Патрик Биксби

Паспорт: культурная история от древности до наших дней

Published by arrangement with University of California Press.

© 2022 Patrick Bixby

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2024

© Оформление. Livebook Publishing LTD, 2024

* * *

Посвящается Николь

Благодарности

Эта книга задумывалась в совершенно другом мире, когда еще никто не знал про вирус COVID-19, а пандемии казались чем-то маловероятным – гораздо менее вероятным, чем оказалось по факту. Но к тому времени, когда я начал писать все, что вы прочтете ниже, – в наспех обустроенном домашнем кабинете, на складном стуле за складным столиком, – мы уже жили в новой реальности, где по всему земному шару закрывались границы, ограничивались перемещения внутри государств, а всем приезжим, равно как и возвращающимся домой гражданам, предписывалось соблюдать карантин. Казалось, что эти всеобщие экстренные меры радикально замедлили прежде возраставшие темпы мобильности и активности, типичные для нашей эпохи общей взаимосвязанности. Коллективная свобода передвижения была повсеместно ограничена, причем на основополагающем уровне.

Многие потенциальные путешественники практически оказались на долгие месяцы в домашнем заточении, разрываясь между мечтами о дальних краях и страхом подцепить инфекцию и вынужденно сесть на карантин. Другие же застряли где-то очень далеко от дома, без возможности воссоединиться с близкими из-за запретов на поездки или отмененных рейсов. Конечно, ограничение свободы передвижения тяжелее всего повлияло на мигрантов, беженцев и другие уязвимые группы людей, которые вынуждены пересекать границы в поисках лучших условий для выживания. Совершенно очевидно, что всем нам, путешествующим по планете, нужно иметь паспорт, однако этот общий для всех порядок по каким-то причинам создает одним людям больше неудобств, чем другим. В разгар пандемии этот документ практически одномоментно оброс новыми смыслами, котировки значимости разных паспортов резко взлетели до пиковых значений, повсеместно стали требовать заполнения прививочных сертификатов, а задержки в выдаче документов стали все длиннее и длиннее.

Странное я выбрал время – когда мир практически застыл, – чтобы задуматься об изложении долгой истории такого явления, как проездные документы. Забавно было писать о путешественниках, чьи истории составили эту книгу, о том, как они пересекали границы и развивали культуру, – и при этом сидеть на месте. Но неожиданно именно эти условия стали идеальными, чтобы поразмыслить над повествованием о мобильности, миграции и местоположении. Надеюсь, то же чувство посетит и моих читателей, когда они будут прокладывать свой путь через эту книгу – в тихом и спокойном местечке или, что еще лучше, высоко над землей, в тесном пассажирском кресле, а может, несясь спиной вперед в вагоне высокоскоростного поезда через незнакомый ландшафт или подпрыгивая на заднем сиденье автобуса в неведомой дали.

Несмотря на обусловленную вирусом физическую изоляцию, я писал эту книгу не в одиночестве. Во-первых, я благодарю Нильса Хупера, главного редактора University of California Press, за то, что он быстро и с энтузиазмом откликнулся на мое предложение и неустанно поддерживал меня, постоянно оставаясь на связи, пока я превращал проект в книгу. Неизменными участницами этого процесса были его замечательная помощница Наджа Пуллиам Коллинз и мой фантастический редактор Энн Кэнрайт, чьи четкие и полезные указания помогли довести эту необычную затею до печати.

На этом пути многие составили мне компанию. Я хочу выразить благодарность Стивену Бешлоссу за то, что позволил принять участие в познавательном семинаре по написанию текстов для неакадемической аудитории, который проходил в рамках его инициативы «Сторителлинг и повествование» в Университете штата Аризона. Там же мне посчастливилось познакомиться с Кристофером Шабергом, чьи писательские и редакторские советы сыграли ключевую роль в издании этой книги. В последующий период мне также удалось подружиться с Лео Берсани и Сэмом Джерачи, которые переехали в Финикс весьма вовремя, скрасив обстановку накрытого пандемическим мраком города. По мере написания я получал бесценные отзывы и поддержку от друзей со всей страны и из-за океана, включая Дугласа Аткинсона, Бри Бил, Анну Ни Хорбин, Хосе Франсиско Фернандеса, Шона Кеннеди, Джеймса Макнотона, Лоис Овербек, Марка Куигли, Жан-Мишеля Рабате, Эрика Вертхаймера и Фергала Уилана; а ближе к дому – Кристофера Хэнлона, Шарон Кирш, Ричарда Лермана, Аннику Манн, Мэтта Симонтона, Майкла Станклиффа и Бонни Вентцель. Я безмерно рад, что благодаря этому проекту стал частью междисциплинарной академической группы в Университете штата Аризона, где я могу общаться с коллегами, которые знают гораздо больше меня о древней истории, литературе XVIII века и многих других вещах. Я особенно благодарен Артуру Сабатини, чей талант придумывать удивительные детали и забавные анекдоты неизменно сопутствовал каждой его мысли, которыми он любезно делился со мной в процессе работы над книгой.

Я также хочу выразить особую благодарность Наде Луар, Клаудии Вильегас-Сильве и Салиму Джассиму, которые рассказали мне свои истории о паспортах. Наши беседы провели нас по Соединенным Штатам, Европе, Латинской Америке и Ближнему Востоку и помогли мне понять что-то важное об эмоциональном резонансе паспорта лучше, чем все, с чем я столкнулся в исторических архивах. Тем не менее эта книга весьма выиграла от вдумчивой помощи архивистов, включая Рейчел Детцлер и Кэрри Хинц из библиотеки Стюарта А. Роуза Университета Эмори и Дженнифер Торп из Нового колледжа Оксфордского университета. По мере подготовки текста к изданию я также воспользовался щедростью (и замечательными фотографиями) некоторых художников и активистов, которых я упоминаю в тексте, включая Антуана Кассара, Каллума Клейтона-Диксона, Сьюзен Робсон и Хелену Вальдманн.

Как всегда, я в высшей степени благодарен членам моей семьи, как близким, так и дальним, включая мою свекровь Джери Ричардсон, мою тетю Нэнси Форстер и многочисленных Биксби, которые выслушивали мои бредни на паспортную тему, неизменно поддерживали меня, мирились с моей рассеянностью и даже обещали когда-нибудь прочитать эту книгу. Благодарю моего отца Патрика, моего брата Брайана, моих детей (ставших на некоторое время коллегами по офису) Клэр и Оуэна, а больше всего – мою спутницу Николь, которая идет со мной рядом по одному пути уже более двух десятилетий.

Введение

«Самая ценная из моих книжек»

Маленькая книжечка: тридцать с лишним плотных бумажных страниц, обложка из текстурированного картона, на ней – тиснение с названием страны, национальной символикой и словом «паспорт» или его аналогом на другом языке. Она может быть красной, зеленой, синей, черной – в зависимости от страны выдачи, – но всегда имеет один и тот же удобный размер, утвержденный почти сто лет назад в соответствии с единым международным стандартом, а также страницу с серийным номером, фотографией владельца и персональной информацией. Когда края и углы обтрепываются, страницы истираются и покрываются пятнами, заполняются разноцветной россыпью въездных штампов и желанных виз, этот документ превращается в талисман путешественника по миру и краткую историю жизни, будь то паспорт привилегированного туриста или отчаявшегося мигранта. Паспорт обладает странной способностью определять, куда мы можем отправиться, а куда – нет. Он может обещать безопасный путь к новой жизни в дальних краях; позволить бежать от опасностей, ограничений, рутины привычного окружения; обеспечить легкий проход в первые ряды или привести к неприятному досмотру в служебных помещениях официальных инстанций. Паспорт может дать право пересекать любые границы – не только географические, но и культурные, языковые, экономические, юридические – в поисках чего-то, недоступного у себя дома, чтобы в итоге иметь возможность вернуться обратно в целости и сохранности.

В книге «Шаг за черту» (2002) Салман Рушди без тени иронии (типичной для вечного мигранта и мастера слова) утверждает: «Из всех моих книжечек больше всего я ценю свой паспорт»[1]{1}. И хотя он признает, что подобное утверждение может показаться гиперболой, лично для него это не преувеличение. Да, паспорт выполняет практическую функцию незаменимого проездного документа (не теряйте его); да, нам может не нравиться фото (просто не обращайте на него внимания); да, он может давать нам успокаивающее ощущение собственного превосходства, когда его проверяет сотрудник паспортного контроля (или современная автоматизированная система). Но стоит уделить паспорту чуть больше внимания, как он обрастет дополнительными эмоциональными смыслами, станет «драгоценным» объектом, несущим нечто большее, чем просто практическая или материальная ценность. Отношение Рушди во многом связано с тем, что не все паспорта справляются с этой задачей легко и ненавязчиво. Писатель хранит яркие воспоминания о своем первом паспорте, индийском, который был у него в 1960-х; в нем был до боли короткий список стран, которые разрешалось посетить. Когда в подростковом возрасте он получил британский паспорт, ему показалось, что перед ним распахнулся весь мир, и вскоре эта маленькая книжечка увезла его далеко от дома, к кембриджскому образованию и литературным кругам Лондона. Именно эта книжица кратко и лаконично рассказала историю его сдвоенной англо-индийской идентичности; лишь она неизменно сопровождала писателя в скитаниях по миру; она требовала свободы перемещения для своего владельца, обещая множество возможностей и перспектив.

Таким образом, паспорт можно считать самым личным артефактом. И все же, как показывает история Рушди, персональную ценность эта книжечка приобретает только на фоне широкой истории наций и империй. Индийский паспорт был у Рушди потому, что всего через несколько месяцев после его рождения, в июне 1947 года, Индия получила независимость от Великобритании и прекратила использование британских индийских паспортов. Почти в это же время субконтинент разделился, возникло новое государство – Пакистан, вследствие чего между Рушди и его обширной семьей пролегла международная граница. Для воссоединения по обе стороны границы вскоре понадобились паспорта. Однако общий геополитический порядок еще несколько десятилетий не спешил открывать все пути владельцам паспортов новых суверенных индийских земель, и даже сейчас многие государства гораздо реже предоставляют гражданам Индии право безвизового въезда, чем гражданам большинства западных стран.

Безусловно, паспорт – это объект, тесно связанный с возникновением национальных государств и развитием международных отношений, поэтому он постоянно задействован в регулировании статуса гражданина, глобальной миграции, поисках убежища, вопросах национальной безопасности и сопутствующих проблем. Этот документ официально присваивает человеку идентичность и помогает государству в мониторинге и контроле за перемещением народов и групп населения. В этом заключается жесткий парадокс паспорта: олицетворяя независимость и мобильность, приключения и возможности, свободу и безопасное убежище, он также является инструментом государственного надзора и контроля властей, якобы обеспечивая безопасность страны и регулируя движение через национальные границы. Другими словами, этот предмет находится на самом стыке личного и политического.

Такая уникальность означает, что паспорта, эти маленькие книжечки, способны рассказывать истории так, как не смогут никакие архивные исторические документы. Они представляют собой конкретные записи о наших перемещениях, которые являются как личными мемуарами, так и отчетами о путешествиях, и эти записи неизменно вплетаются в общие широкие течения культурной и политической истории. Первые паспорта Рушди рассказывают о взаимоотношениях между его формирующейся идентичностью и теми группами, в которых происходило это формирование.

Пройдут годы, и его британский паспорт поведает историю того периода, когда он скрывался от фетвы, вынесенной против него Верховным лидером Ирана, который призвал казнить Рушди после публикации «Сатанинских стихов» в 1989 году, а затем – о всемирной славе, академической карьере, высокопоставленных друзьях и культурных взаимодействиях по всему миру, после того как страх перед смертным приговором ослаб. Таким образом, в паспортах содержится мнимый императив, согласно которому мы должны быть «привязаны» к одному месту и лишь «допущены» в другие. Они рассказывают о многих ключевых понятиях нашего времени: «современность», «нация», «глобализация» – хотя предлагаемый ими нарратив гораздо ближе к личному, чем подразумевают эти возвышенные абстракции. Паспорта напоминают, что в какой-то момент нашей истории люди стали зависеть от государства как от источника идентичности и что от этой зависимости стало все труднее избавляться в эпоху быстрых кругосветных путешествий и мгновенных виртуальных контактов. Как мы увидим, внимательное изучение этих ценных объектов, прочтение этих маленьких книжечек может помочь нам лучше понять эмоции и представления, связанные с мобильностью и перемещениями в нашу все более «глобализованную» эпоху.

Возникновение современного территориального государства в XVIII веке дало новый толчок к установлению и контролю международных границ, а также новых средств для отслеживания и управления перемещениями граждан. Пусть национальное государство еще не пришло в состояние давно предсказываемого упадка, оно по-прежнему является частью все более мобильного и взаимосвязанного мира, где паспорт играет решающую роль в облегчении перемещения людей и капитала через границы. Теракты 11 сентября заставили правительства по всему миру ужесточить границы, усилив досмотр пассажиров квалифицированным персоналом служб безопасности, повысив требования к идентификации личности и применив новые методы наблюдения. В последующие годы также выросло количество шовинистических и популистских движений, демонстрирующих ксенофобию по отношению к приезжим и призывающих к таким реакционным мерам, как возведение пограничных стен и запреты на въезд. Однако мир не замер. Пожалуй, никакая другая статистика так не иллюстрирует наш век всеобщей мобильности, как данные, предоставленные Всемирной туристской организацией ООН. Они показывают, что в 2019 году число международных туристических прибытий составило 1,5 миллиарда – это в два раза больше, чем в 2000 году (681 миллион), и в шестьдесят раз больше, чем в 1950-м (25 миллионов), когда после разрушительных последствий Второй мировой войны по всему миру начала возобновляться практика путешествий. Хотя трудно собрать достоверные статистические данные о лицах, не имеющих документов, большинство показателей свидетельствуют о резком росте нелегальной иммиграции за последние два десятилетия – до 260 миллионов случаев пересечения границ в 2019 году. Никогда в истории такое количество людей не пересекало – добровольно или вынужденно – эти искусственные границы; никогда в истории национального государства эти границы не были такими проницаемыми. Даже пандемия не сможет надолго замедлить темпы глобальной мобильности.

Страница паспорта Салмана Рушди, 1974. С разрешения Паспортного управления Ее Величества.

(Stuart A. Rose Library, Emory University)

Скромная книга, которую вы держите в руках, посвящена тем, кто пересекает границы, рубежи и линии разграничения, и документам, которые делают это возможным. Размышляя на данную тему, Рушди отмечает архетипическое значение пересечения границ, приводя пример из персидской мифологии: пернатый бог Симург призывает всех птиц земли в свой дом на вершине горы Каф, хотя лишь немногим из его товарищей хватает смелости пуститься в столь дальний путь. Их путешествие через пропасть между «здесь» и «там» вызвано не примитивными потребностями, а религиозной преданностью и священным долгом. Эта история аллегорически отражает то, что Рушди обнаружил в самой нашей природе: импульс, который он видит в Христофоре Колумбе, пересекающем Атлантику в поисках нового мира, и (пример попроще) в Ниле Армстронге, ступающем на поверхность Луны. Этот импульс мы неоднократно увидим в следующих главах: будь то Марко Поло, путешествующий по дорогам Великого шелкового пути, или сэр Филип Сидни, положивший начало традиции гранд-тура, Мэри Додс, стремившаяся жить вне рамок социальных ожиданий и гендерных стереотипов, а также Джеймс Джойс, Гертруда Стайн, Уилла Кэсер, Лэнгстон Хьюз, Марк Шагал, Поль Робсон, Ханна Арендт, Ай Вэйвэй, Илон Маск, Ясин Бей, Сара Ахмед и многие другие, переходившие через границы государств в течение последнего столетия в поисках новых способов существования в мире. Их путешествия связаны не только с буквальным пересечением географических границ, но и с метафорическими перемещениями через другие кордоны, между домом и чужбиной, знакомым и неизвестным, принадлежностью и отчуждением, сходством и различием, собой и другими. Их путешествия начинаются с необходимости выйти за пределы, внутри которых они могут заявить о своих правах на родной язык или гражданство, – и, таким образом, они влекут за собой всевозможные сдвиги и опасности.

Такое значение паспорту придается во многом потому, что он является ключевым реквизитом в современном ритуале пересечения границы. «На границе, – пишет Рушди, – мы лишаемся свободы – временно, как надеемся, – и вступаем во вселенную контроля. Край, оконечность – зона несвободы даже для самого свободного из всех свободных сообществ; одни предметы и люди движутся отсюда, а другие – сюда; причем и туда, и сюда должны попадать именно те, кому положено»{2}. В этом месте мы обязаны идентифицировать себя: в наших документах указаны имена и национальности, даты и места рождения; пограничный контроль дополняет эти данные, расспрашивая о роде нашей деятельности и намерениях, наших ресурсах и пути следования. Офицер изучает документ, который мы передаем, внимательно рассматривает фотографию, лицо владельца, задает еще несколько вопросов.

Национальное государство, которое он представляет, предлагает такую форму гостеприимства, которую Жак Деррида называет «условной»: она предполагает вопросы, напряженность, драматизм, связанные с тем, кто мы и откуда. В этих обстоятельствах разумным будет подыграть заведенному порядку и представить себя как можно более просто: незачем дополнять эту напряженность политическими взглядами, тонкими остротами, провокационной иронией или чем-то еще, что может привлечь внимание. Но в таких обстоятельствах мы также можем почувствовать отчужденность от дома и самих себя: неужели меня так легко свести к набору дат, географических названий и биографических данных? Есть ли у меня право собственности на свою личность? Стоит ли меня опасаться? Имеется ли у меня повод для страха? Показательно, что ритуал проверки паспорта присутствует практически в каждом крупном произведении литературы о путешествиях прошлого века – от «Дороги в Оксиану» Роберта Байрона (1937) до «Великого железнодорожного базара» Пола Теру (1975), «В Патагонии» Брюса Чатвина (1977), «Всемирной души» Пико Айера (2001) и «Ешь, молись, люби» Элизабет Гилберт (2006) – как неизбежный и зачастую тревожный эпизод любого путешествия через границы. Здесь, в промежуточном пространстве между одной и другой областью, паспорт обещает оградить нас от бед и сопроводить на другую сторону.

* * *

В книге «Джозеф Антон» (2012), мемуарах о годах, проведенных в подполье из-за фетвы, Рушди рассказывает о том, как однажды паспортный ритуал был нарушен. Вскоре после прибытия в международный аэропорт Бенитес на литературную ярмарку в Сантьяго (Чили) в жаркий безветренный день 1993 года писателя и его спутницу (и будущую жену) Элизабет Уэст окружили представители местной полиции, отобрали у них проездные документы и препроводили в находящееся поблизости здание правоохранительных органов для допроса. В те времена силы государственной безопасности все еще контролировались жестоким Аугусто Пиночетом. Как вспоминает Рушди, его задержание стало результатом спора между конкурирующими группировками внутри силовых структур по поводу того, стоит ли пускать в страну человека, над которым висит смертный приговор, и должен ли он получить защиту государства, гражданином которого не является. В течение нескольких часов его вместе со спутницей держали в маленькой комнатушке с вооруженной охраной, находящейся снаружи, и они неоднократно обращались с просьбой вернуть им паспорта, однако на их испаноязычных захватчиков это не возымело никакого действия. В этой мрачной истории даже случился забавный эпизод, когда охрана отлучилась и Рушди решил «немного прогуляться» по улицам Сантьяго, однако его вскоре перехватил переводчик с английского, который уважительно, но твердо потребовал от писателя вернуться в комнату для задержанных{3}. Ситуация разрешилась, только когда прибыл сотрудник британского консульства и забрал писателя вместе с его спутницей, чтобы доставить их в город, к месту назначения.

Этот эпизод с «драгоценной книжечкой» можно рассматривать как довольно свежий и крайне выразительный пример того, что Пол Фассел назвал «паспортным неудобством» (заимствуя выражение британского писателя-путешественника Нормана Дугласа){4}. Для Фассела «этот ритуальный повод для беспокойства, столь знакомый современному человеку, – момент предъявления паспорта на границе» символизирует новую разновидность опыта, возникшего после Первой мировой войны, когда впервые были стандартизированы и универсализированы требования к паспорту. В своем исследовании «Заграница: Британские литературные путешествия между войнами» (Abroad: British Literary Traveling between the Wars) Фассел приводит показательный пример такого «паспортного неудобства» из кратких мемуаров Д. Г. Лоуренса, где описываются его длившиеся целый год отношения с «полуджентльменом и должником» Морисом Магнусом. В 1916 году, до знакомства с английским писателем, этот колоритный американец сбежал во Французский иностранный легион, а после войны покинул свой полк, чтобы тут же попасть в руки итальянских властей за финансовые махинации. Весной 1920-го Лоуренс сопровождал Магнуса в морском рейсе из Италии на Мальту, где стал свидетелем паники американца в очереди на паспортный контроль. Плут Магнус, которому удавалась обманным путем проникать в номера роскошных отелей и вагоны первого класса по всей Европе, чуть не дошел до нервного срыва во время совершенно обычной бюрократической процедуры. Но едва он прошел «экзамен» («Да, прошел. И опять был свободен»), как вся его нервозность улетучилась и к нему вернулись «бодрость и самообладание». Фассел описывает этот паспортный «ритуал» в мальтийском порту как извращенный вариант мифического перехода через порог, отделяющий дом от более широкого мира за его пределами: «Для героя это момент триумфа. Для современного путешественника – момент унижения, напоминание о том, что он – продукт своего государства, элемент собственности, который легко можно заменить любым другим»{5}. В этом отношении, по версии ученого, возвращение домой современному путешественнику дается еще тяжелее – под пристальным взглядом сотрудника таможни и иммиграционной службы, который ненадолго отбирает паспорт и сверяет данные в нем со списком политических диссидентов, беглых преступников и других нарушителей закона.

Когда Голливуд впервые обратил внимание на ритуалы пограничного контроля, то в первую очередь отметил сопутствующее процедуре унижение, поэтому тема новых паспортных правил разыгрывалась в юмористическом ключе, чтобы зритель мог посмеяться и тем самым смягчить связанные с ней тревоги. В фильме «Обезьяньи проделки» 1931 года, третьем полнометражном фильме с участием братьев Маркс, четверо молодых людей следуют в Америку на трансатлантическом лайнере. В долгом морском путешествии у них достаточно времени, чтобы развлечься в своем фирменном стиле – бесить капитана, измываться над пассажирами, бесчинствовать на корабле. Эти выходки достигают пика, когда судно наконец прибывает в Нью-Йорк и пассажиры выстраиваются в очередь на паспортный контроль и получение визы: братья, не имея с собой проездных документов, прибегают к обману и подкупу, чтобы нарушить работу государственного бюрократического аппарата. Когда затея терпит неудачу, они решаются на безумную уловку. Каждый из братьев по очереди пытается выдать себя за благопристойного пассажира – знаменитого французского артиста Мориса Шевалье, чей паспорт они каким-то образом подрезали на пути к Америке.

Разумеется, когда братья друг за другом оказываются в начале очереди, инспекторов не убеждает ни их сходство с фото в паспорте, ни попытки спеть хит Шевалье «You Brought a New Kind of Love to Me». Ситуация становится навязчиво абсурдной, когда Харпо – с безумным взглядом и копной светлых кудрей, так не похожий на спокойного прилизанного брюнета Шевалье, – лихо взбирается на стол инспектора и танцует там с тростью, а потом спрыгивает, расшвыривая официальные бумаги, пока инспектор пытается его задержать. Другой инспектор требует паспорт, но ему в руки суют планшет для рисования, стиральную доску и только потом – краденый паспорт Шевалье, который безбилетник откапывает в карманах своего мешковатого пальто. А так как Харпо немой, он не может спеть песню Шевалье, поэтому просто шевелит губами под фонограмму, звучащую из болтающегося на спине фонографа; но по мере того, как завод кончается и пластинка замедляется, все это представление идет прахом. Происходит короткая стычка с сотрудниками погранконтроля, в конце которой Харпо удается лишь сорвать фуражку с одного из них и поставить ему штамп на лысину.

В длинной очереди на таможне и паспортном контроле – в аэропорту Кеннеди, парижском Шарль-де-Голле, международном Дубае или где бы то ни было – мы, полуживые после смены часовых поясов, тоже иногда мечтаем как-нибудь нарушить процедуру. Комизм сцены строится именно на несоответствии строго упорядоченного процесса паспортного контроля и безобразных действий братьев Маркс, превращающих современный ритуал в антиритуал, пародию, издевку над самой его сутью. Однако «обезьяньи проделки» братьев представляют собой довольно жесткую критику паспортного режима, установившегося во всем мире на момент создания фильма. В этом карнавальном переосмыслении ритуала пересечения границы звучит протест против административных правил национальных государств, желающих не только знать все о нашей личности, но и управлять нашими перемещениями. Пусть на мгновение, но возмущение братьев Маркс раскачивает большой государственный корабль, законы комического жанра пересиливают законы бюрократии, и мы смеемся, признавая условность и непостоянство его власти.

И все же по вышеупомянутым эпизодам видно, что проверка паспорта может быть чем-то большим, чем просто неудобство. О чем Фассел не рассказывает, так это о последствиях случая на Мальте, свидетелем которого стал Лоуренс: именно они радикально меняют смысл всех событий. Магнус, которому в Италии грозило уголовное преследование за мошенничество, а также всеобщее преследование за гомосексуальность, позже покончил с собой, приняв синильную кислоту, лишь бы не попасть под экстрадицию. Он был отчаянным беглецом, зависевшим от милости двух суверенных держав. Но, как и любой обладатель паспорта, он сталкивался с особым давлением, пересекая границу на пути следования из одного государства в другое и в обязательном порядке заявляя о своей личной и национальной идентичности, открываясь тем самым для проверок и допросов. На границе мы все уязвимы, но некоторые более других. Тревога Магнуса передает эмоции многих путешественников, сталкивающихся с ритуалом пересечения границы, поскольку любое чувство индивидуального суверенитета противостоит открытому утверждению суверенитета государственного. Мы не в силах противиться бюрократическим процедурам, которые часто кажутся унылыми и утомительными, но могут также перерасти в напряженную драму (или трагедию, комедию, а порой даже трагикомедию), по итогам которой владельца паспорта признают безопасным или опасным, правомочным или неправомочным, свободным для проезда или подлежащим задержанию и депортации. Переживания, связанные с этой драмой, – тревога, раздражение, отчаяние или облегчение и, возможно, даже благодарность – распространяются и на сам паспорт.

Хотя Фассел и не говорит, что случай на Мальте был определяющим в дальнейших вопросах жизни и смерти, он тем не менее приходит к выводу, что «атмосфера военного времени, подпитывающая концепцию паспорта, навсегда связалась с ним», предполагая не только то, что «люди воспринимаются правительствами как кадровые единицы», но и то, что мы подвержены историческим превратностям, находящимися за пределами нашего контроля{6}. Это ощущение уязвимости и зависимости, возникшее на фоне страшного столкновения государств в Первой мировой, ярко описано в одном из величайших художественных произведений, описывающих данный конфликт, – в романе Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие» (1929). По сюжету герой, молодой американец Фредерик, собирается бежать вместе со своей возлюбленной, беременной британкой Кэтрин, от разрушительной и кровопролитной Итальянской кампании. Когда эти двое строят планы побега в нейтральную Швейцарию, каждого из них спрашивают: «У вас есть паспорт?»[2]{7}. Во время войны паспорт стал ключевым средством, позволяющим государствам идентифицировать своих граждан, не допуская шпионов, диверсантов и других потенциальных угроз. Для влюбленных документ становится возможностью (но и потенциальным препятствием) оставить позади страшный мир конфликта, который, как говорит нам Фредерик в одном из знаковых высказываний, готов беспристрастно убить «самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора»{8}.

Иначе говоря, сама возможность сказать «прощай, оружие» зависит от наличия паспортов. Когда Фредерик и Кэтрин пытаются спастись от войны, переплыв на лодке через Лаго-Маджоре к швейцарскому берегу, их встречают вооруженные солдаты и доставляют в таможенный пункт. Там влюбленным велят предъявить паспорта и задают ряд вопросов, которые и сегодня кажутся нам привычными: «Ваша национальность?», «Зачем вы приехали сюда?», «Что вы делали в Италии?», «Почему вы уехали оттуда?»{9}. Нейтральное государство не особо гостеприимно. Как мы знаем, радушие национального государства весьма условно: даже в мирное время оно принимает гостей только после того, как они подтвердят свою личность и засвидетельствуют намерения. В романе Хемингуэя чиновники в итоге позволяют героям въехать в страну, однако требуют, чтобы они сдали паспорта, получили временные визы и отчитывались в полиции о любом перемещении по Швейцарии. Хотя Фредерик и Кэтрин бежали через границу подальше от войны, в этих требованиях видится что-то зловещее: им, лишенным защиты в виде паспортов, судьба неизбежно пророчит оказаться в плену у могущественных государств и их междоусобных конфликтов. Паспорт стал предметом на стыке личных желаний и государственной власти.

Несколькими годами позже вышел роман Грэма Грина «Доверенное лицо» (1939), где автор размышляет о роли паспорта, играющего ключевую роль в самоопределении – он стал фиксировать личность человека в официальных терминах – и даже в тайной сфере шпионажа накануне Второй мировой войны. При попытке сойти на берег после переправы третьим классом через Ла-Манш герой Грина (называемый автором просто Д.) попадает под стражу. Полицейские Дувра задерживают Д., потому что его лицо не похоже на фото в паспорте. Годы в бушующей Испании, в которые он пережил тюремное заключение, убийство жены и чуть не погиб во время авианалета, сделали лицо Д. почти не узнаваемым даже для него самого: «Он посмотрел на снимок. Давно ему не доводилось заглядывать в собственный паспорт – годы наверное. Он увидел лицо незнакомца, человека более молодого и явно более счастливого, чем он»[3]{10}. Когда его увели для допроса и предложили взглянуть на себя в единственной доступной отражающей поверхности – стекле, защищающем «фотографию короля Эдуарда VII на церемонии присвоения скоростному поезду названия „Александра“», – он вынужден был признать, что сомнения детектива небезосновательны{11}. У фотографии в паспорте в итоге больше прав, чем у того практически анонимного человека, которого она изображает. Более того, как отмечает английский литературовед Лео Меллор, Д. также вынужден сравнивать себя с символами Британской империи на картине за стеклом – ее королевской властью и ее технологиями – и расписаться в несостоятельности.

Внезапно оказавшись перед всеми этими изображениями, он вдруг обнаруживает, что больше не контролирует свою личность и теперь полностью зависит от документа: «Этот предмет превращает его в вещь»{12}. Требование пройти проверку, предъявив самого себя, сравнение с непохожей фотографией и стандартным описанием, вопросы о месте пребывания и цели визита – все это создает у человека ощущение, что он находится во власти безымянных чиновников и могущественных правительств.

Рушди пишет о том, как, скрываясь от фетвы, он читал «Доверенное лицо» и удивлялся, насколько точный эффект достигнут автором с помощью такого простого приема: «Человек не похож на свое фото в паспорте, и Грину этого достаточно, чтобы показать неопределенный, даже зловещий мир». Сцена в «Обезьяньих проделках» противоречивым, бунтарским образом обращает наше внимание на значимость паспорта в вопросе удостоверения личности его владельца. Чтобы безопасно пересечь международные границы, путешественникам приходится доказывать не столько подлинность своих документов, сколько свое соответствие им – процесс, которого не могут избежать своими неуемными стараниями даже братья Маркс с их переодеваниями и клоунадой. Действительно, их буйство можно рассматривать как истерическую реакцию на чувство тревоги и отчуждения, порождаемое ритуалом паспортного контроля, который создает вокруг нас тот самый «неопределенный, даже зловещий, мир»{13} – хотя бы на тот миг, когда мы отдаем документы, осторожно улыбаемся сотруднику миграционной службы и надеемся на лучшее.

* * *

Наверное, не стоит удивляться, что пересечение границ и паспортный контроль стали чем-то вроде неотъемлемого элемента голливудских фильмов, а зачастую даже ложатся в основу самых драматических сюжетов. Особенно ярко это проявляется в картинах об американских гражданах, пытающихся убежать от потенциальных ужасов правящих зарубежных режимов. Нигде это не показано так убедительно, как в фильме 1978 года «Полуночный экспресс», «правдивой» истории американского студента Билли Хейза (в исполнении Брэда Дэвиса), который пытался провезти несколько килограммов гашиша через стамбульский аэропорт в 1970 году. Безрассудный молодой человек прибывает на паспортный контроль в едва скрываемой панике, обильно потея, мы слышим только звуки учащенного биения его сердца; суровый таможенник медленно затягивается сигаретой, проверяет паспорт, оценивает Хейза косым взглядом. Юноша проходит пункт контроля, но уже через несколько минут его задерживают, когда он пытается сесть в самолет. События оставшейся части фильма лишь подчеркивают важность этого паспортного ритуала, пока Хейз в турецкой тюрьме подвергается аду (по большей части вымышленному) физических страданий и лишений.

Легкое неудобство превращается в ночной кошмар. Похожий сценарий разыгрывается в фильме Бена Аффлека «Операция „Арго“» (2012), основанном на истории так называемой «Канадской хитрости» – тайной операции по спасению шестерых сотрудников посольства США из Тегерана в 1979 году, после пика иранской революции. Однако на этот раз тревожная сцена с паспортом перенесена в конец фильма: дипломаты пытаются выдать себя за канадских кинематографистов (предъявляя поддельные канадские паспорта), прибывших в Иран выбирать локации для съемок фантастического фильма в духе «Звездных войн». Звучит напряженная музыка, один за другим следуют крупные планы встревоженных лиц американцев, приближающихся к контрольно-пропускному пункту аэропорта. Несмотря на то что сотрудники паспортного контроля все же останавливают их и уводят в комнату для допроса, дипломатам удается попасть на борт самолета, используя для подтверждения своей личности фотографии из журнала Variety и раскадровки из вымышленного фильма. В типичном для Голливуда стиле кульминацией «Операции „Арго“» становится момент, когда сотрудники погранслужбы обнаруживают свою ошибку и пытаются догнать рулящий самолет, прежде чем он унесет американцев в безопасное место. И хоть мы с облегчением смотрим на их успешный побег, этот эпизод напоминает нам, с каким риском может быть сопряжен ритуал проверки паспорта.

В этих фильмах граница ассоциируется не столько с возможностью путешествия и передвижения, сколько со стрессом и слежкой (а также с ксенофобией в отношении американцев за рубежом), где люди подвергаются усиленным полицейским методам, а защитой служат только драгоценные проездные документы. Пусть на Голливуд нельзя полагаться в плане культурной чуткости или исторической достоверности, но «Полуночный экспресс» и «Операция „Арго“» все же довольно точно транслируют надежды и страхи, связанные с этими документами. Хотя проблемы с паспортом не всегда приводят путешественника в мрачную тюремную камеру, где его ожидают проверенные веками изощренные пытки, они все равно грозят попаданием в своего рода современное чистилище, из которого нет выхода. В этом смысле аэропорт как граница становится своеобразной промежуточной зоной, где путешественника передают из-под правовой защиты собственного государства в руки иностранного правительства (а потом, спустя некоторое время, обратно), но только в случае соблюдения условий сделки. Фильм Стивена Спилберга «Терминал» (2004) показывает, что может случиться в случае неудачи, предлагая нам новую разновидность страшного сна владельца паспорта. Фильм частично основан на реальной истории Мехрана Карими Нассери, иранского беженца, прожившего более восемнадцати лет в первом терминале аэропорта Шарль де Голль после того, как в 1988 году у него украли паспорт. В «Терминале» Том Хэнкс играет персонажа по имени Виктор Наворски, выходца из придуманной восточноевропейской страны Кракожии, застрявшего в аэропорту Кеннеди, потому что его паспорт стал недействительным из-за правительственного переворота на родине. Таким образом, он превращается в типичного «иностранца», ожидающего теплого приема на границе.

И пусть выбор Хэнкса, типичного «американского папаши», на роль Виктора Наворски с вымышленной родиной несколько приглушает политические аспекты фильма, сам «Терминал» – это попытка сделать общее, пусть и сентиментальное, высказывание о судьбе нежеланного гостя в современном мировом порядке. Фильм начинается кадрами кинологического патруля, следующего через зону выдачи багажа, в то время как сотрудники в форме передвигают метки дорожек паспортного контроля и занимают свои рабочие места. Эти сцены из жизни служб национальной безопасности в аэропорту, которые стали типичными после 11 сентября, сменяются общими планами с толпами путешественников, недавно сошедших с самолета, шумно пробирающихся через зону выдачи багажа к очередям на паспортный контроль.

Когда Наворски предстает перед инспектором на пункте паспортного контроля, границы гостеприимства быстро становятся очевидными. После краткого «Добро пожаловать» ему задают стандартный вопрос: «Цель вашей поездки? Бизнес, туризм?» Но когда Наворски что-то невнятно бормочет в ответ (на выдуманном наречии на основе болгарского), становится очевидно, что гость-иностранец не понимает языка, на котором к нему обращаются. Дальше – больше: когда офицер сканирует его паспорт, компьютерная программа выдает, что документ отмечен в Межведомственной системе пограничного контроля, которая предоставляет правоохранительным органам США информацию о криминальном прошлом, связях с террористами и других факторах безопасности. Тут же появляются сотрудники таможенной и пограничной служб и сопровождают Наворски в одну из служебных комнат, где ничего не понимающего кракожца подвергают дальнейшему допросу: «Зачем конкретно вы приехали в США, мистер Наворски? У вас есть знакомые в Нью-Йорке?»{14}.

Виктор Наворски – не такой проницательный человек, как герой фильма «Превосходство Борна» (2004). Джейсон Борн, бывший убийца из ЦРУ, провоцирует сбой в компьютерной системе, используя паспорт с нужной отметкой, чтобы проникнуть в служебные комнаты международного аэропорта Неаполя: там он молча сопротивляется допросу, затем нападает на американского консульского агента и копирует данные SIM-карты из его мобильного телефона, чтобы прослушивать переговоры ЦРУ. Эта инверсия обычного сценария пограничного контроля (своего рода боевик по мотивам «Обезьяньих выходок») воплощает фантазию об одиноком человеке, который сопротивляется государственной власти, обращая паспортный режим против самого себя. Но это – всего лишь фантазия, причем чисто американская, несмотря на то, что такой индивидуализм вроде как даже представляет собой помеху в «войне с террором».

Единый паспортный реестр, который Фасселл называет частью «паспортного неудобства», превратился в сеть баз данных национальной безопасности – в ближайшем будущем она вполне может достичь заявленной цели создания единого цифрового архива всех паспортов, позволяющего в реальном времени отслеживать их перемещение по всему миру. Паспорт больше не является самодостаточным объектом, на страницах которого четко прописана вся жизненно важная информация; вместо этого он все активнее превращается в сетевой объект, связанный с базами данных с помощью микрочипов и передатчиков, – со всеми вытекающими отсюда проблемами, такими как неприкосновенность частной жизни, информационная безопасность и кража личных данных. Тем временем методы каталогизации облика путешественника также становятся все более изощренными – от субъективных описаний и нерегулярных фотографий до электронного сканирования отпечатков пальцев и сетчатки глаза, распознавания лиц и сбора других биометрических данных. Большое беспокойство вызывают антиутопические последствия этих новых протоколов приграничного контроля, которые значительно расширили инструменты государственной власти, используемые для наблюдения за отдельными путешественниками. Итальянский философ Джорджио Агамбен считает эти протоколы признаком того, что после 11 сентября мы вступили в «новую биополитическую эру» государственного контроля и управления людьми, которые теперь все чаще становятся жертвами внесудебной силы: новая парадигма безопасности, возникшая как следствие чрезвычайного положения, стала обычным методом надзора. В 2004 году, когда как раз вышли фильмы «Терминал» и «Превосходство Борна», Агамбен выразил протест против того, что он называет «биополитической татуировкой» (требований, согласно которым въезжающие в США по визе должны иметь при себе отпечатки пальцев и фотографии), отказавшись от должности в Нью-Йоркском университете, чтобы не подчиняться новым мерам{15}.

Все, что хочет Виктор Наворски, – это немного посмотреть город, то есть отправиться в «тур по Большому яблоку», как он говорит об этом на ломаном языке в нескольких заученных фразах: «Бруклинский мост, Эмпайр-стейт, бродвейский шоу „Кошка“». Но непреклонный офицер полиции Турман (Барри Шабака Хенли) уже попросил Наворски сдать и обратный билет, и паспорт. Сцена поначалу разыгрывается ради смеха, но по мере ее развития становится все более пикантной (женский крик на заднем плане напоминает нам, что подсобные помещения аэропорта – опасное место) и достигает кульминации, когда офицер протягивает руку, чтобы забрать паспорт у Наворски, а тот принимает этот жест за гостеприимство и пытается пожать протянутую ладонь. Когда Турман поправляет его и указывает на документ – «Нет, нет. Мистер Наворски. Вот это. Паспорт», – путешественник нехотя протягивает его офицеру, который с силой вырывает драгоценную книжечку из рук своего визави{16}. И тут же мы видим крупным планом, как Турман засовывает бордовый кракожский паспорт в пластиковый конверт для хранения властями своего государства. Наворски теперь считается «нежелательным» – он «гражданин ниоткуда», как ему сообщают позже, у которого «нет права на политическое убежище, на временное пребывание в стране, на гуманитарную помощь, на получение дипломатический визы, на статус беженца», хотя при этом он все еще не понимает ни одного сказанного ему слова. Не имея ни действительного паспорта, ни признанного статуса, ни национального государства, к которому можно было бы обратиться за помощью, он так и останется на границе – в ничейной стране, откуда нет выхода.

Виктор Наворски (Том Хэнкс) неуверенно передает свой паспорт. Кадр из фильма «Терминал» (2004) (Amblin Entertainment)

؂

* * *

Большая часть произведений Рушди посвящена прелестям и недостаткам мобильности, преобразующему влиянию путешествий и переездов, опыту столкновений с открытым гостеприимством и защитной враждебностью на границе. Несомненно, самый причудливый пример перехода через границу в его художественных книгах можно увидеть на первых страницах «Сатанинских стихов»: мы встречаем его главных героев Джабраила Фаришту и Саладина Чамчу, падающих с огромной высоты прямо в Ла-Манш после того, как их угнанный лайнер взорвался на подлете к лондонскому Хитроу.

Это современный миф о пересечении границ. Пока они кувыркаются в атмосфере, словно «свертки, выпавшие из небрежно разинутых аистиных клювов»[4], каждый из героев переживает чудесное перерождение: Джабраил, яркая и эпатажная звезда Болливуда, направляющийся к своей возлюбленной в Лондон, превращается в своего тезку-архангела, а Саладин, британский актер озвучивания, возвращающийся с халтурки в Бомбее, становится дьяволом с рогами и копытами{17}. Не менее чудесным образом, когда Саладин цепляется за Джабраила, тот начинает петь и махать руками, словно ангельскими крыльями, замедляя их падение и приводя к мягкой посадке на Ла-Манш. В конце концов их прибивает к берегу на заснеженном английском пляже, и они оказываются единственными выжившими пассажирами злополучного рейса.

Конечно, это не вся история. Действие романа происходит на фоне ксенофобии эпохи Тэтчер, вскоре после принятия Закона о британском гражданстве 1981 года, согласно которому право на проживание в стране имели только граждане Великобритании, что ставило под угрозу судьбу жителей бывших британских колоний. Поэтому нет ничего удивительного в том, что группа полицейских и представителей миграционной службы вскоре задерживает Саладина и требует паспорт, при этом насмешливо выслушивая его сомнительный рассказ о спасении в катастрофе. Благодаря чудесному пересечению границы Саладин избежал паспортного ритуала в Хитроу, но даже в таких фантастических обстоятельствах неприятности с паспортом, превращаясь в кошмар, остаются частью повествования.

Как мы здесь оказались? Как мир пришел к этому универсальному требованию и каковы последствия способов, которыми мы преодолеваем географические и культурные границы? Какое влияние оказали паспорта на чувства и фантазии тех, кто их использует и, зачастую неохотно, определяется ими? Как эти документы повлияли на наше отношение к дому и отъезду, путешествиям и переездам, принадлежности и перемещениям, гражданству и отчуждению, национальным конфликтам и международному сотрудничеству? Что может рассказать нам паспорт о непростом пересечении личного и политического на протяжении всего своего существования? Эти драгоценные книжечки, которые мы, такие уязвимые, прижимаем к себе, пересекая границы, несут в себе наши личные истории, указывающие при этом на наше место в гораздо более масштабных повествованиях. Они рассказывают о стремлениях, неопределенности и движении по спирали тех людей, которые уже давно ушли на покой; они придают материальную форму правам и привилегиям, ограничениям и давлениям, которые направляли это движение. Но даже если архив наших паспортов и их различных предшественников позволяет увидеть, откуда мы пришли, он также дает представление о том, куда мы идем, поскольку темпы международных путешествий и глобальной миграции продолжают ускоряться, заставляя задуматься о нашем месте в современном мире. Исследовать культурную историю паспорта – значит задуматься о важнейших аспектах мобильности, ожиданиях, чувствах по этому поводу и инструментах государственной власти, которые, возможно сильнее, чем когда-либо, влияют на нас сегодня. Так давайте же отправимся в путешествие и пересечем границу.

Часть первая

Предыстория паспорта

Глава 1

Древние люди, древние граждане

Вечером 26 сентября 1976 года французский военно-транспортный самолет, перевозивший египетского правителя, приземлился в аэропорту Ле-Бурже под Парижем после пятичасового перелета из Каира. В знак уважения к его королевскому статусу пассажира встречала Алис Сонье-Сеите, государственный секретарь Франции по вопросам образования. Воинские почести ему оказывали отряд ВВС и Республиканская гвардия, одетые в парадную форму, в кавалерийских касках с алым плюмажем и в белых лосинах. Египетский правитель прибыл во Францию, чтобы несколько месяцев провести в стерильном боксе на территории Музея человека, где ему предстояло пройти ряд обследований и передовых процедур, направленных на замедление разложения трупа. Это был Рамсес II, фараон Девятнадцатой династии, чья душа отбыла в загробный мир примерно за три тысячелетия до его визита во Францию. Рамсес II, взойдя на престол еще подростком, царствовал шестьдесят с лишним лет и запомнился как один из самых могущественных правителей в истории Египта, не в последнюю очередь благодаря ряду военных кампаний в Сирии, Нубии, Ливии и соседних областях, вследствие чего его влияние распространилось на весь регион. Но, несмотря на славную историю Рамсеса II, многие рассказы о его посмертном путешествии во Францию сосредоточены на детали, которая кажется совершенно несоответствующей ни его царскому положению, ни его мумифицированному состоянию: в тот осенний день 1976 года давно умерший фараон якобы прибыл на французскую землю с недавно выданным египетским паспортом.

Несомненно, прибытие египетского правителя было деликатным вопросом международных отношений. Президент Франции Валери Жискар д’Эстен предложил перенести мумифицированные останки фараона во время государственного визита в Египет в декабре 1975 года, когда стремился договориться с египетским президентом Анваром Садатом по вопросам международной торговли оружием и вхождения французской промышленности в египетскую экономику. Вслед за недавним Синайским временным соглашением между Египтом и Израилем, которое обязывало страны разрешить свои конфликты мирными средствами, французский визит также должен был заложить основу для успешного диалога между богатыми нефтью арабскими странами и их западноевропейскими коллегами на конференции, которая должна была состояться в Париже в конце декабря. Первоначально д’Эстен предлагал перевезти мумию Рамсеса II в Париж для проведения выставки, посвященной его правлению, в музее Гран-Пале, но, «заботясь о чувствах египтян», впоследствии отказался от этой идеи в пользу археологических исследований по сохранению «славного прошлого Египта». Он знал, что французские египтологи уже сотрудничали с египетскими специалистами в Каире, которые обнаружили поразительное ухудшение состояния мумии, извлеченной на свет почти столетие назад. Возможно, проявляя некоторую снисходительность, французский президент предположил, что было бы «очень полезно», если бы мумию «восстанавливали в стерильной среде» в лабораториях Музея человека, где специалисты «прошли тщательную подготовку по применению таких методов сохранения»{18}. После того как один из конкурирующих египтологов из США заявил, что ухудшение состояния мумии было просто предлогом для того, чтобы отправить почитаемую реликвию за границу, «Нью-Йорк таймс» написала, что мумия страдала не более чем от «приступа „дипломатита“»{19}. Тем не менее по прибытии во Францию давно умерший египетский государь подвергся многочисленным обследованиям, а затем прошел интенсивную обработку, направленную на уничтожение насекомых, грибков и бактерий, что, по мнению газеты «Монд», должно было дать ему «новую жизнь»{20}. В этих условиях тем более любопытно, что мумифицированным останкам Рамсеса II потребовался паспорт для международных поездок.

Сегодня истории о «мумии с паспортом» можно найти в любом уголке Всемирной паутины, независимо от языка поискового запроса – английского, французского или арабского. Как и следовало ожидать, подобный материал публикуется на сайтах, посвященных паранормальным явлениям и «странным, но правдивым» историям, хотя их повторяют и более надежные или, по крайней мере, более авторитетные сайты, такие как history.com и nationalgeographic.com. Они также широко распространяются в соцсетях. При этом предполагаемые причины требования паспорта в источниках существенно различаются: нам говорят, что международное право не позволяет перевозить человеческие останки без надлежащей идентификации, что французские законы требуют, чтобы любой въезжающий в страну, живой или мертвый, имел при себе паспорт, что по египетским законам даже умершие люди должны иметь надлежащие документы для выезда за границу, что египетские чиновники считали, будто документы обеспечат фараону юридическую защиту за рубежом, гарантируя его безопасное возвращение домой в свое время. То есть даже тело умершего правителя нуждалось в защите, которую обеспечивал действительный паспорт. Учитывая долгую историю разграбления региона европейцами, восходящую к наполеоновскому вторжению и «открытию» древнего Египта фараонов в конце XVIII века, это последнее обоснование не является ни провокационным, ни безосновательным: разумеется, колониальная инфраструктура способствовала вывозу бесчисленных археологических сокровищ французской службой древностей и музеями Европы и Северной Америки на протяжении XIX века.

Однако, несмотря на свою известность, паспорт Рамсеса II не обнаружился ни в одном архиве. В отчетах о передаче мумии в 1976 году паспорт не упоминается, нет его и в архивах Египетского музея в Каире или Музея человека в Париже. Коллективная воля интернет-пользователей удовлетворилась несколькими широко распространенными «монтажными» версиями документа, которые объединяют стоковую фотографию уродливого мумифицированного лица Рамсеса, взятую из музейного каталога, со стоковым изображением страницы личных данных из недавнего египетского паспорта, заполненной соответственно: «Дата рождения: -/-/1303 г. до н. э. …; Национальность: Египтянин; Пол: М; Дата выдачи: 09/03/1974; Действителен до: 09/03/1981; Профессия: Царь (умер)»{21}. Но авторы этих макетов упустили возможность создать более «аутентичную» подделку, поскольку экспертизы, проведенные в Париже, позволили установить ряд физиологических данных фараона: рост около 170 см, светлая кожа и (к изумлению многих) рыжие волосы – черты, которые ассоциировали бы его с божеством Сетом в древнеегипетской религии. История о «мумии с паспортом» если и не является откровенной мистификацией, то как минимум стала примером коллективной ложной памяти или того, что в других уголках интернета назвали эффектом массового расхождения памяти, так называемым эффектом Манделы[5]. Фантомного паспорта Рамсеса II, может, и нет в официальном архиве, но тем не менее его наличие подразумевается, что вызывает сомнение в достоверности исторического архива как хранилища памяти, которое может генерировать альтернативные нарративы.

Таким образом, случай с паспортом для мумии дает нам ключ к разгадке тайны того, как коллективные эмоции привязываются к этим маленьким книжечкам и вызывают массовый интерес к проездным документам для мертвых. Фальшивый паспорт древнего фараона может быть использован для демонстрации абсурдности национальных бюрократий или международного права или, более тонко, тревоги, порожденной сохраняющимся неравенством в международных отношениях и жестокой историей колониальной эксплуатации. По-своему шуточный паспорт также вызывает воспоминания об амулетах, которые надевали на мумии или заворачивали в бинты, чтобы защитить умерших во время путешествия в Дуат, царство мертвых. С другой стороны, современный паспорт и его многочисленные предшественники являются важнейшими компонентами исторического архива, обещая приблизить нас к мертвым и тем самым разжигая желание историка «вернуть их к жизни». Однако эти неуловимые документы также свидетельствуют о хрупкости воспоминаний, которые мы стремимся уберечь от забвения, от угрозы самой смерти. Их собирают и интерпретируют, их теряют и сохраняют, их сортируют и оберегают, на них размещают информацию, и да, они подвержены фальсификации и подделке. Они помогают рассказать истории о бывших владельцах, а также о международных отношениях, засвидетельствованных в этих документах, или даже, как в этой странной фантазии о паспорте мумии, о теле давно умершего государя и его причастности к затянувшейся загробной жизни, полной политических интриг.

«Художественная версия» паспорта Рамсеса II, 2020 год. (HeritageDaily)

؂

* * *

Большинство историй паспорта – будь то научные труды по мировому праву или журналистские материалы, написанные для беглого просмотра в интернете, – обнаруживают самые ранние упоминания о проездных документах – протопаспортах в основополагающем тексте западной традиции, Библии. В желании определить место происхождения, рассказчики указывают на Ветхий Завет, Книгу Неемии, главу 2:7–9 (датируется примерно 445 годом до н. э.), где царский виночерпий Неемия просит у персидского царя Артаксеркса I «письма к заречным областеначальникам»[6], чтобы он мог отправиться в Иудею и помочь в восстановлении стен Иерусалима.

Следуя тому же ностальгическому порыву, мы можем определить еще одну потенциальную точку отсчета в мире Рамсеса II, даже за несколько поколений до правления великого фараона, ведь в архиве египетской культуры хранятся, пожалуй, самые древние дошедшие до наших дней документы о международных отношениях, датируемые серединой XIV века до нашей эры. Так называемые Амарнские таблички (Амарнский архив) были впервые обнаружены в 1887 году одной египтянкой на месте древнего дворца фараона Эхнатона. Вскоре на место находки прибыли западные археологи, в том числе английский египтолог-первопроходец Флиндерс Питри, который в течение последующего десятилетия раскопал еще множество табличек. На 382 табличках высотой от 12,5 до 20 сантиметров и шириной от 7,5 до 10 сантиметров тростниковым стилусом были нанесены клинописные символы, и эти послания хранились более трех тысячелетий. Среди табличек – большое количество дипломатических сообщений, написанных на аккадском языке, региональном лингва-франка[7] того периода, и отправленных фараону Эхнатону правителями других государств, расположенных в восточном бассейне Средиземного моря. В письмах обсуждаются торговые сделки и обмен подарками, стратегические вопросы и создание союзов, а также династические дела и дипломатические процедуры, в частности – договоры о браках между представителями знати различных царств.

Хотя письма имеют большое значение для библеистики, позволяя понять культуру ханаанского народа до его появления в Ветхом Завете, они лишь недавно стали представлять интерес для исследований, посвященных возникновению первых «государств» как административно упорядоченных сообществ, а также ранних международных (или, правильнее сказать, межгосударственных) отношений. Все вместе эти таблички, настоящая сокровищница, спровоцировали то, что Жак Деррида называет «архивной лихорадкой», – жгучее желание сохранить воспоминания, собрать и каталогизировать все остатки человеческого опыта, а также постоянную потребность вернуться к предполагаемым или мнимым истокам. И все же в большинстве работ по истории международных отношений до сих пор не упоминается – и уж тем более не предлагается для подробного обсуждения – древний Ближний Восток.

Одна из глиняных табличек с клинописью, обнаруженных в Амарне. (Metropolitan Museum)

Это, пожалуй, еще более удивительно, если учесть, что письма из Амарны включают документ (каталогизированный как EA30), который может быть идентифицирован как самый ранний из сохранившихся пропусков для безопасного путешествия – предшественник современного паспорта, который обеспечивал предъявителю беспрепятственный транзит через земли выдавшего его государя, а иногда и выезд за их пределы. Письмо имеет форму приказа митаннийского царя Тушратты:

Послание ко всем царям Ханаана, подданным моего брата {царя Египта}. Так {говорит} царь {Митанни}: Я отправляю так моего посланника Акию к царю Египта, моему брату, со срочным поручением, {быстрого в пути}, как демона. Никто не должен его задерживать. Доставьте его в Египет в целости и сохранности! {Там} пусть отведут его к египетскому пограничному чиновнику. И никто ни за что пусть не смеет поднять на него руку{22}.

Королевские посланники, такие как Акия, были жизненно важным средством организации сложных политических союзов и экономических дел, которые велись в восточном Средиземноморье в позднем бронзовом веке. Поддержание этих отношений зависело от возможности посланников свободно путешествовать не только в дипломатических целях, но и для перевозки товаров, заключения сделок, сопровождения царских невест, а также в качестве информаторов и даже шпионов. Разумеется, эта была трудная, а иногда и опасная профессия. Сухопутные путешествия таких посыльных – обычно в одиночку, но иногда в составе караванов – были крайне медленными в амарнский период, особенно в жестокую жару летних месяцев, поскольку подарки и товары везли на мулах. Заморские путешествия были ненамного быстрее и зависели от капризов ветра и опасностей, связанных со штормами и пиратами. В книге «Поучение Хети», написанной во времена египетского Среднего царства, несколькими сотнями лет ранее, тяготы профессии описываются в мрачно-фаталистической манере: «Посланник отправляется в чужую страну, передав сперва свое имущество детям, в страхе перед львами и азиатами»{23}.

Глиняная скрижаль, которую нес наш неуязвимый Акия, не могла защитить от хищных зверей или даже от бродячих разбойников, угрожавших неподконтрольным регионам. Тем не менее послание, в ней содержащееся, можно считать ранним примером того, как суверенные власти стремятся усмирить насилие и утвердить порядок в отношениях с другими государями или суверенными государствами. Такой документ мог избавить царского посланника от нападений, грабежей и поборов как со стороны разбойников, так и со стороны чиновников других царств по пути следования. Конечно, он должен был быть под рукой на случай вызова стражников, солдат или эмиссаров местного правителя. Кроме того, такая табличка могла уберечь посланника от посягательств или других злоупотреблений со стороны представителей монарха по прибытии.

Разумеется, можно только догадываться, какие эмоции и чувство собственной важности испытывал Акия благодаря глиняной табличке, символизирующей защиту и покровительство его суверена, царя Тушратты. Однако если искать в далеком прошлом отголоски настоящего, то можно в целом представить, какое значение для него имела эта табличка: письмо гарантировало его физическую безопасность надежнее любого оружия или доспехов и целого каравана других гонцов, купцов и мулов.

Ведь почти магическим образом, благодаря письменам на поверхности, эта маленькая скрижаль олицетворяла и воплощала власть царя, защищая гонца в утомительном путешествии в чужие земли. Носил ли Акия ее в прочной сумке, прижимая к себе, вместе с самыми важными для выживания вещами? Почувствовав опасность, потянулся ли он к этой сумке, нервно проводя пальцами по клинописи, ища успокоения? Испытывал ли он панику, когда, отправляясь в путь одним знойным утром, рылся в вещах, чтобы убедиться, что драгоценный предмет лежит на месте? Какие чувства были связаны с этим маленьким кусочком глины? Опять же, мы можем только предполагать (возможно, проецируя современные тревоги по поводу паспорта на древнего посланника), но вряд ли стоит сомневаться, что, помимо дипломатической цели, глиняная табличка выполняла роль своеобразного амулета – предмета, который якобы защищал человека от неприятностей или опасностей, – или несла какое-то мощное заклинание. Мы знаем, что амулеты из металла, камня, стекла и глины играли важную роль в древних ближневосточных религиозных верованиях, касающихся безопасности как живых, так и мумифицированных мертвых, но лишь немногие из этих амулетов могли обладать дополнительной риторической и политической силой, как артефакт EA30.

Согласно общепринятой практике, послание, которое содержит древний паспорт, сформулировано как приказ представителям другой суверенной державы беспрепятственно пропустить посланника через свои земли: «Послание ко всем царям Ханаана, подданным моего брата {царя Египта}. Так {говорит} царь {Митанни}: Я отправляю так моего посланника Акию…» Таким образом, клинопись этого древнего проездного документа функционирует как то, что британский философ языка Дж. Л. Остин называет «перформативом», то есть сообщением, которое равно действию, а не только высказыванию. Когда царь произносит: «Никто не должен его задерживать! Доставьте его в Египет», он совершает действие – отдает приказ или распоряжение. Сейчас, спустя три с лишним тысячелетия, в современном американском паспорте имеется аналогичная формулировка, хотя и в форме более мягкой просьбы: «Государственный секретарь Соединенных Штатов Америки настоящим просит всех, кого это может касаться, разрешить гражданину/гражданке Соединенных Штатов, указанному в настоящем документе, проехать без задержек и препятствий, а в случае необходимости оказать всю законную помощь и защиту». По мнению Остина, такое послание нельзя оценивать как истинное или ложное, а, скорее, как «счастливое» (успешное) или «несчастливое» (неуспешное) – в зависимости от того, подыграют ли другие этому вербальному утверждению суверенной власти или нет. В этом смысле, как предполагают другие теоретики, повторение счастливых перформативов может даже рассматриваться как обладающее силой проявление такой власти{24}.

Более того, послание на клинописной табличке (как ранняя технология посредничества) распространяет власть царя за пределы его голоса, его телесного присутствия, его суверенных владений и, возможно, даже за пределы его жизни, пока она сохраняется в материальной форме. Таким образом, по прибытии Акия либо был бы встречен гостеприимно, с обильным угощением, удобным ночлегом и, возможно, подарком – и для себя, и для царя Тушратты, – либо подвергся бы грабежу, тюремному заключению и даже убийству, если бы повеление в его паспорте было неудачным – несчастливым – для пункта назначения.

Подобные вопросы суверенной власти часто обсуждались между различными правителями в письмах Амарнского архива. Однако считалось, что система правил, регулирующих отношения между царями на древнем Ближнем Востоке, находится под юрисдикцией богов, которые в таких вопросах выступали высшими судьями. Именно из-за этой божественной юрисдикции ученые спорят о том, следует ли рассматривать правила, содержащиеся в документах наподобие EA30, с позиции теологии или же, скорее, как самые ранние образцы международного права, поскольку на древнем Ближнем Востоке не было внятного разграничения между этими двумя областями{25}. Все стороны, как подчеркивает правовед Раймонд Уэстбрук, поклонялись богам и верили в их участие во всех земных делах. Это означало, что учредительная власть религии не просто устанавливала главенство царя в каждой области и упорядочивала политическую карту всего региона: она также осуществляла общий переход от естественного состояния к правовому во всех этих обществах. Однако во время правления Эхнатона в Египте зародились ранние формы международных отношений, а также произошел ряд радикальных, хотя и быстротечных, социальных и культурных преобразований: обновление художественных и архитектурных стилей, перенос столицы на новое место в Амарну и, впервые в истории, установление монотеистической религии, посвященной богу солнца Атону. Наследие этих преобразований стало предметом многочисленных спекуляций. В своей последней книге «Этот человек Моисей и монотеистическая религия» (1939) Зигмунд Фрейд, основываясь отчасти на свидетельствах, полученных из писем Амарны, предположил, что именно Атон был тем самым единым богом библейского пророка и, таким образом, может считаться основой как иудейской, так и христианской теологии.

Не стоит забывать, что письмо о безопасном перемещении, упоминаемое в Книге Неемии спустя почти тысячелетие после правления Эхнатона, выполняет ту же функцию, что и таблички из Амарны. Ветхозаветный документ, называемый «халми» («документ, скрепленный печатью» на эламском языке) или «миятукка» (на древнеперсидском), был разрешением на путешествие (и своего рода древним талоном на еду), необходимым для проезда по царским дорогам персидской империи Ахеменидов уже в шестом веке до нашей эры.

Эти требования были важной административной функцией того, что французский иранолог Пьер Бриан назвал «монолитным государством, столь же обширным, как будущая Римская империя», простиравшимся от Верхнего Египта до Центральной Азии, от Дуная до Инда{26}. Халми неоднократно упоминаются в так называемом административном архиве Персеполя (собрании глиняных табличек, обнаруженных в церемониальной столице Ахеменидской империи), а конкретный арамейский папирус из Древнего Египта (письмо Арсама, ахеменидского сатрапа V века до н. э., своему управляющему Нехтихору) позволил историкам с большой точностью разобраться, как они использовались. Обычно в документах указывалось количество путешественников в караване, путь, по которому они должны были следовать, и предписывался путевой рацион. В V и VI веках до н. э. царские дороги были разделены на этапы: через каждую провинцию по пути следования располагались склады и почтовые пункты; в конце каждого этапа предводитель каравана должен был предъявить халми, который давал путникам право на точное количество провизии, указанное в документе. Например, Арсам в своем письме заявляет: «Вот! Некто по имени Нехтихор, {мой} офицер, отправляется в Египет. Выдайте ему в {качестве} провизии из моего имения в ваших провинциях… каждый день по две меры белой муки… три меры муки грубого помола, две меры вина или пива, одну овцу и сено по числу его лошадей»{27}. Разумеется, помимо указаний по провианту, халми также позволял Нехтихору и его спутникам отправиться в дальнейший путь.

Книга Неемии рассказывает нам о чем-то большем, чем отчет о практических задачах. Живя в изгнании в качестве высокопоставленного чиновника при дворе царя Артаксеркса, шестого монарха Ахеменидской империи, Неемия с большой тревогой узнает, что стены Иерусалима разрушены и еврейское население города оказалось под большой угрозой. После нескольких дней поста и молитвы встревоженный израильтянин предстает перед Артаксерксом, который интересуется причиной его беспокойства и спрашивает, что можно сделать для его облегчения. Неемия сразу же подает прошение о выдаче проездных документов, сопровождая его просьбой предоставить материалы, которые понадобятся ему для восстановления Иерусалима после возвращения:

И сказал я царю: если царю благоугодно, то пусть мне дадут письма к правителям области за рекой, чтоб они давали мне пропуск, доколе я не дойду до Иудеи, и письмо к Асафу, хранителю царских лесов, чтобы он дал мне дерев для ворот крепости, которая при доме Божием, и для городской стены, и для дома, в котором бы мне жить.

Самое необычное в этой просьбе, пожалуй, то, что ей предшествует длинная молитва к Богу о том, чтобы Он, получив от Неемии искреннее покаяние в грехах, даровал изгнаннику милость в присутствии Артаксеркса. Примечательно, что израильтянин обращается к Богу не за безопасным проходом «к правителям области за рекой» (то есть к западу от Евфрата), а за помощью в получении письма о разрешении на путешествие, выражающего мирскую власть ахеменидского государя. Такова, по-видимому, была риторическая и политическая сила халми от Артаксеркса в провинции Авар-нахра («за рекой»), где находился охваченный войной район Иудеи.

Книга Неемии также свидетельствует об эмоциональной энергии, которая окружала письмо о беспрепятственном проезде. Библейский текст имеет чрезвычайно сложную, а порой и гипотетическую историю: его главы распространялись как самостоятельные произведения, были объединены с другими историями в книгу Ездры и Неемии около 400 года до н. э., дополнительно редактировались в эллинистическую эпоху, периодически выделялись в отдельную книгу в латинских переводах после IX века, в конце концов вошли в стандарт Парижской Полиглотты[8] в XIII веке, а затем и Еврейской Библии; поздние же главы, в которых повествование идет от первого лица, основаны на мемуарах исторической личности по имени Неемия. Разумеется, рассказывая собственную историю, автор передает эти эпизоды с восторженной непосредственностью. Как он рассказывает, «я сильно испугался», когда подошел к Артаксерксу со своей просьбой; потом израильтянин воскликнул «да живет царь вовеки» и еще раз «помолился Богу небесному», прежде чем обратиться к ахеменидскому государю. Когда его прошение о паспорте было удовлетворено, измученный Неемия с явным облегчением воспринял это как знак того, что «благодеющая рука Бога моего находится надо мною».

* * *

Как бы ни был важен для ученых и публицистов этот ранний документ о путешествиях и как бы ни были убедительны для читателей Библии эмоциональные откровения об отчаянном изгнании, Книга Неемии, возможно, в большей степени дополняет историю паспорта своими описаниями древних представлений о гражданстве. В начале книги указано, что большинство израильтян являются подданными Ахеменидской империи, рассеянными по далеким от дома землям; при этом они лелеют общую идентичность и принадлежность к Иудее. Именно эта принадлежность и побуждает Неемию вернуться в город своих предков в надежде отстроить его стены и вернуть общине былую целостность. По ходу своей работы он в последующих главах сталкивается с грозными противниками и становится свидетелем того, как среди жителей Иерусалима возникают новые разногласия. Но вскоре после того, как он вступил в должность правителя провинции, отважный Неемия проводит ряд социальных и религиозных реформ для объединения общины и защиты ее от внешних и внутренних врагов. Он планирует перепись жителей Иерусалима и создает генеалогический реестр, в который заносит имена семей, вернувшихся в город из вавилонского плена. Движимый чувством справедливости, Неемия также помогает своему соратнику-реформатору Ездре укрепить общество, распространяя учения Торы, благодаря чему между израильтянами создается соглашение: книга закона становится законом земли. В этих главах два человека работают над созданием формы гражданства, основанной как на торжестве общих уз, так и на признании общинных законов, но эта концепция, как отмечают многие, также зависит от исключения посторонних за пределы городских стен.

Вплоть до наших дней многие комментаторы использовали этот злополучный шовинизм для провозглашения своих собственных идей гражданства. Когда 20 января 2017 года, за несколько часов до инаугурации Дональда Трампа, южный баптистский пастор-агитатор Роберт Джеффресс выступил с проповедью в Епископальной церкви Святого Иоанна в Вашингтоне (национальная историческая достопримечательность, которая позже стала местом довольно печально известной фотосессии президента с Библией), он обратился к Книге Неемии за подтверждением, что «Бог не против строительства стен!» Обращаясь непосредственно к Трампу, который сидел на передней скамье, Джеффресс с энтузиазмом сослался на библейский сюжет: «Когда я думаю о вас, избранный президент Трамп, то вспоминаю другого великого лидера, которого Бог избрал тысячи лет назад в Израиле»{28}. Пастор со своей знаменитой мальчишеской улыбкой бодро заявил, что первым шагом к восстановлению общины вИерусалиме было восстановление Неемией «великой стены» вокруг города, и, по словам Джеффресса, он преуспел в этом потому, что отказался склониться перед своими критиками или позволить неодобрению сограждан остановить его.

Разумеется, идея гражданства часто демонстрировала эту логику исключения, поскольку сама концепция опирается на противопоставление групп «внутри» и «снаружи», граждан и иностранцев, не пользующихся одинаковыми правами и привилегиями. Если истории гражданства как явления обычно начинаются в Средиземноморье и идут от Древней Греции, то во многом потому, что именно там возникла идея полиса (или «города-государства»), призванного определить связь между привилегированными мужчинами и их родным городом – исключая женщин, рабов, иностранцев и другие низшие слои населения, признанных непригодными для участия в политической жизни. В последние годы Джорджо Агамбен, ориентируясь на нашу современную политическую ситуацию, также обратил внимание на древнегреческое различие между «хорошей жизнью», связанной с участием в политической жизни (bios), и «голой жизнью», связанной с простым телесным или биологическим существованием (zoē), которую предполагалось исключить из полиса в любом строгом смысле. Действительно, для Агамбена исключение «голой жизни» имеет решающее значение в становлении полиса как надлежащего политического пространства, и все же, несмотря на это исключение, город-государство продолжал осуществлять власть над zoē именно благодаря сохраняющемуся потенциалу превращения ее в bios. Те, кто попадал в объятия полисного гражданства, пользовались определенными правами, такими как владение землей и возможность занимать политические должности, но они также несли гражданские обязанности, включая участие в собраниях и защиту города в военное время.

По этим причинам гражданство в Древней Греции было строго регламентировано. Полис мог только при очень узком перечне условий предоставить статус гражданина постороннему человеку, который имел возможность принести пользу общине своими умениями или финансовыми активами. Даже в большей степени, чем соседние города-государства, Афины придерживались жестких ограничений в вопросах предоставления гражданства, и в середине пятого века до нашей эры (почти одновременно с событиями, описанными в Книге Неемии) полис принял меры, ограничивающие статус гражданина свободнорожденными людьми, чьи отцы и матери были афинянами. Все остальные жители города-государства считались «незаконнорожденными».

Несколько поколений спустя Платон, изложив свое видение идеального полиса в «Республике» (ок. 375 г. до н. э.), поддержал идею, что гражданство должно наследоваться. Тем не менее он также предлагал инклюзивную классовую структуру, в которой было бы место для купцов, торговцев, моряков, солдат и правящей элиты философов-царей, где справедливость торжествовала бы именно благодаря тому, что каждая группа занимается своими делами, не мешая другим. Но, как это ни печально и странно, его аргументация завершается исключением большинства поэтов и художников (любого происхождения) из его идеального полиса, потому что их творчество, торгующее иллюзиями, грозит возбудить страсти, которые могут выйти из-под контроля как обычных граждан, так и правителей. Здесь также следует отметить, что философ с его тоталитарными наклонностями запретил бы любому гражданину своей идеальной республики выезжать за пределы полиса по частным делам, а всем, кто моложе сорока, вообще покидать город, даже для ведения государственных дел в качестве глашатаев или послов. Вот вам и образовательные преимущества поездки за границу.

На самом деле, большинство греческих граждан могли свободно путешествовать по Средиземноморью, не имея даже письма о беспрепятственном перемещении или другого подобного документа, облегчающего им путь. Однако были и исключения. При раскопках афинской Агоры в 1971 году было обнаружено несколько терракотовых жетонов, которые американский классик Джон Кролл определил как «симболы» – «верительные грамоты» или «паспорта» для официальных курьеров и частных лиц, отправляемых из Афин в военные штабы по всему региону в IV веке до нашей эры. Двадцать пять жетонов, найденных на Агоре (открытое пространство в центре древних Афин, использовавшееся для рынков, религиозных действ, военных учений и других общественных собраний), изготовленные из аттической глины со штамповкой, обычно содержат демотику военачальника, размещенного на периферии афинской территории. Демотика, своего рода древнее свидетельство о месте жительства, указывает на афинское гражданство полководца, в то время как в ряде случаев его воинское звание – например, «Никотелес, полководец Самоса» – предполагает, что он обладал властью далеко за пределами города-государства{29}. Поскольку глиняные жетоны, очевидно, производились и распространялись в значительных количествах, Кролл делает вывод, что они должны были выполнять важную функцию в управлении афинскими военными делами в тот период.

Одним из наиболее интригующих аспектов исследования жетонов Агоры является то, что их паспортная функция связывается с термином σύμβολον (symbolon). Аналогичное употребление этого слова можно найти в комедии Аристофана «Птицы» (414 г. до н. э.), когда бывший афинянин средних лет получает нагоняй от богини Радуги за вторжение в недавно основанный город птиц, Тучекукуевск[9]: «Где пропуск твой?»; и в книге Энея Тактика «Как выжить в осаде» (IV век до н. э.), где описаны наиболее эффективные методы защиты жителей окруженного города: «Не позволяйте ни одному гражданину или иммигранту покидать море без {симбола}». Конечно, в Афинах IV века предметы, называемые симболами, использовались для различных административных целей в ряде полисных учреждений. Греческое слово symbolon, сочетающее σύν или syn («вместе») и βάλλω или bállō («бросаю, кладу»), первоначально происходило от распространенной коммерческой практики: договор подтверждался путем разламывания какого-либо прочного предмета надвое, чтобы каждая сторона могла оставить себе часть целого. Если впоследствии возникала необходимость, любая из сторон могла подтвердить свою личность, положив свою половину предмета вместе с другой: таким образом, symbolon первоначально означал что-то вроде «жетон, используемый для определения подлинности путем сравнения», а затем приняло более общее значение «жетон», «верительная грамота» или «пароль», в конечном счете включающее также «билет», «разрешение» или «лицензию». Конечно, это слово также определяет символ в привычном смысле – нечто, обозначающее что-то другое.

Именно в этом контексте в Афинах четвертого века до нашей эры Аристотель разработал свою влиятельную теорию письма, которая рассматривает симбол не как «препрезентацию» или «имитацию» чего-то, а именно как «знак или ярлык, непосредственно соответствующий другому такому же предмету, с которым он соотносится». Как подчеркивает британский лингвист Рой Харрис, «таким образом, он представляет собой одну половину комплементарной пары, причем „символическая“ связь между ними устанавливается по договоренности и подтверждается некоторой физической связью между ними»{30}. Ключевой составляющей идеи симбола, независимо от того, имеем ли мы в виду «символ» или «паспорт», является то, что, несмотря на то, что он принимает форму материального объекта, осязаемой вещи, его функция полностью зависит от общего согласия участвующих сторон. Его использование определяется обстоятельствами. Чтобы симбол служил своей цели, в полисе или на отдаленных его территориях должна существовать общность интерпретации, одинаковое для всех понимание его значения. Только так симбол может успешно («счастливо») выполнять свою работу; только так, как мы еще не раз увидим в последующих главах, паспорт обретает целый ряд масштабных символических значений.

Выдавая желаемое за действительное, некоторые древние греки еще тогда пытались расширить территориальный охват и символическую ценность своих «паспортов» настолько, насколько это только можно себе представить: члены дионисийских и орфических религиозных культов использовали их для облегчения своего перехода из области живых в область блаженных мертвых, Элизиум. Соответствуя своему амбициозному предназначению, это были не обычные глиняные жетоны, а тонкие скрижали или «листья» из золота, на которых было написано имя усопшего и инструкции по прохождению опасностей загробного мира. Часто надписи, по-видимому, были призваны уверить умерших, что принадлежность к культу гарантирует им приятное путешествие. Около сорока табличек (иногда называемых в общем виде Totenpässe, что в переводе с немецкого означает «паспорта мертвых»), датируемых III и IV веками до нашей эры, были найдены в греко-язычном Средиземноморье в могилах рядом с умершими или в оберегах-капсулах на их шеях. Таким образом, подобно амулетам их египетских предшественников, эти золотые таблички обещали защитить переселяющиеся души греческих посвященных после гибели их тел. Их распространенность говорит о том, что эти обещания на табличках давали людям утешение даже при отсутствии гарантий обратного пути.

* * *

Древний Рим в целом был более либерален в предоставлении гражданства, чем Древняя Греция, поскольку римское право позволяло принимать в гражданство тех, кто не был рожден римским гражданином, расширяя таким образом рамки полиса за счет женщин, освобожденных рабов и даже жителей римских государств-сателлитов, расположенных далеко за пределами города. Тот факт, что практически любой человек мог стать римским гражданином, означал, что различные сообщества людей могли идентифицировать себя с Римом, даже если они не были коренными жителями города или не происходили от коренных жителей. Но, аналогично грекам, древние римляне рассматривали гражданство как совокупность привилегий и обязанностей, включавших право голосовать, выдвигать свою кандидатуру на государственные должности, вступать в брак, владеть имуществом и обращаться в суд, а также воинскую и налоговую повинность. Однако это не означает, что все граждане пользовались одинаковой защитой. Хотя римское право предоставляло гражданам целый ряд потенциальных прав, только cives Romani (римляне по происхождению) считались полноправными римскими гражданами, на которых распространялось все римское право, и только так называемые optimo iure («лучшие права») из этой группы имели право голосовать и выдвигать свою кандидатуру на государственные должности. При определенных исключительных обстоятельствах гражданство также могло быть отменено – временно или навсегда. Например, римское право могло приговаривать преступников к статусу homo sacer (что означает одновременно «священный человек» и «про́клятый человек»), как своего рода освященного преступника: того, кого нельзя принести в жертву в соответствии с божественным законом, но кого можно уничтожить так, чтобы это не считалось убийством по законам города. Homo sacer, которого Агамбен отождествляет с zoē или «голой жизнью», не мог жить в городе вместе с его законными гражданами; вместо этого его ссылали на самые дальние окраины римского общества, где он существовал в странной (и для философа весьма значимой) зоне неразличимости закона и насилия, нормы и исключения, включенности и изолированности.

Самый печально известный случай изгнания по архаичному римскому праву связан с великим государственным деятелем, ритором и адвокатом (а также, возможно, величайшим из пишущих на латыни авторов, которых когда-либо знал мир) Марком Туллием Цицероном. Коварный поэт и благонадежный царственный философ в одном лице, Цицерон был также влиятельным политическим мыслителем, глубоко обязанным Платону появлением таких трактатов как «О государстве» (De republica) и «Об обязанностях» (De officiis). Оба текста рассматривают вопрос гражданства в связи с конституционной теорией и «законами справедливости» и стали основой для различных традиций республиканизма и космополитизма (еще одно слово, происходящее от древнегреческого сочетания kosmos, «мир» или «вселенная», и politês, «житель города» или «гражданин»). Как политический деятель Цицерон сыграл ключевую роль в предотвращении заговора с целью свержения Римской республики в 63 году до н. э., когда вывел на чистую воду пятерых аристократов, ответственных за так называемый «заговор Катилины», и добился их быстрой казни за совершенные преступления. За свои деяния Цицерон поначалу был провозглашен Pater Patriae («отцом отечества»), хотя начинал свою карьеру как так называемый novus homo («новый человек»), первый представитель своей семьи, служивший в римском сенате. Однако через несколько лет его политический соперник Клодий внес в сенат законопроект, запрещающий казнить римских граждан без надлежащего судебного разбирательства, задним числом осудив действия Цицерона и быстро отправив его в изгнание. В тот же день, когда государственный деятель покинул Апеннинский полуостров, Клодий выдвинул еще один законопроект – что-то вроде статьи о гражданском взыскании, совмещенной с запретительным приказом, – который предписывал конфисковать все имущество Цицерона и запрещал ему находиться в пределах шестисот километров от Рима.

Через полтора года политический ветер вновь изменил направление, что позволило Цицерону вернуться на родину и восстановить свои владения. Но по возвращении он попал в водоворот, вызванный бурным соперничеством между самыми могущественными полководцами Рима, что в итоге заставило его покинуть город еще раз в 49 году до н. э. – он бежал, опережая наступающие армии Цезаря, чтобы присоединиться к войскам Помпея в Греции.

Этот отъезд недавно вдохновил пару классицистов, Т. Кори Бреннана (также известного своей работой в качестве гитариста в Lemonheads и других группах) и И-тьена Хсинга, на своего рода эксперимент по альтернативной истории, который переносит наше повествование из средиземноморского мира в далекий древний Китай: «Что, если бы, – спрашивают они, – вместо возвращения в Рим {Цицерон} выбрал другой путь, а именно дорогу на восток, в империю Хань, где мог бы убедить влиятельные группы выступить против Цезаря?» Бреннан и Хсинг утверждают, что эта идея не совсем неправдоподобна: если бы изгнанник действительно был так настроен, «ему не составило бы труда найти проводника в Киликии», где он когда-то служил губернатором, или даже ближе к Риму, в Малой Азии. На самом деле, к тому времени, когда Цицерон покинул Рим в 49 году до н. э., движение по Шелковому пути осуществлялось туда и обратно уже почти столетие, породив раннюю форму глобализации, основанную не только на торговле текстилем, но и на обмене идеями о торговле и управлении. Интересно поразмышлять о том, как Цицерон, этот ранний сторонник космополитизма, признававший обязательства не только перед своими согражданами-римлянами, но и перед всем человечеством, мог бы вести себя в таком путешествии. Какие обмены, соглашения или союзы он мог бы осуществить по пути?

Интригует и то, какую роль сыграли бы его дорожные документы. Бреннан и Хсинг представляют себе римского государственного деятеля, пересекающего границу империи Хань и путешествующего по бесчисленным деревням, городам, степям и пустыням вдоль Шелкового пути в течение долгих месяцев, а то и лет, на пути к столице в Чанъане (современный Сиань).

Затем он должен был пройти пограничный контрольный пункт, вероятно у Нефритовых ворот (Юймэнь 玉門) близ Дуньхуана 敦煌, военной крепости с тянущимися на значительные расстояния основательными глинобитными стенами с маяками. Там он должен был получить проездные документы, необходимые для продолжения путешествия в Чанъань… Пропуск (чжуань 傳) представлял собой деревянную табличку с указанием его имени, места происхождения, титула, а также цвета кожи, роста и других физических характеристик. Его путевые документы должны были включать в себя имена членов его группы, список имущества, а также оружия, транспортных средств и лошадей, которых он взял с собой. В зависимости от способности Цицерона убеждать через переводчиков, документ мог также предоставить свободный проход через последующие контрольные пункты или бесплатный пансион и ночлег{31}.

Для ученых этот сценарий является частью более крупного воображаемого повествования, которое вовлекает Цицерона в китайский заговор против Цезаря, но мы можем задержать внимание на потенциальных возможностях его вымышленных проездных документов. В позднереспубликанском Риме гонец или другой путешественник низкого ранга, скорее всего, имел при себе печать или знак своего покровителя, чтобы обеспечить себе безопасный проезд, хотя Цицерон почти наверняка путешествовал без такого артефакта. Несомненно, эта привилегия сократилась после изгнания некогда могущественного сенатора из полиса. Отправляясь на восток, в административные регионы империи Хань, он должен был столкнуться со сложной бюрократией, управляемой такими документами, как чжуань, которые играли решающую роль в запутанной системе управления движением на Шелковом пути.

Чжуань добавляет важный аспект к культурной истории паспорта, потому что в нем объединены данные о человеке и его физическом облике, он сближает документ и путешественника как никогда раньше. Реконструировать значение древних паспортов стало возможным благодаря широкому использованию документов и тщательному ведению учета во времена династии Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.). За последнее столетие в руинах древних сторожевых башен, разбросанных вдоль пограничных оборонительных линий Цзюйян и Цзяньшуй, археологи и историки обнаружили более 30 000 бамбуковых планок и других документов, выполненных на деревянных табличках. К ним относятся подробные реестры – древние базы данных – тех, кто получил разрешение на проход через контрольно-пропускные пункты, а также деревянные паспорта, которые, очевидно, предъявлялись на границе, но впоследствии были конфискованы или каким-то иным образом получены от путешественников. Эти проездные документы могут считаться предвестниками другой, более мрачной составляющей парадокса паспорта, поскольку они предназначались не столько для защиты или передвижения уязвимого тела владельца, сколько для отслеживания и контроля его перемещения через границы.

Что особенно поразительно – и чжуань, и реестры содержали информацию, необходимую для идентификации личности путешественников, включая, как отмечают Бреннан и Хсинг, их имя, титул, рост, цвет лица, возраст и другие биоданные. Записи также свидетельствуют, что за поддельные или заимствованные пропуска полагалось наказание. Таким образом, физическое описание владельцев чжуаней, по-видимому, играло решающую роль в обеспечении надежности этих документов и более широкой системы контроля дорожного движения, на которые можно было положиться при отслеживании перемещения людей по территории империи Хань. В этом отношении те билеты предвосхищают современные проездные документы, появившиеся примерно два тысячелетия спустя. Уже сейчас они вызывают вопросы о том, как можно «считывать личность с тела», обращая внимание на конкретные физические черты, как проездные документы могут управлять дееспособным населением и даже как некоторые хитрецы могут пытаться обойти этот контроль, несмотря на значительный риск для своего благополучия{32}. Если чжуани еще нельзя считать как таковыми идентификационными документами, годными для подтверждения характеристик личной и юридической идентичности, тем не менее мы можем говорить об их о предполагаемом назначении: с их помощью определялось местонахождение путешественников в рамках более крупной бюрократической системы регистрации и контроля, предназначенной для ограничения свободы передвижения.

Глава 2

Великие правители, великие туристы

То, что мы знаем о путешествиях Марко Поло, почти полностью объясняется его удачным заключением (если такое вообще возможно) вскоре после возвращения из Китая в Италию в 1295 году, когда он был захвачен в плен во время стычки между венецианскими войсками и их генуэзскими противниками. В течение нескольких месяцев, чтобы скоротать время за решеткой, он рассказывал экстравагантные истории о своих восточных путешествиях сокамернику, которым оказался итальянский писатель Рустичелло да Пиза. Писатель (которого многие называют бездарным) впоследствии соединил эти рассказы с другими историями, включая сцены из собственных артурианских романов и другие недавние сообщения из Китая, и получилась книга, известная нам под названием «Путешествия Марко Поло». Версии этого текста быстро распространились по Европе в нескольких рукописных переводах и вскоре стали играть решающую роль в формировании западного представления о Дальнем Востоке. Хотя Поло часто приписывают заслугу первого европейца, отправившегося в путешествие по Шелковому пути, другие искатели приключений с континента уже бывали в Монгольской империи, а некоторые, включая Виллема ван Рюйсбрука и Джованни да Пиана дель Карпине, даже записали отчеты о своих путешествиях. Но никто из них не странствовал так много, как Поло, который около двадцати четырех лет провел вдали от Венеции, перемещаясь по Китаю, Индии, Японии и другим дальним странам. Никто из них не создал такого убедительного, увлекательного и объемного отчета о своих путешествиях. Тот факт, что Поло проделал этот путь, выжил и смог о нем рассказать, во многом обязан некоторым весьма примечательным путевым документам.

Всю свою долгую историю на всей протяженности Шелкового пути предпринимались разнообразные попытки контролировать, охранять и облегчать перемещение людей и товаров (не говоря уже об идеях и прочей заразе), и эти попытки предвосхитили наши современные методы управления потоками глобализации. В XIII веке, после многолетних беспорядков, попытки решительного и часто жестокого Чингисхана восстановить торговые пути и подчинить их единому политическому управлению привели к созданию Монгольской империи, простиравшейся от Черного моря на западе до Тихого океана на востоке. Здесь, вдоль казавшейся безбрежной сети дорог, по которым двигались купеческие караваны, вновь стали использоваться проездные документы. Возглавляя так называемый Pax Mongolica[10], великие ханы, последовавшие за Чингисом, часто снабжали своих посланников и других чиновников, путешествующих по разным маршрутам, табличками из прочного дерева, бронзы, серебра или золота, называемыми пайцза (по-китайски) или гереге (по-монгольски), которые обеспечивали путешественникам безопасный проезд через монгольские земли, а также давали право требовать от населения различные блага и услуги по пути следования. Учитывая такие преимущества, местные монгольские власти, как известно, злоупотребляли этой схемой, выдавая неофициальные пайцзы, которые позволяли плохо обращаться с жителями придорожных районов и эксплуатировать их. Но официальные ханские золотые скрижали были особенными: они подтверждали разрешение государя на перемещение владельца по его территории и в другие юрисдикции по всему Шелковому пути. Несомненно, самым известным получателем такой таблички был наш предприимчивый венецианский купец Марко Поло, хотя он был даже не первым венецианцем, получившим такие широкие привилегии: в 1266 году его отец и дядя, Никколо и Маттео, были одарены пайцзами внуком Чингисхана, знаменитым Хубилай-ханом[11], чтобы помочь им в долгом путешествии домой из Даду (современный Пекин).

«Великий К{х}ан, передающий золотую скрижаль братьям Поло. С миниатюры XIV века» из книги «Путешествия сира Марко Поло» (1903), переведенной и отредактированной полковником сэром Генри Юлом. (Archive.org)

Братья Поло, одни из первых европейцев, преодолевших весь Шелковый путь, были встречены Великим ханом, который уже был знаком с «латинянами», но желал получить дополнительные знания о политических и религиозных вопросах Запада, особенно о католической церкви. Полагая, что мудрость и авторитет Римской церкви помогут ему подавить волнения в его огромной империи, Хубилай отправил братьев Поло вместе с одним из своих эмиссаров, чтобы передать Папе Римскому просьбу: прислать сто священников, «способных ясными доводами доказать, что христианская религия лучше» его собственной, а также «масло от светильника, который горит над гробом Господним в Иерусалиме»{33}. Чтобы обезопасить братьев в их долгом путешествии домой, монгольский государь передал итальянским купцам золотую скрижаль размером примерно 25 на 7,5 сантиметров, на которой было начертано грозное повеление примерно следующего содержания: «Силой вечного Неба да будет свято имя хана. Смерть тому, кто не оказывает ему почтения». Как явствует из «Путешествий», иностранец в чужой стране вполне мог оказаться не на том конце копья, попав в итоге в тюрьму, рабство или в руки палача. Золотая скрижаль, предоставленная ханом Хубилаем, не только защитила братьев Поло во время их путешествия в Венецию в 1270 году, сделав возможной их вторую и гораздо более знаменитую экспедицию на Дальний Восток, куда они взяли и подростка Марко; еще две пайцзы позволили трем Поло покинуть двор Великого хана в Ксанаду, сопровождать свадебное торжество принцессы Кокачин в Персию, а затем наконец вернуться навсегда в Венецию в 1295 году.

Во время путешествия домой венецианцы получили еще больше табличек от персидского правителя (и правнучатого племянника хана Хубилая) Гайхату в ближневосточном регионе Монгольской империи, где Поло пробыли много месяцев:

Он дал им, как посланцам Великого хана, четыре золотые скрижали, каждая длиной в локоть и шириной в пять пальцев и весом в три или четыре меры. На двух был знак сокола, на одной – льва, а одна была пустой. На этих скрижалях было написано, что в знак почтения к Вечному Богу имя Великого хана должно почитаться и прославляться на протяжении всех лет, каждый, кто ослушается его повелений, будет предан смерти, а его имущество конфисковано{34}.

Выдача этих пайцзы свидетельствует о большом доверии и даже привязанности Хубилая и его семьи к Поло, которым было разрешено путешествовать с неким дипломатическим статусом в качестве доверенных эмиссаров. Но эти таблички, какими бы впечатляющими они ни были, также демонстрировали пределы их полномочий в дальних уголках Монгольской империи, где через два поколения после правления Чингисхана сила династии находилась под все большей угрозой. Их эффективность как охранных пропусков была прямо пропорциональна власти выдавшего их государя, даже если пропуска расширяли сферу действия этой власти, утверждая или подтверждая его авторитет в далеких землях. Но повеление, устанавливаемое ими, не гарантировало успеха. Марко рассказывает, что эти таблички также давали Поло право на конное и пешее сопровождение на нескольких отрезках пути, что было «необходимой мерой предосторожности, поскольку Гайхату не был законным правителем и жители могли пристать к ним, чего они не сделали бы, если были бы как вассалы подчинены государю, которому присягнули на верность»{35}.

Правдивость этих рассказов оспаривалась с момента их первой публикации в конце XIII века, и этот скептицизм только усилился в последующие столетия, отчасти из-за того, что текст существует примерно в 150 недостоверных версиях на дюжине языков, а оригинальная рукопись давно утрачена. Нет сомнений в том, что Поло и Рустичелло стремились оживить некоторые элементы истории, равно как и в том, что при копировании и переводе из версии в версию на протяжении многих лет допускались пропуски и ошибки.

И здесь скрижали снова играют важную роль. Когда в 1324 году, спустя почти тридцать лет после возвращения с Востока, Марко лежал на смертном одре, вокруг него собрались друзья и родственники, которые, отдавая последние почести, пытались добиться признания относительно всего, что они считали небылицами и экстравагантной ложью. По традиции к постели также вызвали священника, но вместо последней исповеди он выполнял роль нотариуса, чтобы расшифровать последнюю волю и завещание, написанные на куске овечьей шкуры размером примерно 65 на 25 сантиметров. В 2018 году группа итальянских историков завершила трехлетнее исследование завещания Поло, а библиотека Марчиана (Национальная библиотека Святого Марка в Венеции) опубликовала научную книгу об этом документе, включая репродукцию пергамента почти семисотлетней давности. В завещании значительное богатство купца-путешественника распределяется между гильдиями и религиозными институтами Венеции, а также между его дочерями, что было нетипично для того патрилинейного[12] времени. Свидетельствуя о путешествиях Поло по Востоку, документ также перечисляет такие предметы, как серебряный пояс татарского рыцаря, золотой парадный головной убор монгольской дамы и золотые пайцзы, подаренные ему ханом Хубилаем, чтобы обеспечить безопасный проезд домой. (Он никогда не привозил домой скоропортящиеся продукты – макароны и мороженое, – хотя ему часто приписывают желание познакомить с ними Запад). Ученые также обнаружили завещание дяди Марко, Маттео, в котором содержится четкая ссылка на договоренности относительно «трех золотых скрижалей, которые принадлежали великолепному татарскому Хану» (tres tabulae de auro que fuerant magnifici Khan Tartarorum), Гайхату{36}. Хотя исследователи не обнаружили сами пайцзы, историки и археологи нашли другие скрижали, соответствующие описанию, в Китае и задокументировали их использование (и злоупотребление) монгольскими аристократами и чиновниками в течение всего периода существования Монгольской империи.

Один из самых примечательных фактов о золотых скрижалях, которыми владели Марко и Маттео, это долгий срок их хранения. Конечно, эти драгоценные скрижали имели довольно высокую материальную стоимость, но для Поло они, должно быть, значили больше – и здесь проявляется еще одна особенность паспорта, которая важна для нас и сегодня. Подобно серебряному поясу или золотому головному убору из их коллекции, скрижали были своего рода сувенирами, материальными подтверждениями их путешествий, более убедительными и конкретными, чем любые рассказы, составленные на основе опыта, полученного ими вдали от дома. То ли для того, чтобы доказать сомневающимся свою правоту, то есть продемонстрировать, что они действительно были теми чудесными искателями приключений, за которых себя выдавали, то ли для того, чтобы в более спокойные и оседлые времена вспомнить о своих многочисленных приключениях, обо всем, что они видели и делали на Шелковом пути; или, возможно, чтобы вспомнить о привилегиях и безопасности, которые обеспечивали в путешествии эти металлические таблички, подкрепленные имперской, даже божественной властью, распространявшейся на большую часть известного мира, и племянник, и дядя до конца жизни хранили свои золотые паспорта.

Помимо личной ценности для Поло, скрижали имеют и свое всемирно-историческое значение. Без них братья, возможно, никогда бы не вернулись домой, чтобы забрать юного Марко, послание от Папы Римского и освященное лампадное масло для обратного пути ко двору хана Хубилая. И двадцать четыре года спустя повзрослевший Марко, возможно, так и не вернулся бы домой, чтобы рассказать свою историю Рустичелло и вдохновить исследователей последующей эпохи. Действительно, во время своих путешествий в Новый Свет Христофор Колумб брал с собой издание «Путешествий Марко Поло», испещренное множеством пометок: по слухам, он рассматривал этот сборник как своего рода талисман и возможный путеводитель по Востоку, какими бы ошибками ни сопровождался его путь.

* * *

Выдача пропусков на безопасное передвижение, подобных пайцзам (хотя и не в виде драгоценных золотых скрижалей), станет обычной практикой в Европе в период позднего Средневековья, когда феодальная государственная система постепенно превратится в совокупность суверенных государств, а парламенты станут вести переговоры с монархами по ряду юридических и дипломатических вопросов. Канадский политолог Марк Б. Солтер предположил, что «контроль за передвижением» в этот период свидетельствует о «начале становления суверенного государства как международного актора и о формировании государства как безопасного внутреннего пространства, а внешнего мира – как опасного международного пространства»{37}. Термин «sauf-conduit» появился в среднефранцузском языке в конце XII века для обозначения разрешения на проезд в определенное место и обратно без задержания или ареста. К концу XIII века, незадолго до публикации «Путешествий Марко Поло», этот термин перекочевал в среднеанглийский язык как «sauf condut» через «Метрическую хронику Роберта Глостерского», легендарную «народную» историю Англии, в которой также было введено слово «conduct» или «condyt» в теперь уже устаревшем значении: то есть «обеспечение сопровождения или перевозки; компания сопровождающих, назначенная для безопасного сопровождения человека в путешествии; эскорт, конвой»{38}.

Этот термин стал обозначать официальный документ только в конце XIV века во Франции и в начале XV века в Англии, когда английские монархи ввели обычай выдавать пропуск на безопасный путь тем, кто въезжал или выезжал из их владений. Тиран Ричард II и его узурпировавший власть кузен Генрих IV подписывали документы, дающие разрешение на проезд различным лордам, их путникам, «необходимым лошадям и т. д.», часто «с условием, что в их компании не должно быть никого скрывающегося от английских законов». Но только в 1414 году, вскоре после того как Генрих V взошел на трон, парламентский акт закрепил эту практику и предоставил монарху право выдавать такие документы всем, кому он пожелает, будь то английские подданные или иностранцы. Акт также подтвердил, что обладатель пропуска находится под личной защитой королевской власти, и тем самым утвердил суверенную монополию на насилие: любое нарушение суверенной власти путем убийства, ограбления или иной «порчи» обладателя пропуска становилось актом государственной измены короне и каралось смертной казнью{39}.

Генрих V запомнился тем, что подавлял внутренние противоречия, часто довольно безжалостно, чтобы править Англией как монарх единого государства, и тем, что вел внешние кампании, не испытывая недостатка в доблести и амбициях, чтобы распространить свою власть на Францию и объединить престолы двух стран. К слову, его легендарный статус в истории Англии во многом обусловлен тем, как Уильям Шекспир изображал монарха в своих исторических пьесах, особенно в одноименном «Генрихе V» (ок. 1599 г.), и в первую очередь в знаменитой речи в день святого Криспина в четвертом акте, произнесенной юным монархом накануне битвы при Азенкуре в 1415 году. Хотя этот воодушевляющий монолог был написан почти два столетия спустя, он, как считается, дал жизненно важное представление о лидерстве Генриха V и всех сильных средневековых монархов, которые правили не только по божественному праву, но и благодаря силе своей личности и убеждениям. Узнав, что его кузен Уэстморленд пожелал выделить еще десять тысяч солдат – тех «англичан, что праздными теперь сидят»[13], – чтобы противостоять огромной численности французских войск, Генрих отвечает, что слава собранных им солдат – «горсточки счастливцев, братьев» – будет больше, поскольку не придется делить ее между большим количеством людей. Затем, удвоив свое смелое заявление, король предлагает любому, не желающему остаться и сражаться, оформить соответствующие документы, чтобы проводить его домой:

Нет, не желай, кузен, еще людей нам.

Клянусь создателем, я б не хотел

Делиться славой с лишним человеком.

Нет, не желай подмоги, Уэстморленд,

А лучше объяви войскам, что всякий,

Кому охоты нет сражаться, может

Уйти домой; получит он и пропуск

И на дорогу кроны в кошелек.

Я не хотел бы смерти рядом с тем,

Кто умереть боится вместе с нами.

Давайте на минуту остановимся на упоминании «пропуска» (Pasport) в этих строках. При написании «Генриха V» Шекспир в значительной степени опирался на «Хроники Англии, Шотландии и Ирландии» Холиншеда (1577) и разные истории Тюдоров (а также на другие пьесы о монархе), но это слово не встречается ни в одном из приведенных исторических источников и фактически является анахронизмом (особенно если учесть, что Генрих V способствовал использованию английского языка в официальных целях). Слово passeport, представляющее собой соединение слов passer (проходить) и port (морской порт или гавань), появилось во французском языке лишь через несколько лет после событий пьесы, в 1420 году при Людовике XI, для обозначения разрешения на свободное обращение товаров, и лишь в 1464 году оно стало обозначать документ, гарантирующий свободное передвижение человека. Термин вошел в английский язык как «pasportis» в конце XV века в «Registrum Secreti Sigilli Regum Scotorum» (Реестр тайной печати Шотландии), но принял форму, которую использует Шекспир – ту, которая до сих пор знакома нам, – гораздо позже, в книге Джона Барета «Триязычный словарь английского, латинского и французского языков» (An aluearie or triple dictionarie, in Englishe, Latin, and French, 1574). В обоих текстах это слово является синонимом пропуска для безопасного перемещения: «auffconductis или pasportis» и «a Pasport или saulfe conduct to passe»{40}.

Из строк «Генриха V» очевидно, что даже на чужой земле паспорт является инструментом суверенной власти, который может быть использован для изгнания труса из рядов героических англичан. Но, как и многое в пьесе, эти строки обоюдоостры. С одной стороны, они указывают на государя, который, как говорится в прологе[14], «образ всех королей», ведущий своих людей (и английский народ) с энергичной и харизматичной риторикой, которая связывает их вместе в непобедимом союзе (это убедительно показано в экранизации «Генриха V» Кеннета Браны 1989 года). Поскольку спонтанное предложение Генриха выдать паспорт любому, кто может дезертировать из его рядов, демонстрирует как благосклонность монарха, так и его уверенность в ходе кампании, оно также способствует укреплению мужества и преданности солдат, стоящих перед ним. С другой стороны, в его высказываниях содержится зловещее, хотя и довольно ироничное, предвестие чудовищной практичности короля-воина, который приказывает убивать французских военнопленных ради предосторожности, нарушая военный закон. Упоминая о паспорте, Генрих демонстрирует чувство суверенной власти, которая смело и даже нагло распространяется на чужие территории, когда он утверждает свои династические притязания на них: на поле боя во Франции (даже больше, чем на троне в Англии) монарх обладает избыточной властью, рискуя превысить свои полномочия.

Пьеса Шекспира, написанная в последние годы правления королевы Елизаветы I, читается не только как пример того, какими качествами должен обладать эффективный правитель, будь то король или королева, но и как поучительное послание действующему монарху. Как и Генрих V, Елизавета управляла королевством, которому угрожали глубокие внутренние разногласия, что требовало от монарха проницательных и смелых решений, не в последнюю очередь в создании ослепительного публичного имиджа, олицетворения национальной чести. Однако к концу XVI века власть государя, требующего подчинения, стала более ограниченной, и Елизавете пришлось полагаться на сотрудничество с часто несговорчивым парламентом ради финансирования правления. Именно во времена так называемой королевы-девственницы влиятельный юрист Эдмунд Плауден ретроспективно сформулировал важнейшую двойственность английского государя: «тело природное», его (или в данном случае – ее) физическое или биологическое «я», которое стареет, страдает и в конце концов умирает, и «тело политическое», бессмертная и даже мистическая сила, объединяющая государя и его подданных во взаимной ответственности и управляющая нацией во всем{41}.

Как глава государства, Елизавета по-прежнему обладала правом выдавать документы на безопасное перемещение по согласованию с Тайным советом Англии, чтобы защитить внутреннее пространство от внешних угроз и помочь в дипломатических делах, шпионаже и, в случае необходимости, в военных кампаниях. Как свидетельствуют более поздние тома «Реестра Тайного совета Англии», она часто получала просьбы от своей кузины-соперницы, Марии Стюарт, о выдаче пропусков, позволяющих членам шотландской знати и их свите свободно путешествовать через Англию для ведения дипломатических дел на континенте. При этом подданные английской королевы были обязаны получать «разрешение на путешествие» у Елизаветы и ее Совета всякий раз, когда хотели покинуть английскую территорию, будь то по официальным делам или по менее уважительной причине. Действительно, члены королевского двора, потерявшие расположение государыни из-за какого-нибудь частного проступка или публичного неповиновения, часто обращались за лицензией на выезд за границу как за относительно изящным средством избежать монаршего гнева, в виде добровольного (или по крайней мере вынужденного) изгнания.

Но не все такие разрешения выдавались для спасения королевства от внешних угроз или для сохранения лица после какого-либо оскорбления короны. В елизаветинскую эпоху, задолго до появления современного туризма, в некоторых исключительных случаях выдавались документы, разрешающие поездки на континент в образовательных или более широких, культурных целях. Разрешение на путешествие, скрепленное королевской печатью королевы Елизаветы и датированное 25 мая 1572 года, было обнаружено случайно в 1966 году, когда орнитолог, исследователь английской литературы и стипендиат Оксфорда Джон Бакстон и его коллега, врач, сотрудник Медицинской школы и соучредитель Общества библиофилов Оксфордского университета Бен Джул-Йенсен, рассматривали издания в библиотеке Нового колледжа Оксфорда по окончании Михайловского семестра. Они наткнулись на выцветший дорожный документ, один из немногих, дошедших до наших дней, который хранился среди коллекции бумаг, «очевидно, как образец подписей английских королей, королев, дворян и других выдающихся личностей»{42}. Документ представляет собой кусок пергамента размером примерно 25 на 30 сантиметров с четким автографом самой Елизаветы, а записьсделана изящным почерком королевского секретаря и пестрит различными юридическими терминами XVI века (которые тем не менее напоминают дорожные грамоты предыдущих эпох):

Елизавета, Божией милостью Королева Англии, Франции, Ирландии, защитница веры и проч. Всем мировым судьям, мэрам, шерифам, приставам, констеблям. Таможенным казначеям и досмотрщикам, а также всем прочим должностным лицам, министрам и нижестоящим, которым это будет угодно, и каждому из них, приветствуем. Доводим до вашего сведения, что мы разрешили и этими документами / разрешаем нашему верноподданному и благонадежному Филипу Сидни, эсквайру, отправиться из здешних земель королевства Англии в части за морями и там для его обучения иноземным языкам оставаться в течение двух лет, следующих / непосредственно следующих за его отъездом из королевства. Поэтому мы завещаем вам и каждому из вас спокойно / позволить ему проехать мимо вас без всякого вашего внимания или хлопот, с тремя слугами, лошадьми или повозками, и одним фунтом стерлингов / наличностью или менее, и со всеми его и их багажом и необходимым…{43}

В дальнейшем Сидни станет образцовым человеком эпохи Возрождения – солдатом, государственным деятелем, ученым и поэтом. Но на момент получения королевского разрешения ему еще не было восемнадцати лет, он только что окончил Крайст-Черч в Оксфорде после трех лет обучения (правда, без получения степени, как это было принято среди молодых людей его положения). Теперь, весной 1572 года, новый мирный договор между Англией и Францией предоставил ему возможность пересечь Ла-Манш и впервые отправиться на континент.

Таким образом, письменное разрешение, обнаруженное Бакстоном и Джул-Йенсеном, имеет немалое значение для истории литературы, поскольку этот кусок пергамента позволил Сидни, который вскоре станет самым лихим литератором Англии, продолжить свое образование в наиболее почитаемых культурных учреждениях Европы. Другими словами, этот документ стал для молодого человека билетом, позволяющим следовать идеалу гуманизма эпохи Возрождения: в полной мере развивать безграничные способности человека, вбирая в себя различные формы знаний, где бы он их ни находил, будь то дисциплинарные или национальные границы. Нынешнее состояние этой бумаги позволяет предположить, что ее использовали по назначению: документ был сложен несколько раз, обтрепан по краям сгибов и, судя по пятнам чернил и выцветанию, подвергался воздействию и дождя, и ветра. На самом деле, хотя документ давал Сидни разрешение «на пребывание в течение двух лет» за пределами Англии, он вернулся на родину лишь спустя целых три года, проехав через несколько стран и часто задерживаясь на несколько месяцев в городах, которые посещал по пути. Если в конце XVI века подобные путешествия еще были необычны для англичанина, то в XVII и XVIII веках они становятся все более модными среди аристократической молодежи, которая совершает так называемый гранд-тур в качестве профессионального обряда, часто в рамках подготовки к карьере на дипломатической службе или государственного чиновника. Однако для других главная ценность таких путешествий заключалась в эстетическом воспитании или по крайней мере развитии эрудиции через знакомство со знаменитыми музеями, архитектурными чудесами и изысканными библиотеками.

Разрешение на путешествие, выданное Филипу Сидни, подписанное королевой Елизаветой I, 1572 г. (С разрешения начальника и стипендиатов Нового колледжа, Оксфорд)

В этом смысле путешествие, в которое Сидни отправился в 1572 году, стало важным предвестником (и даже каноном) традиции гранд-тура. Естественно, первой остановкой стал Париж, где ему посчастливилось познакомиться с рядом выдающихся протестантских художников и интеллектуалов, а также стать непосредственным свидетелем печально известной резни французских гугенотов в Варфоломеевскую ночь. Проехав через Страсбург и Франкфурт, он на несколько месяцев заехал в Вену, а затем продолжительное путешествие по Венгрии и Италии привело его в Венецию, где молодой человек погрузился в общественную и культурную жизнь города. В перерывах между поездками в Геную и Флоренцию Сидни также долго учился в знаменитом университете в Падуе, где придерживался учебной программы, прописанной в его лицензии на путешествие, – «для его обучения иноземным языкам» – и одновременно занимался дополнительными изысканиями во многих других областях. В этот период, как пишет Бакстон в своей книге «Сэр Филип Сидни и английское Возрождение», молодой человек переводил труды Цицерона «сначала на французский, затем с французского на английский и наконец {обратно} на латынь „с усердием, достойным вечного двигателя“»{44}. Сидни одновременно изучал принципы работы венецианского правительства и конституцию, трактаты о политике и дипломатии Европы, письма знаменитых итальянских государственных деятелей, а также осваивал книги по астрономии, геометрии и итальянской поэзии. Несколько лет спустя этот курс междисциплинарного обучения в сочетании с более ранним образованием в области греческой и римской классики приведет к созданию «Астрофила и Стеллы» (1591), первого цикла сонетов, написанного на английском языке, и трактата «Защита поэзии» (1595), первой вехи литературного гуманизма эпохи Возрождения.

Из этих работ мы знаем, что Сидни учитывал роль, которую в его довольно необычном образовании сыграло разрешение на путешествия. В «Защите», написанной примерно в 1580 году, но не опубликованной до его безвременной кончины через несколько лет в возрасте тридцати одного года, содержится одно из первых образных употреблений слова «паспорт» в английском языке – как «качество, талант, атрибут и т. д., дающие человеку или вещи право, привилегию или возможность войти в какое-то состояние, положение, социальную сферу и т. д.». Убедительно доказывая, что многие дисциплины зависят от поэтического языка, который привлекает аудиторию и лучше передает идеи, Сидни заявляет, что «Ни философ, ни историограф, разумеется, не смогли бы в те давние времена войти в ворота народных суждений, не будь у них могущественного ключа – Поэзии»{45}.

К середине XVIII века гранд-тур со своими устоявшимися маршрутами уже стал традицией и плотно вошел в литературу. Между тем потребности управления современными государствами заставили власти по всей Европе более строго регулировать передвижение граждан внутри и за пределами своих границ, часто используя проездные документы в качестве меры контроля. Постепенно, после Вестфальского договора 1648 года, эти государства стали претендовать на суверенное право определять, кто имеет, а кто не имеет права занимать место в их границах. До этих пор единых паспортных стандартов не существовало, поэтому проездные документы могли иметь форму выданного правительством пропуска на безопасное передвижение или полуофициального письма от высокопоставленного лица, хотя они почти всегда представляли собой один большой лист бумаги с водяными знаками и печатью для подтверждения подлинности. В отличие от современных, те проездные документы часто выдавались путешественникам уже по прибытии в чужую страну, причем иногда за них приходилось платить немалую цену. Британские подданные, путешествующие по Франции и Италии в рамках своих гранд-туров, часто жаловались на касающиеся документов требования, которые замедляли их продвижение, считая те не более чем бюрократической волокитой или даже средством вымогательства. Все эти обстоятельства забавно сочетаются в великой сатире на гранд-тур Лоуренса Стерна «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» (1768), в которой главный герой, пастор Йорик, отправляется в неудачную экскурсию на юг из Англии. Являясь ответом на совершенно несентиментальные «Путешествия по Франции и Италии» Тобайаса Смоллетта (1766), роман Стерна сводит на нет цели традиционного повествования о гранд-туре, смещая акцент на социальном положении, профессиональном росте и классическом образовании в сторону внимания к чувствам своего главного героя, хотя бесчисленные романтические увлечения Йорика постоянно препятствуют его и нашему моральному росту.

Рассеянность Йорика проявляется в самом начале романа, когда он, забыв о той незначительной детали, что Франция и Англия находятся в состоянии войны, не позаботился о получении паспорта перед отъездом из Лондона. Прибыв в Париж путем нескольких хитрых уловок, он вскоре узнает от владельца гостиницы, что полиция навела справки о нем и его паспорте. Только тогда рассеянный пастор понимает, что проделал столь долгий путь без надлежащих документов. Паспортный контроль уже давно был важной особенностью управления абсолютистским государством во Франции эпохи Старого порядка, и к середине XVIII века, после введения новых мер, все путешественники, въезжающие и выезжающие из страны, должны были иметь при себе соответствующие документы. Чрезвычайное положение, вызванное Семилетней войной между Великобританией и Францией, лишь придало дополнительный импульс этим мерам. Несмотря на все вышеназванное, а также предостережения парижского трактирщика, Йорик сохраняет невозмутимость, будучи уверенным в том, что «французский король – добрая душа, он никому не сделает зла»[15]. Уже заплатив за месяц, пастор не соглашается покинуть свое жилище «ни для каких французских королей на свете». Тем временем трактирщик опасается, что иностранного путешественника с его безразличным отношением к суверенной власти «непременно отправят завтра утром в Бастилию», потому что «никто не может противиться французскому королю»{46}. Йорику в целом никто не мешает слепо верить в благосклонность монарха, но абсолютистское государство и его паспортный контроль угрожают прервать его континентальное путешествие, а вместе с ним и назидательное патетическое повествование, еще до его начала.

К счастью, как отмечает датский литературовед Йеспер Гулддал, «авторитарные устремления» абсолютистского государства контролировать передвижения во Франции середины XVIII века не соответствовали его компетентности и способности обеспечивать соблюдение законов{47}. Конечно, «Сентиментальное путешествие» довольно комично показывает, что находчивому (или по крайней мере удачливому) иностранному гостю было достаточно легко получить проездные документы от благожелателя, который не разделял авторитарных устремлений своего правительства. Убедившись наконец в необходимости получения паспорта, Йорик довольно нехотя отправляется из Парижа в Версаль, чтобы заручиться помощью министра иностранных дел Франции, некоего месье герцога де Шуазеля. Но, обнаружив, что министр занят, пастор решает нанести визит графу де Б*, широко известному высоким мнением об «английских книгах и об англичанах». В конце концов, после нескольких лирических отступлений, мы видим, как Йорик попадает в гостиную графа, где на столе лежит полное собрание сочинений Шекспира. Пастор продолжает рассказывать о своем бедственном положении дворянину, который отвечает любезным признанием, а затем добавляет, «весьма учтиво, как много он обязан Шекспиру за то, что познакомил меня с ним»{48}. На основании этого поразительного недоразумения, которое превращает пастора в его тезку из «Гамлета» (ок. 1599 г.), граф де Б* с радостью выдает паспорт, предлагающий «всем наместникам, губернаторам и комендантам городов, генералам армий, судьям и судебным чиновникам разрешать свободный проезд вместе с багажом господину Йорику, королевскому шуту»{49}. Пусть эта сцена (и в целом фиаско с паспортом) незначительна для повествования о путешествиях пастора, она наглядно высмеивает задержки, хлопоты и весь тот абсурд, который связан с зарождающейся системой паспортного контроля. Пожалуй, самое важное и самое забавное в ней – полная неспособность проездных документов идентифицировать, связывать человека и документы каким-либо надежным или объективным образом, несмотря на стремление абсолютистского государства сделать это.

О том, как легко можно было получить такой документ, свидетельствует анекдот о всегда находчивом Бенджамине Франклине во время его пребывания во Франции в качестве первого министра Соединенных Штатов при Версальском дворе. Как рассказывает историк СМИ Крейг Робертсон в своем исследовании об американском паспорте, Франклину понадобился официальный способ обезопасить другого представителя зарождающегося национального государства, Фрэнсиса Дану, направлявшегося с дипломатическим поручением из Франции в Голландию. Поэтому в конце лета 1780 года культовый американский эрудит (начавший свою карьеру в качестве владельца типографии в Филадельфии) просто создал «паспорт» на своем собственном печатном станке в Париже. Написанный по-французски, одностраничный документ содержал довольно неуверенное обращение представителей США: чтобы Дану не препятствовали в путешествии, а оказывали помощь и содействие, «как мы поступили бы в подобных обстоятельствах со всеми, кого нам рекомендуют»{50}. С добавлением подписи Франклина и его официальной печати, вдавленной в сургуч у нижнего края бумаги, скромный листок стал одним из первых паспортов США, выданных в истории, почти за десять лет до того, как Государственный департамент в Вашингтоне начал выпускать что-либо подобное.

Истории Йорика и Франклина, вымышленная и реальная, свидетельствуют о широком круге проблем, волновавших Европу и Северную Америку во второй половине XVIII века, когда новые призывы к свободе личности и свободе передвижения столкнулись с ужесточением мер безопасности, навязанных государствами. Сторонники революции во Франции называли внутренний паспортный контроль особо вопиющим злоупотреблением властью со стороны старого режима и призывали к его отмене, поскольку он ущемлял фундаментальное право человека на свободное передвижение. Как отмечает американский социолог Джон Торпи, первым правом, защищенным Конституцией 1791 года, разработанной вскоре после падения абсолютной монархии во Франции, была свобода «передвигаться, оставаться {и} уезжать»{51}. Венцом Конституции было каноническое заявление ценностей эпохи Просвещения – Декларация прав человека и гражданина (La Déclaration des droits de l’homme et du citoyen), которая опиралась на светскую версию естественного права, считая ее универсально действительной во все времена и повсеместно. Статья IV Декларации провозглашала, что «осуществление естественных прав каждого человека имеет только те границы, которые обеспечивают другим членам общества осуществление этих же прав. Эти границы могут быть определены только законом». Однако, как отмечают современные комментаторы, Декларации были присущи противоречия, о которых достаточно ясно сказано в самом ее названии, где признается равенство людей и отдельно – права французских граждан. Таким образом, в этом основополагающем документе заложены идеалы, которые были не только целеполагающими для зарождающегося национального государства Франции, но и, возможно, противоречили самой идее суверенного национального государства как такового. В любом случае, по щедрости исторической иронии, паспортный контроль был не только восстановлен, когда Французская революция сменилась Террором 1792 года, но и усилен при «новом режиме», что обеспечило властям все более глубокое внедрение технологии наблюдения и подчинения.

В начале своей новаторской книги «Изобретение паспорта» Торпи обращает внимание на Французскую революцию именно потому, что она привела к «рождению национального государства», которое, в свою очередь, способствовало началу аналогичных перемен по всему миру. После хаотичного развития событий в конце XVIII века новому режиму потребовалось время, чтобы полностью утвердить свою власть над перемещениями внутри Франции и за ее пределами. Но как только этот процесс был запущен, быстро стало очевидно, что право на свободное передвижение будет постоянно ограничиваться. Более того, Торпи утверждает, что появление современного паспорта в XIX веке станет важнейшим аспектом «государственности» суверенных держав, поскольку способность документа легитимировать подданных и контролировать их передвижения является отражением суверенной власти. Статья III Декларации прав человека, как бы предвосхищая статью IV, утверждала, что «принцип любого суверенитета в основном принадлежит нации. Ни один орган, ни один человек не может осуществлять какую-либо власть, которая не исходит непосредственно от нации. Государство – это политический институт, в котором реализован суверенитет». Суверенитет национального государства больше не воплощался в личности короля или королевы по какому-то божественному разрешению, теперь его основой стало рождение (то есть личная история или «голая жизнь»), которое закрепляло переход от «подданства» монархии к «гражданству» национального государства. «Права» в этой формулировке, как отмечает Агамбен, «приписываются человеку только в той степени, в какой он является кратковременной предпосылкой (более того, он никогда не должен появляться просто как человек) гражданина»{52}.

Вскоре французские власти создали первый контролируемый государством реестр лиц, в котором фиксировались рождения, смерти и браки всего населения национального государства. А вскоре за всеми иностранцами, путешествующими по Франции (не прибывшими с официальной миссией из дружественной страны или не получившими французского гражданства), был установлен особый надзор, и они подлежали депортации, если их присутствие было сочтено «способным нарушить общественный порядок и мир». Другими словами, противоречия, присущие Декларации прав человека и гражданина, были быстро разрешены «в пользу национального государства» (и его коренных или натурализованных жителей){53}. Однако, как признает Торпи, эффективность паспорта для надежного определения различий между гражданином и негражданином, коренным жителем и иностранцем была доказана только после создания международной системы суверенных государств, после многочисленных военных столкновений, от которых страдал континент в наполеоновскую эпоху.

Глава 3

Современные люди, современные граждане

Когда осенью 1816 года Джордж Гордон, лорд Байрон, поселился в Венеции, он быстро влюбился (что в его случае было привычным явлением), на этот раз в Марианну Сегати, молодую жену своего итальянского домовладельца. Довольно неосмотрительно (что тоже было весьма типично) автор таких любовных стихов, как «Она идет во всей красе» и «Когда мы расстались», описал свою новую возлюбленную в письме своему близкому другу и доверенному лицу Томасу Муру:

У нее большие черные восточные глаза с тем особым выражением, которое редко встречается у европейцев, – даже у итальянцев – и которого многие турчанки достигают с помощью подведенных век – прием, по-видимому, неизвестный в других странах. У нее это выражение от природы – и даже нечто большее. Словом, я не могу описать действие подобных глаз – по крайней мере, на меня. Черты ее правильны, нос слегка орлиный – рот маленький – кожа чистая и нежная, с несколько лихорадочным румянцем – лоб прекрасен; волосы своим цветом, волнистостью и темным блеском напоминают волосы леди Дж{ерси}; стан стройный и грациозный…[16]

Прервав письмо, он продолжает писать под более поздней датой: «Вы заметили, что мое описание, подробное, как для паспорта, было прервано на несколько дней»{54}. Мы можем только предполагать, что могло отвлечь поэта, который отвлекся на какие-то более заманчивые занятия почти на две недели, прежде чем наконец закончил письмо. Но мы можем более ясно увидеть, какую роль паспорт стал играть в его поэтическом воображении и в культурном воображении Европы в целом в первые десятилетия XIX века. Поэт-мужчина, стремясь описать свою новую возлюбленную словами (и, несомненно, пытаясь произвести впечатление на своего друга), опирается не только на маскулинные традиции любовной поэзии, но и на стандартизированные описания, используемые зарождающимся аппаратом наблюдения современного национального государства.

По мере того как паспорт превращался в средство установления личности путешественников, пересекающих территориальные границы, в нем стали появляться описания внешности, призванные привести отличительные черты каждого человека к систематизированному набору деталей.

Деталь картины «Байрон и Марианна», ок. 1840 г. Гравюра Джорджа Зобела с картины Уильяма Драммонда. (D. W. Kellogg and Co)

Постепенно владельцы паспортов попали в то, что Мишель Фуко называет «документальным полем», которое фиксировало их физический облик в «сеть письма», регистрирующую конкретную информацию о них и позволяющую механизмам государственного контроля оперировать ими. Даже когда Байрон восхищается чем-то «восточным», экзотическим, почти невыразимым, он также стремится «считывать» телесное, чтобы одновременно и изображать свою возлюбленную, и обладать ею. Подобно паспорту, он пытается передать черты ее внешности – глаза, рот, цвет лица, лоб, волосы – как можно точнее и четче с помощью слов, чтобы дать описание одновременно интимное и детальное.

Когда Байрон писал Муру это письмо, он был уже опытным путешественником, без малого десять лет назад совершившим свой собственный продолжительный и довольно своеобразный гранд-тур по Португалии, Испании, Мальте, Албании, Греции и Турции. В 1816 году он бежал из Англии от скандалов, связанных с его любовной жизнью, путешествовал в точной копии наполеоновской кареты (ни много ни мало) и в итоге поселился в Венеции, где завел новые любовные связи и начал работу над авантюрной поэтической сатирой «Дон Жуан» (1819–1824). В поездках он ознакомился с требованиями к паспорту в Европе начала XIX века, и длинное стихотворение, посвященное его протяженному путешествию, отображает парадоксальную природу этого документа: он ссылается на «штемпеля на паспортах / И прочие бумаги»[17], в то же время предполагая, что богатство «всегда и везде равно паспорту»[18]{55}. В своем послании к Муру поэт-романтик признает паспорт как новую мощную форму репрезентации, даже пытаясь отстраниться от его шаблонных и авторитарных способов физического описания. Байрон вынужден сопротивляться, хотя и не слишком решительно, объективирующей и овеществляющей направленности этих паспортных словесных портретов. Но в своем ироничном отношении к официальным властям он также признает, что эти описания не настолько объективны, как утверждают власти, которые на них опираются. Можно ли считать достаточно внятными описания вроде «черты ее правильны» или «лоб прекрасен»? Опять же – кто скажет, как выглядит «кожа чистая и нежная», а тем более «несколько лихорадочный румянец», который может быть явлением ситуативным? Как документ, удостоверяющий личность, паспорт неизбежно столкнется с субъективной – можно даже сказать, поэтической – природой любого намерения описать внешность словами, каким-то образом трансформировать физические характеристики в подходящие термины.

В то же время, когда попытки определить личную идентичность или воспользоваться свободой передвижения сталкивались с усилиями правительства по контролю, паспорт стал занимать все более заметное место в литературе того периода. Йеспер Гулддал, уделяя постоянное внимание этой борьбе, выделил ключевой пример в романе Стендаля «Пармская обитель» (1839){56}. Это история Фабрицио дель Донго, идеалистически настроенного молодого итальянского аристократа, чье стремление к приключениям и романтике постоянно наталкивается на ограничения, накладываемые экспансивной паспортной системой империи Габсбургов. По итогам Венского конгресса 1815 года, направленного на реструктуризацию Европы после Наполеоновских войн, империя Габсбургов распространила свою власть на несколько владений в Северной Италии, включая Парму и королевство Ломбардия-Венеция, где Байрона можно было встретить в 1816 году. В этих владениях паспортная система выполняла дисциплинарную функцию, схожую с той, которую Фуко выделяет в институциональной структуре Паноптикона[19], позволяя ограниченному числу пограничников в регионе регулировать перемещения населения с помощью стратегий индивидуализации и надзора. Иными словами, представители этого населения становились информационными объектами.

Находясь в этой непростой обстановке, «Обитель» уже давно считается не только психологическим портретом, но и каноническим изображением человека, глубоко «вписанного» в историю – то есть в социальные и политические силы, определяющие его исторический момент. Стоит упомянуть, что Стендаль, несмотря на свою славу романиста, был автором нескольких изданий о путешествиях, в том числе «Рима, Неаполя и Флоренции в 1817 году» – первой книги, которую Мари-Анри Бейль[20] написал под своим гораздо более известным псевдонимом, – основанных на его опыте туриста, имперского чиновника, а затем временного изгнанника в период реставрации Бурбонов. Когда два с лишним десятилетия спустя он сел за написание «Обители», в его памяти ожили воспоминания о пребывании в Северной Италии под властью Австрии, с ее усиленным контролем перемещений и требованиям к документам: действительно, слово passeport встречается в романе семьдесят один раз.

История беспокойного взросления Фабрицио начинается с его путешествия из роскошного семейного поместья на озере Комо на север, к Ватерлоо, где он надеется принять участие в сражении в поддержку своего героя детства, Наполеона. Бегство из дома, первый шаг в долгом и опасном пути к личной независимости, становится возможным только благодаря паспорту, который ему одолжил один из его друзей-простолюдинов, торговец барометрами по имени Вази. В то время для безопасного пересечения международных границ путешественникам требовалось доказать не столько подлинность официальных бумаг, сколько собственное совпадение с ними; авторитетным проявлением идентичности был проездной документ (с его подробным физическим описанием владельца), а не фактическое «я». Заимствованный документ позволяет Фабрицио вырваться из-под контроля консервативного отца и местных властей, но симпатичный молодой человек едва успевает добраться до Бельгии, как его арестовывают – отчасти из-за абсурдного несоответствия внешности и паспортного описания торговца-путешественника средних лет. Далее следует череда побегов, уклонений, задержаний и дальнейших беззаконий. К несчастью для нашего бойкого героя, когда он наконец возвращается в родную Ломбардию, использование поддельного паспорта приводит его под наблюдение австрийской полиции, и в итоге он оказывается в Парме после очередного побега из дома. Там строгий контроль за передвижением, предусмотренный паспортной системой Габсбургов, играет решающую роль в судьбе Фабрицио: из-за прежних прегрешений перед системой его вносят в «австрийский черный список», вынуждая уничтожать собственные документы и передвигаться в постоянной опасности быть обнаруженным{57}.

В этих условиях, как мы видели, паспорта все больше становились инструментами идентификации, фиксируя личность владельцев и свидетельствуя не только о национальной принадлежности, но и о физических характеристиках, профессии и полномочиях. Способность – или по крайней мере официальное предположение о способности – таких документов подтверждать полномочия владельца демонстрируется в другом письме Байрона, написанном из Болоньи 29 августа 1819 года, почти одновременно с событиями в этом регионе, описанными в «Обители». Несколькими днями ранее английский поэт купил по рекомендации друга лошадь у «лейтенанта**», но обнаружил, что бедное животное страдает от неприятной грибковой инфекции. Когда Байрон попытался вернуть лошадь и получить свои деньги, он вступил в бурный спор с ее прежним владельцем и после нескольких провокаций назвал того вором. Оскорбленный лейтенант ответил, что «он офицер и человек чести», а затем «достал пармский паспорт, подписанный генералом графом Нейппергом», грозным австрийским военачальником и государственным деятелем. Еще больше спровоцированный этой демонстрацией документов, разгневанный поэт ответил, что «поскольку он офицер, я буду обращаться с ним как с офицером; а что касается того, что он джентльмен, он может доказать это, вернув деньги: что касается его пармского паспорта, я бы ценил его больше, если бы он был пармезанским сыром»{58}. Возможно, не случайно роман с другой замужней итальянкой, Терезой Гиччоли, вскоре вовлечет Байрона в ряды карбонариев, тайного революционного общества, стремившегося покончить с австрийскимвлиянием в Северной Италии.

Помимо комической ценности, эпизод с пармским паспортом примечателен тем, что иллюстрирует как предполагаемый авторитет таких документов, свидетельствующих о полномочиях их владельца, так и пренебрежение этим авторитетом со стороны людей вроде лорда Байрона. В «Риме, Неаполе и Флоренции» Стендаль также выражал свое недовольство системой паспортов и связанных с ними ритуалов, включая требование принести присягу при получении визы, а также непоколебимым нахальством мелких чиновников, требовавших предъявить документы. В «Обители» Фабрицио, пытаясь обрести суверенную индивидуальность – не в последнюю очередь в результате серии неудачных любовных связей, – неоднократно ускользает от контроля все более могущественной паспортной системы, используя краденые, поддельные и другие незаконные документы.

Такой романтический персонаж олицетворяет попытку освободиться от политического гнета и других видов порабощения – или хотя бы от мелких неприятностей, связанных с бюрократией. После того как герой Стендаля вступает в любовную связь с актрисой по имени Мариетта, ее ревнивый управляющий и бывший любовник Джилетти чуть не закалывает его шпагой. В завязавшейся схватке Фабрицио убивает Джилетти, а затем пытается бежать из Пармы с паспортом, украденным у мертвого соперника. Но вскоре молодой человек начинает смертельно бояться, что документ предаст его, ведь он представляет собой определенные «практические неудобства»: «рост Фабрицио был самое большее пять футов пять дюймов, а вовсе не пять футов десять дюймов, как это указывалось в паспорте; затем, Фабрицио шел двадцать четвертый год, по виду же он казался еще моложе, а Джилетти было тридцать девять лет»{59}. И это не говоря уже о том, что у молодого Фабрицио гладкая кожа, в то время как у зрелого мужчины, как указано в документе, лицо было «изрыто оспой»{60}. Паспорта, как известно, должны были служить надежным средством идентификации личности; это означало, помимо прочего, что они содержали информацию, которую нельзя было стеретьили изменить иным способом, не привлекая внимания пограничников. Читая и перечитывая документ, готовясь к отъезду из Пармы, Фабрицио начинает испытывать сильные опасения по поводу несоответствий в документе, ведь у него нет другого выхода, кроме как использовать паспорт на австрийской границе в его нынешнем виде.

Когда молодого человека просят предъявить документ и «пройти досмотр», ему приходится положиться на удачу, которая возвышается до уровня deus ex machina[21], помогающего совершить побег, – эта сцена предвосхищает связанные с паспортом тревоги, изображенные во многих романах и фильмах последнего времени. Охваченный беспокойством, Фабрицио входит в грязный маленький участок в Казаль-Маджоре и отдает свой паспорт полицейскому «не в духе», который рассматривает документ целых пять минут{61}. Внутренние терзания Фабрицио растут – он опасается, что его в любой момент арестуют. Но чиновник оказывается другом Джилетти (хотя Фабрицио об этом не знает) и догадывается, что высокий пожилой мужчина, должно быть, продал документ стоящему перед ним низкорослому молодому человеку. Не желая уличать Джилетти в незаконной сделке, чиновник прикидывает свои возможности (так же, как Фабрицио прикидывает для себя варианты борьбы или бегства), а затем прибегает к уловке: притворившись усталым, он уходит в заднюю комнату станции и просит своего коллегу поставить в паспорт штамп с визой, когда у него будет возможность. Прежде чем Фабрицио успевает в панике бежать, появляется второй офицер и бормочет как бы про себя: «Ну что ж, отмечу паспорт и оставлю свои каракули». Быстро поставив на паспорте печать и взмахнув пером, он отправляет изумленного Фабрицио в путь, «весело сказав: „Счастливого пути, синьор“»{62}. Благополучно добравшись до Болоньи, измученный Фабрицио заходит в церковь Сан-Петроне, чтобы восстановить силы. Его переполняет чувство благодарности за то, что ему удалось избежать разоблачения на пограничной станции, и он начинает воспринимать свой побег не иначе как божественный промысел. Затем, в наполненный иронией момент, Фабрицио бросается на колени и, подобно Неемии задолго до него, возносит благодарность Богу «с величайшей искренностью и глубоким умилением»{63}.

* * *

Паспортная система в Европе XIX века с ее уязвимостью от потока недостоверных документов и неконтролируемым соблюдением законов давала определенные возможности тем, кто хотел изменить свою личность – не просто ускользнуть от власти национального государства и его пограничного контроля, но и перешагнуть через другие границы, создать альтернативные формы индивидуальности. Если изменения не всегда было легко скрыть после выдачи документов, то решительным путешественникам часто удавалось исказить или подделать идентификационную информацию, внесенную в паспорт, который сам по себе редко вызывал подозрения.

Это было прекрасно продемонстрировано Мэри Шелли, чьи странствия привели ее летом 1816 года на знаменитую встречу в Швейцарии с любовником (и будущим мужем) Перси Биши Шелли, сводной сестрой Клэр Клермон и печально известным лордом Байроном. Именно там, в арендованном доме на берегу Женевского озера, она задумала свой роман «Франкенштейн» (1818). Чуть более десяти лет спустя, после смерти мужа и Байрона, когда Шелли уже жила в Арунделе на южном побережье Англии, она обратилась в письме к своему лондонскому другу, актеру Джону Говарду Пейну, с довольно неожиданным «поручением»: не мог бы он достать паспорт для двух ее друзей, которые планировали через несколько дней переправиться из Брайтона в Дьепп? Поскольку, по признанию Шелли, паспортный стол выдает документы только лично на руки просителю, задание потребовало бы от Пейна использовать свои актерские таланты, чтобы выдать себя за одного из путешественников и привлечь кого-то из актерской братии на роль другого. (Стоит отметить, что Шелли приписывают первое использование сложного термина passport-office в английском языке несколькими годами позже: он появляется в ее протофеминистском романе «Лодор» (1835), когда разочарованный любовник в поисках покинувшей его возлюбленной отправляется искать информацию о ее местонахождении в хранящихся там записях. Оказывается, она тоже сбежала во Францию.)

Осенью 1827 года, после того как Пейн согласился выполнить просьбу, Шелли отправила еще одно письмо с подробными описаниями внешности путешественниц, причем касающиеся не только паспорта, но также макияжа, прически и костюма: «Миссис Дуглас невысокого роста, то есть чуть-чуть ниже меня – смуглая, симпатичная, с большими темными глазами и волосами, завитыми на шее… Мистер Дуглас моего роста, стройный, темный, кудрявый брюнет – паспорт должен быть оформлен на мистера и миссис Шолто Дуглас»{64}. Шелли также прислала образцы подписей – «Изабель Дуглас» и «Шолто Дуглас», – чтобы помочь Пейну и его компаньонке подделать заявления на получение паспорта, в которых также должны были быть указаны их попутчики: «Миссис Картер и двое ее детей – мальчики, один десяти, другой девяти лет, и миссис Перси Шелли с сыном»{65}. В переписке с Пейном Шелли не упоминает, что Изабель Дуглас из заявления на получение паспорта на самом деле была ее подругой Изабель Робинсон, а мистер Шолто Дуглас на самом деле был Мэри Дианой Додс, незаконнорожденной дочерью шотландского графа, писавшей под псевдонимом «Дэвид Линдси». Этот псевдоним, связанный с широко известными драмами и рецензиями, а также рассказами, которые считались «очень похожими на восточные сказки Байрона», позволил Додс/Линдси сделать литературную карьеру, свободную от социальных предрассудков и профессиональных ограничений, налагаемых на женщин-писательниц в Англии{66}. Теперь же запрошенный паспорт позволил бы Додс/Дугласу и Робинсон/Дуглас начать новую совместную жизнь во Франции, открыто проживая как муж и жена.

Эта схема была раскрыта лишь полтора века спустя американским литературоведом Бетти Т. Беннетт, чья книга «Мэри Диана Додс: джентльмен и ученый» рассказывает о кропотливой, упорной и тернистой архивной работе, необходимой для обнаружения различных мужских обличий, которые Додс принимала на протяжении жизни. Сам архив запутывал Беннетт, ведь в письмах Шелли, отправленных Пейну, содержалось альтернативное – в первую очередь, финансовое – объяснение того, почему путешественники сами не обеспечили себя паспортами. Поддельные подписи, свидетельствующие о личности владельца документа, лишь усугубляли дело, демонстрируя потенциальную ошибочность исторических записей. Беннетт вскоре обнаружила, что на ранних этапах своей писательской карьеры Додс могла «идентифицировать себя вне зависимости от половой принадлежности», «отправляя свои авторские запросы и рукописи по почте»{67}. Паспорт, о котором идет речь, стал еще более мощным средством трансформации, поскольку за границей он обеспечивал «доказательство» мужской идентичности, которую Додс/Дуглас приняла, подвергая себя значительному риску в Англии. Обладая силой государственной власти и «официального» языка, паспорт способствовал бы формированию альтернативной гендерной идентичности. Кроме того, этот документ позволил бы Дугласу, коротко стриженному, в мужском платье, получить должность в дипломатическом корпусе Франции, Германии или Италии, где иностранные граждане часто занимали высокие посты (к сожалению, Додс/Дуглас умер, так и не заняв такую должность). Но отсутствие каких-либо записей о поддельном паспорте в Архиве Франции заставило Беннетт признать, что к 1827 году такой документ уже не требовался для британских подданных на французской земле. Скорее всего, вводящие в заблуждение письма, набор актеров, шарада в паспортном столе – словом, вся схема с паспортом «не была направлена на разрешение международных путешествий; она была направлена на межкультурные, межгендерные путешествия{68}».

Таким образом, паспорт стал не только официальным свидетельством личности предъявителя, делая отличительные физические характеристики понятными для государственной власти, но и удобным средством анонимизации или подтверждения альтер эго, которое могло бы позволить Додс/Дугласу ускользнуть от пристального взгляда этой власти. Известно, что Мари-Анри Бейль за свою карьеру писателя и дипломата использовала более двухсот псевдонимов; история Фабрицио и его многочисленных фальшивых паспортов явно расширяет эту одержимость новыми идентичностями. Опираясь на влиятельное эссе Жана Старобинского 1951 года «Псевдонимы Стендаля», Гулддал предполагает, что эти фальшивые паспорта подчеркивают квинтэссенцию романтической идеи о расхождении между «неистинным внешним и истинным внутренним», «представляя „псевдонимность“ как средство поверхностного соответствия принятым социальным нормам при одновременном сохранении определенной степени внутренней свободы»{69}. Для Додс/Дугласа, напротив, фальшивый паспорт давал возможность жить своей «истинной внутренней сущностью», слегка прикрывшись от бюрократии национального государства, хотя, как утверждает Беннетт, «жизнь настаивает на тайнах и сложностях существования, которые так часто чрезмерно упрощаются во имя порядка и контроля»{70}. Однако в важном смысле эта жизнь стала возможной только после того, как Додс/Дуглас пересекла границу, определяемую этими знаками «/», оставив дом в Англии и отправившись в своего рода добровольное изгнание, подальше от обязательных норм гендерного воплощения.

Как показывает случай Додс/Дугласа, заявителем на получение паспорта в XIX веке почти всегда был мужчина: если муж и/или отец путешествовал с женой, детьми, слугами или другими женщинами, находящимися под его защитой, их данные должны были быть отмечены в его заявлении. Затем выдавался один паспорт на всю группу. С ослаблением контроля в XIX веке женщины, желающие путешествовать самостоятельно, но при этом избегать расходов, неудобств и повышенного внимания к паспорту, начали ездить по всей Европе. Действительно, после буржуазных революций 1848 года во всех крупных странах Европы требования к паспорту были смягчены, хотя путешествие с таким документом по-прежнему давало официальное обещание государственной защиты и помощи. Поэтому считалось целесообразным иметь при себе проездные документы, особенно женщинам, путешествующим в одиночку или с представительницами своего пола, даже если они утверждали, что их место теперь не только в доме – или дома в родной стране, раз уж на то пошло, – но и в более широком мире. На протяжении столетия развитие социального и экономического либерализма способствовало свободному перемещению людей по континенту, с меньшим количеством требований к документам и вмешательством пограничных чиновников (которые более космополитичные путешественники часто рассматривали как препятствие для развития европейской цивилизации). Исключения составляли периоды войн, пандемий и гражданских беспорядков, но общая тенденция была направлена на ослабление принудительных мер, хотя экспоненциальный рост железнодорожной инфраструктуры, а также увеличение скорости и комфорта морских путешествий привели к быстрому увеличению числа пересечения границ.

* * *

По другую сторону Атлантики, в Соединенных Штатах, еще не было всеобъемлющей системы пограничного контроля – отчасти потому, что уровень иммиграции был пока относительно низким, а также потому, что потребность в создании рабочей силы и заселении западных рубежей постоянно росла. Эти обстоятельства усугублялись напряженными отношениями между федеральным правительством и отдельными штатами в период перед Гражданской войной. Хотя в 1789 году Государственный департамент начал выдавать паспорта выезжающим за границу американским гражданам, он делил эту функцию с властями штатов и местными администрациями, пока в 1856 году Конгресс не принял соответствующий закон в условиях нарастающего межнационального противостояния, которое в конечном итоге и привело к Гражданской войне. В течение всего этого периода федеральное правительство не требовало от путешественников и иммигрантов предъявлять паспорта при въезде в страну и не заставляло граждан приобретать проездные документы перед выездом за ее пределы. Тем не менее в Национальном архиве хранится множество заявлений на получение паспорта, которые выразительно свидетельствуют о целях и мотивах выезжающих за границу американцев на протяжении XIX века. Паспорта обычно выдавались с учетом их необязательности для трансграничных поездок, а лишь для обеспечения владельцу дополнительного уровня защиты от препятствий, а также как удостоверение личности для получения почты за границей, представления на светских раутах и доступа к частным библиотекам, музеям, архивам и другим культурным учреждениям.

Даже такая скромная степень бюрократических ограничений могла бы показаться неприятной (и послужить причиной для отсрочки или переноса подачи заявления) регулярно путешествующему и в меру успешному писателю, работающему в жанре морских приключений, который собирался отправиться в Лондон с гранками своего последнего романа под мышкой:

Нью-Йорк, 1 октября 1849 г.

Достоп. Джону М. Клейтону,

государственному секретарю.

Собираясь отправиться в Европу, я прошу ваше Министерство выдать мне паспорт. К нему прилагаются личные данные, которые, как я полагаю, окажутся достаточными. Поскольку судно отплывает 8-го числа, прошу своевременно переслать паспорт по моему адресу – № 14, Уолл-стрит, Нью-Йорк.

С большим уважением,

Ваш покорный слуга

Герман Мелвилл

Романиста, который вскоре должен был приступить к работе над «Моби Диком» (1851), многие исследователи и даже его старший брат Гансевоорт называли заядлым прокрастинатором{71}. Тем не менее, когда в конце лета 1849 года он принялся строить планы своего путешествия, то сразу же начал просить своих литературных друзей о рекомендательных письмах (своего рода неформальных паспортах для входа в святая святых культурной жизни) к другим писателям и художникам в Лондоне и Париже. Через общего знакомого он даже попросил письмо от Ральфа Уолдо Эмерсона к шотландскому философу Томасу Карлейлю. Но Мелвилл ждал до 1 октября, когда до отплытия «Саутгемптона» оставалась всего неделя, чтобы наспех нацарапать письмо с просьбой о выдаче паспорта, хотя романист планировал остаться в Европе для своего рода многомесячного гранд-тура, если ожидаемый контракт на британское издание «Белого бушлата» (1850) принесет достаточно средств для путешествия.

Об общем нетерпении Мелвилла в процессе подачи заявления свидетельствуют и довольно примечательные «пункты личного описания», содержащиеся в его письме: помимо глаз («голубые»), волос («темно-каштановые»), рта («средний»), носа («средний, прямой»), цвета лица («светлый»), возраста («30 лет»), лба («средний»), подбородка («обычный»), лица («овальное»), Мелвилл указал свой рост на очень точной отметке «5 футов 10⅛ дюйма» (178,2 см). Несмотря на изменчивость человеческого тела (и творческий потенциал заявителя), правительства Северной Америки и Европы продолжали полагаться на субъективное описание физических характеристик как на средство проверки личности владельца паспорта на протяжении всего столетия. Когда в 1856 году Мелвилл в очередной раз обратился за паспортом (опять же в рамках подготовки к гранд-туру по Европе) после написания амбициозного и трудоемкого «Моби Дика» и последующего предсказуемого снижения коммерческого успеха, его подбородок стал уже «круглым», но что более примечательно (и, возможно, более показательно), его рост был уменьшен до «5 футов 8 дюймов» с какой-то долей дюйма (172–173 см). Нам приходится принять эту расплывчатую «какую-то долю», потому что, видимо в спешке отправляя запрос, Мелвилл сложил письмо до того, как высохли чернила, тем самым размазав долю и сделав ее нечитаемой. На самом деле, в паспорте, который Мелвилл заполнил от руки несколько позже, его рост составляет «5 футов 8¾ дюйма» (почти 175 см), то есть на три с половиной сантиметра меньше, чем всего семью годами ранее. Это странное несоответствие привело к многочисленным научным спекуляциям о том, какие физические недуги могли поразить автора за прошедший период, включая поставленный экспертами диагноз анкилозирующего спондилита, редкой формы артрита, вызывающего сутулость.

Рост, который Мелвилл зафиксировал в 1856 году, может вполне реально соответствовать его уменьшившимся габаритам. Но с той же долей вероятности можно предположить, что эти измерения свидетельствуют о колебаниях его самооценки по мере того, как его успешность на литературном рынке росла и падала на протяжении карьеры. При отсутствии официального подтверждения физического роста Мелвилла, эти цифры представляют собой довольно сомнительные данные, которые являются не более чем предвзятой оценкой самого романиста. Государственный департамент США утверждал пункты физического описания, которые должны были быть включены в заявление на получение паспорта, но он не мог влиять на то, насколько точно заявитель (или, что случалось нечасто, заявительница) отражал свои параметры в этой категории. Возможно, изначально это была возможность представить себя в более выгодном свете перед теми, кому Мелвилл мог показать документ во время путешествий. А может быть, это была просто небрежность, свидетельствующая о спешке и несерьезном отношении к документу, который он все же счел нужным запросить, хотя точность измерения, вплоть до восьмой доли дюйма, говорит об обратном: каждый рассказчик небылиц или рыбацких историй (а кто может сравниться в этом с автором «Моби Дика»?) знает, что дьявол – и достоверность – кроются в деталях. В любом случае, расхождение указывает на проблемы, с которыми паспорт как удостоверение личности сталкивается с тех пор, как он стремится свести все сложности личной идентичности к стандартизированному списку физических характеристик.

Как показывает пример Мэри Дианы Додс / Уолтера Шолто Дугласа, статус паспорта как удостоверения личности (а также проездного документа) в этот период становился все более важным. Документирование индивидуальной идентичности стало цениться как основополагающее условие опознавания и репрезентации в формирующихся национальных государствах, где личные встречи и общинные связи уже не могли служить средством достаточной идентификации. Нигде это не было так очевидно в тот период, как в Соединенных Штатах, где расовый вопрос (и институт рабства) означал, что вопрос гражданства (и перемещения по территории страны) приобрел совершенно новый оттенок. Получив в начале октября 1849 года письмо Мелвилла с заявлением, клерк из офиса государственного секретаря ответил на него просьбой предоставить доказательства гражданства – нового требования для выдачи паспорта. В результате запроса было получено письменное показание под присягой, написанное и подписанное младшим братом Мелвилла Алланом, который как раз был призван в адвокатуру в Нью-Йорке и теперь клялся, что, насколько ему известно, заявление Германа о гражданстве было правдой. В четверг, 4 октября, выражая растущее нетерпение, романист написал сопроводительное письмо к аффидевиту[22] (адресованное им «достопочтенному Джону М. Клейтону, государственному секретарю, и т. д. и т. п.»), которое заканчивалось довольно прямолинейно: «Я отплываю в понедельник. Могу ли я надеяться получить паспорт по почте?». Конечно, спешка была целиком и полностью вызвана задержками самого Мелвилла, но благодаря какому-то маленькому чуду (по всей вероятности, свидетельствующему не более чем о сравнительно небольшом количестве заявлений на получение паспорта, поданных государственному секретарю в тот период) великий писатель и прокрастинатор получил паспорт № 4033 как раз вовремя, чтобы успеть на свой корабль.

* * *

Относительная легкость, с которой Мелвилл смог подтвердить свое гражданство и, соответственно, получить паспорт, ярко контрастирует с опытом его современника Фредерика Дугласа. Поскольку Конституция США практически ничего не говорит на эту тему, вопросы гражданства в довоенной Америке носили ситуативный характер, то есть устанавливались только по мере необходимости, а права и привилегии людей чаще всего определялись их возрастом, полом и расой. Иногда цветные свободные люди, включая патентовладельцев, носителей внутренних паспортов и моряков с охранными свидетельствами, обладали документами, подтверждающими гражданство. В этом смысле документирование и регистрация личности не просто подвергали людей пристальному вниманию со стороны официальных властей, но и становились необходимостью для признания их гражданами во все более сложных современных сообществах, которые уже не могли полагаться на другие способы подтверждения личности. Без таких документов и сертификатов свободные цветные люди были лишены какого-либо сообщества, готового и способного гарантировать их права. Эта важнейшая роль также означала, что документы часто становились полем проявления человеческой изобретательности, обращая механизмы государственного контроля против самих себя, чтобы сформировать новые формы идентичности и открыть новые территории свободы.

Дуглас родился на восточном побережье штата Мэриленд в 1818 году под именем Фредерик Огастес Вашингтон Бейли и совершил свой нелегкий побег из рабства в 1838 году с помощью документов друга и матросской формы. Даже став известным редактором, оратором и глашатаем аболиционистского движения, Дуглас скрывал подробности своего побега, чтобы защитить тех, кто ему помогал, и тех, кто мог бы пойти по его стопам. Но более сорока лет спустя в эссе «Мой побег из рабства» (1881) он объяснил, какую роль в освобождении порабощенных народов сыграли краденые «вольные»:

В этих бумагах описывались имя, возраст, цвет кожи, рост и телосложение свободного человека, а также любые шрамы или другие отметины на лице, которые могли помочь в его идентификации. Этот способ в какой-то мере не оправдал себя, поскольку под одно и то же общее описание можно было найти не одного человека. Таким образом, многие рабы могли сбежать, выдав себя за владельца одного комплекта документов; часто это делалось следующим образом: раб, почти или в достаточной степени соответствующий описанию, указанному в бумагах, одалживал или брал их напрокат, пока с их помощью не удавалось бежать в свободный штат, а затем по почте или иным способом возвращал их владельцу. Операция была опасной как для того, кто давал документы, так и для того, кто брал. Если беглец не отправит бумаги обратно, это поставит под удар его благодетеля, а обнаружение бумаг у недобросовестного человека поставит под удар и беглеца, и его товарища. Поэтому со стороны цветного свободного человека было актом высшего доверия рискнуть собственной свободой, чтобы другой мог обрести свою. Однако такие храбрые поступки совершались регулярно и редко разоблачались.

Поскольку Дуглас не был достаточно похож ни на кого из своих знакомых со свободными документами, он прибегнул к «удостоверению моряка, которое в какой-то мере соответствовало вольной», хотя человек, описанный в документе, тоже не был на него похож{72}. С документами в руках Дуглас сел в поезд северного направления и изобразил моряка, используя свои знания матросского сленга и корабельной жизни, когда кондуктор вошел в вагон для чернокожих пассажиров, чтобы забрать билеты и проверить документы. Хотя Дуглас внутренне взволновался, наблюдая за разворачивающимся перед ним ритуалом, внешне он сохранял спокойствие и хладнокровие, пока сотрудник железной дороги пробирался к задней части вагона.

Встреча беглого раба с проводником поезда – пожалуй, самый драматичный эпизод во всех произведениях Дугласа, переполненных сценами жестокости и борьбы, мужества и решимости, свидетельствующими об опыте тех, кто жил и умирал в рабстве:

– Полагаю, у тебя есть бумага, что ты свободен? {сказал проводник}.

На что я ответил:

– Нет, сэр; я никогда не беру в плаванье эту бумагу.

– Но ведь есть у тебя с собой что-нибудь, где сказано, что ты свободный, правда?

– Да, сэр! – ответил я. – Есть у меня такая бумажка, а на ней американский орел: он и носит меня вокруг света![23]

С этими словами я достал из глубокого матросского кармана свое удостоверение моряка, о котором говорил. Один лишь взгляд на бумагу удовлетворил его, и он, взяв с меня плату за проезд, отправился по своим делам. Этот момент был одним из самых тревожных в моей жизни. Если бы кондуктор внимательно изучил бумагу, он не мог бы не заметить, что в ней говорилось о человеке, совсем не похожем на меня, и в этом случае он был бы обязан немедленно арестовать меня и отправить обратно в Балтимор с первой же станции… Хотя я не был убийцей, бегущим от правосудия, но чувствовал себя, пожалуй, не менее жалким, чем такой преступник{73}.

Параллели с «Пармской обителью», написанной всего через несколько месяцев после этих событий, поразительны – чужой паспорт, несоответствующее физическое описание, страх разоблачения, даже кажущаяся небрежность чиновника, проверяющего документ, – хотя, конечно, контекст и возможные последствия значительно различаются. Вымышленный Фабрицио родился в обществе, где пользовался богатством и привилегиями; бегство было вопросом самовыражения и его собственного нерационального стремления. Дуглас родился в обществе, где физические признаки расы были основой жестокого угнетения; его побег был вопросом самосохранения и стремления к свободе самовыражения. Его личное повествование об освобождении основано именно на чувстве становления личностью в обществе, которое эту личность отрицает, низводя до статуса «голой жизни» – эксплуатируемой ради способности к производству и воспроизводству, но при этом полностью исключенной из политической реальности и гражданства как такового. Это повествование начинается с того, что Дуглас присваивает себе символы государственной власти и отстаивает свое право на свободу передвижения.

Чужие документы помогли Дугласу добраться до Нью-Йорка, а затем до Нью-Бедфорда, штат Массачусетс, где он объявил себя свободным человеком и принял знаменитую фамилию, заимствованную из поэмы сэра Вальтера Скотта, чтобы подтвердить свое новое положение. Но в течение следующих девяти лет, несмотря на известность и влиятельных друзей, Дуглас повсюду путешествовал как беглый раб, краденая собственность, пока наконец не смог купить себе свободу и покончить с этой постоянной опасностью. Дэвид В. Блайт, автор получившей Пулитцеровскую премию книги «Фредерик Дуглас: Пророк свободы», недавно сравнил непростое положение беглого раба с положением «нелегального» мигранта в наше время: «Надежда и ужас шествовали по предвоенной Америке во всех направлениях, как и сегодня в лагере беженцев в Иордании, на переполненных судах, отплывающих от берегов Ливии, в центре содержания под стражей в Германии, в рядах пограничников в аэропорту Хитроу или в очереди на таможне в аэропорту Кеннеди». Даже сейчас якобы универсальные права человека предоставляются только гражданину национального государства вместе с соответствующими документами, подтверждающими этот статус. Избежав системы «законного» рабства в Соединенных Штатах, Дуглас два года читал лекции в турне за пределами Атлантики, выступая за дело борьбы с рабством перед сочувствующей аудиторией в Англии, Шотландии и Ирландии. Единственным паспортом в этом путешествии была его растущая репутация оратора и, позднее, успех его мемуаров аболициониста «Повествование о жизни Фредерика Дугласа» (1845). Однако в этот период, как напоминает нам Блайт, «ни слава, ни охрана не защищали его от возможного задержания и возвращения в рабство»{74}.

Долгое время после обретения свободы Дуглас все еще не мог получить официальный паспорт США. В 1859 году активист был вынужден бежать из США в Канаду, а затем в Англию, опасаясь ареста за то, что приложил руку к финансированию рейда Джона Брауна на Харперс-Ферри[24], хотя в конечном итоге он отказался участвовать в этом, по его мнению, непродуманном восстании. После короткого пребывания в Великобритании он попытался исполнить свое «давнее желание посетить Францию», но столкнулся с необходимостью получения паспорта: после недавнего покушения на Наполеона III (совершенного итальянским националистом Феличе Орсини с помощью британского паспорта, предоставленного английским радикалом) французское правительство временно ввело более строгий контроль за соблюдением паспортных требований{75}. Не оставляя попыток, путешественник обратился за необходимыми документами с письмом к министру США в Соединенном Королевстве. Но, как позже вспоминал Дуглас, «верный традициям демократической партии, верный рабовладельческой политике своей страны, верный решению Верховного суда США и, возможно, верный мелкой подлости своей собственной натуры, мистер Джордж М. Даллас, американский министр-демократ, отказался выдать мне паспорт на том основании, что я не являюсь гражданином Соединенных Штатов»{76}.

Двумя годами ранее, в 1857 году, дело Дреда Скотта постановило, что афроамериканцы, как свободные, так и порабощенные, «не входят и не предполагались к включению в Конституцию под словом „граждане“ и {поэтому} не могут претендовать ни на какие права и привилегии, которые этот документ предусматривает и обеспечивает гражданам Соединенных Штатов». Эти права и привилегии, разумеется, включали в себя наличие американского паспорта – решение, которое Даллас с радостью реализовал. Не желая втягиваться в спор с американским министром, Дуглас вместо этого направил письмо французскому послу в Великобритании с просьбой разрешить ему посетить страну, и это разрешение было незамедлительно предоставлено (хотя, узнав, что его десятилетняя дочь Энни умерла от затяжной болезни дома в США, Дуглас не поехал во Францию весной 1860 года, как планировал).

Историческая ирония паспортной системы, которая отказывала в выдаче документов изгоям и другим нуждавшимся в защите людям и в то же время напрягала и раздражала привилегированных персон, считавших, что документы таким людям вообще не нужны, стала еще более очевидной, когда Соединенные Штаты подошли к Гражданской войне. Вскоре после основания Конфедеративных Штатов Америки в 1861 году правительство отделившейся страны создало паспортный стол и ввело внутреннюю паспортную систему, которая требовала от солдат и гражданских лиц предъявлять документы на часовых постах, железнодорожных станциях и въездных пунктах по всем южным штатам. «Проблема паспортной системы военного времени, – объясняет израильский историк Яэль А. Штернхелл, – заключалась в том, что она напоминала параллельный метод управления рабами не только в теории, но и на практике»{77}. Порабощенные мужчины и женщины на Юге уже давно должны были под страхом жестокого наказания и даже смерти иметь при себе письменный пропуск от владельцев, когда покидали свои плантации. Теперь белые южане, как и те, кого они считали своим имуществом, были вынуждены обращаться за проездными документами – и многие жаловались, что новая система представляет собой досадное вторжение «в личную свободу», что вынуждены были признать даже ответственные чиновники. Более того, документы, которые имели при себе белые путешественники, были очень похожи на документы, которые имели при себе чернокожие, перемещавшиеся по территории Конфедеративных Штатов, и часто включали не только имя и пункт назначения, но и физическое описание: рост, цвет волос, глаз, лица и шрамы. Таким образом, как остроумно замечает Стернхелл, «система внутренних паспортов резко высветила тот неприятный факт, что война стоила южным хозяевам как их собственной свободы передвижения, так и свободы контролировать перемещение их живой собственности»{78}.

Последнее слово по этому вопросу уместно оставить за Фредериком Дугласом. 24 августа 1886 года, в преддверии медового месяца со своей второй женой, легендарный американец заполнил заявление на получение паспорта в Вашингтоне, поклявшись, что он «родился в штате Мэриленд» и что он, «коренной и преданный гражданин Соединенных Штатов… собирается отправиться за границу». Было составлено описание путешественника («Возраст – 69 лет; рост – 6 футов … дюймов (выше 180 см); лоб – средний; глаза – темные; нос – прямой; рот – средний; подбородок – бородатый; волосы – седые; цвет лица – смуглый; лицо – овальное»), а где-то между этих строк было нацарапано «жена», чтобы указать на личность его попутчицы (белой аболиционистки и суфражистки Хелен Питтс). Документ дважды заверен подписью паспортиста Ньютона Бенедикта, но свидетельство очевидца или письменное показание под присягой, подтверждающие гражданство заявителя, похоже, не понадобились.

Прошло уже почти два десятилетия с тех пор, как четырнадцатая поправка к Конституции США отменила решение Дреда Скотта и предоставила гражданство всем людям, родившимся в Соединенных Штатах, включая бывших рабов и коренных американцев. Более того, высокий, видный джентльмен, стоящий перед клерком в паспортном столе Вашингтона, был хорошо известен по обе стороны Атлантики. Дуглас почти полвека боролся за права афроамериканцев и помог убедить Авраама Линкольна в том, что отмена рабства должна стать целью Гражданской войны.

Действительно, когда в Европе ослабли требования к оформлению паспортов и в последние десятилетия XIX века наступил золотой век путешествий, Дуглас и Питтс вполне могли отправиться в путь, не утруждая себя паспортом. В своей книге о путешествиях «Простаки за границей» (1869) Марк Твен с самозабвенным ликованием рассказывает о своем опыте путешествия по одолженному паспорту с совершенно не похожим на него описанием: когда он приближается к гавани Севастополя на списанном корабле времен Гражданской войны, его охватывает «страх и трепет» при мысли о том, что его могут обнаружить и казнить русские чиновники. Однако по прибытии он обнаруживает, что «все время, пока мы были там, мой истинный паспорт величаво развевался над нашими головами – то был наш флаг. И у нас ни разу не спросили иного»[25]{79}. Для Дугласа более чем полтора десятилетия спустя этот документ был все же значимым. В книге «Жизнь и эпоха Фредерика Дугласа» (1892) великий человек рассказывает, что, готовясь к медовому месяцу в Европе, он все еще мучительно вспоминал тот случай, когда много лет назад Джордж М. Даллас «отказался выдать мне паспорт на том основании, что я не был и не мог быть американским гражданином. Этот человек теперь мертв и, как и я, забыт; но я дожил до того времени, когда повсюду меня признали американским гражданином»{80}. Паспорт, который он получит в 1886 году – первый, которым Дуглас когда-либо обладал, – стал еще одним подтверждением с таким трудом завоеванного статуса. Тот факт, что паспорт был символом гражданства, а не просто необходимостью для путешествий, не умалял чувства свободы, которое он давал Дугласу. После описания получения паспорта он трогательно говорит о своей давней жажде странствий: «Еще в детстве я мечтал путешествовать. Я думал, что когда-нибудь увижу многие из тех знаменитых мест, о которых мне рассказывали люди и о которых я читал, даже будучи рабом»{81}. Теперь же, в компании своего нового партнера и с новым документом, он мог наконец отправиться в собственный гранд-тур. Дуглас оставил пустым место в заявлении на выдачу паспорта, где должны были быть указаны пункты назначения, – не потому, что документ мог остаться неиспользованным, а потому, что его маршрут не знал границ. Снова вспоминая разочарование, которое испытал по воле американского министра несколькими годами ранее, он пишет:

Мое удовлетворение было тем сильнее, что мне не только разрешили посетить Францию и увидеть кое-что из жизни Парижа, пройтись по улицам этого великолепного города и провести дни и недели в его очаровательных картинных галереях, но и расширить свое путешествие на другие страны и посетить другие города; посмотреть на Египет, постоять на вершине его самой высокой Пирамиды, пройтись среди руин старого Мемфиса, взглянуть в мертвые глаза фараона, ощутить гладкость гранитных гробниц, отполированных египетскими рабочими три тысячи лет назад{82}.

Между Парижем и пирамидами (по маршруту, обратному тому, которым добирались мумифицированные останки Рамсеса II почти век спустя) Дуглас проехал через Дижон, Лион и Авиньон с Папским дворцом, затем в Марсель и амфитеатр в Арле; он проследовал на восток, в Ниццу и Геную, потом повернул на юг, в Пизу с ее падающей башней, а затем в Рим, где он был восхищен как архитектурой, так и обрядами католической церкви; он увидел Везувий и Неаполь, затем проплыл через Суэцкий канал и проследовал в Каир и страну фараонов, а затем повернул обратно к дому через Италию, Францию и Англию. Его рассказ в книге «Жизнь и эпоха Фредерика Дугласа» рисует яркую картину странствий и их влияния на него. Он изучал культурную географию современной Европы, расположение ее городов, деревень, виноградников и ферм; рассуждал о конфликтах прошлого, как духовных, так и светских, о которых свидетельствуют обнесенные стенами и укреплениями города, древние монастыри и замки; наблюдал за изменением черт и цвета лица местного населения по мере продвижения на юг и восток; отмечал общие обычаи народов по обе стороны Средиземного моря; неоднократно сравнивал увиденное в Старом Свете с хорошо знакомыми ему американскими идеалами, ценностями и устремлениями; осмысливал чудеса древнеегипетской культуры и религиозность современной мусульманской жизни. Но Дуглас больше ни разу не упомянул о своем паспорте.

Часть вторая

Наступление эры паспорта

Глава 4

Модернисты и активисты

Начнем со странной детали из книги, изобилующей такими странными деталями, – внушительного модернистского «Улисса» (1922): более семисот страниц романа посвящено подробному описанию одного дня в Дублине, 16 июня 1904 года, поэтому, если вы доберетесь до конца книги (и, надо сказать, немногие читатели делают это с первой попытки), вас может удивить надпись на последней странице, уводящая далеко от столицы Ирландии: «Триест – Цюрих – Париж, 1914–1921». В этом кратком маршруте, который в ином контексте можно было бы рассматривать как рекламу космополитизма автора, есть нечто обманчиво пронзительное. Работая над своим шедевром в течение семи долгих и бурных лет, Джеймс Джойс был странником, подобно Гомеровому прототипу, вынесенному в название, который никогда не вернется домой, в Дублин, с таким усердием описанный в романе. Иностранные города, указанные в конце «Улисса», указывают на места, где он был написан, поскольку Джойс, некогда добровольный изгнанник, стал невольным беженцем во время Первой мировой войны, прежде чем наконец нашел новый дом в столице Франции, ставшей в то время международным местом встреч.

Паспорт семьи Джойс, 1915 год.

(Изображение любезно предоставлено Sotheby’s)

То, на что лишь намекают имена и даты в конце новаторского романа, подробно запечатлено в паспорте, полученном Джойсом в британском консульстве в Цюрихе 10 августа 1915 года, вскоре после побега из Триеста со своей молодой семьей. После выхода Италии из Тройственного союза и ее вступления в войну Джойсам, как и другим иностранцам с неопределенным подданством, больше не были рады в портовом городе, входившем тогда в состав Австро-Венгерской империи. В первые недели конфликта национальные государства по всей Европе вновь ввели паспортный контроль, чтобы лучше регулировать передвижение граждан и неграждан, подданных и иностранцев – такие меры были приняты как временная реакция на чрезвычайное положение. Принадлежащий Джойсам документ военного времени, паспорт № 557, представляет собой двусторонний лист бело-розовой бумаги (размером примерно 34 на 54 сантиметра), состоящий из десяти разделов, покрытых разноцветными штампами о выдаче виз и продлении срока их действия. Паспорт рассказывает не только о годах его постоянных переездов и плодотворного творчества, о попытках найти гостеприимное место для творческого уединения, но и об опасностях и разрухе военного времени. Вместе с этим последовало и настойчивое требование зарегистрировать местонахождение его семьи и подтвердить национальную идентичность ее членов через различные процессы бюрократического управления в нескольких странах.

Противоречие между автономией личности и суверенитетом национального государства прослеживается в каждом разделе паспорта. Конечно, документ содержит стандартное «описание предъявителя», включающее ставшие уже привычными категории: возраст (33 года), место и дата рождения (Дублин, 2 февраля 1882 года), рост (178 см), лоб (обычный), глаза (голубые), нос (обычный), рот (обычный), подбородок (овальный), цвет волос (темно-каштановый), цвет лица (светлый), лицо (овальное). Но теперь, после принятия Закона о британском гражданстве и статусе иностранцев 7 августа 1914 года (через три дня после вступления Великобритании в войну), также требовалось наличие в паспорте фотографии владельца и всех членов семьи, путешествующих под защитой документа. В отличие от строго стандартизированных фотографий в наших современных паспортах, ранние изображения еще позволяли вольности в одежде и других формах самопрезентации. В паспорте, о котором идет речь, есть черно-белая фотография Джойса с пенсне (в дополнительном описании «любых особых примет» он указал «очки»), с аккуратными усиками и отсутствующим, хотя и довольно напряженным, выражением лица. Если в этом образе Джойса мы видим отличительные черты денди, то его мятая фетровая шляпа наводит на мысль о чем-то более скромном, более соответствующем должности «учителя английского языка», которую он указал в графе «профессия» в «описании предъявителя» (он зарабатывал или пытался зарабатывать на бытовые нужды, давая уроки в Триесте). Вместо образа амбициозного автора весьма экспериментального (и вскоре ставшего довольно спорным) модернистского романа шляпа скорее создает более обыденный образ, как и его «обычные» лоб, нос и рот, – возможно, чтобы не привлекать излишнего внимания консульских служб или пограничной инспекции.

Как бы мы ни относились к фотографии романиста в паспорте, гендерная политика этого документа слишком очевидна: муж и отец изображен один, как глава семьи, в то время как его жена и дети теснятся вместе на коллективной фотографии в другом разделе документа, как будто они являются отдельными аксессуарами путешествующего мужчины. На этой коллективной фотографии изображены Нора Джойс и двое детей, Лючия и Джорджио, каждый в своем воскресном наряде и модных шляпах; мальчик в очках и с безмятежным выражением лица является точной копией отца на соседнем фото. Этот патриархальный уклад подкрепляется «Положением о паспорте», начертанным в первом разделе документа, где говорится, что «замужняя женщина считается подданной того государства, подданным которого в данный момент является ее муж». В этот период было довольно необычно, чтобы женщина имела собственный паспорт, и в любом случае замужняя женщина не могла воспользоваться документом без присутствия супруга. Но тот факт, что этот паспорт был выдан «мистеру Джеймсу Джойсу и супруге миссис Норе Джойс», говорит о чем-то большем, ведь на самом деле неординарный Джеймс и отчаянно преданная ему Нора не были женаты (и не собирались вступать в законный брак до 1931 года – и то только для того, чтобы защитить свое наследство). Паспорт семьи Джойс был не просто уступкой социальным условностям, а бюрократическим удобством в те времена, когда получение подобных проездных документов было делом рискованным. Кроме того, он избавил супругов, которые годами жили на пособие, от необходимости тратить 5 шиллингов на еще один паспорт. (Позже этот самый паспорт будет продан в 2011 году на аукционе «Сотбис» за 61 250 фунтов стерлингов, или 96 000 долларов.)

В 1915 году паспорт, конечно, стал чем-то большим, чем просто подтверждением личной идентичности или семейной иерархии: он стал утверждением национальной принадлежности, поскольку растущая волна национализма, продолжавшаяся с конца XIX века, достигла своего пика вместе с военным произволом. Каждая сторона конфликта видела в другой угрозу своему образу жизни, который считался цивилизованным, праведным и безупречным. Новый паспортный режим с его более агрессивными и экспансивными средствами документального наблюдения служил этой эпохе воинственного разделения на «мы» и «они», очерчивая национальные границы более резко, чем когда-либо прежде.

И в этом случае документ Джойса рассказывает историю, в которой нюансов больше, чем можно было бы ожидать от его компактного размера и стандартного формата. Романист получил свой паспорт, лишь поклявшись в том, что он является «британским подданным» и уроженцем Дублина. Но ирландские националисты уже давно утверждали, что британское правление вредит интересам ирландского народа, и к лету 1915 года планы вооруженного восстания с центром в Дублине уже полным ходом воплощались в жизнь. Дополнительный импульс им придали опасения, что британское правительство введет в Ирландии воинскую повинность, отправив молодых ирландцев в окопы сражаться и умирать за британское дело. В период, отображенный в семейном паспорте Джойсов, произошло Пасхальное восстание 1916 года, формирование сепаратистского ирландского парламента в 1918 году и Война за независимость, которая завершилась англо-ирландским договором 1921 года и созданием Ирландского свободного государства. Действительно, к тому времени, когда летом 1923 года срок действия паспорта истек (после четырех продлений), «ирландцы» (и все, кто родился в Дублине) уже не могли считаться «британцами».

Джойс впервые приехал на континент за десять лет до получения паспорта – в основном чтобы избежать социальных и культурных ограничений, наложенных на Ирландию во имя как британского империализма, так и ирландского национализма. В Цюрихе он нашел не только убежище от насилия, бушевавшего по всей Европе, но и сообщество творческих и политических аутсайдеров, которое обеспечило фоновый гул сложным оркестровкам «Улисса». Эта космополитическая среда с непочтительной проницательностью запечатлена в пьесе Тома Стоппарда «Пародии» (1974), в которой Джойс оказывается среди «беженцев, изгнанников, шпионов, анархистов, художников и радикалов всех мастей», собравшихся в городе у озера{83}. Помимо ирландского романиста, в драме действуют русский политический теоретик и революционер Владимир Ленин ирумынский основатель дадаизма Тристан Тцара, хотя Стоппард опускает еще одну важную фигуру – известного австрийского писателя Стефана Цвейга, который однажды встречался с Джойсом в культовом кафе «Одеон». Путешествуя по паспорту военного времени, выданному австрийским правительством, Цвейг находился в Цюрихе для первой постановки своей яростной антивоенной пьесы «Иеремия» (1917), которая способствовала своего рода противостоянию национальных культур на нейтральной территории. Тем временем из-за наличия британского паспорта Джойс подвергался все большему давлению со стороны британского консульства с требованием зарегистрироваться для прохождения военной службы. Вскоре он придумал другой способ продемонстрировать свою преданность делу, который едва ли успокоил занимавшихся им офицеров дипломатической службы и впоследствии лег в основу комичной составляющей «Пародий»: он помог основать в Цюрихе театральную труппу, якобы посвященную английской драматургии (и пробританской пропаганде), хотя первой постановкой стала хитрая сатира на британское общество ирландского драматурга Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным» (1895).

Если Джойс приехал в Цюрих, чтобы избежать междоусобной политики военных лет и найти государство, которое позволит реализовать призвание художника выступать «против всех государств», как он заявил в 1918 году, то его коллега по изгнанию, Ленин, прибыл в швейцарский город, чтобы подготовиться к триумфальному возвращению в российскую политику. Однако их отношение к роли государства и последствиям национализма различалось не так сильно, как можно было бы ожидать: Джойс проникся социалистическими симпатиями, когда еще жил в Ирландии, и продолжал поддерживать их в первые годы жизни на континенте. Даже после того, как он отказался от номинального интереса к социализму, его отношение к превратностям ирландской истории продолжало формироваться под влиянием социалистических идей в течение многих лет. Ленин тем временем выдвинул идею международного социализма, который должен был разрушить национальные барьеры и искоренить национальные различия (то, что он называл, по выражению Джойса, «реакционным националистическим филистерством») в пользу пролетарского движения, которое объединит народы вокруг общего дела. В Швейцарии он писал так же лихорадочно, как и Джойс, создав трактат «Империализм как высшая стадия капитализма» (1917) и десятки статей и эссе, в которых критиковалась роль капиталистической конкуренции и буржуазного национального государства в провоцировании Великой войны и увековечивании классового господства. Ленин писал эти тексты и вел свою политическую карьеру под псевдонимом (а не настоящим именем Владимир Ильич Ульянов) – многие историки приписывают его паспорту, который был у революционера, когда он впервые бежал из России в 1900 году после трех лет ссылки в Восточной Сибири.

В начале 1917 года, узнав, что Февральская революция отстранила от власти царя Николая II и создала Временное правительство, Ленин страстно хотел вернуться в Россию и возглавить большевистское движение.

Но война закрыла все пути для его возвращения из Швейцарии. В отчаянии Ленин решил, что лучшим планом действий будет получение поддельного или чужого шведского паспорта, который позволит ему проехать на север через Германию и далее в Швецию, не привлекая нежелательного внимания. Однако, поскольку он не говорил по-шведски, ему нужна была стратегия появления на границе. Поэтому Ленин написал своему товарищу в Стокгольм с просьбой найти двух шведских глухонемых, достаточно похожих на Ленина и его помощника, большевика Григория Евсеевича Зиновьева, и снабдить их паспортами для поездки. Независимо от того, была ли эта схема в конечном итоге признана невозможной или просто абсурдной, Ленин и группа других диссидентов тайно проехали через Германию военного времени в вагоне опломбированного поезда, который в конце концов доставил их на Финляндский вокзал в Петрограде (Санкт-Петербурге). Там вернувшийся изгнанник произнесет перед своими большевистскими сторонниками воодушевляющую и впоследствии печально известную речь, в которой осудит Временное правительство как виновное в империалистических устремлениях и призовет верных социалистов начать международную пролетарскую революцию. Однако Ленину все равно пришлось бы путешествовать с фальшивым паспортом. В июле 1917 года, после серии вооруженных демонстраций солдат, крестьян и рабочих, Временное правительство начало репрессии против большевиков, включая арест многих партийных функционеров и публикацию обвинений против Ленина. Опасаясь за свою жизнь, лидер большевиков спешно разработал план, как избежать ареста: он собирался пробраться через лес посреди ночи на небольшую железнодорожную станцию у русско-финской границы, а оттуда, выдав себя за кочегара паровоза, перебраться через границу на конспиративную квартиру. Для этого требовался поддельный паспорт, в котором значилось вымышленное имя «Константин Петрович Иванов», и довольно изобретательная маскировка: парик и рабочая кепка, чтобы скрыть его знаменитую лысину; также пришлось побриться, чтобы убрать характерную вандейковскую бородку. Эта схема напоминала другую, которую он обдумывал, замышляя свой отъезд из Цюриха весной того года: Ленин попросил сообщника достать документы для поездки в Англию; затем, чтобы довести идею до конца, он надел парик и отнес документы в консульство в Берне, где его сфотографировали бы для сопроводительного снимка. Чтобы воплотить в жизнь этот план, Ленин отправился к театральному гримеру, чтобы тот подобрал ему подходящий парик, но обнаружил, что в наличии есть только серебристо-седой, в котором революционер выглядит гораздо старше. Парикмахер был обескуражен внешним видом своего клиента и не захотел продавать ему парик; Ленин же был доволен качеством маскировки (хотя, конечно, не мог раскрыть парикмахеру свою цель). Эффект, конечно, был поразительным. На паспортной фотографии переодетого революционера, единственной существующей фотографии безбородого Ленина, он практически неузнаваем. Вместо пылкого и эрудированного большевистского лидера он выглядит (только в этот раз) как представитель скромного пролетариата, который он так страстно защищал.

* * *

Фотосъемка должна была превратить паспорт в еще более мощный инструмент государственного наблюдения и контроля. Как отмечалось выше, после начала войны опасения по поводу шпионажа, мятежа и саботажа побудили многие страны впервые потребовать фотографию владельца паспорта. Великобритания быстро ввела требование о наличии снимка во всех паспортах после задержания Карла Ханса Лоди, немецкого шпиона, который отправился в Англию по паспорту США, похищенному из американского посольства в Берлине. Без подтверждающей фотографии физическое описание в документе (первоначально изготовленном для американского гражданина по имени Чарльз А. Инглис) подходило шпиону в достаточной степени, чтобы обмануть власти. Фотография использовалась для идентификации преступников с 1840-х годов, вскоре после изобретения самой технологии, а теперь она была задействована в военных целях, поскольку предполагалось, что изображения создадут более надежную связь между паспортом и его владельцем. Влиятельные теоретики медиа, такие как Сьюзен Зонтаг и Фридрих Киттлер, подчеркивали, что фотографические изображения когда-то вызывали своего рода абсолютное доверие, поскольку они не просто представляли человека, но и гарантировали точность представления: фотопленка и свет физически запечатлевали облик. Конечно, такие примеры, как фото Ленина в костюме и парике, демонстрируют, как можно манипулировать этой верой в фотографию: если реальное лицо соответствовало снимку в паспорте, это не вызывало подозрений у властей. Таким образом, интеграция фотографий в проездные документы означала, что эти артефакты воспринимались как воплощение объективной, пусть и не совсем безошибочной, формы идентификации. Их даже можно понимать как превращение в объект, подверженный как символическому, так и бюрократическому контролю.

Как мы хорошо знаем, чрезвычайные меры слежения, введенные в Европе и Северной Америке во время Первой мировой войны, не исчезли после ее окончания: они остаются с нами в той же форме и сегодня. Паспорт быстро стал основным инструментом для установления личности и контроля за передвижением людей по всему миру, независимо от того, какими мотивами руководствовались государства. Даже когда послевоенные договоры перекраивали карту Европы, Великобритания и Германия быстро расширили меры военного времени, контролируя въезд на свои территории и выезд с них. Незадолго до окончания конфликта был принят закон о мерах военного времени (также известный как закон о контроле за поездками и закон о паспортах), согласно которому «любой гражданин Соединенных Штатов не имеет права выезжать из Соединенных Штатов, въезжать в них или предпринимать попытки выезда и въезда, если у него нет действительного паспорта»{84}. Вскоре после окончания войны Соединенные Штаты возвели новые барьеры на пути международной трудовой миграции, продлив действие паспортных правил военного времени и расширив список государств, из которых мигрантам запрещался въезд в страну.

Таким образом, распространение чрезвычайного положения на мирное время предоставило правительствам Европы и Северной Америки новый арсенал полномочий, и чиновники без колебаний использовали их. Например, сразу после перемирия в ноябре 1918 года такие организации, как Национальный расовый конгресс и Всеобщая ассоциация по улучшению положения негров, избрали делегатов для поездки на Парижскую мирную конференцию в надежде привлечь внимание мировой общественности к тяжелому положению афроамериканцев{85}. Но вскоре эти группы стали объектом расследования Отдела военнойразведки, в результате которого Государственный департамент отказал в выдаче паспортов всем их делегатам. Исследования показали, что паспорта были выданы именно для того, чтобы помешать организациям поднять «негритянский вопрос» на конференции, что, несомненно, принизило бы президента США Вудро Вильсона в его роли глобального миротворца. Среди делегатов, которым не удалось выступить, была Ида Белл Уэллс-Барнетт, журналист-расследователь и лидер движения за гражданские права, которая в свое время выступала по всей Великобритании с целью привлечения внимания к линчеваниям в США. В то время, в 1890-х годах, ей не требовался паспорт для зарубежных поездок, а теперь из-за его отсутствия она не могла покинуть свою страну. Тем временем У. Э. Б. Дюбуа, автор книги «Души черного народа» (1903), который планировал написать репортаж о конференциях для Crisis, официального журнала Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, сумел получить паспорт только благодаря вмешательству в последнюю минуту Эммета Скотта, специального помощника военного министра по делам негров и самого высокопоставленного афроамериканца в правительстве США{86}. Одним из наиболее значимых предложений, сделанных президентом Вильсоном на Парижской мирной конференции, было создание Лиги Наций; одним из первых актов Лиги стало проведение Парижской конференции по паспортам, таможенным формальностям и сквозным билетам в октябре 1920 года.

Хотя другие организации в Европе осуждали сохранение паспортного режима военного времени и призывали вернуться к свободе передвижения, Лига Наций сделала решительный шаг к институционализации этой системы, создав международные стандарты документов и алгоритмов работы с ними. Тем временем члены неформального альянса модернистов писали частные письма, полные негодования. Французский романист Андре Жид жаловался австрийскому поэту Райнеру Марии Рильке, что «все паспортные формальности» («toutes les formalités des passeports»){87} уничтожили автономию, которая когда-то позволяла друзьям навещать друг друга через национальные границы, а американский поэт-скиталец Эзра Паунд ворчал, что у него было «адское времечко из-за паспортов», когда он пытался продлить свой после войны. Вечно сомневающийся эмигрант объяснял эти трудности желанием президента Вильсона «привязать всех крепостных к земле»{88}.

Вместо того чтобы отменить систему, представлявшуюся многим досадной и неудобной, и к тому же серьезно угрожающей обновлению международных отношений и восстановлению экономической мощи, Лига ратифицировала ряд правил, направленных на повышение ее эффективности. Пожалуй, самым значительным было то, что в попытке облегчить бремя пограничников, сталкивающихся с паспортами самых разнообразных форм, размеров и форматов, конференция впервые утвердила общие принципы оформления паспортной книжки. Согласно стандартам, разработанным в 1920-м и слегка измененным в 1926 году, паспорт должен иметь размер 15,5 на 10,5 сантиметров и содержать тридцать две страницы, включая двадцать восемь страниц для визовых штампов и четыре страницы для идентификационных данных владельца, места и даты выдачи и другой официальной информации. Все эти данные должны быть написаны на двух языках – французском и государственном языке страны, выдавшей визу. Наконец, документ должен быть переплетен в картонную обложку, на которой вверху должно быть название страны, выдавшей документ, в центре – государственный герб, а внизу – слово «паспорт». «Стандартизировав форму паспорта, – отмечает американский литературовед Бриджет Чок, – Лига Наций фактически продиктовала средства, с помощью которых можно было придать национальной идентичности форму, узнаваемую во всем мире» на ближайшее столетие{89}.

К Жиду, Рильке и Паунду присоединились многие другие художники и интеллектуалы, глубоко возмущенные ограничениями личной свободы, которые для них олицетворял паспорт. Связанная с этим напряженность в отношении обозначения личной и национальной идентичности стала важным, даже центральным элементом того, что Пол Фассел называет «современной чувствительностью», которая возникла в военные годы и только усилилась по мере укоренения новой паспортной системы. В последней главе своих мемуаров «Вчерашний мир» (1942) Стефан Цвейг трогательно напишет о чувстве утраты, вызванном этими событиями:

До 1914 года земля принадлежала всем. Каждый отправлялся куда хотел и оставался на сколько хотел. Не было никаких разрешений, никаких санкций, и я снова и снова получаю истинное наслаждение, видя, как удивлены молодые люди, когда узнают, что до 1914 года я путешествовал в Индию и Америку, не имея паспорта и даже вообще не имея понятия о таковом. Ехал куда и когда хотел, не спрашивая никого и не подвергаясь расспросам, не было необходимости заполнять ни одну из той сотни бумаг, которые требуются сегодня. Не было никаких разрешений, никаких виз, никаких справок; те же самые границы, из-за патологического недоверия всех ко всем превращенные сегодня таможенниками, полицией, постами жандармерии в проволочные заграждения, были чисто символическими линиями, через которые человек переступал так же просто, как через меридиан в Гринвиче[26].

По мнению Цвейга, чума национализма распространилась только после окончания войны, когда ксенофобия достигла масштабов эпидемии, а правительства по всему миру, а вместе с ними и их граждане, стали все более подозрительно относиться к чужакам:

Все те унижения, придуманные раньше исключительно для преступников, теперь распространялись до и во время поездки на каждого путешественника. Надо было фотографироваться справа и слева, в профиль и анфас, волосы стричь коротко, чтобы было открыто ухо; нужно было оставлять отпечатки пальцев, сначала только большого, а затем всех десяти; сверх того, надо было предъявлять свидетельства, справки о состоянии здоровья, справки о прививках, свидетельство полиции о благонадежности, рекомендации; надо было предъявлять приглашения и адреса родственников, моральные и финансовые гарантии, нужно было заполнять и подписывать анкеты в трех-четырех экземплярах, и если хоть одной бумаги в этой кипе недоставало, дело шло насмарку{90}.

Список постыдных унижений, приведенный Цвейгом, свидетельствует о подверженности индивида силам государственной власти, которая неуклонно снижала возможности самовыражения или самопрезентации. Созданная в контексте этих рационализированных, бюрократических требований, фотография на паспорт функционировала как официальная запись идентичности, в противоположность эстетизированному изображению или художественному описанию личности. И все же проездные документы культурных и интеллектуальных светил, включая Джойса, Ленина и многих их современников, сегодня предоставляют нам замечательный архив современной, или, лучше сказать, модернистской, чувствительности, несмотря на их нежелание определяться этими официальными документами. Если, как утверждал Киттлер, «царство мертвых имеет те же размеры, что и накопительные и производительные возможности культуры», то эта сфера значительно расширилась с появлением современного паспорта, с его обязательной фотографией, а также страницами с печатью, идентификационными данными и всей сопутствующей информацией, которую Цвейг перечислил выше{91}.

* * *

Несмотря на то что новый паспортный режим налагал все больше ограничений на перемещения людей, документы также хранят истории тех, кто продолжал путешествовать в межвоенный период в том космополитическом духе, о котором говорит Цвейг. Хотя их пути сложились в обширную сеть, одной из важнейших точек пересечения художников и интеллектуалов той эпохи стал, несомненно, Париж. Если верить записям в паспорте, Джойс отправился в этот город летом 1920 года, причем сделал это только после того, как Паунд убедил его, что французская столица будет лучшим местом для романиста, стесненного в финансах, чтобы организовать публикацию «Улисса». Тем не менее, как свидетельствуют визовые штампы в паспортах, Джойс и его семья планировали остаться в Париже (Hôtel Elysée, 9 rue de Beaune, 7th arrondissement) на короткое время, всего лишь до отъезда в Лондон. Их недолгое пребывание в столице Франции в итоге продлилось почти два десятилетия, пока очередная война не заставила семью вновь покинуть свое пристанище. В те годы в город съезжались, предварительно обзаведясь паспортами, художники и писатели в поисках дешевого жилья, хорошего вина и лучшей компании других представителей богемы. Конечно, о различных салонах, кружках и коллективах, образовавшихся в Париже в межвоенные годы, ходит много легенд. Но историю паспортов этих собравшихся изгнанников и эмигрантов и поднятых ими вопросов о личной идентичности, национальной принадлежности и космополитических чувствах только предстоит написать. Нижеследующее – небольшой вклад в это повествование. Как мы наглядно увидим, пусть даже это покажется неожиданным, несмотря на былую (и нынешнюю) глубокую связь паспортов с бюрократическим функционалом государства, эти документы могут многое рассказать нам о профессиональных связях и личных отношениях тех, кто ими владел.

Возьмем, к примеру, историю Макса Эрнста и Поля Элюара. Все еще не оправившись от пережитого во время войны на Западном и Восточном фронтах, Эрнст вернулся домой, чтобы продолжить свою творческую карьеру в Кельне, где он основал недолговечный кружок дадаистов и начал экспериментировать с техникой коллажа. Молодой художник-бунтарь впервые выставил свои коллажи весной 1921 года в парижской Galerie Au Sans Pareil, но не смог присутствовать на открытии, поскольку, как и многим другим немцам, стремившимся посетить Францию после войны, ему было отказано в получении необходимой визы. Среди его работ осени того же года – коллаж под названием «Дизайн выставочного плаката», на котором в нижней части перевернутой пирамиды, составленной из фотографических репродукций его работ, есть и его паспортный снимок. Эти изображения – скульптуры, картины и другие коллажи – даны в обрамлении фрагментов текстов, среди которых есть, например, такой: «Макс Эрнст – лжец, охотник за наследством, скандалист, конокрад, клеветник и боксер». Взятые вместе, эти составные части предполагают не фиксированное единство личности, которое обещает паспорт, а скорее игривую множественность «я»: серию фикций, а не одну-единственную правду о том, кем может быть Макс Эрнст.

Той осенью 1921 года Эрнст завязал прочную дружбу с Элюаром и его женой Галой, когда супруги навестили художника в Кельне. Именно благодаря французскому поэту, своему соратнику по дадаизму и сюрреализму, Эрнст в следующем году наконец-то добрался до Парижа (где мечтал присоединиться к другим своим творческим союзникам, Тристану Тцара и Андре Бретону) – после того как Элюар отправил немецкому художнику по почте свой собственный паспорт. Они были достаточно похожи для того, чтобы Эрнст мог выдать себя за Элюара, когда пересекал границу. С французским паспортом в руках Эрнст добавил еще один образ в свою коллекцию, и действительно, на какое-то время художник и поэт стали почти двойниками. Вскоре они совместно выпустили иллюстрированную книгу «Несчастья бессмертных» (1922), объединив свои коллажи и стихи; в течение следующих двух лет Эрнст жил вместе с Элюарами в парижском пригороде Сен-Брис и снова в коммуне Обонн. В то время как художник проводил свои дни, покрывая стены их дома в Обонне сюрреалистическими фресками, ночи он проводил в постели супругов, время от времени занимая место Поля возле Галы и наслаждаясь довольно уютным ménage à trois[27].

Как мы впервые увидели в путевом листе Джойса и его семьи, эти интимные отношения между жизнью и искусством, паспортом и произведением искусства, официальной идентичностью и публичной персоной вполне вписывается в общие принципы модернизма. Другой яркий пример можно наблюдать в деятельности и произведениях Гертруды Стайн, в чьем знаменитом салоне на улице Флерюс, 27 в 6-м округе каждый субботний вечер в течение большей части межвоенного периода собирались Паунд, Томас Элиот, Эрнест Хемингуэй, Ф. Скотт Фицджеральд, Ричард Райт, Пабло Пикассо, Анри Матисс и Поль Робсон. Стайн вместе со своей партнершей Алисой Б. Токлас входила в небольшую передовую группу американских эмигрантов, которые начали прибывать в Париж вскоре после начала века в поисках всего нового и захватывающего в мире искусства и литературы. С прицелом на более широкую аудиторию (и надеждой на коммерческий успех) Стайн рассказала легкомысленную историю этих лет в «Автобиографии Алисы Б. Токлас» (1933), эта книга была гораздо более традиционной по подходу, чем экспериментальные словесные портреты, созданные ею ранее. Но «Автобиография» по сути своей – игривая уловка, в разговорной манере показывающая причудливую чувствительность Токлас, благодаря чему Стайн видится великим гением на фоне менее выдающихся дарований. Следовательно, книга может быть прочитана как расширенное, хотя и довольно ироничное упражнение в создании репутации, небрежно высмеивающее устоявшиеся традиции жизнеописания, которые, как правило, предлагают многословное повествование о герое биографии.

При всей своей игривости «Автобиография» также весьма нетрадиционно описывает европейскую среду межвоенного периода. Одним из способов высмеивания понятия подлинной идентичности становится использование национальных ярлыков (всегда написанных со строчной буквы[28]) для характеристики Стайн, Токлас и практически всех, кто проходит через их салон: «огромное количество венгров, довольно много немцев, понемногу от всех других наций, малая толика американцев и совсем ни одного англичанина»[29] и т. д.{92}. Подобно своим соратникам-дадаистам в первые послевоенные годы, Стайн обращает внимание на абсурдность национализма, который превратил случайное рождение на определенной территории в причину убивать и умирать за «родину». Пожалуй, ничто не создавало такого ощущения абсурдности, чем послевоенные договоры, разграничившие новые национальные государства на остатках бывших Германской, Российской, Османской и Австро-Венгерской империй.

Стайн также подчеркивает произвол происходящего, обращая внимание на недавний прогресс паспортного режима: легкость, с которой она и Токласпередвигались до войны – «бумаг у нас никаких не было, в те времена вообще никто не возил с собой никаких бумаг», – контрастирует с бюрократической чехардой, с которой они столкнулись во время путешествий во время войны{93}. Например, в «Автобиографии» подробно описывается встреча с американским консулом в Мадриде, когда пара пытается вернуться в Париж после длительного отпуска на Майорке: «Он посмотрел наши паспорта, смерил их взглядом, он взвесил их, он просмотрел их еще раз от корки до корки и наконец сказал, что с виду они вроде как в порядке, но откуда ему знать». Ввиду своей неуверенности американский консул передает полномочия помощнику, который, в свою очередь, адресуется к другому государству, отправляя Стайн и Токлас к французскому консулу: «Поскольку едете вы во Францию и живете в Париже, сходите-ка вы к французскому консулу, и если французский консул скажет, что все в порядке, что ж, тогда консул непременно поставит вам визу»{94}. В то время путешественники были в ярости на американского консула за отступление от своих обязанностей. Но, рассказывая об этих событиях много лет спустя, Стайн-Токлас предполагает, что его поведениевполне могло быть вызвано неофициальным международным соглашением, позволявшем французскому консулу определять, является ли тот или иной владелец паспорта желанным гостем в его стране.

Благодаря своему оригинальному подходу к описанию жизни, «Автобиография» становится замечательным контрапунктом к образам Стайн и Токлас, представленным в их реальных путевых документах. Как и следовало ожидать, книга начинается с подробностей происхождения ее одноименной героини: «Я родилась в Сан-Франциско, штат Калифорния. ‹…› Отец был из потомственных польских борцов за свободу»{95}. Рассматривая многочисленные заявления на получение паспорта, которые Токлас (всегда в компании Стайн) заполняла во время и вскоре после войны, поражаешься тому, насколько точно они отражают этот способ самопрезентации.

В качестве примера можно привести ее заявление от 1921 года: «Торжественно клянусь, что я родилась в Сан-Франциско… в штате Калифорния 30 апреля 1877 года, что мой отец Фердинанд Токлас родился в Кемпене, Польша…» Официальные версии Токлас и Стайн, представленные в Государственный департамент США, являются своего рода резюме «Автобиографии», пусть даже представленное почти исключительно в описаниях мест рождения, проживания, путешествий и связанных с ними дат, а также внешности. Мы также можем сравнить паспортные фотографии в досье с известным портретом Стайн, написанным Пикассо перед войной, или даже со знаменитой фотографией писательницы, сидящей перед портретом в своей парижской квартире. Эти широко распространенные изображения помогали Стайн продвигать образ эксцентричной модернистки. Заявления на получение паспорта, напротив, документируют идентичность, которая является не столько внутренней сущностью или личным самовыражением, сколько вербальной и визуальной конструкцией, управляемой бюрократическими условностями и навязанной государственной властью.

Тем не менее, как мы узнали на примере паспорта семьи Джойс, эти официальные документы предоставляют индивиду хоть и мимолетную, но все же реальную возможность вмешаться, чтобы формировать свою идентичность. В то же время эти документы можно рассматривать как гораздо более личные, чем широко распространенные изображения и рассказы, с помощью которых Стайн делала свою карьеру, именно потому, что они предлагают те версии себя, которые она не хотела нам показывать. Несомненно, это странное чувство интимности придает им привлекательность. Например, вынужденная дать «показания под присягой, чтобы объяснить длительное пребывание за границей и преодолеть презумпцию экспатриации», Стайн свидетельствовала:

Я приехала во Францию, чтобы завершить свои литературные исследования и собрать материалы для книг. В ноябре 1917 года я занялась работой по оказанию военной помощи в Американском фонде помощи французским раненым. Я работала у них водителем на собственном автомобиле до июля 1919 года. Французское правительство наградило меня медалью «Reconnaissance Française». С июля 1919 года я снова занялась написанием книг.

Эти краткие воспоминания, подчеркивающие ее заслуги перед союзниками (и удачно опускающие ее тягу к художникам-авангардистам и другим подозрительным типам), кажется, весьма угодили аудитории, состоящей из одного М. Л. Севра, американского вице-консула, который предложил свое «мнение офицера, принимающего показания» как своего рода бюрократический литературный критик: «Я считаю, что изложенные факты достаточны в соответствии с установленными правилами, чтобы дать ей право на защиту как американской гражданке».

Но читатели «Автобиографии» с гораздо менее осторожным подходом позже узнают, что Стайн и Токлас присоединились к Американскому фонду помощи раненым французам по собственной прихоти, заметив один из автомобилей, используемых группой, на улице Пирамид в Париже. Они также узнают, что Стайн при всей своей гениальности, обучаясь вождению автомобиля для этой организации, не раз попадала в неприятности, например однажды на Елисейских полях у нее закончился бензин и она устроила скандал. Но, возможно, самым замечательным открытием, связанным с заявлением на получение паспорта и содержащимся в нем бюрократическим жизнеописанием, является то, сколько места они занимают в архиве. В период, когда лишь немногие женщины имели собственные паспорта, эти необычные экспатриантки собирали свои собственные внушительные коллекции документов: в Национальном архиве хранится не менее восьми заявлений на получение паспорта США для Токлас, датируемых 1907–1921 годами, и восемь для Стайн, вплоть до ее первой поездки за границу в 1896 году, когда она еще была студенткой колледжа Рэдклифф в Кембридже, штат Массачусетс. Каждое заявление – это отдельная глава в их общей бюрократической биографии.

Так называемое «потерянное поколение» – группа травмированных и дезориентированных, при этом в основном молодых и амбициозных американских писателей, собравшихся в Париже после войны, – не могло бы «потеряться» без настоящих паспортов. Когда только что женившийся Эрнест Хемингуэй отплыл 8 декабря 1921 года в Париж в стремлении превратиться из салаги-репортера (в паспорте он указал себя как «журналист») не просто в международного корреспондента еженедельника «Торонто Стар», а в «настоящего» писателя, он путешествовал по выданному ему паспорту «в сопровождении жены». На документе, хранящемся в Библиотеке Джона Кеннеди вместе с другими бумагами Хемингуэя (президент был большим поклонником писателя), изображен уверенный в себе молодой человек с озадаченным выражением лица, каким-то возмущенным, строгим и в то же время мальчишески наивным, хотя фотографии его невесты нет (даже места для этого не нашлось). Элизабет Хедли Хемингуэй (урожденная Ричардсон) удостоилась лишь краткого упоминания в его биографических данных, хотя от этого документа (а значит, и от капризов слишком меркантильного жениха) полностью зависело, отправится ли она за границу в Европу или вернется домой в Соединенные Штаты.

Приехав в Париж той зимой, Эрнест с головой ушел в написание художественной литературы и в знакомства с теми, кто мог бы продвинуть его карьеру (или хотя бы разделить с ним выпивку, обсуждая его работу); вскоре он оказался в компании Стайн, Паунда, Джойса и других литераторов с паспортами, хотя Хедли не всегда была рада их присутствию. Осенью 1922 года Эрнест отправился в Константинополь для репортажа о греко-турецкой войне, а затем в Швейцарию для освещения Лозаннской мирной конференции, но только позже, чувствуя себя немного одиноким и неприкаянным, он отправил Хедли по почте их совместный паспорт, чтобы она могла присоединиться к нему в Романдии{96}. Но в самом начале своего судьбоносного путешествия, еще до того как она покинула вокзал в Париже, Хедли потеряла чемодан, содержащий рукописи (и машинописные копии) всех художественных произведений, которые Эрнест написал за время их пребывания во Франции. Пара какое-то время переживала эту беду, и в следующем паспорте, от декабря 1923 года, содержательно описывается семейная история «Эрнеста Миллера Хемингуэя», теперь уже как «писателя», «в сопровождении жены Хедли и несовершеннолетнего сына Джона Х.». На этот раз документ, хранящийся в архиве, также включает в себя фотографию миссис Хемингуэй с довольно натянутой, если не сказать болезненной, улыбкой. К сожалению, когда в начале 1926 года Эрнест подал заявление на получение следующего паспорта, документ был оформлен только на него самого (хотя позже в него внесли изменения, включив сына), поскольку Хедли недавно узнала о его романе со своей подругой и доверенным лицом, Полин Мари Пфайффер. Хотя Хедли в этот момент исчезает из архива документов Хемингуэя, в Библиотеке Кеннеди хранится паспорт мисс Пфайффер, выданный 10 декабря 1926 года, всего за несколько месяцев до того, как она станет второй миссис Хемингуэй.

Несколько лет спустя в результате довольно забавной канцелярской ошибки Хемингуэй на собственном опыте узнает, что такое чувствовать себя ущемленным, перевранным, даже лишенным авторского авторитета из-за своего паспорта. Заполняя заявление в 1931 году, он, видимо, слишком быстро и неразборчиво нацарапал ответы, так что даже клерк, обрабатывавший анкету, не узнал в нем знаменитого «писателя» Эрнеста Миллера Хемингуэя, принял его профессию за «официанта»[30]. Гордый автор романов «И восходит солнце» (1926) и «Прощай, оружие» (1929) счел необходимым исправить ошибку: он возмущенно написал в паспортный стол, что ему причинит «серьезные неудобства в путешествиях», если его будут идентифицировать как скромного работника ресторана. Прекрасно осознавая свой общественный имидж (и ту важнейшую роль, которую паспорта стали играть в определении личности их владельцев), он с пафосом заявляет: «Моя настоящая профессия – писатель или автор»{97}.

Когда в 1924 году Ф. Скотт Фицджеральд перевез свою молодую семью во Францию, стремясь к литературной славе и возможности свободного приобретения алкоголя в эпоху сухого закона, обновленный формат американского паспорта требовал изображения всей семьи: на странице с фотографиями мы видим Скотта с его безумной прической и еще более безумными глазами, Зельду с прической в стиле «флэппер» и слегка ошеломленным выражением лица, и Фрэнсис Скотт («Скотти»), их двухлетнюю дочь с каре «голландский мальчик» и вопросительной улыбкой. Благодаря успеху ранних романов «По эту сторону рая» (1920) и «Прекрасные и проклятые» (1922) – последний основан на истории их совместной богемной жизни в Нью-Йорке – Скотт и Зельда к моменту приезда во Францию уже стали иконами джазового века. На фотографиях в паспорте они запечатлены в тот момент, когда мир был еще открыт для них, когда все еще казалось возможным, когда они отправились покорять парижскую богему, а «автор» (как указано в графе «род занятий») и патриарх, сидящий на вершине семейного тотемного столба, приготовился сочинять следующую главу своей жизни. Конечно, Скотт будет стремиться поддерживать лихой публичный имидж, пока они будут развлекаться по всей Европе. Но всего несколько лет спустя, когда «ревущие двадцатые» приблизились к своему неутешительному финалу, в его следующем паспорте запечатлен возмужавший (если не сказать раздобревший) мужчина, лицо которого четко отражает все испытания и невзгоды прошедшего периода – он стал полнее, глаза спокойнее, губы крепко сжаты. Под его фотографией, на отдельных снимках, нежно улыбаются Зельда и Скотти. Но всего несколько лет спустя их изображения были перечеркнуты чернильной ручкой, чтобы показать, что мать и дочь теперь носят свои собственные документы и больше не обязаны путешествовать в компании мистера Фицджеральда.

Это было не совсем освобождение. Летом 1930 года, когда и ее брак, и ее психическое здоровье достигли кризисной точки, Зельда отправилась из Франции в Швейцарию, где попала в клинику Пранжинс, расположенную недалеко от Женевы, для психиатрического лечения, которое продлилось более года. Не имея возможности навещать ее в течение большей части этого периода, Скотт в основном бродил по близлежащим городам и сочинял умоляющие, часто манипулятивные письма жене и ее врачам. Со своей стороны Зельда оставила ему пикантный сувенир, предположительно из своего нового личного проездного документа, который Скотт описал в письме того времени:

Когда я увидел печальное выражение твоего лица на фотографии в паспорте, ты можешь себе представить, как я себя почувствовал. Но после всего, что пережил тогда, я смотрел, смотрел и увидел, что это то самое лицо, которое я знал и любил, а не бездушные кадры наших последних двух лет во Франции… Фотография – это все, что у меня есть: она со мной с утра, когда я просыпаюсь с неистовым полумечтанием о тебе, и до последнего момента, когда я в ночи думаю о тебе и о смерти{98}.

Это был такой образ Зельды, который он не мог создать или перевоплотить в художественном произведении, как позже попытается сделать в романе «Ночь нежна» (1932), а лишь старался осмыслить в своих письмах. Фотография напоминала о напряженных отношениях, о боли, которую они причиняли друг другу, а также о вновь обретенной самостоятельности, какой бы нестабильной она ни была в то время. Ухватившись за это, прижимая к себе от рассвета до заката, Скотт стремился обнять ее так, как уже не мог в их реальной совместной жизни.

Паспортные фотографии, несмотря на бюрократическую функцию и все более стандартизированную форму, могли обладать как удивительной интимностью, так и преувеличенной личной значимостью. Уилла Кэсер, будучи очень закрытым человеком, уничтожила многие свои личные бумаги и фотографии, так что сохранилось только одно фото романистки вместе с ее спутницей, почти сорокалетней Эдит Льюис. Тем не менее их паспортные документы служат впечатляющим свидетельством их долгого сотрудничества. Весной 1920 года, когда положительные отзывы на роман «Моя Антония» (1918) способствовали росту ее славы, Кэсер вместе с Льюис планировала длительную поездку в Европу: писательница должна была посетить поля сражений на Западном фронте (и могилу своего погибшего там двоюродного брата Г. П. Кэсера) – в это время она заканчивала роман о Великой войне «Один из наших» (1922). С разницей в неделю Кэсер и Льюис подали заявления на получение паспортов в Нью-Йорке, где они жили вместе с осени 1912 года; обе указали одни и те же пункты назначения и одни и те же цели: «Франция (название страны), работа в журнале (цель визита), Италия (название страны), работа в журнале (цель визита)». К заявлению Кэсер прилагается письменное показание под присягой с подписью Льюис, свидетельствующее о том, что она «знала Уиллу Сиберт Кэсер в течение двадцати лет» и что писательница «родилась от американских родителей недалеко от Винчестера, штат Вирджиния». Во время рассмотрения документов клерк (судя по почерку, один и тот же) нацарапал в верхней части каждого документа «не замужем», обозначив таким образом, что заявительницы могут подавать документы самостоятельно и не указывать в своих проездных документах «жена такого-то».

Что еще более поразительно, в то время, когда официальные критерии для паспортных фотографий все еще допускали значительные различия, изображения Кэсер и Льюис молчаливо подтверждают их связь: каждая женщина освещена слева, так что драматические тени отбрасываются на правую сторону ее лица; каждая обрамлена виньеткой чуть ниже декольте, до белого края фотографии вокруг овального изображения. То есть оба портрета, совершенно очевидно, являются работой одной и той же фотостудии и, скорее всего, сделаны в один и тот же день. Фотографии, в целом, кажутся почти классическими, как мраморные бюсты, и по общим признакам их можно объединить в неявный, даже отстраненный, портрет пары. Возможно, этот факт, наряду с эффектами освещения и кадрирования, связан с тем, что, поскольку потребность в публичности росла, Кэсер напечатала множество копий своей паспортной фотографии для распространения. Паспортные фотографии Стайн, Хемингуэя и Фицджеральда стали широко известными только после их смерти, когда их изображения стали появляться на обложках книг и, еще позже, на различных веб-сайтах, давая возможность взглянуть на иконы модернизма, оказавшиеся во власти бюрократического взгляда. Однако, как ни странно, Кэсер была вполне довольна портретом в своем паспорте и даже сказала своей племяннице, Хелен Луизе Кэсер, что это ее любимое фото. Действительно, изображение настолько понравилось Кэсер, что, невзирая на ожидания чиновников, в марте 1923 года она снова использовала его для следующего паспорта – на этот раз для того, чтобы навестить своих друзей Яна и Изабель Гамбург недалеко от Парижа.

* * *

Если у путешественников и экспатриантов, покинувших родину с относительной уверенностью в своей национальной принадлежности, паспорт вызывал сложные вопросы о личной идентичности, то еще больше сомнений возникало в способности документа выражать принадлежность к конкретной общности. Можно также предположить, что для незащищенных слоев населения вопрос национальной идентичности никогда не стоит так остро, как в то время, когда они находятся в пути, далеко за пределами своей родины. Лэнгстон Хьюз получил свой первый паспорт в восемнадцать лет, в июле 1920 года, чтобы навестить отца в Мексике, куда Хьюз-старший переехал, пытаясь спастись от всепроникающего расизма, с которым столкнулся в Соединенных Штатах. Спустя десятилетия после того, как Джордж М. Даллас отказал в паспорте Фредерику Дугласу, в сегрегационной Америке все еще было нелегко получить такой документ чернокожему мужчине или женщине. К заявлению Хьюза требовалось приложить два аффидевита, включая подписанный его матерью, в котором она клялась, что ее сын является «коренным гражданином» Соединенных Штатов в силу своего рождения в Джоплине, штат Миссури. (Как это часто бывает, ни один врач не смог предоставить свидетельство о рождении, а в городских архивах не было документов на чернокожего ребенка.) В заявлении на получение паспорта также содержится эффектная фотография: юный Хьюз в уверенной позе с запрокинутой головой, одетый в темный костюм и галстук – образ, вполне соответствующий его намерению поступить в Колумбийский университет по возвращении в США. Однако до этого Хьюз написал первую большую поэму «Негр говорит о реках», вдохновленный видом из вагона поезда во время поездки на юг тем летом.

Поездка в Мексику только разожгла его жажду странствий, и, рано бросив университет из-за расизма преподавателей и однокурсников, Хьюз искал работу в качестве члена экипажа на торговом судне. В конце концов он устроился на старый грузовой корабль «С. С. Мэлоун» и, хладнокровно выбросив большую часть своих книг за борт у Сэнди-Хук, отправился в шестимесячное плавание вдоль западного побережья Африки. Затем, весной 1924 года, он вытерпел утомительное путешествие из Нью-Йорка в Роттердам, где сошел с корабля и сел на поезд до Парижа, осуществив свою давнюю мечту посетить этот город. Вскоре он нашел работу в ночном клубе на Монмартре и, несмотря на трудности жизни за границей без больших денег и многочисленных контактов, начал наслаждаться очарованием культуры, все еще возрождающейся после разрушительной войны.

Заявление Лэнгстона Хьюза на получение паспорта, 1920 год. (Изображение любезно предоставлено Национальным управлением архивов и документации)

В этот период в Париж приехали и многие другие подающие надежды молодые афроамериканские писатели и художники, в том числе Клод Маккей и Гвендолин Беннетт. Хьюз познакомится в этом городе с Аленом Локком, который в то время готовился дать старт Гарлемскому ренессансу, опубликовав ослепительную антологию афроамериканской литературы «Новый негр: осмысление» (1925). То, что две ведущие фигуры движения впервые встретились в Париже, а не в Гарлеме, говорит о космополитичности Парижа, а не Гарлема, равно как и о космополитичности амбиций. Локк, первый афроамериканец, получивший стипендию Родса для обучения в Оксфордском университете, также учился в Берлине, и сейчас он находился в Европе, в отпуске от своей должности в Университете Говарда, чтобы провести исследования, возобновить старые контакты и завязать новые. Фотография в паспорте символизирует его космополитическую этику: образ ученого в костюме-тройке, с галстуком-бабочкой под изысканным воротником, как будто он собирается посетить симфоническое выступление или открытие галереи. После почти годового обмена письмами с Хьюзом, Локк приехал к молодому поэту в Париж, чтобы обсудить проект его антологии и, возможно, завязать интимные отношения. Общительный профессор пригласил молодого поэта на оперу «Манон», организовал встречу с богатым коллекционером Альбертом К. Барнсом и просмотр коллекции африканских скульптур, принадлежавшей Полю Гийому. Позже Локк разработает метафорическое понятие «цветного паспорта», которое связывает людей по всему миру через общий опыт темнокожих людей. В конце лета 1924 года он встретился с Хьюзом на севере Италии, где они осматривали достопримечательности Вероны и Венеции как гранд-туристы предыдущих поколений, причем пожилой ученый делился своими обширными знаниями в области искусства и архитектуры эпохи Возрождения со своим юным спутником.

Даже в этих транснациональных культурных контекстах история Хьюза и его паспорта все отчетливее показывает роль, которую документы стали играть в утверждении национальной принадлежности и поддержании национального чувства в послевоенные годы. Если паспорт Джойса фиксировал его космополитическую отстраненность от предлагаемых ограничений ирландской социальной и культурной жизни, а также почти трагический разрыв общинных связей накануне обретения национальной независимости, то документ Хьюза, можно сказать, порождал еще более сложный набор эмоций, еще более напряженное чувство амбивалентности.

В автобиографии «Большое море» (1940) Хьюз рассказывает о том, как, возвращаясь на поезде через Северную Италию вместе с Локком в сентябре того года, он засунул ценные вещи в карман пальто, чему учила его бабушка в детстве. Но измученный путешественник Хьюз заснул в переполненном вагоне третьего класса, а после пробуждения обнаружил, что у него украли и деньги, и паспорт. Без проездного документа он не мог въехать во Францию, поэтому сошел с поезда в Генуе и отправился к американскому консулу, который любезно, но равнодушно сообщил ему, что ничем не может помочь молодому человеку. Так Хьюз оказался на родине Христофора Колумба. Охваченный голодом и отчаянием, он решил, что единственный выход для него – поселиться в оживленном порту Генуи, пока он не сможет наняться на корабль, направляющийся обратно в Соединенные Штаты. Но шли дни, и Хьюз видел, как белых моряков с легкостью нанимали на работу, в то время как ему постоянно отказывали или просто его игнорировали.

Именно в этих обстоятельствах – вдали от дома, будучи лишенным паспорта, не имея возможности вернуться из-за цвета кожи – Хьюз написал одно из самых ярких своих стихотворений «Я тоже» (I, Too). В коротком произведении он гневно осуждает свое изгнание с пира американского изобилия, из атрибутов американской мечты и заканчивает мощным, мучительным утверждением своей американской идентичности перед лицом сегрегации и дискриминации:

Завтра

Я буду за столом,

Когда придут гости.

Никто не посмеет

Сказать мне:

«Ешь на кухне»

В этот раз.

Кроме того,

Они увидят, как я красив.

И устыдятся.

Ведь и я тоже – Америка.

Часть третья

Паспорт, каким мы его знаем

Глава 5

Изгнанникии лица без гражданства

Название черно-белой гравюры Марка Шагала «Беспашпортный перед капитаном-исправником» (1923) достаточно четко описывает ее сюжет. На переднем плане спиной к нам стоит полицейский урядник, на нем – форменная шинель, руки сцеплены на пояснице (все это подчеркивает его превосходство над вторым персонажем). Перед ним – тот самый «беспашпортный»: сутулый, в плохо сидящей рубахе, кое-как перепоясанной старой веревкой: лицо опущено, взгляд пустой, рот искривлен темным пятном, словно он что-то бормочет капитану. Все это изображено в типичной для Шагала нарочито угловатой манере, вполне соответствующей грубому сюжету. На самом деле эта сцена взята из романа-сатиры на русскую провинциальную жизнь «Мертвые души» (1842) Николая Гоголя; она не является частью действия, это воображаемый сюжет, описанный в комической манере главным героем книги Павлом Ивановичем Чичиковым, который пытается навести страх на группу беглых крепостных. Основная идея гоголевского повествования заключается в том, что из-за причуд российского налогового законодательства для таких авантюристов, как Чичиков, мертвые крепостные (или «души») могут быть столь же ценны, как и живые; его махинации отражают недостатки российского общества до Указа об отмене крепостного права 1861 года.

Внутренняя паспортная система играла важную роль в таком положении дел. Как и американские рабы, русские крепостные были фактически частной собственностью землевладельцев, чьи поля они обрабатывали; как и их американских товарищей по несчастью, их могли покупать, продавать или закладывать как движимое имущество, и они так же были лишены возможности участвовать в политической жизни, притом что эксплуатировались их производительность и способность к воспроизводству. Подобно рабским пропускам и свободным бумагам, применявшимся в США в тот же период, внутренние паспорта, использовавшиеся в России, свидетельствовали о личности и местонахождении владельца: без официального документа с указанием имени, национальности, семейного положения, адреса и отметок о наличии или отсутствии судимости русские рабочие не имели правового статуса. Таким образом, сбежавшие крепостные приравнивались к беглым рабам или нелегальным мигрантам и находились под постоянной угрозой ареста и жестокого обращения. Как жестоко напоминает своим зрителям Чичиков, всякий раз, когда крепостные выходят за пределы владений своих помещиков, они обязаны по первому требованию предъявлять документы полицейским. Действительно, даже после отмены крепостничества царская Россия продолжала вводить внутреннюю паспортную систему для крестьян, чтобы регулировать их передвижение и ограничивать сезонную миграцию. Любой, кого ловили без необходимых документов, считался беглецом или бродягой и подвергался суровым наказаниям, включая ссылку в Сибирь или болезненное клеймение правого предплечья буквой «Б» (обозначавшим «беглый» или «бродяга») – их статус таким образом навечно отпечатывался на теле.

«Беспашпортный перед капитаном-исправником»

(L’homme sans passeport devant le Capitaine-Ispravnik),

Марк Шагал, 1923.

(Изображение любезно предоставлено Wikiart.org)

В 1923 году, работая над иллюстрациями к «Мертвым душам», Шагал сам чуть не стал (в очередной раз) «беспашпортником». Мовше Шагал (таково настоящее имя художника) родился в 1887 году в семье торговца из белорусских евреев, потом сбежал от провинциального воспитания и стал изучать искусство в Витебске, а затем в Санкт-Петербурге. Поскольку евреев не пускали в российскую столицу, если у них не было внутреннего паспорта – «необходимого разрешения», как назвал его Шагал в мемуарах «Моя жизнь» (1923), – ему удалось посетить престижное Императорское общество поощрения художеств, только одолжив паспорт у друга в Витебске{99}. В 1910 году, чтобы продолжить свою художественную карьеру в более свободной обстановке, он переехал в Париж, где общался с фовистами и кубистами, продолжая исследовать в своей живописи восточноевропейские еврейские мотивы. Именно в столице Франции Шагал взял себе имя, под которым стал известен, и именно там он разработал свой фирменный стиль: синие коровы, красные лошади, фигуры в воздухе, зеленые скрипачи на крыше – все это напоминало о фольклорных традициях, на которых он вырос. После нескольких лет растущего успеха в 1914 году Шагал вернулся в Витебск, чтобы жениться на своей возлюбленной, Белле Розенфельд, но в России пара оказалась в ловушке из-за начала Первой мировой войны и закрытия границы. Чиновники отклонили просьбу Марка о выдаче паспорта для возвращения в Париж с новой невестой, и Шагалы были вынуждены переждать европейскую войну, а также последовавшие за ней революцию и Гражданскую войну, в Санкт-Петербурге, а затем в Москве. В конце концов художник вступил в череду эстетических и идеологических споров с советскими художественными комитетами, которые не оценили уникальную смесь еврейской народной культуры и модернистского новаторства в его искусстве. Супруги все больше страдали от личных финансовых трудностей, а также от общей нехватки продовольствия в России, так что к началу двадцатых годов художник и его жена жили почти в нищете.

Шагал отчаянно желал вернуться в Париж, где мог бы снова заниматься искусством в менее тяжелых условиях. Но чтобы получить паспорт, ему пришлось ждать 1922 года и помощи высокопоставленного союзника – народного комиссара просвещения Анатолия Луначарского, поскольку советский режим начал строго ограничивать эмиграцию. Впоследствии, возвращаясь в 1923 году в Париж через Берлин, Шагал обнаружил, что ему требуется французская виза, которую французское консульство в этом городе сначала отказалось предоставить. Только после того, как художник предъявил справку из префектуры полиции Парижа о том, что он жил в столице Франции до войны, его признали легальным резидентом и поставили штамп в паспорт. Это была последняя поездка художника-мигранта в качестве российского гражданина: вернувшись во Францию, Марк, Белла и их маленькая дочь Ида фактически стали лицами без гражданства.

В этом смысле художник и его семья присоединились к более чем полутора миллионам других россиян, покинувших страну в эпоху гражданской войны и голода и рассеявшихся по Европе и всему миру в последующие годы. Как отмечает Агамбен, в этот период произошло «первое появление беженцев как массового явления» в мировой истории{100}. В послевоенные годы, после распада Российской, Австро-Венгерской и Османской империй, сотни тысяч белорусов, армян, болгар, греков, немцев, венгров и румын также были перемещены за пределы своих стран, причем многие из них не имели действительных паспортов. В то же время требование государственного суверенитета привело к новым мерам по денатурализации и денационализации эмигрантов, фактически разорвав связь между происхождением и национальностью, которая так долго считалась само собой разумеющейся. В новообразованной Российской Советской Республике, в то время как большевистское правительство ограничивало эмиграцию, ВЦИК в декабре 1921 года издал декрет, лишающий ссыльных и эмигрантов права гражданства, за исключением некоторых особых случаев. По мере того как после войны укреплялась международная система паспортного контроля, она также подтверждала статус лиц без гражданства, чьи юридические связи со страной происхождения часто разрывались, когда им отказывали в выдаче или аннулировали проездные документы.

Оглядываясь на эти события после собственного длительного опыта жизни без гражданства, немецкий еврейский философ Ханна Арендт утверждала (в манере, которая оказала глубокое влияние на Агамбена и других современных политических мыслителей), что разрыв связи между местом рождения и нацией представлял собой глубокий кризис для прав человека, поскольку апатриды[31] внезапно оказались людьми без признанного юридического или политического статуса. Удобная фикция о принадлежности всех людей к «семье наций» больше не могла поддерживать негласный баланс между универсальными правами индивида и суверенными притязаниями государства: «Права человека в конце концов были определены как „неотъемлемые“, – писала позднее Арендт, – потому что они должны были быть независимыми от всех правительств; но оказалось, что в тот момент, когда у людей не было своего правительства и им пришлось обратиться за своими минимальными правами, не осталось ни власти, которая могла бы их защитить, ни института, готового их гарантировать»{101}. Судьба миллионов людей без гражданства в ХХ веке будет зависеть не от их статуса как суверенных индивидов, а от принадлежности к какому-то политическому сообществу, способному восстановить их правовой статус. Никогда еще не было так важно обладать официальными документами и свидетельствами, держать их под рукой и в безопасности, чтобы претендовать на свои основные права.

Первые попытки решить эти проблемы в международном сообществе были предприняты в форме так называемого Нансеновского паспорта, который на самом деле представлял собой целую серию идентификационных и проездных документов, выданных лицам без гражданства в межвоенный период. За эти годы 53 правительства, ратифицировавшие данную инициативу, выдали около полумиллиона таких паспортов. У каждой исполнительной власти была своя версия документа, отличавшаяся от других только «печатью Нансена», которая делала их официальными. Паспорта были названы в честь Фритьофа Нансена, норвежского зоолога, океанографа, исследователя, историка и университетского профессора, гуманиста и государственного деятеля, который предложил идею создания наднационального паспорта вскоре после того, как в 1921 году занял пост Верховного комиссара по делам беженцев в Лиге Наций. Отважный Нансен в 1890-х годах совершил ряд изнурительных арктических экспедиций, а позже участвовал в нескольких океанографических плаваниях в северной Атлантике, исследуя возможные торговые пути и в процессе тесно контактируя с русскими жителями сибирских глубин. За свои усилия по оказанию помощи русским без гражданства и другим беженцам по всей Европе в 1922 году он получил Нобелевскую премию мира. Проездные документы, названные в его честь, стали спасательным кругом для тех, кто был отрезан от мира новыми национальными государствами, возникшими после войны; форма межправительственного сотрудничества, воплощенная в паспортах, положила начало тому, что многие ученые и журналисты называют возникновением международного права беженцев.

Благодаря программе Нансена многие русские эмигранты – художники, композиторы, писатели – смогли продолжить свою карьеру в межвоенный период, несмотря на постоянные трудности, связанные с отсутствием гражданства. Как и Шагал, Игорь Стравинский еще до войны прославился в художественных кругах Парижа, особенно после премьеры своего авангардного балета «Весна священная» в 1913 году. Но в отличие от художника, композитор происходил из влиятельной артистической семьи, занимавшей видное место в культурной жизни Петербурга; также в отличие от художника, он переждал войну за границей, проведя большую часть этого периода у Женевского озера в Швейцарии, где продолжал развивать свой сложный диссонансный ритмический стиль. Стравинского, опять же в отличие от Шагала, можно отнести к сторонникам царизма, поэтому начало русской революции 1917 года для него означало не только невозможность, но и нежелание возвращаться в родные края. С победой большевиков потеря родины, которую он любил, стала практически полной. В 1922 году, в тот же год, когда он получил нансеновский паспорт, Стравинский пришел к убеждению, что ему следует отказаться от своей идентичности русского композитора, «разрушить ограниченную традицию моего права на рождение» и вместо этого заняться сочинением «чистой музыки», свободной от какой-либо национальной принадлежности{102}. Для осевшего во Франции Стравинского новый паспорт стал решающим на том этапе его карьеры, когда он отправлялся в свои первые концертные туры, дирижируя и играя на фортепиано в Бельгии, Германии, Дании, Италии, Польше, США и других странах. Как нельзя кстати для слоняющегося композитора, гастрольная жизнь с нансеновским паспортом позволила ему продолжить длительный роман с любовницей Верой де Боссе, в то время как его жена оставалась дома с их семьей в Биаррице.

Не все обладатели нансеновских паспортов находили эти документы столь выгодными. Осенью 1917 года, задолго до мировой известности, к которой привела публикация романа «Лолита» (1955), молодой Владимир Набоков и его семья (из старинного аристократического рода) бежали из Петербурга в имение друзей в Крыму, поскольку революционные беспорядки стали мешать их жизни в городе. Весной 1919 года, спасаясь бегством от наступающей Красной армии, Набоковы переехали в Англию, где Владимир и его брат Сергей поступили в Кембриджский университет. В следующем году остальные члены семьи снова перебрались, на этот раз в Берлин, где стали частью большой общины русских эмигрантов. Именно в этот период советское правительство запустило процесс денатурализации значительной части эмигрантов, в том числе и Набоковых. Владимир навещал свою семью в Германии во время школьных каникул и в конце концов переехал туда после получения диплома в 1922 году. Среди соотечественников-эмигрантов, в обстановке, которую он позже назвал «материальной нищетой и интеллектуальной роскошью», молодой писатель начал публиковать свои первые стихи и рассказы под псевдонимом В. Сирин, чтобы его не путали с влиятельным отцом{103}. Однако положение семьи стало еще более тяжелым, когда Набоков-старший был убит правыми при попытке защитить изгнанного лидера Конституционно-демократической партии Павла Милюкова.

Потеря родины и отца стала для Владимира катастрофой. Когда после революции он переезжал с семьей, его «полная физическая зависимость от той или иной нации, холодно предоставившей политическое убежище, становилась болезненно очевидной, когда нужно было получить или продлить какую-нибудь дрянную „визу“, какое-нибудь дьявольское „удостоверение личности“»[32]. В 1925 году писатель женился на Вере Евсеевне Слоним, русской эмигрантке еврейского происхождения, и супруги без гражданства начали совместную жизнь с получения нансеновских паспортов, которые, как они надеялись, хотя и с опаской, могли бы обеспечить им лучшее будущее. В свой первый роман «Машенька» (1926) Набоков включает сцену, передающую эти эмоции: решив покинуть Берлин ради лучшей, по его мнению, жизни в Париже, пожилой русский поэт проходит через бюрократический ритуал очередей, толпы и дурных запахов, чтобы получить необходимый паспорт, но теряет его еще до конца дня.

Для молодого русского писателя обладание нансеновским паспортом, который он в своей автобиографии «Память, говори» (1951) назвал «чрезвычайно неполноценным документом болезненно-зеленого оттенка», вряд ли было благом. «К обладателю этой бумажки, – размышлял Набоков, – относились немногим лучше, чем к преступнику, выпущенному из тюрьмы под подписку о невыезде, каждый переезд его из одной страны в другую бывал сопряжен с самыми отвратительными испытаниями, и чем меньше была страна, тем больше шуму она поднимала». Паспорт был постоянным напоминанием писателю и всем, кто этот документ проверял, что его владелец не имеет гражданства: он зависит от условного гостеприимства неохотно принимающих его стран и попадает в «алчный бюрократический ад», который смыкается вокруг него всякий раз, когда требуется предъявить документ{104}. Несомненно, для такого беспокойства по поводу паспорта были веские причины. Даже когда Лига Наций и международное сообщество, которое она представляла, искали защиты для лиц без гражданства, они также утверждали глобальную монополию на законное определение гражданства и его отсутствия, на понятия исключения и включения, а также на управление теми, кто считается существующим вне системы национальных государств.

Однако, несмотря на эти неприятные ограничения, после вступления Адольфа Гитлера в должность канцлера Германии в январе 1933 года дела у Набоковых пошли гораздо хуже. Пока супруги обустраивали совместную жизнь в Берлине, Вера стала для Владимира музой, верным помощником и личным литературным критиком, не говоря уже о том, что на протяжении многих лет она была его основным источником финансовой поддержки. Но с приходом нацистского режима ее жизнь в качестве стенографистки и переводчицы оказалась под угрозой.

Новое правительство быстро приняло ряд антисемитских мер, включая создание в марте первого концентрационного лагеря, организацию в апреле бойкота еврейских предприятий и проведение в июне специальной переписи для выявления немецких евреев и контроля за их передвижением. Изощренные административные методы запугивания и контроля быстро распространились на другие слои немецкого населения, считавшиеся угрозой для германского рейха: цыган, негров, гомосексуалов, инвалидов, а также на многих художников, писателей и интеллектуалов, чья деятельность считалась инакомыслием или, что еще хуже, «дегенерацией» (entartet). Вскоре, когда антисемитизм стал официальной государственной политикой, были сожжены книги Стефана Цвейга, запрещены картины Марка Шагала, сведены на нет перспективы академической карьеры молодой Ханны Арендт, а тысячи людей выстроились в очереди у иностранных консульств в надежде получить визы и иммиграционные документы.

Именно на этом фоне нацистская партия предприняла дополнительные меры по маргинализации евреев, проживавших в Германии. В частности, был принят «Закон об отмене натурализации и прекращении признания немецкого гражданства», который позволял правительству лишать немецкого гражданства всех, кто получил его после окончания Первой мировой войны. К сентябрю 1935 года партия выпустит еще два печально знаменитых постановления по этому вопросу, известных как Нюрнбергские расовые законы, которые исключали из гражданства евреев германского происхождения во имя защиты «немецкой крови и немецкой чести». Тоталитарный режим, как позже подчеркнет Арендт, настолько извратил принцип суверенитета, что присвоил себе «право» запрещать тех, кто считался «иным» по отношению к «чистой» расе или нации. Лишая эти группы гражданства, законы нацистского правительства фактически разрывали связь между человеком и гражданином, родом и национальностью и открывали для бывших граждан путь в концентрационные лагеря, где они были обречены на «голую жизнь», лишенные всех правовых гарантий, предоставляемых «нормальным» правовым порядком. Исключение стало правилом.

В 1936 году все более враждебная обстановка в Берлине привела к тому, что разрешение Веры на работу было аннулировано по этническому признаку, и в конце концов Набоковы, теперь уже с маленьким сыном Дмитрием, были вынуждены в следующем году переехать во Францию с нансеновскими паспортами. Ведя какое-то время разрозненное существование в Каннах, Ментоне, Мулине и Кап-д'Антибе, семья в конце концов поселилась в русской эмигрантской общине Парижа, где, по крайней мере на время, обрела некоторую финансовую и физическую безопасность. Действительно, в этот период во французскую столицу хлынула очередная волна художников и интеллектуалов, искавших убежища от свирепой политики нацистского режима.

Однако все начало меняться, когда в сентябре 1939 года Франция объявила войну Германии. После восьми месяцев так называемой «фальшивой войны» немецкое вторжение и установление режима Виши летом 1940 года резко изменили статус русских эмигрантов, превратив их в prestataires, то есть людей, находящихся на службе у государства и имеющих перед ним долг. В книге «ВН: жизнь и творчество Владимира Набокова» Эндрю Филд так объясняет новую ситуацию:

Никто не мог понять этот указ, хотя его потенциальная опасность была очевидна всем. Нансеновский паспорт создавал волокиту (заявление на выезд за границу нужно было подавать не менее чем за три недели до поездки, и паспорт не давал автоматического разрешения на работу), притом нансеновский паспорт не подлежал отмене, и его владельцев не депортировали в обычных обстоятельствах. Теперь стали поступать доносы, людей арестовывали. Русских вызывали в комитеты эмигрантов-фашистов и реакционеров для допроса на предмет возможного наличия в них еврейской крови{105}.

Предвидя, чем обернется такое развитие событий для жены и сына, Набоков лихорадочно принимал меры, чтобы бежать из Франции до наступления немецкой армии, несмотря на безденежье и наличие лишь проблемных нансеновских паспортов для въезда и выезда. К счастью, предложение преподавать русскую литературу в Стэнфордском университете позволило писателю получить для семьи въездные визы в США, а еврейская организация спасения, возглавляемая другом покойного отца Набокова, взялась обеспечить им трансатлантический переезд, хотя им все равно пришлось вести переговоры с непреклонной французской бюрократией, чтобы получить visas de sortie (выездные визы). В то время ни один документ не был настолько важным. Потребовались месяцы уговоров в разных правительственных учреждениях, прежде чем внушительная взятка «последней крысе в последней крысиной норе» наконец принесла желаемый результат{106}. В начале мая 1940 года, всего за несколько дней до взятия Гитлером Парижа, Набоков, его жена и их маленький сын отплыли в Нью-Йорк. Его брат Сергей решил остаться в Европе со своим партнером Германом Тиеме, несмотря на опасности, которым подвергались гомосексуалы в условиях нацистского режима; позже Сергей был арестован и отправлен в Нойенгамме, концентрационный лагерь на севере Германии, где нацистские ученые проводили ужасающие медицинские эксперименты над заключенными. Он умер там в январе 1945 года.

* * *

Очень многие в 1930–1940-е годы ощущали себя беглецами и людьми без гражданства, лишенными прав, зависящими от чужого гостеприимства и прихотей иностранных правительств. Пожалуй, ни один писатель не выразил эту ситуацию более остро, чем Стефан Цвейг, который к 1940 году тоже оказался в Нью-Йорке. Как и Набоков, он был одним из самых необычных писателей ХХ века; как и Набоков, он прожил жизнь, которая в каком-то смысле была совершенно типичной для той эпохи, по крайней мере в том, что касается ее многочисленных потрясений. По его собственным словам, будучи «австрийцем, евреем, писателем, гуманистом и пацифистом», Цвейг «всегда стоял именно в эпицентре землетрясений»{107}. В 1934 году, после того как его книги были сожжены в Берлине («превращены в пепел в огромных кострах под аккомпанемент патриотических чувств»), а Австрийская Республика была преобразована в австрофашистское государство, Цвейг (после обыска в его доме) покинул Зальцбург и надолго поселился в Лондоне{108}. Какое-то время он мог спокойно жить в этом городе, где политика казалась относительно «далекой»{109}. Но в 1938 году, с аннексией Австрии нацистской Германией и истечением срока действия его паспорта, Цвейг был вынужден обратиться к британским властям за срочной «белой бумагой», еще одним «паспортом для лиц без гражданства».

Поначалу Цвейг воспринимал эту новую необходимость как простую формальность, даже как некое радостное событие, ведь в своих «космополитических мечтаниях»[33] он часто «представлял, как бы это было прекрасно, насколько это, по существу, соответствовало бы моему внутреннему побуждению – быть человеком без родины, не быть обязанным ни одной стране, но принадлежать всем без исключения»{110}. Однако, ожидая на скамье просителей в бюрократическом предбаннике обмена своего паспорта на удостоверение иностранца, он начал чувствовать себя иначе:

На свой австрийский паспорт я имел право. Каждый австрийский чиновник консульства или офицер полиции обязан был тотчас выдать мне его как полноправному гражданину. Английскую бумагу, которую я получил, мне пришлось выпрашивать. Это было унизительное одолжение, и, кроме того, одолжение, которого меня в любой момент могли лишить. За ночь я вновь опустился на одну ступеньку ниже. Вчера еще зарубежный гость и в некотором роде джентльмен, который здесь спускал свой иностранный капитал и выплачивал налоги, я стал эмигрантом, «refugee»[34].

Цвейг оказался в тяжелом положении апатрида, став одним из тех, кого Арендт так трогательно называет «не-лицами»[35], не обладающими ни неотъемлемыми юридическими правами, ни политическим статусом. Отныне он должен был особо настойчиво умолять о выдаче каждой иностранной визы в новом проездном документе; к нему относились как к «лишенному прав человеку без родины», он на каждом шагу сталкивался с подозрительностью и нетерпимостью – ведь если он просрочит прием, его некуда будет депортировать, ни одна родина не обязана будет его принять. В этих обстоятельствах Цвейг постоянно вспоминал слова, сказанные ему одним из русских эмигрантов (Шагалом, Стравинским или Набоковым) много лет назад: «Раньше у человека были только тело и душа. Теперь ему нужен еще и паспорт, потому что без него с ним не будут обращаться как с человеком»{111}. Отказавшись от своего гражданства и попав в полную зависимость от гостеприимства принимающих стран, Цвейг также остро осознал, как человека заставляют «чувствовать, что являешься объектом, а не субъектом, что прав у тебя нет никаких, а всего лишь милость властей»{112}.

Отчасти этот пафос запечатлен в фильме Уэса Андерсона «Отель „Гранд Будапешт“» 2014 года, который, как гласят заключительные титры, был «снят по мотивам произведений Стефана Цвейга».

Действие фильма происходит в вымышленной центрально-европейской стране, Республике Зубровка, в 1930-х годах, накануне войны, с привычной для Андерсона игривостью и моментами душераздирающего отчаяния и шокирующего насилия. Искусно оформленные зубровские денежные знаки, полицейские бланки, почтовые марки и проездные документы – все это создает убедительную кинематографическую иллюзию. Архитектура одноименного отеля, созданная по мотивам голливудских фильмов середины века и фотохромных снимков альпийских курортов, предлагает космополитическую фантазию об урбанистическом и гостеприимном мире, который никогда не существовал в реальности. Однако за пределами вестибюля отеля «Гранд Будапешт», выполненного в стиле модерн, висит угроза восходящего фашистского режима и надвигающегося глобального конфликта.

Эти угрозы становятся очевидными примерно через пятнадцать минут после начала фильма: щеголеватый консьерж отеля месье Густав (Рэйф Файнс) и его «коридорный» Зеро Мустафа (Тони Револори) спешно покидают привычное место, чтобы сесть в поезд, где их встречает рота солдат в серой форме из полицейского ополчения. Только что в титрах было загадочно указано: «19 октября / Закрытие границы», но теперь ситуация проясняется, когда один из солдат, Франц, требует у двух путешественников предъявить документы. После веселого подшучивания мсье Гюстав быстро проходит ритуал получения паспорта, но над потрепанным документом, выданным Зеро, солдат задерживается гораздо дольше. Чувствуя деликатность ситуации и даже опасность сложившейся ситуации, месье Густав бесстрастно вмешивается: «Это рабочая виза мигранта со статусом третьей ступени, Франц, дорогуша. Он со мной». Тем не менее противостояние вскоре обостряется, и солдаты грубо задерживают путешественников, вызывая яростный возглас ранее невозмутимого месье Густава: «Мерзкие грязные рябые фашистские морды! Прочь руки от моего коридорного!» Положение спасает только то, что на место происшествия прибывает командир, Хенкельс (Эдвард Нортон), который узнает месье Густава, который «был добр к нему» много лет назад, когда офицер «в дни детского одиночества» оказался в отеле «Гранд Будапешт». Отогнав солдат, Хенкельс выписывает билет, предоставляющий Зеро временную свободу передвижения, а затем сообщает М. Густаву: «Вашему коллеге нужно подать заявку на пересмотренную особую транзитную визу, получить которую нынче трудновато». Для благовоспитанного консьержа это вмешательство говорит о том, что «слабые проблески человечности еще встречаются на этой варварской бойне, которая некогда была известна как цивилизация», хотя его поспешное и нехарактерно вульгарное заключение – «А, хрен с ним!» – дает нам понять, что он не может заставить себя поверить в то, что только что сказал.

С приходом войны («Начало лутцкого блица», как сообщает нам титр) в конце фильма эта непрочная иллюзия трещит по швам. Теперь силы вторжения захватывают альпийский городок и проникают в святая святых отеля, превращая холл в многолюдное место встречи вражеского высшего командования и украшая его стены знаменами в стиле СС.

По мере того как повествование движется к финалу «в то утро, когда независимое государство Зубровка официально прекратило свое существование», месье Густав и Зеро (вместе со своей новой невестой Агатой) снова садятся в поезд и снова же подвергаются нападению грозных солдат, теперь одетых в еще более грозные мундиры в стиле СС. Как и прежде, месье Густав пытается разрядить напряженную обстановку легкомысленными, хотя и мрачновато-комичными замечаниями: «Ваш эскадрон смерти – первый, с которым нам довелось познакомиться. Очень приятно… Plus ça change[36], я прав?» Но в этот раз, когда документы коридорного вызывают подозрения и напряжение нарастает, никакой «цивилизованный» полицейский инспектор, который мог бы навести порядок, в кадре не появляется. Вместо этого мы видим, как солдат бьет Зеро по голове винтовкой, а месье Густав борется с другими людьми в форме. Голос за кадром, принадлежащий уже постаревшему Зеро (Ф. Мюррей Абрахам) – теперь владельцу отеля «Гранд Будапешт», оглядывающемуся на эти печальные события много лет спустя, – с тоской говорит нам: «Слабые проблески человечности еще встречаются на этой варварской бойне, которая некогда была известна как цивилизация… Он был одним из таких». Но от Зеро мы также узнаем, что месье Густав впоследствии был расстрелян оккупационными войсками, и этот проблеск полностью погас{113}.

Беда, которую Андерсон изобразил в своей выдуманной версии европейской истории, стала слишком реальной для тех, кто, подобно Набокову и Цвейгу, в панике пытался привести в порядок свои документы в первые дни Второй мировой войны. Джеймс Джойс полушутя сетовал, что вторжение Германии в Чехословакию в марте 1939 года грозит отвлечь внимание всего мира от скорой публикации его «Поминок по Финнегану» (1939), романа, который создавался более семнадцати лет (то есть почти весь межвоенный период). Однако вскоре писателю пришлось беспокоиться не только о новой книге, поскольку жестокие реалии войны неуклонно вмешивались в его жизнь. После вторжения Германии во Францию в мае 1940 года Джойс внезапно стал «вражеским иностранцем» из-за британского паспорта, которым по-прежнему владел; в то же время его сын, Джорджио, находился под угрозой интернирования немцами или мобилизации французами, поскольку недавно достиг призывного возраста.

В прошлом году семья переехала из Парижа в маленькую деревушку Сен-Жеран-ле-Пюи, так как опасения войны усилились и их друзья один за другим стали покидать город. Теперь, когда нацистские солдаты патрулировали улицы 7-го округа, где когда-то прогуливался ирландский романист, Джойс начал предпринимать ряд срочных попыток вернуть семью в Цюрих в нейтральной Швейцарии, где они могли бы переждать нынешний конфликт так же, как Первую мировую войну. Но пересечь границу альпийской страны оказалось не так просто, как четверть века назад; кроме того, на этот раз Джойсу пришлось беспокоиться о своей дочери Люсии, которая, как выяснилось, страдала шизофренией. Он обратился в швейцарское консульство в Лионе за визой, но ему было отказано, поскольку, как он узнал от друга, он был идентифицирован как еврей – видимо, сказалась его литературная репутация и какой-то консульский чиновник спутал Джойса с главным героем его «Улисса» Леопольдом Блумом. Второе заявление было принято, но только после того, как романист привлек в поручители ряд швейцарских высокопоставленных лиц, предложил значительную финансовую гарантию (которую должен был выплатить друг в Цюрихе) и написал убедительную, хотя и довольно сомнительную, декларацию о своих дополнительных активах.

Тем временем Джойс обратился за помощью к влиятельным друзьям во Франции – включая романиста Жана Жироду, историка искусства Луи Жилье и Арманда Петижана, основателя косметической компании Lancôme, который теперь был чиновником в правительстве Виши, – чтобы получить для своей семьи выездную визу. После долгих усилий ему удалось выхлопотать разрешение на выезд для себя, Норы и Лючии, но для Джорджио, достигшего призывного возраста, разрешения все еще не было.

Когда время на получение выездной визы истекало, юноше удалось получить штамп в паспорте у понимающего чиновника в соседнем городке Лапалисс, куда он примчался на велосипеде в один из дней декабря 1940 года, несмотря на то что его могли арестовать, если бы поймали за пределами Сен-Жеран-ле-Пюи. Все это было вызвано тем, что его отец в срочном порядке отказался от предложения получить ирландский паспорт – паспорт нейтральной страны, – который позволил бы семье без проблем покинуть Францию. Рассуждения романиста сводились к принципиальному, хотя и почти извращенному отстаиванию своего личного суверенитета и творческой автономии: он «не должен принимать в военное время то, чего не желал в мирное»{114}.

* * *

Пока семейство Джойс старалось не сдавать позиции, другие искали любые средства, чтобы покинуть Францию. Как показывают последующие истории, все зависело от наличия нужных проездных документов, которые давали единственную возможность пройти через всю Европу военного времени и найти безопасность за Атлантикой – единственную, позволяющую, кроме всего прочего, преодолеть многочисленные опасности отсутствия гражданства и познать суровое гостеприимство национального государства. В сентябре 1939 года, вскоре после объявления Францией войны Германии, Макс Эрнст был задержан французскими властями в Париже как «гражданин Германского рейха» (и обладатель паспорта Германского рейха № 003185, выданного в Париже 17 октября 1936 года). В условиях чрезвычайного положения, вызванного конфликтом, французское правительство создало лагеря для интернированных, где верховенство закона было фактически приостановлено под предлогом защиты «национальной безопасности». После появления такой угрозы гостеприимство национального государства больше не распространялось на его гостей: свобода передвижения по территории принимающей страны была немедленно отменена. Эрнста быстро отправили в Экс-ан-Прованс и интернировали в печально известный Камп-де-Миль, бывший завод по производству плитки, где он сидел в тесной камере вместе с сотнями других немецких художников и интеллектуалов.

И снова, как и двадцатью годами ранее, Поль Элюар пришел на помощь Эрнсту, на этот раз написав от имени художника красноречивое письмо президенту Франции Альберу-Пьеру Сарро. Но прежде, чем удалось получить документы об освобождении, Эрнст сбежал из тюрьмы, был вновь арестован и снова сбежал. Находясь в бегах, он каким-то образом успел начать работу над шедевром «Европа после дождя» (1942) – сюрреалистическим пейзажем, который дает представление о грядущем апокалиптическом мире. После немецкого вторжения во Францию, когда законовластие было фактически приостановлено на всей территории страны, он оказался в еще большей опасности: гестапо преследовало его как художника-дегенерата и предателя Рейха.

Поэтому Эрнсту пришлось прибегнуть к помощи другого замечательного соратника. Вариана Фрая иногда называют «американским Шиндлером», но он был нетипичным героем: изучал классику в Гарварде, где также основал литературное периодическое издание Hound and Horn, а затем стал иностранным корреспондентом популярного журнала The Living Age. Во время работы в этом издании летом 1935 года он стал непосредственным свидетелем антиеврейских беспорядков в Берлине, что побудило его заняться сбором средств для антинацистских организаций. После немецкого наступления на Францию он решил перейти к более активным действиям. К концу июня 1940 года Фрай и группа из более чем двухсот видных деятелей культуры Нью-Йорка основали Комитет спасения, который вскоре с помощью первой леди Элеоноры Рузвельт получил несколько срочных виз на въезд в США. К началу августа он приступил к выполнению своей тайной спасательной миссии, прибыв в Марсель с 3000 долларов наличными (для сохранности примотанными к ноге) и списком известных беженцев, в основном художников и интеллектуалов еврейского происхождения, которым в то время угрожала непосредственная опасность быть схваченными гестапо.

Оказавшись во Франции, Фрай быстро осознал, что нужно собрать команду и создать организацию прикрытия: Американский центр помощи или ARC (по-французски – Centre américain de secours), якобы оказывающий гуманитарную «помощь» (secours), чтобы скрыть свою фактическую миссию – предлагать «спасение» (также secours) тем, кто оказался в опасности, помогая им укрыться от нацистской угрозы в Европе. Помимо координации действий с не всегда готовым к сотрудничеству Визовым госдепартаментом США, Фрай предпринял ряд тайных действий, чтобы помочь своим клиентам-беженцам. С помощью немецкого эмигранта (и известного экономиста) Альберта Отто Хиршмана он покупал поддельные паспорта и другие документы, включая зарубежные визы, полученные в иностранных консульствах (Чили, Кубы, Китая, Панамы и других), которые, в свою очередь, позволяли беженцам получать важные испанские и португальские транзитные визы. В конце концов он нанял собственного фальсификатора, молодого еврейского политического карикатуриста по имени Вильгельм Спира, который бежал из родной Австрии и теперь жил здесь под именем Билл Фрайер. Чтобы обезопасить своих клиентов, Фрай также арендовал виллу Эйр-Бель, довольно запущенное шато недалеко от Марселя, где предоставлял временное жилье тем, кто находился в бегах. Слухи об американце, занимающемся вывозом людей из Франции, распространились быстро, и, по мере того как ситуация в Европе продолжала ухудшаться, сотни писателей, художников, музыкантов, свергнутых правительственных чиновников и других людей, отчаянно нуждавшихся в спасении, стали приходить в его офис или посылать письма с мольбами о помощи.

Одним из них был Макс Эрнст, который отправился на виллу Эйр-Бель вскоре после второго побега из французской тюрьмы, прихватив с собой множество своих картин. Остановившись в замке, Эрнст завел роман с американской наследницей и меценаткой Пегги Гуггенхайм, которая приехала в Марсель, чтобы поговорить с Фраем о деятельности ARC. Тем временем Фрай помог художнику получить срочную гостевую визу в США. Этому способствовали и другие связи Эрнста в США, в том числе его сын Джимми (в прошлом Ульрих), который работал в Музее современного искусства в Нью-Йорке и обратился за помощью к своему шефу. Но Фрай так и не смог добыть для своего подопечного пресловутую визу de sortie. Опасаясь, что документ так и не будет получен, он убедил Эрнста пойти на значительный риск и отправиться без него в Лиссабон, где он встретится с Гуггенхайм и сядет на клипер до Нью-Йорка. Когда художник попытался покинуть Францию через испанскую границу – место повышенного наблюдения и чрезвычайной опасности, – его остановил инспектор, так как документы были не в порядке. Но после того, как Эрнст позволил инспектору посмотреть несколько картин, которые он вез с собой, чиновник изменил свое мнение: сказав Эрнсту, что тот должен вернуться во Францию, инспектор одновременно указал на поезд до Мадрида, намекая, что художник должен сесть на него. Через несколько недель Эрнст был в безопасности в Нью-Йорке вместе с Гуггенхайм.

Трудно представить себе более высокие ставки за обладание нужными документами, хотя для некоторых из списка Фрая это стало очевидным лишь когда почти было поздно. После многих лет проживания во Франции Марк Шагал и его семья в 1937 году наконец-то натурализовались как французские граждане. Однако у художника продолжали возникать трудности с паспортом, поскольку французские чиновники, которые в течение многих лет выдавали ему удостоверения личности на имя «Марк (он же Мовше) Шагал», как он писал в одном из писем, недавно «по какой-то загадочной причине опустили „Марк“». Таким образом, знаменитый художник, известный всему миру как Марк Шагал, больше не мог путешествовать под этим именем и рисковал потерять юридическую защиту, связанную с этой личностью. Конечно, в условиях нацистской угрозы и широко распространенного антисемитизма это также означало, что в документах теперь опасно подчеркивалось его еврейское происхождение. Он обратился за помощью к французским друзьям, которые недавно помогли ему получить гражданство: «Я буду особенно благодарен вам, если вы вмешаетесь в дела властей, чтобы уладить это маленькое дело, которое переросло в детективный роман»{115}.

Но даже после начала немецкой оккупации поздней весной 1940 года Шагал и его семья оставались в вишистской Франции, не обращая внимания на то, что в стране вводились антисемитские законы, а французских евреев вылавливали агенты гестапо. В это самое время его работы срывали со стен немецких музеев и публично сжигали. Прекрасно понимая, какая опасность грозит Шагалу, организация Фрая обратилась к нему, поскольку он был включен в первоочередной список американских художников и интеллектуалов, которым грозила опасность. Осенью 1940 года Фрай даже организовал для Шагала приглашение (и необходимую въездную визу в США) посетить выставку в Музее современного искусства, но художник не решался принять предложение, очевидно опасаясь потерять недавно полученное французское гражданство.

В любом случае, Шагала вскоре должны были лишить гражданства в соответствии с новыми антисемитскими законами вишистской Франции. В марте 1941 года Фрай и Гарри Бингем, американский генеральный консул в Марселе, провели выходные с Шагалом в его студии в Горде и сумели убедить художника уехать из Франции в Америку. В преддверии отъезда Шагал с женой сняли номер в гостинице в Марселе, но во время полицейской облавы художника арестовали и взяли под стражу. Опасаясь худшего, Белла обратилась за помощью к Фраю, который немедленно позвонил в префектуру и пригрозил, что опозорит полицию и все правительство Виши, сообщив в «Нью-Йорк таймс» о задержании знаменитого художника. Прием сработал, и Шагал был освобожден, но теперь серьезность ситуации не вызывала сомнений. В начале апреля правительство Виши приняло закон о лишении французских евреев государственных и научных должностей, а затем начало лишать их гражданства и прав собственности. В поисках способа покинуть страну Шагал и его жена потеряли французское гражданство и второй раз в жизни оказались лицами без гражданства – и теперь им грозила неминуемая опасность отправиться в лагеря. В этих все более тяжелых обстоятельствах Фрай не смог получить выездные визы для супругов, но организовал их тайную транспортировку через испанскую границу и переправу из Португалии через Атлантику. Шагалы прибыли в Лиссабон в мае 1941 года, а чуть больше месяца спустя наконец смогли спастись от войны, высадившись в Нью-Йорке.

* * *

В общей сложности Фрай и ARC помогли спасти от нацистского режима около четырех тысяч человек, однако в условиях глобальной войны, внезапных лишений гражданства и многочисленных опасностей безгражданства организация могла сделать очень немногое. Всеобъемлющее чувство уязвимости, которое можно было либо временно преодолеть, либо навсегда усугубить с помощью маленькой книжечки, означало появление совершенно иной политики (за пределами разрушающихся понятий «человек» и «гражданин»), которую одной из первых сформулировала Ханна Арендт. После поджога Рейхстага в феврале 1933 года она была вынуждена покинуть Германию из-за своей открытой критики нацистской партии и подпольной работы с сионистской группой. Арендт бежала из страны, не имея ни паспорта, ни других проездных документов; остаток десятилетия и несколько следующих лет она провела как лицо без гражданства – сначала в Праге и Женеве, а затем в Париже, где работала на несколько еврейских организаций беженцев. После начала войны она была интернирована как «враждебный иностранец» в лагерь Гурс на юге Франции, хотя в неразберихе после поражения французов ей удалось бежать в Виши. Многие из тех, кому не удался побег, были позже переведены в центры уничтожения в Германии.

В этот бурный период Арендт начала писать заметки, которые в итоге станут ее первым крупным трактатом «Истоки тоталитаризма», одновременно размышляя об иронии сложившейся ситуации: «{Мы} новый вид человеческих существ, – писала она в 1943 году, – из тех, что помещаются в концентрационные лагеря своими врагами и в лагеря для интернированных своими друзьями»{116}.

Как и многие другие, Арендт и ее муж, поэт Генрих Блюхер, отправились в Марсель в поисках визы в Америку. В октябре 1940 года они пришли к Фраю в поисках помощи, но были еще малоизвестными писателями и не значились в важном списке американца, где вообще было немного людей, не считавшихся выдающимися или хорошо известными. Лишь благодаря вмешательству посредника Фрая, Хиршмана, который был лично знаком с Блюхером и утверждал, что Арендт – «женщина, которая когда-нибудь станет знаменитой», ARC нарушил директивы Госдепартамента и выделил средства для получения необходимых документов для пары: «удостоверения личности вместо паспорта», французского «удостоверения личности и путешествия» и американской срочной визы{117}. В январе 1941 года правительство Виши ненадолго смягчило свою политику в отношении разрешений на выезд и позволилоАрендт и Блюхеру отправиться в Лиссабон на поезде; при содействии Еврейского общества помощи иммигрантам они смогли позднее сесть на океанский лайнер, идущий в Нью-Йорк. Таким образом, Арендт на собственном горьком опыте узнала, насколько уязвимым может быть анонимный человек без гражданства, и позже заметила, что «потеря гражданства лишала людей не только защиты, но и всякого ясно определенного, официально признанного удостоверения личности»[37]. В такой ситуации «только слава» – «когда человек отличался от всех настолько, чтобы вырваться из огромной и безымянной толпы бесправных» – могла помочь восстановить безопасность: «И вправду, возможностей у знаменитого беженца было больше, точно так же, как имеется больше шансов выжить у собаки с кличкой по сравнению с бродячей безымянной дворнягой»{118}.

Удостоверение личности и проездное свидетельство для беженцев из Германии (Certificat d ΄dentité et de voyage pour les réfugiés provenant d΄Allemagne), выданное Ханне Арендт, 1938 год.

(Изображение любезно предоставлено Библиотекой Конгресса США)

Многим менее известным беженцам не удалось спастись, как Арендт и Блюхеру. Вальтер Беньямин был выдающимся писателем и мыслителем – теоретиком культуры, социологом, философом и еврейским мистиком, чьи работы за последние восемьдесят лет попали во многие уголки гуманитарных и социальных наук. Он был близким другом Бертольта Брехта и почетным членом Франкфуртской школы, наряду с Теодором Адорно и Максом Хоркхаймером, которые в 1930-х годах спонсировали его работу. Он также поддерживал с Арендт в Париже близкие дружеские отношения и, как она, бежал из нацистской Германии, лишившись гражданства по решению гестапо; как и она, Беньямин вел непростое существование в Париже и позднее был на некоторое время интернирован во французский лагерь. Но он еще не был знаменит, и ему не удалось попасть даже на порог Фрая с нужными рекомендациями. К моменту немецкого вторжения он уже семь лет жил в изгнании, переезжая из одной части Европы в другую и сменив не менее двадцати восьми адресов. Поэтому он вполне обоснованно настоял на том, чтобы остаться в Париже – месте, которое много значило для него как в личном, так и в профессиональном плане, – до начала июня 1940 года, и покинул столицу Франции лишь за день до того, как немецкие войска прошли маршем по Елисейским полям. После ряда задержек он добрался до Марселя, города беженцев, где встретился с Арендт, чтобы передать ей машинопись своих «Тезисов по философии истории»; она должна была отдать их Адорно и Хоркхаймеру, которые уже покинули Европу несколькими годами ранее и обосновались в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке (факультет выпускников которой изначально назывался Университетом в изгнании).

Разумеется, чтобы добраться до безопасного места и присоединиться к своим коллегам в Америке, Беньямину потребовалась целая кипа официальных документов: французский вид на жительство, французская выездная виза, транзитная виза для пересечения Испании и Португалии, а затем, конечно, еще одна виза для въезда в Соединенные Штаты. С помощью друзей ему удалось получить срочную визу в американском консульстве, но, как и многие другие беженцы, он не смог получить почти недостижимую визу de sortie. Без нее остальные документы принесли бы ему мало пользы. Но обращение за такой визой насторожило бы французские власти. Они бы узнали о его статусе немецкого беженца и, в свою очередь, привлекли бы нежелательное внимание гестапо.

В сентябре 1940 года, опасаясь, что выездная виза так и не будет получена, Беньямин принял роковое решение тайно покинуть Францию вместе с небольшой группой других беженцев, которые намеревались добраться пешком через Пиренеи до Портбу в Испании. Переход был нелегким, он включал в себя 550-метровый горный перевал и более шестнадцати километров пересеченной местности. У многих беженцев, которым предстояло пройти этот путь во время войны, сильно пошатнулось здоровье после долгого пребывания в лагерях для интернированных или многих месяцев жизни впроголодь в укрытиях в то время, когда они прятались от гестапо. Беньямин, изящный гуманитарий, и так большую часть своей взрослой жизни отличавшийся слабым здоровьем, теперь, после долгих лет изгнания, страдал астмой и аритмией. В конце сентября он все же попытался пересечь границу в компании другой активистки спасательного движения, Лизы Фиттко, и двух беженцев, с которыми Беньямин познакомился в Марселе. Несколько раз он отставал, и все путешествие далось ему с большим трудом, тем более что он упорно тащил с собой тяжелый черный чемодан, в котором находился его личный портативный архив: паспорт, выданный американской службой иностранных дел, шесть фотографий на паспорт, которые должны были использоваться для дополнительных документов, и прочие бумаги, включая неизвестную рукопись, которая, по словам Фиттко, была Беньямину дороже его собственной жизни.

Несмотря на трудности перехода, Беньямину и остальным членам группы удалось 26 сентября добраться до Портбу, только чтобы узнать, что граница всего сутки как закрылась для всех, у кого не было французской выездной визы. Беньямин и так был измотан тяжелым путешествием, а теперь впал в острое отчаяние, поскольку считал, что возвращение во Францию с большой вероятностью означает попадание в руки немцев. Позже, вечером того же дня, в небольшом гостиничном номере на французской стороне границы писатель покончил с собой, приняв горсть таблеток морфия, которые носил с собой с тех пор, как покинул Париж несколько месяцев назад. В последующем полицейском отчете говорилось, что чемодан с его паспортом и рукописью был оставлен в номере, хотя эти вещи вскоре были утеряны для истории. По жестокой иронии судьбы, на следующий день после самоубийства Беньямина испанские власти вновь открыли переправу для остальных членов его группы, которым было позволено продолжить путь в Португалию и дальше, в безопасное место.

То, что беженцам удавалось спастись от опасностей военной Европы, почти не было связано ни с правами человека, ни с защитой благосклонного правительства. Напротив, этот факт слишком часто зависел от случайностей: одного мог посадить на поезд какой-то чиновник, за другим мог присматривать преданный благодетель, нехотя помогающий еще кому-нибудь. Но по прихоти правительственных органов или пограничников путь к спасению запросто мог оказаться закрытым. Какие неотъемлемые права сохраняются у людей без гражданства в отсутствие национального государства, которое могло бы их защитить?

Десятилетие спустя, добравшись до безопасного места в Америке, Арендт опубликует свой рассказ об условиях, которые привели к этому. В одной из центральных глав «Истоков тоталитаризма» она размышляет о том, чему научил ее опыт беженца в статусе апатрида – нового класса людей, которые больше не могут претендовать на статус граждан какого-либо суверенного национального государства. К сожалению, беженцы, которые должны были пользоваться «неотъемлемыми» правами человека, вместо этого воплотили в себе радикальный кризис этой концепции. Те, кто лишился гражданства, одновременно потеряли право на работу, образование, свободу передвижения – даже самое основное право человека, право на жизнь. Арендт подытожила эту ситуацию в краткой, но горькой формулировке: апатридам было отказано в «праве иметь права»{119}. Эта фраза эхом отозвалась в кризисе беженцев, вызванном нацистским режимом и катастрофой Второй мировой войны, так же, как она продолжает звучать в кризисах беженцев, которые определяют геополитику нынешнего века. Мы продолжаем следовать той же страшной логике.

Фильм Кристиана Петцольда «Транзит» (2018) отражает актуальность этих проблем благодаря показательному использованию анахронизмов. Основанная на одноименном романе Анны Зегерс 1944 года, картина рассказывает историю немецкого беженца Георга (Франц Роговски), который едва избежал плена в Париже, а затем пробирается на юг, в Марсель. В надежде покинуть страну он выдает себя за недавно умершего писателя Вайделя, чьи документы присваивает. Многие детали романа основаны на собственном опыте Зегерс в начале 1940-х годов, когда она с мужем пыталась бежать из Франции через портовый город, как и многие беженцы, описанные выше. Но в фильме эти детали перенесены в современную обстановку: это Франция конца 2010-х годов, которую заполонили немецкие солдаты и отчаявшиеся европейцы, пытающиеся спастись от опасностей войны. В соответствии с этим временным сдвигом фильм также содержит аллюзии на более современные кризисы беженцев: прибыв в Марсель, Георг сталкивается с женой одного из своих погибших друзей, Мелиссой (Марьям Зари), и ее сыном Дриссом (Лилиен Батман), ближневосточными мигрантами, живущими в городе нелегально. Большая часть действия связана с попытками Георга получить выездную визу в различных переполненных консульских учреждениях с помощью удостоверения личности погибшего писателя. Попутно он несколько раз случайно встречается с вдовой писателя, приехавшей в город с той же целью. В конце концов Георг предлагает ей уехать из Франции, но вскоре после отплытия узнает, что ее корабль потоплен вражеской торпедой и все, кто был на борту, погибли. Путаница личностей, побег, предложенный Георгу, трагический исход его великодушия – все это говорит о роли случайности в ситуации с беженцами и о непредвиденных обстоятельствах мира, упорядоченного паспортами и визами. Между тем современная обстановка и присутствие Мелиссы и Дрисса напоминают нам о том, что эта ситуация остается с нами и после окончания Второй мировой войны.

Глава 6

Мигранты и марксисты

Примерно через час от начала удостоенного наград документального фильма Ай Вэйвэя о глобальном кризисе беженцев «Человеческий поток» (2017) показан необычный пример ритуала прохождения паспортного контроля. До этого момента нам показывали флотилии резиновых спасательных шлюпок, переполненных пассажирами, медленно дрейфующих к побережью Лесбоса; вид с высоты на лагерь беженцев в бесплодной пустыне Ирака, снятый камерой парящего дрона; толпы беженцев, заполняющих огромный паром, направляющийся на европейский материк; бесконечные, растянувшиеся по ландшафту вереницы мигрантов, продвигающихся на запад к венгерской границе; огромный лагерь беженцев в пустынной ничейной земле на сирийско-иорданской границе – все эти кадры дают представление о масштабах кризиса беженцев, который на момент съемок привел к перемещению более шестидесяти пяти миллионов человек по всему миру, вынужденных покинуть свои дома из-за голода, изменения климата и войны. Эстетика киноязыка отстраненная, наполненная спокойным наблюдением: автор документирует кризис, чрезмерно огромный и слишком трагический для должного осмысления. Однако эти обширные картины перемежаются с более интимными сценами, включая интервью (зачастую Ай брал их сам) с сотрудниками ООН, наблюдателями за соблюдением прав человека из организации «Международная амнистия», правительственными чиновниками, принцессой Иордании Даной Фирас и несколькими мигрантами, которые размышляют о своем статусе изгоев, подверженных опасности дома и нежеланных в других местах.

В середине фильма китайский художник-диссидент, ставший документалистом, попадает в лагерь беженцев в Идомени на границе Греции и Македонии, где его камера наблюдает за ежедневными ритуалами физического выживания: мужчины укрываются от дождя в маленьких нейлоновых палатках; матери и дети прижимаются друг к другу, чтобы согреться; жители лагеря готовят пищу на импровизированном очаге; другие собирают дрова и дикие корнеплоды около ограждения. Его микрофоны улавливают звуки шагов по грязи, смешивающиеся с быстрыми разговорами на арабском языке и хриплым кашлем тех, кто болеет из-за дождя, тумана и холода. Ай бродит по лагерю, ведет беседы и снимает другие повседневные дела. Затем камера ловит ухмыляющееся лицо мужчины-мигранта, окруженного толпой других таких же мигрантов, прикрывающихся капюшонами от дождя, – некоторые широко улыбаются, другие просто недоумевают. Мужчина начинает расстегивать молнию на своем тяжелом пальто, в то время как за кадром мы слышим слова Ая:

Ай: Я покажу вам свой китайский паспорт. У меня тоже есть паспорт.

Махмуд: Да, мы обмениваемся паспортами.

Ай: Я стану сирийцем, а вы – китайцем, так?

Махмуд: Да, надеюсь.

Ай: Где мой паспорт? О, вот мой паспорт. Так что вы отправитесь в Китай, а я поеду в…

Махмуд: …в Сирию.

Ай: Да, да, да. {Показывают паспорта друг другу и в камеру} Вы берите этот, а я возьму тот.

Махмуд: Большое спасибо!

Ай: Как меня теперь будут звать?

Махмуд: Махмуд.

Ай: Махмуд?

Махмуд: Да.

Ай: {читает со страницы биографических данных в паспорте} Махмуд. Абдулла Махмуд.

Махмуд: Я дам вам свою палатку.

Ай: Меня зовут Ай Вэйвэй. Значит, теперь вы будете Ай Вэйвэй. А я…

Махмуд: Махмуд. Приятно познакомиться. Если хотите, можете занять мою палатку. Это…

Ай: {делает вид, что сует паспорт в карман} И палатку можно? Тогда вам придется занять мою студию в Берлине. У меня есть студия в Берлине.

Махмуд: {протягивает паспорт обратно} Спасибо. Правда, спасибо.

Ай: Я уважаю вас. Я уважаю…

Махмуд: Мы должны уважать…

Ай: …паспорт, а я уважаю вас.

Этот обмен представляет собой уничижительную пародию на ритуал паспортного контроля: вместо того чтобы проверить документ и допросить его владельца с целью оценить его опасность для принимающего государства, Ай проявляет радикальное гостеприимство, предлагая свой собственный паспорт, свою собственную идентичность, свое собственное гражданство. Конечно, мы не можем игнорировать обстановку, в которой происходит пародийная сцена: лагерь беженцев. Как замечает Агамбен, даже учреждения, управляемые гуманитарными организациями, могут быть соучастниками репрессивной государственной власти, поскольку они относятся к беженцам как к священной или «голой жизни», давая им пищу и одежду, но не признавая их политическое существование и не предпринимая политических действий в их пользу. В таком смысле лагерь – это место, где состояние чрезвычайное положение стало постоянным явлением, а значит, вся защита, которую паспорт может обеспечить в других местах, здесь не имеет никакого значения и силы: Махмуд и другие мигранты оказываются в пространстве, где закон от них отказался. Они осиротели, от них отказалась «семья народов», и теперь, похоже, им суждено скитаться из лагеря в лагерь, выживая день за днем, пока какое-нибудь государство не соизволит пригласить их к себе, если это вообще произойдет.

Таким образом, обстановка лагеря придает сцене, разыгрываемой Вайвэем и Махмудом, плачевный, почти трагический тон: если бы только идентичность, принадлежность и статус перед законом можно было так легко перенести из своего тела в другое; если бы только всемирно известный художник мог занять место отчаявшегося мигранта; если бы только случайность их рождения в Китае или Сирии можно было обратить вспять; если бы только искусственно созданные границы и нации, которые ограничивают жизнь мигрантов, можно было бы переделать в другой вымысел: «Итак, теперь вы Ай Вэйвэй. А я… Махмуд»{120}. Я возьму твой никчемный паспорт, а ты возьми тот, который дает тебе признание, мобильность и будущее вне судьбы выброшенного за борт жизни мигранта, нежеланного беженца.

Как легко – может быть, даже разумно – увидеть в этом маленьком фокусе, который Ай проделывает перед камерой, некое черствое пренебрежение к состоянию мигранта и статусу его сирийского паспорта. Однако это было бы ошибочное понимание ситуации. На самом деле, эта сцена наглядно демонстрирует жестокость и непредвиденность нынешнего кризиса с беженцами: как и в Европе во время Второй мировой войны, судьба человека тесно связана с тем, какой у него паспорт. Один человек может оказаться в лагере беженцев на греко-македонской границе, другой – в огромной художественно-производственной студии в Берлине. (Действительно, многие обитатели лагеря назвали Германию местом своего назначения и предполагаемого убежища, что является мрачной иронией по отношению к человеческому потоку, наблюдавшемуся в 1930-х и 1940-х годах.) Но сам факт того, что у Ая есть своя творческая база в Берлине, говорит о другой истории перемещений, государственного контроля, о состоянии чрезвычайного положения, которое доминирует в современной реальности. В интервью для прессы, когда его спрашивали о связи с мигрантами и беженцами, истории которых он документирует, Ай неоднократно заявлял о своей идентификации с ними и о желании использовать свой голос знаменитого художника, чтобы дать этим людям возможность высказаться на мировой арене; он неоднократно призывал своих зрителей – и правительства по всему миру – задуматься об этических аспектах кризиса мигрантов: «думать о человечестве как о едином целом», поскольку, когда нарушаются чьи-либо права, на карту ставится благополучие каждого.

Улыбающийся Абдулла Махмуд (слева) обменивается паспортом с Ай Вэйвэем на съемках фильма «Человеческий поток» (2017). (Participant Media)

Во время этих интервью Ай также вспоминал историю своего детства, проведенного в политическом изгнании. В 1958 году, когда ему был всего год, в рамках антиправой кампании его отец, известный поэт Ай Цин, был исключен из Коммунистической партии Китая, а вся его семья была интернирована в «Совхоз 853», трудовой лагерь в провинции Хэйлунцзян. Три года спустя партийные власти сослали семью в маленькую пустынную деревню в далекой провинции Синьцзян, недалеко от казахской и монгольской границ. Цина заклеймили как «врага народа» и заставили заниматься каторжным трудом – день за днем, год за годом чистить общественные туалеты в деревне. Вэйвэй говорил, что его юность прошла в условиях постоянной дискриминации и унижения. Будущий художник и его семья были вынуждены жить в таких условиях почти два десятилетия, лишь в 1976 году, после смерти председателя Китайской коммунистической партии Мао Цзэдуна, преследования прекратились и они смогли вернуться в Пекин. Таким образом, Ай в своем фильме разделяет с мигрантами переживание лагеря как такого места, где само человеческое существование сведено к «голой жизни», загнано на самые задворки общества и лишено прав, которыми пользуются граждане государства. Он делится с ними опытом изгнания в пространство исключения, находящееся за пределами нормального правового порядка, лишенное всякого контроля над собственной жизнью. По этой причине он и утверждает, что во время съемок «Человеческого потока» было «естественно сближаться с этими людьми», потому что «я часть их группы, я так хорошо их понимаю, говорю с ними на одном языке и между нами нет границы»{121}.

Ай посвятил большую часть своей карьеры критике существующего режима в Пекине, что принесло ему не только всемирную известность как самому энергичному китайскому художнику своего поколения, так и нежелательный интерес со стороны китайского правительства к его беспощадной откровенности. В 2009 году он привлек внимание обеих аудиторий, представив инсталляцию под названием «Воспоминание», которая посвящена более восьмидесяти тысячам китайцев, погибших при землетрясении в Сычуане в 2008 году, – среди них оказалось более пяти тысяч детей, на которых обрушились некачественно построенные школьные здания. Персональная выставка прошла в мюнхенском Доме искусства, инсталляция состояла из более чем девяти тысяч ранцев, подобных тем, что были найдены в зданиях после землетрясения, сложенных в сообщение (на мандаринском диалекте) на фасаде музея: «Она счастливо прожила семь лет в этом мире». В то время как китайские власти старательно замалчивали информацию о трагедии, Ай попытался установить имена погибших детей и затем опубликовать их в социальных сетях и на других выставках. Другой арт-объект, тридцативосьмитонная скульптура под названием «Прямо» (2012), состоит из искореженной арматуры, извлеченной из рухнувших зданий в Сычуани, выпрямленной целой командой мастеров и уложенной волнистыми рядами на полу галереи. Еще одна работа, с более прямым посылом, но все еще игриво-уклончивая, представляет собой фотографию полностью обнаженного прыгающего Ая – если не считать плюшевой игрушки-альпаки, называемой căonímă, которую он держит над своими гениталиями. Название изображения, 草泥马 挡中央 (Căonímaˇ dăng zhōngyāng), означает буквально «Лошадь из грязной травы, покрывающая центр», но поскольку căonímă является омофоном мандаринского cào nǐ mā, название можно также интерпретировать как «трахни свою мать, Центральный комитет Коммунистической партии».

Китайское правительство жестко отреагировало на эти художественные протесты. Весной 2011 года Ай находился в международном аэропорту Пекин-Шоуду, собираясь сесть на рейс в Гонконг, когда агенты государственной безопасности взяли его под стражу и, накрыв ему голову черным капюшоном, отвезли в тюрьму, местонахождение которой не разглашается. Агенты также конфисковали его паспорт. Китайские СМИ сначала сообщили, что художник был задержан из-за необходимости «завершить выездные формальности», но позже Министерство иностранных дел заявило, что он находится под следствием за уклонение от уплаты налогов. Хотя государственные власти никогда официально не арестовывали Ая, не предъявляли ему обвинений и признавали, что у них нет «законных оснований» для его содержания под стражей, они также заявили, что могут поступать с ним так, как им заблагорассудится. В частности, они круглосуточно держали его в камере размером четыре на четыре метра, где за ним постоянно присматривали два сержанта военной полиции в форме. Позже Ай создал потрясающую серию небольших диорам, изображающих его пребывание в секретной тюрьме.

Даже после того как Ай был «условно» освобожден через восемьдесят один день, правительство продолжало его контролировать, конфисковав его паспорт без каких-либо юридических оснований и перспектив возврата. Таким образом, несмотря на международный резонанс и неоднократные просьбы, Ай оставался в подвешенном состоянии бюрократического проклятия: под домашним арестом в своей пекинской студии FAKE Design, под постоянным наблюдением, не имея возможности посещать выставки и другие мероприятия за рубежом.

В этот период Ай превратил свое растущее отчаяние в очередное произведение протестного искусства под названием «С цветами»: каждое утро он клал щедрый букет в корзину велосипеда, стоящего у больших стальных дверей его студии, – это был насмешливый жест гостеприимства по отношению к правительственным агентам, следившим за каждым его шагом. По мере того как тянулись дни заключения, он отмечал каждый из них свежим букетом цветов и документировал этот ритуал на Flickr.

В итоге Аю пришлось ждать возвращения паспорта более четырех лет. 21 июля 2015 года он опубликовал в соцсетях фотографию, на которой держит перед камерой документ темно-бордового цвета, с простой подписью: «Сегодня я получил свой паспорт». Китайское правительство так и не объяснило причину возврата удостоверения личности, но это не уменьшило его удовлетворения. «Получив его обратно, я почувствовал, что мое сердце успокоилось, – сказал он изданию The Guardian. – Я доволен. Это должно было случиться». И добавил: «Я был очень расстроен, когда у меня отобрали право на передвижение, но теперь я гораздо более позитивно отношусь к своему состоянию»{122}.

Однако в тот же момент китайское правительство начало наступление на китайских адвокатов и активистов-правозащитников, которые исчезали в полицейских застенках, а в некоторых случаях оставались под стражей. Вскоре Ай переехал в Берлин, который недавно стал местом назначения для многих из почти пяти миллионов сирийцев, спасавшихся от войны на родине. Там он открыл огромную студию и начал новый этап в своем творчестве, уделяя больше внимания вопросам прав человека и всемирному кризису мигрантов. При этом Ай также начал дистанцироваться от своей идентичности как «китайского» художника: «Зачем мне нужен ярлык? Я не продавец автомобилей. Ничто не может заменить свободу, и это вызов, к которому я готов»{123}.

В этом свете мы можем рассматривать шуточный обмен паспортами с Абдуллой Махмудом не как проявление черствости или высокомерия, а как искренний жест человека, пережившего собственный болезненный опыт, связанный с лагерями и паспортами. Художник не симулирует свое уважение к беженцу. По мере того как его искусство становилось все более космополитичным, все более глобальным и всеобъемлющим, по мере того как он оставлял позади Китай, который ограничивал его свободу передвижения с самых ранних лет, Ай принял вызов и стал определять свою идентичность как «человек без национальности»{124}.

* * *

История Ай Вэйвэя – относительно недавний эпизод в гораздо более длинном повествовании, в котором паспорт становится инструментом злоупотребления государственной властью и контроля личного и политического инакомыслия. Еще один примечательный эпизод мы можем найти в истории Льва Давидовича Бронштейна, более известного миру как Лев Троцкий. Это имя он получил благодаря поддельному британскому паспорту, использованному им для побега из сибирской ссылки в 1902 году. Фамилия Троцкий была позаимствована у одного из надсмотрщиков в одесской тюрьме, где он содержался за революционную деятельность в защиту крестьян царской России. В последующие годы русский диссидент был поистине человеком без родины: он работал писателем и журналистом в Лондоне, Санкт-Петербурге (перед второй ссылкой в Сибирь), Вене, Женеве, Мюнхене, Париже (перед высылкой в Испанию), Мадриде (перед высылкой в США) и Нью-Йорке. После Февральской революции 1917 года он снова вернулся в Россию, где быстро поднялся по карьерной лестнице большевистской партии и командовал Красной армией во время Гражданской войны. Однако после смерти Ленина в 1924 году Троцкий был исключен из Политбюро и Коммунистической партии, так как Иосиф Сталин переиграл его, чтобы заполнить вакантное место в руководстве, оставленное предшественником. Соперничество со Сталиным в конечном итоге привело к ссылке в Казахстан в 1928 году, а затем и к полному изгнанию в 1929 году из новообразованного Советского Союза. Троцкий никогда не вернется на родину. В начале 1930-х годов, найдя убежище сначала в Турции, а затем во Франции, Троцкий опубликовал некоторые из своих самых важных работ, включая автобиографию «Моя жизнь» (1930), трехтомную «Историю русской революции» (1930) и «Открытое письмо за Четвертый интернационал» (1935), призывающее к свержению как сталинизма, так и мирового капитализма.

Тем не менее революционер по-прежнему зависел от гостеприимства принимающих стран. Весной 1935 года французское правительство депортировало его из-за растущего давления со стороны нацистской партии, которая рассматривала его влияние на немецких коммунистов как угрозу; Норвегия предоставила Троцкому и его семье убежище – одна суверенная власть предлагала защиту от другой суверенной власти; хотя растущие требования Советского Союза в 1936 году вынудили норвежское правительство поместить его под домашний арест. После инициированных Сталиным так называемых «Московских процессов» и вынесения Троцкому смертного приговора он фактически стал современным воплощением homo sacer, человека, изгнанного из-под защиты своей национальной общины, которого можно было убить (но не принести в жертву) без наказания и последствий для убийцы.

Помощь пришла с довольно неожиданной стороны: известный художник-монументалист и бывший член Мексиканской коммунистической партии Диего Ривера сумел убедить президента Мексики Ласаро Карденаса предоставить убежище печально известному русскому изгнаннику. Для того чтобы Троцкий смог покинуть Норвегию, мексиканские власти 15 декабря 1936 года выдали ему и его жене Наталье паспорт. В наспех оформленном документе, в котором Троцкий указан как писатель, в качестве паспортных фотографий использованы два не связанных между собой снимка супружеской пары, обрезанные вручную до овалов соответствующего размера: каждый будущий путешественник изображен в случайной позе почти в профиль – Лев с развевающимися на ветру волосами, Наталья в маленькой кепке. После вклеивания в документ на фотографии была проставлена официальная печать, подтверждающая их подлинность, однако паспорт не содержал визовых штампов, поскольку для поездки в Мексику они были не нужны. Документ в конечном итоге привел Троцких в район Койоакан в Мехико, где Ривера и его подруга Фрида Кало приняли их в качестве гостей в своем знаменитом Голубом доме. Когда Лев и Фрида завели роман в непосредственной близости от своих супругов и об этом стало известно, Троцкие переехали за несколько кварталов в дом на Авенида Виена, который они постепенно превратили в своего рода городскую крепость – с укреплениями и башенками, поскольку угрозы со стороны сторонников Сталина становились все более настойчивыми.

Страницы паспорта Льва и Натальи Троцких, 1936 год.

(Bonhams)

В конце концов эти укрепления никак не защитили их от молодого и дерзкого Рамона Меркадера. Испанский коммунист и советский секретный агент прибыл в Мексику и проник в окружение Троцкого, выдав себя за бельгийского плейбоя и дипломата Жака Морнара с помощью поддельного канадского паспорта. Любопытно, что краденые, поддельные и фальшивые канадские паспорта имеют долгую историю участия в шпионаже и убийствах – в том числе документ, позволивший Джеймсу Эрлу Рэю бежать в Европу после убийства Мартина Лютера Кинга-младшего. 20 августа 1940 года Меркадер нанес Троцкому смертельный удар ледорубом по затылку. Убийца был немедленно схвачен и провел почти двадцать лет в мексиканской тюрьме, а затем отправился через Гавану в Москву, где в 1961 году получил высшую награду советского государства – звание Героя Советского Союза.

В годы холодной войны геополитические интересы также привели к новым ограничениям на передвижение граждан Запада, в частности Соединенных Штатов, путем отказа, аннулирования или невозобновления паспортов – стратегии, напоминающие действия администрации Вильсона в период после Первой мировой войны. Несомненно, самой известной мишенью этих усилий стал легендарный певец, актер, политический активист и мировой лидер борьбы за гражданские права Поль Робсон. Член сборной США по американскому футболу, студент университета Ратгерса и выпускник юридического факультета Колумбийского университета, Робсон начал свою артистическую карьеру в период расцвета Гарлемского ренессанса в 1920-х годах, а затем проявил себя как на сцене, так и на экране, приняв участие в таких постановках, как «Император Джонс», «Плавучий театр» и «Отелло». Но растущее отвращение к американской сегрегации и дискриминации заставило сына бывшего раба проводить все больше времени за границей. В этот период Робсон также все сильнее симпатизировал Советскому Союзу из-за очевидного отказа от расизма: «Здесь я не негр, – размышлял он, – а человек… Здесь я впервые иду по жизни с чувством человеческого достоинства»{125}.

Зарубежный опыт придал Робсону решимости бороться за «простых людей» повсеместно, и он начал использовать свое красноречие и звучный баритон для отстаивания самых разных целей: от трудовой реформы для шахтеров в Южном Уэльсе до политической поддержки независимости африканских стран. Его голос преумножил усилия миллионов людей, участвующих в борьбе по всему миру. В 1930-х годах Робсон давал концерты в поддержку социалистического эксперимента в Советском Союзе и республиканцев во время гражданской войны в Испании, даже пел для раненых солдат и посещал фронт, чтобы поднять боевой дух. С началом Второй мировой войны, когда Америка и Россия объединились против нацистского режима, Робсон также вызвался выступать перед американскими войсками, дислоцированными по всему миру.

После войны он стал центральной фигурой движения за мир во всем мире, неустанно работая над предотвращением вооруженного конфликта между Соединенными Штатами и Советским Союзом. В апреле 1949 года, когда холодная война набирала обороты, он выступил с речью на Первом всемирном конгрессе сторонников мира в Париже, высказавшись как о тяжелом положении чернокожего населения в Соединенных Штатах, так и о насущной необходимости международного взаимопонимания ради предотвращения нового глобального конфликта. Речь была с энтузиазмом воспринята такими людьми, как Пабло Пикассо, Поль Элюар и Луи Арагон, но агентство «Ассошиэйтед Пресс» неверно процитировало Робсона, сказав, что для афроамериканцев «немыслимо» участвовать в любом акте враждебности по отношению к Советскому Союзу. В американских СМИ его сразу же заклеймили как предателя.

Плохие отзывы в прессе вскоре привели к его включению в черный список и отмене более восьмидесяти концертов в Соединенных Штатах, хотя самые серьезные неприятности у певца-активиста наступили в следующем году, когда он лишился паспорта. Несмотря на последствия своего парижского заявления, Робсон продолжал поднимать в своих выступлениях вопросы гражданских прав, колониальной независимости и международного мира, давал интервью, принимал участие в других публичных форумах, включая митинг Конгресса гражданских прав, состоявшийся в конце июня 1950 года в Мэдисон-сквер-гарден. На нем он осуждал президента Трумэна за недавнее решение вступить в Корейскую войну и за его намерение во что бы то ни стало остановить распространение коммунизма, несмотря на то что права афроамериканцев на родине продолжали ущемляться. Не имея возможности выступить на территории США, певец-активист планировал отправить свое послание за границу в виде серии концертов и мирных собраний тем же летом, но у правительства США были другие планы на этот счет. В июле директор ФБР Дж. Эдгар Гувер, действуя в координации с Госдепартаментом, направил своих агентов, чтобы найти Робсона в Нью-Йорке и отобрать у него паспорт. Когда певец-активист отказался отдать документ, Госдепартамент уведомил иммиграционных и таможенных чиновников, что паспорт аннулирован и что они должны «попытаться предотвратить его отъезд из США» любым доступным способом.

Хотя адвокат певца Натан Витт написал государственному секретарю Дину Ачесону письмо с просьбой объяснить ситуацию, Робсон получил от Госдепартамента лишь туманный ответ: разрешение на выезд за границу будет «противоречить коренным интересам Соединенных Штатов». Певец и его адвокат сразу же заявили, что это не «достаточный ответ»: в нем предлагалось заключение, не имеющее никакого обоснования. В конце концов на встрече в августе того года сотрудники Госдепартамента, ответственные за выдачу паспортов, заявили Робсону, что «его частая критика обращения с чернокожими в Соединенных Штатах не должна транслироваться в зарубежных странах» – видимо, исходя из логики «не выносить сор из избы»{126}. Параллели с историей Ай Вэйвэя – на другом конце света, шестьдесят лет спустя – поразительны. Робсон не нарушил никаких законов, его не арестовывали, его не признали виновным, и все же его правительство сочло необходимым помешать ему, самому известному чернокожему человеку в мире, выехать за границу, чтобы выразить свои взгляды на мир во всем мире и гражданские права. Его свобода передвижения была, по сути, отменена, а его звучный голос фактически заглушен – по крайней мере на время.

Дело Робсона продолжалось в течение многих лет и привлекло значительную международную поддержку, хотя сам он совместными усилиями правительства США и основной прессы, пытавшихся представить его «врагом народа», у себя на родине пребывал в довольно жесткой изоляции. На встрече с сотрудниками паспортного стола в августе 1950 года Робсону и его адвокату сказали, что, если он не подпишет заявление о том, что не является членом коммунистической партии, и не обязуется не выступать с речами за границей, Госдепартамент откажет ему в выдаче нового паспорта. Поскольку Робсон не подчинился этим экстраординарным требованиям, единственным выходом для него стало обращение в суд. В декабре его адвокаты подали гражданский иск против секретаря Ачесона «в его представительском качестве» как главы Госдепартамента США, чтобы певец-активист мог вернуться к своим зарубежным обязательствам. Настаивая на том, что Робсон был «лояльным коренным американским гражданином», авторы жалобы утверждали, что действия Госдепартамента не только не позволили ему заниматься своей профессией, но и лишили его конституционных прав на свободу слова, мысли, собраний и путешествий. Тем временем Робсон продолжал получать со всего мира многочисленные приглашения выступить, а также принять участие в разнообразных конференциях и политических митингах. Пока тянулись связанные с паспортом судебные тяжбы, ему пришло множество писем поддержки от заинтересованных сторон за рубежом, таких как организации мира в Уругвае, Южной Африке и Ираке, и от знаменитых поклонников повсюду, включая Чарли Чаплина, Айвора Монтегю, Сильвию Таунсенд Уорнер и будущего нобелевского лауреата Пабло Неруду.

Знаменитый чилийский поэт, художник-активист, сравнимый по статусу с Робсоном, подвергся аналогичному обращению со стороны собственного правительства из-за своей критики президента Габриэля Гонсалеса Виделы. После избрания в 1946 году бывший кандидат в президенты от Радикальной партии ополчился против членов своей собственной Коммунистической партии, включая Неруду, который за год до этого был избран сенатором. Поэт испытывал все большее беспокойство, когда Видела сначала исключил своих бывших союзников-коммунистов из кабинета, а затем и вовсе запретил им въезд в страну своим Законом о постоянной защите демократии (Ley de Defensa Permanente de la Democracia). После того как Видела приказал силой подавить забастовку шахтеров, организованную коммунистическими лидерами в октябре 1947 года, Неруда выступил с едким обвинением действий президента на заседании чилийского сената. Речь, в которой перечислялись имена горняков, содержавшихся в лагере для интернированных в Писагуа, позже стала известна под названием в стиле Эмиля Золя «Я обвиняю» (Yo acuso). Эта речь привлекла внимание к проблемам, но привела к тому, что Неруде стали угрожать расправой, так что он был вынужден сперва скрываться на юге Чили, а в марте 1949 года бежать через Анды в Аргентину.

Под постоянной угрозой ареста и экстрадиции Неруда немедленно одолжил паспорт у старого друга в Буэнос-Айресе, гватемальского писателя Мигеля Анхеля Астуриаса, который имел явное сходство с чилийским поэтом. Документ позволил Неруде сесть на рейс в Париж, где ему неожиданно помог не кто иной, как Пабло Пикассо, который давно восхищался Нерудой, а теперь взялся помочь ему сориентироваться в лабиринте французской бюрократии. Однако в конечном итоге репутация самого поэта оказалась более полезной. По приказу чилийского посла начальник парижской полиции приказал Неруде отказаться от дипломатического паспорта, а это означало, что ему грозила немедленная депортация. Когда поэт заявил, что у него нет дипломатического паспорта, а только обычный, который он считает своей частной собственностью, полицейский чиновник – выражая свое восхищение Нерудой – позвонил послу и отказался конфисковать документ. Положив трубку, он с большим радушием заявил поэту: «Вы можете оставаться во Франции столько, сколько пожелаете»{127}.

По воле случая Неруда прибыл в Париж как раз вовремя, чтобы посетить Первый всемирный конгресс сторонников мира, где услышал печально известную речь Робсона о мире во всем мире и межрасовых отношениях в США. Позже поэт неожиданно появился на заключительном заседании конференции: Пикассо представил его собравшимся делегатам, которые были поражены его присутствием, ведь многие считали, что он был убит агентами Виделы. Вполне себе живой, но только находящийся в изгнании, поэт провел следующие три года, путешествуя по Европе, Индии, Китаю, Мексике и Советскому Союзу по личному паспорту. Наконец в августе 1952 года он вернулся на родину, чтобы поддержать президентскую кампанию Сальвадора Альенде, кандидата от Чилийской социалистической партии. В последующие годы, когда коалиция Виделы потеряла власть, Неруда вернул себе видную роль в культурной и политической жизни Чили. Летом 1955 года поэт и государственный деятель написал Робсону письмо, в котором сообщал: «Я буду говорить о вас и вашем деле на большом собрании в защиту общественной свободы здесь, в Сантьяго», на котором «будут присутствовать делегаты всех латиноамериканских стран… Я много раз вспоминал обещание, которое вы дали мне давным-давно: спеть для чилийского народа, который восхищается и любит вас». «Мы готовы оплатить ваше путешествие и возвращение», – оптимистично закончил он{128}.

К сожалению, Робсон так и остался в Соединенных Штатах, несмотря на все усилия его друзей и поклонников за рубежом и команды преданных адвокатов на родине. В течение почти десяти лет Госдепартамент был непреклонен, пока адвокаты подавали апелляцию за апелляцией, утверждая, что право на получение паспорта не должно зависеть от политических взглядов, которые должны быть защищены правом на свободу слова. Из-за отсутствия проездного документа Робсон продолжал отклонять приглашения выступить по всему миру: Лондон, Тель-Авив, Прага, Москва и так далее. Примерно в то время, когда Неруда писал певцу-активисту, лидер Американской коммунистической партии Джон Уильямсон (который был депортирован в 1949 году) начал в Англии кампанию политического давления под лозунгом «Пусть Робсон поет». В течение десятилетия эта кампания набирала обороты. Но пока Робсон отказывался предоставить показания под присягой, касающиеся его связей с коммунистической партией, Государственный департамент не собирался даже рассматривать его заявление на получение нового паспорта. Прокуратура США также подтвердила, что желает заглушить его голос, звучащий во время «концертных туров по зарубежным странам», в поддержку колониальной независимости за рубежом и равных прав для афроамериканцев на родине. Тем временем Гувер и ФБР продолжали преследовать певца-активиста, пресса все старательнее раздувала связанные с его именем скандалы, а комитет Палаты представителей по антиамериканской деятельности привлекал его для дачи показаний о его политических взглядах и личных связях.

Робсон никогда не отступал от своих принципов. Когда в 1956 году комитет Палаты представителей задал ему вопрос об отказе предоставить «письменное показание под присягой о том, что он не коммунист», он заявил, что «ни при каких условиях я бы не стал подписывать такое заявление, ‹…› это полностью противоречит правам американских граждан»{129}. Два года спустя, все еще не имея паспорта, Робсонопубликовал свои мемуары-манифест «На том я стою», где подробно размышляет о гражданских правах афроамериканцев в связи со свободой передвижения. Он вспоминает, что, когда Фредерик Дуглас отправился за границу, чтобы пробудить антирабовладельческие настроения в Европе, он был «печально заклеймен» влиятельными членами правительства США и газетной индустрии как «болтливый негодяй»{130}. Робсон также напоминает своим читателям, что в 1951 году У. Э. Б. Дюбуа, «великий гуманист, учительи лидер», был обвинен как «иностранный агент» и у него конфисковали паспорт из-за его усилий по пропаганде Стокгольмского воззвания против ядерного оружия. Как мы можем молчать, спрашивает Робсон, пока такому образцовому американцу не вернут право на передвижение? Частные граждане, будь то черные или белые, не были слугами Госдепартамента, скорее Госдепартамент был слугой американского народа. «Следовательно, – утверждает он, – ни один чиновник в Вашингтоне не имеет ни юридического, ни морального права требовать, чтобы любой американский путешественник ради получения паспорта поддерживал точку зрения этого чиновника»{131}. Но, твердо придерживаясь своих убеждений, Робсон заплатил огромную финансовую и психологическую цену, поскольку его апелляции неоднократно отклонялись, а надежды снова выехать за границу постепенно рушились.

Только в июне 1958 года очередное судебное дело, «Кент против Даллеса», наконец-то восстановило справедливость: Верховный суд США, приняв решение с соотношением голосов 5:4, постановил, что Государственный департамент нарушил гражданские права художника Рокуэлла Кента, когда аннулировал его паспорт в связи с участием в Стокгольмском воззвании и Всемирном совете мира. Суд наконец подтвердил, что правительство США не имеет права отказать гражданину США в выдаче паспорта на основании его политических убеждений (или, если уж на то пошло, требовать от заявителя дать показания под присягой о его связях с какой-либо политической группой). Государственный департамент «немедленно капитулировал» в вопросе об отказе выдать Робсону паспорт, признав, что постановление распространяется и на его случай. Вскоре певец-активист уехал в Лондон и вернулся на международную сцену, но личный и профессиональный ущерб был нанесен значительный: хотя выступления длились еще несколько лет, он боролся с депрессией и болезнями и в конце концов в 1963 году прекратил публичную деятельность.

* * *

Отсчитывать дни, месяцы, годы, надеяться на получение документа, который, кажется, никогда к тебе не прибудет: это стало общей темой как в документальных свидетельствах, так и в художественной литературе о современном паспорте. Возьмем, к примеру, книгу Герты Мюллер «Паспорт» (английский перевод ее романа 1986 года Der Mensch ist ein großer Fasan auf der Welt[38]), которую поспешили переиздать после того, как немецко-румынская писательница получила Нобелевскую премию по литературе в 2009 году. Книга начинается с описания того, как главный герой, мельник по имени Виндиш, каждое утро по дороге на мельницу проезжает на велосипеде мимо военного мемориала, украшенного медленно увядающими розами; по пути Виндиш отмечает дни, прошедшие с момента его первого решения эмигрировать из Румынии в Западную Германию. Мельник, принадлежащий к этническому немецкому меньшинству, живущему при румынском режиме Николае Чаушеску, никогда не чувствует себя как дома среди нищеты и пессимизма маленькой деревни, превратившейся в трясину безрадостной сексуальности, разгула суеверий и стихийного насилия. И все же он остается там из-за отсутствия паспорта. Этот призрачный мир, изображенный в непосредственной прозе Мюллер, обрастает кафкианскими чертами, когда мельник с помощью мелких взяток и других подношений пытается убедить мэра и других коммунистических чиновников ускорить процесс получения выездных документов. В конце концов его семье удается спастись, только принеся в жертву невинность дочери, после того как бедная девушка соглашается оказать сексуальные услуги сельскому священнику и местному полицейскому в обмен на драгоценный паспорт.

Революции 1989 года, повлекшие за собой конец коммунистического правления во всей Центральной и Восточной Европе, привели к радикальному переосмыслению национального государства и его суверенной власти, особенно в контексте авторитарного и автократического правления. Полицейское государство Чаушеску, построенное на чистках, депортации, интернировании и даже внесудебных расправах над «врагами государства», было свергнуто в ходе румынской революции в декабре 1989 года. У западной границы Социалистической Федеративной Республики Югославии с момента смерти коммунистического лидера Иосипа Броза Тито в мае 1980 года нарастала политическая напряженность: например, в течение нескольких лет словенские лидеры приступили к программе постепенной либерализации, что вызвало трения в Союзе коммунистов Югославии. Еще одним признаком либерализации можно считать создание в 1984 году политического художественного коллектива, известного как NSK, или Neue Slowenische Kunst (немецкое словосочетание, означающее «Новое словенское искусство» и отражающее сложные отношения между Словенией и Германией). Переосмысливая символику тоталитарных и фашистских движений, а также элементы эстетики дадаизма и китча, эта неформальная организация стремилась играть заметную роль в «плюрализации» словенской культуры и общества в восьмидесятые годы, когда все громче звучали требования реформ, демократизации и независимости.

После Десятидневной войны (Войны за независимость Словении) и провозглашения независимой Словении в 1991 году NSK объявил о создании суверенного «Государства NSK во времени» (NSK Država v času), художественного проекта, «задуманного как утопическое образование, не имеющее физической территории и не отождествляемое ни с одним из существующих национальных государств». Изначально проект был откровенной пародией на идеологию новой Республики Словения, которая утверждала узкое представление национальной идентичности, основанное на предположении об исключительно «словенских» чертах. Чтобы подтвердить свое «временно́е пространство», государство NSK вскоре начало выдавать собственные паспорта, которые, по словам коллектива, дают «право на гражданство NSK ‹…› тысячам людей по всему миру, разных религий, рас, национальностей, полов и убеждений»{132}. Желающим получить гражданство NSK достаточно было зайти на сайт NSK, распечатать заявление на получение паспорта, заполнить и подписать его, а затем отправить в информационный центр NSK в Любляне вместе со взносом в размере 32 евро. Пародируя дизайн «настоящих» или «официальных» проездных документов, выдуманный паспорт стремится связать идентичность не с национальной территорией или сообществом, а с художественным коллективом и его воображаемым сообществом граждан NSK. Присваивая этот привычный инструмент государственной власти, играя с признаками национальности, принадлежности и мобильности, паспорт побуждает задуматься о привязанности к территориальным государствам и, что более важно, о возможности переосмыслить или даже видоизменить эту привязанность.

Таким образом, тем, кто становится обладателем подобных предметов искусства и «членом» группы такого коллективного выбора, эти документы предлагают участие, пусть и косвенное, в новой форме арт-активизма. Несомненно, самым признанным гражданином государства NSK является Славой Жижек, плодовитый философ-марксист, критик Лакана и заядлый спорщик (а также бывший кандидат в президенты Словении), который защищал «мифологию государства» вопреки утверждениям, будто оно является «первоисточником Зла, как живой мертвец, питающийся телом общества». Другими словами, Жижек бросает вызов мыслителям вроде Агамбена, которые стремятся к упразднению государства (или его подчинению сообществу) как первому шагу в разрушении идеологической машины и «процесса надзора и поддержания дисциплины». Размышляя о государстве NSK, после распада Югославии и последовавшего за этим беззакония в Боснии и Сербии Жижек отстаивает альтернативную, возможно парадоксальную, позицию:

Сегодня концепция утопии совершила поворот в обратную сторону – утопическая энергия направлена уже не на сообщество без гражданства, а на государство без нации, государство, которое больше не будет основано на этническом сообществе и его территории, следовательно, одновременно на внетерриториальное государство, на чисто искусственную структуру принципов и на власть, которая разорвет пуповину этнического происхождения, аутентичности и укорененности{133}.

Государство NSK можно рассматривать именно как такой проект (или по крайней мере как художественный жест в сторону такого проекта), учитывая его определение «как абстрактного тела, границы которого находятся в состоянии постоянного движения, в зависимости от деятельности его физического и символического тела, и территория которого находится в сознании его „членов“»{134}. В этом отношении концепция утопии не должна мешать намкритиковать государство, а скорее исключать все прагматические или политические ограничения для преобразования его будущего. Чтобы придать своему абстрактному телу физическую форму, государство NSK открыло консульства – некоторые совсем ненадолго, другие на более значительный срок – в Москве, Генте, Берлине, Флоренции, Граце, Сараево и Нью-Йорке, зачастую они были связаны с проведением выставок в этом городе. Между тем государство NSK выпустило более 15 000 придуманных паспортов, изготовленных той же типографией, что и «официальные» паспорта Республики Словения, и ходят слухи, что владельцам паспортов NSK удалось пересечь «настоящие» границы с помощью этого документа.

К сожалению, успех проекта также вызвал замешательство среди групп потенциальных мигрантов, желающих попасть в Европу. Начиная с 2004 года и до 2007 года штаб-квартира NSK в Любляне получала тысячи заявлений на получение паспортов от нигерийцев, полагавших, что NSK – это реальное территориальное государство, готовое принять новых граждан. Утопический проект стал восприниматься как реальная возможность покончить с бедностью, избежать этнического насилия, начать новую жизнь в лучших условиях. Когда из Африки посыпались заявки, правительство Словении обратило на это внимание и потребовало от арт-коллектива разместить на своем сайте предупреждение об отказе от ответственности: «Гражданство NSK не приравнивается словенскому гражданству»; «Паспорт NSK не позволяет его владельцу въезжать в Шенгенскую зону»{135}. В 2010 году, когда представители государства NSK испытывали все большее беспокойство из-за ожиданий, связанных с документом, трое из них, Борут Фогельник, Миран Мохар и Инке Арнс, даже отправились в Нигерию на мероприятие в Центре современного искусства в Лагосе, где попытались разъяснить смысл документов и развеять любые ложные надежды. Ведь фантазийный документ, призванный прежде всего побудить к размышлениям о статусе национального государства и гражданства в эпоху глобализации, в этих довольно непредвиденных обстоятельствах уже не выполнял своей иронической функции. Возможно, он вообще перестал восприниматься как арт-объект.

В последующее десятилетие, когда европейский кризис мигрантов усилился, NSK продолжала ставить вопрос о том, что должно означать гражданство национального государства, одновременно способствуя созданию новых коллективов и форм коллективной идентичности. Одним из проявлений этого проекта стал государственный павильон NSK на Венецианской биеннале 2017 года, который занял свое место в одном ряду с многочисленными «настоящими» национальными павильонами на выставке искусств. Вклад NSK включал инсталляцию Рамеша Даха и Анны Ермолаевой – «открытый архив опыта, идей и надежд», в том числе размышления об обещаниях «Европы», написанные сотней мигрантов с глобального Юга и бывшего Восточного блока, а также временный паспортный стол государства NSK. Словенский арт-коллектив был не одинок в своем стремлении показать на биеннале работы, ставящие под сомнение традиционные представления о национальном государстве и передвижении, зависящем от документов: Тунис разместил «рассредоточенную» инсталляцию с тремя киосками, в которых работали мигранты и беженцы, выдававшие «фризы» (то есть «бесплатные визы», free visas), фантазийные «универсальные проездные документы», которые игриво утверждали, что дают право на «свободу передвижения без необходимости разрешения со стороны государства».

Таким образом, обе выставки пытались привлечь внимание к жестокому обращению с «бездокументными» и «неучтенными» людьми в современном мировом порядке, где им отказывают в легитимности из-за отсутствия паспорта или надлежащих виз. К настоящему времени эта логика уже стала привычной. При содействии нескольких итальянских НПО в государственном павильоне NSK работали лица, ищущие убежища, и мигранты без гражданства, которые проводили посетителей через выставочный зал и через занавес в паспортный стол. Временный офис имитировал бюрократические препятствия, с которыми сталкиваются мигранты по прибытии в Европу: паспортный стол, расположенный на высокой платформе, заставлял посетителей выставки либо взбираться по большой стальной лестнице, либо прыгать на небольшом батуте, чтобы подняться на необходимую высоту. За инсталляцией наблюдали четыре сотрудника – недавно прибывшие беженцы из Индии, Ганы и Нигерии, нанятые NSK для оформления паспортов посетителей павильона. Участие мигрантов придавало инсталляции несомненную подлинность, даже остроту, но одновременно вызывало неприятные опасения по поводу их эксплуатации в художественных целях выставки. В то же время процедуры в фальшивом паспортном столе ставили посетителей биеннале в неудобное положение, заставляя их проходить бюрократические этапы, подобные тем, с которыми сталкивается почти каждый желающий получить новый паспорт: внесение личных данных, включая пол, группу крови, цвет глаз, цвет волос, рост и профессию, а также согласие на хранение этой информации в государственном реестре и обязательство «поддерживать целостность государства NSK в меру своих возможностей». Поставленный вопрос, таким образом, во многом схож с тем, который поднимает сцена с паспортом в «Человеческом потоке» Ай Вэйвэя, описанная в начале этой главы: является ли эта пародия на паспортный ритуал эффективной в создании полезного или политически значимого вида эмпатии, в формировании нового понимания или, по крайней мере, более устойчивого внимания к кризису мигрантов, включая требование подчинить себя инвазивным процедурам государства, или же она – просто шоу.

Некоторое представление об этом можно получить из апологии «Государства NSK», предложенной Жижеком, который открыл выставку на Венецианской биеннале (и ее повторение в Вене несколькими месяцами позже) – программной лекции, посвященной, среди прочего (в своем неподражаемом дигрессивном стиле), более масштабному проекту, предпринятому арт-коллективом. Как он сказал Бенджамину Рамму из Би-би-си незадолго до лекции, «уникальность NSK заключается в самой идее „государства без государства“. Это не просто пародия, как думают некоторые левые. Они не высмеивают государство, и в этом предположении проявляется типичный либеральный страх: что, если некоторые люди воспримут все всерьез и соблазнятся этими идеями? Но их ведь и нужно воспринимать всерьез!»{136} Годом ранее Жижек вызвал споры публикацией своего трактата «Беженцы, террор и проблемы с соседями» (2016), в котором он критикует как рост антииммигрантских популистских движений в Европе, так и либеральный идеал открытых границ и мультикультурной гармонии. Философ выделяет неразрешимую, по его мнению, проблему левого гуманизма, который отказывается признавать как культурные различия, так и кажущуюся неизбежной напряженность, возникающую в результате конкуренции за рабочие места и ресурсы. Одной эмпатии недостаточно. Но Жижек отвергает подход «открой свое сердце» не по причинам, ассоциирующимся с правыми политиками – то есть из страха или ненависти к другому, – а потому, что, по его утверждению, этот подход слишком часто отвлекает от политических действий, необходимых, чтобы вырваться из тисков неоколониальных отношений и геополитических махинаций, создавших проблемы, от которых мигранты бегут с родины.

В своей вступительной лекции на венской выставке, позже опубликованной в книге «Как воришка у всех на виду» (Like a Thief in Broad Daylight, 2018), Жижек бросил вызов тому, что он называет «буржуазным представлением о правах человека», обратившись к работам Жан-Клода Мильнера и его «реактивации» различия, которое когда-то подчеркивала Ханна Арендт: между правами человека и правами гражданина. Для Мильнера «человеческое» не имеет ничего общего с некоей вечной природой или универсальной сущностью, но, напротив, может считаться естественным лишь в той степени, в какой оно выводится из конкретного полиса или сообщества. Примером тому для Жижека и Мильнера служат так называемые «джунгли Кале», лагерь беженцев на севере Франции, где, по их мнению, можно наблюдать радикальное лишение прав тех, кто точно не является гражданами: «Те, кто собирался там с 2000 года, ни в чем не виноваты, их ни в чем не обвиняют, они не нарушают ни одной части закона; они просто находятся там и живут; доказательством того, что они живут, является то, что иногда они умирают»{137}. Обитатели лагеря без гражданства, без дома, без документов, дающих право на гражданство, были сведены к «голой жизни», физическое существование оказалось под угрозой лишения материальных потребностей: воды, пищи, гигиены, минимального пространства для уединения. Они стали напоминанием об этом статусе, низведенном до функции homo sacer, которая «делает видимыми в негативном свете реальные права мужчин и женщин»{138}. В свете этого, предполагает Жижек, «государственный» паспорт NSK также служит напоминанием о неизбежном различии между правами человека и правами гражданина: это критический взгляд на привилегии, которые сегодня получают владельцы паспортов ЕС; явственный толчок к осознанию того, что права, которыми мы пользуемся, зависят от наших паспортов; сигнал о том, что утопическое мышление должно учитывать роль государства и суверенной власти, а не просто отказываться от них.

Глава 7

Чужаки и автохтоны

Паспорт, как мы увидели, занимает место даже в некоторых самых смелых фантазиях. Фильм Николаса Роуга 1976 года «Человек, который упал на Землю» начинается с нарезки космических кадров: инверсионный след ракетного двигателя, небесный свод, затянутый слоисто-кучевыми облаками, космический корабль на ракетной тяге, выходящий из атмосферы, далекие плоскогорья вдоль горизонта, космическая капсула, входящая в атмосферу; потом камера поворачивается в сторону озера в пустыне на юго-западе США, а затем – последняя картинка, мощный всплеск на водной глади. (Эти последние кадры были сняты на озере Фентон в горах Джемез, где задолго до появления европейских поселенцев в регионе, известном сейчас как Нью-Мексико, жили различные индейские племена пуэбло.) Затем на фоне склона холма появляется одинокая фигура в длинном плаще с капюшоном, осторожно ступающая мимо заброшенной шахты. Мы только что стали свидетелями межгалактического путешествия без привычных хлопот, связанных с авиаперелетами, – без таможенных и иммиграционных постов, без пограничников и паспортистов, – хотя, когда странник достигает долины под шахтой, мы видим, что за ним внимательно наблюдает суровый человек в темном костюме. В конце концов этот одиночка, совсем не похожий на бродягу из голливудского вестерна, добирается до окраины небольшого городка – «Хэнивилл, 2850 футов над ур. м.», – где он печальным жестом откидывает капюшон, обнажая гриву неестественно рыжих волос, окружающих бледное, худое, почти безжизненное лицо.

Да, теперь мы ясно видим, что межгалактический путешественник – это Дэвид Боуи, почти такой же неуместный в Хэнивилле, штат Нью-Мексико, как и настоящий пришелец из космоса. Действительно, место довольно странное. Вскоре в кадре неожиданно появляется надувной домик в форме лица клоуна, чуть не срывающийся на ветру с креплений, рядом – работник карнавала, он громко рыгает, а затем зовет главного героя: «Эй, парень, иди сюда, иди сюда!» Явно утомленный долгим путешествием, космический путешественник переходит улицу и присаживается на деревянную скамейку перед лавкой барахольщика, чтобы отдохнуть несколько минут. Очень быстро выясняется, что, несмотря на очевидную неприкаянность, этот чужестранец прекрасно ориентируется в новом окружении. Когда пожилая хозяйка приходит, чтобы открыть магазин, путешественник оживляется и следует за ней. Заметно обеспокоенная его присутствием, она с подозрением спрашивает: «Чем могу помочь?»; он отвечает с мягким южно-лондонским акцентом: «Извините. Я хотел бы продать вот это», и бережно протягивает ей маленькое золотое колечко. Опытная владелица лавки спрашивает с еще бо́льшим подозрением: «Где вы взяли это кольцо?» Немного поколебавшись, он отвечает: «Оно мое… мне его подарила жена – смотрите, там инициалы на внутренней стороне». С помощью лупы она читает буквы «Т… J… N» и тут же задает другой вопрос: «У вас есть удостоверение личности?» Незнакомец тянется к нагрудному карману черного комбинезона, отвечает: «Я британец. У меня есть паспорт», и протягивает ей документ. Взяв паспорт и заглянув в прорезь на обложке, она читает вслух имя, написанное в документе: «Томас Джером Ньютон», в то время как он беззвучно произносит слоги, словно повторяя их, чтобы запомнить имя, свою земную личность.

Дальше мы видим сам документ: когда хозяйка открывает его, камера крупным планом показывает страницу с черно-белой фотографией серьезного, но спокойного Боуи, с аккуратной прической и в рубашке с широким воротом. Если удачно поймать стоп-кадр, можно разобрать детали на странице с описанием личности – «Род занятий: Продавец; Место рождения: Хенфилд, Сассекс; Дата рождения: 8/1/46; Страна проживания: Англия; Рост: 5 футов 10 дюймов – хотя небольшая глубина резкости, использованная при съемке, размыла, пожалуй, самые интересные детали: цвет глаз, цвет волос и особые приметы. Примечательно, что у одинокого путешественника, оставившего свою семью где-то далеко, разделы, описывающие жену и детей, остались пустыми. Снова крупный план Боуи в роли Ньютона, который быстро приглаживает свои длинные волосы набок, пытаясь выглядеть более похожим на изображение в паспорте. Видимо, убедившись в подлинности документа, владелица магазина бесстрастно бормочет: «Здесь не ломбард… Если я куплю кольцо, вы не сможете выкупить его потом, поймите»{139}.

Что-то инопланетное было в Боуи задолго до того, как он оказался в высокогорье Нью-Мексико. Томас Джером Ньютон, возможно, и стал его первой ролью в полнометражном фильме, но рок-звезда, еще до того как засиять в кинематографе, уже почти десять лет создавал и переделывал себя, превращаясь из прозаичного Дэвида Джонса, родившегося в Брикстоне, в сценический образ Дэвида Боуи (в честь так называемого «ножа Боуи» и его американского изобретателя-первопроходца) и далее в андрогинного, фантастического и исключительного Зигги Стардаста в начале 1970-х годов. Осенью 1972 года Боуи отправился в концертный тур по Соединенным Штатам со своим альтер-эго и группой Spiders from Mars и более полугода ездил по стране со сложным сценическим шоу, в котором звучали такие вдохновленные космическими путешествиями песни, как «Space Oddity», «Life on Mars?», «Starman» и, конечно, «Ziggy Stardust». В центре представления была тонкая фигура певца с аляповатым гримом в стиле кабуки, копной шокирующих красных волос и необычными костюмами, которые только подчеркивали его потусторонний облик.

Фотография страницы паспорта Томаса Джерома Ньютона из фильма «Человек, который упал на Землю» (1976).

(British Lion Films)

К тому времени, когда Боуи получил роль Томаса Джерома Ньютона в фильме «Человек, который упал на Землю», он уже перешел к менее экстравагантному новому образу – Изможденного Белого Герцога, чьи аккуратные ухоженные волосы и гардероб в стиле кабаре очень напоминали фотографию на паспорте в фильме. Но роль Боуи в фильме Роуга стала продолжением неземного сценического образа рок-звезды, подчеркнув его почти дистрофичные конечности, молочно-белую кожу, преувеличенную манерность и отстраненный, рассеянный взгляд. В этом облике Боуи воплощает нечто совершенно чуждое суровому и невзрачному городку Нью-Мексико, куда он прибывает под именем Томаса Джерома Ньютона. Объяснить его странность помогает паспорт, хотя подошло бы любое удостоверение личности: он один из типичных британцев, со смешным акцентом и высокомерными манерами (в этом есть доля лукавого юмора). Дэвид Боуи, Зигги Стардаст или Изможденный Белый Герцог, их ассоциированность с авангардной рок-музыкой и глобальной поп-культурой – да, они почти так же неожиданны для этого маленького городка, как и человек с Марса (таким образом, у тонкой шутки появляется еще один слой). И все же документ придает его присутствию, каким бы странным оно ни было, определенную легитимность: у него с собой имеются соответствующие бумаги (даже если мы знаем то, чего не знает хозяйка лавки: документ никак не может быть подлинным).

Боуи в роли Ньютона – эмиссар, владеющий паспортом, представитель нового необычного культурного движения поп-музыки и звездной реальности, возникшего в 1960-е годы; «Человек, который упал на Землю» – это в значительной степени фильм о нашем восприятии Боуи и его многочисленных персон. По сути, это также кино о том, как мы видим «инопланетян» – возможно, даже в большей степени, чем Боуи или Роуг осознавали в то время. Томаса Джерома Ньютона называют «инопланетянином» всего один раз за весь фильм, хотя за этим ярлыком сразу же следует настойчивый вопрос: «Вы в курсе, что произойдет, если выяснится, что ваша виза просрочена?» (наверняка это очередная известная шутка). Чужой – в значении «относящийся, принадлежащий или имеющий отношение к (разумному) существу или существам с другой планеты; обозначающий такое существо; внеземной» – термин, происходящий из научной фантастики и впервые появившийся в этом жанре в конце 1920-х годов{140}. Чужой в том смысле, который используется в фильме, – «родившийся в иностранном государстве или обязанный ему верностью; особенно это относится к иностранцу, неявляющемуся натурализованным гражданином страны, в которой он проживает», – восходит к Франции XIV века, а этимология термина восходит к Древнему Риму с его весьма сложными представлениями о гражданстве{141}. Современное значение «иностранец-нелегал», однако, также вошло в обиход в Соединенных Штатах в конце 1920-х годов, когда началась первая массовая депортация мексиканцев и американцев мексиканского происхождения, хотя использование термина значительно расширилось в 1970-х, когда иммигрантские общины стали составлять значительную долю населения США. Прибывших больше не считали потенциальными гражданами. Термин стал популярен среди правых политических сил, которые в нарушении иммиграционного законодательства видели экзистенциальную угрозу суверенитету Соединенных Штатов как независимого национального государства, подчиняющегося конституционным ограничениям и руководствующегося принципом верховенства закона.

Однако в то время в Соединенных Штатах уже проживал как минимум один «иностранец», родившийся на родине: Сан Ра (Sun Ra, он же Le Sony'r Ra, урожденный Герман Пул Блаунт, Бирмингем, штат Алабама) воплотил в жизнь образ космонавта даже более смело, чем Дэвид Боуи. В 1930-х годах, когда он был студентом колледжа, Ра пережил виде́ние, которое определило всю его дальнейшую жизнь: «Я приземлился на планету, которую идентифицировал как Сатурн. Местные телепортировали меня, и я оказался на сцене вместе с ними. Они хотели поговорить со мной. У них было по одной маленькой антенне на каждом ухе. Они сказали мне ‹…› что я буду говорить {через музыку}, и мир будет слушать»{142}. Несомненно, эти существа с другой планеты предлагали более привлекательную судьбу, чем белые южане, которые доминировали в экономической и политической жизни Алабамы времен Джима Кроу. Начав свою карьеру как одаренный молодой пианист в Бирмингеме, Ра стал лидером «межпланетной» группы, которая в 1990-х годах создавала экспериментальный джаз. В течение своей долгой карьеры он развил свое юношеское видение в личный миф о космических путешествиях и раннюю версию афрофутуризма, радикально переосмыслив место черной культуры в американском обществе середины века. В 1952 году он легально сменил имя на Ле Сони'р Ра, которое в итоге трансформировалось в Сан Ра, отсылающее (дважды) к египетскому богу Солнца; вскоре после этого он основал коллектив, известный как Arkestra (он же Myth Science Arkestra, оба названия – игра слов[39]), музыканты которого выступали на концертах в вычурных костюмах, сочетающих элементы древнеегипетских регалий со стилистикой космических путешествий. В 1960 году Ра и его Arkestra записали свой эпохальный альбом «We Travel the Spaceways» – какофонические джазовые траурные мелодии с весьма удачным примечанием «межпланетная музыка» – и вскоре начали выступать на фоне инопланетных декораций.

Но Сан Ра был не просто сценической персоной. Готовясь в 1970 году к своему первому европейскому турне, музыкант отправился в паспортный стол в Нью-Йорке, чтобы оформить свой первый проездной документ, и для подтверждения своей новоприобретенной идентичности он назвался «Сан Ра с Сатурна». Как рассказывает Джон Ф. Швед в биографии Ра, музыкант не от мира сего, одетый в «повседневную одежду», которая все равно казалась «претенциозной», заполнил необходимые формы и передал их служащему паспортного стола, после чего ему было сказано: «Сэр, вам придется предоставить нам более полную информацию, чем эта. Нам нужны имена ваших родителей, дата рождения…» Стоя на своем, Ра ответил: «Это достаточная информация». Столкнувшись с такой необычной ситуацией, озадаченный клерк обратился к своему начальнику, который после короткого разговора с Ра предложил ему вернуться через несколько часов, чтобы возобновить процесс подачи заявления. Когда музыкант вернулся в тот же день позже, его встретил другой сотрудник паспортного стола, который, очевидно, был менее озабочен протоколом, чем его коллеги: «Мы просто выдадим вам паспорт», – быстро уступил он. Конечно, нельзя было ожидать, что простой государственный служащий устоит перед провидческим рвением межпланетной суперзвезды. Паспорт стал ключевым компонентом личности Сан Ра: официальное признание образа, который он создал для себя сам, а не того, которую навязала ему неприятная история американской расовой политики. Как известно, проездные документы уже давно годились для подобных целей.

В последующие годы, как рассказывает биограф Швед, паспорт приобрел значение «талисмана» среди коллег-музыкантов Ра, именно потому, что это был официальный документ, регистрирующий его отказ от привычной американской социальной и культурной жизни, вместе с ее всепроникающей (и преимущественно белой) правительственной бюрократией. Кроме того, паспорт давал необузданной фантазии его космической идентичности некое авторитетное проявление и материальное обоснование. Как позже сказал Талвин Сингх, лондонский продюсер, композитор, диджей и исполнитель на барабане-табла: «Его философия заключалась в том, что ты либо являешься частью общества, либо нет. А он не был его частью. Он создал свое собственное. В смысле, ну я же видел его паспорт, и в нем было какое-то странное дерьмо. Всякие странности»{143}. Например, документ подтверждал его место рождения как «Сатурн», но не содержал дату рождения.

Однако не все были так впечатлены этим паспортом. В декабре 1970 года, в Копенгагене, когда европейский концертный тур подходил к концу, Ра и его Arkestra приняли спонтанное решение лететь в Египет, не позаботившись заранее ни о транспорте, ни о проживании. Импровизированное путешествие быстро сорвалось, когда в аэропорту Каира музыканты были задержаны сотрудниками таможни и иммиграционной службы. Тот факт, что целый джаз-бэнд прибыл в Египет в качестве туристов, был подозрителен уже сам по себе, но еще больше настораживал тот факт, что в паспорте лидера значилось имя древнеегипетского божества. Однако у Ра на это был ответ: чиновники должны позвонить куратору Музея египетских древностей, чтобы его имя оценили в контексте египтологии. Столкнувшись с сопротивлением Ра, чиновники вскоре угомонились, хотя и конфисковали бо́льшую часть инструментов группы – видимо, чтобы гарантировать их своевременное возвращение в аэропорт и выезд из страны. К счастью, на помощь Ра и его Arkestra быстро пришел египетский поклонник: Салах Рагаб, джазовый барабанщик, которыйпо совместительству являлся бригадным генералом и руководителем оркестра египетской армии, сумел достать для группы запасные инструменты. И хотя впоследствии Рагаб был наказан за свое вмешательство, он успел сделать несколько записей с Ра и его Arkestra, а коллектив совершил концертный тур по стране, прежде чем музыканты забрали свои собственные инструменты и улетели обратно в Соединенные Штаты. Поездка в Египет, как и древнеегипетские регалии, которые носили члены группы, стали важным элементом их афрофутуристического видения, расположив музыкантов между славным африканским прошлым и обещанием великолепного межпланетного будущего.

Этот миф нашел наиболее полное выражение в полнометражном фильме Ра 1974 года «Космос – наше место» (Space Is the Place), который, как следует из названия, открывает новые перспективы для черных американцев не путем возвращения в Африку, а возможностью переезда за пределы планеты, путешествия, для которого не потребуется паспорт. В результате получается нечто вроде научной фантастики в стиле блэксплоитейшн[40]: смесь кинокартин «Шафт» и «Космическая одиссея 2001 года». Фильм открывается тем, что Ра, одетый в свой сложный египетский костюм, напевает какую-то мелодию, а затем начинает монолог, обращенный, по-видимому, к укрытому капюшоном зеркальноликому жителю далекой планеты джунглей:

Музыка здесь другая. Вибрации другие. Не как на планете Земля. Планета Земля… Звук оружия, гнева и разочарования. На планете Земля не было никого, с кем можно было бы поговорить, кто бы понял. Мы основали здесь колонию для чернокожих. Посмотрим, что они смогут делать на своей собственной планете, где нет белых людей. Они могли бы наслаждаться красотой этой планеты. Это повлияет на их вибрации, конечно, в лучшую сторону… Мы доставим их сюда с помощью изотопной телепортации, трансмолекулярного переноса, а еще лучше – перенесем сюда всю планету с помощью музыки.

Итак, все начинается с грандиозного плана по распространению африканской диаспоры в дальние уголки галактики и созданию гармоничной антиколониальной колонии, неподвластной насилию, материализму и расизму, которые поразили наш мир. Сюжет, перемежающийся полиритмичным фри-джазом Ра и его Arkestra, временами граничит с бессвязностью. Но в основном мы следим за музыкантом и его попытками выполнить эту межпланетную миссию, даже когда ему приходится вступить в конфликт с демоническим сутенером, известным как Владыка (Рэймонд Джонсон), чтобы «завоевать» афроамериканскую общину своим видением будущего. Вскоре путешественник прибывает в Окленд, где представляется группе «черной молодежи планеты Земля» как «Сан Ра, посол из межгалактических регионов Совета Внешнего Космоса». После долгих лет отсутствия на планете он теперь воспринимается как пришелец, чужак, но и потенциальный спаситель, который предлагает сбежать в далекое будущее, если молодые люди сначала призна́ют, что в Соединенных Штатах к ним относятся как к инопланетянам. Он неизбежно сталкивается с недоверием и даже насмешками над попытками завербовать путешественников в свое утопическое космическое сообщество. Для продвижения своего послания Ра вскоре заключает соглашение с агентом Владыки, который утверждает, что «держит руку на пульсе всей коммуникационной сети в этой стране, каждого телевизора, радио, кинотеатра, газет, журналов – всего и не перечислишь». Когда слухи о его миссии начинают распространяться, Ра привлекает внимание команды ярых расистов из НАСА, которые захватывают его и угрожают ему физической расправой, если он не раскроет секрет трансмолекуляризации и других своих технологий. Пришелец, как и другие «нелегальные» гости, занимает в американском обществе место строго на границе между насилием и правом. Ра успевает выступить с концертом в Окленде, а затем, когда правительственные агенты и Владыка настигают его, принимается размахивать руками в воздухе и телепортировать чернокожих молодых людей со всего города на свой космический корабль. Фильм заканчивается тем, что корабль уносится прочь, пока обломки взорвавшейся планеты кувыркаются в космосе – вот приговор расовой несправедливости, из-за которой афроамериканское сообщество «не в ладах со Вселенной»{144}.

«Космос – наше место» представляет собой поразительный контрапункт к видению, предложенному в фильме «Человек, который упал на Землю». Томас Джером Ньютон прибыл не для того, чтобы спасти жителей нашей планеты или какую-то конкретную общину, а скорее для того, чтобы добыть достаточно воды для спасения населения своей собственной планеты, страдающей от засухи. В серии флешбэков, которые похожи на воспоминания беспокойного мигранта о доме, мы видим Ньютона и его семью, бредущих по пустынным просторам умирающего мира где-то в дальних краях, пока он готовится отправиться в свое спасительное путешествие. Таким образом, он воплощает угрозу, тесно связанную как с научно-фантастическими вымыслами, так и со страхом перед нелегальными пришельцами: гость будет эксплуатировать свою новую территорию, выкачивая из нее ресурсы, которые отправит обратно на родину, не задумываясь о том, что за это придется заплатить. Но и иностранцу есть чего бояться: он окажется на мели в этом новом мире и будет развращен его культурой, все больше втягиваясь в американский материализм, избыток секса и алкоголя, а также в его кишащий медийный ландшафт. Одни из самых ярких сцен в фильме – Ньютон сидит перед экраном телевизора и на него обрушивается совершенно невыносимый водоворот образов и информации.

Фильм Роуга также затрагивает еще один вариант истории мигрантов, особенно типичной для Америки: основав бизнес-империю, запатентовав ряд новых технологий, Ньютон сколачивает личное состояние, которое может сравниться с состоянием любого местного предпринимателя, который является коренным жителем. В своем странном образе он воплощает американскую мечту. Кроме того, успех делает его сенсацией в средствах массовой информации, хотя эта новообретенная слава означает, что вскоре его начинает преследовать пресса, совсем как рок-звезду Дэвида Боуи. Ньютон намерен накопить достаточно средств, чтобы построить новый космический корабль и вернуться домой с водой, необходимой для спасения его планеты. Но в процессе, подобно Сану Ра в фильме «Космос – наше место», он привлекает нежелательное внимание правительственных агентов, которые захватывают его и проводят серию экспериментов над его изможденным телом. Есть у него паспорт или нет, но его резко сводят к «голой жизни»; с паспортом или без, он обречен никогда не вернуться домой.

* * *

Если интерпретация «Человека, который упал на Землю» как повествования об иммигрантах (по общему признанию, довольно странного и даже отстраненного), по мере того как мы входим в XXI век, кажется все более правдоподобной и даже неизбежной, то это объясняется лишь тем, как определенные особенности такого сюжета укрепились в американском воображении за последние полвека. Можно даже указать на миф, сложившийся вокруг одного конкретного иммигранта в США, а именно Илона Маска. Вот еще один аутсайдер, который приехал в страну, обладая просто сверхъестественными талантами, сколотивший огромное состояние благодаря своим технологическим способностям и теперь мечтающий лишь о том, чтобы покинуть Землю на ракете собственной конструкции с целью принести жизнь на, казалось бы, непригодную для жизни планету. Продюсеры «Симпсонов» быстро уловили эти выразительные параллели и в 2015 году воплотили их в одном из эпизодов под названием «Маск, который упал на Землю». В начале эпизода на задний двор семейства в Спрингфилде опускается ракета, дверь открывается, и показывается Илон Маск (его озвучивает сам миллиардер своим типичным роботоподобным тоном) – «величайший из ныне живущих изобретателей». Далее гость превращает неуклюжие человеческие размышления Гомера в серию поразительных новых изобретений, направленных на улучшение жизни в городе и в процессе показывающих «планете, как спасти себя» (хотя Маск также умудряется в итоге разорить Спрингфилд, что заставляет Гомера сетовать: «Почему из всех планет во Вселенной ему нужно было прилететь на эту?»{145}).

История Илона Маска, как и многие другие эмигрантские истории, также упирается в паспорт. Выросший в 1970–1980-х годах в Южной Африке и буквально не вылезающий из комиксов и журналов о технике, он поверил в другую мифологию: «Всегда казалось, что когда появляются крутые технологии или вообще что-то происходит, то это случается в Соединенных Штатах. Поэтому с детства моей целью было попасть в Америку»{146}. Дополнительное вдохновение молодой человек черпал из чтения «Автостопом поГалактике» Дугласа Адамса (1979), комедийного научно-фантастического романа, показавшего ему «важный момент, который заключается в том, что во многих случаях вопрос сложнее, чем ответ. ‹…› Поэтому, если мы сможем лучше понять Вселенную, мы быстрее поймем, как задавать правильные вопросы»{147}. Именно во время этих детских грез Маск начал мечтать о колонизации Марса.

Однако для начала ему нужно было приехать в Америку. В течение многих лет Маск пытался уговорить своих родителей перебраться в Соединенные Штаты, но так и не смог их переубедить; не удалось юному жителю ЮАР даже просто взять и приехать в страну самостоятельно. Вместо этого в семнадцать лет он нашел другой путь: его мать, Мэй, родилась в Канаде, а значит, могла подать заявление на получение канадского паспорта, несмотря на то что почти всю жизнь прожила в ЮАР. Соответственно, и Илон смог сделать то же самое. Всего через три недели после получения нового паспорта Маск уже летел в Северную Америку. Канадское гражданство помогло молодому человеку поступить в Университет Куинс в Кингстоне, Онтарио, а затем, получив студенческую визу США, перевестись в Уортонскую школу бизнеса Пенсильванского университета. Затем Маск поступил в Стэнфордский университет, чтобы получить степень доктора философии в области физики энергии и материаловедения, изучая ультраконденсаторы для применения в электромобилях. Но отчислился через несколько дней после начала первого семестра, чтобы запустить свой первый стартап – компанию по разработке веб-программ под названием Zip2. Маск смог остаться в США по визе H-1B, предназначенной для иностранных работников «узкой специализации», поскольку уже имел степень бакалавра. В течение следующих двух десятилетий предприниматель основал еще полдюжины компаний.

Маск попал в заголовки газет в июне 2020 года, во время пандемии COVID-19, когда написал пост в Twitter в ответ на новость о том, что его однокашник, выпускник Уортона, президент Дональд Трамп приостановил выдачу временных рабочих виз, включая H-1B: «Очень не согласен с этим действием. По моему опыту, эти специальности создают рабочие места. Визовая реформа имеет смысл, но данная мера чрезмерна»{148}. Ранее, во время президентской кампании 2016 года, в социальных сетях широко распространился мем, приписываемый предпринимателю-миллиардеру и гласящий: «Я Илон Маск. Я был НЕЛЕГАЛЬНЫМ иммигрантом, и, если бы мистер Трамп и некоторые из вас сделали по-своему, меня бы вышвырнули из США и я бы никогда не основал Zip2, PayPal, Tesla Motors, SpaceX, Solar City. Я бы не изменил мир, не трудоустроил бы тысячи американцев и не развил бы вашу экономику»{149}. Хотя Маск на самом деле не писал этих слов и никогда не был нелегальным иммигрантом, его опыт иностранца-резидента подогревал его готовность критиковать ограничительную иммиграционную политику, введенную администрацией Трампа. В январе 2017 года, через неделю после присяги, Трамп подписал свой печально известный указ об ограничении иммиграции из семи, преимущественно мусульманских, стран, который опирался на статью 212(f) Закона об иммиграции и гражданстве. Этот закон позволял президенту «приостанавливать въезд всех иностранцев или любой категории иностранцев в качестве иммигрантов или неиммигрантов или налагать на въезд иностранцев любые ограничения, которые он сочтет необходимыми», если он посчитает, что такой въезд «наносит ущерб интересам Соединенных Штатов». Короче говоря, это было грубое применение суверенной власти. Маск поспешил осудить запрет, подчеркнув, что он коснется тех, кто не сделал ничего плохого и «не заслуживает отказа» (впоследствии он удалил более резкие критические замечания из своей ленты в Twitter). Как и те, кто протестовал в аэропортах по всей территории США, он в неожиданном качестве правозащитника выступал за мир, в котором каждый, независимо от национального происхождения, может отстаивать свое законное право на свободу передвижения{150}.

Маск также рассказал об ограничениях, которые мешают ему нанимать иностранных работников для проектирования ракет, что препятствует трудоустройству многих талантливых инженеров в SpaceX. Приостановка выдачи виз H-1B администрацией Трампа только усугубила проблему для компании, основанной с дерзкой целью колонизации Марса, чтобы человеческий род мог выжить в случае экологической катастрофы или ядерного апокалипсиса. Но надо полагать, что космическим путешественникам когда-нибудь понадобится паспорт и специальная виза, чтобы высадиться на Красной планете.

Футуристическая фантазия о марсианских колониях, пожалуй, более правдоподобна, чем космополитическая мечта о мире без государственных границ, а значит, без «нелегальных» иностранцев и международных распрей, которые могут потребовать планетарного плана побега. Рассмотрим историю паспорта Ясина Бея, артиста, ранее известного как Mos Def (также Dante Beze, Flaco, El-Bey the Moor, Blante Dante). Родившийся в Бруклине (Нью-Йорк) Данте Террелл Смит – рэпер, актер, предприниматель и активист – сделал поразительно эклектичную карьеру: от основателя (вместе с Талибом Квели) влиятельного рэп-дуэта Black Star (названного в честь судоходной линии, созданной Маркусом Гарви для облегчения миграции афроамериканцев в Либерию) до роли Форда Префекта, эксцентричного, но симпатичного исследователя внеземных цивилизаций «с маленькой планеты где-то в районе Бетельгейзе» в экранизации «Автостопом по Галактике» 2005 года. В сорок три года он объявил о своем уходе на пенсию (на сайте Канье Уэста), чтобы открыть художественную галерею The Compound в Южном Бронксе, где выставки изобразительного искусства сочетаются с хип-хоп музыкой, и начать подкаст The Midnight Miracle с Квели и Дэйвом Шапеллом. Бей также является правозащитником, которого не раз называли Полем Робсоном XXI века. Словно поменявшись местами с Маском, артист и его молодая семья поселились в Кейптауне, Южная Африка, в 2013 году (вскоре после того, как он отказался от имени Mos Def), чтобы насладиться яркой художественной и музыкальной сценой города, а также, как и Сан Ра до него, оставить позади систематический расизм и полицейское насилие в Соединенных Штатах: «Для такого парня, как я, – сказал Бей в интервью того времени, – у которого пять или шесть поколений прожило не просто в Америке, а в одном американском городе, уехать из Америки – значит признать, что с Америкой не так все хорошо»{151}.

В знак протеста против положения дел в стране Бей перестал пользоваться американским паспортом вскоре после переезда в Кейптаун. В январе 2016 года, отправляясь на музыкальный фестиваль в Эфиопию, он попытался сесть на рейс из ЮАР, используя так называемый World Passport, паспорт гражданина мира, выданный не каким-либо государством, а некоммерческой организацией из Вашингтона под названием World Service Authority или WSA (организация, основанная специально для того, чтобы стремиться к созданию «мира без национальных границ»). Но поскольку Южная Африка не признает паспорт гражданина мира в качестве действительного проездного документа, Бей был арестован в международном аэропорту Кейптауна, взят под стражу и обвинен в нарушении положений южноафриканского Закона о паспортах и проездных документах № 4 от 1994 года и Закона об иммиграции № 13 от 2002 года. Только шесть стран официально признают паспорт гражданина мира, хотя десятки государств, включая Южную Африку, приняли его и по меньшей мере однажды поставили на него визовый штамп. Вскоре после ареста Бей признал, что «Южная Африка может назвать паспорт гражданина мира фиктивным», однако продолжал утверждать, что сами национальные государства основаны не более чем на коллективном соглашении: «На самом деле Южная Африка – сама по себе фикция»{152}.

В этом отношении Бей разделяет точку зрения Гарри Дэвиса, преданного борца за мир, стоявшего за паспортом гражданина мира. В 1948 году Дэвис отказался от гражданства США и объявил себя «гражданином мира», хотя при этом он сразу же стал человеком без страны, чужим для всех признанных национальных государств. Когда-то он был начинающей звездой Бродвея, а во время Второй мировой войны служил в армии США, совершив десятки бомбардировочных полетов над Германией, в том числе над Бранденбургом, в результате которых погибли тысячи мирных жителей. После войны Дэвис постепенно пришел к убеждению, что первопричиной ужасов войны был национализм, и сделал вывод, что мир был бы гораздо лучше, если бы не делился более или менее произвольно на отдельные нации. Он попытался воплотить свою частную фантазию в общую реальность. Написав отказ от гражданства в посольстве США на площади Согласия в Париже, Дэвис попросил убежища в близлежащем дворце Шайо, который был объявлен «международной территорией» во время проходившей там в это время сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Он провел во дворце несколько недель в своеобразном дипломатическом чистилище, разбивая палатки на территории и заглядывая в ресторан для участников ООН, где общался с журналистами, интеллектуалами и другими активистами. Его история вскоре попала в заголовки газет по всему миру, хотя идеалистически настроенного молодого человека в целом считали невероятно наивным и даже немного смешным.

Несмотря на многочисленных недоброжелателей, Дэвис привлек внимание нескольких видных французских интеллектуалов, включая Альбера Камю, Андре Бретона и Андре Жида (давнего критика паспорта как явления), которые создали «Совет солидарности Гарри Дэвиса», чтобы поддержать его дело. Убежденные в том, что Организация Объединенных Наций ничего не делает, чтобы покончить с государственным суверенитетом, члены нового совета помогли организовать протест на заседании Генеральной Ассамблеи 19 ноября 1948 года. Во время перерыва в работе Дэвис бросился к трибуне и заявил: «Господин председатель и делегаты, я прерываю вас от имени народов мира, не представленных здесь… Передайте мир людям! Одно правительство для одного мира»{153}. Прежде чем он сказал что-либо еще, появились сотрудники службы безопасности и вывелиего из зала.

Вскоре Дэвис создал свой собственный уникальный (и по большей части неэффективный) аналог Организации Объединенных Наций – Всемирное правительство граждан мира (WSA) и его административное подразделение, Всемирное управление обслуживания, которое быстро начало выдавать документы «граждан мира», включая свидетельства о рождении, свидетельства о браке и, конечно же, паспорта. По иронии судьбы, Дэвис взял мандат на выдачу проездных документов из Всеобщей декларации прав человека (статья 13.2), принятой резолюцией 217А (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 10 декабря 1948 года: «Каждый человек имеет право покидать любую страну, включая свою собственную, и возвращаться в свою страну». Ханна Арендт наверняка отметила бы этот парадокс: декларация требовала от национальных государств защищать «универсальные» права человека, в то время как национальные государства продолжали утверждать свой собственный юридический и территориальный суверенитет. Создавая паспорт гражданина мира, Дэвис стремился найти выход из этого парадокса. К 2020 году Всемирное правительство граждан декларирует, что в мире насчитывается около 750 000 обладателей паспорта гражданина мира, многие из которых – беженцы и лица без гражданства, не имеющие официальных проездных документов от признанных национальных государств. Хотя некоторым из этих обладателей паспортов удалось пересечь границы или подтвердить свою личность с помощью этих документов, функция паспорта гражданина мира остается в значительной степени символической: напоминать нам о фиктивном статусе национальных государств и границ, на которые они опираются. Документы утверждают, что все люди принадлежат к одной семье, которая разделена искусственными границами и историческими обстоятельствами; кроме того, они подтверждают, даже если не могут гарантировать, священные и неотъемлемые права человека, отдельные и отличные от прав граждан национальных государств.

Это символическое качество стало самым значимым наследием паспорта гражданина мира. Когда Ясина Бея спросили, почему он решил путешествовать из Южной Африки с таким документом, его официальный представитель сообщил изданию Okay Africa, что художник-активист «считает себя гражданином мира и хотел использовать свой всемирный паспорт в поддержку Декларации прав человека Организации Объединенных Наций». Далее представитель заявил, что в Соединенных Штатах «различные правоохранительные органы штатов и местных органов нарушили самое фундаментальное право человека – право на жизнь – для нескольких молодых безоружных чернокожих мужчин»{154}.

Незадолго до переезда в Кейптаун в 2013 году Бей выступил с еще более радикальным протестом против нарушений прав человека правительством США: в короткометражном фильме, снятом некоммерческой организацией Reprieve, художник согласился на принудительное кормление через нос с помощью резиновой трубки – жестокая процедура, которая применяется против участников голодовки в лагере для заключенных на базе Гуантанамо. Напоминающее сцены из фильмов «Человек, который упал на Землю» и «Космос – наше место», видео изображает опыт заключенных, низведенных до статуса «голой жизни», не более чем физического существа, лишенного прав и подверженного насилию со стороны суверенной власти. Таким образом, фильм привлек внимание к ранее секретной практике, которую Комиссия ООН по правам человека позже определила как форму пыток, спонсируемых государством; в действительности, фильм можно рассматривать как привлечение внимания ко многим из тех же этических и политических проблем, связанных с национальным государством, которые отображает паспорт гражданина мира. В другом коротком ролике, снятом незадолго до ареста в Южной Африке и позже включенном в документальный фильм о жизни Гарри Дэвиса, Бей так объясняет свои мотивы приобретения документа: «Моя страна называется Земля. Она принадлежит всем, кто на ней живет. И если я что-то и могу сделать в своей карьере, так это, надеюсь, вдохновить на такое мировоззрение поколения вокруг меня и после меня»{155}. Как и следовало ожидать, власти ЮАР не разделили это видение: суд постановил, что «за нарушение местных иммиграционных законов» Бей должен покинуть страну в течение четырнадцати дней и ему больше не будет разрешен безвизовый въезд в ЮАР, которым пользуются владельцы американских паспортов.

* * *

Именно такого обращения «граждане мира», независимо от их космополитических устремлений или обязательств в области прав человека, и другие обладатели выдуманных проездных документов ожидают от национальных государств по всему миру. Незадолго до кончины в 2013 году Гарри Дэвис отправил всемирные паспорта двум известным беглецам, которые стали фактически лицами без гражданства из-за своей антигосударственной деятельности: австралийскому основателю Wikileaks Джулиану Ассанжу и американскому разоблачителю АНБ Эдварду Сноудену. (Как ни странно, сообщается, что паспорт гражданина мира также был выдан бывшему президенту США Бараку Обаме.) На момент оформления документов Ассанж находился в посольстве Эквадора в центре Лондона, где попросил убежища, а Сноуден застрял в транзитной зоне терминала F московского международного аэропорта Шереметьево. В итоге бойкий, мальчишеского вида разоблачитель просидел в аэропорту, в комнате без окон, больше месяца, после того как госсекретарь Джон Керри и Госдепартамент США аннулировали его паспорт. По всей видимости, в момент отзыва паспорта Сноуден находился в воздухе между Гонконгом и Москвой (хотя, по другим данным, его паспорт уже был аннулирован, когда власти Гонконга разрешили ему попасть на рейс), поскольку пытался скрыться через Гавану (Куба) и Каракас (Венесуэла) по пути в Кито (Эквадор), где рассчитывал получить политическое убежище.

В одном из своих последних публичных выступлений Дэвис опубликовал заявление по делу Сноудена: «Эта беспрецедентная ситуация наглядно демонстрирует силу одного человека в сравнении с системой национального государства, подчеркивая при этом суверенитет личности. Тот факт, что Сноуден фактически заперт в транзитной зоне московского аэропорта, еще больше разоблачает фиктивность границ национальных государств»{156}. Усилия по привлечению разоблачителя к ответственности привели к тому, что его собственное правительство фактически аннулировало защиту его гражданства и упрятало его в тюрьму в другой стране без возможности освобождения. В своем собственном заявлении, опубликованном 1 июля 2013 года, Сноуден утверждал, что «хотя я ни в чем не был уличен, {правительство США} в одностороннем порядке аннулировало мой паспорт, оставив меня лицом без гражданства. Без какого-либо судебного постановления администрация теперь пытается помешать мне воспользоваться основным правом. Правом, которое принадлежит всем. Правом просить убежища»{157}. Паспорт гражданина мира не помог бы ему в этих обстоятельствах, поскольку он был лишен правовой защиты национального государства; на самом деле ни Ассанж, ни Сноуден не пытались использовать этот документ, хотя Ассанж безуспешно старался помочь Сноудену бежать из России в Эквадор. Позже Всемирное правительство граждан мира сообщило, что выдало «более 10 000 бесплатных паспортов мира беженцам, проживающим в лагерях по всему миру», хотя подавляющее большинство этих документов оказались бесполезными{158}. Тем временем руководство Государственного департамента США по иностранным делам обратило на эти документы особое внимание: «Паспорта Всемирного правительства не принимаются в качестве „паспортов“ для выдачи виз. Всемирное правительство граждан мира – это частная организация, а не „компетентный орган“ ‹…› Документ представляет собой 40-страничный буклет паспортного формата в ярко-синей обложке с золотыми буквами»{159}. Паспорт гражданина мира также встречается в «Неполном списке известных фантазийных и камуфляжных паспортов» (Non-Exhaustive List of Known Fantasy and Camouflage Passports), опубликованном Европейским союзом (ЕС) на основе информации, полученной от стран-членов ЕС.

В целом, список содержит документы, «в которые не может быть поставлена виза», причем фантазийные паспорта определяются как «паспорта, выданные меньшинствами, сектами и группами населения, а также документы, удостоверяющие личность, и т. д., выданные частными организациями и лицами»{160}. Эти документы можно рассматривать как многочисленные попытки обойти суверенную власть национального государства (и его межгосударственных коллективов), хотя их присутствие в данном списке (и их статус исключенных из правила объектов) обеспечивает базис, в соответствии с которым эта власть может быть определена. Они включены в правовую систему ЕС именно благодаря своей несоизмеримости с законодательством ЕС. Помимо паспорта гражданина мира и государственного паспорта NSK, список ЕС включает более ста различных проездных документов, которые имеют эту общую функцию, например паспорта Международной ассоциации гуманитарной помощи, Византийской империи, Конфедеративных Штатов Америки, секты Харе Кришна, Гавайского королевства, Княжества Силенд и Республики Сан-Кристобаль и так называемый Планетарный паспорт из Канады.

В список «фантазийных» паспортов ЕС также входит ряд документов, претендующих на легитимность в международном сообществе, таких как «Паспорт аборигенной нации» и «Ха{у}деносауни» (паспорта коренных американцев). В 1987 году тасманский адвокат и активист Майкл Мэнселл начал выдавать паспорта аборигенов в качестве альтернативы австралийским паспортам и прелюдии к созданию Временного правительства аборигенов (APG) в 1990 году. Впервые эти паспорта были использованы для международных поездок в марте 1988 года, когда Мэнселл и делегация аборигенов отправились в Ливию по приглашению полковника Муаммара Каддафи, который признал эти документы в связи с созывом Конференции мира и революции в Тихом океане в предыдущем году. Однако, когда члены делегации вернулись в Австралию, иммиграционные власти отказались поставить штамп в паспорта аборигенов и запретили им въезд в страну до тех пор, пока не будут предъявлены австралийские документы. За десятилетия, прошедшие после этой пробной поездки, APG продолжала предлагать паспорта любому аборигену, «предоставившему все необходимые документы и сведения», несмотря на то что их может ожидать «определенное внимание со стороны представителей властей» при прохождении австралийской таможни{161}.

Тем не менее в последние годы эти документы приобрели повышенное значение. Группы активистов-аборигенов, такие как Ассоциация социальной справедливости коренных народов (ISJA), вручают символические паспорта аборигенов просителям убежища и другим неаборигенам, «прибывающим в Австралию без разрешения государства ‹…› в качестве акта приветствия и солидарности с различными формами государственного исключения». Например, в сентябре 2012 года ассоциация провела короткую церемонию на земле племен кадигал и вангал из народности эора (на территории, которая сейчас известна как Сидней, Новый Южный Уэльс), чтобы вручить паспорт аборигена Джулиану Ассанжу, который как раз попросил политического убежища в посольстве Эквадора в Лондоне (вместо него документ принял его отец, Джон Шиптон). В заявлении, написанном в соавторстве, ISJA совместно с коалицией WikiLeaks и организацией Support Assange утверждает, что этот жест был ответом на «полное отсутствие поддержки со стороны нашего федерального правительства в оказании помощи Джулиану ‹…› за информирование людей всего мира об абсолютной лжи, которую все правительства продолжают говорить своим гражданам». Вручение паспорта ISJA подтвердило, что австралийский паспорт Ассанжа «совершенно бесполезен для него» в поисках убежища, даже когда от австралийских чиновников потребовали признать паспорт аборигена{162}.

Такие документы, как паспорт аборигена, стали для коренных народов всего мира средством отстаивания своего суверенитета и отказа от территориальных и юрисдикционных претензий колониальных государств-поселенцев. В то же время, как отметила австралийский правовед Сара Дем, эти документы предоставили коренным народам возможность обойти усилия этих государств по монополизации «законных способов передвижения» в современном мире{163}. Например, общественный деятель Каллум Клейтон-Диксон заявил о праве своих соплеменников использовать паспорт аборигенных народов вместо австралийского (который он назвал «иностранным и колониальным проездным документом»), как «акт суверенитета аборигенов»{164}. С тех пор APG официально закрепила эту позицию на своем сайте:

Паспорт аборигена – это документ, выданный APG в рамках политики действующего суверенитета. Предъявление паспорта аборигена по прибытии в другие страны и при повторном въезде в Австралию показывает, что вы привержены принципу, согласно которому аборигенная нация отделена от австралийской. Коренные народы обладают неотъемлемыми независимыми правами, включая право на отдельный паспорт{165}.

И снова в качестве авторитета в этом вопросе приводится мнение Организации Объединенных Наций, утверждающей «фундаментальное значение права на самоопределение всех народов, в силу которого они свободно определяют свой политический статус и свободно осуществляют свое экономическое, социальное и культурное развитие»{166}. Этот статус следует понимать в контексте истории, которая долгое время не предоставляла гражданства коренным народам как в США (до 1924 года), так и в Австралии (до 1971 года) и продолжала отказывать им в праве голоса даже после предоставления гражданства.

Проект создания колониальных поселений (тех самых первоначальных иммигрантов) как в США, так и в Австралии направлен на то, чтобы сделать коренных жителей «чужими», а поселенцев – «коренными», поскольку поселенцы и государство, которое они представляют, становятся «натурализованными». Даже когда проект борется за включение коренных народов в свои территориальные и юрисдикционные претензии, он тем не менее продолжает утверждать, что эти народы существуют в границах суверенного государства поселенцев. Американский ученый и теоретик Марк Рифкин сравнил эту ситуацию с государством исключения, определенным Агамбеном: в этом отношении суверенитет государства поселенцев зависит от присутствия коренных народов, поскольку государство основано именно на том, что исключено, вынесено за его границу. Коренные народы, другими словами, «интегрированы через свою несопоставимость», поскольку государство-поселенец может ссылаться на свой суверенитет, чтобы выставить их как исключительных, девиантных, чуждых по отношению к «нормальному» функционированию своего политического порядка{167}.

Напротив, проекты суверенитета коренных народов подтверждают неотъемлемую власть коренных народов управлять собой в границах современных национальных государств: таким образом, они нарушают «традицию Вестфальского территориального суверенитета, представляя собой единого суверена, абсолютно контролирующего определенную территорию и связанное с ней население, а не создавая концепцию неоднозначных пространств – ни полностью иностранных, ни внутренних»{168}. Таким образом, суверенитет коренных народов подразумевает полное право и полномочия групп коренных народов на самоуправление, принятие законов и создание правоохранительных систем, хотя распространение этих полномочий на выдачу паспортов последовательно отрицается другими национальными государствами.

Как и паспорт аборигена, паспорт хауденосауни служит одновременно формой идентификации и средством подчеркнуть суверенитет коренных народов, в данном случае шести наций хауденосауни, также известных как Конфедерация ирокезов (состоящая из племен: мохок, онайда, онондага, кайюга, сенека и тускарора), из числа коренных жителей территории, известной сегодня как Северная Америка. Правительство хауденосауни начало выдавать паспорта в 1923 году – незадолго до признания гражданства коренных народов в США, – чтобы один из его государственных деятелей, Дескахе (также известный как Леви Генерал), смог отправиться в Женеву и выступить за признание суверенитета коренных народов в штаб-квартире Лиги Наций. В 2014 году Клейтон-Диксон и делегация APG отправились в Канаду по паспортам аборигенных народов, чтобы встретиться с представителями Конфедерации ирокезов и получить печать на своих проездных документах от вождей коренного альянса. Делегация аборигенов была ненадолго задержана сотрудниками иммиграционной службы при въезде в Канаду, а затем еще раз при возвращении в Австралию, пока их австралийское гражданство не было независимо подтверждено и им не разрешили продолжить путь. Хотя члены APG отвергли свое австралийское гражданство и отказались предъявить другие идентифицирующие документы, австралийское правительство сделало лазейку, чтобы позволить им использовать свои паспорта аборигенов для повторного въезда в страну. Тем не менее делегация «очень гордилась» тем, что их паспорта коренных народов были признаны Конфедерацией ирокезов.

Паспорта хауденосауни и аборигенов в Канаде, 2014 г. (Изображение любезно предоставлено Каллумом Клейтон-Диксоном)

Между тем, как мы уже отмечали, паспорт хауденосауни был как «фантазийный» отвергнут Европейским союзом, а также государствами-поселенцами, которые присвоили себе большую часть территории, на которой когда-то проживали племена Шести наций. Вожди племен, в том числе вождь племени онондага, тадодахо[41] Сид Хилл, настаивают на том, что обладатели их паспортов должны пользоваться «всеми правами, предоставляемыми нормами международного права и дипломатии» гражданам «суверенной нации, признанной Соединенными Штатами в соответствии с Канандейгуаским договором 1794 года, подписанным самим Джорджем Вашингтоном». Граждане Шести наций не считают возможным принимать американские или канадские паспорта, поскольку их народ принадлежал к своему племени на протяжении тысячелетий до прихода европейских поселенцев.

Эти противоречивые взгляды достигли кризисной точки в июле 2010 года, когда команда по лакроссу «Iroquois Nationals» попыталась отправиться на чемпионат мира в Манчестер (Англия) по паспортам племени хауденосауни. Поездка по таким паспортам была важна не только как утверждение национального суверенитета, но и как средство подтверждения права на участие двадцати трех членов команды, которые будут играть в то, что они считают «игрой Создателя» (лакросс зародился среди коренных американских общин еще в 1100 году), в майках «Iroquois Nationals». Когда приближалась первая игра турнира, игроков, тренеров и их менеджера Энсли Джемисона не пустили на рейс в аэропорту Кеннеди, что привело к дипломатическому конфликту. Команда застряла в близлежащем отеле «Hilton», и лидеры племени пытались срочно договориться с Госдепартаментом США и получить въездные визы из Великобритании. В результате противостояния команда была вынуждена отказаться от участия в первой игре, хотя госсекретарь Хиллари Клинтон в итоге предоставила единовременное разрешение на выезд и гарантировала им возможность повторного въезда в США. К сожалению, власти Великобритании продолжали отказывать команде в выдаче необходимых виз, пока не стало слишком поздно вообще участвовать в турнире. Как позже сказал Хилл, «нас не допустили к чемпионату по игре, которую мы же изобрели и которая занимает центральное место в нашей культуре». Он также указал на абсурдность действий официальных властей как Соединенных Штатов, так и Великобритании, «поскольку этот вопрос встал, когда еще пять веков назад европейцы прибыли и захватили наши земли»{169}.

Когда в сентябре 2015 года на землях Конфедерации ирокезов (резервация онондага близ Сиракуз, штат Нью-Йорк) проводился чемпионат мира по мини-лакроссу, представители племени, чтобы подчеркнуть суверенный статус коренных народов, поставили в паспорта игроков и тренеров из приезжих стран – в том числе из США и Великобритании – штампы с въездными визами хауденосауни.

Эпилог

«Хорошие» и «плохие» паспорта

И так далее. Эти слова произносит бесплотный мужской голос в начале танцевальной постановки Хелены Вальд-манн 2017 года «Хорошие паспорта, плохие паспорта: Опыт границ» (Gute Pässe Schlechte Pässe). Пока звучит текст, около тридцати одетых в черное мужчин и женщин собираются на тускло освещенной сцене, а затем начинают разделяться на противоборствующие лагеря в соответствии с командами: «„Да“ – налево, „Нет“ – направо»{170}. Время от времени одна из фигур как будто начинает сомневаться и мечется по сцене, словно ее смущают эти заявления или она опасается, что ее могут уличить во лжи. Этот процесс сортировки прерывается только тогда, когда из каждой группы вперед выходит мужская фигура – и они совершают движения, поочередно комментируя их на своих родных языках. Фигура слева говорит по-немецки и исполняет впечатляющий акробатический номер в манере нуворишей; фигура справа говорит по-английски и грациозно двигается в современном танце, который, кажется, поставлен так, чтобы иронично спародировать своего коллегу. Вскоре к каждой фигуре присоединяются другие исполнители с каждой стороны сцены, образуя две конкурирующие группы: в одной три акробата, в другой четыре танцора. По мере продолжения спектакля движения групп наводят на мысль о столкновении различных, часто антагонистических национальных культур, включая эпизод, в котором танцоры агрессивно защищают линию, наклеенную по центру сцены, от любого нарушения со стороны акробатов – даже когда акробаты приглашают танцоров на свою сторону. Небольшие группы постоянно перестраиваются в серии драматических этюдов, вызывая в памяти моменты пересечения границы, пограничные патрули, проверку паспортов и другие аспекты глобального кризиса мигрантов. В конце концов после особенно напряженной схватки между танцором и акробатом остальные актеры (местные добровольцы из различных этнических сообществ) появляются из-за кулис и сцепляют руки, образуя стену из тел, отделяющую враждующие группы друг от друга. Но когда обе команды напирают на человеческий барьер, он начинает медленно вращаться вокруг центра сцены, постепенно ускоряясь, по мере того как артисты усиливают свои голоса в нестройном крике, пока центробежная сила не рассеивает их по всему пространству спектакля и все затихают.

Вальдманн описывает, что вдохновение для постановки она черпала из простого осознания того, что «хорошие» паспорта дают их владельцам свободу передвижения, которой лишены те, у кого «плохие» паспорта. Путешествуя с танцорами и шоу-командами из разных уголков мира, она часто была свидетелем того, как людей с «плохими» паспортами задерживали и подвергали интенсивным допросам, в то время как Вальдманн со своим «хорошим» немецким паспортом могла легко и быстро пройти таможню и въездные формальности. Конечно, она не одинока в подобных наблюдениях. Например, в книге «Шаг за черту» Салман Рушди описывает день, проведенный в иммиграционной зоне аэропорта Хитроу, наблюдая за тем, как с пассажирами обращаются сотрудники паспортного контроля: единственным фактором, который, казалось, имел значение, было наличие американского паспорта, который позволял путешественникам быстро передвигаться по стране, независимо от их этнических особенностей или предполагаемых ассоциаций. Он приходит к выводу, что «такая открытость границ – вожделенная мечта тех, для кого мир закрыт. Те же, кто считает беспрепятственное пересечение границ своим неотъемлемым правом, ценят его намного меньше». В «Хороших паспортах, плохих паспортах» эта неоспоримая двойственность показана во всей красе.

При этом танцевальная постановка напоминает о растущем значении паспортных индексов, например таких, как индекс, составленный компанией Henley & Partners (самопровозглашенной «Фирмой граждан мира»), которая ранжирует проездные документы «по количеству направлений, куда их владельцы могут попасть без предварительной визы»{171}. В 2017 году в паспортном рейтинге Henley Германия возглавила список (за ней следуют Швеция, Дания, Финляндия, Италия, Испания и США) с возможностью безвизового посещения 176 стран, в то время как Афганистан оказался в самом низу (сразу за Сомали, Сирией, Пакистаном и Ираком) – и только двадцать четыре страны открыли свои границы для безвизового посещения. Афганский или сомалийский паспорт может утверждать как личную, так и национальную идентичность своего владельца, но при этом лишает человека свободы, запирая в пределах страны его происхождения. Этот список фактически кодифицирует те самые переживания, которые Рушди выражает в начале своей книги: в то время как его британский паспорт «эффективно и ненавязчиво служит своему владельцу», индийский паспорт, который он имел в детстве в 1950-х годах, был «никчемным предметом».

«Вместо того чтобы служить своему владельцу по принципу „сезам, откройся“ в любом уголке мира, он был годен, как заявлялось брезгливым бюрократическим языком, только для путешествий в определенное – ничтожно малое – число стран»{172}. «Плохой» паспорт означает, что его владельца будут донимать, допрашивать, возможно, даже задерживать или возвращать назад на контрольно-пропускных пунктах аэропортов и пограничном контроле по всему миру. Если «хороший» паспорт при нынешнем режиме является ключом, отпирающим двери международных путешествий, обеспечивая свободу передвижения и неограниченные возможности, то «плохой» паспорт запирает его владельца, как узника «нежелательного» национального сообщества, которому не рады в большей части мира.

Сцена из спектакля «Хорошие паспорта, плохие паспорта» (Gute Pässe Schlechte Pässe, 2017). Стена из людей стоит за танцовщицей Лисандр Куту-Сове, держащей паспорт. (Фото Вонге Бергманна, изображение любезно предоставлено Хеленой Вальдманн)

Постановка «Хорошие паспорта, плохие паспорта» в конце предлагает образ будущего, выходящего за рамки титульной дихотомии. Голос за кадром звучит по-новому: «Я верю, что однажды национальные границы перестанут существовать / Ich glaube, dass es irgendwann keine Landesgrenzen mehr geben wird». На этой фразе актеры все вместе выходят на авансцену и впервые в единодушном порыве берут друг друга за руки, глядя в зал. Захватывающее зрелище. В то же время спектакль наглядно напоминает зрителям в Штутгарте, Больцано, Бейруте, Тель-Авиве и других местах, что, пока «хорошие» паспорта обеспечивают безопасность, мобильность и возможности, другие люди лишены их – столь же достойные люди, как и те, кто имеет более продвинутые проездные документы.

Так подчеркивается разница в ценности паспортов, которую часто игнорирует те, кто пользуется документами, имеющими высокое экономическое и политическое значение, и остро ощущают другие – те, кто сталкивается с непреодолимыми препятствиями для путешествий и миграции, не имеющими никаких оснований, кроме гражданства или страны происхождения. И все же, когда на сцене выстраивается шеренга людей разного возраста и национальности, символически объединяющихся в подобие единого глобального сообщества, мы видим возможность мира без границ, где нынешняя международная система разделения, препятствий и задержаний больше не действует. Мы видим, хотя бы на мгновение, знак того, что Рушди называет «постграницей», которая может помочь нам представить себе новую эпоху неограниченного передвижения.

Однако видение мира без границ может оказаться слишком утопичным, чтобы его можно было ожидать в нашей геополитической реальности в ближайшее время. На данный момент паспорт остается (и чем дальше, тем больше) объектом, имеющим огромное политическое, личное и финансовое значение, создавшим глобальную иерархию имущих и неимущих, подчиняющихся маленькой книжечке, которую предъявляют при пересечении границы и на контрольно-пропускных пунктах в аэропортах. Сегодня, как никогда раньше, права, которыми мы пользуемся, зависят не только от факта нашего гражданства или наличия у нас паспорта, но и от цвета паспорта, печати на обложке и статуса страны, выдавшей паспорт, в международном сообществе. Наш паспорт определяет, кем мы являемся в геополитическом порядке, куда мы можем путешествовать, где проживать, работать и так далее и тому подобное. В настоящее время международное сообщество прилагает мало усилий для повышения уровня гостеприимства в системе суверенных национальных государств или поиска практических средств для устранения неравенства в международном паспортном режиме. Организация Объединенных Наций может провозгласить, что «каждый человек имеет право покинуть любую страну, включая свою собственную, и вернуться в свою страну», но на самом деле не все паспорта равны и не ко всем относятся с одинаковым уважением{173}.

Не стоит удивляться, что в таких условиях в XXI веке возник и почти в геометрической прогрессии вырос рынок вторых паспортов, поскольку владельцы паспортов стремятся повысить свой статус в международной системе. Компания Henley & Partners, а также другие фирмы, такие как Sovereign Man и Nomad Capitalist, стали консультировать своих клиентов – как правило, состоятельных бизнесменов и инвесторов, ищущих новые перспективы и налоговые льготы, – по различным способам получения нового гражданства и второго паспорта. Эти способы включают, разумеется, гражданство по происхождению и натурализации, а также инвестиции, иногда без необходимости когда-либо въезжать в страну, предоставившую гражданство.

За цену покупки недвижимости (от 250 000 долларов) и/или государственной пошлины (от 25 000 долларов), в зависимости от того, насколько «хорошим» является документ, люди могут получить паспорта таких небольших государств, как Сент-Китс и Невис, Доминика, Кипр, Вануату и Коморские острова. Таким образом, существуют значительные финансовые барьеры на пути к получению «глобального гражданства», так же как и очевидное значение фразы «У меня два разных паспорта / Ich besitze zwei verschiedene Pässe». Драгоценные книжечки обещают инвесторам большую политическую стабильность, а возможно, и расширение возможностей, хотя, как и следовало ожидать, эта деятельность часто сопровождаются обвинениями в коррупции.

* * *

Как мы уже отмечали, при пересечении границы и на контрольно-пропускных пунктах в аэропортах даже «хороший» паспорт зависит от соответствия конкретному лицу и физическому облику, которые так же оцениваются и подгоняются под разные категории, как и документ. Сара Ахмед, чья научная деятельность находится на пересечении феминистских, гомосексуальных и расовых исследований, подробно пишет о том, что она называет «политикой мобильности», – то есть о тех, кто имеет возможность без проблем перемещаться через границы, и о тех, «кто должен оставаться дома, а кто может физически перемещаться в обитаемые пространства»{174}. Она начинает с наблюдения, что некоторых людей «останавливают» чаще других, чаще подвергают допросам со стороны представителей власти, включая полицейских, пограничников, таможенников: «Кто вы? Цель визита? Род занятий?»{175} Эти вопросы, привычный алгоритм допроса, ассоциирующийся с условным гостеприимством и государственным суверенитетом, настойчивее всего задаются лицам, цвет кожи или фамилия которых определяются как «подозрительные» или «неместные» и могут указывать на «неправильную» (или «плохую») этническую родословную, «неправильную» (или «плохую») национальную принадлежность. Цель этих допросов – выявить физическое соответствие человека условным стереотипам, принятым для граждан конкретного государства, хотя это не может быть правомерно в рамках идеологических координат национального государства. Вместо этого происходит задержка: подобные допросы лишают людей свободы передвижения и одновременно указывают на то, что они не принадлежат пространству национального государства. Более того, такое дознание накладывает свой отпечаток, подвергая человека сильному социальному стрессу и официальному контролю в процессе подобной «остановки», пусть даже и временной. Ахмед иллюстрирует этот феномен историей из собственного опыта на таможенном и иммиграционном контрольно-пропускном пункте США вскоре после теракта 11 сентября:

Я прибываю в Нью-Йорк, сжимая в руках свой британский паспорт. Отдаю его. Служащий аэропорта смотрит на меня, затем на мой паспорт. Я знаю, какие вопросы последуют дальше. «Откуда вы?» В паспорте указано место моего рождения. «Британия», – говорю я. Мне хочется добавить: «Вы что, не умеете читать? Я родилась в Салфорде», но сдерживаюсь. Он смотрит на мой паспорт, а не на меня. «Откуда родом ваш отец?» То же самое было и в прошлый приезд в Нью-Йорк. Теперь мне задают этот вопрос, который, кажется, намекает, что подозрительным лицом являюсь даже не я сама, а нечто, что передается по семейной линии, почти как дурное наследство. «Пакистан», – медленно говорю я. Он спрашивает: «У вас есть пакистанский паспорт?» – «Нет», – говорю я. В конце концов он пропускает меня. Имя «Ахмед», мусульманское, тормозит меня. Оно преграждает мой путь, пусть даже на время. Я застреваю, а потом иду дальше{176}.

Как подчеркивает Ахмед, это не единичный случай в ее жизни. Ее имя и цвет кожи, парочка признаков, доставшаяся ей от отца, постоянно вызывают подобные допросы (несмотря на то, что у нее «хороший» паспорт) именно потому, что связывают Ахмед с ее пакистанским происхождением (и его ассоциацией с «плохим» паспортом). Одним словом, права, данные от рождения, стали политизированы. Когда через неделю она вылетает из Нью-Йорка, то узнает, что ее имя внесено в список «невыездных», и ей снова приходится останавливаться, пока ситуацию не исправит начальник Управления транспортной безопасности (TSA): «Унаследовать мусульманское имя на Западе, – пишет она, – значит унаследовать невозможность „нести с собой“ свою физическую оболочку, или даже невозможность расширить зону, в которой эта оболочка имеет какие-то возможности». Быть фактической мусульманкой или даже потенциальной мусульманкой в силу своего имени и физического облика означает испытывать определенный дискомфорт на территориях, где она должна быть постоянно начеку, чтобы избежать новых посягательств на свое «право перемещения».

Как и Вальдманн, Ахмед признает простую реальность: паспорта позволяют «некоторым людям» легко пересекать границы, но это работает не для всех. Для Ахмед, однако, это не просто вопрос «хороших» и «плохих» паспортов: «наличие „правильного“ паспорта не имеет никакого значения, если у вас не та внешность или имя: и более того, чужестранец с „правильным“ паспортом может вызвать большую подозрительность попытками проехать или пройти на территорию». Конечно, вопреки мнению Рушди, Ахмед предполагает, что кажущийся раскол между «хорошим» паспортом и «сомнительной» внешностью может породить новые формы напряжения и стресса: «Если национальность в паспорте не соответствует имени – а такие суждения отражают историю типичного мышления, – значит, человек вызывает подозрения». К подозрительным людям возникают вопросы: «Откуда вы? Откуда ваши родители?»{177} И так далее. Таким образом, ее опыт «остановки» – это не только вопрос о том, что ей помешали или доставили неудобства. Напротив – то, что ее останавливают, обращает внимание обладательницы паспорта обратно на себя, поскольку ее физическая оболочка не просто «идет» вместе с ней, а скорее привлекает нехорошее внимание со стороны государственных чиновников. «Некоторые люди» признаются чужаками, иностранцами, в то время как другие признаются «местными», так что паспорта расширяют их свободу и одновременно повышают социальную мобильность, дают доступ к возможностям, к безопасному убежищу.

Национальные государства не собираются отказываться от паспорта как средства идентификации и контроля за передвижением в поддержку своих претензий на суверенитет. Вместо этого с внедрением новых технологий и особенностей дизайна паспорт стал только более заметным в своей роли определения того, кто находится «дома», а кто «не на своем месте» в эпоху брекзита, трампизма и других популизмов. Когда в 2015 году в лондонском театре «Глобус» был представлен новый дизайн британского паспорта, он содержал изображения таких культурных икон, как Уильям Шекспир, Джон Констебл и Ада Лавлейс; таких технических достижений, как лондонское метро и бренд Penny Black; таких культурных достопримечательностей, как Вестминстерский дворец, колесо обозрения Лондонский глаз и Эдинбургский замок. Возможно, как ни странно, в знак явной уступки идее мультикультурной Британии на документе также были размещены несколько крупных работ известного британского скульптора Аниша Капура, родившегося в Бомбее (однако стоит отметить, что хотя лицо Шекспира отпечатано по всему паспорту, то на страницах Капура можно увидеть только абстрактные скульптуры, а не его портрет). По словам министра по делам иммиграции Великобритании Джеймса Брокеншира, новый паспорт, созданный в честь «творческого» Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии на протяжении последних пяти веков, также был оснащен новейшими технологиями для предотвращения подделок, что сделало его одним из самых защищенных документов в мире.

Вскоре дизайн британского паспорта стал предметом обсуждения в политической суматохе вокруг референдума по брекзиту: в августе 2016 года будущий лидер партии Brexit Найджел Фарадж выступил в социальных сетях с требованием: «Мы хотим вернуть наши паспорта»{178}. Для Фараджа это означало удаление слов «Европейский союз» с обложки британского проездного документа, что стало бы символом «возвращения» своей страны, своей национальности и своего видения Великобритании при одновременном закрытии дверей для нежелательной, по его мнению, иммиграции из других частей ЕС. Таким образом, для сторонника Brexit и его последователей это была важнейшая эмблема национального суверенитета. В августе 2019 года Фарадж снова воспользовался социальными сетями, чтобы опубликовать фотографию, где он, самодовольно улыбаясь, держит в руках свой новый паспорт «без ЕС», а на обложке написано просто: «Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии». Он подписал снимок: «Мы получили наши паспорта обратно!»{179} В марте 2020 года, продолжая избавляться от всех признаков ЕС в своем паспорте, Соединенное Королевство начало постепенно отменять бордовые обложки, которые использовались для европейской версии с 1988 года, и вводить темно-синие, возвращаясь к «оригинальному» цвету британского паспорта, впервые использованному в 1921 году (хотя по иронии судьбы новые паспорта производятся голландской компанией Gemalto на типографии в Тчеве, Польша). Как бы удваивая символическое значение документа, новый британский паспорт будет иметь национальные эмблемы не только на лицевой стороне обложки, но и на оборотной, где вытеснены национальные цветы (и даже трилистник) Англии, Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии. В то же время из нового дизайна исчезли изображения работ Капура.

Эти изменения в оформлении, возможно, порадовали тех, кто вместе с Фараджем кричит «Сделаем Британию снова великой!» и «Мы хотим вернуть нашу страну!», хотя обладатели синих паспортов без пометок ЕС, скорее всего, будут огорчены, узнав, что их проездные документы больше не так «хороши», как у многих соседей по Евросоюзу. В глобальном паспортном рейтинге 2020 года, основанном на «общем балле мобильности» безвизовых и визовых направлений, паспорта Германии, Швеции, Финляндии, Люксембурга, Испании, Дании, Португалии, Австрии, Италии, Норвегии, Швейцарии и – что, возможно, наиболее болезненно для британцев – Ирландии с тиснением «Европейский союз» на обложках опережают паспорта Соединенного Королевства{180}. Эта ситуация вряд ли улучшится, поскольку все больше стран требуют от владельцев британских паспортов получать визы для пересечения их границ, а возможности британцев учиться, работать и выходить на пенсию в Шенгенской зоне продолжают сокращаться. Это не значит, что, учитывая относительную экономическую мощь Соединенного Королевства, его паспорта вдруг станут «плохими». Скорее, это напоминание о том, что гордыня национализма может сыграть плохую службу, обернувшись более глубокой незащищенностью, и стать прямой угрозой мобильности и безопасности граждан в глобальной системе. Это также напоминание о том, что история паспорта все еще развивается, хотя и необязательно линейным или целесообразным образом, который привел бы к окончательному списку победителей и проигравших.

Пожалуй, нигде это не проявляется так ярко, как в истории с запретом на въезд мусульман и американским паспортом. В январе 2017 года, как мы уже отмечали в предыдущей главе, президент Трамп подписал исполнительный указ № 13769 под названием «Защита нации от проникновения иностранных террористов в Соединенные Штаты». В нем он утверждал, что гражданам шести преимущественно мусульманских государств – Ливии, Сирии, Ирана, Сомали, Йемена и Судана, – не имеющим «благонадежных» связей или «близких родственных отношений» с лицами в Соединенных Штатах, не будет разрешен въезд на территорию страны. Здесь имело место неприкрытое утверждение суверенной власти, поскольку президент претендовал на право определять, как и к кому применяется закон: размашистым росчерком ручки Sharpie он в одночасье признал определенные паспорта «плохими». О том, сколько произвола было в этом утверждении суверенной власти, можно судить по тому факту, что ни одна из стран, перечисленных в указе, не была связана с террористическими актами в США с 2001 года. При этом страны, из которых прибывали террористы, в указе не упоминаются. Причудливое исполнение запрета привело к разделению семей, вынужденным задержкам людей из США в других странах, где они и так находились длительное время, а также к тому, что путешественников стали задерживать в терминалах аэропортов по всему миру. Внезапно национальная печать в их паспортах могла привести к тому, что их изгоняли, исключали, останавливали; права этих граждан из других стран были одномоментно приостановлены, как будто их жизнь стала лишена юридической, политической или даже человеческой ценности.

Тем, кто придумывает подобные запреты, не мешало бы помнить, что нарратив всегда может измениться – в истории наших геополитических раскладов то, что должно произойти, всегда обязательно происходит. В последний день января 2020 года Соединенные Штаты объявили чрезвычайное положение в связи с распространением вируса COVID-19 и одновременно запретили иностранным гражданам, за исключением ближайших родственников граждан США, въезжать в страну в течение четырнадцати дней после пребывания в Китае. Хотя большинство исследований сходились на том, что ограничения на поездки могут замедлить, но не полностью сдержать распространение вируса, вскоре были введены дополнительные запреты: 2 марта правительство распространило ограничения на тех, кто побывал в Иране, а затем, 13 марта, на тех, кто в течение предыдущих четырнадцати дней находился в любой стране Шенгенской зоны. Неуклюжее расширение европейского запрета, в котором не уточнялось исключение граждан США или приезжих из Великобритании и Ирландии, привело к хаосу, когда тысячи путешественников оказались запертыми в терминалах аэропортов по всей территории США и Европы. Вскоре, однако, неэффективная реакция администрации Трампа на распространение вируса привела к тому, что Европейский союз исключил Соединенные Штаты из списка стран, рекомендуемых для поездок туристов. В июле 2020 года паспортный индекс Хенли зафиксировал эту драматическую потерю престижа в обновленном рейтинге, согласно которому владельцы американских паспортов теперь имеют доступ всего к 158 странам, что на двадцать семь меньше, чем в январе; фактически американский паспорт опустился на двадцать пятое место в индексе, что является стремительным падением по сравнению с 2012 годом, когда этот документ возглавлял список.

СМИ по всему миру поспешили сообщить, что американский паспорт теперь фактически, хотя и временно, эквивалентен мексиканскому паспорту с точки зрения свободы передвижения, предоставляемой его владельцам: «Мы видим появление новой глобальной иерархии в плане мобильности, – сказал Кристиан Кейлин, председатель совета директоров Henley & Partners, – при этом страны, которые эффективно справились с пандемией, занимают лидирующие позиции, а страны, которые справились с ней плохо, отстают»{181}. Пандемия наглядно продемонстрировала – возможно, слишком поздно, – что право покидать свою страну, свободно путешествовать и беспрепятственно возвращаться обратно дается нам не как людям, а как гражданам конкретных национальных государств, и эти права могут быть отменены в один момент.

* * *

В ответ на дискриминационную практику пересечения границ и человеческие последствия таких «задержек» мальтийский поэт Антуан Кассар создал поэму протеста, арт-бук и перфоманс под названием «Паспорт» (Passaport, 2009). Малоформатная красная картонная книжечка, имитирующая мальтийский паспорт, первоначально была опубликована на мальтийском языке; впоследствии она выходила в переводе (на английском, испанском, словенском, хорватском – всего на двенадцати языках), в обложке одного из трех цветов («океанский синий, красный, как засохшая кровь, и угольно-черный» – как паспорта всего мира) с тиснением в виде лебедя, кружащего над земным шаром. Вместо фотографии, личных данных и юридических формулировок национального государства «Паспорт» содержит около 250 стихотворных строк, в которых выражается несогласие с убойной силой международной паспортной системы и ее зачастую жестокими формами исключения и изгнания. Обращенное непосредственно к владельцу книжечки стихотворение начинается с признания физического присутствия как паспорта, так и его владельца:

Я твой, мой старый или новый друг, всем сердцем и кожей – ты, кто схватил меня обеими руками, сильными и ласковыми, и приветствовал меня тепло и открыто…{182}

Этот документ обещает свободу передвижения всем, независимо от национального происхождения или цвета кожи, своего рода утопическую фантазию о мире, где границу можно легко пересечь без стресса или страха «быть остановленным». Вместо потенциального алгоритма допроса «Паспорт» предлагает утешение:

въезжайте, выезжайте – смелее,

вас никто не остановит,

никто не влезет перед вами и не отправит в конец

очереди, и ждать вам не придется,

никто не скажет «ваши документы»,

ткнув бледным пальцем, от чего сожмется сердце,

никто не будет оглядывать вас с головы до ног,

оценивая валовый продукт на душу населения

страны, откуда родом вы,

никто не заклеймит вас чужаком, и иностранцем,

и преступником, и даже нелегальным иммигрантом,

никто не станет лишним…{183}

Вот документ, который нельзя отвергнуть, нельзя обратить против его обладателя, нельзя использовать, чтобы навесить на него ярлык «подозрительного» или «неуместного»:

он ваш

этот паспорт

для всех народов и для всех земель,

куда бы ни пошли, с собой его возьмите, ни штамп, ни виза больше не нужны,

вы можете уехать иль остаться сколько захотите, срок действия его не истечет, и даже отказаться можно от него, он не подвластен государству, герцогам и королеве, вы даже можете их несколько иметь…{184}

Таким образом, «Паспорт» правильнее понимать как своего рода «антипаспорт», документ, предлагающий мир, где паспорта больше не будут делиться на «хорошие» или «плохие», пропуская одних и мешая другим. Это радикально утопический объект, который под видом проездного документа разрушает все условности – о нациях, границах, иностранцах, иммигрантах, – которые были связаны с нашими паспортами. Это документ, который, по словам Кассара, представляет собой «мир без таможни и контрольно-пропускных пунктов, без пограничной полиции, готовой лишить вас возможности увидеть рассвет, без необходимости заполнять анкеты, документы и биометрические данные… Мир без необходимости пересекать пустыню босиком или плыть на плоту по маршруту надежды, слишком быстро перечеркнутому реальностью, где царят шантаж и эксплуатация»{185}. Другими словами, это драгоценный предмет, который помогает нам представить себе «постграницу».

Поэт, который вырос между Англией, Мальтой и Испанией, а затем учился и работал в других странах Европы, путешествует по миру, читая поэму, чтобы распространить свое видение вопроса. На фестивалях и конференциях на четырех континентах он предлагал зрителям приносить на выступления свои «настоящие» паспорта, а затем символически «отказываться» от своей национальной принадлежности во время чтения. Кассар также обязался пожертвовать средства, вырученные от продажи этой маленькой книжки, местным организациям, поддерживающим всеобщую свободу передвижения и помогающим беженцам в четырнадцати разных странах.

Что говорит его книга о возможном будущем паспорта? Как такой утопический документ может помочь нам переосмыслить функции настоящих документов? Что безграничное гостеприимство, постулируемое Кассаром, говорит об интересах и потенциале будущей геополитики? Как мы видели, паспорта в той или иной форме существуют уже более трех тысячелетий, хотя в своем последнем проявлении – в том, которое служит укреплению границ, запретов и суверенитета национального государства, – они являются исключительно современным феноменом. Таким образом, паспорт со всеми его обещаниями мобильности, безопасности и свободы, служит напоминанием о том, что люди очень уязвимы и зависят от текущего статуса наших документов гораздо больше, чем от самого факта нашей человечности.

Последние события даже примерно не предвещают, что эта историческая тенденция скоро сойдет на нет. В дополнение к синей обложке и национальным эмблемам в новом британском паспорте появился ряд технических новшеств, призванных обеспечить безопасность документа, в первую очередь – пластиковая страница биометрических данных с лазерной гравировкой и встроенным чипом радиочастотной идентификации, который дублирует эти данные для предотвращения подделки. Таким образом, паспорт становится все более захватническим, окончательным, практически неуничтожимым документом, удостоверяющим нашу личность. Тем временем ритуал проверки паспорта был «усовершенствован» с помощью сканирования отпечатков пальцев, радужной оболочки глаза и даже лица. Государства – от Канады до Японии, от Нидерландов до Австралии – начали собирать больше данных не только о своих гражданах, но и о международных путешественниках, проходящих через их аэропорты. Конечно, у правительств есть множество причин использовать идентификационные документы для обеспечения безопасности, но эти усовершенствованные процедуры также вызывают беспокойство по поводу конфиденциальности нашей личной информации и желания быть открытыми для такой слежки. В условиях пандемии COVID-19 обсуждение паспортов здоровья с прививочными сертификатами (или требование отрицательных результатов анализов) только усугубило эти опасения. В совокупности такие новые разработки позволяют утверждать, что теперь, как никогда ранее, мы – это наши документы: они сообщают миру, кто мы, откуда прибыли и куда можем отправиться, и при этом наша внешность должна соответствовать удостоверению, а не наоборот, чтобы документ мог подтвердить нашу личность и обеспечить мобильность и защиту. Все это довольно антиутопично.

Антуан Кассар читает «Пасспорт» в Сингапуре, 2016.

(Фото Джона Грешема. Изображение любезно предоставлено Антуаном Кассаром)

Забегая вперед, отметим, что некоторые комментаторы восприняли недавние цифровые преобразования проездных документов как признак того, что конец паспорта в нынешнем его виде уже близок. Они предвидят день, когда смартфон заменит паспортную книжку, точно так же, как он постепенно вытесняет другие виды печатной продукции – от посадочных талонов, пропускающих нас на рейс, до книг и журналов, которые мы читаем в полете, и наличных денег, которые мы когда-то использовали для покупки напитков и товаров в дьюти-фри. Те, кто пропагандирует эти достижения, обещают, что оцифровка повысит безопасность и надежность идентификационных документов, увеличит эффективность процесса пограничного контроля и, таким образом, улучшит «качество обслуживания пассажиров» в аэропортах и на других контрольно-пропускных пунктах. Но большинство версий этого «дивного нового мира» также требует увеличения объемов хранения и обмена «информацией, связанной с пассажирами». Например, пассажиры, вылетающие из международного аэропорта Дубая, могут использовать мобильное приложение под названием Smart UAE Wallet (и скан отпечатков пальцев) для прохода через «умные рамки»: на начальном этапе этот «электронный кошелек» содержит идентификационные данные пассажира, паспортные данные и данные карты для прохождения «умных рамок», а в дальнейшем планируется подключить «все данные резидентов Эмиратов»{186}. Подобные программы появились в последние годы как в отдельных государствах, так и в масштабе международных инициатив по всему миру.

Тем временем Всемирный экономический форум (его лозунг – «улучшить ситуацию в мире») и компания Accenture PLC (их цель – «реализовать потенциал технологий и человеческой изобретательности») недавно объединили усилия для «повышения безопасности мировых путешествий» с использованием биометрической аутентификации, технологии блокчейна и баз данных идентификации. Амбициозная инициатива, получившая название «Цифровая идентификация известного путешественника» (Known Traveller Digital Identity, KTDI), рекламируется как «первая комплексная мера по упорядочиванию всего процесса путешествий путем расширения возможностей властей в нужный момент получать необходимую информацию, чтобы оперативно перемещать людей через границы»{187}. Пытаясь развеять опасения по поводу массового храненияданных или централизованных реестров данных, программа KTDI подчеркивает использование системы обмена данными на основе блокчейна, которая избавит от необходимости формировать архивы. Одна из возможных моделей этой системы основана на так называемой «концепции суверенной идентичности», позволяющей путешественникам хранить свои личные данные на мобильных телефонах, а в системе будут содержаться только сертификаты и подтверждения действительности этих данных. Возможно, это утешительная информация, хотя программа KTDI, при всех ее инновациях, все еще сохраняет базовую модель паспорта как документа, который ограничивает свободу передвижения путем подтверждения личности и национальной принадлежности.

Давайте проясним: улучшенное «качество обслуживания пассажиров» – это не то же самое, что неограниченное гостеприимство. «Пасспорт», по сути являясь антипаспортом, призывает нас набраться смелости и поставить под сомнение те основы основ, на которых зиждется современная концепция паспорта, включая святую троицу – нацию, государство и территорию. Антипаспорт побуждает нас всегда держать руку на пульсе и искать способы быть более открытыми и уступчивыми по отношению к другим: он предполагает то, что Деррида называет «чистым гостеприимством», которое «состоит в том, чтобы приветствовать вновь прибывшего, не навязывая ему условий, не зная и не спрашивая ничего, будь то имя или удостоверение личности»{188}. Такое гостеприимство требует сделать все возможное, чтобы, обращаясь к другому, уважать его личность, избегая при этом условий официального допроса, регистрации информации и прямого пограничного контроля. Но философ признает, что, если мы хотим сделать чистое гостеприимство не просто утопическим идеалом, наше стремление к нему должно быть всегда основано на общих законах гостеприимства, то есть на уважении к правовым и защитным функциям суверенитета, которые всегда чем-то обусловлены, но при этом весьма условны. Паспорт, как мы знаем, функционирует лишь постольку, поскольку национальное государство нарушает принцип чистого гостеприимства, чтобы защитить родину от свободного доступа чужаков, а гостей – от опасностей, которые поджидают их на границе. Простого способа разрешить противоречие между этими видами гостеприимства не существует. В этом смысле паспорт, в бумажной или цифровой форме, останется важнейшим связующим звеном нашей геополитики, где мы ведем переговоры (и, возможно, заново формируем представления) о балансе между условным и безусловным гостеприимством, о правах гражданина и правах человека, о сохранении мощи или окончательном упадке государственного суверенитета и о нашем собственном месте в этих отношениях.

Сноски

1

Цитируется в пер. С. Сухарева. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Цитируется в пер. Е. Калашниковой.

3

Цитируется в пер. З. Юрьева и М. Виленского.

4

Цитируется в пер. Анны Н. Оуэн.

5

Эффект Манделы – совпадение у нескольких людей воспоминаний, противоречащих реальным фактам.

6

Цитируется в синодальном пер.

7

Лингва франка (lingua franca, «франкский язык») – диалект или наречие, используемое для общения людьми, чьи родные языки отличаются от языка региона, в котором они находятся.

8

Парижская Полиглотта – девятитомное издание Библии на семи языках, вышедшее во Франции по инициативе Ги Мишеля Леже, адвоката парижского парламента.

9

Цитируется в пер. С. Апта.

10

Монгольский мир.

11

Хан Хубилай (1215–1294) известен также как Кублай-хан (по версии Марко Поло) или Кубла (после поэмы С. Т. Кольриджа «Кубла Хан»).

12

Патрилинейность – принцип наследования по мужской линии, от отца к сыну.

13

У. Шекспир, «Генрих V» в пер. Е. Бируковой.

14

«A mirror of all Christian kings» – строка из пролога ко второму акту пьесы.

15

Цитируется в пер. А. Франковского.

16

Цитаты из писем Байрона приводятся по изданию Дневники. Письма. – М.: Издательство Академии наук СССР, 1963 (Литературные памятники).

17

Цитируется в пер. Т. Гнедич.

18

В оригинале «And some who had but talent for their crest;/ Or wealth, which is a passport every where», однако в переводе Т. Гнедич эти строки выглядят так: «Кому богатство придавало силы, / Кто саном, кто талантами блистал».

19

По Бентаму, Паноптикум (Паноптикон) – это новый тип государственных пенитенциарных учреждений, в которых камеры расположены по кругу, и находящийся в центре единственный охранник может следить за ними практически одновременно, и поскольку узники в каждый момент не знают, наблюдают за ними или нет, они становятся «идеальными заключенными». По Фуко, Паноптикон придает социальной реальности свойство прозрачности, оставляя власть при этом невидимой.

20

Настоящее имя Стендаля.

21

«Deus ex machina» (лат. «Бог из машины») – это выражение означает неожиданное вмешательство в сюжет, решающее проблему или разрешающее конфликт, которое кажется чрезмерным или даже невероятным.

22

Аффидевит – в праве Великобритании и США письменное показание или заявление свидетеля, которое, при невозможности его личной явки, дается под присягой и удостоверяется нотариусом или иным уполномоченным должностным лицом.

23

Цитата приведена по книге «Фредерик Дуглас» Г. Шелли в пер. И. Левидовой и В. Лимановской.

24

С 16 по 18 октября 1859 года аболиционист Джон Браун возглавил рейд на американский арсенал в Харперс-Ферри, штат Вирджиния (ныне Западная Вирджиния), намереваясь спровоцировать широкомасштабное восстание рабов в южных штатах.

25

Цитируется в пер. И. Гуровой и Р. Облонской.

26

Цитируется в пер. Г. Когана.

27

Любовь втроем (фр.).

28

В английском традиционно принято написание национальностей с заглавной буквы (Hungarians, Germans).

29

Цитируется в пер. В. Михайлина.

30

Writer – писатель, waiter – официант (англ.).

31

Апатрид – физическое лицо, не имеющее какого-либо гражданства или подданства и не обладающее доказательствами, которые могли бы установить принадлежность его к какому-либо гражданству или подданству.

32

«Память, говори», цитируется в пер. С. Ильина.

33

«Вчерашний мир», цитируется в пер. Г. Кагана..

34

Беженец (англ.); так приведено в русском издании книги.

35

Nonperson (англ.) – термин, введенный Дж. Оруэллом в антиутопии «1984».

36

Ничто не ново (фр.).

37

Цитируется в пер. И. Борисова, Ю. Кимелева, А. Ковалева, Ю. Мишкене и Л. Седова.

38

Буквально «Человек – самый большой фазан в мире», игра слов на основе румынской поговорки.

39

От англ. orchestra (оркестр) и ark (ковчег).

40

От англ. black (черный) и exploitation (эксплуатация) – этнический поджанр эксплуатационного, т. е. раскручивающего популярную тему с целью быстрого заработка, кино с чернокожими актерами в главных ролях и ориентированный на чернокожую городскую аудиторию.

41

То же самое, что верховный вождь.

Комментарии

1

Salman Rushdie, Step across This Line (New York: Modern Library, 2003), 381.

2

Rushdie, Step across This Line, 368.

3

Salman Rushdie, Joseph Anton: A Memoir (New York: Random House, 2012), 484.

4

Paul Fussell, Abroad: British Literary Traveling between the Wars (New York: Oxford University Press, 1980), 24.

5

Fussell, Abroad, 30.

6

Fussell, Abroad, 30.

7

Ernest Hemingway, A Farewell to Arms (London: Penguin, 1929), 210.

8

Hemingway, Farewell to Arms, 217.

9

Hemingway, Farewell to Arms, 243–44.

10

Graham Greene, The Confidential Agent (London: Heinemann, 1939), 13.

11

Greene, Confidential Agent, 14.

12

Leo Mellor, «Early Graham Greene», in The Oxford Handbooks Online (Oxford: Oxford University Press, 2018), n. p.

13

Rushdie, Joseph Anton, 122.

14

The Terminal, dir. Steven Spielberg (Amblin Entertainment, 2004).

15

Giorgio Agamben, «No to Biopolitical Tattooing», Communication and Critical/Cultural Studies 5, no. 2 (June 2008): 201.

16

The Terminal.

17

Salman Rushdie, The Satanic Verses (New York: Viking, 1989), 4.

18

«La momie de Ramsès II ne sera pas exposée à Paris», Le Monde, May 10, 1976, www.lemonde.fr/archives/article/1976/05/10/la-momie-de-ramses-ii-nesera-pas-exposee-a-paris_2942690_1819218.html; translation by author.

19

Boyce Rensberger, «Ramses’ Illness Was Fabricated, Scientists Allege», New York Times, November 8, 1976, 7, www.nytimes.com/1976/11/08/archives/ramses-illness-was-fabricated-scientists-allege.html.

20

Yvonne Rebeyrol, «La cure de ‘rajeunissement’ de Ramsès II pour une nouvelle éternité», Le Monde, November 22, 1976, www.lemonde.fr/archives/article/1976/11/22/la-cure-de-rajeunissement-de-ramses-ii-pour-une-nouvelleeternite_3121881_1819218.html; translation by author.

21

«Ramesses II: The First (and Probably the Last) Mummy to Receive a Passport!», Random Times, February 5, 2020, https://random-times.com/2020/02/05/ramesses-ii-the-first-and-probably-the-last-mummy-to-receivea-passport.

22

A. Leo Oppenheim, Letters from Mesopotamia (Chicago: University of Chicago Press, 1967), 134.

23

Цитируется по: Mario Liverani, International Relations in the Ancient Near East (London: Palgrave, 2001), 73.

24

См. Джудит Батлер (Judith Butler), «Performativity’s Social Magic», in Bourdieu: A Critical Reader, ed. Richard Shusterman (Oxford: Blackwell, 1999), 113–28.

25

Raymond Westbrook, «International Law in the Amarna Age», in Amarna Diplomacy: The Beginning of International Relations, ed. Raymond Cohen and Raymond Westbrook (Baltimore: John Hopkins University Press, 2000), 30–31.

26

Pierre Briant, From Cyrus to Alexander: A History of the Persian Empire, trans. Peter T. Daniels (Winona Lake, IN: Eisenbrauns, 2002), 1197.

27

Цитируется по: Briant, From Cyrus to Alexander, 364–65.

28

«Read the Sermon Donald Trump Heard before Becoming President», Time, January 7, 2017, https://time.com/4641208/donald-trump-robertjeffress-st-john-episcopal-inauguration/.

29

John H. Kroll and Fordyce W. Mitchel, «Clay Tokens Stamped with the Names of Athenian Military Commanders», Hesperia: The Journal of the American School of Classical Studies at Athens 49, no. 1 (1980): 86–96.

30

Roy Harris, «Speech and Writing», in The Cambridge Handbook of Literacy, ed. David R. Olson and Nancy Torrance (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), 50.

31

T. Corey Brennan and Hsing I-tien, «The Eternal City and the City of Eternal Peace», in China’s Early Empires: A Re-appraisal, ed. Michael Nylan and Michael Loewe (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 202.

32

John Torpey, The Invention of the Passport (Cambridge: Cambridge University Press, 2018), 21.

33

Marco Polo, The Travels of Marco Polo, trans. Ronald Latham (New York: Penguin, 1974), 35.

34

Polo, Travels of Marco Polo, 44.

35

Polo, Travels of Marco Polo, 44–45.

36

Цитируется по: Hans Ulrich Vogel, Marco Polo Was in China: New Evidence from Currencies, Salts, and Revenues (Leiden: Brill, 2013), 85.

37

Mark B. Salter, Rights of Passage: The Passport in International Relations (Boulder, CO: Lynne Rienner, 2003), 11.

38

«Conduct», OED Online, www.oed.com/viewdictionaryentry/Entry/38617.

39

Thomas Edlyne Tomlins and John Raithby, The Safe Conducts Acts 1414: The Statutes at Large, of England and of Great Britain – From Magna Carta to the Union of the Kingdoms of Great Britain and Ireland (London: George Eyre and Andrew Strahan, 1811), 2:320–26.

40

«Passport», OED Online, www.oed.com/viewdictionaryentry/Entry/138557.

41

См. исследование Э. Канторовича (Ernst Hartwig Kantorowicz) The King’s Two Bodies: A Study in Mediaeval Political Theology (Princeton: Princeton University Press, 1957), 7–23.

42

John Buxton and Bent Juel-Jensen, «Sir Philip Sidney’s First Passport Rediscovered», The Library, 5th ser., 25, no. 1 (March 1970): 42.

43

Цитируется по: Buxton and Juel-Jensen, «Sidney’s First Passport», 44.

44

John Buxton, Sir Philip Sidney and the English Renaissance (New York: Palgrave, 1988), 73.

45

«Passport», OED Online.

46

Laurence Sterne, A Sentimental Journey (New York: Penguin, 2002), 67.

47

Jesper Gulddal, «Porous Borders: The Passport as an Access Metaphor in Laurence Sterne’s A Sentimental Journey», Symplokê 25, nos. 1–2 (2017): 47.

48

Sterne, Sentimental Journey, 82.

49

Sterne, Sentimental Journey, 85.

50

Цитируется по: Craig Robertson, The Passport in America (Oxford: Oxford University Press, 2012), 27.

51

Цитируется по: John Torpey, The Invention of the Passport: Surveillance, Citizenship, and the State, 2nd ed. (Cambridge: Cambridge University Press, 2018), 36.

52

Giorgio Agamben, «We Refugees», Symposium: A Quarterly Journal of Modern Literature 49, no. 2 (1995): 117.

53

Torpey, Invention of the Passport, 68.

54

George Gordon Byron, The Letters of Lord Byron, ed. Mathilde Blind (London: W. Scott, 1887), 104.

55

George Gordon Byron, Don Juan, in The Works of Lord Byron: Complete in One Volume (London: J. Murray, 1837), 715 and 730.

56

Jesper Gulddal, «Paper Trails: The Austrian Passport System in Stendhal’s La Chartreuse de Parme», Arcadia 49, no. 1 (2019): 58–73.

57

Stendhal, The Charterhouse of Parma, trans. C. K. Scott Moncrieff (New York: Boni, 1925), 260.

58

Byron, Letters, 157.

59

Stendhal, Charterhouse, 231.

60

Stendhal, Charterhouse, 247.

61

Stendhal, Charterhouse, 233.

62

Stendhal, Charterhouse, 235.

63

Stendhal, Charterhouse, 247.

64

Цитируется по: Betty T. Bennett, Mary Diana Dods: A Gentleman and a Scholar (New York: Morrow, 1991), 80.

65

Bennett, Mary Diana Dods, 81.

66

Bennett, Mary Diana Dods, 229.

67

Geraldine Friedman, «Pseudonymity, Passing, and Queer Biography: The Case of Mary Diana Dods», Romanticism on the Net 23 (August 2001): 5.

68

Bennett, Mary Diana Dods, 226.

69

Gulddal, «Paper Trails», 68.

70

Bennett, Mary Diana Dods, 273.

71

See Steven Olsen-Smith and Hershel Parker, «Three New Melville Letters: Procrastination and Passports», Melville Society Extracts 102 (September 1995): 8–12.

72

Frederick Douglass, «My Escape from Slavery», Century Illustrated Magazine 23, no. 1 (1881): 126.

73

Douglass, «My Escape from Slavery», 126–27.

74

David W. Blight, «Frederick Douglass, Refugee», Atlantic, February 7, 2017, www.theatlantic.com/politics/archive/2017/02/frederick-douglassrefugee/515853.

75

Цитируется по: David W. Blight, Frederick Douglass: Prophet of Freedom (New York: Simon & Schuster, 2020), 318.

76

Frederick Douglass, Life and Times of Frederick Douglass (Boston: De Wolfe, 1892), 393–94.

77

Yael A. Sternhell, «Papers, Please!», New York Times, August 8, 2014, https://opinionator.blogs.nytimes.com/2014/08/08/papers-please.

78

Sternhell, «Papers, Please!».

79

Mark Twain, Innocents Abroad, or The New Pilgrims’ Progress (Hartford, CN: American Publishing Co., 1869), 382–83.

80

Douglass, Life and Times, 713.

81

Douglass, Life and Times, 712.

82

Douglass, Life and Times, 713.

83

Tom Stoppard, Travesties (New York: Grove, 1994), 45.

84

US Congress, Statutes at Large of the United States of America from April 1917 to March 1919, vol. 40, pt. 1 (Washington, DC: Government Printing Office, 1919), 559.

85

Mark Ellis, Race, War, and Surveillance: African Americans and the United States Government during World War I (Bloomington: Indiana University Press, 2001), 186.

86

Ellis, Race, War, and Surveillance, 188.

87

Rainer Maria Rilke and André Gide, Correspondence, 1909–1926, ed. Renée Lang (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1952), 224.

88

Ezra Pound, The Selected Letters of Ezra Pound to John Quinn, 1915–1924, ed. Timothy Materer (Durham, NC: Duke University Press, 1999), 180–81.

89

Bridgette Chalk, Modernism and Mobility: The Passport and Cosmopolitan Experience (New York: Palgrave, 2014), 19.

90

Stefan Zweig, The World Yesterday (London: Cassell, 1953), 410.

91

Friedrich A. Kittler, Literature, Media, Information Systems, ed. John Johnston (New York: Routledge, 2012), 42.

92

Gertrude Stein, The Autobiography of Alice B. Toklas (New York: Harcourt, 1933), 145.

93

Stein, The Autobiography, 222.

94

Stein, The Autobiography, 206.

95

Stein, The Autobiography, 3.

96

Более подробно это рассказано у Джейс Гатцемайер (Jace Gatzemeyer) в работе «How Hemingway’s Joint Passport Ruined His Marriage», The Writing Cooperative, March 6, 2020, https://writingcooperative.com/how-hemingways-joint-passport-ruined-hismarriage-7fd023e44d6e.

97

Daniel Robinson, «My True Occupation Is That of a Writer», Hemingway Review 24, no. 2 (Spring 2005): 87–93; Hemingway’s emphasis.

98

F. Scott Fitzgerald and Zelda Fitzgerald, Dear Scott, Dearest Zelda, ed. Jackson R. Bryer and Cathy W. Barks (New York: Scribner, 2019), 88.

99

Marc Chagall, My Life, trans. Elisabeth Abbott (New York: Orion, 1960), 83.

100

Giorgio Agamben, «We Refugees», Symposium: A Quarterly Journal of Modern Literature 49, no. 2 (1995): 114.

101

Hannah Arendt, The Origins of Totalitarianism (New York: Meridian, 1958), 291–92.

102

Цитируется по: Richard Taruskin, Stravinsky and the Russian Traditions, vol. 1 (Berkeley: University of California Press, 1996), 3.

103

Vladimir Nabokov, Speak, Memory: An Autobiography Revisited (New York: Knopf, 1999), 215.

104

Nabokov, Speak, Memory, 216.

105

Andrew Field, VN: The Life and Art of Vladimir Nabokov (New York: Crown, 1986), 196.

106

Цитируется по: Field, VN, 197.

107

Stefan Zweig, The World of Yesterday (London: Cassell, 1953), 4.

108

Zweig, World of Yesterday, 366.

109

Zweig, World of Yesterday, 315.

110

Zweig, World of Yesterday, 408.

111

Zweig, World of Yesterday, 409.

112

Zweig, World of Yesterday, 411.

113

The Grand Budapest Hotel, dir. Wes Anderson (Fox Searchlight Pictures, 2014).

114

Richard Ellmann, James Joyce (Oxford: Oxford University Press, 1982), 738.

115

Цитируется по: Benjamin Harshav, Marc Chagall and His Times: A Documentary Narrative (Palo Alto, CA: Stanford University Press, 2004), 467.

116

Hannah Arendt, «We Refugees», in The Jewish Writings, ed. Jerome Kohn and Ron H. Feldman (New York: Schocken, 2007), 265.

117

Цитируется по: Andy Marino, A Quiet American: The Secret War of Varian Fry (New York: St. Martin’s, 1999), 143.

118

Arendt, Origins of Totalitarianism, 287.

119

Arendt, Origins of Totalitarianism, 298.

120

Human Flow, dir. Ai Weiwei (Participant Media, 2017).

121

Weiwei, Human Flow.

122

Цитируется по: Tom Phillips, «Ai Weiwei Free to Travel Overseas Again after China Returns His Passport», Guardian, July 12, 2015, www.theguardian.com/artanddesign/2015/jul/22/ai-weiwei-free-to-travel-overseas-again-after-china-returnshis-passport.

123

Цитируется по: Farah Nayeri, «A Departure for Ai Weiwei at the Royal Academy in London», New York Times, September 14, 2015, www.nytimes.com/2015/09/15/arts/international/a-departure-for-ai-weiwei-at-the-royal-academy-inlondon.html.

124

Ai Weiwei Drifting: Art, Awareness, and the Refugee Crisis, dir. Eva Mehl and Bettina Kolb (DW Documentary, 2017), доступно по ссылке https://youtu.be/9MkcTI00_uw.

125

Цитируется по: Marie Seton, Paul Robeson (New York: Dobson, 1958), 95.

126

Цитируется по: Martin Duberman, Paul Robeson: A Biography (New York: Ballantine, 1990), 389.

127

Цитируется по: Adam Feinstein, Pablo Neruda: A Passion for Life (London: Bloomsbury, 2004), 239.

128

Цитируется по: Gerald Horne, Robeson: The Artist as Revolutionary (London: Pluto, 2016), 146.

129

Paul Robeson, Paul Robeson Speaks, ed. Philip Foner (New York: Citadel, 1978), 415.

130

Цитируется по: Paul Robeson, Here I Stand (London: Dennis Dobson, 1958), 77.

131

Robeson, Here I Stand, 74.

132

«The NSK State», https://passport.nsk.si/en/about_us.

133

Slavoj Žižek, «Es gibt keinen Staat in Europa», in Irwin: Retroprincep, 1983–2003, ed. Inke Arns (Frankfurt: Revolver, 2003), 51.

134

Inke Arns, «The Nigerian Connection: On NSK Passports as Escape and Entry Vehicles», in State in Time, ed. IRWIN (London: Minor Compositions, 2014), 94.

135

Цитируется по: Arns, «Nigerian Connection», 91.

136

Benjamin Ramm, «A Passport from a Country That Doesn’t Exist», BBC, May 16, 2017, www.bbc.com/culture/article/20170515-a-passport-from-acountry-that-doesnt-exist.

137

Цитируется по: Slavoj Žižek, Like a Thief in Broad Daylight (New York: Seven Stories, 2018), n. p.

138

Žižek, Like a Thief.

139

The Man Who Fell to Earth, dir. Nicolas Roeg (British Lion Films, 1976).

140

«Alien», OED Online, www.oed.com/viewdictionaryentry/Entry/4988.

141

«Alien», OED Online.

142

Цитируется по: John Szwed, Space Is the Place: The Lives and Times of Sun Ra (New York: Pantheon, 1997), 29.

143

Szwed, Space Is the Place, 278.

144

Space Is the Place, dir. John Coney (North American Star System, 1974).

145

«Симпсоны» (The Simpsons), 26 сезон, 12 серия, «The Musk Who Fell to Earth», реж. Matthew Nastuk, автор сценария Neil Campbell, премьера 25 января 2015 г. (Fox, 2015).

146

Цитируется по: Catherine Clifford, «Multi-Billionaire Elon Musk: ‘I Arrived in North America at 17 with $2,000’», CNBC, June 12, 2018, www.cnbc.com/2018/06/12/telsas-elon-musk-tweets-he-arrived-in-north-america-at-17-with-2000.html.

147

Цитируется по: Catherine Clifford, «Why a Science Fiction Writer Is Elon Musk’s ‘Favorite Philosopher’», CNBC, July 23, 2019, www.cnbc.com/2019/07/23/why-hitchhikers-guide-author-is-elon-musks-favorite-philosopher.html.

148

Elon Musk, June 22, 2020, https://twitter.com/elonmusk/status/1275264504725528576.

149

Цитируется по: Dan Evon, «Was Elon Musk an Undocumented Immigrant?», Snopes, February 11, 2016, www.snopes.com/fact-check/elon-musk-illegalimmigrant.

150

Elon Musk, January 28, 2017, https://twitter.com/elonmusk/status/825502618680045568.

151

Цитируется по: PowlowNiber, «From Brooklyn to Bo-Kaap», Rolling Stone, December 6, 2018, www.rollingstone.co.za/musicrev/item/3171-from-brooklynto-bo-kaap.

152

Цитируется по: Siobhán O’Grady, «Mos Def Was Arrested in South Africa for Using a ‘World Passport.’ Yes, That’s a Real Thing», Foreign Policy, January 15, 2016, https://foreignpolicy.com/2016/01/15/mos-def-was-arrested-in-southafrica-for-using-a-world-passport-yes-thats-a-real-thing.

153

Цитируется по: Garry Davis, My Country Is the World (New York: Juniper Ledge, 1984), 54–55.

154

Цитируется по: «Yasiin Bey’s (Mos Def) Official Representative Maintains South African Arrest Allegations Are False», Okay Africa, January 15, 2016, www.okayafrica.com/yasiin-bey-mos-def-representative-maintains-southafrican-arrest-allegations-false.

155

The World Is My Country, dir. Arthur Kanegis (Future Wave, 2014).

156

Garry Davis, «World Passport Issued to Snowden», World Service Authority, July 7, 2013, https://worldservice.org/roundup.html?s=4#11.

157

Edward Snowden, «Statement from Edward Snowden in Moscow», Wikileaks, July 1, 2013, https://wikileaks.org/Statement-from-Edward-Snowdenin.html.

158

«World Service Authority», https://worldcitnews.org/articles/wsaofs.html.

159

US Department of State, Foreign Affairs Manual, 9 FAM 403.9–3{A}{1}, https://fam.state/gov/fam/09FAM/09FAM040309.html.

160

Information Concerning the Non-Exhaustive List of Known Fantasy and Camouflage Passports, as Stipulated by Article 6 Of Decision № 1105/2011/EU, https://ec.europa.eu/home-affairs/system/files/2021–21/list_of_known_fantasy_and_camouflage_passports_en.pdf.

161

«Apply for an Aboriginal Passport», Aboriginal Provisional Government, July 13, 2017, http://apg.org.au/passports.php.

162

Jennifer Scherer, «Julian Assange Has Been Given an Aboriginal Passport», Special Broadcasting Service, June 13, 2019, www.sbs.com.au/nitv/article/2019/06/13/julian-assange-has-been-given-aboriginal-passport1.

163

Sara Dehm, «Passport», in International Law’s Objects, ed. Jessie Hohmann and Daniel Joyce (Oxford: Oxford University Press, 2018), 354.

164

Joshua Robertson, «Tolerance of Travellers with Aboriginal Passports Amounts to Recognition, Says Activist», Guardian, April 20, 2015. www.theguardian.com/australia-news/2015/apr/20/tolerance-of-travellers-withaboriginal-passports-amounts-to-recognition-says-activist.

165

«Apply for an Aboriginal Passport».

166

United Nations Declaration on the Rights of Indigenous Peoples (A/RES/61/295) (United Nations, 2008), 3.

167

Mark Rifkin, «Indigenizing Agamben: Rethinking Sovereignty in Light of the ‘Peculiar’ State of Native Peoples», Cultural Critique 73 (Fall 2009): 89.

168

Leti Volpp, «The Indigenous as Alien», UC Irvine Law Review 289 (2015): abstract.

169

Sid Hill, «My Six Nation Haudenosaunee Passport Is Not a ‘Fantasy Document’», Guardian, October 30, 2015, https://www.theguardian.com/commentisfree/2015/oct/30/my-six-nation-haudenosaunee-passport-not-fantasydocument-indigenous-nations.

170

Helena Waldmann, «Good Passports Bad Passports – Official full length video», March 2, 2022, https://www.helenawaldmann.com/works/goodpassports-badpassports/.

171

«The Henley Passport Index», Henley & Partners, www.henleyglobal.com/passport-index.

172

Salman Rushdie, Step across This Line (New York: Modern Library, 2003), 367.

173

United Nations, The Universal Declaration of Human Rights, 1948–1998 (New York: UNDPI, 1998), article 13(1); available at www.un.org/en/about-us/universal-declaration-of-human-rights.

174

Sara Ahmed, Queer Phenomenology: Orientations, Objects, Others (Durham, NC: Duke University Press, 2006), 142.

175

Ahmed, Queer Phenomenology, 139.

176

Ahmed, Queer Phenomenology, 140.

177

Ahmed, Queer Phenomenology, 142.

178

Nigel Farage, September 13, 2016, https://twitter.com/nigel_farage/status/775735864743829505.

179

Nigel Farage, August 19, 2019, https://twitter.com/nigel_farage/status/1163423674780856320.

180

«Passport Index by Rank», Passport Index, www.passportindex.org/byRank.php.

181

Цитируется по: Ollie Williams, «US Passports Are Now on Par with Mexico as Freedoms Are Cut», Forbes, July 7, 2020, www.forbes.com/sites/oliverwilliams1/2020/07/07/us-passports-are-now-on-par-with-mexico-asfreedoms-are-cut.

182

Antoine Cassar, Passport, trans. Albert Gatt and Antoine Cassar (n. p.: Passport Project, 2010), 5.

183

Cassar, Passport, 8.

184

Cassar, Passport, 16.

185

Antoine Cassar, «Passaport (2009)», https://antoinecassar.net/passport-2009.

186

Цитируется по: Ali Al Shouk, «Now, Smartphone Is Your Passport in Dubai» Gulf News, June 7, 2017, https://gulfnews.com/uae/now-smartphone-is-yourpassport-in-dubai-1.2040149.

187

«Accenture World Economic Forum Known Traveller», YouTube, August 9, 2018, www.youtube.com/watch?v=tThqjC2KWnM&t.

188

Jacques Derrida, The Paper Machine, trans. Rachel Bowlby (Palo Alto, CA: Stanford University Press, 2005), 67.

Content

Патрик Биксби
Паспорт: культурная история от древности до наших дней

Благодарности

Введение «Самая ценная из моих книжек»

Часть первая Предыстория паспорта

Глава 1 Древние люди, древние граждане

Глава 2 Великие правители, великие туристы

Глава 3 Современные люди, современные граждане

Часть вторая Наступление эры паспорта

Глава 4 Модернисты и активисты

Часть третья Паспорт, каким мы его знаем

Глава 5 Изгнанникии лица без гражданства

Глава 6 Мигранты и марксисты

Глава 7 Чужаки и автохтоны

Эпилог «Хорошие» и «плохие» паспорта

Сноски