Дамочка на это и рассчитывала, видимо.

– Но почему? Как узнать, кто она?

– Либо завистница, которая решила сделать тебе пакость, «чтобы жизнь малиной не показалась», как говорят в народе. А то ты слишком красивая, слишком счастливая и слишком умная. Это очень трудно перенести, ты же понимаешь.

– Либо? Ты сказал либо…

– Статью последнюю о чем писала?

– О том, что женщины слишком часто ограничивают свои интересы семьей и бытом, лишая себя радости познания и радости творчества…

– Ну, видишь. Дамочка попыталась в отместку лишить тебя радостей семейных!

– Как все просто, – рассмеялась Александра. – У меня и вправду мозг выключился. Письмо ведь пришло в редакцию! На мое имя, но в редакцию!

– И из-за этой инфузории мы с тобой смотрим друг на друга косо уже почти две недели! – покачал головой Алексей. – Я-то, дурак, стал подозревать, что у тебя другой, а ты не решаешься об этом сказать! И ведь вроде умные люди, а? Попались на удочку, как школята!..

Они смеялись и удивлялись своей глупости еще долго, даже когда расположились на кухне, где Алексей поужинал ветчиной с хлебом и помидорами, после чего они организовали «дижестив»: Саша пила джин с тоником, Алексей – немножко коньяку из пузатого бокала.

– Чем ты занимался в последние дни? – спросила Александра.

– Давай завтра. Слишком тяжелая история.

– Ну, в двух словах.

– Необычное дело. Первое за всю мою практику, в котором я никого не поймал и не спас, – он удивленно пожал плечами. – Одну девушку похитили, и я ее нашел, но похититель сам отправил ее домой. Другую девушку, убийцу, я тоже нашел. Но она покончила с собой.

– Ого. Убийца-самоубийца!

– Причем со всеми задатками маньячки. В смысле, серийной убийцы.

– Даже так?

Он видел, что жене не терпелось узнать подробности. Конечно, ведь он всегда с ней делился ходом расследования – и только в этот раз, из-за холодка в их отношениях, инициативу не проявил. А Саша по той же причине не спрашивала.

– Ладно, так и быть, расскажу тебе начало. Но подробности завтра, иначе до утра проговорим. Договорились?

Александра сделала неопределенное движение головой, которое могло означать что угодно. Алексей отлично знал этот жест. По сути, с его помощью плутовка ухитрялась ничего не пообещать. В переводе на язык слов он означал расплывчатое «там видно будет».

– И не надейся, – проворчал он.

– Не надеюсь, ты что! – округлила глаза Саша. – Я же знаю, ты кремень! Твое сердце не знает сострадания, и умолять тебя бесполезно! – рассмеялась она и обняла мужа за шею. – Ну, рассказывай свое начало!

– Итак, жили-были две девочки. Они не были знакомы между собой, но оказались в одном и том же поселке: одна девочка, Агата, там выросла, а другая, Яна, приезжала на летние каникулы на дачу. Агата росла с бабушкой и мамой, которые ее очень любили, а Яна проводила там лето с нелюбимой няней, потому что родители ее пребывали в постоянных разъездах. Однажды волей случая обе оказались в ближнем лесу. И стали свидетельницами преступления. Три обдолбанных парня насиловали молодую женщину на поляне в низине. А девочки собирали землянику на расстоянии, на небольшом холме, прогретом солнцем. Агате еще не исполнилось пяти лет, и она, хоть и видела что-то странное, ничего не поняла. Тем более что женщина – а это была ее мать – крикнула девочке, что они с друзьями просто играют. Она боялась, что дочка сильно испугается, и успокоила ее как сумела…

– Жуть, – тихо произнесла Александра.

– Я поэтому и хотел отложить до завтра…

– Подробности и отложим. А сейчас договори свой… Не знаю, как назвать. Пролог, что ли.

– Пусть будет пролог, – кивнул Алексей. – Да я почти все рассказал. Вторая девочка, Яна, была постарше, лет шесть. Она, конечно, тоже не понимала, что происходит. Однако девочки ощутили: случилось что-то страшное. Эта жуткая сцена сильно повлияла на психику обеих. И той и другой долго снились кошмары. Только, защищенная любовью своей бабушки, Агата эту сцену забыла, выбросила из памяти. Яну же никто не любил. И она никого не любила… Знаешь, что я неожиданно понял, Саш? Ребенок не умеет любить, когда рождается. Он учится любить, только получая любовь. Он это чувство для себя открывает. Но если ребенка не любят, не заботятся – то и он не научится любить. Смотри, как в природе: когда ты берешь животное (кошку или собаку) в дом, оно тебя не любит. И только получая твою любовь, зверь начинает давать тебе ответную… Правда ведь?

– Я тоже об этом не задумывалась… Но ты прав. Именно так все и происходит. Любя, мы учим любить. Это ты здорово сказал, Алеш! Ух, у меня сразу столько мыслей закрутилось в голове, надо набросать, чтобы не забыть. Отличная основа для статьи! Это ведь не только для семьи важно – для всей системы воспитания! И даже для общества в целом…

– Прямо сейчас пойдешь к компьютеру? – спросил Алексей, видя, как загорелись глаза жены.

– Нет, дослушаю твой пролог, – она протянула свой стакан, чтобы чокнуться с ним. – Это Яна выросла убийцей?

– Она самая.

– Психологическая травма… К тому же она была нелюбимым ребенком… И, значит, не научилась любить… Понимаю. А почему ты сказал, что серийная?

– Человек – существо социальное, ему необходимо признание, поощрение. А ребенку жизненно необходимы похвалы родителей, только так развивается его нормальная самооценка.

– У Яны, не знавшей родительской любви, самооценка была слишком низкой… Так?

– Больное эго, помноженное на трудности контакта с мужским полом из-за той жуткой сцены…

– И больное эго требовало признания, – подхватила Александра. – Чем дольше Яна его не получала, тем сильнее это самое эго страдало и жаждало удовлетворения. Так?

– Так. Она пришла к выводу, что во всем виноваты те насильники, которых она видела в лесу в детстве. И в результате решила им отомстить за свою несложившуюся жизнь. Она сумела найти и убить двоих – третий насильник к тому времени умер. Но Яне хотелось еще подвигов. Она принялась охотиться за четвертым.

– Погоди, ты сказал, их было трое. Откуда взялся четвертый?

– Он не участвовал в изнасиловании. Но видел и не заступился. Яна сочла, что он тоже заслуживает смерти. Себя она ощущала уже не просто мстительницей, а верховным судьей. Который имеет право карать или миловать. Иными словами, идея мести переросла у нее в идею миссии. В своем дневнике Яна пишет это слово с заглавной буквы. Если бы ей удалось застрелить четвертого, она бы потом, без сомнения, принялась придумывать поводы, чтобы убить кого-нибудь еще… Потому что жить без миссии уже не могла. Как все серийники. У всех них есть какое-нибудь подобие миссии. Это значительно поднимает их самооценку и нежит больное, неудовлетворенное эго.

– Сюжет для романа! – воскликнула Александра, качнув головой. – Хочется узнать всю историю прямо сейчас… Но ты прав, уже поздно, третий час. Буду ждать продолжения завтра. Прямо с утра!

– До завтрака? – улыбнулся Алексей. – А зубы почистить сначала разрешишь?

– Так и быть, расскажешь все во время завтрака.

Он потянулся через стол и взял ладони жены в свои. Поцеловал по очереди, снова сжал.

– Любимая.

– Алеша… – выдохнула она.

Он поднялся. Она тоже. Прижалась к нему крепко.

– Ну что, пойдешь набрасывать статью? – спросил он, гладя ее по темным кудрям. – Я тогда спать.

– Нет, – шепнула она ему в ухо, – пойду с тобой мириться!

И, поймав руку мужа, Александра увлекла его за собой в ванную.

Примечания

1

Маяковский В. Облако в штанах.

2

«Без тебя».

3

Подробно об этом читайте в книге Т. Гармаш-Роффе «Ведьма для инквизитора».

4

Ab ovo – от яйца (лат.).

5

О появлении Романа в жизни Алексея Кисанова читайте в книге Т. Гармаш-Роффе «Расколотый мир».

6

Цитата неточная, Агата произнесла ее на свой лад.

7

Яна неверно истолковала завязанные глаза Фемиды. Повязка означает, что ни красота, ни выражение лица, ни одежда человека не могут повлиять на решение богини. То есть повязка на глазах – это знак абсолютной беспристрастности суда Фемиды.

Content

Татьяна Гармаш-Роффе
Венец Фемиды

Часть первая Агата

Часть вторая Яна

Примечания