Максим Эдуардович Кравчинский, Андрей Феликсович Передрий

Диссиденты советской эстрады

Предисловие

«Человек уезжает в другую страну не для того, чтобы стать кем-то другим, а для того, чтобы стать собой. Стать тем, кем не мог быть у себя на родине. Тем, кем всегда хотел».

Тони Парсонс, «В краю солнца»

«Шостакович, наш Максим,

Убежал в страну Германию,

Господи, ну, что за мания,

Убегать не к нам, а к ним…»

Дмитрий Пригов

10 мая 1921 года. Москва, Кремль. На заседании Политбюро ЦК РКП (б) в присутствии В. И. Ленина и других видных большевиков обсуждается вопрос о разрешении выехать за границу первому Народному артисту республики Федору Ивановичу Шаляпину. Нарком просвещения Луначарский советовал не препятствовать выезду: «…рано или поздно, но он от нас удерет. Это не подлежит для меня никакому сомнению. Разница между его заработком в России и за границей громадная. Допустим даже, что он не соблазнится в этот раз остаться в Америке. Это случится либо в следующую его поездку, либо просто он в один прекрасный день перейдет финскую границу и — конец. У нас таким образом уехало из России видимо-невидимо актеров без всякого нашего разрешения. Легко может сделать это и Шаляпин, будет скандал».

Июнь 1922 года. Разрешение, хотя и на драконовских условиях, получено. Обязавшись отдавать в казну половину гонораров и оставив в заложниках семью, Шаляпин выезжает на гастроли в США. В тот момент, когда спальный вагон международного поезда пересек границу, великий бас прибавил к своему званию еще одно, неофициальное: стал первым в советской истории Народным артистом-эмигрантом. Наверняка кому-то из его коллег удалось покинуть «государство рабочих и крестьян» раньше или чуть позже, но звезд первой величины среди них не наблюдалось.

Полвека спустя, когда железный занавес слегка «проржавел», из-за него один за другим стали вылетать «соловьи», уставшие петь в коммунистической клетке. С 1971 по 1991 год Советский Союз покинули десятки кумиров публики. Большинство убегало от реальных запретов, но были и те, кто отправлялся «за тридевять земель» в поисках лучшей жизни, пресловутых «молочных рек и кисельных берегов». Целый ряд артистов, не имеющих возможности или не желающих по каким-либо причинам уехать, вынужденно становились «внутренними» эмигрантами. О некоторых из них мы также вспомним. На этих страницах речь пойдет, в основном, о вокалистах, хотя будут затронуты и судьбы представителей, скажем так, смежных профессий: композиторов, поэтов-песенников, инструменталистов, киноактеров, танцоров, конферансье, мимов… Особо хочется подчеркнуть важный момент: героями книги стали те артисты, которые, оказавшись в эмиграции, во-первых, сохранили профессию, а во-вторых, — и это самое существенное для нас, — не изменили эстрадному жанру. Поясню свою мысль: не секрет, что в условиях новой жизни в западном обществе, где отсутствовали цензурные запреты, наибольшего успеха добились те певцы, которые, чутко уловив запрос бывших соотечественников, начали исполнять репертуар, запрещенный в СССР. То есть так называемые «блатные» песни. Термин этот в советских реалиях включал в себя отнюдь не только лагерные и воровские «баллады», но также белогвардейские романсы и эмигрантские зарисовки, уличный и дворовый фольклор, одесские и нэпманские куплеты, сатирические произведения, фривольные шансонетки и т. д. Вчерашние советские музыканты, сумевшие в эмиграции кардинально сменить не только репертуар, но зачастую вместе с ним и манеру исполнения, имидж, аранжировки, преуспели больше всего и сформировали основы современного жанра, известного сегодня под названием «русский шансон». Имена «трех китов» этого движения известны — бывший музыкант ансамбля «Дружба» Вилли Токарев, экс-руководитель популярного ВИА «Лейся, песня!» Михаил Шуфутинский, солист ВИА «Самоцветы» Анатолий Могилевский. Именно по этой причине вышеупомянутые мастера (за исключением Анатолия Могилевского) не являются главными героями книги, хотя и не раз появляются на авансцене повествования. Кроме того, ни Токарев, ни Шуфутинский до эмиграции как солисты, на эстраде практически не выступали, а были музыкантами. Вы не встретите здесь и «всем известного» Мишу Гулько, а также Любу Успенскую, Риту Каган, Гришу Диманта и многих других «звезд русской эмиграции» по той причине, что в Союзе они выступали не на большой сцене, а на ресторанной эстраде. Повторюсь, эта книга о тех советских артистах, кто, оказавшись в эмиграции, остался верен эстрадному жанру, не сменил, а лишь расширил его границы за счет песен на иностранных языках, сохранив при этом вектор направления своего творческого развития. Однако, несмотря на то что их репертуар после переезда на Запад остался нейтральным и не содержал никакой антисоветской направленности, для советских властей сам факт эмиграции превращал их во врагов, предателей и отщепенцев. Отъезд означал гражданскую смерть и полное забвение, невзирая на былые заслуги и популярность. В 1927 году невозвращенец Шаляпин был оклеветан и облит грязью в советской печати, а впоследствии лишен звания «Народного артиста РСФСР». Десятилетия спустя методы оставались прежними: имена вчерашних кумиров, решивших (часто вынужденно или под давлением обстоятельств) покинуть родину, также безжалостно вымарывались из народной памяти. Сначала их переставали приглашать на телевидение и радио, потом им перекрывали возможность гастролировать по городам страны, то есть неугодные артисты теряли возможность зарабатывать деньги своей профессиональной деятельностью. В дальнейшем изымались из продажи пластинки, размагничивались пленки с записями, ложились «на полку» фильмы с их участием. Власть, нагромождая нелепые цензурные запреты, ограничивая в правах по национальному признаку, подозревая в каждом слове и в каждой ноте покушение на свой авторитет, сама делала из людей инакомыслящих. Согласитесь, нелегко целиком и полностью отдаваться любимому искусству, когда чиновники из Минкульта, обкома, а то и КГБ, хмуря брови, норовят, что ни день, объяснить, в каком костюме надо выходить на сцену, как держать инструмент и стоять у микрофона, что можно, а что нельзя петь. Неприятие тотального контроля, постоянных запретов и притеснений, поиски творческой свободы и самовыражения подтолкнули героев этой книги к непростому решению — эмиграции. Отсюда и название книги, ведь слово «диссидент» в переводе с латыни значит «несогласный».

Основное повествование охватывает период 1970–1980-х годов, но заключительный раздел посвящен тем, кто уезжал в бурные годы перестройки. Конечно, побудительные мотивы для эмигрантов третьей и четвертой волны различались кардинально. Но раз уж формально и те и другие уезжали из СССР, мы сочли уместным объединить их биографии под одной обложкой. Эта книга создавалась в соавторстве. Дабы читатель не путался, мы в скобках указываем инициалы конкретного рассказчика — А. П. (Андрей Передрий), М. К. (Максим Кравчинский). Кроме того, необходимо отметить, что по нашей просьбе главу о величайшем теноре Михаиле Александровиче написал известный журналист, автор книги «Шесть карьер Михаила Александровича» Леонид Семенович Махлис, а главу о великом трубаче Эдди Рознере — автор лучшей биографии джазмена «Шмаляем джаз, холера ясна!» Дмитрий Драгилёв. Отдельные слова благодарности хочется выразить джазовому музыканту и фотографу Игорю Высоцкому, журналисту и писателю Александру Сиротину, фотокорреспонденту Евгению Иткину, сотрудникам компании ECG Production Алексею Бобрисеву и Виталию Колодному, оказавшим значительную помощь в работе.

И в заключение — несколько слов о музыкальном приложении. На компакт-диске вы услышите в основном те песни, которые герои книги записали, оказавшись в эмиграции. Мы сочли, что старые шлягеры, известные еще с советских времен, и без того хорошо знакомы читателям, а потому решили показать что-то новое и редкое. Исключения составляют лишь некоторые треки, в частности никогда не издававшаяся концертная запись песни «Слуги короля Артура» в исполнении Михаила Александровича, любезно предоставленная Л. С. Махлисом специально для этой книги.

На этом, пожалуй, все.

Нескучного вам чтения!

Максим Кравчинский

Часть I

«Он сказал: “Поехали!”»

Глава I

Станислав Ландау. Приключения «Синего платочка»

Первый герой нашего повествования не эмигрировал из СССР. Неизвестно даже, был ли он — хотя бы непродолжительное время — советским гражданином, но, тем не менее, его судьба столь необычна и столько крепко переплетена с песней, давно ставшей символом советской эстрады, что мы решили начать рассказ именно с него. Встречайте — Станислав Ландау!

«Воздушная косынка»

В 1939 году, после раздела Польши между СССР и Германией, бывший польский город Белосток стал частью советской Белоруссии. Талантливый композитор Ежи Петербургский вместе с группой других музыкантов бежал от вторгшихся в Польшу нацистов и оказался на территории СССР, где вскоре создал собственный коллектив — «Голубой джаз».

Композитор Ежи Петербургский (1895–1979)

По легенде, в 1940 году, сидя в номере гостиницы в Минске, Ежи Петербургский сочинил мелодию танго «Воздушная косынка». Летом того же года «Голубой джаз» отправился на гастроли в Москву. Выступления проходили в саду «Эрмитаж», самой престижной концертной площадке того времени. В зрительном зале присутствовал поэт и драматург Яков Галицкий, который, услыхав приятную мелодию, тут же набросал в блокноте нехитрый текст и показал его после концерта Ежи Петербургскому. Стихи композитору понравились, и он включил в репертуар «Голубого джаза» новую песню — «Воздушная косынка» превратилась в «Синий платочек».

Станислав Ландау

Первым исполнителем новинки стал участник ансамбля Станислав Ландау, который попал в СССР тем же путем, что и Петербургский. По-русски певец говорил неважно, с сильным акцентом, но пел хорошо, и потому на песенку в исполнении заграничного артиста моментально обратили внимание наши звезды.

Модный «Платочек»

Кто только не пел «Синий платочек»! Сначала песня вошла в репертуар конферансье Михаила Гаркави, а позднее — и его тогдашней супруги Лидии Руслановой. Несколько месяцев спустя модное танго подхватил Вадим Козин, а вслед за ним ее записали на пластинки две эстрадные примадонны, Изабелла Юрьева и Екатерина Юровская. Мелодия быстро разлетелась по Советскому Союзу и стала одним из символов мирного времени. Неудивительно, что, когда 22 июня 1941 года по радио объявили о начале войны, на знакомую музыку тут же сложили злободневный текст. Уже 29 июня по киевскому радио зазвучала старая песня с новыми словами. Помните? «Двадцать второго июня, /Ровно в четыре часа, /Киев бомбили, /Нам объявили, /Что началася война…» Долгое время эта версия считалась народной. Но сегодня мы знаем, что авторство принадлежат поэту Борису Ковыневу, который начал свой путь в литературу сразу после революции 1917 года. Он дружил с Есениным, встречался с Маяковским, а рекомендацию к публикации первого сборника стихов ему вручил лично Максим Горький. Текст на мотив «Синего платочка» у него выдержан в стилистике классического городского романса. Не случайно после войны она превратилась в так называемую «вагонную» песню, которую распевали инвалиды и нищие в пивных, на рынках и вокзальных площадях. Интересно, что Борису Ковыневу принадлежит авторство еще одной практически «народной» песни, известной по фильму «Максим Перепелица».

Там, где пехота не пройдет

И бронепоезд не промчится,

Максим на пузе проползет,

И ничего с ним не случится…

В картине, правда, звучит измененный текст, а оригинал выглядит так:

Ты будешь слышать дробь атак,

И там, где поезд не годится,

Где не пройдет угрюмый танк,

Там пролетит стальная птица…

Этот «Марш авиаторов» Ковынев написал еще в 1927 году. В военное время его слова (без участия автора) переделали и пели совсем иначе:

Пилоту недоступен страх,

В глаза он смерти смотрит смело,

И если надо, жизнь отдаст,

Как отдал капитан Гастелло!

Но когда же — спросите вы — родился тот «Синий платочек», какой мы все сегодня знаем? Не торопитесь… Популярная довоенная песня исполнялась и на фронте. В апреле 1942 года ее записала на пластинку Лидия Русланова, но сохранилась только матрица, пластинка по каким-то причинам не попала в производство, а после войны, как известно, Русланова была репрессирована и провела пять лет в ГУЛАГе. Весь руслановский репертуар в то время оказался под запретом, и на протяжении нескольких десятилетий считалось, что «Синего платочка» в исполнении Лидии Андреевны не сохранилось. Однако в семидесятых в архивах грамзаписи матрица была обнаружена и диск увидел свет.

«Лейтенант молодой и красивый…»

В то самое время, когда Русланова в перерывах между выступлениями на фронтах работала в студии, ее коллега Клавдия Шульженко выступала перед бойцами Волховского фронта. На один из концертов был командирован военный корреспондент, лейтенант Михаил Максимов.

Лейтенант Михаил Максимов на переднем плане

Этот молодой человек до войны занимал серьезную должность в комбинате общественного питания Ленинграда и, несмотря на имевшуюся «бронь», добровольцем отправился на фронт. Первое время он воевал в составе стрелковой дивизии и проявил себя как храбрый боец. Однако командование обратило внимание на его образованность, хороший слог и направило на работу в армейскую газету «В решающий бой!». Когда выступление завершилось, лейтенант постучался в импровизированную гримерку, где отдыхала артистка, и, представившись, попросил разрешения задать несколько вопросов. На тот счет, что было дальше, мнения разнятся. Одни утверждают, что Клавдия Ивановна в ходе беседы попросила гостя сочинить на известную мелодию новый актуальный текст. Другие же настаивают на том, что Максимов сам показал ей уже готовые рифмы. Так или иначе, новый вариант «Синего платочка» после той встречи вошел в концертную программу Клавдии Шульженко, а летом 1942 года был опубликован и на страницах газеты «За Родину!». Песню сразу подхватили бойцы. Причем из-за строчек «строчит пулеметчик…» пулеметчики считали ее своей песней и клеили на щиток своих боевых машин фото жен и любимых. В конце 1942 года Валентин Катаев написал пьесу, которую назвал «Синий платочек». А в декабре на экраны вышел фильм «Концерт фронту», где Клавдия Шульженко впервые показала новый «Платочек», которому суждено было стать, как сегодня говорят, ее визитной карточкой. Песня оставалась в репертуаре артистки до самых последних дней. Даже сегодня на Ваганьковском кладбище, где покоится певица, поклонники каждый год вешают на памятник новый синий платочек.

* * *

После войны лейтенант Михаил Александрович Максимов вернулся в Ленинград к своей мирной профессии. Служил замдиректора ресторана «Нева», что на Невском проспекте, потом возглавил ресторан «Метрополь». Несмотря на высокую и престижную по советским меркам должность, он слыл человеком честным и отзывчивым. Когда в 1947 году у известного актера Василия Меркурьева украли все продовольственные карточки, Михаил Александрович помог его семье продуктами. О Максимове многие вспоминают как о человеке умном, интеллигентном, эрудированном, он увлекался классической музыкой и сочинял стихи. Окажись Михаил Александрович в других обстоятельствах, мог бы добиться гораздо большего, чем должность директора ресторана, пусть и одного из лучших в городе. Но он стал тем, кем стал. Его песня «Синий платочек» разнеслась по всему свету. После войны пластинки с переводами шлягера вышли на английском, французском, испанском, иврите и даже на японском языке.

Михаил Максимов в послевоенные годы

Круг замкнулся

Но это еще не конец истории. Надеюсь, вы еще не забыли имя первого исполнителя довоенного «Синего платочка» Станислава Ландау?

В начале 1942 года он, как почти все поляки, оказавшиеся на территории СССР, был отправлен Сталиным в армию генерала Андерса, которая сначала должна была воевать на фронтах вместе с Красной армией, но в итоге сражалась в Италии и Африке вместе с англичанами. В знаменитой битве под Монтекассино, о которой Станислав Ландау сложил песню, он был тяжело ранен и вывезен на плавучем госпитале в Англию, где впоследствии обосновался. Под псевдонимом Стэнли Ляудан музыкант начал выступать на сцене, позднее организовал джаз-оркестр и открыл ночной клуб. В 1958 году Стэнли перевел «Синий платочек» на английский и под названием «The Blue Shawl» записал его на пластинку.

Ноты песни «Монте Кассино»

В дальнейшем мистер Ляудан оказался успешным импресарио и даже имел все шансы стать первым менеджером «Beatles», но, как говорят, не разглядел в них талант и начал заниматься другой группой «The Dooley Family». Осенью 1975 года британский ансамбль посетил Советский Союз и выступил на сцене концертного зала «Россия». Группа пела обычную популярную музыку того времени и, в общем-то, ничем выдающимся не отличалась. Но советские люди, испытывая культурный дефицит, валом валили поглазеть на заграничных гастролеров. Каково же было удивление зрителей, когда в завершение вечера на сцену вышел немолодой элегантный мужчина и под аккомпанемент молодежного ансамбля неожиданно запел старую советскую песню «Синий платочек». Вы можете услышать эту уникальную запись подарочном диске.

* * *

Стэнли Ляудан прожил долгую, интересную и авантюрную жизнь. В семидесятые годы во время визитов в Москву он свел знакомство с Галиной Леонидовной Брежневой, стал вхож в ее окружение, а потом написал две скандальные книги про «бриллианты для Галины» и про ее «цыганского любовника», которые стали бестселлерами на Западе. Излишне говорить, что после этого в СССР он тут же стал персоной нон грата.

После выхода книги «Галина Брежнева и ее цыганский любовник» въезд в СССР для Стэнли Ляудана был закрыт навсегда

Первый исполнитель «Синего платочка» умер в Лондоне в 1992 году в возрасте 80 лет. А ровно через месяц в далеком Ленинграде скончался автор слов военного «Синего платочка» Михаил Максимов. Совсем недавно дочь Михаила Александровича Максимова Елена, давно живущая в Софии, решила восстановить биографию отца и вместе с ней все обстоятельства создания песни. В последние годы она несколько раз приезжала в Россию, встречалась с сыном Клавдии Шульженко Игорем Кемпером, общалась с музыковедами, и недавно в Петербурге вышла книга, которая так и называется — «Синий платочек» Михаила Максимова». Такая история…

Глава 2

Жан Татлян. Шансонье

Жан Татлян? Кто это? — недоуменно пожимают плечами нынешние двадцатилетние. Но представители старшего поколения многое отдали бы сейчас за возможность послушать его со сцены. Еще бы — песни юности, мелодии тех добрых времен, ностальгия! Французский шарм, армянское жизнелюбие, уникальная исполнительская манера — все это легендарный певец и композитор Жан Татлян.

Гражданин мира

Певец называет себя человеком мира: родился в Греции; жил в Армении, Советском Союзе, Франции, США; с концертами исколесил весь земной шар. А недавно вернулся в любимый Санкт-Петербург и стал гражданином России. Но обо всем по порядку…

Жан Татлян

Родился Жан в 1943 году в греческих Салониках. Отец, Арутюн, владелец обувной фабрики, боготворил родную Армению. Но, как часто бывает, в жизнь простого человека вклиниваются вехи истории, и сценарий судьбы непостижимо меняется. В начале двадцатых пришли большевики, пришлось сесть на пароход до Марселя. Потом он отправился в Грецию искать семью, которую греки спасли во время турецкого геноцида армян. Нашел своих, а заодно и будущую жену, тоже армянку. У них родилось трое детей. Младший, Жан, появился на свет, когда отцу было уже 56. Закончилась Великая Отечественная, и Сталин, желая показать миру, как велик Советский Союз и какое всех ждет в нем счастливое будущее, призвал людей возвращаться на родину. Засобирались и Татляны: отец продал дом и бизнес, вернулись в Армению. Но хорошего там оказалось мало: жизнь по карточкам, а тех, кто вернулся из-за границы, преследовали. Отцу перевалило за 60, мама болела, и в 1956 году снова переезд — в Сухуми. Жан с детства был очень талантлив, зажигал в самодеятельности и мечтал заниматься музыкой. В каникулы он заработал денег, купил за 10 рублей гитару, на учился на ней играть и устроился в квартет гитаристом. Иногда он пел — и тогда публика взрывалась овациями!

Жан Татлян, 1960-е гг.

Быть самоучкой не дело. Без всякого предварительного музыкального образования Татлян отправился в Сухумскую филармонию. Его приняли. Затем было Киевское эстрадное училище — и надо же было так сложиться, что как раз тогда на гастроли в столицу Украины приехал Государственный джаз-оркестр Армении, где пел друг Жана. Он представил Татляна руководителю, тот попросил что-нибудь спеть — и вот в свои 18 лет Жан стал ни много ни мало солистом этого коллектива.

Первый шлягер

В интервью журналисту ежемесячника «Совершенно секретно» (№ 7, 2017) Жан Арутюнович вспоминал:

«Мой первый шлягер союзного значения — “Фонари”. 1962 год. Написав эту песню, я взял гитару, пошел на телевидение Армении, спел. Запись произвела фурор! Через месяц сажусь в Ереване в троллейбус и слышу, как кондуктор, которому я протягиваю деньги за билет, насвистывает “Фонари”. Это меня очень впечатлило и окрылило!»

<…> «Монтан был мой кумир! Он приехал в СССР в 1956 году, и я, хорошо помню, сидел у черно-белого телевизора и смотрел не отрываясь, как он на сцене держался без всяких понтов. А как пел — это было потрясающе… Не зная французского языка, я просил знакомых написать транскрипции звучания французских слов его песен по-армянски, вызубривал текст и пел. Кстати, сейчас, прекрасно говоря по-французски, сам удивляюсь, как я точно вызубривал…

Жан Татлян в окружении поклонников

Сегодня у меня, бывает, спрашивают: почему вы выступаете в таком цивильном костюме, при галстуке, всегда в берете, — нет чтобы нарядиться в парчу, золото… Я объясняю, что такой мой образ — это и есть классический шансонный стиль. Ведь Ив Монтан, Жильбер Беко, Шарль Азнавур, Лео Ферре — легенды мирового шансона — традиционно выходили на сцену без всякой помпы, потому что они нутром брали зал, а не скачущим вокруг кордебалетом, бесконечными фейерверками, полуголыми девицами из подтанцовки и прочими отвлекающими от плохой песни “эффектами”. Для того чтобы петь в одиночку, да так, чтобы тебя слушали, это нужно уметь делать».

* * *

В середине-конце шестидесятых Татлян, что называется, нарасхват: ему предлагали работу в престижных коллективах Киева и Москвы, но он был влюблен в Ленинград и в Северной столице создал свой оркестр. «Кстати, Вилли Токарев играл у меня на гитаре», — рассказал в беседе с авторами Жан Арутюнович. Песни разлетались мгновенно, Татлян звучал из каждого окна, с каждой танцплощадки, в ресторанах и на радио.

Жан Татлян и Вилли Токарев исполняют песню «Белый медвежонок». Ленинград, 1969

Поклонницы сходили с ума: объяснялись в любви, после концертов поднимали вместе с машиной. Он входил в десятку самых высокооплачиваемых авторов: давал 350–400 концертов в год и за каждый получал 39 рублей, в месяц набегало больше тысячи — сумасшедшие тогда деньги! Плюс отчисления за музыку как композитору. Вся страна распевала «Осенний свет», «Фонари», «Звездную ночь»… В короткий срок было распродано более 50 миллионов пластинок. У него было все: слава, квартира в центре Ленинграда, машина, катер (точнее — шведская крейсерская яхта), собственный оркестр, многочисленная армия поклонниц… Его называли ленинградским Азнавуром, первым советским шансонье. Не хватало главного — свободы. На него продолжали давить: «А почему вы поете только свои песни? Пойте одно отделение свои, а второе — песни советских композиторов». Но он не хотел жить по указке, даже несмотря на козни чиновников. В 1968 году нашелся повод наказать Татляна: под Новый год он отказался дать концерт в Орле: хотел, чтобы его музыканты успели домой, к семьям. Жалоба директрисы местной филармонии — легендарной бандерши советской эстрады — решила его судьбу. У нее было все схвачено и в партийных сферах, и в Министерстве культуры. «За недостойное советского артиста поведение» гастроли «зарвавшейся звезды» (как потом писали газеты) отменили на целый год. Но Татлян не унывал, потому что всегда был оптимистом и жизнелюбом: наконец есть повод отдохнуть от бесконечных гастролей!

Предсказанная судьба

Усталость от постоянных запретов нарастала. В телефонном разговоре Жан Арутюнович поведал:

«Мой отъезд был обусловлен только цензурными соображениями. Это было главной причиной — давление цензоров. Мне не давали возможности, всячески запрещали петь мои песни — говорили, что они “идеологически невыдержанные”. Что, в общем, надо петь не о чем вздумал, а песни о “серпе и молоте”. Песни мои считали “сделанными с элементами подражания Западу”. Представьте: я свою последнюю перед отъездом концертную программу сдавал худсовету пять (!) раз, ее в итоге так и не утвердили! Я возражал: “Но ведь во Франции, например, шансонье поют свои песни на любые темы, им никто не запрещает!” На что мне сухо отвечали: “Мы не во Франции, мы — в СССР!”. Я не понимал, почему не могу навестить родную тетку во Франции (хотя она слала приглашение за приглашением) и каждый раз должен выслушивать вкрадчивые объяснения “официальных лиц” о том, что такая степень родства — еще не достаточное основание для поездки за рубеж. Я никогда не плясал ни под чью дудку и этим очень горжусь. Хотя и чувствовал себя птицей в клетке. А какая разница, из золота эта клетка или из черного металла?!»

Жан Татлян: «Мой отъезд был обусловлен цензурными соображениями…»

Тут он вспомнил предсказание Вольфа Мессинга. Когда после концерта в Куйбышеве (ныне — Самара) знаменитый маг попросил о встрече, Татлян понятия не имел, с кем имеет дело. Но предсказание, что очень скоро судьба забросит его на Запад и все там сложится хорошо, запало в душу. Поговаривали даже, что на отъезд его и «благословил» легендарный предсказатель.

«Вовсе нет, — признается Жан. — Однажды на гастролях мне передали, что какой-то странный человек увидел мое лицо на афише и захотел встретиться. Я тогда понятия не имел, кто такой Мессинг, но на встречу пришел. Он стал ходить вокруг меня, шаркая тапочками, и предсказывать мое будущее.

“У вас впереди длинная дорога”, — говорит.

“Вольф Егорович, при нашей профессии дорога всегда длинная: сегодня — в Калининграде, завтра — во Владивостоке”, — удивился я. “Нет, — сказал он, — у вас длинная дорога жизни, вы покидаете эту страну, и в тех странах, в которых вы окажетесь, вас ждут удачи и неудачи. Но по жизни над вашей головой — счастливые звезды. Вы будете жить до глубокой старости и умрете богатейшим человеком”.

Потом я забыл о Вольфе Мессинге. Но в 1976 году я попал в страшное ДТП во Франции. Заснул за рулем и врезался в огромное дерево. Машина — в хлам. А на мне даже царапины не было. На следующий день я уже пел. Вот тут я вспомнил Мессинга. Сбылись и другие предсказания мага, например о том, что я вернусь в Россию и проживу долгую и счастливую жизнь…»

Артисту повезло: чиновница в ОВИРе, от которого зависела резолюция на документах, оказалась поклонницей его таланта и дала “зеленый свет”». Пророчество Мессинга сбылось: в 1971 году Татлян заключил фиктивный брак с француженкой и эмигрировал в Париж. Ему было 28 лет.

В тени Эйфелевой башни

С собой в Париж Татлян взял один концертный костюм, тексты песен да несколько фотографий. В руках была гитара, в кармане 100 долларов. Всё! Ушлые журналисты моментально разузнали о приезде вчерашней звезды советской эстрады. Одно из первых парижских интервью было на «Радио Свобода». Спрашивали, почему уехал, тем более что на Западе прекрасно знали о популярности Татляна. А он, не стесняясь и не боясь за последствия, называл вещи своими именами. Потом пришли двое из ЦРУ и предложили сотрудничать. Жан их выслушал и ответил примерно так: «Не знаю, к кому у меня больше симпатий или антипатий — к вам или КГБ, но, как все нормальные люди, я, во-первых, должен думать о моих близких, оставшихся в СССР, а во-вторых, я человек творческий и сотрудничаю только со своим сердцем».

В СССР его объявили предателем, на его имя тут же наложили «черную метку»: песни Жана исчезли из эфира, были размагничены пленки на фирме «Мелодия» и на радиостанциях разных городов. На следующий день после его отъезда крепкие ребята из КГБ пришли на радиостанцию «Маяк», изъяли все записи Татляна из фонотеки и в присутствии редакторов стерли. Та же участь постигла все телевизионные пленки и афиши. Даже имя упоминать запретили. Только благодаря самоотверженности работников радио и телевидения часть песен сохранилась. В начале девяностых, когда Жан приехал на гастроли в Петрозаводск, к нему подошли две женщины и передали две огромные бобины с записями песен тех времен. «Мы, — говорят, — не подчинились приказу и эти записи не размагнитили».

Жан Татлян в Париже.

О том, что невозвращенец жив-здоров, можно было судить лишь по слухам, просачивающимся из-за кордона. По одним, он «спал под мостами и влачил жалкое существование подметальщика парижских улиц», по другим — «находился на содержании богатых француженок». Разумеется, и то, и другое было неправдой

Тем временем публика на ура принимала народные песни в исполнении певца, которые он исполнял со сцены фешенебельных русских кабаре Парижа: «Распутин», «Звезда Москвы», «Царевич»… Жан пел на русском, армянском, идише, греческом и, конечно, на французском.

Певец Жак Дювалян (1920–2008), друг Жана Татляна, родился в Сирии, куда бежала его семья из Турции, спасаясь от геноцида. В 1925 году Дуваляны перебрались в Париж. С юных лет Жак мечтал стать математиком, но в семье возникли сложности с деньгами. Жак был вынужден бросить учебу и пойти работать. К счастью, судьба наделила его и способностями к музыке. Он начал сочинять песни и выступать на сцене. Все предвещало яркую карьеру певца. В числе его друзей были Шарль Азнавур и Джанго Рейнхардт. Но в 1954 году, откликнувшись на призыв «жить дома и строить Советскую страну», он переезжает в Ереван. В 1956 году Ж. Дювалян стал солистом Государственного эстрадного оркестра Армении под управлением Константина Орбеляна. В 1959-м — солистом ансамбля Ю. Саульского в Москве. После окончания политики «оттепели» в СССР, в конце 1960-х, вернулся во Францию, где сконцентрировался на преподавательской работе

Позднее в интервью газете «Труд» (30.08.2000) он так вспоминал о первых месяцах пребывания на Западе:

«Поначалу жил у своего друга Жака Дуваляна, затем снял квартиру. Сразу стал петь в кабаре ”Распутин”, проработал там год. Затем хозяин предложил мне параллельно выступать еще и в кабаре ”Московская звезда”. Чтобы заработать на бифштекс, пришлось забыть прежний репертуар. Я сразу понял, что все мои шлягеры про ”Фонари” и ”Осенний свет” всем здесь, мягко говоря, до фонаря. Мне это даже нравилось — в Союзе после бесконечных гастролей я и сам от них офонарел. Поэтому я сразу забыл о больших сценах, больших оркестрах, опять взял в руки гитару. Сделал себе новую программу из народных русских, армянских, греческих, цыганских песен.

Реклама кабаре «Звезды Москвы» из французской прессы. Здесь Жан Татлян выступал вместе со звездами старой эмиграции: Виктором Новским, Зиной Павловой и Гришей Бородо

Пришел в знаменитое кабаре “Распутин”, хозяйкой которого была “королева ночного Парижа” мадам Мартини. Ей нужны были свежие голоса из Советского Союза. Меня послушали, и на следующий день я начал работать. Для советского артиста это означало большую привилегию. И с первых же дней, надо сказать, я стал великолепно зарабатывать на жизнь — как средний француз. Писал новые песни в соавторстве с французскими, английскими, американскими поэтами, парижскими текстовиками. Написал, например, балладу “Сколько дорог” на французском, которую считаю лучшей в своем репертуаре. Французский язык выучил быстро… Это была колоссальная практика для голоса, диапазона, дыхания. В общем, жизнь заставила. Когда я работал в “Распутине”, что буквально метрах в пятидесяти от Елисейских Полей, после первого выхода в одиннадцать вечера у меня были час-полтора до следующего появления на сцене. В эту паузу я зачарованно бродил по центру Парижа, и душа моя пела: “Я — свободный человек!”»

«Две гитары»

В 1974 году, скопив немного денег, а главное — заручившись поддержкой состоятельного инвестора, в двух шагах от Триумфальной арки, на Rue Lauriston Жан открыл собственное кабаре. Район, где оно находилось, как, собственно, и само заведение, были с богатой историей. На этой улице в годы войны располагался штаб французского гестапо, а в семидесятых обустроилась редакция антисоветского журнала «Континент». В 1961 году певица Людмила Лопато открыла на углу авеню Виктора Гюго и Rue Lauriston ресторан «Русский павильон». Именно это заведение и выкупили Жан Татлян со своим партнером. Интерьеры трогать не стали, но вывеску сменили — отныне ночной клуб назывался «Две гитары». Место быстро стало популярным, сюда заглядывали гости из России и состоятельные парижане, бывали Высоцкий и Шемякин. Однако ресторанный бизнес сложен и весьма прихотлив. Конкурировать с такими брэндами, как «Распутин», «Шахерезада», «Царевич», «Звезды Москвы», было нелегко. Не прошло и года, как «Две гитары», выражаясь музыкальным языком, «пошли на коду», отзвучали. Бывшая же владелица «Русского павильона» Людмила Лопато стала хозяйкой нового места под лаконичным названием «Людмила». В 1989 году там шумно и весело отпразднует падение Берлинской стены Мстислав Ростропович. Решится на реванш и Жан Татлян: десять лет спустя, в Нью-Йорке, певец вновь попробует себя в роли ресторатора и откроет на Манхэттене ночной клуб «Санкт-Петербург». Об этом заведении с восторгом будет отзываться критик «Нью-Йорк Таймс». Тем не менее со временем Жан Арутюнович ресторанный бизнес оставил: накладно, да и хлопотно.

Русский Фрэнк Синатра

«Начинать жизнь заново было и тяжело, и легко, — признается Жан Татлян. — Знаете, какая самая главная проблема у наших на Западе? И почему никто из нынешних российских певцов там никому задаром не нужен? Языковой барьер! Нуриев, Макарова, Барышников, Шемякин почему преуспели? Потому что в их искусстве нет языкового барьера. Если бы мой дебют как шансонье в Париже провалился? Готов был работать таксистом или подметать улицы. Можно было пойти на что угодно, но зачем, когда у меня есть голос? Я пел, и публике это нравилось. А если бы не понравилось, наверняка пришлось бы подметать: кушать же хочется! И ничего зазорного в этом нет. Я знал многих людей, готовых подметать улицы и убирать туалеты, лишь бы покинуть Советский Союз. Я же продолжал заниматься делом всей своей жизни — пел. На Западе жили и творили мои кумиры — Фрэнк Синатра, Элла Фицджеральд, Луи Армстронг… Они тоже работали в “кабаках” — то есть в престижных ресторанах, кабаре, ночных клубах. Слава и звание “кабацкого” певца меня не задевали. Между прочим, будучи, как про меня в СССР говорили, “кабацкой звездой”, я представлял Францию на Международном фестивале песни в Вашингтоне».

Жан Татлян сделал во Франции завидную карьеру шансонье и был приглашен в 1976 году выступить на праздновании 200-летия США в Вашингтоне, куда съехалась вся мировая музыкальная элита. В газетах тогда писали: «Жан Татлян — если уж не русский Фрэнк Синатра, то Барри Манилов[1] точно!».

«В концерте участвовали одни суперзвезды! — вспоминал певец. — Я был там одним из немногих эстрадных певцов, выступал в одном концерте с Ростроповичем, Новоорлеанским симфоническим оркестром, другими выдающимися музыкантами».

Не был обделен молодой талант и вниманием прекрасного пола. Прилетев в 1971 году в Париж и зная по-французски единственную фразу «шерше ля фам», он, тем не менее, потратил на поиски своей первой «ля фам» едва ли пару месяцев. У друзей Жана была знакомая девушка, представительница очень богатой и родовитой фамилии парижской аристократии. След ее родословной терялся в глубокой древности, она была потомком чуть ли не короля Филиппа Красивого.

«У них в Рамбуйе (это 50 км под Парижем, рядом с президентской резиденцией) — огромные поместья, они передаются только по наследству, только членам этой семьи, и каждому члену семьи положена своя лошадь. Так вот, однажды она в порыве страсти на полном серьезе призналась мне: “Жан, теперь я не знаю, кого я люблю больше, тебя или свою лошадь”», — с улыбкой вспоминает певец.

Жан Татлян и Мишель Мерсье

Этот роман стал для него, как нетрудно догадаться, далеко не последним. В объятиях красавца-мужчины побывали женщины, кажется, всех национальностей. А молва приписывала множество звездных романов, в частности с актрисой Мишель Мерсье, известной по роли Анжелики, и даже с шахиней Ирана, но Жан всегда умело уходил от вопросов журналистов, предпочитая говорить о творчестве, а не о любовных победах.

Звезда из-за железного занавеса

Татлян стал первым артистом из СССР, кто начал выступать в Лас-Вегасе. В 1982 году он заключил пятилетний контракт с одним из лучших казино «Империал Палас». На афишах писали: «Жан Татлян. Железный занавес приподнялся над звездой». Интересно, что менеджер его выступлений Стефани Нильсен 16 лет спустя, в 1998 году, принимала участие в организации американских гастролей Киркорова. Филипп был уверен, что стал первым из русских исполнителей, покоривших Лас-Вегас. Каково же было его удивление, когда Стефани рассказала ему, что еще в начале 1980-х в «Империал Паласе» на протяжении четырех месяцев выступал Жан Татлян.

Афиша в Лас-Вегасе:

«Железный занавес приподнялся над звездой»

Во время работы во всемирной сто лице азарта он познакомился с Фрэнком Синатрой, Томом Джонсом, Ширли Маклейн, а особенно подружился с имеющей армянские корни певицей Шер, они даже ходили друг к другу в гости. В Штатах, после вторжения СССР в Афганистан, поднялась волна антисоветских настроений. Организаторы получали анонимные звонки: «Мы убьем вашу кремлевскую звезду!». К артисту приставили телохранителя, который повсюду сопровождал его. По условиям контракта Жан должен был петь 180 дней в году. Но местный сухой и жаркий климат (Лас-Вегас находится в пустыне Невада) губительно сказался на его голосовых связках, и артист предпочел перебраться в Нью-Йорк, где открыл ресторан «Санкт-Петербург». Примечательно, что располагалось заведение не в центре тогдашней русской общины на Брайтоне, а в самом престижном и дорогом районе Манхэттен. Но так или иначе с нашей эмиграцией певец все равно пересекался. Известно, что в то время несколько концертов помог организовать ему известный импресарио Виктор Шульман.

Возвращение

Бежало время. Развалился СССР, пал железный занавес. В начале девяностых весь Питер был обклеен афишами: концерты дает Татлян! Все семь выступлений прошли с аншлагом, но… певец снова пропал на десять лет. Впоследствии он объяснял свое исчезновение так: «Меня тогда неприятно поразили встречи в Москве на ТВ, в фирме «Мелодия». С меня фактически начали требовать деньги за право показаться в эфире, выпустить диски. Для меня, уже привыкшего к цивилизованному бизнесу, это было шоком». Новый визит звезды состоялся в 2000-м, и вот тут-то ухватилась за него пресса. О нем писали, его приглашали на ТВ. Поклонники несли старые записи: «Возьмите, мы сохранили». Эмоции зашкаливали — поначалу Жан даже спать не мог, бродил по любимому Питеру и думал, думал… А потом решил вернуться. В начале ХХI века Жан Татлян стал гражданином России. Он купил здесь квартиру, выстроил дом на Ладоге, обновил музыкальный репертуар и… впервые женился.

«Я долго и упорно выбирал свою единственную, сделав на этом пути много ошибок. Женщина как птица. Мужчина должен держать ее в руках не сильно, чтобы не удушить, но и не слабо, чтобы она не улетела. Жена заменяет мне и любовницу, и сестру, и подругу, и ребенка. Детей Господь не дал. Женился более 20 лет назад и до сих пор счастлив, как молодожен. Я называю свою избранницу “дочь моей тещи” — это красиво, а “жена” — слишком сухо звучит. Каждый год вместе я считаю за пять. Один приятель не понял: “Что, так плохо?” — “Дурак, — говорю, — стараюсь наверстать годы, прожитые без нее”. Она чистокровная русская, ее предки из Костромской губернии. Она натуральная блондинка, у нее серо-голубые прозрачные глаза и светло-прозрачная душа. Чистота необыкновенная — таких больше нет. В прошлом она балерина, но сейчас моя любимая девочка — “пенсионерка”. Она на даче разводит цветы — там у нас необыкновенной красоты ботанический мини-сад, выращенный ее руками. За это я ее называю “маленьким Мичуриным”. Но как зовут дочь моей тещи — не скажу. Семья для меня святое, боюсь дурного глаза».

Жан Татлян. Звезда на все времена

1 августа 2018 года Жан Татлян отметил большую дату — 75-летний юбилей. Он по-прежнему верен своему делу жизни — Песне, продолжает выступать и радовать своих верных поклонников.

«Душой я самый счастливый человек на свете, — говорит певец. — У меня никогда не было звездности. И я счастлив этим. У меня нет чувства зависти. В этом мое богатство. А остальное — мелочи…»

Глава 3

Михаил Александрович. Белькантор

Знаменитый дирижер Кирилл Кондрашин сказал однажды: «Такие артисты, как Михаил Александрович, определяли музыкальную жизнь в СССР». Спросите людей старшего поколения — и они скажут вам, что он был невероятно, фантастически знаменит. Достаточно сказать, что в СССР певец выпустил почти сотню пластинок общим тиражом в 22 миллиона — с записями романсов, неаполитанских народных песен, оперных арий. Но ни широчайший спектр репертуара, ни миллионные прибыли от концертов не уберегли великого артиста от травли, гонений и чиновничьих окриков. Устав сражаться с цензурой и бюрократией, Михаил Александрович был вынужден покинуть страну. О том, как это было, читайте в очерке, написанном специально для этой книги Леонидом Махлисом.

Леонид Махлис — филолог, журналист, писатель, переводчик. Родился в Москве в 1945 году. С 1973 по 1995 гг. — редактор и ведущий программ Радио Свобода (США). В 2014 году московское издательство «Весь мир» выпустило его 700-страничную монографию «Шесть карьер Михаила Александровича. Жизнь тенора», удостоенную Первой премии Ассоциации российских книгоиздателей как «Лучшая книга года». Живет в Мюнхене (Германия)

Бог поцеловал в темечко

Александрович начал петь еще до того, как начал нормально ходить. В 1921 году семья переехала из местечка Берзпилс в Ригу, чтобы дать ребенку шанс музыкального развития и обучения. Его привели в Еврейскую народную консерваторию, которая только-только открылась в Риге по инициативе Соломона Розовского, ученика Римского-Корсакова. Отец мальчика Давид рассказывал педагогам о том, какой у него гениальный сын, но профессора, глядя на тщедушного 7-летнего малыша, лишь снисходительно кивали. А когда они прослушали, то пришли в замешательство. Встречались дети, голоса которых использовались в хоре, но вокалисты с индивидуальной интерпретацией, поставленным голосом и безукоризненной врожденной техникой исполнения — это же непостижимо. В консерватории даже не было вокального класса, но с ним начали работать, и уже через год был организован его первый сольный концерт со взрослым репертуаром: Григ, Шуберт, Гречанинов, Гуно, Годар… Недоумевали педагоги, врачи, музыканты: что это за явление? Они готовы уже были смириться с тем, что техника подарена ребенку от Бога, что-то сделали учителя, что-то он «от себя» добавил. Но как может ребенок интерпретировать сложные чувства, на приобретение которых у него просто не было времени? Не сумев объяснить необъяснимое, газетные рецензенты ударились в мистику, растолковывая читателям, что подлинный художник рождается «со знанием чужого Я». Городская сенсация быстро стала европейской.

Отец вундеркинда, одержимый мечтой добыть для сына мировую славу, в 1925 году на деньги, заработанные концертами сына в европейских турне, везет мальчика в Америку в надежде показать его большим педагогам и певцам. Но это путешествие принесет отцу разочарование, а 10-летнему артисту — первое лобовое столкновение с несвободой. Несмотря на наличие въездной визы, власти США сняли их с борта паротурбохода и интернировали на Эллис Айленде, заподозрив в планах нелегальной иммиграции. Через два месяца заточения на «острове слез» их депортируют в Германию.

Священнослужитель

Александровичу повезло с педагогами, и после окончания мутационного периода миру явился лирический тенор полного диапазона и сладчайшего тембра, которому семь десятилетий будут рукоплескать на пяти континентах.

В 1932 г. 17-летний певец с блеском победил в конкурсе вокалистов, организованном в Риге Национальной оперой. Но предложения ангажемента не последовало. Причины не скрывались — маленький рост и русский акцент в произношении латышского языка. И вообще: решено принимать только певцов-латышей. Давид уговаривает сына освоить канторское искусство. Так Александрович становится самым молодым обер-кантором в истории. Этот пост ему предложила Центральная синагога Манчестера.

Новизна, почетный статус, внимание прихожан и отеческая забота «старших товарищей» в сочетании с высоким для 20-летнего артиста жалованьем значили немало. Теперь он мог позволить себе не только принимать независимые решения, но и ездить в Рим для встреч с учителем — Беньямино Джильи, с которым удалось познакомиться благодаря протекции Тито Скипа. Но череда разочарований была не за горами. Вскоре выяснилось, что любое предполагаемое выступление кантора за пределами синагоги должно выноситься на обсуждение правления и получать его одобрение путем голосования. Это означало, что о светских концертах артист может забыть. К гетоизированной атмосфере и культурному вакууму добавилось непомерное давление со стороны руководителей синагоги, которые вознамерились любой ценой женить своего кантора. Но достигли, как это часто случается в жизни, противоположного результата. Рыцарь, бросив доспехи, бежал с поля боя. Прервав выгодный контракт, кантор в спешном порядке пересек Ла-Манш. Позади остались манчестерский смог, добропорядочные немузыкальные прихожане и обманутая невеста.

Манчестерский опыт Александровича как бы расставил все по своим местам в душе молодого артиста. Представления о свободе в творчестве начали принимать физические формы с четкой границей между конформизмом и компромиссом. Гармонизировать эти формы в значительной мере помог новый пост оберкантора в хоральной синагоге Каунаса.

Здесь, невзирая на недовольство ортодоксального истеблишмента, певцу не запрещают не только выступления за пределами синагоги, но и позволяют организацию светских концертов внутри самой синагоги. Эти концерты регулярно посещают солисты Литовской оперы. Они же приглашают Александровича участвовать в своих постановках (Ленский в «Евгении Онегине», Альмавива в «Севильском цирюльнике»). К этому же периоду относится и смелая попытка певца, мечтающего о синтезе еврейской и европейской музыкальных традиций, создать оперную сцену на идише. В мае 1938 года печать сообщила о первой постановке «Риголетто» на идише, где молодой кантор исполнил партию Герцога. Чуть поздней Александрович включит в репертуар арию Надира из «Искателей жемчуга» Бизе и Ленского на иврите.

Кто знает, может, идея увенчалась бы успехом, если бы не коллапс Европы и захват Литвы Советским Союзом. С этого момента с канторством было покончено. Даже синагогальный хор был распущен, а мальчики-хористы стали пионерами. Теперь, встречая на улице кантора, они с ним не здоровались.

600 концертов под аккомпанемент минометов

За свою длинную жизнь Александрович сменил пять гражданств и 9 стран проживания. Он свободно говорил на шести языках, а пел на двух дюжинах, включая ладино. («Когда я пел по-грузински, я не всегда был уверен, что пою не по-армянски», — иронизировал артист). Став в 1940 году советским гражданином, певец впервые столкнулся с проблемой: что петь и для кого петь? И эту проблему решила за него жизнь. По трагическому стечению обстоятельств, он вышел из поезда на перрон московского вокзала утром 22 июня 1941 года. Улицы Москвы еще не были увешаны афишами с его именем. Они пестрели нескромными идеологическими лозунгами и транспарантами с их нелепыми напоминаниями о несокрушимости и могуществе на фоне всеобщей подавленности и смятения. В филармонии он получил предписание отправляться в Тбилиси для обслуживания войск Закавказского фронта. По дороге судьба сведет его с 19-летней балериной, беженкой из Риги — Раей Левинсон. Вся ее семья — 19 человек — не вернется из гетто. Та же судьба уготована и для старшего брата Александровича с семьей. Они с Раей поженятся и не расстанутся до самой смерти. Таким образом первыми слушателями свежеиспеченного советского тенора стали бойцы, защитники Кавказского хребта и раненые в военных госпиталях. Таких концертов только за первые полтора года войны Александрович дал более шестисот в непосредственной близости от огневых позиций, стоя под открытым небом на ледяной земле. В 1944 году командующий Закавказским фронтом генерал армии И. В. Тюленев лично представит певца к награде медалью «За оборону Кавказа». Поздней ему вручат также медаль «За оборону Ленинграда».

Неаполитанские песни для агентов вражеских разведок

После войны стихийная популярность Александровича охватывает всю страну. Его голос ежедневно транслируется по радио. Билеты на его выступления в БЗК и Зале им. Чайковского продаются перекупщиками за несколько номиналов, а на предприятиях талоны на приобретение билетов разыгрываются в лотерею. Его харизма и мастерство не оставляют равнодушными даже тиранов. Ему сходит с рук дружба с С. Михоэлсом и Л. Квитко. НКВД не сводит с него глаз — ждет команды. Даже распространяет легенду о том, что он передает сидящим в зале агентам иностранных разведок шпионские сведения, закодированные в… неаполитанских романсах. Циркулируют слухи о его аресте. Но Александрович не рвется к должностям и глаза не мозолит — до семи месяцев в году проводит в поездках по стране. Более того, на годы последней волны сталинского террора приходится время наивысшего успеха Александровича. В 1947 году он становится Заслуженным, а в 1948 — лауреатом Сталинской премии.

В разгар борьбы с «безродными космополитами» и «агентами сионизма», жертвой которой пал цвет еврейской культуры, Сталин дает указание удостоить Александровича высших государственных почестей — звания «Заслуженный артист» (1947) и премии своего имени (1948). Гонения настигнут певца при наследниках Сталина. На фото: Работники искусств чествуют в ЦДРИ свежеиспеченного лауреата Сталинской премии. Москва, 1948

Репертуар Александровича был беспрецедентным в истории вокала по жанровому разнообразию, даже с учетом гнетущих идеологических ограничений. «Национально мыслящие» критики бдительно держат нос по идеологическому ветру. Молодого вокалиста упрекали в недостаточной «русскости», что поет он «с чужого голоса», протаскивает чуждый советским людям репертуар, в том, что в его репертуаре итальянские композиторы занимали больше места, чем русские. Статистику, должно быть, портили оперные арии и неаполитанские песни о любви, которые, собственно, и сделали его кумиром миллионов. Единственная разновидность любви, которая вообще не коснулась репертуара Александровича, — это любовь к партии.

Обмани цензора!

Мешала Александровичу не только итальянская вокальная школа, но и «еврейские ворота», через которые он вошел в искусство. Если с итальянской «слезой» он был в состоянии справиться (на то он и мастер), то с еврейской все выглядело куда драматичней.

Концерт в БЗК. За роялем Тихон Хренников — первый советский композитор, которого стал исполнять Александрович, став гражданином СССР. С серенадой «Как соловей о розе» из постановки в Театре им. Евг. Вахтангова шекспировской «Много шума из ничего» он не расставался, как с талисманом, до самых последних дней. Эта утонченная лирическая миниатюра с прозрачным рисунком не может оставить равнодушным ни одного слушателя. Сам Хренников в конце жизни признался, что вершиной своего творчества он считает именно это произведение и что он благодарен Александровичу за верность «Соловью» и его изысканную интерпретацию

Роль этого артиста в спасении и сохранении еврейской музыкальной культуры трудно переоценить. И это прекрасно понимали министры культуры, жестко ограничивавшие его еврейский репертуар. Ему разрешали, и то не всегда и не везде, включить одну-две еврейские песни в программу или исполнить их в качестве бисов. Но часть слушателей по всей стране приходила на его концерты только ради этих двух песен. При том, что в СССР было выпущено 90 пластинок Александровича, которые разошлись тиражом в 22 млн экземпляров, за 30 советских лет только одна (!) долгоиграющая пластинка была наполнена еврейским репертуаром. Это были не клезмерские мелодии, а еврейская песенная классика. У каждой песни был автор. У некоторых даже два, поскольку, чтобы сделать эти песни «проходными», приходилось «крутиться» — маскировать или убирать «некошерные» имена, выдавать старые, не прошедшие цензуру произведения, за «народные», переписывать, то есть делать совершенно новую обработку, меняя их подчас до неузнаваемости.

Сегодня уже непросто объяснить людям, что значит нелепая фраза «запрещенная музыка». Но ведь это было. И не только с евреями, хотя еврейским жанрам было труднее всех из-за гонений на распятые языки — идиш («проводник националистических тенденций») и иврит («обслуживающий сионистские и клерикальные круги»). Сегодня любому школьнику понятно, что запретить певцу прикасаться к своим культурным корням — то же, что запретить врачу пользоваться латынью. Но еще труднее описать, какими средствами еврейские исполнители, стремившиеся любой ценой обмануть цензуру и донести до слушателя лучшее, вернуть к жизни незаслуженно забытое, достигали своей цели. Александрович был величайшим мастером такого камуфляжа. Канторские фиоритуры, которые Александрович искусно вплетал в ткань еврейских (и не только) песен, были его «секретным» оружием, которым он воздействовал на слушателя на невербальном, подсознательном уровне. О самих канторских композициях и речи быть не могло — здесь действовал полный запрет, равно как и на участие в синагогальных службах.

К счастью, публика умеет читать между строк. Воздействие неконтролируемого подтекста на советского слушателя, наверное, никогда не будет по-настоящему изучено. В этом контексте в исполнении Александровича совершенно новое звучание обретает и знаменитая еврейская песня «Дуделэ», это экстатическое воплощение любви и веры во Всевластителя, который присутствует во всем, везде и всегда. Текст песни — частично на иврите, частично на идише — художественно оформленная, нераспознаваемая игра слов. Сбивает с толку и невинное донельзя название песни — «Дуделэ» — дудочка, эдакая шапка-невидимка, кое-как нахлобученная на первую строку. Ибо в каком еще языке, кроме еврейского, можно образовать ласкательную форму от местоимения «ты» (ду — Дуделэ)? Только при более внимательном отношении к тексту и музыке становится ясно, что речь идет не о дудочке, а о мистическом, пантеистическом прославлении Бога.

Именем народа…

К концу 1950-х Минкульт начнет исподволь «регулировать» спрос населения страны на голос певца, чья популярность уже зашкаливала. А вместе с ней и заработки. В 60-х двумя приказами министра число разрешенных сольных концертов артиста, под предлогом «недовольства рабочих большими заработками», было сокращено на 75 %. В цивилизованных обществах это называется запретом на профессию.

Пока министерство культуры не начало ограничивать его право на труд, Александрович давал не менее 15 концертов в месяц. Популярность Александровича лишала сна министра культуры и ее замов. Приказ № 365, закрепивший за Александровичем право лишь на 5 выступлений в месяц, наводил на черные мысли. Сама формулировка — «внести ЧАСТИЧНОЕ изменение» — предполагает, что окончательное решение — вопрос времени

Все годы действовал и негласный запрет на заграничные гастроли. На заявки зарубежных импресарио следовал один и тот же ответ министерских кукловодов: «артист болен» или «у артиста очень плотный график выступлений». В конце 60-х давление на певца усилилось и стало приобретать формы репрессии. Так, минкульт попытался подвергнуть артиста «переаттестации» и перевести его из категории «оперно-камерных» исполнителей в «эстрадно-цирковые». Сделать это не удалось только благодаря решительному протесту самого Александровича и поддержке И.С. Козловского.

Во второй половине 1960-х имя Александровича полностью исчезает из центральных газет и журналов. Эти издания и раньше не слишком жаловали певца своим вниманием. Практически все сохранившиеся рецензии написаны по следам бесчисленных концертов по стране. Но и этот ручеек высыхает. Не лучшим образом обстояло дело и с «телерадио». Всесоюзное радио чуть ли не ежедневно передавало записи и концерты Александровича, пока к рулю не прикоснулись «иезуиты» Н. П. Чаплыгин и С. Г. Лапин. Поздравляя с Новым годом работников радио и телевидения, Лапин публично возвестит: «В наступающем 1971 году мы обойдемся без Мулерманов, Мондрусов и Александровичей». Таким образом, к концу 1960-х, лишившись самых мощных средств популяризации, Александрович оказался полностью отрезанным от своего слушателя. Интерес к нему в стране стал падать.

«Кажется, мы снова должны бежать»

Окончательную точку в советской карьере певца поставили открытые антиеврейские преследования. В 1970-м — тревожные звонки от братьев: в Риге прошла волна обысков. Сотрудники местных органов безопасности вламывались в еврейские квартиры и дачи и предлагали «добровольно выдать огнестрельное оружие и антисоветскую сионистскую литературу». В числе подозреваемых (в измене родине) — племянница, 23-летняя Рут. За обысками и изъятием компромата последовали многочасовые допросы, а 7 октября — арест. В конце того же года в Ленинграде зачитаны смертные приговоры двум участникам так называемого «самолетного дела».

Александрович объявил семье: «Кажется, мы снова должны бежать».

Еще до эмиграции певца в СССР начали уничтожать его записи. В сохранившихся тетрадях регистрации ГДРЗ прилежно фиксировали не только даты поступления записей, но и даты их уничтожения. Так, 19 апреля 1971 г. экзекуции подвергаются первые 18 эфирных дублей — оперные арии, не аполитанские песни и другие произведения, пять из которых не сохранились в других записях. Но эфирными дублями дело не кончилось. Это известие он воспринял болезненно. 23 июля 1971 г. певец направляет запрос по этому поводу шефу Всесоюзного радио Н.П. Чаплыгину. После отъезда — «процесс пошел». Юрий Георгиевич Ельцов, музыковед, доцент Томского пединститута, в одном из своих писем рассказал мне о трагической судьбе записей концертов Александровича, которые хранились в архиве телевидения Томска. Все ленты были… «заживо» сожжены, поскольку «таили в себе опасность возгорания». Гильотина — лучшее средство от головной боли. Томские «пожарники» спасали Россию.

Борьба за выезд длилась около года. «Подавантов» такого калибра еще не было. Поэтому Александрович превратился почти что в духовного лидера движения за выезд. В защиту артиста выступили Президент Никсон, Генсек ООН У Тан, лидеры международных организаций. 1 ноября 1971 года Александрович с семьей прибыл в Израиль.

Певец для певцов

Александровичу тут же была предложена должность оберкантора Большой синагоги Рамат-Гана. 7 января 1972 года в этой синагоге началась служба, которую вел единственный в истории кантор-лауреат Сталинской премии. Как мы помним, еще до войны Александрович получил европейскую известность как один из величайших канторов ХХ века. После возвращения к этому сложнейшему жанру 30 лет спустя его мастерство получит новое экспертное признание, а известность станет мировой. В том же году в нью-йоркском отеле «Гроссингерс» проходил 26-й ежегодный конвент Американской канторской ассамблеи. Делегатам представили «русского кантора». Петь перед аудиторией, состоящей из 500 профессиональных канторов, Александровичу еще не приходилось. Один из присутствовавших в зале журналистов напишет: «Александрович — это певец для певцов».

6 марта в «Манн аудиториум» на 3 тысячи мест тель-авивского Дворца культуры, крупнейшем в то время концертном зале Израиля, при аншлаге состоялся первый светский концерт. На афише надпись: «Под патронажем Голды Меир». Это была демонстрация, в первую очередь, превосходной певческой формы и готовности к началу новой карьеры, что, само по себе, для тенора в возрасте 57 лет — редкое мужество на грани творческого самоубийства.

Один за другим выходят 4 альбома с записями еврейских песен и литургических композиций.

Александрович — единственный из советских евреев, кто весной 1949 г. рискнул откликнуться на приглашение и явился на прощальный прием, объявленный Послом Израиля Голдой Меир, которой предстояло вернуться домой и приступить к обязанностям министра труда. Вторая встреча с Голдой, уже руководителем государства, состоялась спустя 22 года. Между ними произошел такой диалог:

— Ну, скажите после этого, что я не пророк. Разве не я напророчила вам 20 лет назад, что вы еще будете петь в Израиле?

— А вы вспомните, что я вам ответил: «А вы еще будете главой правительства». Так кто из нас пророк?

После 30 лет кнутов и пряников колеса истории вновь развернули Александровича на 180 градусов. Его уникальный талант обретает новую жизнь. Но, как и в пору своей манчестерско-ковенской юности, он очень быстро вновь начал испытывать неудовлетворенность из-за косности, низкой культуры, религиозного эгоизма и сословной подозрительности ортодоксального истеблишмента к «побочным» интересам кантора.

Портативное государство не в состоянии обеспечить артисту даже прожиточного минимума. Светские гастроли (США, Канада, Великобритания) выводят кантора из поля зрения прихожан. И вообще голос кантора должен принадлежать конгрегации и никому больше. Два года, которые Александрович провел в стенах синагоги в Израиле, певец постоянно ощущал не слишком скромное внимание к его частной жизни со стороны коллег. Раввины и члены общины любили захаживать в гости на огонек даже без приглашений. Они попивали чаек, слушали увлекательные байки радушного хозяина, но не упускали случая заглянуть в холодильник или кухонный шкаф, дабы удостовериться в том, что их чересчур популярный кантор безукоризненно соблюдает религиозные предписания по части кашрута.

И снова извечный вопрос — что петь?

Как долго можно согревать сердца «родным» языком, который никто вокруг не понимает? Пусть даже твоя фамилия Александрович. Составители дисков и многие исполнители к месту и не к месту добавляют к названиям альбомов «песни штетл» или «песни исчезнувшего мира», подчеркивая реликтовый характер репертуара. Да и канторская служба — опора ненадежная. Даже если его и продлят, жить придется в культурном вакууме. Но конгрегация уже давно косо смотрит на «зарвавшегося» кантора, который бреет бороду, молится в Израиле, а зарабатывает в Америке. С деньгами, прямо скажем, не густо. Адвокаты обхаживают семью, подбивая воспользоваться своими правами для получения репараций от ФРГ за убитых нацистами родственников, за утрату имущества и т. п. При определенных обстоятельствах люди могли рассчитывать на облегченную процедуру получения вида на жительства в Германии, гражданства, пенсии, медицинских услуг и бесплатных курортов. Но Рая наотрез отказалась от всех этих благ. «Я не смогу пользоваться деньгами, заплаченными за людей, которых у меня отобрали», — сказала она. Миша ее поддержал. Адвокаты недоуменно переглядывались: случай в их практике небывалый. Выручали только американские гастроли.

Михаил Александрович. Тель-Авив, 1971 год

Питайте пиетет к эпитетам

Первый концерт в Америке «русского чуда» (сколько же их было в жизни — этих «первых» концертов?) и отзывы критики напомнили певцу о рижской сенсации 50-летней давности. Запоздалое открытие феномена Александровича, с легкой руки Питера Дэйвиса из «Нью-Йорк Таймс», определило общий тон критики, с которой столкнулся артист после появления на американской сцене. Первые слова этой публикации на протяжении вот уже без малого 50 лет остаются самыми цитируемыми: «Миша Александрович — один из наиболее тщательно скрываемых культурных секретов России!». Забегая вперед, замечу, что во время постперестроечных турне Александровича в СССР советские газеты тоже не пройдут мимо этой оценки, но переведут ее на свой лад, передавая смысл оригинала с точностью «до наоборот»: «Михаил Александрович — один из лучших хранителей культурных секретов России». Пикантная ошибка переводчика простительна уже хотя бы потому, что достойна независимого цитирования.

Отныне программы всех крупных ежегодных музыкальных событий, проводимых еврейскими организациями Нью-Йорка, Бостона и других городов Америки, и культурных мероприятий, связанных с памятными датами, будут включать его имя. Еврейская среда становится тем оптическим волокном, которое позволяет преодолевать препятствия и перегородки и проводить яркий свет искусства Александровича в самые труднодоступные зоны американского общества, подобно тому, как выходцы из Ирландии были главным усилителем голоса его выдающегося предшественника — Джона Маккормака. Особенно заметна эта «проводимость», когда речь заходит о русской культуре, которая, как мы знаем, в зарубежье — то в изгнании, то в послании. Пианист д-р Мильтон Кэй, еще в 30-е годы представивший американской аудитории Первый фортепианный концерт Шостаковича, вошел в историю как многолетний аккомпаниатор Яши Хейфеца. Александрович и Кэй сблизились после совместного концерта как артисты-фронтовики. После этой «встречи на Эльбе» Кэй предложил Александровичу идею выпуска совместной пластинки с его инструментальным трио. Так родился первый целиком записанный в Америке сольный диск Александровича «Rendezvous» (Русские классические романсы XVIII и XIX вв.). Распространение русской музыкальной культуры на Западе всегда оставались для Александровича приоритетной сферой. Где бы он ни выступал, ни одна концертная программа не обходилась без романсов, арий и песен русских композиторов. Русские романсы в Америке, благодаря Александровичу, сыграли ту же культурно-посланническую роль, что и неаполитанские в России.

Но в то же время Александрович с трудом скрывал неприязнь к этническим эпитетам перед своим именем (одна американская газета даже договорилась до «великого русского кантора»). Ему хватало одного эпитета, который сегодня можно прочесть на его надгробье — «камерный певец». Профессиональное в нем перетягивало национальное. Александрович отстраняется от имиджа «еврейского исполнителя», прекрасно сознавая, что от него будут ждать «тум-балалайку» и прочую ресторанную «еврейскую цыганщину». Но погружаясь в его стихию национального мелоса, в выигрыше оказывались все — евреи и неевреи.

«Ходят санкции по кругу…»

Афиши концертов — на бегущей строке козырька Карнеги-холла, у входа в Линкольн-центр и Мэдисон Сквер Гарден. Все чаще его имя соседствует в программах с Теодором Бикелем, Артуром Фидлером, сестрами Берри. Даже попадает в эпицентр международного скандала. После нападения 6 октября 1973 года Египта и Сирии на Израиль в Бруквилле (Лонг-Айленд), как и в сотнях других городов Америки, прошли многотысячные митинги протеста против подстрекательской внешней политики СССР и его массивной военной помощи агрессорам. В крупнейшем концертном зале города, вмещавшем около двух с половиной тысяч человек, должен был состояться концерт Ленинградского симфонического оркестра. Но не состоялся. Его отменили в знак протеста, а зал передали для сольного концерта Михаилу Александровичу. Слушатели, купившие билеты на симфонический концерт, признали замену адекватной и валом повалили на выступление неизвестного им тенора. В этом контексте легко понять и то неистовство, с которым вскоре обрушится на артиста советская пресса, обвиняя «кантора-гастролера» в злобном антисоветизме, политической заангажированности и даже в финансировании (!) «фашиствующей Лиги защиты евреев».

Легендарный американский артист и певец Теодор Бикель, президент профсоюза американских артистов, и Михаил Александрович — участники торжественной церемонии на Муниципальной площади Нью-Йорка по случаю «серебряного юбилея» Израиля. 2 мая 1973 г.

«Фигура национального масштаба»

В марте 1974 года импресарио Гарри Уокер плюхнул на стол папку с заявками на ближайшие 6 месяцев. Список (от двух до четырех выступлений в неделю) эффектно завершался контрактом с синагогой «Temple Israel» на большие праздники. Он также сообщил, что около двух тысяч конгрегаций проявили ошеломляющий интерес к организации у себя концертов Александровича, считая его «ведущим кантором в мире». Именно так представлял себе Александрович новую жизнь.

— Тебе, наверное, интересно узнать, что внутри? — спросил Уокер.

— Мне интересно узнать, есть ли у тебя хороший адвокат: мы с Раечкой приняли решение поселиться в Нью-Йорке, чтобы ты не разорился вконец на моих полетах и отелях.

Теперь Александровичу не надо было пересекать океан, чтобы добраться до работы.

Рецензии ведущих музыкальных критиков Америки заслуживают того, чтобы быть изданными отдельной книгой. Музыкальный обозреватель «Бостон Глоб» Ричард Дайер, которому по долгу службы приходилось посещать до 300 концертов в год, в одной из публикаций признался, что не пропускал ни одного концерта Александровича в Новой Англии с 1973 по 1995 гг. Это он после выступления Александровича с симфоническим оркестром под управлением Артура Фидлера назвал его «фигурой национального масштаба, которую нельзя сравнить ни с одним живущим ныне певцом по своей аутентичности и совершенству стиля, по красоте звука и легато, по глубине красок. Он стоит на самой вершине вокального искусства».

Закон маятника

В первый период в Нью-Йорке Александрович много пел литургическую музыку, вел праздничные богослужения, но упорно воздерживался от полного погружения в хазанут и отклонял предложения о постоянных постах в синагогах. Еще не улетучился горьковатый привкус несвободы. В 1975 г. опытному и практичному кантору Луису Данто, близкому другу Александровича, удалось уговорить его вступить в переговоры с правлением синагоги «Бейт Дэвид» в Торонто, заверив, что это именно то, что ему надо. Переговоры завершились подписанием контракта. Заключая контракты, Александрович мог с легкостью продешевить по части жалованья, но строго следил и жестко торговался по тем пунктам, где перечислялись его обязанности и, в первую очередь, права. Обязанностей должно быть столько, чтобы оставалось достаточно свободного времени для реализации прав, т. е. на концертную активность. И он выторговал для себя право на две-три концертные поездки в месяц. Но Александрович и здесь чувствовал на себе недовольные взгляды и плохо скрываемое раздражение. Особенно когда улетал в концертные поездки. Наиболее запомнившимися из них были два ноябрьских выступления 1975 г. в Бостоне, собравшие 9 тысяч слушателей.

В 1978 году певец не стал продлевать контракт с «Бейт Дэвид» и вернулся в Нью-Йорк.

Нью-Йорк, «Дом Москонцерта»

Панораму Манхэттена, открывающуюся с побережья Квинса, сегодня невозможно представить без четырех небоскребов, выросших в середине 1970-х годов на остроконечном пирсе Уотерсайд-плаза — между Уилльямсбургским мостом и штаб-квартирой ООН. Среди русских иммигрантов адрес Уотерсайд-плаза, 40, был известен как «Дом Москонцерта», «филиал» каретнорядного кооператива артистов. Здесь жили, заглядывали друг к другу на чай, прогуливались по променаду певец Эмиль Горовец, басист Лева Забежинский, ксилофонист Михаил Эйнгорн, танцовщица Кира Гузикова, пианистка Эдит Готтлиб, бывший концертный администратор Паша Леонидов. Горовец же и уговорил Александровича присоединиться к теплой компании и даже свел «с кем надо».

А в 1979 году Александрович нарушил обет, который хранил лет тридцать. Еще в 1951 году ему пришлось отбиваться от преподавательской работы, когда его буквально силком пытались втащить в Московскую консерваторию. Но тогда удалось улизнуть. А теперь не устоял. «Hebrew Arts School» — крупный и авторитетный академический центр в Нью-Йорке, созданный с одобрения попечительского совета Университета штата Нью-Йорк. Во главе Консультативного совета — Леонард Бернстайн и Исаак Стерн. Маэстро поставил только одно условие: его слушатели должны быть профессиональными певцами. Благо никто не отвлекал их на лекции по истории партии (или партий). Несколько известных американских вокалистов обязаны своей карьерой Михаилу Александровичу, как, например, Джаннет Лайхтер, Гарриэт Симигрэм и тенор Ирвин Джелмэн.

«Псалмопевец» переходит на прозу

Приписываемая Шаляпину сентенция «бесплатно только птички поют» верна с оговоркой: от птичек не ждут благотворительности. Поют себе и поют. Для Александровича благотворительные концерты и бесплатные творческие вечера были привычным делом еще с военных времен и исчислялись сотнями. Пожертвования и благотворительные акции, в которых певец участвовал в последние десятилетия жизни — в Израиле, Америке, Канаде и Германии, не поддаются подсчету. Афиша благотворительного концерта в Карнеги-холле 28 марта 1976 г. в пользу Фонда еврейского образования

Америка, депортировавшая юного гения Мишу Александровича, осознала свою ошибку. Ей понадобилось для этого ровно 55 лет. День в день. Двадцать шестого ноября 1980 г. на торжественной церемонии в здании Окружного суда Нью-Йорка 66-летнему Майклу Александровичу было вручено «Свидетельство о натурализации» № 10998923. Вне квот и «преференций»…

В эти годы расширяется его гастрольная география — Австралия, Аргентина, Бразилия. С восторженными рецензиями на концерты в крупнейших городах мира диссонировала неугомонная советская пропаганда, избравшая в качестве одной из мишеней Александровича. В центральных газетах продолжают мелькать издевательские штампы: «псалмопевец», «не те песни», «сменил эстраду на синагогу». Изготовители штампов успели забыть о том, как с детства избалованный успехом артист и кантор, обученный итальянскими педагогами в стиле чистого бельканто и подготовленный к творческой жизни камерного певца, в 1941-м без колебаний сменил и эстраду, и синагогу на промерзшие окопы и полевые госпитали, как пел перед обреченными защитниками Кавказского хребта, в осажденном Ленинграде и на кораблях Балтфлота.

Но издевательские публикации мотивировали одно из его важнейших жизненных решений. Когда поток пасквилей достиг критической отметки, Миша позвонил мне:

— Как, по-твоему, я должен на все это реагировать?

— Никак. Вас никто там не услышит. Впрочем, если время позволяет, давайте писать мемуары. Мою редакторскую помощь гарантирую.

— А кто же их будет издавать?

— Я.

— А-а, ну тогда другое дело! Теперь Нобелевская премия по литературе мне обеспечена. Любая половина — твоя.

Шутка означала, что решение принято.

Летом 1985 года мемуары Александровича «Я помню…» увидели свет в Германии. Семь лет спустя они будут переизданы издательством «Прогресс» и журналом «Советская музыка» в Москве.

Личный «Карнеги-холл»

Америка — страна альтернатив, и свобода, как ее понимал Александрович, все же нашла свой путь к нему. Она пришла оттуда, откуда ее меньше всего ждали. Весной 1983 г. Михаил Александрович получает заманчивое предложение занять пост кантора в консервативной синагоге Голливуда в Южной Флориде «Темпл Синай». В этом предложении Александрович учуял уникальный шанс убить трех зайцев: укрепить репутацию крупнейшего мастера современности в области литургических песнопений, получить широкие возможности для развития концертной деятельности и стабилизировать свое финансовое положение. Как оказалось, и приглашавшая сторона понимала, какую золотую рыбку прибило к ее берегу. В своей приветственной статье раввин д-р Ричард Марголис назвал присоединение Александровича к его синагоге и к консервативному движению в иудаизме «tradition on the move» (эволюционным сдвигом в традиции). Живя в Голливуде, Александрович из года в год выступает с симфоническими оркестрами Северного Майами-Бич и Броуарда (под управлением Лоуренса Зигеля). Конгрегация регулярно предоставляет зал для сольных концертов своего хазана, берет на себя все хлопоты по организации и рекламе. По сути, «Темпл Синай» стал личным «Карнеги-холлом» Александровича. Он участвует и в ежегодных музыкальных фестивалях, гастролирует по стране и за ее пределами. В программах: Перголези, Годар, Шуберт, Россини, Чилеа, Чайковский, Доницетти, Верди, Страделла, Глинка, Галеви.

Всего этого могло не случиться, не окажись во главе конгрегации «Темпл Синай» человек блестящей эрудиции, культуры и интеллекта, соединивший в себе дар духовного лидера и трепетного ценителя и знатока музыкального искусства.

Став кантором конгрегации «Темпл Синай» в Голливуде, Александрович фактически выстроил свой собственный храм искусства — его искусства, не сдерживаемого ничьей волей. И даже присвоил этому храму свое название — «Тфилармония» (от слова «тфила» — «молитва» — ивр.).

Что роднит Александровича с Колчаком?

Утилизация железного занавеса расчистила дорогу культурной конвергенции. Отщепенцы-невозвращенцы, белогвардейцы, энтээсовцы, сионисты, литературные и кадровые власовцы и пособники стали «зарубежными соотечественниками». Когда в азарте перестроечных мезальянсов с русской эмиграцией 75-летнему певцу предложили вернуться или хотя бы приехать на гастроли в СССР, он поставил нестандартные условия возвращения к своей аудитории, по которой он откровенно тосковал: артист отказался от предложенных гонораров и сообщил, что готов дать серию благотворительных концертов. Госконцерт включил певца в фестивальный проект «Милосердие, экология, красота». Участники — видные советские деятели искусств — плыли на теплоходе по Днепру, останавливаясь для концертов в городах Приднепровья. Все было бы замечательно, если бы не ложка дегтя. Заботясь о безопасности советских авианосцев, в Николаеве Александровичу не позволили сойти на берег и продержали «на плаву» целых четыре дня. Ему не только не дали участвовать в концерте, ради которого он пересек океан, но и не позволили позвонить дочери в Мюнхен. Мотивация проста: Николаев — закрытый город, и иностранцу, даже если он старый, заслуженный и выдающийся артист, приехавший исключительно с благотворительными целями, делать здесь нечего. Если он, конечно, не на спецзадании ЦРУ.

Михаил Александрович и Евгений Евтушенко с мамой Зинаидой Ермолаевной за кулисами Театра Эстрады в Москве. После концерта поэт оставил на память экспромт:

Чуть постаревший соловей

Опять на веточке своей,

И все листочки так дрожат,

Как много лет тому назад.

В гастрольный план, помимо пяти выступлений в Одессе, четырех в Харькове (два из них — на стадионе) и других украинских городах, были включены три концерта в Ленинграде. Завершалось турне тремя сольными выступлениями в Московском театре эстрады в сопровождении музыкального ансамбля под управлением Левона Оганезова. За ними последовали два новых турне, во время которых Александрович дал 40 сольных концертов — от Москвы до Магадана и Сахалина. В ходе последнего из них — в ЦДРИ — на сцену вышел блистательный Борис Брунов и бросил в уставший от аплодисментов зал: «Я знаю только трех «русских артистов», которые всегда рвались на восток. Это — Рихтер, Александрович, а до них — Колчак».

«Последний дебют»

Покидая Голливуд после выхода на пенсию в июне 1990 года, Александровичи решили поселиться в Мюнхене, поближе к дочери. При этом в Мюнхене его уже ждал контракт на 10 тысяч долларов на осенние праздники из чикагской синагоги «Aншей Эмет» и график первых выступлений в Германии. Началась новая творческая фаза жизни 75-летнего артиста. Она тоже будет насыщена новыми встречами и музыкальными экспериментами, новыми произведениями и аплодисментами. Он умел находить нового слушателя и новые формы взаимодействия с ним. Его голос звучал не только в концертных залах. Александрович был единственным в истории певцом, который выступал с еврейскими литургическими программами… в католических и евангелических храмах Германии. Эмоциональный эффект был не ниже исполнения на «аутентичной» аудитории. Те же слезы, то же экстатическое цепенение, тот же выброс душевной энергии, те же самозабвенные овации стоя.

Свой прощальный концерт Александрович даст 26 мая 1997 года на «родной» сцене Большого зала Московской консерватории. Кумир и учитель Александровича Беньямино Джильи в возрасте 57 лет гордился своим 32-летним стажем и подумывал о покое: «Мое долголетие как тенора уже было своеобразным феноменом». Певческий стаж Александровича в мае 1997 г. приближался к 74 годам!

В том же году выйдет первый из трех немецких дисков.

Последний — в июне 2002-го. Русскому тенору, гражданину мира Михаилу Александровичу оставалось две недели жизни.

* * *

Коллеги Александровича по вокальному цеху заинтересованно выжидали, чем закончится борьба за выезд из СССР прославленного мэтра. После его отъезда в МВД посыпались заявления других вокалистов. Эстрадные артисты Эмиль Горовец и Лариса Мондрус, тенор Большого Театра Михаил Райцин и певец Михаил Магид, не сговариваясь, последовали за Александровичем. О них — наш дальнейший рассказ.

Бывший тенор Большого Театра Михаил Райцин (1930–1990), как и Александрович, быстро обрел на Западе свое место под солнцем — он стал тенором театра Метрополитэн Опера в Нью-Йорке

Глава 4

Эмиль Горовец. «Я был твоим сыном, Россия!»

В шестидесятых годах Эмиль Горовец был одним из самых популярных советских эстрадных певцов. В его исполнении впервые прозвучали «Я шагаю по Москве», «Королева красоты», «Голубые города», «Вы слыхали, как поют дрозды?», «На седьмом этаже», «Люблю я макароны»… Последнюю написал для него Юлий Ким, переделав из итальянской песенки «Люблю я помидоры». Он многое начал делать впервые: петь песни в ритме свинга, исполнять неаполитанские «канцонетты» и знакомить публику с ариями из лучших бродвейских мюзиклов. Сегодня кажется, что в этом нет ничего особенного. Но тогда это был прорыв в новый, неведомый советским людям мир.

Ученик Михоэлса

Эмиль Горовец

Эмиль Яковлевич Горовец родился в 1923 году в маленьком украинском городке Гайсине, в семье кузнеца. В годы войны оказался в эвакуации в Ташкенте. В столице солнечного Узбекистана Эмиль случайно увидел объявление о приеме в еврейскую драматическую школу. У него был красивый, природой поставленный голос, но был и недостаток, несовместимый с профессией актера: он картавил. Врач дал список литературы, Горовец засел в библиотеке и начал сам тренироваться по учебникам. Результат сказался уже через месяц. Упорство в преодолении препятствий — его фамильная черта. Она не раз будет выручать в трудные минуты. Эмиль Яковлевич всегда много работал над собой. В молодости он сумел за несколько месяцев практически в совершенстве овладеть русским языком. А русский не был для него родным в отличие от идиша и украинского. Освоил Горовец и литературный идиш, на котором игрались спектакли Государственного еврейского театра. В Школе при ГОСЕТе под чутким наблюдением самого Соломона Михайловича Михоэлса Эмиль Яковлевич постигал секреты актерского искусства. Мастер… Общение с ним было самым сильным впечатлением, которое он вынес из Школы: «Михоэлс в роли короля Лира — это божественно! Я был в этом спектакле статистом и имел счастье видеть его много раз. Это было потрясающе. Это нельзя передать, это на всю жизнь!», — вспоминал позднее певец. Но в 1950 году после коварного убийства Сталиным Михоэлса театр прекратил существование. Тогда Эмиль поступил в институт им. Гнесиных.

«Российский Карузо»

Трудно поверить, но в ту пору, когда антисемитизм был едва ли не официальной государственной политикой, после того как под каток репрессий попало практически все, так или иначе связанное с еврейской культурой, Горовец наперекор всему кладет в основу своего репертуара еврейский фольклор. На дерзкого и одаренного парня тут же обратил внимание корифей советской музыки Эдди Рознер и в 1955 году пригласил в свой оркестр.

В основе репертуара певца всегда лежали еврейские песни. Программка из коллекции Исаака Кофмана

Молва о юном таланте стала распространяться стремительно. Как вспоминал руководитель театра «Шалом» Александр Левенбук, в то время возле хоральной синагоги на улице Архипова в Москве стоял маленький цветочный киоск. Время от времени в витрине появлялась крошечная афиша: «Эмиль Горовец. Еврейские песни». Другой рекламы не требовалось — аншлаг был обеспечен.

Журналист Белла Езерская пишет[2]:

«Горовец был в фаворе. В 1959-м его даже выпустили в Париж вместе с группой других артистов-евреев на празднование 100-летия Шолом-Алейхема. А в 1960-м он стал лауреатом Всесоюзного конкурса артистов эстрады. Это была вершина его советской карьеры; выше ему подняться не дозволили. В том же году Горовец запел на русском языке. <…> Он, еврей, так глубоко проник в загадочную русскую душу, что композиторы стали писать для него свои самые лирические, самые проникновенные песни. После того как в феврале 1963 года по радиостанции «Юность» прозвучал его концерт, к нему пришла настоящая слава. Радиокомитет был завален восторженными письмами радиослушателей. Его пригласили на телевидение. Он стал постоянным гостем популярнейшей радиопередачи «С добрым утром!» и не менее популярного телевизионного «Голубого огонька». В 1963 году, еще до выхода на экраны фильма «Я шагаю по Москве», саундтрек из картины был записан сначала Эдуардом Хилем, а чуть позднее — Эмилем Горовцом. Именно его версия, сделанная необычно, в чуть приджазованном стиле, удостоилась звания «Песня года».

Видя огромную популярность артиста, чиновники из Всероссийского гастрольно-концертного объединения задумались и предложили Горовцу сделать новую программу — «Песни народов мира». На эти цели из бюджета была выделена неслыханная сумма — 70 000 рублей, которые следовало израсходовать на закупку аппаратуры, концертные костюмы и гонорары авторам, потому что западные хиты должны были звучать только по-русски. Последний пункт обсуждению не подлежал, но Горовец, конечно, находил лазейки, чтобы исполнить оригинал или протащить под соусом «песен народов мира» пару-тройку вещей на идише. Публика, привлеченная запретной музыкой в исполнении прекрасного вокалиста, валом валила на его выступления.

В начале шестидесятых Эмиль Яковлевич с легкостью собирал стадионы. Это продолжались до 1967 года, когда отношения СССР и Израиля были окончательно испорчены разразившейся Шестидневной войной. Репертуар Горовца стал нежелательным. Советская пропаганда исподволь, как бы ненавязчиво, но все-таки убеждала: еврей — значит сионист, сионист — значит враг. А раз так, то и песням этим не место на советской эстраде. И никого не волновало при этом, что в Израиле говорят на иврите, а пел наш герой на идише. Горовцу запретили давать сольные концерты в городах-миллионниках, попутно убрав его с радио и ТВ.

Эмиль Горовец, 1960-е гг.

Скандалить и что-то кому-то доказывать было не в правилах Эмиля Яковлевича. Самым страшным ругательством у него было слово «идиЁт». Когда его творчески «зажимали» так, что было невмоготу, он находил оригинальный выход: брал больничный и отменял концерт. Трюк с бюллетенем Горовец использовал во всех случаях, когда что-то шло не так, как ему хотелось. Однажды певец гастролировал в Сочи. В этот момент там отдыхала министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева. И она захотела, чтобы Горовец приехал к ней на дачу и спел для нее. «Вот я приезжаю к Фурцевой, — вспоминал Эмиль Яковлевич. — Допустим, я ей понравлюсь, а песни — нет. Что будет? Я как был Горовцом, так и останусь. А если я ей не понравлюсь? Она может мне все перекрыть». Но, как показало время, бояться надо было не Фурцеву, а кое-кого пострашнее, с которым даже сама Екатерина Алексеевна предпочитала лишний раз не связываться, ведь числился он совсем по другому ведомству.

Эмиль Горовец исполняет свой знаменитый шлягер: «К нам в Нью-Йорк приехала кузина…»

17 апреля 1970 года Председателем Гостелерадио был назначен махровый антисемит Сергей Георгиевич Лапин. Он рьяно принялся искоренять еврейский дух из подведомственного ему учреждения. Горовец продолжал гастролировать — его концерты приносили государству миллионные доходы. Но его, подлинно народного артиста, не удостоили даже скромного звания заслуженного артиста республики. Шесть раз директор концертного объединения «Мосэстрада» подавал документы на это звание для Горовца и шесть раз получал отказ. В конце концов, получив сверху четкое указание, он компенсировал певцу несправедливость против него дорогой немецкой аппаратурой.

«Я не уехал…»

В начале 1970-х годов еврейский репертуар попал под тотальный запрет. Горовец понял: пора уезжать и в 1972 году подал документы на выезд в Израиль.

Есть легенда, что, узнав о планах артиста, ему позвонил министр МВД Щелоков и грустно поинтересовался: «Ну, что, уезжаешь? А кто же теперь будет петь про макароны?» Правда это или досужий вымысел, нам неизвестно, но факт налицо: чинить препятствий власти популярному артисту не стали. Летом 1973 года вместе с сыном Александром и женой, актрисой Маргаритой Полонской, его верной соратницей, партнершей и помощницей Эмиль Горовец сошел по трапу в аэропорту Тель-Авива. Столичный записной острослов, исполнитель хулиганских куплетов Костя Беляев тут же запел злободневную песенку на известный мотив:

С чего начинается Родина?

С подачи заявки в ОВИР,

С путей, что в изгнании пройдены

До вас в окружающий мир.

А может, она начинается

С отъезда певца Горовца,

С дороги, которой пока ещё

Все «идн» не видят конца!

«Я не уехал, меня уехали», — сказал Эмиль Горовец в первом интервью на Земле Обетованной.

«Отъезд знаменитого певца поверг советскую общественность в состояние шока. <…> Горовец уезжал на пике популярности и материального благополучия, продав генеральскую дачу и бросив квартиру на улице Горького, “Волгу”, нажитое за много лет добро. Уезжал под свист и улюлюканье властей, с клеймом предателя. Его отъезд заставил задуматься даже тех, кто тогда еще не помышлял об эмиграции: если уж такие, как Горовец, уезжают, значит, что-то неладно в “датском королевстве”. Он ни разу не пожалел о своем решении, несмотря на все превратности эмигрантской судьбы. Такой у него характер: он ничего не делает, не обдумав, но приняв решение, не меняет его», — продолжает Б. Езерская.

После отъезда певца советская пропаганда устроила настоящую вакханалию. Его записи стирались, а пластинки изымались из продажи и уничтожались. Советским вандалам от искусства пришлось попотеть, ведь записи «российского Карузо» разошлись многомиллионными тиражами: он выпустил к этому времени 12 долгоиграющих дисков.

Эмиль Яковлевич вспоминал:

«Готовясь к отъезду, я сделал большую программу на еврейском языке. Но откуда мне было знать, что культура на идише в Израиле искореняется? Представители СОХНУТа со мной упорно говорили на иврите, хотя все они отлично понимали и русский, и идиш. Тогда вопрос стоял так: или учи иврит, или… Мне, тенору, предложили выучить на иврите… репертуар Шаляпина за 100 тысяч лир, огромные по тем временам деньги. Петь “Блоху” на иврите! Я отказался. Все-таки я дал там четыре концерта на русском и идише, а дальше что? Израиль — маленькая страна, там нельзя быть просто певцом, надо что-то делать, чем-то зарабатывать на жизнь. Правда, там мне после первого же концерта дали квартиру. Ну и что из того? Была бы работа, я бы сам заработал на квартиру. Но мне не дали выхода ни на телевидение, ни на радио. О моем приезде никто не знал. Но самой большой неожиданностью для меня было то, что и в США, которые я считал оплотом еврейской культуры, эта культура умирала. Уже при мне продали небоскреб газеты “Форвертс”[3] на Ист-Бродвее. Знаете, какая это была газета? Толстая, как “Нью-Йорк Таймс”. А сейчас? Она теперь выходит на английском и на русском, потому что почти не осталось читателей на идише. Продали радиостанцию, вещавшую на идише. Закрылась моя программа, которую я вел 14 лет. Грустно…»

Карьера в Израиле не сложилась. Дав после израильских выступлений несколько концертов в Европе, Эмиль Горовец уехал в США, заключив рабочий контракт на семь лет. Мэр Нью-Йорка Эдвард Коч лично принял участие в оформлении ему рабочей визы.

Реклама выступления в ресторане «Сокол». Писатель С. Довлатов вспоминал, что ресторан был огромный, как футбольное поле, и вмещал 900 человек. В 1981 году там отмечалась годовщина издания газеты «Новый Американец»

Тем временем в СССР со страниц газет и телевизионных экранов на него выливались ушаты клеветы. В статье «Над пропастью во лжи», опубликованной в газете «Известия» 16 мая 1976 года, писали, что в Израиле он бедствовал и был вынужден пойти «учиться кроить кожи», что, перебравшись впоследствии в Америку, дал там лишь пару концертов и о былой популярности ему не приходится даже мечтать. Неизвестно, какими путями, но эта газета попала в руки к Эмилю Яковлевичу. Возмущению его не было предела, и он написал открытое письмо-опровержение, которое по понятным причинам в Советском Союзе не обнародовали, зато без купюр опубликовали в эмигрантской печати:

«…за год в Америке я дал не два концерта, а десятки: и здесь, в США, и в Канаде, где я совершил три турне за год. Сейчас я еду на три концерта в Мексику. За год я выпустил пять долгоиграющих пластинок: две — в Израиле и три — в Америке. К сведению незадачливой корреспондентки “Известий” добавлю, что один концерт в нью-йоркском Таун-холле дал мне больше, чем если бы я в Советском Союзе выступал дважды в день в течение полугода».

* * *

Горовец, действительно, много концертировал, а в 1976 году, чтобы иметь постоянную возможность для выступлений, открыл на Манхэттене, на углу Двадцать четвертой улицы и Второй авеню, ресторан под названием «Балалайка» с собственным шоу, где был солистом. Незадолго до grand-opening на страницах эмигрантской печати вышла большая статья с незатейливым названием «Балалайка» и странной припиской «Стороннее сообщение», что, видимо, сегодня стоит читать как «На правах рекламы». Привожу ее целиком:

Пианист Владимир Ратнер у входа в ресторан «Балалайка» в Нью-Йорке. Фото из архива Евгения Иткина

«На первом этаже нового здания на углу Второй авеню и Двадцать четвертой улицы появилась броская вывеска “The Balalaika”. Для американцев это странно звучащее слово, значение которого, может быть, и не все знают, связано с Россией, а для русских “балалайка” означает нечто радостное, веселое, чуть легкомысленное, как и сам этот треугольный и трехструнный инструмент. Скоро, а точнее — 4 ноября, “Балалайка” — русский ночной клуб и ресторан примет своих первых гостей. Эмиль Горовец — известный певец, эмигрировавший из Советского Союза, один из владельцев “Балалайки”, рассказывает: В Нью-Йорке есть все. Здесь можно насладиться кухней, музыкой, атмосферой любой страны, любого народа. И, как ни странно, в Нью-Йорке при его большом русском населении нет русского ночного клуба, нет такого места, куда люди пришли и получили бы настоящую русскую еду, послушали бы русские народные и современные песни, потанцевали бы под русскую музыку. А людям хочется иметь такое место, особенно тем, у кого с Россией, с русской культурой, бытом связаны годы прожитой жизни. Я знаю, по рассказам тех самых старожилов, которые “все помнят”, что когда-то в Нью-Йорке было много русских клубов, кабаре, ресторанов, в которых выступали замечательные певцы (и среди них наиболее популярная — Маруся Сава), танцоры, музыканты. Все эти начинания пользовались большим успехом у русской публики, привлекая одновременно американцев, искренне ценивших особый, своеобразный, если уж можно так сказать, “русский дух”, там царивший. Постепенно, по каким-то причинам (а может быть, причины были самые естественные: годы, не щадившие ни владельцев, ни посетителей, ни артистов) рестораны и клубы эти позакрывались, и оказалось, что в Нью-Йорке, где русское население с каждым днем увеличивается, где интерес ко всему русскому велик, не осталось места с подлинно русским колоритом. Все это и привело к мысли создать русский клуб и ресторан.

— Почему вы выбрали именно это помещение?

— Выбор места для успеха любого начинания имеет первостепенное значение. Это помещение привлекло нас по нескольким причинам. Прежде всего, до него легко добраться. К нему ведут поезда сабвея из Бруклина, Квинса, Бронкса. По авеню идут автобусы. Рядом с нашей “Балалайкой” — недорогой и вместительный паркинг. Помещение это большое: в нем свободно, без сутолоки могут сидеть 200 человек, но в то же время зал нашего клуба-ресторана так компактно спроектирован, что не чувствуешь себя потерянным, задавленным пространством.

— Как оформлена “Балалайка”?

— В Нью-Йорке никого ничем не удивишь. Поэтому проблему оформления мы постарались решить с предельной простотой, в русском стиле. Стена большого зала ресторана расписана по мотивам картины известного художника Виктора Васнецова “Берендей-город”, которая, в свою очередь, навеяна видами старинных северных городов. Во втором зале воспроизведены яркие, красочные картины Юрия Васнецова к народным сказкам. Мы старались соединить праздничную фантастичность, присущую художникам Васнецовым, с приветливостью и веселым уютом, столь необходимыми для ресторана и ночного клуба.

— Не секрет, что секрет успеха ресторана или клуба сокрыт чаще всего в кухне.

— В этом вопросе, я думаю, нам повезло. Наш повар готовил в лучших ресторанах Москвы. Я не могу открывать его профессиональных секретов, но позволю себе сообщить, что наших гостей наряду с прославленными “завоеваниями” русской кухни ожидает сюрприз — специальное фирменное блюдо “Балалайка”. Конечно, у нас будет бар с широким ассортиментом водок, коньяков, вин.

— Но не хлебом единым сыт человек. Что же интересного увидят и услышат ваши гости?

— Я начну с себя, так как к созданию ночного клуба меня побудила во многом и творческая неудовлетворенность. Вот уже три года я в Америке, но практически мне не удается исполнять тот репертуар, который я пел, живя в Советском Союзе, и который мне особенно близок. Я стосковался по моим любимым песням и собираюсь петь их в “Балалайке”. Сейчас в Нью-Йорке много талантливых певцов, музыкантов, танцоров — артистов высокопрофессиональных, самобытных. Моя мечта — собрать их всех у нас, познакомить с ними публику. И я уверен — Нью-Йорк полюбит их так же, как их любили на родине. Замыслы у нас большие.

Руководитель оркестра ночного клуба «Балалайка», блестящий джазовый пианист Владимир Ратнер. С 1974 года Владимир жил в Америке, присоединившись к первому поколению «советской джазовой эмиграции». В 1984 году вместе с известным российским джазовым басистом Львом Забежинским гастролировал в 12 городах США — аккомпанировали исполнителю русских и цыганских песен из Парижа, легендарному Алёше Димитриевичу. Фото из архива Евгения Иткина

Я пока назову тех, кто будет выступать в “Балалайке” в ближайшее время: оркестр под управлением Владимира Ратнера, исполнительница русских народных песен Лариса Чиркова и баянист-виртуоз Михаил Шнайдер, скрипач Гарри Шахет, исполнительница эстрадных песен Майя Розова, бывшая солистка Моисеевского ансамбля Кира Гузикова, исполнительница татарских и русских песен Зинаида Шарафутдинова. Из Парижа приглашен известный певец Жан Татлян. Мы надеемся, что частым гостем в “Балалайке” будут Роман Романов и гитарист Гарри Шилд. Первое выступление Романа Романова в “Балалайке” намечено на вторую половину ноября, сразу же после его сольного концерта в Alice Tully Hall … Мне остается напомнить, что первый и пока единственный в Нью-Йорке русский ночной клуб и ресторан “Балалайка” открывается 4 ноября в 7.30. Бар открыт с пяти часов. Шоу начинается в 9.30 вечера. Ждем вас, друзья!»

Л. К.

Портрет Романа Романова (1926–2005) работы художника Георгия Крыжицкого (1924–2001) из коллекции Максима Кравчинского.

До эмиграции Р. Романов (настоящее имя Рэм Байер) был театральным актером, иногда снимался в эпизодических киноролях, работал в театре «Ромэн». В эмиграции, во многом благодаря активности своей супруги, журналистки Л. Кафановой, проявил себя как блестящий исполнитель цыганских романсов, один из лучших интерпретаторов русского репертуара. Куда чаще, чем в ресторанах, Романов выступал перед американской аудиторией самого высокого уровня. В США вышло 2 его виниловые пластинки

За инициалами Л. К. скрылась очень известная журналистка «третьей волны» Людмила Кафанова, она же по совместительству, так ска зать, являлась супругой невзначай упомянутого в заметке талантливого певца Романа Романова. Людмила Наумовна оставила блестящие мемуары «Любовь и мистика», где подробно и увлекательно рассказала и о жизни в СССР, и о заокеанских приключениях. Постарайтесь отыскать и прочитать этот двухтомник, получите огромное удовольствие.

Однако вернемся на Манхэттен, где вот-вот «заиграет» наша «Балалайка». Во время работы над книгой мне довелось познакомиться в Торонто с четой Каневских. Бывший одессит Алик — профессиональный музыкант, вокалист и аккордеонист, долгие годы аккомпанировал самому Ивану Реброву и объездил с ним весь земной шар. Его жена Вера — потомственный ресторатор, еще в начале 1970-х ее родители открыли в Торонто знаменитый ресторан «Доктор Живаго», где выступал Алик Ошмянский, а сегодня сама Вера владеет красивым и стильным банкетным залом «Амулет». Так вот при нашей встрече Алик и Вера вспомнили, что им довелось присутствовать на открытии «Балалайки». Народу было немного, несмотря на то что в зале, помимо Горовца и других музыкантов, присутствовал уже в ту пору легендарный Иван Ребров, которого пригласили, конечно, не специально, а просто так совпало: он был в Нью-Йорке на гастролях.

Хотя в «Балалайке» выступали многие бывшие звезды советской эстрады, заведение прогорело. Один из партнеров оказался жуликом и сбежал, прихватив с собой все капиталы. Потеряв более 50 000 долларов (весьма существенную по тем временам сумму), Горовец по окончании американского контракта вернулся в Израиль. На этот раз он триумфально проехал по всей стране, дал 22 концерта за один месяц — огромное число для маленького Израиля. Снова сделал попытку остаться: была вакансия преподавателя вокала. Не приняли. Местная бюрократия второй раз оттолкнула певца. И Горовец снова вернулся в США. Работал преподавателем пения в канторской школе, но учиться на кантора не захотел, хоть его и соблазняли. Были приглашения и с Бродвея, но для того, чтобы попасть туда, американские импресарио ставили условие: сменить имя, фамилию и стать «цыганом», тогда его русский акцент был бы объясним для публики. Музыкант категорически отказался, о чем никогда не жалел. Помимо гастролей много сил отнимала работа на радио. Три раза в неделю выходил Эмиль Яковлевич в эфир со своей авторской программой, открывая для слушателей забытые имена: «…поет певец по-русски на радио WMNB» — без малого пятнадцать лет звучали в эфире знакомые позывные. Интернета тогда не было, и он днями просиживал в библиотеках, подбирая материал. А еще для своих программ он сочинял новые песни, переводил русские арии и романсы на… идиш. Он показал, как на идиш могут звучать «Из-за острова на стрежень», «Жаворонок» и даже… ария Ленского.

Эмиль Горовец с женой Маргаритой Полонской в Нью-Йорке

* * *

В 1989-м Эмиль Горовец впервые за 16 лет приехал в Россию. Бывшего отщепенца встретили с почетом. Он принимал участие в радио- и телевизионных передачах, выступил на вечере, посвященном 100-летию своего учителя Соломона Михоэлса. Эмиль Яковлевич вернулся в Америку счастливый, окрыленный встречей, с надеждой на новые концерты. Но перемены, начавшиеся и в России, и в Америке, не позволили в полной мере сбыться его мечтам.

«Маргарита, которую все звали Мусей, вела концерты мужа и должна была заполнять паузы, во время которых певец и его музыканты могли немного отдохнуть. <…> Муся напоминала мне воробушка: миниатюрная, говорила, вернее щебетала скороговоркой, была очень доброжелательной, восторженной. <…> Маргарита Полонская была его, как сказали бы сегодня, менеджером, продюсером, импресарио, улаживала все его проблемы, то есть была гораздо больше, чем женой» — из воспоминаний Александра Сиротина «Жизнь и смерть еврейского театра. Факты семейной биографии» (журнал «Чайка», США).

Серьезным ударом стал уход супруги Маргариты Полонской, с которой он прожил больше половины жизни. Лишь год спустя он впервые вновь вышел на сцену, представив на суд слушателей программу памяти ушедшей жены. Вспоминают, что люди в зале плакали, настолько пронзительно звучали эти песни-признания. В 1997 году друзья, дабы поддержать артиста, устроили ему большой гастрольный тур по Америке, а потом и серию встреч со зрителями в Москве. Горовца пригласили тогда на «Голубой огонек» и в программу «Смак» к Андрею Макаревичу, где он, конечно же, готовил воспетые им полвека назад макароны. Вернувшись в Нью-Йорк, некоторое время певец жил один, пока не встретил приехавшую из Москвы женщину Ирину, ставшую его третьей женой. «Бог послал мне в конце жизни счастье», — часто повторял Эмиль Яковлевич. Три года они были вместе, а потом… Потом, словно цунами, на артиста обрушилась смертельная болезнь.

Эмиль Горовец ушел из жизни в Нью-Йорке 17 августа 2001 года, успев отметить свой 78-й день рождения в кругу родных и друзей. Похоронили артиста в Нью-Джерси, рядом с женой Маргаритой Полонской. На могильном памятнике выбиты слова и ноты песни «Я был твоим сыном, Россия». Сегодня вдова певца очень много делает для сохранения его творческого наследия. В 2014 году, благодаря ее усилиям, сценаристом и режиссером Валерием Шатиным был снят блестящий документальный фильм «Я был твоим сыном, Россия», премьера которого состоялась в Центральном доме работников искусств в Москве. Эмиль Яковлевич Горовец пел для души, а не для славы, а потому песни его будут петь и помнить еще очень-очень долго.

Эмиль Горовец. Один из последних снимков

Глава 5

Лариса Мондрус. Просто LARISSA

Первое, что всплывает в памяти при упоминании имени певицы: «Добрый вечер! А что это значит? Значит, день был по-доброму начат…» — так пела Лариса Мондрус. Премьера песни «Добрый город» (слова к которой, между прочим, написал Александр Галич) состоялась в фильме Эльдара Рязанова «Дайте жалобную книгу» (1965). Пройдет совсем немного времени, и ее станут называть звездой № 1 советской эстрады; правда, сиять ей под Кремлевскими звездами было суждено недолго.

«Неужели это мне одной?»

В репертуаре Ларисы Мондрус было множество хитов: «У всех по-разному», «Билет в детство», «Между небом и землей», «Белый пароход» ну и, конечно, неувядающая «Синий лен» Раймонда Паулса, которая поначалу звучала по радио без особой популярности, но позже принесла известность не только исполнительнице, но и молодому композитору. Однажды Паулс доверил ей песню «Подарила Мариня девочке жизнь» на стихи Леона Бриедиса. Несколько лет спустя на эту мелодию написал свой текст Андрей Вознесенский, и композиция стала называться «Миллион алых роз», превратившись в главный хит Аллы Пугачевой. Но самым первым шлягером Ларисы стала песня «Неужели это мне одной?». К сожалению, в фильме, для которого она предназначалась, режиссер остановил свой выбор на Майе Кристалинской, чье имя было известно к тому времени больше. Несмотря на справедливо заслуженную популярность у слушателя, официальная критика песенное творчество Мондрус не приняла. Видимо, потому, что певица отказывалась петь идеологически выдержанную «гражданскую тематику», навязываемую Министерством культуры СССР, и идти на какие-либо компромиссы с руководством советской эстрады: почти все исполняемые ею песни были о любви и человеческих отношениях. А еще Мондрус одна из первых начала пританцовывать во время пения, что тогда, в 1960-х, отнюдь не одобрялось. Ее творческое кредо можно было сформулировать в двух словах: «Ничего советского!» И в этом — истоки ее «тихого» конфликта с властью.

Песни в исполнении Ларисы Мондрус звучали не только с эстрады, но и в кино: «Дайте жалобную книгу» (1965), «Зареченские женихи» (1967), «Следствие продолжается» (1968), «Улыбнись соседу», «У себя дома» (1968), «Песни моря» (1970), «Опекун» (1970), «Джентльмены удачи» (1971)

Проснись и пой!

Родилась Лариса Мондрус в 1943 году в городе Джамбуле (Казахстан). Сразу вспоминается диалог из знаменитой кинокомедии Александра Серого «Джентльмены удачи»:

— Почему Джамбул?

— Там тепло, там мой дом, там моя мама!

Кстати говоря, в этом фильме прозвучала песня «Проснись и пой» в исполнении нашей героини.

В многочисленных интервью певица вспоминала:

«Когда я появилась на свет, маме едва исполнилось восемнадцать. Шла война. Юная Лидочка Заплетина встретила моего отца, курсанта Израиля Мондруса, в казахском Джамбуле. Ее семья там жила, а отец учился в летном училище. Он не попал на фронт, был откомандирован в Вышний Волочёк преподавать летное дело. Мама, оставшаяся дома, вызова к мужу не дождалась».

Вскоре родители развелись, мать вышла замуж за Гарри Мацлияка, к которому с дочкой переехала в Ригу. В 1962 году Лариса окончила Рижское музыкальное училище и прошла по конкурсу в Рижский эстрадный оркестр при городской филармонии. Там она познакомилась с дирижером и аранжировщиком Эгилом Шварцем, одноклассником известного в будущем композитора Раймонда Паулса по специализированной музыкальной школе. Кроме прочего, Мондрус произвела впечатление на Шварца тем, что свободно исполняла шлягеры на языках оригинала — польском, итальянском, французском, английском. Личные отношения Мондрус и Шварца переросли чисто деловые и творческие — они поженились.

Лариса с мужем, Эгилом Шварцем

Прибалтику в те годы не зря называли Советской Европой: духа свободы творчества и самовыражения там было больше, нежели в остальной части страны. Рижская эстрада той эпохи была однозначно ориентирована на западную музыку. К счастью, в Латвии никто не пытался «разгибать саксофоны». Москва до поры мирилась с этой вольностью: «У них там еще живы остатки буржуазного прошлого, но ничего, мы скоро искореним эту безыдейщину». Теперь вы понимаете, в каких условиях расцвел талант Ларисы Мондрус?

Песня для Гагарина

В 1964 году молодые супруги приезжают в Москву, и с этого момента начинается новый этап в творчестве молодой певицы. Почти не глядя, ее приглашают в свои оркестры Лундстрем и Рознер. Она выбирает последнего. Эдди Игнатьевич в то время руководил, наверное, самым популярным в Союзе оркестром. Работа в коллективе явилась для Ларисы трамплином в плане интеграции в столичную среду.

Юрий Гагарин (слева) и Лариса Мондрус на «Голубом огоньке» (1965)

Новогодний «Голубой огонек», показанный по ЦТ, где Мондрус засветилась «Лунным светом» Эдди Рознера, внес основную лепту во всесоюзную известность молодой певицы. Следом она появляется и в других телепередачах. Для очередного «Огонька» Мондрус в паре с Муслимом Магомаевым записала первый игровой клип «Разговор птиц», произведя на публику изрядный фурор: такого красивого дуэта, тем более с «объяснением в любви», советское ТВ еще не знало! На «Огоньке» 1965 года присутствовал первый космонавт Земли Юрий Алексеевич Гагарин, и нашей героине довелось не только спеть для звездного гостя, но и пообщаться.

Работа Ларисы в оркестре Рознера продолжалась недолго: она переходит на работу в Московский мюзик-холл, с которым дважды выезжает за границу (Польша и ГДР). С 1968 по 1972 год певица работает в Москонцерте: с успехом гастролирует и записывает новые песни. В 1971 году, с приходом Лапина, следует отлучение от эфиров, а затем и запреты на проведение сольных концертов. Для этого находятся смехотворные предлоги: однажды такой запрет был вызван тем, что она осмелилась выступить в Звездном городке перед космонавтами в мини-юбке. В другой раз Мондрус опять вызвали на ковер, после сняв с юбилейной праздничной программы уже за «макси»: длинные лоскутные рукава ее платья от Зайцева кому-то из жюри показались выглядящими, «как лохмотья».

* * *

Складывалась на редкость парадоксальная ситуация: популярность Мондрус у слушателей создавалась не благодаря, а скорее вопреки властям. Людям нравятся ее песни о простых человеческих чувствах, а чиновники Минкульта настойчиво рекомендуют ей «гражданскую тематику». «Душенька, ну что вы о любви да о любви. Включите в репертуар что-нибудь патриотическое, — советовал ей один опытный администратор, — подготовьте, к примеру, «Песни военных лет». Там (он поднял палец вверх) это оценят. Глядишь, и звание получите»… Конечно, иногда приходилось идти на компромисс: например, записывать патриотические опусы (от этого, кстати, зависело вступление ее мужа Эгила Шварца в Союз композиторов). Но вместе с осознанием всенародной признательности росло в ней и сопротивление той эстетике «лучезарной жизни», которая внедрялась на советской эстраде. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала история с диском-гигантом, который зарубил на худсовете один композитор-классик. Ему пришелся не по вкусу «пессимизм» песни «Листопад».

«Мы решили — надо уезжать»

Время было такое, что в тюрьму никого не сажали, а дорогу на сцену закрывали потихонечку, чтобы никто не понял, почему.

«У меня всегда были аншлаги. Куда бы я ни поехала, билеты за пару часов продавались, и вдруг в “Москонцерте” мне заявляют: ты будешь петь только одно отделение, а второе будет петь какой-нибудь Тютькин. Кто такой? Откуда? Никто не знает, билеты на него никто не покупает. Но он поет вместе со мной. А потом меня и вовсе перестали куда-либо приглашать. Наверно, мне было бы легче жить, если бы я прибегала к помощи могущественных друзей, генералов. Это было в порядке вещей, что женщина переходила от одного мужчины к другому, который мог дать ей больше. А мне, кроме Эгила, никого не нужно. Я как вышла за него замуж 47 лет назад, так и по сей день с ним. <…> Пытались разобраться, в чем дело. Нам отвечали: кто-то наверху вам вредит, а кто — разбирайтесь сами. Но мы были гордыми людьми, и нам разбираться ни с чем не хотелось. Да и разобраться было невозможно. Я готовила большую пластинку, но несколько песен запретили — мол, советскому человеку чужды эти ваши ностальгические настроения. <…> Мы решили, что хватит воевать с ветряными мельницами — надо уезжать. К тому времени мы уже объездили всю страну вдоль и поперек и подумали, что даже если на Западе я не буду такой популярной, то это не страшно. Буду чем-то другим заниматься. Мне ведь было всего 29 лет», — говорит певица.

* * *

Лариса Мондрус и Эгил Шварц решают уехать из страны. В 1973 году они подают документы в ОВИР и, получив разрешение на выезд «в Израиль», покидают СССР[4]. После этого из советского эфира исчезли либо были перезаписаны другими артистами песни «предательницы Родины» (к примеру, известная в то время песня «Для тех, кто ждет» была перезаписана Софией Ротару, причем первоначальный вариант был в той же аранжировке и тональности, что и у Мондрус). Размагничиваются и изымаются из фондов ее записи; в советской прессе появились заметки о том, что Лариса Мондрус якобы «попросилась назад в СССР», но, получив отказ в советском посольстве, «покончила жизнь самоубийством».

Лариса Мондрус. Первые годы эмиграции

За день до отъезда Муслим Магомаев пригласил в ресторан, не побоялся, хотя сам никогда не собирался уезжать. Прощаясь, сказал: «Лариса, мы с тобой всегда были друзьями, как бы ни сложилась жизнь, где бы ты ни оказалась, не забывай об этом». И подарил свою пластинку, которая только что вышла. Когда уже в Мюнхене Лариса разбирала вещи, обнаружила на обратной стороне конверта адрес и телефон Муслима. «Я ими никогда не воспользовалась. Боялась, что если начну переписываться, навлеку на него неприятности. Но это был трогательный и очень мужской поступок».

Баварская Советская республика

Весной 1973 года Лариса Мондрус вместе с мужем прибывают в ФРГ. По воспоминаниям певицы, перед ними был выбор, где поселиться: Гамбург, Кельн или Мюнхен. Они выбрали Мюнхен и впоследствии никогда об этом решении не жалели.

«Германия удивила, восхитила и поразила одновременно, — вспоминала позднее Лариса Израилевна. — Чем? Всем! Архитектурой, автомобилями, дорогами, магазинами, музыкой! Здесь не было бытовых проблем и очередей, не нужно было вставать спозаранку и бежать в очередь за молоком или записываться, чтобы по блату достать мяса или гречку. В каких нарядах ходили молодые девушки и женщины — у нас бы за такое порицанием не отделались! Мы словно оказались на другой планете: люди здесь улыбались не только по телевизору, звучала самая разнообразная музыка. На зданиях не висели портреты немецких руководителей. Мы уезжали от несвободы, прежде всего — творческой. Здесь свободы было предостаточно, но с творческим применением надо было постараться. К тому же поначалу пугал языковой барьер. Но его мы преодолели быстро, да и в Мюнхене мы не оказались одиноки — бывших наших здесь оказалось немало».

Мондрус права: «наших» в Мюнхене было предостаточно. В те годы здесь можно было встретить даже дворян, покинувших Россию еще после Октября, например небезызвестную Анну Марли. Здесь проживали чеченский писатель и правозащитник, автор нашумевших книг «Загадка смерти Сталина» и «Технология власти» Абдурахман Авторханов, режиссер Нугзар Шария, актер Юлиан Панич, недолгое время в мюнхенском офисе радио «Свобода» трудится Александр Галич. Опальный советский бард появился в Мюнхене осенью 1975 года. Ему сразу предоставили шикарную виллу в престижном районе и окружили, что называется, заботой и вниманием. 19 октября Александр Аркадьевич отмечал свой 57-й день рождения и, узнав, что в Мюнхене находится Лариса Мондрус, решил пригласить ее на торжество.

Александр Аркадьевич Галич

Певица пришла не одна, а с мужем. Но Галича, видимо, о наличии супруга никто не предупредил, и он, углядев очаровательную девушку, тут же пустил в ход все свое мужское обаяние. Пришлось Эгилу выйти из тени и объяснить, что «дама не свободна». Галантный кавалер не стушевался и тут же переключил свое внимание на другую особу. Впрочем, недопонимание нисколько не омрачило добрых отношений, и на память о том вечере Александр Аркадьевич подарил Ларисе свою недавно выпущенную в Норвегии пластинку «Крик шепотом» с трогательной надписью: «Нежной моей любви — Ларисе, очень сердечно. Александр Галич. 19.10.75».

В 1981 году к компании бывших соотечественников, осевших в Мюнхене, присоединится писатель Владимир Войнович, который, уезжая в Германию, написал напоследок открытое письмо Брежневу. Отпечатанные на машинке листки с текстом послания распространялись в самиздате. Одна из копий, причем с автографом Владимира Николаевича, хранится у авторов книги. Но не будем отвлекаться на не менее интересные, но посторонние темы, а заметим лишь, что недаром в то время эту часть Германии в шутку называли Баварской Советской республикой[5].

«Голос с Востока»

Нашим вчерашним эмигрантам нужно было зарабатывать, ведь западная жизнь требовала немалых средств. Первой проблемой стало перед семьей устройство на работу по специальности. Решили отправить записи в крупнейшую немецкую компанию звукозаписи. И — о чудо! Через пару недель пришел ответ: «Готовы подписать с вами контракт на пять лет». Отныне она становилась немецкой певицей по имени Larissa. Начались концерты, интервью, эфиры на радио и ТВ. Вскоре вышел и дебютный диск, где звучали песни на разных языках мира.

Пресса писала:

«Это выдающийся голос с Востока! У нее черные волосы, большие миндалевидные глаза и изящная фигура. Это Лариса — девушка из холодного края, типичный образ из русской литературы от Толстого до Евтушенко. Воплощение русской души и одновременно символа Советского Союза сегодня. Русская звезда эстрады пожертвовала всем, чтобы петь в Германии. У себя на родине она купалась в славе и зарабатывала до двух тысяч рублей в месяц при зарплате рабочего в 150 рублей. И тем не менее Лариса захотела на Запад. Совершенно без средств к существованию она с мужем прибыла в Федеративную республику. Ее единственный капитал — очаровательный голос, природный шарм и железная воля…».

Осенью 1974 года Мондрус получила предложение выступить в престижном телевизионном «Ребров-шоу».

Кадр из программы «Ребров-шоу» на немецком ТВ

Продолжает биограф певицы Борис Савченко[6]:

«Долгое время Иван Ребров вел на германском телевидении свою программу, пользовавшуюся неизменным успехом. Когда волна шлягерной музыки на основе русского фольклора, достигнув апогея в конце 60-х, стала в ФРГ резко спадать, передачу решили закрыть. На 1 января 1975 года планировался последний эфир “Ребров-шоу”, и участие Мондрус как бы придавало передаче ностальгический шарм, делая ее финал исключительно красивым и запоминающимся.<…> Ребров, уверенно и вальяжно выступавший в роли хозяина, объявляет: “Сегодня у нас замечательная премьера. Речь идет о моей почти что землячке, одной советской коллеге, которая совсем недавно стала настоящей мюнхенкой”. На сцене появляется Мондрус. Впрочем, бывшую советскую «стар» узнать практически невозможно: настолько изменилась ее внешность».

Продюсеры занимались не только подбором репертуара и выпуском дисков, но и внешностью молодой певицы. Перед выходом на немецкую сцену с Ларисой основательно поработали имиджмейкеры и фотографы

Премьера программы состоялась 1 января 1975 года. В тот же день, когда Лариса и Эгил, сидя за праздничным столом в Мюнхене, смотрели передачу, редакторам Центрального телевидения СССР вручали очередной «список Лапина» с перечнем фамилий артистов, музыкантов и поэтов, чьи произведения по тем или иным причинам не могли звучать с советского экрана. Излишне говорить, что там были указаны и Мондрус со Шварцем. На волне успеха программы «Ребров-шоу» продюсер предложил Ларисе записать пластинку с русским репертуаром в современных аранжировках. Отобрали дюжину песен: проверенные временем хиты («Бублички», «Калинку», «Две гитары») и новинки советской эстрады, имевшие потенциал стать шлягерами на европейском рынке («Чертово колесо», «Разноцветные кибитки»). Диск пользовался успехом не только в Германии, но и за океаном. Посыпались приглашения на гастроли. В моей коллекции (М. К.) хранятся несколько программок с концертов Ларисы Мондрус в стране Кленового листа. Довелось артистке выступать и в Штатах, но там все было несколько скромнее.

Вновь слово Борису Савченко:

«Эксклюзивная поездка в Нью-Йорк состоялась благодаря Ефиму Ласкину, дельцу-торговцу (проще сказать, мафиози), с которым познакомил Ларису в Мюнхене пианист Кондаков. Игорь сказал, что у его друзей-“купцов” появились модные недорогие шубы, Лариса могла бы посмотреть, вдруг что-то приглянется. Ефим Ласкин торговал не только шубами, он держал несколько казино, с которых каждый вечер снимал крутой “навар”; занимался и другим нелегальным бизнесом. Ресторан Жени Бендерского, только что открытый и как следует не раскрученный, нуждался в хорошей рекламе. Видимо, поэтому Ласкин и предложил Мондрус: “Почему бы тебе не попеть в ”Садко”? Там хозяин — мой друг”. — “Как же я поеду туда? — растерялась Лариса. — Кто оплатит дорогу, мой гонорар? Почему я должна верить твоему приятелю?” Ласкин, улыбаясь, вытащил пачку тысячных купюр (в марках): «Говорю тебе — мой друг. Но если есть сомнения, я субсидирую твою поездку, а он мне потом отдаст. Сколько нужно на всё про всё?» И он зашелестел банкнотами… Мондрус провела в Нью-Йорке две недели. <…> Выступала только в «Садко», репертуар — развесистая русская «клюква»: «Очи черные», «Ямщик», «Две гитары»… Вот такие приватно-авантюрные гастроли тоже имели место в ее концертной практике».

Спортивный автомобиль, купленный на первые гонорары

Имя певицы включили в престижный справочник «Star Szene — 1977» наряду с Эллой Фицджералд, Демисом Руссосом, Фрэнком Синатрой, Барброй Стрейзанд, Карелом Готтом. Талант и трудолюбие исполнительницы берут свое. К 1977 году певица приобрела если не мировую, то европейскую популярность наверняка. Она много гастролирует, часто выступает на немецком телевидении с сольными номерами, есть приглашения в различные музыкальные шоу с такими известными певцами в качестве партнеров, как Карел Готт, Витторио Касагранде, Михаэль Шанце и др. В репертуаре Мондрус — песни на немецком, английском, латышском, итальянском, на иврите. Благожелательная критика подчеркивала не только вокальные данные певицы, но и ее яркую внешность, сценическую пластичность и артистичность. На Западе Мондрус, начав практически с нуля, добилась того, о чем в Союзе и мечтать не могла: она выпустила десять альбомов. В 1982 году у Ларисы Мондрус рождается долгожданный сын Лорен, и вскоре она оставляет сцену. Тогда казалось — навсегда…

В интервью журналу «Караван историй» певица откровенничала:

«Какое-то время после рождения сына я продолжала выступать. Нянь не приглашала, с хозяйством справлялась сама. Если уезжала на гастроли, Лорен оставался с бабушкой. Но меня постоянно преследовал па нический страх: вдруг с ребенком что-то случится?! И однажды решила: моя жизнь на эстраде была достаточно яркой, долгие годы работала на износ, теперь пора остановиться и посвятить себя воспитанию ребенка, сыну я нужна больше, чем публике. Эгил работал, так что о будущем можно было не беспокоиться».

Гастроли по США и Канаде

Но сидеть без дела Лариса не собиралась. Однажды, прочитав объявление в газете о продаже обувного магазина, решила рискнуть. Тем более что и любимый муж затею поддержал: «Ларочка, раз ты смогла сделать музыкальную карьеру в Германии, значит, и с магазином справишься». Взяли кредит в банке, и дело пошло. Ездили с Эгилом на выставки в Милан, Болонью, Дюссельдорф, занималась закупками. Посвятили этому делу больше двадцати лет. Недавно магазин продали, потому что… Лариса Мондрус вновь решила вернуться на сцену.

В 2009 году был снят документальный фильм «Спасти себя. Лариса Мондрус». В 2017 году в Екатеринбурге в Театре музыкальной комедии был поставлен спектакль «Оттепель. Мелодии судьбы», посвященный творчеству трех звезд советской эстрады: Нины Бродской, Аиды Ведищевой и Ларисы Мондрус

В 2001 году впервые после отъезда Лариса Мондрус с мужем посетила Россию.

В 2005-м она в качестве приглашенной гостьи выступила в Юрмале на фестивале «Новая волна». В 2011-м певица вновь выступала в Москве, было много предложений о гастролях по России и записях новых песен. Сын Лорен Шварц подавал большие надежды как музыкант-пианист, но затем ушел в науку и сейчас возглавляет кафедру автоматизации медицинских процедур на факультете информатики в Мюнхенском техническом университете. Мондрус и Шварц до сих пор — красивая пара, которая вот уже более сорока лет демонстрирует яркий пример многолетней любви и глубокой привязанности.

Глава 6

Леонид Бергер. Австралиец

Для знатоков отечественной музыки конца 1960-х Леонид Бергер — фигура знаковая. Участник московской подпольной группы «Орфей», солист ВИА «Веселые ребята», исполнитель таких шлягеров, как «Алешкина любовь», «Школьный бал», «Как прекрасен этот мир» и т. д. Лицо современной российской эстрады могло бы выглядеть сегодня совсем по-иному, не случись этому талантливому артисту принять решение об эмиграции…

На «Б»

Вступив в должность и слегка пообвыкнув в новом кресле, Председатель Гостелерадио С. Г. Лапин выпустил закрытый циркуляр, смысл которого сводился к тому, что у каждой нации, населяющий «великий и могучий» Советский Союз, должен быть один представитель на эстраде, ну, в крайнем случае, два. А с засильем всяких там певцов с нерусскими фамилиями типа Мондрус, Ободзинский, Бродская, Мулерман, Горовец и, этот, как там его, молодой такой, на «Б»… Их в эфир не пускать — родословной не вышли. А тот, который на «Б» молодой, пока прославиться не успел, пусть ерундой не занимается, а меняет фамилию. Да, вот хоть на Береговой. Леонид Береговой! Звучит?! Сразу слова хорошей песни на ум приходят: «Не нужен мне берег турецкий».

Леонид Бергер

Председатель Гостелерадио СССР С. Г. Лапин.

Рассказывают, что, пролистывая списки, где фамилии исполнителей стояли в алфавитном порядке, Сергей Георгиевич, делая соответствующие пометки карандашом, произнес буквально следующее: «Имена Александровича, Бергера, Бродской, Ведищевой, Горовца, Мондрус, Мулермана, Ободзинского я попрошу изъять из мировоззрения советского человека»

Но «молодой» имя менять не захотел, потому как справедливо считал, что кое-чего в мире музыки уже добился под своей фамилией. И с Давидом Тухмановым пластинку записал («Как прекрасен этот мир», помните?), и песни к фильму «Синие зайцы» с Максимом Дунаевским, не говоря уже о таких хитах, как «Алешкина любовь» и «Старенький автомобиль» с группой «Веселые ребята». Кроме этого, Леониду довелось поучаствовать во многих записях для мультфильмов: серия песен в «Бременских музыкантах» и продолжении — «По следам бременских музыкантов», где композитор Геннадий Гладков предложил спеть партию Осла, а в утешение еще и партию Пса. Вокал Бергера звучит также в не менее известном мультипликационном проекте «Фильм, фильм, фильм». Но зрительская популярность для дядей из высоких кабинетов ничего не значила: непонятливых в Союзе учили быстро. В 1971 году молодой талант записал в Останкино сольный номер для программы «Голубой огонек». Но 31 декабря, за несколько часов до выпуска передачи в эфир, артисту передали, что песня «в последний момент» была вырезана. Вот такой новогодний «подарок» получил строптивый парень от советской номенклатуры. А Лапин, накладывая резолюцию, как гласит легенда, сказал: «Не захотел фамилию поменять?! Так пусть подумает»[7].

* * *

Бергер подумал и направился к руководителю «Веселых ребят» Павлу Слободкину: «Так, мол, и так — уезжаю!». Павел Яковлевич взмолился: «Леня, ты спятил! Тебе скоро ставку поднимут! Мы в Чехословакию едем, новый альбом начинаем, перед нами просто космос, а ты?!»

Леонид Бергер (слева во втором ряду) в составе ВИА «Веселые ребята»

«Уходя из ансамбля, я обещал Паше сразу документы на выезд не подавать, чтобы не портить коллективу репутацию: всё-таки четыре с половиной года вместе проработали. Напоследок мы еще съездили на гастроли в Чехословакию. Там был тише воды, ниже травы, чтоб ничего не пришили (меня и выпустили туда только благодаря тому, что знаменитый Яков Слободкин (Пашин папа) был личным другом Андропова), и я получил по приезде самую красивую и смирную характеристику. Но решения своего не изменил и по возвращении уволился из “Веселых ребят”. Последний год в Союзе я пел в ансамбле ресторана “Лесной” под управлением Виталия Клейнота», — вспоминал музыкант.

В «Очерках истории отечественной рок-музыки «Первые» (1999) Алексей Петров писал об отъезде Бергера:

«Леонид подал документы на отъезд в Австралию. Тогда эта страна ассоциировалась, в основном, с папуасами. В соответствующем учреждении некий майор поднял на Бергера глаза, хлопнул кулаком по столу и заорал: “Так! Ты что… шутки к нам пришел шутить, гад? Да я тебя…”. Он на полном серьезе подумал, что Бергер прикалывается, поскольку в его понимании что Австралия, что Новая Гвинея — было одно и то же…».

«Сорваться вдвоем…»

Весной 1973 года друзья-артисты провожали Леонида Бергера в эмиграцию.

О событиях того времени вспоминает певец Михаил Гулько[8]:

«Моим местом работы стал ресторан “Лесной” в Измайлово. Я сменил там Леонида Бергера, который уехал на ПМЖ в Австралию. Сумасшедшего уровня был музыкант, подлинный виртуоз. Помню, на его последний в СССР концерт, который как раз проходил в “Лесном”, съехался весь цвет артистического мира. Пришла известная певица Гюля Чохели со своим мужем и почему-то стала при всех отговаривать его от эмиграции. У Лени была популярная вещь “Как прекрасен этот мир, посмотри…”, где есть строчка: “А если сорваться, сорваться вдвоем…”. Вот он и сорвался вместе с женой…».

gh

«Мой отъезд, — признается Леонид Бергер, — был самым настоящим протестом против существующих драконовских законов системы. <…> Например, совершенно ошеломляющий случай произошел в начале 1970-х в Киеве, я исполнил знаменитый хит “Venus” (где есть слова “she’s got it”, что по-русски звучит “шиз гат ит”). Во время перерыва за кулисы ворвался некий партийный босс от министерства культуры Украины и начал крыть нашего Пашу Слободкина за то, что он выпустил на сцену какого-то провокатора, кричащего, что все вокруг “шизы”, т. е. больные на голову. “Мы-то знаем, кто на самом деле шиз!” — не слушая объяснений, продолжал неистово орать чиновник. Сейчас мы улыбаемся, а тогда ребятам и мне было совсем не до смеха».

Записка от Джо Кокера

Весной 1973 года Леонид Бергер прибыл в Сидней. Поначалу приходилось заниматься вещами, от музыки весьма далекими.

«Первые шесть месяцев в Австралии были невыносимо тяжелыми: с большой и веселой эстрады я попал в маленькое и тоскливое дело: подобно улыбающейся машине, безропотно и часы напролет я должен был паковать в магазине рубашки…» — вздыхает музыкант.

Но не за этим ехал Леонид за тридевять земель, а потому каждую свободную минуту сочинял новые песни и старался, где только можно, отыскать заветную дверцу, которая приведет его в настоящий шоу-бизнес. Это было непросто. Западные промоутеры настаивали, чтобы певец исполнял не авторские вещи, а проверенную десятилетиями «русскую клюкву»: «Очи черные» да «Калинку-малинку», при этом желательно, еще и танцуя вприсядку. Последняя просьба звучала для Леонида как насмешка, в особенности потому, что он с детства прихрамывал.

В конце концов молодой человек устроился в ночной клуб, рассчитывая пробиться наверх через ресторанные подмостки. Фортуна улыбнулась ему: случай свел с музыкальным продюсером из Новой Зеландии, который помог начать музыкальную карьеру в Австралии.

Оказавшись в Австралии, Леонид Бергер увлекся недоступным в СССР вкусным, но вредным фастфудом и вскоре сильно поправился. Когда пришло время подписывать первый контракт, продюсер посадил его на жесткую диету и за короткий период артист похудел аж… на целых 25 кг. Леонид Бергер на обложке своего дебютного альбома

Певцу удалось выпустить два альбома. Несколько из записанных на этих пластинках песен поднялись до верхних строчек в австралийских хит-парадах. Кроме того, музыкант трижды представлял Австралию на международных конкурсах за границей: в Японии, Новой Зеландии и Канаде. Причем для этого требовалось ни много ни мало сперва выиграть в национальном конкурсе, где участвовало до 20 тысяч человек. Так что «crazy Russian» Leo Berger в 1980–1990-е годы был фигурой в австралийском шоу-бизнесе заметной и востребованной. Он писал музыку по заказу крупных издательских компаний и даже сочинил заставку для знаменитой программы Ларри Кинга, которая была визитной карточкой телеканала CNN. На сегодня у него в активе четыре награды «АRIA Awards», что является австралийским аналогом премии «Grammy».

* * *

Стремясь оседлать волну первого успеха, певец собирает свой ансамбль, который, не мудрствуя лукаво, называет «Leon Berger’s Band». Как-то на гастроли в Сидней приехал Джо Кокер и зашел в клуб, где играл со своими ребятами Бергер.

«Незадолго до его приезда я на какой-то старой пластинке услыхал песенку популярного американского актера Рэнди Ньюмена “You can leave your hat on” (“Шляпу можешь оставить”). Я сделал новую оркестровку, и песня, зазвучав по-новому, вскоре стала одной из самых популярных в нашем репертуаре. И, как выяснилось позже, не только в нашем: в 1986-м на экраны вышел фильм “Девять с половиной недель” с Микки Рурком и Ким Бэйсингер, где и прозвучала моя аранжировка этой песни в исполнении Джо Кокера. Мне же досталась записка с трогательной надписью: “Thank you, Leon!”. Позднее по тому же пути пройдет Филипп Киркоров, спевший мою песню “Магдалена” (“Ночными островами”). Потом он, кстати, просил написать еще что-нибудь, пригласил в гости, но адрес почему-то не оставил. Зато оставил записку: “Спасибо, Леня!”. Ну ничего, и на том спасибо. Зато я отлично погудел со всем тогдашним российским поп-бомондом…»

* * *

Алла Пугачева и Леонид Бергер. «Рождественские встречи». Москва, 1989

Впрочем, мы невольно забежали вперед. Встрече с Киркоровым предшествовало знакомство с Аллой Пугачевой, состоявшееся в 1989 году в Австралии, где гастролировала Примадонна. После чего она пригласила его в Москву для участия в «Рождественских встречах» в декабре того же года, где он был представлен как австралийский певец Лео Бергер. (Не ему ли Примадонна впоследствии посвятила песню «Австралиец»?)

Где-то там твой дом,

Где-то там твоя любовь,

Не кончается сон, твой сон хмельной,

Австралиец…

«Далека в Сидней дорога…»

Заканчивая рассказ о русском австралийце, не могу не упомянуть его короткий, но бурный роман… с ресторанной песней. Случилось это во второй половине 1980-х, когда жанр эмигрантской эстрады был как никогда популярен. В 1986 году к Леониду Бергеру обращается певица Рита Каган.

Обложка кассеты Риты Каган «У Черного моря» (1986)

Рита родом из Одессы. С юных лет пела в ресторанах по всему СССР. С тех времен знакома с классиками жанра — Аликом Ошмянским, Михаилом Гулько… Считается, что именно она стала первой исполнительницей русскоязычной версии песни «Доля воровская», которая, как известно, впервые прозвучала по-грузински в фильме «Приговор» (1959). Но к теме нашей книги все это отношения не имеет, и заинтересовавшихся я отсылаю к другим изданиям серии «Русские шансонье»: мемуарам Михаила Гулько «Судьба эмигранта» (ДЕКОМ, 2009), а также моим книгам «Русская песня в изгнании» (2008) и «Интеллигенция поет “блатные” песни» (2017). Итак, Рита обратилась к Леониду с просьбой выступить продюсером ее дебютной пластинки. Бергер согласился, и в 1986 году кассета под названием «У Черного моря» увидела свет и произвела, как принято в таких случаях говорить, эффект разорвавшейся бомбы. По сей день этот альбом остается единственным официальным релизом в карьере певицы и по праву считается классикой. В то же время записывает свою первую и единственную кассету с русскоязычным репертуаром сам Леонид Бергер. Работа получила название «Жду тебя…», несколько композиций там звучит дуэтом с Ритой Каган. Однако продолжения этот творческий альянс не получил. Отношения не заладились, и сотрудничество прекратилось, хотя, по слухам, Рита уже начинала работу над вторым альбомом под руководством Бергера. На память о тех далеких годах осталась частушка с альбома пародий «Могучая кучка» нью-йоркского поэта Тани Лебединской:

Далека в Сидней дорога,

Там с рассветом поутру

Леня Бергер с Ритой Коган

Песней кормят кенгуру.

Последние годы в Австралии Леонид Бергер на сцену выходит редко, но активно выступает в роли продюсера молодых талантов. Однако случается, что и сам маэстро появляется в свете рампы, и чаще всего это происходит в России. Несколько лет назад вместе со своими друзьями-артистами, Виктором Березинским из Израиля, Анатолием Алешиным из США и Альбертом Асадуллиным из Петербурга, они придумали программу «Четыре континента», с которой очень успешно гастролируют.

* * *

Группа «Веселые ребята», в которой начинал Леонид Бергер, стала, как писали в советских газетах, настоящей «кузницей кадров» для эстрады (причем, как видно, не только российской). В разные годы участниками этого популярного коллектива были: Александр Градский, Алла Пугачева, Анатолий Алешин, Александр Барыкин, Светлана Резанова, Александр Буйнов, Алексей Глызин, Александр Лерман… О последнем из этого звездного списка наш следующий рассказ.

Глава 7

Александр Лерман. Полиглот

«По этой лестнице»

Александр Лерман

Александр Лерман родился в 1952 году в Москве. Известность получил в начале 1970-х, работая солистом «Веселых ребят», «Скоморохов», «Аракса». Именно его голос звучит в песнях «Я к тебе не подойду» и «На Земле живет любовь». В 1974 году талантливый парень на короткий срок стал солистом ВИА «Добры молодцы» Севы Новгородцева, но после отъезда худрука за границу покинул коллектив. В 1975-м в составе группы «Аракс» Лерман принял участие в съемках кинофильма «Афоня», где сыграл небольшую роль певца в сцене на танцплощадке. В фильме также звучит его песня «По этой лестнице». Затем ненадолго вернулся в ансамбль «Веселые ребята», в котором выступал вместе с Аллой Пугачевой. Оставшиеся три месяца жизни в СССР он выступал сольно, в последний раз выйдя на эстраду в декабре 1975 года на концерте в Московском архитектурном институте, в котором также участвовала «Машина времени». После эмиграции его имя было убрано из титров фильмов и с вышедшего после его отъезда диска Давида Тухманова «По волне моей памяти». Советская цензура сделала свое дело: Александр Лерман был практически забыт, и несколько постперестроечных визитов в Россию и запись в девяностые пары новых альбомов не сильно изменили эту ситуацию.

* * *

Основной причиной отъезда Александр Лерман называл поиски творческой свободы, тем более, что со знанием языков у него все было в полном порядке. В интервью «Специальному радио» (ноябрь, 2006) музыкант рассказал:

«Однажды, в 1964 году, я прочел интервью с языковедом Андреем Зализняком. Интервью открывалось фотографией какой-то анкеты Зализняка, в которой в графе “Какие языки вы знаете?” значилось сорок пять языков! Это потрясло меня. Я решил на собственном опыте узнать, сколько языков человек может изучить, и уж во всяком случае изучить столько же, сколько Андрей Зализняк. Я все еще продолжаю этот эксперимент! Когда меня спрашивают, сколько языков я знаю, я говорю: “Примерно сорок”. На самом деле — в два раза больше. Просто не хочу пугать людей».

«Sasha Yuri»

В канун нового 1976 года он навсегда покидает Родину. Оказавшись в Сан-Франциско, Лерман встретил там еще одного рок-эмигранта, Юрия Валова из «Скифов» и «Голубых гитар», вдвоем с которым они составили акустический рок-дуэт «Sasha Yuri».

Юрий Валов

Впоследствии Юрий Валов вспоминал:

«…Когда мы собрались и стали играть, копируя ли “Битлз”, исполняя ли свои вещи, в том числе аранжируя русские народные песни, на них это произвело очень серьезное впечатление, и мы взлетели настолько быстро, что сами не отдавали себе отчета, куда мы попали. Через месяц после того, как мы начали выступать, мы попадали на такие шоу, на которые сами американские музыканты годами пытаются прорваться. Мы открывали концерт для Боба Сигера, играли вместе с Томом Фогерти».

* * *

Из журнала «Rolling Stone» (1976). На переднем плане Александр Лерман, на дальнем — Юрий Валов.

Заголовок гласит:

Русский рок приподнимает железный занавес. Как же повезло этим ребятам вырваться из СССР

В 1976/77 году группа выступала на Западном побережье США в студенческих клубах, а сам Александр давал интервью прессе, рассказывая о судьбе советской рок-музыки. Его рассказы печатали «Rolling Stone», «New York Times», «Los Angeles Times». В ответ в советской прессе стали появляться опровержения, а на гастроли в Северную Америку был отправлен ВИА «Песняры». Благодаря такому международному вниманию в 1976 году в Москве был проведен первый официальный рок-фестиваль. Но не за музыкальной славой отправлялся Лерман за океан. В 1977 году он поступил в аспирантуру Йельского университета и восемь лет спустя получил степень доктора философии в лингвистике со специализацией в области индоевропейских языков (в том числе хеттского). В 1989 году при его участии была создана кафедра русского языка в Делавэрском университете (Ньюарк), где он преподавал до последних дней.

«Ветры перемен»

В 1993 году Александр Лерман записал в России пластинку под названием «Ветры перемен», а еще через два года вторую — «Перемены ветра». В начале XXI столетия Александр Лерман неожиданно ударился в религию и стал апологетом «христианской науки», присоединился к Первой научной Церкви Христа.

Умер Александр Лерман 10 октября 2011 года, оставив жену и двух сыновей. Несмотря на век информационных технологий, известие об этом летело до России две недели — в последние годы Лерман не был публичным человеком. Музыкант был похоронен в Ньюарке в сопровождении Делавэрского симфонического оркестра.

Алесандр Лерман — профессор университета

Глава 8

Женя Разина. От ГУЛАГа до «Олимпии»

Среди множества ярких исполнителей, блиставших на советской эстраде и оказавшихся впоследствии в эмиграции, чуть особняком стоит имя певицы Жени Разиной. И хотя ее творческое наследие невелико, а биографических данных о ней совсем немного, судьба и талант певицы заслуживают того, чтобы посвятить ей отдельную главу.

Наследница королевы

Евгения Разина (подлинное имя Жозефина Константиновна Акопян) — советская певица (меццо-сопрано), исполнительница романсов, родилась в 1919 году в небольшом селе Нагорного Карабаха в армянской семье. В сталинские времена, в 1940-х годах, молодая певица была подвергнута репрессиям и 8 лет провела в лагерях (как выяснилось позже — по ложному обвинению). Увы, из-за ужасных условий содержания и непосильного труда в заключении женщина подорвала свое здоровье, что впоследствии сказалось на невозможности артистки иметь детей. На волне хрущевской оттепели и осуждения культа личности, в середине 1950-х Евгения Разина была реабилитирована. После реабилитации устроилась в Москонцерт, выступала на эстраде. Рассказывают, что в конце шестидесятых, когда королева русского романса времен НЭПа Тамара Церетели искала себе замену перед тем, как окончательно покинуть сцену, ее внимание привлекла Евгения Разина. Что-то в исполнительской манере, а возможно, в личной трагедии Евгении Константиновны, после войны восемь лет безвинно проведшей в лагерях, подсказало Тамаре Семеновне, что из этой немолодой исполнительницы (Разиной в ту пору было 47 лет) может получиться настоящая романсовая певица. Церетели знакомит Разину с аккомпаниатором Борисом Мандрусом, делится своим богатейшим репертуаром и убеждает перестать исполнять песни советских композиторов, а попробовать себя в романсовом репертуаре. В 1968 году Тамара Семеновна ушла в мир иной. Следуя ее завету, Разина и Мандрус готовят большую концертную программу и с успехом начинают гастроли по СССР. Вскоре выходят в свет две долгоиграющие пластинки русских романсов. В аннотации к одной из них музыковед Грум-Гржимайло писала:

«Среди многочисленных современных исполнителей старинного русского романса Евгении Разиной принадлежит особое место. Думается, именно в ее творчестве оживает лучшая традиция «чистого» живого жанра, без примесей оперности, стилизаций или ультрасовременного эстрадного стиля. Она бережно возрождает ту затерявшуюся было культуру интимного романсо-бытового музицирования, которая в нашем веке представлена была именами таких певиц, как В. Панина, А. Вяльцева, Т. Церетели».

«Меня не греет шаль»

Одной из самых известных и популярных в исполнении Евгении Разиной песен был романс «Шаль». Николай Овсянников в статье «Меня не греет шаль», опубликованной 13 июня 2016 года в ежемесячном международном еврейском журнале «Алеф», пишет:

«Романс ”Меня не греет шаль” в наши дни исполняется крайне редко. Однако попасть в разряд забытых ему не дает довольно поздняя интерпретация <…> певицы Аллы Баяновой. «…Это песня старых московских цыган, — поясняла Алла Николаевна в одном из последних интервью. — Среди них я все время крутилась в Париже… Тогда я была еще совсем малышка. Сидела тихо в уголках и впитывала в себя красоту исполнения цыганского романса и лихость и веселье цыганской плясовой, или таборной, песни». «Странно, однако, что столь красивый и несложный для исполнения романс никто из выступавших во Франции певцов-эмигрантов, работавших в цыганском жанре (Алеша, Валя и Соня Димитриевичи, Володя Поляков, Лида Гулеско, Маня Орлова, Людмила Лопато и другие) почему-то на пластинках не увековечил. Да и другие певцы-эмигранты, как первой, так и второй волны, «Меня не греет шаль» странным образом не заметили. Может быть, и не звучал там вовсе этот романс в те далекие годы?».

Есть мнение, что отнюдь не цыгане завезли «Шаль» в Париж, а эмигрировавшая во Францию в конце 1974 года советская певица Евгения Константиновна Разина. До встречи с Мандрусом певица исполняла исключительно популярные советские песни и вряд ли могла обладать нотами произведения, которое до этого времени ни разу не издавалось. Зато у Бориса Яковлевича, с 1930-х годов работавшего с известной еще с дореволюционных лет артисткой Екатериной Юровской, несомненно, имелись. Иначе каким образом им удалось в 1940 году записать «Меня не греет шаль» для многотиражной пластинки Апрелевского завода? На этикетке значилось: «Муз. Давыдова». Это позволяет, как указывает Николай Овсянников, некоторым филофонистам считать автором произведения знаменитого Сашу Давыдова (Александра Давыдовича Карапетяна, 1849–1911), короля цыганского романса 1880–1900-х годов. Но не спешите с выводами. На обороте сборника романсов Бориса Фомина, изданного в 1929 году, был помещен список, включавший как вышедшие, так и переданные в печать произведения автора. Так вот последним, под номером 43, стояло: «Меня не греет шаль. Муз. аранж. (Слова Е. Оболенской)». Это означало, что ноты аранжированного Фоминым романса (возможно, с музыкой Саши Давыдова) и текстом Е. Оболенской находились в типографии, дожидаясь набора. Но НЭП, как известно, вскоре свернули окончательно, и ноты пошли гулять в списках.

«В 1940-м, когда наступившая “репертуарная оттепель” позволила вокалистам идти на ранее не допустимые вольности, Екатерина Юровская и ее аккомпаниатор Борис Мандрус решили наконец записать вспоминаемый нами романс на пластинку. Однако указать на ней имя автора текста было уже невозможно: с октября 1937 года Е.М. Оболенская находилась в заключении как жена “врага народа”…» — подытоживает Овсянников.

К сожалению, дуэту Разина — Мандрус была отмерена недолгая творческая жизнь. В 1974 году, после выступления певицы в Концертном зале имени Чайковского, имевшего сенсационный успех, разделенный с Борисом Мандрусом, ей запрещают сольные концерты из-за неприятия руководством Министерства культуры СССР отдельных жанровых направлений романса. Таково было решение чиновников, поддержавших коллективные жалобы артистов-завистников. В порыве отчаяния певица в 1975 году решает эмигрировать, о чем ставит в известность своего ближайшего друга и концертмейстера Бориса Мандруса.

Романс контрабандой

Евгения Разина выходит замуж за иностранца и в 1975 году эмигрирует во Францию. Излишне говорить, что в СССР пластинки «предательницы родины» были изъяты из продажи и уничтожены, но артистке каким-то немыслимым образом удалось вывезти ленты с мастер-копиями обоих дисков. Вскоре обе пластинки были переизданы в Париже. Первый концерт Женя дала в зале «Chopin» уже через несколько месяцев после приезда. Ее дальнейшей карьере способствуют известный импресарио Бруно Кокатрис, владелец «Олимпии», и популярный французский певец и шансонье Шарль Азнавур. Разина выступала с сольными программами в престижных залах: «Pleyel» (1976), Русской консерватории (1977), «Gaveau» (1978), «Cortot» (1982)… Пела Женя и в знаменитом зале «Олимпия», но, привыкшая к советским реалиям, была во многом разочарована заграничной жизнью. Чаще всего ей приходилось петь в русских ресторанах, на вечерах и балах, в сохранявшихся еще с 1920-х годов многочисленных обществах и землячествах, организованных первыми эмигрантами. В моей (М.К.) коллекции хранится подаренная хозяином русского книжного магазина ИМКА-Пресс Аликом программка с одного из таких концертов, а также две ее виниловые пластинки с автографами в адрес известного импресарио русского зарубежья Виктора Шульмана. Эти диски певица преподнесла ему в столице Франции, куда Виктор Львович приезжал на поиски в артистическом мире русского Парижа возможных кандидатур для организации их гастролей по США и Канаде.

Французский поэт Атанас Ванчев де Траси (Athanase Vantchev de Thracy) вспоминал:

«Песни в исполнении Жени Разиной очень нравились Высоцкому: раза два (в 1975–1976 гг.) я встречал Володю у художника Михаила Шемякина. <…> С Шемякиным меня познакомила певица Евгения Разина. Она очень хорошо знала Володю. Володя ее ценил и просил, чтобы она пела ему русские романсы. И она пела».

Виктор Шульман и Алеша Димитриевич. Париж, кабаре «Распутин», 1983

Певица Женя Разина умерла от рака 21 марта 1983 года. Похоронили ее на кладбище в местечке Ле-Пекк, что неподалеку от французской столицы.

Глава 9

Эдди Рознер. Между мифом и риском

В мае 2018 года по новостным лентам пролетело сообщение: «В Берлине открыли мемориальную доску Эдди Рознеру. Память джазового музыканта из СССР увековечили на его родине — в немецкой столице». Для человека далекого от истории советской эстрады здесь многое может показаться странным: советский джазмен, а родом из Берлина, ну разве такое возможно? В биографии маэстро, действительно, немало крутых виражей, разобраться в которых мы, авторы книги, попросили создателя лучшей биографии «белого Армстронга»[9]9">9}, как многие называют Эдди Рознера, писателя, журналиста и музыканта Дмитрия Драгилёва.

Эдди Рознер играл в берлинском ансамбле, аккомпанировавшем Марлен Дитрих‚ выступал на океанских лайнерах пароходной линии Гамбург — Нью-Йорк. В 1938 году получил ангажемент в Риге и работал со своим бэндом в одном из самых престижных заведений, «Альгамбре», где музицировал король танго Оскар Строк. Потом была война. Находчивость помогла спастись из оккупированной Варшавы. В Белоруссии он возглавил свой новый оркестр. Восемь лет протрубил на Колыме. Причем в буквальном смысле: дарил музыку лагерному начальству и заключенным. Постоянно жил в Москве с середины 1950-х годов. В изобретательности ему, подлинному шоумену, отказать было трудно. Играть за закрытым занавесом или появиться из-за кулис в последний момент, когда ожидание публики уже достигло точки кипения; элегантно бросить трубу в кулисы, закончив то или иное соло (за кулисами прятался униформист, незаметно подхватывавший инструмент); составить третье отделение концерта (не фигурировавшее в программе) целиком из американских джазовых произведений. Наверное, первым на нашей эстраде он стал использовать цветные софиты с движущимися по сцене лучами. В концертной программе у него даже были «двойники»: загримированный чечеточник Владимир Зернов сначала дирижировал оркестром, потом лихо отплясывал степ до тех пор, пока не появлялся настоящий царь советского джаза. Прием был подсмотрен в первом звуковом голливудском фильме, отечественному кинозрителю никогда не демонстрировавшемся. Его коллектив был и фабрикой звезд‚ и одновременно созвездием талантов. Танцы ставил будущий герой «Неуловимых» Борис Сичкин, режиссировал один из мэтров отечественной оперетты Владимир Канделаки, репризы писали молодой Борис Рацер, маститый Владимир Поляков и популярный Олег Милявский, работавший параллельно в «конкурирующей фирме», у известного джазмена Лундстрема. Он умел не только требовать от артистов по максимуму, но и вовремя похвалить. «Ви гений!» — говорил он конферансье Олегу Марусеву. «Ты лючший конферансье, которого я когда-нибудь видел», — эти слова адресовались старшему коллеге Марусева, артисту эстрады Гарри Гриневичу.

Эдди Игнатьевич Рознер (1910–1976)

От Берлина до Парижа

В многодетной берлинской еврейской семье Ицхака Рознера и Розы Лямпель‚ при появлении на свет в 1910 году шестого ребенка, будущий Эдди был наречен дважды, но совсем иначе: Пинхас (в семье) и Адольф (официально, для всех окружающих). Ади — обычная короткая форма имени Адольф. В качестве примера достаточно упомянуть основателя компании «Adidas» Ади Дасслера. Откуда же и по какой причине возник псевдоним? Заблуждаются те, кто думают, что у Рознера было второе имя — Эдуард. С момента рождения знаменитого трубача прошло восемнадцать лет, когда собранный им оркестр в маркетинговых целях стал рекламироваться как «американская сенсация». Имена всех участников были американизированы и в ряде случаев сильно видоизменены, а имя руководителя получило новое написание, с «у» в конце, то есть «Аdy», которое понятным образом стало произноситься как Эди. Вторая буква «д» добавилась уже в Советском Союзе, причем только на афишах, в обращениях и публикациях: по паспорту Рознер остался Адольфом.

Часто пишут, что отец Рознера был сапожником. Скорее всего, эта версия появилась уже в СССР: требовалось подчеркнуть пролетарское происхождение музыканта. Сам Ицхак, отец будущего трубача, указывая род занятий при заключении брака, записал себя коммивояжером. По утверждениям падчерицы легендарного джазмена, Ицхак был ремесленником и работал каретником. Не исключено, что он сменил несколько профессий.

Музыкальные способности маленького Ади проявились рано‚ и его творческое становление шло быстро: Консерватория Штерна, Высшая школа музыки. Уже тогда Рознер впервые соприкоснулся с Россией, дебютировав в баре «Маяковский», слыша аплодисменты и комплименты в капеллах и бэндах, которыми руководили музыканты — выходцы из бывшей царской империи. Среди них следует в первую очередь назвать оркестр Ефима Шахмайстера (с этим коллективом работал и Оскар Строк). В ту пору Рознер, быть может, впервые пошел на серьезный риск, отказавшись от карьеры академического скрипача в пользу джазовой трубы. Берлинская топография первых успехов молодого джазмена достаточно обширна и связана с самыми модными площадками того времени. Выступал Ади в дансингах и увеселительных заведениях вокруг Потсдамской площади и вокзала Berlin Zoologischer Garten, записываясь на пластинки с оркестром Марека Вебера (давшем жизнь «Рио-Рите» и «Черным глазам», заслужившем похвалу Курта Вайля), играя в симфоджазе Мити Никиша — сына выдающегося дирижера Артура Никиша. Как место регулярных выступлений можно упомянуть также Дом Европы возле вокзала Anhalter Bahnhof (интересно, что на этот вокзал в 1940 г. прибудет министр иностранных дел СССР В. М. Молотов, а в бывшем Доме Европы, переименованном в Дом Германии, в 1998 году случится мой первый концерт в Берлине). Но самым важным этапом карьеры молодого Ади стал знаменитый бэнд Weintraubs Syncopators («Вайнтрауб синкопэйторс»), шефство над которым взял композитор Фридрих Холлендер, легендарный автор музыки к «Голубому ангелу» и многим другим культовым фильмам. Так Рознер оказался в эпицентре бурлящей музыкальной жизни Берлина, дарившей возможности знакомства со знаменитостями. В числе новых звездных знакомых — характерный актер Ганс Альберс, звезда киностудии «УФА».

Однако приближался 1933 год. Синкопаторы рискнули покинуть Германию сразу же после прихода нацистов к власти, не дожидаясь расистских выводов и предписаний Имперской палаты по делам музыки. Рознер стал работать в Голландии и Бельгии, в частности в популярном оркестре Фада Кандрикса, а также собрал свой первый состав. В Брюсселе в ноябре 1935 года ему посчастливилось познакомиться с самим Луи Армстронгом — виртуозом-трубачом и всеобщим любимцем, гастролировавшем в бельгийской столице. Легендарная встреча произошла именно в Бельгии, а вовсе не в Италии или США, и не в рамках какого-либо конкурса, слухи о чем кочуют из публикации в публикацию. Армстронг заметил Рознера, когда тот играл в одном из клубов. Ему понравился молодой коллега‚ и он подарил Ади свою фотографию. Окрыленный вниманием мэтра, Рознер хранил этот снимок как самую бесценную реликвию. Фотография не уцелела, что позволило скептикам ставить под сомнение сам факт знакомства двух музыкантов.

Из Бельгии дорога вела в Польшу, страну, выходцами из которой были предки Ади по отцовской линии. В Польше Рознеру удалось достаточно быстро создать собственный оркестр, завоевать любовь публики и снискать славу первого джазмена. Он записывался здесь на пластинки, играл во многих известных клубах, кафе и других популярных местах, например в варшавских «Адрии», «Цыганерии» и «Palais de Dance», выступал в Лодзи. Главными конкурентами Ади в ту пору были Ежи Петерсбурски (автор «Утомленного солнца») и Хенрик Варс. Но соперников Рознер обогнал стремительно, продемонстрировав высокий класс в исполнении как джазовой, так и эстрадной музыки. В Польше до сих пор очень популярен рознеровский хит, написанный им, однако, позже, уже в Советском Союзе. Это шлягер «Cicha woda», трубач сочинил его на пару с известным впоследствии польским эстрадным певцом Збигневом Куртычем во время войны. Первоначально песенка называлась «Парень-паренек» и исполнялась на русском языке. Польский текст и польская версия появились в 1950-е гг.

Год 1938-й ознаменовался большим европейским турне, как раз тем, в результате которого имя Ади стало читаться, как Эди. В Париже рознеровский коллектив выступал в знаменитом Salle Pleyel вместе с такими звездами, как Морис Шевалье и Мистингетт, и смог включиться в ночную джазовую жизнь столицы Франции: Эди и его музыканты участвовали в популярных джем-сейшенах клуба Chez Florence на Монмартре, где постоянно музицировал Джанго Райнхардт. Во французской столице оркестр Рознера наиграл не менее восьми шеллачных дисков-миньонов (по некоторым данным — десять) для местного филиала американской фирмы грампластинок “Columbia”. В числе записанных тогда песен и композиций — актуальные джазовые шлягеры «Караван» и «Для меня ты хороша». Рознеровские версии проникли в том же году в СССР и сразу стали копироваться советскими джазовыми музыкантами. Турне продолжилось в Монте — Карло и Амстердаме, в Скандинавии и Прибалтике, где Рознера впервые интервьюировали русские газетчики.

«Есть ли у вас желание петь в моем джазе?»

Поклонниц у Рознера всегда было много, но с актрисой и певицей Рут (Руфью) Турков-Камински, которой было суждено разделить с ним радости и тяготы первых лет его жизни в СССР, Рознер познакомился незадолго до гитлеровского нападения на Польшу. В сентябре 1939 года Эдди, Рут, ее мать — известная еврейская актриса, и отчим, а также некоторые другие актеры и коллеги-музыканты рискнули пересечь новую восточную границу и отправиться в Белосток, отошедший после очередного раздела Польши к БССР. Рисковали все, но каждый по-своему. Например‚ известный музыкант Артур Гольд, кузен Ежи Петерсбурского, предпочел остаться в Варшаве. Решение оказалось роковым: Годьд погиб в лагере смерти Треблинка. Из Белостока Рознер почти сразу проследовал дальше — во Львов, теперь уже украинский. В местном клубе «Багатель» и отеле «Жорж» Эдди, впрочем, не задержался. Подоспело заманчивое приглашение из Минска. Здесь герою нашего повествования, поселившемуся в гостинице «Беларусь» (впоследствии ставшей пятизвездочным отелем «Crown Plaza»), было поручено возглавить большой джазовый оркестр, собранный накануне другим иммигрантом-беженцем, Юрием (Ежи) Бельзацким. Рознер и Бельзацкий хорошо знали друг друга еще по Польше, работали вместе. Именно их новому детищу будет суждено войти в историю в качестве белорусского Госджаза.

Репертуар коллектива, высокооплачиваемого, снабженного самой современной аппаратурой, был весьма обширным, но суть в другом. В 1940 году оркестр Эдди Рознера убедительнее всех прочих советских джазменов смог ответить на три актуальных вопроса: что такое джазовая музыка в стиле свинг, как может выглядеть сделанное по западным образцам шоу с участием биг-бенда и как звучит настоящая импровизация, основанная на блюзовых идиомах. Первая половина сороковых годов была отмечена триумфальными гастролями по Советскому Союзу, закрытым концертом для Сталина в Сочи, участием в фильме-концерте, рождением дочери Эрики, длительными выступлениями в тылу и на фронте, уходом многих польских музыкантов в армию Владислава Андерса, званием «Заслуженного артиста Белоруссии», записями на советские грампластинки таких хитов, как «Сент-Луис блюз», знакомством с московской танцовщицей Галиной Ходес, которая годы спустя станет новой супругой Рознера.

Эдди не только играл американский свинг. Выражаясь словами джазового журналиста Кирилла Мошкова, в СССР Рознер столкнулся с публикой, не похожей «на варшавскую или берлинскую», и сделал все, «чтобы приспособиться к ее вкусам» (например, снабдив «Караван» среднеазиатским битом). Однако это не спасло от проблем. С началом холодной войны культурная политика в стране вошла в охранительное и рестриктивное русло. В таком повороте событий ничего принципиально нового не было, ведь еще в двадцатые годы в Советском Союзе по мере сил боролись с упадничеством и фокстротчиками. А теперь из общественной жизни чиновники старались изъять все то, что могло считаться опасной западной модой. Иммигранту и естественному проводнику вредных влияний Эдди Рознеру досталось в полной мере. В августе 1946 года в «Известиях» появилась разгромная статья. Ознакомившись с газетной инвективой, главный персонаж статьи решил вернуться в Польшу, хотя регистрация репатриирующихся польских граждан уже завершилась. Ответственный уполномоченный намекнул, что за услуги нужно платить. И оптимист Рознер решил снова пойти на риск. Однако теперь его смелость увенчалась арестом, 58-й статьей и лагерным сроком. Хотя Эдди не только не успел на отбывающий из Львова поезд, он даже не получил искомые «подложные документы». Вспоминает Александр Мерлин, драматург, поэт, автор музыкальных фельетонов, куплетов и песен для многих звезд советской эстрады: «В Минске, где мой дядя Марк Кац был генералом НКВД, вместе с ним служил полковник НКВД Михаил Чернин, который был горячим поклонником Государственного джаза Белоруссии. Эдди Игнатьевич часто бывал у Чернина в гостях. Жена Михаила, Любочка, работала певицей в белорусской эстраде. Потом Чернины переехали в Ленинград. Миша вышел на пенсию, а Любочка продолжила работу солисткой, но уже ленинградской эстрады. Та самая Люба, которая записала для кино вокальную часть «Золушки» со знаменитой песенкой «Станьте дети, станьте в круг…» Я с Черниными дружил. Однажды они меня пригласили к себе как раз тогда, когда к ним должен был придти Эдди Рознер. Вот там — на улице Правды, дом восемь, за обеденным столом и произошло наше знакомство. Это была середина шестидесятых. С тех пор, если Эдди Игнатьевич приезжал в Ленинград, мы периодически встречались за рюмкой водки в квартире Черниных. О своих восьми лагерных годах Рознер вспоминал редко и не слишком охотно. Но однажды рассказал, что следователь на Лубянке бил его по пальцам, приговаривая: «Больше ты, жидовский музыкантишко, играть не будешь…» А когда Рознер попал по этапу на Дальний Восток, в лагерь наведался прокурор Корнблит и от имени высшего руководства хлопотал за трубача перед начальником лагеря. Благодаря этому заступничеству и вмешательству Эдди Игнатьевич смог и в лагере заниматься музыкой. Я сообщил Рознеру, что в годы войны моего дядю Марка Каца перевели в Хабаровск, и я жил у него, служа в погранвойсках. В доме собиралась верхушка НКВД во главе с Сергеем Арсеньевичем Гоглидзе, полковниками Акимовым и Парамоновым, впоследствии расстрелянными вместе с Берией. Приходил и главный прокурор Корнблит. Однажды обсуждалась судьба Рознера и возможность создать ему особые условия. Услышав от меня об этом, Рознер встал из-за стола и расцеловался со мной».

По свидетельствам современников, на момент прибытия Рознера музыкальный коллектив в хабаровском лагере уже существовал, сформированный начальником культурно-воспитательной части, литератором Иваном Васильевичем Чекаловым. Это позволило Эдди быстро создать свой первый лагерный оркестр. Состав: кларнет, саксофон, три трубы, три скрипки, баян, бас, ударные инструменты, конферансье, двое вокалистов, две танцовщицы. И хотя оркестрантам платили 7–10 рублей, Рознер как руководитель мог рассчитывать на 15 рублей; такие гонорары в ту пору годились лишь на приобретение самых элементарных вещей первой необходимости. Выступали рознеровцы не только на зоне, по амурским лагпунктам, разбросанным вокруг Транссиба, но и в местном театре, и даже в пионерских лагерях. Этапами дальнейшего лагерного пути для самого Эдди стали Комсомольск и Магадан. Рознер добровольно просился на Колыму, узнав, что там засчитываются «трудодни», а это могло сократить срок. Суровое время скрасили женщины. В Хабаровске Рознер, не растерявший своего обаяния, сблизился с самодеятельной певицей Антониной Грачевой, в Магадане — с танцовщицей Мариной Прокофьевой-Бойко. «Есть ли у вас желание петь в моем джазе?» — этим вопросом началось его знакомство с Антониной. «Я его видела в Одессе. Он был великолепен. И вдруг он оказался здесь»‚ — вспоминала позже Марина. На Дальнем Востоке родились сын Володя и дочь Ира. Освободиться из лагеря удалось лишь в мае 1954 года, однако справки о реабилитации Эдди дожидаться не стал, поспешив «вернуться на материк». Это обстоятельство в дальнейшем оказалось препятствием для получения членства в Союзе композиторов и гастролей за рубежом.

Эдди Рознер в лагере

«Что будет, то будет»

Прошло всего несколько месяцев после возвращения Эдди на Большую Землю, как в Москве появился его новый биг-бенд со струнной группой. Оркестр приняла под свое крыло Мосэстрада, ставшая позже именоваться Москонцертом. В течение следующих шестнадцати лет коллектив, официально называвшийся Эстрадным оркестром под управлением и при участии Эдди Рознера, объездил всю страну от Кольского полуострова до Камчатки. Периодически появлялся этот великолепный ансамбль на теле- и на киноэкранах («Голубые огоньки», «Карнавальная ночь»). Рознер постоянно должен был думать о способах сочетания дозволенного и не очень. Число амбициозных джазменов среди молодежи росло. Но ему как руководителю государственного и гастролирующего по стране коллектива по-прежнему приходилось лавировать, рисковать, «протаскивать» джаз, преодолевая различные барьеры, камуфлируя западную музыку, драпируя ее в формы, более близкие начальству и неискушенному слушателю. Эдди также отлично понимал, что делать красочные шоу-программы в бродвейском духе он умеет лучше других. Рассказывает артистка кордебалета Алла Завадская (Карелина):

«Я училась в Гнесинке, на отделении музкомедии. В фойе появилось объявление о конкурсе, о том, что Москонцерт, точнее оркестр Рознера‚ набирает артистов для нового «Музыкального ревю». Дело было осенью 1960-го. Меня взяли с первого тура. На подготовку ушло около полугода. Репетировали, в частности, в Центральном доме культуры железнодорожников, два раза в день, утром и вечером. Примерно десять мальчиков и столько же девочек в кордебалете. В программе были потрясающие номера — с музыкой Гершвина, фантазия на темы из кинофильма «Серенада Солнечной долины», французский шансон. Сугубо лирические песни пел Иосиф Кобзон, легендарную ныне «В нашем городе дождь» исполняла Майя Кристалинская, она была основной солисткой. За две недели до премьеры состоялся генеральный прогон в летнем театре парка Горького. Пришла важная комиссия: кто-то из ЦК, видимо, зав. отделом, кто-то из руководства Москонцерта, наконец сама министр культуры Фурцева. Не найдя в программе ничего советского, Фурцева потребовала полностью поменять программу. Джаз — музыка негров? Тогда покажите победу африканских стран над колониализмом. Подумайте о Конго, о Патрисе Лумумбе, начните с шествия рабов с цепями. Далее у вас там какой-то фривольный и безыдейный танец с зонтиками, пусть лучше будет поездка наших девушек на целину. Чемоданчики, юбочки красные. Но, видимо, слух о том, что Рознер готовит что-то особенное, новое шоу с настоящим заграничным блеском, прошел по всей Москве. И когда мы начали первое отделение теми номерами, которые предложила Фурцева, публика не захотела принимать их. Рознеру стало плохо с сердцем. Положение спасли конферансье Александр Лонгин, Михаил Гаркави, вышедшие с оригинальными шутками и импровизированными репризами к зрителю. В паузе Рознер сказал: “Что будет, то будет, девчонки‚ одевайтесь в свои костюмы”. И выпустил первоначальные номера. С этой программой мы поехали потом на гастроли по Украине и Белоруссии (Винница, Львов, Киев, Минск, Одесса, Крым)…»

Бесконечные концертные турне по стране приносили Рознеру и его коллективу не только внимание благодарной публики, цветы и аплодисменты. В провинции сказывались трудности жанра: далеко не все и не всегда ждали и понимали джаз. Кочевой быт, длительные поездки утомляли, не оставляя энергии и времени для студийных записей. А однажды такой образ жизни, помноженный на готовность идти на риск, стал причиной гибели администратора оркестра и едва не поставил крест на карьере самого Рознера. Эдди отправился в дорогу отдельно от коллектива и, сидя за рулем собственного автомобиля, попал в аварию под Днепропетровском. Обгоняя гужевую повозку, подверг смертельной опасности себя и двух пассажиров, своих коллег. Рознер и еще один музыкант получили увечья. К тому же великий трубач лишился нескольких передних зубов — настоящая катастрофа для исполнителей на медных духовых инструментах. Проблемы с деснами у Рознера начались уже в лагерях. Теперь же крайне сложной, подчас невыполнимой задачей стали не только высокие ноты. Соло трубы в инструментальной пьесе Алексея Мажукова, сделанной на основе русской народной песни «Степь да степь кругом», приходилось все чаще поручать электрооргану.

«Эдди Игнатьевич был остроумным человеком, — вспоминает Александр Мерлин. — Он сам о себе рассказывал анекдоты. Например, такой. С годами Рознер все меньше солировал, но дирижируя, не стоял на месте, а любил двигаться. Зрителя Рабиновича спросили, понравилось ли ему выступление джаза Рознера. Рабинович ответил: я в восторге, музыканты отличные, репертуар отличный, только какой-то [ч]удак всё время с трубой ходил по сцене и мешал слушать джаз. Вообще‚ Эдди анекдоты любил, особенно про немцев и поляков. Позже он предложил мне придумать тексты к уже сочиненным им мелодиям. К сожалению, нашему совместному творчеству не суждено было состояться. Я долго хранил написанные его рукой ноты, потом они куда-то исчезли, о чем я жалею до сих пор…»

Эдди интересовался новыми стилями джаза и охотно приглашал молодежь в свой оркестр. Среди них были такие будущие мастера, как саксофонисты Александр Пищиков, Геннадий Гольштейн, Михаил Цуриченко, Владимир Колков, Владимир Коновальцев, тромбонисты Владимир Богданов и Александр Сухих, трубачи Владимир Василевский, Радамес Шакаров, Константин Носов, Ярослав Янса, ударники Юрий Ветхов, Виктор Епанешников, Александр Симоновский, контрабасист Игорь Кантюков, мультиинструменталист Давид Голощекин, скрипач Валерий Трофименко, пианист Николай Левиновский, певицы Нина Бродская, Лариса Мондрус, Гюлли Чохели, Роксана Бабаян, Жанна Бичевская, чечеточники Михаил Кушнир (Гусаков-Подольский) и Владимир Кирсанов и многие другие.

Эдди Рознер с женой и дочерью

В 1966 году Рознер вновь встретился с Рут, уехавшей вместе с дочерью в Польшу. Расстались они еще в середине 1950-х: терпеть рядом с собой дамского угодника способна далеко не каждая. Эдди, в свою очередь, не пожелал смириться с тем обстоятельством, что у боевой подруги во время ссылки (на долю Рут в 1947–1952 гг. выпал Кокчетав) могла быть своя личная жизнь. А в декабре 1970 года произошло расставание с московским оркестром. Причин было много, назовем некоторые. В тот год Эдди исполнилось шестьдесят. Он не спешил на покой, но надеялся получить к своему юбилею хотя бы звание заслуженного или народного артиста СССР. Однако присуждения нового звания не последовало. Рознер ждал публикации записей с московского фестиваля «Джаз-67», где его оркестр выступил с феноменальным успехом. Пластинки вышли, но звуковых дорожек с оркестром Рознера среди них не оказалось. Наконец, Эдди больно задевали разговоры о нерентабельности коллектива. По мнению ряда коллег, он мечтал совершить очередной рывок и, снова пойдя на риск, собрал биг-бенд при провинциальной филармонии, в белорусском городе Гомеле. Увы, этому оркестру суждено было просуществовать всего девять месяцев. Главный из формальных упреков, предъявленных начальством, очень напоминал претензию, уже звучавшую в разгромной статье 1946 года, и сводился к тому, что в репертуаре оркестра не нашлось места белорусскому фольклору.

Осчастливить мир звучащей гармонией

О последнем отрезке жизни Эдди Рознера, который музыкант провел‚ в основном‚ на родине, бытуют разноречивые сведения и суждения. Доподлинно известно, что 12 февраля 1973 года в одном из берлинских аэропортов приземлился пассажирский самолет из Москвы, на борту которого находились Эдди Рознер и Галина Ходес. Официально Рознер выезжал в США, но с возможностью шестидневного пребывания в Западном Берлине. По прошествии шести дней пара отправилась в поселок городского типа Фридланд, в так называемый приемный лагерь, использовавшийся для возвращавшихся из Советского Союза военнопленных, беглецов из ГДР, беженцев из разных стран, а также поздних переселенцев из СССР и Восточной Европы. Интересно, что Фридланд за годы, прошедшие с момента приезда Эдди, не претерпел существенных изменений. О чем думал Рознер, попав в очередной лагерь? Побывавшая здесь сорок пять лет спустя секретарь Содружества русскоязычных литераторов Германии Татьяна Белонина отмечала «невозможность выспаться… в душной комнате», заставлявшую «выйти на улицу и подышать холодным, почти морозным воздухом мартовской Нижней Саксонии».

«В лагере, — пишет Белонина, — я часто встречала переселенцев с африканского континента. От чего они бегут? Почему именно сюда? Наконец-то я могла узнать это из первых уст. Я ведь тоже бегу от чего-то. Но контраст между разрешением на проживание по приглашению и побегом из своей страны очевиден».

Пройдя процедуру регистрации и оформления документов, Эдди и Галина посетили Дюссельдорф, а потом вернулись в Западный Берлин, где снова жила Дора Глазберг, родная сестра Рознера. В тридцатых она перебралась вместе с родителями Эдди в Бразилию. Теперь Дора сняла для брата и его супруги квартиру в западноберлинском районе Шарлоттенбург, который русские эмигранты первой волны прозвали Шарлоттенградом. За три года нового берлинского периода, которые отвела ему судьба, Эдди еще дважды сменит адрес, переместившись из дорогого района Шарлоттенбург в демократичный Кройцберг, а оттуда переехав в элитный Вильмерсдорф. Почти все это время Рознеру пришлось вести борьбу с немецкими инстанциями в попытке добиться вспомоществований, полагавшихся ему не только по возрасту, но и как человеку, покинувшему Германию после прихода нацистов к власти. Борьба шла при поддержке адвокатов и с переменным успехом. Для начисления пенсии требовалось признание стажа работы в СССР. Доказательством могли служить трудовые книжки, которые, однако, как рассказывала мне падчерица Рознера Валентина Владимирская, продолжали храниться в отделе кадров Москонцерта. Даже с немецким гражданством возникли заминки.

В мае 1973 года, за три дня до собственного дня рождения, Рознер послал письмо из Нью-Йорка в Москву. Адресовано оно было Евгении Завьяловой (Эйдлиной-Петровой) — бывшей солистке и близкой подруге: «Жизнь неимоверно [дорогая], доллары [требуются] на каждом шагу… К сожалению, я тебя больше не увижу, а это страшно».

Бывший одессит, скрипач Яков Лихтман выпустил в эмиграции два альбома и написал музыку для песни «Финские цыганки», которую записал на пластинку в Канаде его друг, певец Алик Ошмянский

В Штатах в это время уже проживали дочь Эрика и ее мать, которую Яков Басин, один из биографов Рознера, знавший Рут лично, охарактеризовал такими словами: «Красивая… женщина‚ высокая, стройная, с тонкой талией. Все та же королевская осанка‚ мягкая, добрая улыбка, приветливый взгляд». Валентина Владимирская подарила мне сделанную в Америке цветную фотографию, на которой в ряд стоят три красавицы: Галина Ходес — мать Валентины, Эрика Рознер и Рут Камински.

По утверждениям некоторых берлинцев, познакомившихся с Рознером после его возвращения на родину, Эдди открыл клуб (кафе) «Гамаше» на площади Аденауэра. Главным аттракционом клуба была травестийная шоу-программа с молодыми джазовыми музыкантами, составившими основу ретроквинтета Weintraub’s Sohne. Самым острым, однако, оказался опять пресловутый вопрос рентабельности. Заведение находилось в центре Западного Берлина, в бойком месте, неподалеку от многоквартирного дома на улице Eisenzahnstrasse, где поселился сам Рознер‚ но просуществовало недолго. Встречаются упоминания о ресторане «Бояр» в Европа-центре, рядом с Церковью поминовения. Здесь Рознер первоначально намеревался работать в качестве руководителя ансамбля. Однако в итоге музыкантов «Бояра» возглавил эмигрант из Одессы, скрипач Яков Лихтман, а Эдди довольствовался ролью администратора заведения[10]. Почетной эту должность назвать было нельзя.

Позже оркестр Лихтмана стал известным в ФРГ ансамблем, исполняющим еврейский репертуар. Процитирую собственное эссе «Стрельба синкопами», опубликованное в моем сборнике стихов, эссе и переводов «Тор-шер» (книга вышла в Москве в 2017 г.): «Когда-то эвакуированный в Чистополь Валентин Парнах [первый пропагандист джаза в СССР] в столовой «за пару мисок пустых щей» следил за тем, чтобы «входящие плотно прикрывали дверь». Вернувшийся на родину Эдди, если верить некоторым очевидцам, «открывал двери ресторана» для посетителей: все средства были вложены в другое заведение, клуб Gamasche».

Сохранились свидетельства, что Рознер предполагал издать мемуары о своей жизни в СССР под названием «Страна безграничных невозможностей». Но ни издательства, ни немецкая пресса не спешили заинтересоваться уникальной историей выдающегося музыканта. Лишь в 1975 году мюнхенский иллюстрированный журнал Bunte опубликовал об Эдди статью. В статье говорилось о противоречивости чувств, которые обуревали Рознера по возвращении в Берлин‚ хотя великий трубач мечтал сорок лет об этом возвращении. Рознер поведал журналистам, что к нему в Берлин наконец смогла выехать его дочь Ирина. Рассказал о своем статусе суперзвезды в СССР, признался, что живет теперь на скромную пенсию в не самом престижном районе «и сочиняет русскую музыку для другого берлинца, который не является русским, для Ивана Реброва, — пояснялось в статье. — Блеск и нищета далекого от политики человека, хотевшего осчастливить мир звучащей гармонией».

Рознер действительно установил контакт с Иваном Ребровым, а также с известным эстрадным продюсером Фредом Вайрихом, занимавшимся «русской темой». Но что-то не складывалось в наметившемся было сотрудничестве. Не возникло совместных проектов и с другим продюсером‚ Артуром Браунером, прославившимся целым рядом музыкальных фильмов. В свое время Рознер помог Браунеру, зачислив паренька из Лодзи в Госджаз БССР. Браунер посодействовал лишь с новым жильем — просторной квартирой на Уландштрассе. Режиссер-документалист Фолькер Кюн, познакомившись с Эдди, попытался предложить сюжет о Рознере немецким телеканалам, однако идеей никто не воспользовался. Вновь Эдди общался с бывшими коллегами: Ларисой Мондрус и ее мужем Эгилом Шварцем, поселившимися в 1973 году в Мюнхене; с Георгом «Джо» Шварцштайном, барабанщиком первых своих бэндов; с кузеном Лотаром Лямпелем, вокалистом все тех же оркестров.

Над новыми и старыми произведениями Рознер работал с венским кабареттистом Хельмутом Нисснером. Среди них фокстроты, баунсы, шейки, песни «Воскресенье с Гиги», «Дашенька», «Пойдем со мной», «Если твоя звезда», «В Москве восходит солнце», «Ветер лета». Впрочем, композиции «Ветер лета» в том виде, какой она приобрела сейчас, не существовало. В рознеровском архиве я обнаружил две песни — одну, записанную нотами, другую на аудиокассете. Нисснер пел, Рознер ему аккомпанировал, запись домашняя. Из двух мелодий я рискнул сделать одно произведение, которое под названием «Ветер лета» вошло в репертуар моего ансамбля «The Swinging PartYsans». А в 2011 году оно было опубликовано на диске — приложении к документальному роману «Эдди Рознер. Шмаляем джаз, холера ясна!», написанному мной по заказу издательства ДЕКОМ. Интересно, что тема ветра встречается в последних рознеровских песнях не единожды. «Летний ветер прядет самые прекрасные мечты. Мечты вне пространства и времени. Для вечности. Чувствуешь ли ты его? Но мечта летнего ветра приходит так же быстро, как она тает. И одиночество — это все, что нам остается». Воскресным летним днем 1976 года с Эдди случился сердечный приступ…

Биограф Эдди Рознера, писатель и музыкант Дмитрий Драгилёв на церемонии открытия мемориальной доски Эдди Рознеру в Берлине

В Советском Союзе в результате возвращения Рознера в Берлин его в очередной раз «вычеркнули из зеркал», изъяли из пространства культуры и замалчивали много лет. Неудивительно, что мифы стали расти как на дрожжах. Дело дошло до вопиющего анекдота: составители одного из позднесоветских справочных сборников написали, что Рознер, маг и чародей, умер вскоре после войны, при этом в конце 1950-х переехал на постоянное жительство в Польшу. Долгое молчание порождало нелепые споры о месте Рознера в истории советского джаза, попытки умалить его роль, манипулируя фактами, вырванными из контекста. Отвечая поборникам подобной ревизии, хорошо высказался тромбонист Владимир Богданов, эмигрировавший со своей супругой Ниной Бродской в США в 1979 году:

«Судьба не раз мне предоставляла самые разные и удивительные возможности становиться участником многих лучших коллективов страны. Теперь, оглядываясь назад, с уверенностью могу заявить, что оркестр Эдди Рознера мне импонировал больше, чем все остальные коллективы. Как бы ни ругали и ни запрещали власти включать в программы оркестров джазовую музыку, Эдди Рознер никогда не боялся брать на себя огромную ответственность, постоянно включая в свою программу концертов джазовые произведения. Рознер обожал джаз всей своей душой, каждой клеткой своего организма. Он был блистательным музыкантом, человеком посвященным и истинно преданным джазовой музыке».

В мае 2018 года усилиями Общества имени О. Д. Строка и Э. И. Рознера на доме, где родился Эдди, была установлена мемориальная доска. Это первая памятная доска в Берлине, связанная с именем великого музыканта, перебросившего мостик от дансингов Веймарской республики в концертные залы Советского Союза.

Глава 10

Анатолий Днепров. Между двух берегов

На заре перестройки, в 1987 году Анатолий Днепров первым из эмигрантов третьей волны вернулся обратно в Союз. Этот шаг стал сенсацией по обе стороны океана. Необычная судьба и яркий талант музыканта заслуживают того, чтобы рассказать о нем подробно.

Самородок с берегов Днепра

Анатолий Семенович Днепров родился 1 апреля 1947 года в городе Днепропетровске. От названия города происходит и творческий псевдоним артиста, настоящая его фамилия — Гросс. В совсем юном возрасте Анатолий научился играть на аккордеоне и развлекал соседей вечерними концертами. В 1963 году, после восьмого класса, Днепров поступил учиться на мастера контрольно-измерительных приборов в индустриальный техникум. Однако уже через год юноша бросает учебу и пробует поступить в музыкальное училище в Грозном, но не набирает нужной суммы баллов. Чувствуя свое призвание стать музыкантом, он идет учиться в Музыкальное училище. Обучение прерывает служба в армии с 1967 по 1970 год. На протяжении этого времени он играет в ансамбле песни и пляски МВД Украины и Молдавии.

Анатолий Днепров

После возращения из армии Анатолий создает свой джазовый ансамбль при Днепропетровском трубопрокатном заводе им. Карла Либкнехта и параллельно вольнослушателем посещает курсы в консерватории. Окончив в 1971 году училище, Анатолий Днепров, по приглашению советской эстрадной певицы Тамары Миансаровой, которой в свое время принес послушать свои песни, отправляется завоевывать Москву. Столица встретила амбициозного провинциала суровыми буднями. Покорить столицу с наскока не получилось. И хотя вскоре одаренного мелодиста заметили, а песни его зазвучали в исполнении звезд советской сцены, еженедельные посылки с домашним сальцем и огурчиками были на первых порах совсем не лишними. Каждую неделю встречать поезд «Днепропетровск — Москва» на Курский вокзал ездил с Толей его земляк, музыкант Александр Петренко. Впоследствии он вспоминал:

«Однажды, забрав сумки с мамиными разносолами, “сальцем, огирками та картоплей”, мы сели ко мне в машину и Толя достал кассету: “Послушай, по-моему, неплохо получилась!”. Я включил магнитолу и впервые тогда услышал мелодию будущей песни “Радовать”. Гораздо позже, в 1979 году, поэт Михаил Танич написал к ней стихи, так родилась эта композиция…».

Много лет спустя в интервью «Экспресс-газете» Днепров уточнял:

«Кобзон первым начал петь суперхит “Радовать”, который я написал в 1971 году. Михаил Танич бредит во всех интервью, что он посвятил эту песню своей жене. На самом деле идея и основные слова придуманы мной. Я посвятил ее девушке, которую очень любил. К сожалению, через пару месяцев нашей совместной жизни она умерла от саркомы…».

Семейный альянс

Павел Леонидов

Одним из первых, с кем Анатолий Днепров стал сотрудничать в Москве, стал популярный поэт-песенник, опытный эстрадный «зубр» Павел Леонидович Леонидов. Он начинал как конферансье еще при Сталине, однако вскоре, благодаря своим многогранным талантам, получил известность как поэт-песенник, но в первую очередь прославился в качестве ловкого и оборотистого импресарио. На рубеже шестидесятых-семидесятых «Пашу» знала вся артистическая богема — от Кобзона до Высоцкого. Кстати, последнему Леонидов приходился двоюродным дядей. А еще у него росла дочь Оленька, которая, как и папа, писала стихи. В 1973 году композитор Анатолий Днепров и поэтесса Ольга Павлова стали не только соавторами, но и семьей.

Ольга Павлова

Композиции Толи и Оли входят в репертуар ВИА «Самоцветы» и «Веселые ребята», Софии Ротару и Нани Брегвадзе. Перед талантливой парой разворачивалась захватывающие дух перспективы. К тому же им вовсю содействовал своими связями и влиянием известный всему Союзу родственник. Но неожиданно для всех Павел Леонидович принимает решение переехать на ПМЖ в Соединенные Штаты. Спешно распродав свое имущество, среди которого была потрясающая библиотека (ее, как говорят, купил страстный библиофил Валерий Ободзинский), он в 1975 году навсегда покинул СССР. В Нью-Йорке Леонидов выпустил интереснейшую мемуарную трилогию: «Владимир Высоцкий и другие», «Переулок Лебяжий» и «Операция “Возвращение”».

Анатолий Днепров, 1970-е

Нью-йоркский журналист Александр Сиротин на страницах своих мемуаров также не обошел своим вниманием эту колоритную фигуру:

«О довольно типичном для Паши способе заработка рассказал мне Эмиль Горовец: “Приходит ко мне домой Паша Леонидов и говорит: “Слушай, я сейчас пишу книгу и одну главу посвящаю тебе. Дай денег на издание”. Я ему отвечаю: “Знаешь, Паша, я не обижусь, если ты обо мне ничего не напишешь”. “Нет, дорогой, ты не понял, — говорит Паша. — Я все равно напишу о тебе, но если заплатишь, напишу что-то хорошее, а если не заплатишь, то напишу что-то очень плохое”. Зная характер Павла, я поддался его шантажу, дал денег, но с условием, что писать обо мне он не будет”».

Кстати, ходить Леонидову на переговоры с Горовцем далеко не приходилось, они жили в одном доме для людей с небольшим доходом, хотя и с видом на Гудзон.

О своем визите к Павлу Леонидовичу вспоминала Лариса Мондрус[11]:

«В том же многоквартирном комплексе на Хадсон-ривер нашел себе пристанище и лучший администратор Союза Паша Леонидов. Кое-как калякая по-английски, он так и не сумел вписаться в американский образ жизни и был страшно разочарован “капиталистическим раем”. Паша жаловался: “То, что я могу писать стихи, здесь абсолютно никому не нужно. Если ты певец, дорога одна — в кабак. Если ты конферансье, как Саша Лонгин, или поэт, то на такси”. Ни в кабаке, ни таксистом Леонидов работать не мог, считал ниже своего достоинства. Он предпочитал сидеть на пособии по безработице, а его жене Гале удалось найти место экономки в богатой семье. Тем они и кормились. В Америке у них родился сын. В конце концов, не выдержав раздрая между мечтами и суровой действительностью, Паша решил хлопотать о возвращении на родину: там все-таки он был человеком (в смысле “личностью”). Это желание тоже оказалось несбыточным. В посольстве от Леонидова потребовали публичного, так сказать, саморазоблачения. Он написал покаянное письмо, где-то опубликовал, но с ним всё равно вели странную игру: когда он хотел уехать, не пускали, пудрили мозги, а когда разрешили, раздумала возвращаться его жена. Осенью 75-го, когда Леонидов томился еще в римском “отстойнике”, Шварц (муж Л. Мондрус) по телефону предлагал ему приехать в Мюнхен и устроиться на “Свободу”. Паша отказался: “Нет, я поеду только в Америку, там большие перспективы”. Он рассчитывал на потенциал все разраставшейся русской колонии, пытался “попасть в струю”, писал песни о России, о березках и девичьих косах. Но это оказалось действительно никому не нужным, ни нашим эмигрантам, ни тем более американцам».

Эгил Шварц, Лариса Мондрус и Павел Леонидов в Нью-Йорке

* * *

Читая книги Леонидова, понимаешь, каким непростым, мягко говоря, нравом был наделен их автор. Старожилы Брайтон-Бич вспоминают, что за свое, в общем-то, недолгое пребывание в эмиграции (Леонидов умер в 1984 году от сердечной болезни) он успел переругаться с кем только возможно. Не так давно мне (М.К.) удалось приобрести две книги Сергея Довлатова с автографами в адрес Павла Леонидова. Один из них, на титуле повести «Зона», особенно красноречив: «Павлу Леонидову — Франкенштейну и Дон-Кихоту одновременно, с бесполезными пожеланиями сдержанности и благопристойности. С. Довлатов». Очевидно, что природная неуживчивость характера обострялась другим фактором: эмиграция стала для него ошибкой. Признанный поэт-песенник, успешный импресарио оказался никому не нужен в «цитадели империализма», хотя кипучая деятельная натура не давала сидеть на месте. Помимо книг Леонидов выпускал альманах «Литературное зарубежье» и газету «Россия вне России». На страницах изданий он сводил счеты, обличал и полемизировал с кем только мог, от хозяина «Кисмета» Рувима Рублева до Александра Солженицына. Каждый, по мнению Павла Леонидовича, что-то где-то сделал не то и не так. Но вдруг среди склок, споров и колких эпиграмм появлялись его стихи, и в стихах этих в каждой строке сквозили боль и раскаяние из-за расставания с Россией:

Падать… Упаду,

привстану

И упрусь,

Память,

И куда ни гляну —

Всюду Русь

. . . . .

Падать…

Хоть душой к иному

Я притрусь,

Память,

И куда ни вспомню — Всюду Русь.

Видимо, страдая от одиночества, Леонидов пошел ва-банк: едва ли не обманом (обещая какой-то многотысячный контракт с американскими студиями звукозаписи) он убеждает эмигрировать дочку и зятя. Ему кажется, что за океаном они добьются мирового признания. Так в 1979 году Анатолий Днепров со своей семьей оказывается на Брайтоне.

«Все что угодно, но такси пока не бросай!»

Действительно, на первых порах в Нью-Йорке к творчеству Днепрова проявили интерес американские продюсеры, а одна из песен даже попала в чарты журнала «Billboard». Днепров становится лауреатом конкурса песни в Лос-Анджелесе, создает свою музыкальную группу «New Ways», гастролирует по США и Канаде. В 1982-м Анатолий встречает известного тогда в сфере шоу-бизнеса продюсера — Джона Хаммонда. Продюсером артиста становится его ассистент, Майки Херрис. Вместе они заключают контракт с компанией «Media Max Corporations», где работали такие звезды, как Фрэнк Синатра и Барбра Стрейзанд, и записывают три песни: «Как дела, Америка?» (How are you, America?), «Хорошая компания» (Good Company), «Потерянный» (Lost). В дальнейшем музыку Днепрова использовал для своего фильма «Американская свалка» кинорежиссер Мейер Зархи. Параллельно артист выпускает пластинки на русском, поет в ночных клубах Брайтон-Бич… Выступает соавтором дебютных альбомов своих коллег-вокалистов: Анатолия Могилевского (с ним они выпускают альбом с песнями Днепрова «Разбитое сердце») и Марка Грушко («Ты мой вопрос»). Оба альбома терпят оглушительное фиаско. Новые эмигранты не желают слушать советскую лирику, тогда в фаворе иное — лихие одесские мотивы.

Обложка диска «Разбитое сердце»

Добиться настоящего успеха у американской публики нашему герою не удалось. Как вспоминал Михаил Шуфутинский, однажды Днепров долго рассказывал ему о планах покорения Америки и миллионных контрактах в Голливуде. «Толя, если все так замечательно, зачем же ты поёшь в выходные на Брайтоне, а остальные дни работаешь таксистом?» — изумился коллега. «Понимаешь, Миша, мой адвокат сказал мне: “Все, что угодно, но такси пока не бросай!”»

Первый репатриант

На заре перестройки, в 1987-м, Анатолий и Ольга первыми из эмигрантов третьей волны возвращаются в Советский Союз. Их шаг стал сенсацией и в СССР, и в Америке! Друг композитора шансонье Вилли Токарев даже откликнулся на это событие песней:

Друг мой возвращается назад домой в Москву.

Он сказал мне: «Вилли, понимаешь,

Иногда без сожалений вкусную халву

На горбушку черного меняешь…

Вилли Токарев и импресарио Леонард Лев в Москве, 1989

Первое время на концерты вчерашнего эмигранта народ валит валом. Автору этих строк (М.К.) лично довелось побывать на выступлении Анатолия Семеновича в концертном зале «Звездный» на проспекте Вернадского зимой, если мне не изменяет память, 1988 или 1989 года. Там, кстати, артист исполнил композицию под названием «Ответ Вилли Токареву». Позволю себе процитировать ее фрагмент, где очень точно отражены настроения тех лет:

Я много песен пел в свободном стиле,

Ведь был такой период у меня,

Спою ответ я Токареву Вилли,

От друга, что уехал навсегда.

У нас сейчас стоит не та погода,

Что десять лет была тому назад,

От имени советского народа

Хочу тебе приветы передать.

От имени советского народа

(и от себя лично)

Хочу тебе я кое-что сказать:

Под небоскребом Виля, ты эстет,

И кинопутешествий клуб в восторге,

Турне тебе устроит Госконцерт,

Ты здесь большой, ведь это не в Нью-Йорке.

Мне черный хлеб, вам черные достались,

Не знаю, что желудку здоровей.

На Брайтон-Биче все переругались,

Кто не слетал в Союз, тот не еврей.

Привет Нью-Йорку, Жене, Гришке, Миле,

Вы не волнуйтесь, я пока здоров,

Привет Валерке с Таней, Диме, Симе,

С любовью навсегда, ваш А. Днепров.

Адаптироваться на родине Днепрову помогает старый товарищ Иосиф Кобзон. В 1989 году Анатолий Семенович становится лауреатом «Песни года», активно гастролирует, выпускает пластинки… Однако он так и не смог в полной мере ощутить былой триумф, оставшись словно меж двух берегов: и там чужой, и здесь — не свой. Это отношение хорошо иллюстрирует ситуация, о которой сам маэстро рассказывал журналисту «Экспресс-газеты»:

«Как потом мне рассказывал конферансье Эдик Смольный, после моего возвращения по “Москонцерту” тогда был отдан негласный приказ: “Днепрова в концертах не занимать”. Как ни странно, для меня это было самое кайфовое время. “Москонцерт” меня не трогал. И я раз в неделю спокойно работал со своим шоу в кооперативном кафе “Радуга”. Получал очень неплохие деньги. Однажды в “Радугу” пришла Пугачева с Розенбаумом, Кристиной Орбакайте и администратором Олегом Непомнящим. После выступления они пригласили меня за свой столик. “Жалко, что нет Вовы Преснякова, — начала говорить Кристина. — Послушал бы, как петь нужно”. В этот момент Пугачева под столом со всей силы дербалызнула ее ногой. И она сразу осеклась. С Пугачевой мы были знакомы еще до моего отъезда. <…> Вскоре после моего приезда из Америки Миша Жванецкий предложил мне сделать концерт во дворце спорта “Измайлово”. И администратор Варшавский, который занимался этим концертом, позвонил Алле, чтобы ее пригласить. Попал на Женю Болдина. И тот заявил: “А мы с Аллой не пойдем на концерт Днепрова. Он предал не только Россию, но и Америку. Это мнение Аллы”. Варшавский разговаривал с ним по телефону с “громкой связью”. И я все это слышал. Через некоторое время Жванецкий получил офис на Тверской и устроил там презентацию. Пригласил Аллу, Градского. А меня попросил привезти мою музыкальную аппаратуру. Алла, увидев меня, как ни в чем не бывало со мной поздоровалась. “Знаешь, после того, что я услышал от Болдина, я с тобой вообще разговаривать не хочу”, — сказал я. Выяснив, в чем дело, Алла позвала Женю и закатила ему скандал. В итоге мы напились и устроили джем-сейшен. Потом она периодически звала меня на какие-то свои тусовки…».

На баррикадах

Бурные события в общественной и политической жизни, охватившие страну в конце восьмидесятых — начале девяностых годов, едва не втянули в свой водоворот и Анатолия Днепрова.

«Российская музыкальная газета» (№ 9, 1991) писала о событиях так называемого путча, произошедшего в стране накануне в августе, и протестующих против него:

«Кто сразу же оказался у Белого дома? Уже 19-го на баррикады пришел родной Арбат, музыканты уличного джаза. Построившим баррикады нетрудно было соорудить и сцену. На нее вышли “Мистер Твистер”, “Коррозия металла”,“АДО”, “Машина времени”, Александр Малинин… Анархо-синдикалисты пели под гитару революционные переделки Галича. Среди защитников Белого дома можно было увидеть Костю Кинчева и Игоря Сукачева, композиторов Юрия Буцко и Сергея Беринского… Говорил с балкона Анатолий Днепров. О Мстиславе Ростроповиче знают уже все. Конечно, это не хроника. Не список. Не наградной лист. Но об этих людях мы уже знаем. И хотим, чтобы узнали другие…»

Анатолий Днепров. Первый концерт в СССР после репатриации

Дальше — больше. В декабре 1999 го да имя певца попадает в списки кандидатов в депутаты на предстоящих выборах в Государственную думу! «Комсомольская правда» в номере за 10 декабря 1999 года иронически пишет:

«Мастера культуры выдвигаются. И не куда-нибудь, а в Думу. В редакцию «КП» попал практически полный список народных любимцев, рвущихся в народные избранники. Полюбопытствуем, кому сколько культуры — по партиям и округам перепало…» Под восьмым номером в списке значится «Днепров Анатолий, певец и композитор, самовыдвижение».

К счастью или нет, депутатом Анатолий Семенович так и не стал, а продолжил музыкальную деятельность.

Последний концерт

За свою творческую жизнь Анатолий Днепров создал множество шлягеров. Одним из самых ярких по праву можно назвать песню «Армения моя», которая была исполнена на двух языках дуэтом с армянским шансонье Тата Симоняном. Долгие месяцы она держалась на вершине хит-парада «Радио Шансон». Сегодня немногие помнят, что первый вариант песни был записан Днепровым на русском еще в середине девяностых. Прошли годы, и песню случайно услышал глава авиакомпании «Армянские авиалинии». По его просьбе композиция была перепета вновь на два голоса. Интересно, что во время работы певцы общались только по телефону, но лично никогда не встречались. Каждый записал свою партию в студии отдельно: Анатолий — в Москве, а Тата — в Ереване. Тем не менее получился настоящий хит, ставший практически неофициальным гимном Армении. Тата и Анатолий собирались встретиться в конце весны 2008 года. Оба находились тогда в гастрольных турне, и их маршруты должны были пересечься, но… 5 мая газеты сообщили:

«По пути из Волгограда в Ростов-на-Дону, где вечером у него должен был состояться концерт, автор песни «Радовать», певец и композитор Анатолий Днепров скоропостижно скончался от сердечного приступа».

Анатолий Днепров: «Я сдавал много экзаменов. Самый трудный экзамен нам дает жизнь. К этому экзамену заранее подготовиться очень сложно, практически невозможно» (из интервью «Российской газете», январь 2004 г.)

Всю организацию похорон взял на себя старый товарищ музыканта Иосиф Кобзон. Так закончилась биография Анатолия Семеновича Днепрова.

Глава 11

Анатолий Могилевский. «Американский самоцвет»

В начале девяностых годов мне (М.К.) довелось впервые встретиться с артистом, которого поклонники и журналисты называют не иначе как Золотой голос русской эмиграции, Анатолием Могилевским. Случилось это в нью-йоркском ночном клубе «Европейский», где в ту пору выступал артист. Его песни, записанные в Штатах, я к моменту нашей встречи знал наизусть и внимательно следил за творчеством музыканта.

Подробности той встречи описаны в книге «Русская песня в изгнании», поэтому повторяться не буду. Скажу лишь, что с той поры мы стали общаться и со временем подружились. Не так давно Анатолий с семьей перебрался из Калифорнии во Флориду, а мы с женой из Москвы — в Канаду. Расстояния сократились. И как только представилась возможность, лайнер унес нас на край американской земли, в гости к музыканту, где, воспользовавшись случаем, мы записали большое интервью. Рассказ Анатолия вышел таким логичным и стройным, что я решил убрать свои вопросы и оставить для читателя лишь прямую речь главного героя этой главы.

Анатолий Могилевский

«Дом на Первой Мещанской в конце…»

— Мое детство прошло, как поется в песне Владимира Высоцкого, «на Первой Мещанской, в конце…». Теперь эта улица называется проспект Мира. Все мои предки — коренные москвичи, начиная с самых дальних прапрадедов. Моя бабушка владела постоялым двором где-то в отдаленном уголке Москвы, в районе нынешней станции метро ВДНХ. Сейчас это почти центр, а тогда была далекая окраина.

Мама перед самой войной получила диплом фармацевта, и в 1942 году ее отправили работать в Монголию, где она и познакомилась с моим будущим отцом. В октябре 1943 года я появился на свет.

Папа был представителем советской Торговой палаты в Монголии, которая занималась отправкой на фронт военной формы, полушубков, продовольствия и всяких других вещей, необходимых Красной армии. Он постоянно встречал разные делегации, которые приезжали туда с инспекцией или забирать какой-то груз. И со всеми ему приходилось выпивать. Маме все это очень не нравилось, но поделать она ничего не могла, и вскоре они разошлись. Их брак продержался чуть больше года. Не знаю, возражал отец против расставания или нет, но, когда мама стала собираться обратно в Советский Союз, отец собрал ей чуть ли не вагон всяких дефицитных по тем временам товаров: мануфактуру, швейную машинку, одежду, мыло…

Толя с сестрой и отцом

Поезд шел много дней через Среднюю Азию, Урал… Время было тяжелое, неспокойное, и на каком-то перегоне нас обокрали и утащили почти все, что собрал отец, но кое-что маме все-таки удалось припрятать.

Вернувшись в Москву, она попыталась найти работу по специальности, но не смогла. И тогда, я уже не знаю почему, отправилась в Ригу, где с работой было получше. Часть вещей, которые удалось спасти, она сумела продать и купила нам в Риге жилье.

* * *

— Мы ютились в этой квартире втроем — я, мама, моя старшая сестра Лена от маминого первого брака, а потом к нам приехала еще и бабушка. Жизнь была непростая, мама выбивалась из сил, пытаясь тянуть двух детей. Я целыми днями проводил в детском саду и довольно быстро выучил латышский язык. В это время мама познакомилась с моим будущим отчимом, дядей Левой. Он приехал в Латвию из Швеции в конце тридцатых, в Риге у его брата до 1945 года был большой бизнес, он был богатым человеком и даже владел огромным домом в центре города, который занимал целый квартал. По иронии судьбы, когда я впервые женился, то получил комнату именно в этом доме, разделенном на коммуналки. Не знаю, как это получилось, может быть, дядя Лева не успел уехать, когда в Латвию вошли Советы, или решил, что уживется с новой властью, но, в общем, он остался. По-русски он практически не понимал, зато хорошо говорил на идише, как и моя бабушка. Мама же наоборот — по-еврейски знала всего несколько слов, предпочитая общаться по-русски. А я пытался со всеми объясняться на латышском. Вот в такой языковой мешанине я рос. Порой возникали моменты, когда никто никого не понимал, зато со временем я бойко заговорил и по-русски, и по-еврейски. Вообще, Рига сороковых-пятидесятых годов вспоминается мне эдаким Вавилоном, где все перемешалось.

Толя с мамой. Рига, 1960-е

Отчим дядя Лева был музыкантом, тромбонистом, играл на всяких халтурах и потихоньку учил музыке меня. Но тромбон был для меня великоват, длины рук не хватало, чтобы брать все ноты. Тем не менее он, что называется, «раздул» мне губы и многому научил в плане музыкальных азов, хотя тогда мне это совершенно не нравилось.

Пиджак для Савелия Крамарова

— В четырнадцать лет я устроился на завод «ВЭФ» токарем-операционщиком и так быстро все освоил, что начал давать две нормы за смену. Старым работягам, которые больше курили и выпивали в подсобке, чем работали, это, естественно, пришлось не по душе, и я оттуда уволился. Но там я познакомился с прекрасным музыкантом Левой Пильщиком. Он тоже работал на этом заводе и уже в то время создал свой ансамбль, с которым я сделал первые шаги на эстраде.

Лев Пильщик родился в 1944 году в Куйбышеве (ныне — Самара). В 1945-м из эвакуации семья вернулась в Ригу. С детства проявлял незаурядные способности к пению. С четырнадцати лет стал выступать в рижских ресторанах, с семнадцати — солист Литовского государственного оркестра. Затем недолгое время — солист «Поющих гитар». В конце 1960-х переехал в Москву, где около трех лет работал в оркестре Эдди Рознера. Позднее сотрудничал с ансамблем «Электрон» (Тула), откуда в начале 70-х ушел в «Самоцветы» к Юрию Маликову. В 1972 году эмигрировал в Израиль. На фестивале хасидской песни в 1974 году получил первую премию, после чего выехал с гастрольной поездкой в Канаду и США. В Америке он встретил девушку, на которой женился, и остался там. В 1978 году Лев Пильщик записал свой единственный альбом «Когда уходит женщина», куда вошли его оригинальные версии песен на стихи Есенина, лирические и одесские песни. В репертуаре Льва Пильщика песни на многих языках мира. Лев Пильщик выступал во многих ночных клубах Нью-Йорка. Это о нем спела Люба Успенская: «В “Приморском” слушаю я русского Том Джонса…»

Мы оба понимали, что хотим связать свою жизнь со сценой, и поступили в музыкальное училище, где, правда, долго не проучились: нас выгнали за постоянные халтуры. Педагоги не терпели, когда студенты выступают где-то за деньги, а тем более не выносили тот репертуар, что мы играли — западные хиты. Рос я непоседливым, бойким и еще в школе познакомился с ребятами, с которыми стал ходить в порт, где стояли пришвартованными иностранные суда. Там мы встречались с моряками и туристами, продавали-меняли всякие дефицитные вещи, одежду, сигареты, косметику и, конечно, пластинки. Я знаю, что в России это называлось фарцовкой, а у нас почему-то «штелла», что-то типа «мулька» по-русски.

Параллельно я частенько выступал с ансамблем Пильщика, а в самом начале шестидесятых вместе с группой «Комбо» прошел конкурс на работу в самом модном ресторане Юрмалы тех лет — «Лидо». Это был сезонный ресторан, открытый только летом, в пик курортного сезона. Он находился прямо напротив зала «Дзинтари», где сейчас проходит «Новая волна» и другие концерты. Весь цвет советской богемы приходил туда. Кстати, там я впервые встретился с Савелием Крамаровым. Он сидел за столиком, а я — пел на эстраде.

На мне был надет какой-то жутко модный пиджак, который я купил у иностранцев. Сава весь вечер смотрел на меня не отрываясь. Вернее, даже не на меня, а на этот козырный клифт. Через полчаса он не выдержал и прислал какого-то гонца с предложением продать пиджак. А он был страшный шмоточник, очень любил хорошо одеваться. Я — в отказ. Он — за свое. Потом сам подошел. Мне совершенно не хотелось продавать эту модную вещь, я еще и сам не успел ей насладиться. Но Сава просто мертвой хваткой вцепился в меня — целую неделю, как на работу, приходил в «Лидо» и гипнотизировал меня. В итоге я сдался и уступил-таки ему этот пиджак. Крамаров был счастлив. С того дня мы подружились. Как-то раз в ресторан пришел Юрий Саульский с конферансье Гарри Гриневичем, послушали, как я пою, и предложили мне приехать в Москву на прослушивание. Такой шанс я упускать не стал и с радостью согласился. Это было лето 1967 года.

Савелий Крамаров

* * *

Я прибыл в столицу и поселился в гостинице где-то в районе Останкино. Моим соседом по номеру был известный в будущем саксофонист Владимир Ткалич. Его инструмент звучит на моих первых альбомах и альбомах двух Миш — Шуфутинского и Гулько. В молодости Володя был невероятно толстый. Когда он открыл мне дверь с огромной тряпкой в руках, я решил, что он хочет постирать занавески, а оказалось, что это его трусы. Позднее его тоже возьмут в коллектив, и он станет расписывать партитуры музыкантам. В Москве у меня было немного знакомых, и я решил позвонить Савелию Крамарову. Он очень обрадовался, тут же примчался ко мне на своем жуке-«фольксвагене», и мы поехали кататься по городу, Сава решил показать мне Москву. Все было хорошо, пока прямо на Садовом кольце, неподалеку от гостиницы «Пекин» мы не заглохли. Тогда же не было ни мобильных, ни экстренной помощи на дорогах. Что делать? Кого просить помочь? Но я, как оказалось, переживал напрасно. Стоило Саве выйти из своего автомобиля, как все проезжавшие мимо водители стали останавливаться. Они сразу узнали его! Сава был в то время уже очень популярен. Вокруг нас собралась огромная толпа, и кончилось все тем, что люди на руках отнесли «жук» Крамарова к обочине.

Покоритель столицы

— Три месяца я готовился к прослушиванию. Мне предстояло спеть несколько песен и обязательно хотя бы одну на русском, но с этим у меня была беда, ведь я как музыкант развивался в Риге, городе абсолютно не советском по духу, и в моем репертуаре была только «фирма», я советских песен не пел вообще. Пришлось мне разучивать песенку на стихи Михаила Танича «Моряк вразвалочку сошел на берег». Выступление мое понравилось, и я был зачислен в вокальную группу нового ансамбля «ВИО-66». Вместе со мной там оказались всем известная Валя Толкунова, Жора Мамиконов, будущий создатель группы «Доктор Ватсон», Тамара Джиба, Олег Ухналев и другие ребята. Валя вскоре стала женой Саульского.

Анатолий Могилевский — солист ВИО-66. Справа — Ю. С. Саульский

Юрий Сергеевич Саульский был человеком невероятно эрудированным. Он блестяще знал историю джаза, досконально разбирался в музыке, и сам был музыкантом от Бога. Мне рассказывали историю, как в начале шестидесятых они с Михаилом Таничем сидели с кем-то в баре Союза композиторов и поспорили, что за пятнадцать минут сочинят хит. И, представьте себе, пари они выиграли. Так родился знаменитый «Черный кот». Саульский интеллигент был высшей пробы, как говорится. Навсегда запомнил его жест: он дирижирует и все время поправляет пальцем очки. Общение с ним было праздником, как в дальнейшем и с Олегом Лундстремом. Но надо понимать, что мы в обычной жизни почти не пересекались. Да и на гастролях музыканты всегда были отдельно, а руководство — отдельно. В ресторане они всегда сидели за другим столиком и общались больше между собой. Во время репетиций, концертов вели себя неизменно вежливо, корректно, по-джентльменски, я бы сказал.

Игорь Саульский (р. 1952), сын композитора Юрия Саульского в 1970-х играл в рок-группах «Аракс», «Скоморохи», «Машина времени». В 1980 г. И. Ю. Саульский эмигрировал в США. Живет в Вашингтоне. Пишет музыку для рекламы на ТВ. В 1988 г. аранжировал альбом А. Могилевского «Музей моей любви»

* * *

— Москва того времени вспоминается мне как город, где не прекращался праздник. Если мы не были на гастролях, то все вечера проводили в ресторанах. Устраивали сейшены, ходили в ресторан Дома кино слушать знаменитого саксофониста Леонида Геллера. Кстати, туда меня впервые привел Крамаров и познакомил там с танцором из ансамбля Моисеева Витей Дроздовым, он потом иногда подрабатывал, участвуя в наших концертах. Позднее Витя ввел меня, так сказать, в тусовку московского бомонда, познакомил с Галей Брежневой, с популярным тогда композитором Гариным, которого потом при загадочных обстоятельствах убили в Сочи, и всякими другими известными личностями. Помню, однажды мы пришли в кабак вместе с Наташей, моей будущей женой, и на ней был шикарный белый плащ, на который тут же запала Галя Брежнева и начала торговаться. Наташа согласились продать его, Брежнева плащ взяла, а деньги не отдала. Она, кстати, частенько так поступала, не только с нами.

С женой Натальей

Ездили в загородные рестораны, в «Сказку», «Русь»… Атмосфера была прекрасная, все общались, радовались жизни, люди вокруг были хорошие, открытые, щедрые… Я с удовольствием вспоминаю Москву семидесятых. После нескольких лет работы у Саульского, в 1971 году я ушел в «Поющие сердца» к Виктору Викштейну, который только-только собрал команду под крышей Тульской филармонии. Я оказался там одним из первых вместе с певцом по фамилии Офицеров, клавишником Юрой Аветисовым и бас-гитаристом Аликом Грановским. Это был уже другой коллектив, с другим звуком, более современным. Ведь «ВИО-66» Юрия Сергеевича был джазовым, а мне хотелось исполнять музыку актуальную, модную. Я пел репертуар Рэя Чарльза, итальянские песни, пел Тома Джонса, это вообще был мой конек. С «Поющими сердцами» я не протянул и года, потому что после Саульского, с которым мы работали на больших центральных площадках, мне было тяжело ездить по всяким медвежьим углам, где не было ни приличных гостиниц, ни нормальных ресторанов. Я не выдержал этого и пошел на прослушивание в оркестр Лундстрема. Кстати, на прослушивании я спел песню Тома Джонса, после которой музыканты оркестра встали и начали мне аплодировать.

* * *

— Олег Леонидович Лундстрем, как и многие музыканты его оркестра, приехал в СССР после долгих лет, проведенных в эмиграции в Харбине. И хотя наша встреча состоялась спустя много лет после его возвращения, заграничный лоск в нем оставался и чувствовался во всем: в манере одеваться, держаться, разговаривать… Человеком он был не просто интеллигентным, а, можно сказать, утонченным. Неизменно любезен, выбрит, благоухает дорогим одеколоном. Аристократ, одним словом. Нормой были 11 концертов в месяц. На первые гастроли мы отправились в Сочи. Мой номер был прямо напротив номера Эдиты Пьехи и ее тогдашнего супруга Александра Броневицкого. Ночью я не мог заснуть, потому что они сильно скандалили. Оказалось, Броневицкий приревновал жену к Поладу Бюль-Бюль оглы.

ВИА «Самоцветы»

Вместе со мной у Олега Яковлевича Лундстрема начинал и Слава Антонов. Сегодня его все знают как композитора Вячеслава Добрынина, но это его псевдоним, и взял он его, когда начал сочинять песни, потому что к тому времени уже набирал популярность другой Антонов — Юрий. Когда обязательных выступлений не было, мы могли выезжать на какие-то халтуры и подрабатывать. Потому что официальная ставка у меня была восемь рублей — не разгуляешься. Могла быть и больше, но на очередном прослушивании кому-то из комиссии не понравилось, что я западные песни исполняю лучше русских народных. У Лундстрема я проработал года два, пока в один прекрасный день ко мне не подошел Слава Антонов и не предложил пойти прослушаться в «Самоцветы» к Маликову. В итоге меня в «Самоцветы» взяли, а его — нет. Но еще раньше я ходил на прослушивание в «Веселые ребята» к Слободкину. Тогда вместе со мной был еще Александр Градский. И его, кстати, тоже не взяли. В общем, у меня появился выбор, и, хотя в «Веселых ребятах» работали прекрасные ребята, мои друзья — Леня Бергер, Леша Лосев, я все-таки выбрал «Самоцветы». А на мое место в оркестр Лундстрема пришла Алла Пугачева.

Звездный час

— Название ансамбля «Самоцветы» было придумано кем-то из радиослушателей, потому что перед созданием ВИА был объявлен конкурс. Там я проработал больше трех лет. И это был большой успех. Стоило нам выйти из гримуборной, толпа фанатов подхватывала и на руках несла к машинам. А в 1975 году даже вышла пластинка в Германии с моей песней «Если будем мы вдвоем». Диск был маленький, сорокопятка, но назывался «Лучшие ансамбли мира», и там вместе с «Самоцветами» были включены песни «Битлз» и еще каких-то мегапопулярных тогда групп. Мы много ездили по гастролям, бывали и за границей.

Сейчас меня часто спрашивают, была ли конкуренция между ВИА в то время. Я такого, откровенно говоря, не припомню. Работы хватало всем. Часто выступали вместе в сборных концертах. Мы очень дружили с ребятами из белорусской группы «Песняры», да и с другими нормально ладили, по крайней мере, никаких конфликтов я не помню. Коллектив был дружный, мы все время друг друга подкалывали, разыгрывали.

Особенно популярны были всякие приколы во время «зеленых» концертов — так на музыкальном сленге называется последний концерт в турне. То мы прятали за кулисами трубу одного музыканта, который должен был солировать в проигрыше, то нарочно играли мимо нот, то я вытаскивал на сцену настоящий контрабас, то заклеивали пластырем клавиши на фортепиано. В одном из номеров я по сценарию кидал за кулисы бубен, и мы договорились, что, когда я кину, другой музыкант ударит ногой по железному листу. Ну, вроде бы, что мой бубен вызвал такой шум. Я бубен кинул, но он не рассчитал силы. Грохот раздался такой, что вместо смеха в зале случился настоящий переполох. Людям показалось, что произошел взрыв. В другой раз мы выступали в Якутии, и наш конферансье, мой однофамилец Раф Могилевский, накупил там дефицитной японской посуды и упаковал ее в чемоданы. И мы, желая пошутить, в одной сценке взяли вместо бутафорского чемодана его багаж с посудой, ну и, конечно, всю посуду ему переколотили.

А еще раньше, во время моей работы с Саульским, мы все время разыгрывали барабанщика Володю Журавского, порой весьма жестко. Он сидел со своими барабанами выше всех, вплотную к занавесу, и в тот момент, когда он делал какую-то длинную, сложную сбивку, кто-то воткнул ему в мягкое место булавку через занавес. Конечно, весь оркестр сразу сбился с такта. И это было, наверное, единственный раз за всю карьеру Саульского. Надо отдать должное профессионализму Юрия Сергеевича, он моментально взял ситуацию в свои руки, просчитал такты и вернул музыкантов в русло мелодии. Кто сделал эту пакость Журавскому, мы так тогда и не узнали. Володя Журавский и музыкант был прекрасный, и парень замечательный. Он трагически погиб в авиакатастрофе вместе с пародистом Виктором Чистяковым и другими артистами. Я никогда не рассказывал этого, но мы же вместе с Олегом Ухналевым и Левой Лещенко опоздали на тот рейс…

В «Самоцветах» все шло хорошо, но мы всё равно мечтали петь западную музыку, хотя и у нас были свои хиты — «Мой адрес Советский Союз», «У деревни Крюково», «Увезу тебя я в тундру». Но нам казалось, что мы очень крутые и что мы вправе требовать исполнять то, что нам нравится. Мы, наверное, не понимали до конца, что ансамбль такого уровня — это номенклатурная единица и мы просто обязаны исполнять советскую песню. А нам казалось, что Маликов нам не дает это делать, ограничивает нас, связывает как-то. Хотя, конечно, он был и остается человеком умным и блестящим руководителем. Но я был молодой, неопытный, к тому же мутили воду некоторые музыканты, в особенности барабанщик Саша Раппопорт и вокалист Сережа Березин. В какой-то момент я дрогнул и поддался на их уговоры. А тут еще на одной из репетиций вспыхнул скандал, и мы все заявили Маликову, что не хотим видеть его руководителем.

ВИА «Самоцветы»

Он нас выслушал и так спокойно говорит: «Не хотите — пожалуйста. Кто желает, пусть остается, кто нет — уходит». Тогда, насколько я помню, ушли почти все, кроме Ирины Шачневой. В Москонцерте вспыхнул страшный скандал. Собирались какие-то специальные комиссии, нам даже угрожали. Но мы были непреклонны и при этом уверены, что название-то «Самоцветы» нам наверняка оставят, но Маликова с нами больше не будет. Однако чиновники рассудили иначе: «Юрий Сергеевич создал этот коллектив, и мы ему доверяем. Он в любом случае останется руководителем». И мы, идиоты, вместо того, чтобы прислушаться, обсудить ситуацию, уперлись. Тогда нам сказали: «Окей, из ансамбля вы можете уйти, и, так как вы все — состоявшиеся музыканты, мы даже не уволим вас, а позволим создать что-то свое. Делайте!» И мы собрались где-то все вместе с Раппопортом, Березиным, Петерсоном и придумали название новой группы — «Пламя».

«Куда ты едешь?»

— В ансамбле «Пламя» я провел около года, а потом принял решение об эмиграции. Несмотря на заграничные гастроли (а я побывал за годы своей профессиональной карьеры в СССР и во всей Восточной Европе, и в Латинской Америке), на обожание фанатов, наличие всех мыслимых для советского человека благ в виде машины, квартиры в центре и импортной одежды в гардеробе, хотелось чего-то большего. Творческого роста, как ни пафосно это прозвучит. Хотя, скажу откровенно, я не питал иллюзий относительно возможности сделать карьеру на Западе, стать частью американского шоу-бизнеса. Мои друзья, которые уехали раньше, писали мне в письмах, что это практически нереально. Единственное исключение — Леня Бергер — только подтверждает это правило. Но тем не менее, я был уверен, что смогу продолжать и там зарабатывать себе на достойную жизнь творчеством.

Перед отъездом в Америку я ушел из ансамбля «Пламя», чтобы никого не подставлять, и устроился на работу в ансамбль ресторана интуристовской гостиницы «Националь», он назывался «Звездное небо». Это было удобно, потому что мы жили неподалеку, на Неглинке. В «Национале» играл оркестр под руководством некоего Олейникова. Он знал, что я собираюсь эмигрировать, и все время меня отговаривал: «Куда ты едешь? Что ты там забыл? Чем ты собираешься заниматься в этой Америке?» Но кончилось все тем, что он уехал вместе со мной.

Открытие Америки

— Буквально на следующий день после приезда в Нью-Йорк я уже вышел на сцену русского ресторана «Садко» на Брайтон-Бич. Там я пел в выходные, а в будни выступал в клубе на Манхэттене, где исполнял интернациональный репертуар. Первую неделю я пел только итальянские песни, позднее стал включать и русские вещи. Вместе со мной там выступали люди со всего света: греки, испанцы, румыны, португальцы… Каждый за каждый вечер исполнял по четыре-пять песен. Этот клуб славился тем, что туда часто заглядывали музыкальные продюсеры, директора радиостанций, менеджеры, связанные с кино. Они подбирали себе нужные голоса певцов из разных диаспор.

Однажды я получил там контракт на исполнение русской песни в каком-то фильме. Я взял с собой своего земляка-рижанина, Гришу Диманта. По сюжету картины русские космонавты должны были высадиться на Луне, а оказались в пустыне Сахара. И вот они идут по песку, а мы с Гришей Димантом поем: «Полюшко-поле, ох, оно широко поле…». Вышел этот фильм на экраны или нет, мне неизвестно.

Григорий Димант с сыном Леором. Леор Димант стал в Америке известным музыкантом, создателем групп «Limp Bizkit» и «House of Pain»

Однако не все было гладко. На Брайтоне в конце семидесятых было всего три русских ресторана: «Садко», «Баба-яга» и «Одесса», а еще был ресторан «Балалайка», который открыл известный в Союзе исполнитель еврейских песен Эмиль Горовец. Этот кабак находился на Манхэттене.

Артистов в третьей волне было немало. Мест на всех не хватало. И, например, известный сегодня певец и шоумен Миша Боцман и вовсе начинал как уличный музыкант. Он с несколькими приятелями пел, просто стоя на бордвоке[12].

Первой начала выступать в ресторане «Балалайка», а позднее — в «Садко» Майя Розова. Мы знали друг друга еще до отъезда. Вместе с Майей и ее тогдашним мужем Аликом Шабашовым мы учили английский язык в Москве и тогда договорились, что кто первый устроится, подтянет остальных. Они уехали на три месяца раньше нас, и Майя писала, что нашла место в «Балалайке». Это обнадеживало.

С Майей Розовой на сцене русского ресторана

Путь в Штаты тогда был длинный. Сперва — Австрия, потом — Италия. У меня была возможность остаться в Риме и работать музыкантом там, но тянуло в Америку, и я отказался от весьма неплохого предложения. Как только я приехал в Нью-Йорк, отправился на прослушивание в «Садко» и был сразу принят. К тому времени там же уже пела Майя. Видимо, в какой-то момент она почувствовала во мне конкурента, потому что публика принимала меня очень тепло. Майя в ту пору начала встречаться с вором в законе по имени Евсей Агрон. Он уже в то время ходил с охраной, такой крутой чувак. Я о нем ничего не знал, и кто он такой, понятия не имел. В это время нам вдвоем предложили сделать концерт в Нью-Джерси. Предложили работать вдвоем, но когда вышла реклама, то звучала она так: «Майя Розова и ее оркестр». Увидев это, я подошел к ней и говорю: «Майя, я не в твоем оркестре. Я самостоятельный певец. Или меняй афишу, или я работать не буду». Она отказалась, и я на этот вечер не пошел. Но концерт и так прошел хорошо, потому что таких мероприятий в общине тогда было мало и люди соскучились по песням. На следующий день после концерта Майя пришла к хозяину ресторана и заявила: «Я с Могилевским работать не буду, выбирайте — или он, или я». Хозяин на дыбы: «Здесь я решаю, кому петь! Хотите уйти — скатертью дорога». И я начал работать там с Мариной Львовской.

Анатолий Могилевский и Майя Розова. Цыганское шоу в ресторане «Скрипач на крыше»

Все было классно до тех пор, пока хозяева не купили еще один ресторан, и я стал петь там. Но к ним в долю вошел Евсей Агрон. И тогда он поставил им условие — убрать Могилевского. Как я говорил, ресторанов с музыкой тогда было немного, и мне пришлось уйти в такси. Меня, к счастью, не грабили и не грозили убийством, как Вилли Токареву, но убегали и кидали частенько. Около года я крутил баранку как таксист, а потом неожиданно раздался звонок от Евсея: «Толя! Тут появился новый кабак “Fiddler on the roof ”, Майю зовут туда петь, давай забудем старые обиды, приходи туда же, вы так здорово вместе смотрелись на сцене…».

Подумав, я согласился, и мы стали там первыми в эмиграции не просто исполнять песни со сцены, а делать настоящие шоу-программы, со сменой костюмов, соответствующим репертуаром. Народ валом туда повалил, ведь никто раньше ничего подобного не предлагал.

«Москва на Гудзоне»

— Молва стала передаваться из уст в уста, и мне поступало одно предложение за другим. В конце концов я ушел в «Националь», который открыл Марик Гном. В нем я проработал довольно долго, и в стенах этого заведения произошло много всяких интересных событий. Именно здесь Пол Мазурски снимал одну из сцен своей знаменитой комедии «Москва на Гудзоне», где мне тоже довелось мелькнуть в эпизоде.

Прерву монолог Анатолия и скажу несколько слов о фильме «Москва на Гудзоне»[13], снятом режиссером Полом Мазурски в 1984 году. Это один из немногих голливудских фильмов новейшего времени, буквально нашпигованный бывшими советскими актерами. Какое созвездие имен! Савелий Крамаров, Илья Баскин, Александр Бениаминов… В массовке мелькали цирковой режиссер Юрий Белов, поэт Татьяна Лебединская и ее брат Игорь, продюсер Пол Давыдовский (который в том же 1984 году организовал американское турне Алеши Димитриевича), певец Миша Шуфутинский, дуэт «Сестры Роуз»…

Писатель Аргус и обложка его книги, давшей название фильму Пола Мазурски

Напомню незамысловатый сюжет. Советский цирк гастролирует в США, клоун Анатолий ненавидит советскую власть (при этом имея отдельную квартиру и «жигули» последней модели) и страстно мечтает сбежать на Запад. Но с него не спускают глаз кураторы из КГБ. В то же время музыкант циркового оркестра Владимир Иванов (его играет Робин Уильямс) остался без «опеки» и не устоял, стал невозвращенцем. В Нью-Йорке он быстро узнает изнанку местной жизни, но пути назад нет.

В конце фильма Владимир зарабатывает на жизнь, играя на саксофоне на улицах Манхэттена, а так и не сумевший убедить его вернуться в СССР агент КГБ (которого сыграл Крамаров) там же торгует хот-догами. Эта сцена, кстати, позволила советским журналистам на полном серьезе утверждать в одной из статей (кажется, на страницах «Литературной газеты»), что Крамаров, не найдя себя в американском кино, стал торговать на улице сосисками.

Робин Уильямс и Савелий Крамаров. Кадр из фильма «Москва на Гудзоне»

Мало кому известно, что у главного героя фильма «Москва над Гудзоном» был реальный прототип — джазовый саксофонист Владимир Сермакашев, ставший в Америке Владом Уэстом. Об этом я узнал из мемуаров известного нью-йоркского журналиста Александра Сиротина. Вот что он пишет:

«Владимир Сермакашев — <…> замечательный музыкант и скромнейший человек, он не извлек из фильма никакой пользы для себя. Помню, его жена Людмила (Линда) Кункина рассказывала мне, что кадры, когда Робин Уильямс, сидя у окна, играет ночью на саксофоне печальную мелодию, снимались в квартирке, которую занимал Сермакашев. <…> Володя — музыкант милостью божьей. Саксофонист, пианист, композитор, но никакой не предприниматель. Он, как многие творческие люди, не умел “себя продавать”. К счастью, в его жизни появилась Людмила, которая стала не только его женой, но менеджером, агентом».

Виртуозный музыкант-саксофонист Владимир Сермакашев (Vlad West), фото с официального сайта www.vladwest.com

Скажу еще несколько слов о служителях «десятой музы», актерах. Количество устремившихся в семидесятые-восьмидесятые годы на Запад звезд советского экрана было внушительным. Это явление, без сомнений, заслуживает отдельного исследования. Назовем лишь несколько имен: Борис Сичкин, Елена Соловей, Юлиан Панич, Олег Видов, Елена Коренева, Вера Енютина…

Мы не будем останавливаться на их историях подробно. Во-первых, потому что тогда нужно было бы менять название книги на, скажем, такое: «Диссиденты советского экрана». А во-вторых, по той причине, что многие упомянутые в этом списке мастера (например, Панич, Коренева, Сичкин или Енютина) сами написали замечательные мемуары или, как Савелий Крамаров, стали героями книг.

Так что, как говорят сегодня: «Гугл вам в помощь». А мы возвращаемся к рассказу Анатолия Могилевского.

«Разбитое сердце»

— Первый свой диск «Разбитое сердце» (его иногда еще называют по одной из песен «Васильковая канва») я делал с Толей Днепровым.

Он умудрился в багаже провезти пленки с «минусовками» своих песен, которые были записаны оркестром Юрия Силантьева. Пластинка не имела успеха. Виной всему и неудачный репертуар, и слишком примитивный дизайн. Этот проект можно считать пробой пера. Многие мои коллеги далеко не сразу поняли, какой репертуар окажется востребованным у эмигрантской публики, и поэтому сперва пытались продолжить исполнять те же песни, которые принесли им популярность в СССР. И это было ошибкой, через которую прошли и я, и Вилли Токарев (тоже выпустивший первый альбом с лирическими песнями), и еще целый ряд артистов.

Миша Шуфутинский недавно где-то сказал, что, оказавшись в свободном мире, где не было цензуры и запретов, люди в первую очередь стремились вкусить все, что было запрещено на их родине, в СССР. Это касалось и песен. Наибольшим спросом пользовался зазвучавший в полный голос запрещенный репертуар одесских, нэпманских, белогвардейских и просто блатных песен. Первое время я представить себе не мог, что с этим можно выходить на эстраду. Нет, я, конечно, как и все ребята, пел «за Одессу» во дворе на лавочке, но о том, чтобы исполнять эти куплеты профессионально, даже подумать не смел. Однако наступил момент, и я подумал: раз это нравится людям, раз они приходят к нам в клуб отдохнуть, потанцевать, расслабиться, так почему я не должен идти навстречу их ожиданиям, даже если ради этого необходимо сменить репертуар, подачу и даже имидж? Я же — артист, и это моя профессия — перевоплощаться на сцене, а главное — нести людям радость. И в этот момент я пересмотрел свой подход к этим песням и свое отношение. Я взялся за этот слишком, на первый взгляд, простой культурный пласт всерьез. И посмотрите, какой успех это принесло всем нам: и Мише Шуфутинскому, и мне, и Вилли, и Любе, и Гулько!

С Мишей Шуфутинским в студии, середина 1980-х

Михаил Шуфутинский и Анна Герман. Репетиция новой песни. СССР, 1975

Потому что, когда вещь сделана профессионально, она начинает играть новыми красками. Ты можешь лирику сделать глубже, а одесскую песенку ярче, смешнее, интереснее. Эти жанровые зарисовки, наоборот, помогли мне раскрыться как артисту, потому что там много драматургии, там в каждой песне история. Конечно, это был совсем другой репертуар, не похожий ни на лирику, которую мы пели в Союзе, ни на песни, как их называли, «гражданского звучания», но тем интереснее мне было работать в новом амплуа.

Михаил Шуфутинский и Люба Успенская. Фотосессия для пластинки. США, 1985

Следующие два альбома я делал с Мишей Шуфутинским. Он тогда работал в «Жемчужине», а потом в «Парадайсе» у Валеры Земновича. После успеха моих альбомов «У нас в Одессе это не едят» и «Я вас люблю, мадам» я был, что называется, нарасхват. Проведя несколько лет в «Национале», я перешел в ресторан «Escape» в Квинсе, названный в честь известного кинофильма восьмидесятых годов, и там у меня появилась возможность собрать свою группу музыкантов, которую я назвал «Амадеус». Я приглашал профи высочайшего класса: гитариста Игоря Северского, победителя многих фестивалей гитарной музыки и, в частности, фламенко; басиста Ларри Рассела, который раньше работал с Билли Джоэлом; клавишником стал экс-участник польской группы «Скальды» Анжей Зелинский; барабанщиком — Алан Диаз из группы короля босановы Сержио Мендеса. Еще была певица Лиза Вудсток и испанец, который потрясающе играл на маракасах и конгах.

Прежде чем за барабаны сел Алан Диаз, случилась целая эпопея. Первым, кого я взял играть на ударных, был американец. Играл он классно, но, как выяснилось позже, был наркоманом. Несколько раз он заявился на репетицию под кайфом, и я его уволил. Потом у меня появился другой музыкант, тоже американец, который ночью лабал в клубах, а днем работал в департаменте по выдаче лицензий на торговлю алкоголем. А наш ресторан «Эскейп» только открылся, и они продавали водку без разрешения. Случилось так, что после одного конфликта я этого барабанщика тоже уволил. Он оскорбился, пообещал отомстить и неделю спустя натравил на кабак полицию. Была облава, всех гостей выгнали на улицу и, обнаружив отсутствие лицензии, ресторан закрыли и выписали крупный штраф. Тогда я со всей командой ушел в «Мираж» — и «Мираж» загудел. Вся публика переметнулась сюда. Но владельцы решили перестроить здание и сделать из обычного ресторана «Мираж» шикарный ночной клуб «Распутин». Чтобы не распускать группу, я принял решение уехать в Чикаго, поработать в ресторане Левы Доллара. Он занимался крупным бизнесом, не всегда легальным, и в какой-то момент его накрыли.

* * *

— В начале девяностых я ушел в «Европейский», который находился в Бруклине, но не на Брайтон-Бич. Скажу без ложной скромности, с «Амадеусом» мы делали шоу реально мирового уровня, в зале яблоку было негде упасть. Такой команды в эмиграции не было ни у кого, разве что Марк Иммерман делал группу «Ригонда», привлекал чернокожих музыкантов, но из-за пристрастия к наркотикам он рано умер. Однако, как бы здорово все ни шло, все рано или поздно заканчивается. В середине девяностых я по семейным обстоятельствам перебрался в Лос-Анджелес и работал там в ресторане «Тройка».

Время менялось. Живая музыка стала не нужна в ресторане, всё заменили «самоиграйки». Я стал чаще ездить с гастролями в Россию, по-прежнему записывал альбомы, продолжаю делать это и сегодня. Недавно я снова переехал из Лос-Анджелеса в Майями. Сейчас обустраиваю новый дом, а как только все встанет на свои места, буду заканчивать свою книгу мемуаров, которая, надеюсь, в скором времени выйдет в России.

Глава 12

Майя Розова. «Не бывает розы без шипов…»

Упомянутая Анатолием Могилевским певица Майя Розова заслуживает отдельного подробного рассказа.

Певица из «Гамбринуса»

Майя Давидовна Розенвайс (именно так звучит ее настоящая фамилия) родилась весной 1948 года в Одессе. Окончила музыкальную школу, а затем музыкальное училище по классу фортепиано.

«В восемнадцать лет я пришла в филармонию в поисках любой работы, — вспоминает артистка в автобиографии. — Мне повезло, так как в это самое время Евгений Болотинский организовывал эстрадный оркестр с программой “Гамбринус — 67”. На место солистки оркестра устроили конкурс, и меня приняли в оркестр певицей. Я из Майи Розенвайс превращаюсь в Майю Белорозову, а потом уже в Розову…»

Вскоре талантливая девушка была приглашена в Москву и стала солисткой оркестра под управлением Олега Лундстрема.

Майя Розова на сцене ресторана «Арбат»

До того как в кресло Председателя Гостелерадио СССР уселся Сергей Лапин, эту должность с 1964 по 1970 год занимал Николай Николаевич Месяцев, человек, по воспоминаниям артистов эстрады, куда более либеральных взглядов, чем его грядущий преемник. В то время Майя Розова нередко появлялась на ТВ с исполнением романсов в блестящей джазовой аранжировке Лундстема. Однако недолго музыка играла. Со сменой руководства Майя, как и многие ее коллеги с неправильным «пятым пунктом», была отлучена от эфиров и задумалась об эмиграции. На протяжении двух лет, предшествовавших отъезду, она вместе с мужем, тромбонистом Аликом Шабашовым, выступала в оркестре ресторана «Арбат» под управлением Славы Кадерского.

«В 1977 году мы с Аликом эмигрируем в США. Какая разница? В кабаке в Москве или в кабаке в Нью-Йорке — публика одна и та же, но — на свободе!» — откровенно признавалась певица.

«Петрушка» с «Балалайкой»

Действительно, «под тенью статуи Свободы» музыканты не потерялись. Через неделю после приезда раздался звонок от Эмиля Горовца, который сам незадолго до этого перебрался в город Большого Яблока из Израиля и уже открыл ресторан «Балалайка» на Манхэттене. Именно этот ночной клуб стал первым местом работы Майи Розовой в Штатах. Правда, наслаждались посетители ее песнями всего пару недель, потому что с Эмилем Яковлевичем Майя Давидовна, как говорят в таких случаях, не сработалась.

Вадим Косинов, Анатолий Могилевский, неизвестный, Майя Розова, Алик Шабашов. Ресторан «Садко», Брайтон-Бич, конец 1970-х гг.

Следующим оказался кабачок «Садко» на Брайтоне, где вместе с нашей героиней работал певец и гитарист Григорий Димант. Стоит отметить, что Розовой довелось выступать не только в русских заведениях. В разное время она исполняла интернациональный репертуар в греческом, израильском и американском ночном клубе.

После «Садко» Майю пригласили в новый ресторан «Скрипач на крыше», потом были «Националь» и «Одесса», а еще несколько лет спустя — «Парадайз», где в 1983 году запишет свой «золотой» альбом «Атаман» Миша Шуфутинский. Помните фразу оттуда: «Спасибо, Саша Розенбаум, далекий незнакомый друг…»?

Последним местом работы Майи Розовой в Нью-Йорке стал ресторан «Петрушка», открытый на Манхэттене Эдуардом Нахамкиным. В «Петрушку» заглядывали знаменитости: балетный танцор Александр Годунов, скульптор Эрнст Неизвестный, художник Михаил Шемякин. Кстати, рисунок Михаила Михайловича украсил визитки ресторана «Петрушка». Взяв в руки такую карточку, каждый понимал, что он попадет в заведение «high class». Шемякин, по воспоминаниям Розовой, всегда заказывал оркестру песню «Когда качаются фонарики ночные» и щедро благодарил музыкантов.

Гарри Шахет, Лев Забежинский, Майя Розова, Владимир Ратнер, Давид Дойбман на сцене ночного клуба «Балалайка», Нью-Йорк, 1977

Замужем за мафией

В 1982 году певица рассталась со своим мужем Аликом Шабашовым и стала встречаться с Евсеем Агроном, «большим доном маленькой Одессы», как прозвали его журналисты.

Евсей Борисович Агрон — криминальный авторитет, по некоторым данным — «вор в законе», известный в Союзе под кличкой Евсей Ленинградский. После выхода книги-расследования американского публициста Роберта Фридмана «Красная мафия» его стали называть «крестным папой русской организованной преступности в США». Немало сведений о биографии Агрона можно почерпнуть в интернете, а также в мемуарах Рудольфа Фукса, Михаила Шуфутинского и самой Майи Розовой. Так что желающих изучить вопрос мы отсылаем к первоисточникам.

В 1983 году, по предложению Евсея, Майя записывает свой дебютный русскоязычный альбом, который получил название «Пора любви моей». Аранжировки для этой работы сделал Михаил Шуфутинский, что само по себе являлось «знаком качества». Кстати, все тот же Евсей Агрон, по воспоминаниям Шуфутинского, подал ему идею включить в альбом «Побег» (1982) балладу «На Колыме, где тундра и тайга кругом…». Не так давно я выяснил, что лагерная «сага» — это переделанная военная песня «Сталинградское танго» (она же «Донская лирическая»), которую на взятие советскими войсками в 1943 году Ростова-на-Дону сочинили известный композитор Модест Табачников и военные корреспонденты Кац и Талалевский. Впоследствии оба автора слов оказались в ГУЛАГе, где, возможно, и сочинили на старый мотив новый, актуальный их тогдашнему положению текст.

Майя Розова и Евсей Агрон

В мае 1985 года Евсей Агрон был застрелен на лестничной площадке своей квартиры неподалеку от Брайтона. Год спустя певица записала пластинку «Память», которую посвятила погибшему возлюбленному.

На этом диске впервые прозвучали несколько авторских песен Майи Розовой.

Майя Розова и Михаил Шуфутинский во время работы над пластинкой «Сезон моей любви». Нью-Йорк, середина 1980-х гг.

Ювелирная работа

Работая в «Петрушке», певица решается круто изменить свою жизнь и отправляется учиться в школу ювелиров.

«Это был странный период в моей жизни, — вспоминала артистка. — Днем я держала в руках паяльник, а вечером — микрофон».

Майя Розова и Анатолий Могилевский в ресторане «Скрипач на крыше»

В начале девяностых Майя переехала из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, где встретила своего третьего мужа, известного барда, автора песни из репертуара Шуфутинского «Пахнет морем» Евгения Кричмара. Но их роман продлился недолго.

Интерес к русским ресторанам во всем мире стал сходить на нет, и в поисках новой профессии Майя продолжила свое ювелирное образование, окончила Геммологический институт, а впоследствии получила еще один диплом — дизайнера ювелирных изделий.

«Сегодня я работаю в очень престижном ювелирном магазине, где занимаюсь определением качества драгоценных камней, выявлением подделок и оценкой изделий; придумываю и рисую ювелирные дизайны для наших клиентов. Эта работа мне нравится, но музыка и песни — моя первая и последняя любовь».

<…> «Мой старший сын работает компьютерным инженером в фирме видеоигр, пробует себя в киносценариях. Младший — морской пехотинец. Воевал в Ираке. Возвращался туда три раза, был ранен, награжден орденом “Purple Heart” и множеством других наград», — говорит артистка.

Майя Розова на сцене ресторана «Одесса»

Глава 13

Аида Ведищева. «Где-то на белом свете…»

Едва ли возможно отыскать человека, хотя бы раз не слышавшего «Песенку о медведях» («Где-то на белом свете, там, где всегда мороз…») или танго «Помоги мне» («Слова любви вы говорили мне в городе каменном…»), прозвучавших в популярных кинокомедиях Леонида Гайдая «Кавказская пленница» (1966) и «Бриллиантовая рука» (1968). Песни в картинах, как водится, были вложены в уста актрис, которые «спели» их в кадре. Имя же настоящей исполнительницы шлягеров даже сейчас знают немногие, ведь по чьей-то злой воле о ней тогда «забыли» упомянуть в титрах. Но сейчас мы попытаемся восстановить справедливость. Певицу, подарившую зрителям не один десяток прекрасных песен, зовут Аида Ведищева. Вот ее история…

«Я буду артисткой!»

Ида Вайс, а именно такое имя получила наша героиня при рождении, родилась в июне 1941 года в семье врачей. Казалось бы, при таком раскладе профессиональное будущее ребенка предопределено. Но мечты дочери неожиданно для папы и мамы оказались связаны только со сценой. На все увещевания родных она твердо отвечала: «Я буду артисткой!»

Окончив музыкальное училище в Иркутске, одаренная девушка поступила в институт иностранных языков, где изучала немецкий и английский. Но и по окончании вуза желание стать актрисой не пропало. Она уехала в Москву с желанием поступить в театральное училище имени Щепкина, но попытка завершилась провалом. Тогда наша героиня решила попробовать свои силы на эстраде. Успешно пройдя прослушивание в небольшой эстрадный коллектив, она были зачислена в штат Харьковской филармонии.

В это время состоялось ее знакомство с известным в ту пору цирковым артистом Вячеславом Ведищевым, который, как нетрудно догадаться, вскоре стал мужем нашей героини. Супруг был на двенадцать лет старше, опытнее, а главное — обладал хорошими связями в Москонцерте. Благодаря его поддержке юную «звездочку» пригласил в свой оркестр Олег Лундстрем, а позднее — Леонид Утесов. Довелось ей сотрудничать и с ВИА «Голубые гитары» Игоря Гранова.

C первым мужем, эквилибристом Вячеславом Ведищевым

Голос «за кадром»

После триумфа кинокомедий «Кавказская пленница» и «Бриллиантовая рука» Ведищеву все чаще и чаще зовут озвучивать кинофильмы. В картине «Ох, уж эта Настя!» (1972) она поет романтичную композицию «Лесной олень», а в мультфильме «Катерок» всем известную «Чунга-Чанга». Имя вокалистки по-прежнему не появляется в титрах, но слушатель уже научился узнавать ее тембр с первых нот — пластинки с песнями Аиды Ведищевой бьют все рекорды продаж.

К сожалению, невзирая на успех и признание публики, дорога на телевидение для нее оказалась закрыта. Поговаривали, что виной всему конфликт с министром культуры Фурцевой, которой не понравилось поведение молодой конкурсантки на фестивале в Сопоте, хотя Аида и завоевала там одно из призовых мест.

«Я не вписывалась в концепцию советской скромной исполнительницы. Мне так и говорили: “Берите пример с Валентины Толкуновой!”. Мой муж Вячеслав Ведищев — гимнаст, бывал за границей на гастролях, одел меня как куколку. Мне очень хотелось хорошо выглядеть, я же выступала. У нас был сосед — чиновник Минкульта. Он так и сказал про меня: “Конфетка! Ну ничего, снимем мы с нее обертку”. Не сняли! Но с тех пор, где бы я ни выступала, Министерство культуры вдогонку рассылало кляузы в филармонии:

“Репертуар товарища Ведищевой сомнительный, у нее вульгарная манера исполнения и дефекты дикции”. Это у меня, педагога английского языка, который с детства занимается сценической речью?» — горько вздыхала в интервью газете «Московский комсомолец» Ида Соломоновна[14].

Дама с собачками

Настал момент, когда певица осознала: в СССР ей суждено в прямом и переносном смысле всегда звучать «за кадром». Тогда она и задумалась об эмиграции. Тем более что на отъезде давно настаивал ее второй муж, пианист Борис Дверник. В 1980 году певица вместе с мамой, сыном и супругом отправились в США. К отъезду подготовились, как могли, основательно. В ту пору среди тех, кто был «в подаче», т. е. ждал разрешения на выезд, ходили рукописные инструкции с информацией, что везти с собой из Советского Союза на продажу, как оформлять документы и откуда лучше посылать письма родным.

Вот выдержка из такого документа эпохи, орфография сохранена:

«…Что с собой везти. <…> Посуда и кух. принадл. Брать чашки и проч. мелочь, сковородку. Еда — чай и кофе, хотя здесь намного лучше. Транзистор и кассетный магн. весьма желательны: для занят. по англ. Фотоаппарат. Книги — голодный минимум <…> В Вене целесообразно продать икру (50 шил. за банку 56 г) и Совет. шампанское — 80 шил. за бут. <…> В Р[име] можно продать: фотоаппараты и др. оптику, сигары кубинские, сигареты ВТ и Союз-Аполлон, швейн. катушечн. нитки. Палех и подобное лучше продавать в В[ене]. Сигары идут лучше всего по 25 р коробка. Хохлома, жостовские подносы, матрешки и т. п. нужны для мелких подарков по разным поводам. Лишние деньги в В[ене] обменять на доллары, а не на лиры. В Р[име] рекоменд. покупать обувь. Письма из Р[има] посылать через почту Ватикана — быстрее и надежней. Почта — передвижной автобус стоит на пл. Св. Петра».

Второй муж Аиды Ведищевой, пианист Борис Дверник, был моложе супруги на девять лет

Кроме «джентльменского набора» эмигранта в виде классических товаров «а-ля рюс» Аида Соломоновна взяла с собой в дальний путь… пять собачек «экзотических пород». Кто-то по секрету шепнул ей, что маленьких питомцев можно с выгодой продать на Западе. Информация оказалась верной. Но главное, что ей хотелось увезти с собой, были, прежде всего, фонограммы песен. И с ними все обстояло куда сложнее, чем с «живым товаром».

«Помоги мне!»

Конфликт с чиновниками Минкульта зашел так далеко, что еще в 1978 году, когда всерьез об отъезде она еще и не помышляла, был издан приказ размагнитить все ее видео- и аудиозаписи.

«Об этом я узнала случайно, будучи на гастролях в Узбекистане. Но я человек скрупулезный, все свои песни после выступлений переписывала для себя, собрала свою фонотеку. Самое главное, что мне удалось вывезти, — моя фонотека. Ее не хотели пропускать на таможне. Не положено. Оставьте! И тогда я запела “Помоги мне!” на весь аэропорт. Вот так спасла меня песня, таможенники, конечно, узнали меня и махнули рукой», — с улыбкой вспоминает артистка.

* * *

Реклама выступлений певицы из эмигрантской печати, 1980-е гг.

Нью-Йорк принял новых эмигрантов неласково. Через несколько лет после приезда, не выдержав столкновения с новой реальностью и ухода жены, покончил с собой муж певицы, музыкант Борис Дверник. Пришлось на время забыть о сцене и самой Аиде. Чтобы заработать денег на учебу в театральном колледже, она подрабатывала медсестрой, косметологом и консультантом-диетологом. Получив четыре года спустя диплом, Аида Ведищева переехала в Лос-Анджелес, где стала выступать на сцене под псевдонимом Amazing Aida (Восхитительная Аида).

Amazing Aida. Гастроли по США и Канаде, 1980-е гг.

В ее репертуар вошли шлягеры из популярных бродвейских мюзиклов и голливудских фильмов, французский шансон, русские и цыганские романсы, еврейские мелодии. Не один год вместе с мамой и сыном колесила она в огромном доме на колесах с концертами по американским городам и весям.

Роман с миллионером

На одном из концертов на Аиду положил глаз американский миллионер.

Он разыскал певицу через ее агентов и не успокоился, пока не встретился со своей «женщиной мечты» лично. Вскоре они стали мужем и женой.

Аида Ведищева с третьим мужем, американским миллионером

«Жизнь моя совершенно изменилась, — признавалась артистка в том же интервью. — Мы жили в шикарном доме в Беверли-Хиллз: 11 комнат, с огромным холлом, с бассейном, с баром и черной сценой для меня. У нас бывало много гостей. Мы постоянно путешествовали — и по делам мужа, и просто отдыхали, объездили почти весь земной шар. Он нарочно отвлекал меня путешествиями, чтобы только я не выступала. Он хотел, чтобы я просто сидела дома, как птичка в золотой клетке. Единственное — раз в году у меня были концерты в Беверли-Хиллз. Потом начались конфликты с его семьей. Мы расстались. Бракоразводный процесс был очень сложным и мучительным, я ушла из дома…»

Самолюбие американского толстосума не в силах было выдержать унижения: как это так, от него, успешного и богатого, уходит жена, которой он дал все?! Вчерашний сказочный принц обернулся злым волшебником. Обвинив бывшую жену во всех смертных грехах, он добивался для нее реального тюремного срока и даже преуспел в этом: Аида Ведищева, действительно, побывала в американской тюрьме. К счастью, это продлилось всего пару часов. Процесс она в итоге выиграла, отсудила рояль, автомобиль и все подаренные драгоценности. Но чего ей это стоило? От стрессов и переживаний артистка тяжело заболела — врачи диагностировали рак.

С четвертым мужем Аида Ведищева много лет счастлива вместе

«Я говорила себе: “Если твое время пришло — слава Богу! Закончила свой путь в этой жизни — хорошо. Будет следующая жизнь!” Надо верить в реинкарнацию, в перевоплощение, в бессмертие души, в будущее — тогда не страшно и умирать… Я очень долго шла к этому пониманию. И когда мне объявили диагноз, все же нашла врачей, которые согласились сделать мне операцию. Потом я прошла полный курс химиотерапии, и до сих пор мое утро начинается сначала с молитвы, зарядки, часовой пробежки, дыхательной гимнастики…»

Во время болезни судьба послала Аиде Ведищевой встречу израильтянином по имени Наим, которому суждено было стать ее четвертым мужем. Вместе они счастливы уже много лет.

«Мисс Свобода»

В перестройку певица стала наведываться на родину. Принимала участие в фестивале «Золотой шлягер», пела в сборных эстрадных концертах. Но о возвращении обратно всерьез, похоже, даже не задумывалась, ведь в девяностые у нее вполне успешно развивалась американская карьера.

В 1998 году певица поставила шоу «Мисс Свобода — для нового тысячелетия», а после теракта в США 11 сентября 2001 года написала мюзикл «Шедевр и поющая Свобода», который в 2007 году шел на Бродвее. Последние годы Великолепная Аида все реже приезжает в Россию, хотя здесь по-прежнему любят ее голос и песни. И это отнюдь не пустые слова.

Как отмечалось выше, в 2017 году в Екатеринбурге, в Театре музыкальной комедии был поставлен спектакль «Оттепель. Мелодии судьбы», посвященный творчеству трех звезд советской эстрады, покинувших на пике славы Советский Союз, — Аиды Ведищевой, Нины Бродской и Ларисы Мондрус.

Глава 14

Нина Бродская. Беженка

В феврале 2019 года, когда работа над книгой была в самом разгаре, мне (М. К.) удалось разыскать на Фейсбуке певицу Нину Бродскую. В отправленном письме я, кратко изложив суть дела, попросил об интервью. Ответ пришел такой:

«Здравствуйте, Максим! Во-первых, я не иммигрантка, а беженка, и разница тут имеется большая! Спасибо за приглашение, но сейчас я невероятно занята, редактирую свои рассказы и новеллы, а также готовлюсь к небольшим выступлениям. Извините! Желаю удачи!»

Насильно, как известно, мил не будешь, и поэтому данная глава составлялась по открытым источникам. Но название для нее подсказало письмо главной героини.

Первый успех

Вокальная карьера Нины Бродской началась рано. Ей не было и пяти лет, когда она вместе с дядей и тетей отправилась в Крым.

Нина Бродская. Начало творческого пути

В книге воспоминаний «Хулиганка» свой дебют она описывает так:

«Однажды я услышала от взрослых песенку. Не понимая ее смысла, я моментально заучила слова и начала всюду ее распевать. Взрослые были в восторге, и я скоро стала приносить тете много гостинцев, которыми меня награждали слушатели. <…> Я была очень довольна до тех пор, пока моей тете не сказали о песенке, которая сделала меня такой известной. Ох, и попало мне тогда! Мне запретили петь эту песенку, которая, как мне казалось, ничем не отличалась от других, а в песенке этой были такие слова:

Зоя, Зоя, Зоя, Зоя,

Ты кому давала стоя?..»

Хотя репертуар и подкачал, но родные заметили талант маленькой певицы и отдали девочку в музыкальную школу, окончив которую, Нина поступила в Музыкальное училище им. Октябрьской революции в Москве на дирижерско-хоровое отделение.

Летние каникулы девушка вместе с родителями проводила в Сочи. На пляже она часто пела для отдыхающих популярные песни. Особенным успехом пользовалась «Тум-балалайка».

В июле 1963 года в Сочи с гастролями прибыл Эдди Рознер со своим оркестром. Однажды утром, набираясь сил перед вечерним концертом, маэстро отправился на пляж. Его появление не осталось незамеченным. Углядев знаменитого музыканта, знакомый семьи Бродских уговорил Нину спеть для Рознера.

Нина Бродская и Эдди Рознер

Автограф Эдди Рознера для Нины Бродской

«Он силой взял меня за руку и повел под навес, где Эдди Игнатьевич Рознер в спортивной шапочке с козырьком и больших черных очках сидел на топчане. Увидев меня, Рознер поначалу сделал гримасу, будто в этот момент он случайно наступил коту на хвост, но, заметив толпу людей, среди которых было немало моих слушателей, он снисходительно улыбнулся, взял меня за руки и спросил, сколько мне лет, кто я и что умею петь. Я ответила: “Я все пою”. Я пела одну песню за другой, а он просил еще. В какой-то момент во время пения я случайно взглянула на Рознера и, увидев у него широко открытый рот, поняла, что он мною очень заинтересовался, и я не ошиблась. <…> Вскоре я поступила на работу в оркестр Эдди Рознера», — вспоминает Нина Александровна.

«Как прекрасен этот мир…»

С того времени начинается ее карьера солистки джаз-оркестра Рознера. Выступления проходили в самых престижных концертных залах Москвы, Ленинграда, Киева и других больших городов. Появляются первые записи на радио, а после дебюта в кино, когда ее песня «Любовь — кольцо» прозвучала в фильме «Женщины» (1966), голос Бродской становится узнаваемым, а ее имя обретает широкую известность. Затем появились новые шлягеры: «Август», «Как тебя зовут», «Если ты словечко скажешь мне» и другие прекрасные композиции… Нина становится желанной гостьей многих популярных радиопередач и телепрограмм.

Лирические героини молодой певицы взрослеют, однако благодаря ее чистому, словно хрустальным колокольчиком звенящему вокалу, к ней нередко обращаются с просьбой исполнить детский репертуар. Ну кто, скажите, не помнит песенку Алексея Рыбникова из фильма «Приключения Буратино» или музыкальные зарисовки из суперпопулярной в то время передачи «Радионяня»?! Кстати, один из ее создателей, Александр Лившиц, тоже впоследствии эмигрирует, быстро поймет, что прежней профессией на Западе не прожить, и станет специалистом по компьютерам.

Но не будем отвлекаться от истории нашей героини. С молодой певицей начинают сотрудничать маститые композиторы: Ян Френкель, Оскар Фельцман, Эдуард Колмановский… Работая над своей знаковой пластинкой «Как прекрасен этот мир», Давид Тухманов приглашает Нину исполнить сразу три композиции.

Нина Бродская с мужем Владимиром Богдановым

* * *

Конец шестидесятых — начало семидесятых — «звездные часы» Нины Бродской. Артистка буквально нарасхват: она выступает с ВИО-66 Юрия Саульского, гастролирует с оркестром Всесоюзного радио и телевидения Юрия Силантьева, работает с ансамблем «Мелодия» под управлением Георгия Гараняна.

Начинаются поездки на фестивали и конкурсы в зарубежные страны.

В 1968 году вместе с мужем, музыкантом-тромбонистом Владимиром Богдановым Нина Бродская принимает участие в создании ВИА «Веселые ребята».

Продолжают звучать ее песни и с киноэкрана: «Вальс» («Вас вызывает Таймыр», 1970), «Ты говоришь мне о любви» («Одна снежинка еще не снег, одна дождинка — еще не дождь») — в фильме «Три дня в Москве» (1974), «Звенит январская вьюга» («Иван Васильевич меняет профессию», 1975).

С 1966 по 1978 год в СССР было выпущено более тридцати пластинок с песнями Нины Бродской, миллионными тиражами. Казалось, так будет продолжаться всегда. Но наступает момент, когда светлая полоса в жизни сменяется черной.

«Еврейская певица»

С конца шестидесятых годов Бродскую начинают постепенно отлучать от выступлений на телевидении и радио. В вину певице вменяли пресловутый «пятый пункт» в паспорте, а также тот факт, что еще во время работы в оркестре Эдди Рознера она исполняла песни на идише: «Тумбалалайка», «Моя еврейская мама», «Хава Нагила»… Однажды автору песни «Ты говоришь мне о любви» Эдуарду Колмановскому позвонили из музыкальной редакции Центрального телевидения и сказали, что хотят записать эту композицию для «Утренней почты», но только в исполнении не Бродской, а другой певицы. Эдуард Савельевич твердо ответил: «Или ее поет Нина, или никто». Деваться было некуда, и редакторы пошли на уступки — пригласили артистку на съемку. Но, боясь нарушить распоряжение руководства, пустились на хитрость: усадили певицу на крутящийся стул и во время записи все время раскручивали его в разные стороны так, чтобы при съемке не было видно лица. В 2013 году в телевизионном интервью Яну Левинзону в программе «Любимец публики» (9-й канал ТВ Израиля) Нина Александровна сетовала:

«Ко мне пристал ярлык еврейской певицы, пошел шлейф слухов и сплетен. И длилось это более десяти лет! Я пыталась, я каждый раз надеялась, что сейчас что-то произойдет, и все изменится, это давление и запреты исчезнут. Но — нет. А году в 70-м во главе Гостелерадио встал такой Сергей Лапин. И вот он приказал всех “черненьких” не часто выдавать в эфир, не пропагандировать…»

С. Г. Лапин проводит совещание в Гостелерадио СССР, 1970-е гг.

Последней каплей стало несостоявшееся выступление на фестивале в ГДР, откуда Бродскую, без каких-либо объяснений, отозвали телеграммой Министерства культуры накануне конкурса.

«Я вернулась. Потом бегала по министерству, стучалась в кабинеты, и никто не мог ответить, кто послал ту телеграмму. Я тогда поняла, что все двери закрыты. И решила уехать. Это был 1979 год», — горько вздыхает певица.

* * *

Поставим на полях столь любимый музыкантами значок «фермато», чтобы в образовавшейся паузе дать прозвучать другому мнению о «товарище Лапине». Несколько лет назад на канале ТВЦ вышел документальный фильм «Список Лапина», где как раз и освещалось противостояние партийного функционера и представителей эстрады. После показа на страницах «Литературной газеты» была опубликована статья Арсения Замостьянова под весьма двусмысленным названием «Шоу обиженных на товарища Лапина», где отстаивалась иная точка зрения:

«…Лапин — не рождественский дедушка, не оплот справедливости, для многих талантливых людей он оказался неудобным начальником. Долапинское телевидение было более импровизационным, домашним — и в этом его прелесть, пропавшая в 70-е. Но зачем же превращать в карикатуру интеллектуала-охранителя? Лапин думал о просвещении, любил и знал литературу — и на его телевидении песен и плясок вообще-то было немного. Делу время, а потехе час, как говаривал царь Алексей Михайлович. Телевидение не было коммерческим и потому старалось “чувства добрые пробуждать”. Он ведь и в “пятый пункт” заглядывал совсем не из антисемитизма: опытный дипломат и комиссар понимал, что избыток представителей одного народа на экране вызывает раздражение и даже агрессию в обществе. Теперь Лапина упрекают в том, что он искоренял “сердечную, душевную песню”. Нам заявляют прямо: “Звучали только песни композиторов-коммунистов в исполнении певцов-коммунистов”. И в подтверждение этих слов пускают песню беспартийных Пахмутовой и Добронравова… Другой упрек — Лапин не пускал на телевидение современную музыку, звучали только марши и партийные гимны. И снова натяжка. Да, с середины 70-х в эфире стало больше советского глянца. <…> Но шлягеров меньше не стало, для них на телевидении имелся все тот же отсек, что и в 60-е. Лапин, наверное, не был поклонником современных ритмов, <…> но он понимал, что, когда патриотические напевы звучат целый день, получается профанация лучших идей. И потому на лапинском телевидении появлялись такие мюзиклы, как “Д’Артаньян и три мушкетера”, “Ограбление в полночь” или “31 июня”. Все это, собственно говоря, и пришло на смену обиженным звездам предыдущего поколения. Теория заговора убаюкивает, легко объясняет все наши неудачи. В легком жанре конкуренция поострее, чем в тяжелой атлетике, и, конечно, не в Лапине дело».

Но пора вернуться к главной героине этой главы.

Москва-Нью-Йорк

В конце 1979 году Нина Бродская с мужем и сыном покидает СССР.

Первое время в США было нелегко. Супругу пришлось забыть о музыке и работать буквально на износ, чтобы достойно обеспечивать свою семью. Постепенно жизнь налаживалась. Эмиль Горовец и его супруга Маргарита Полонская, которые оказались в Штатах раньше Нины, помогли организовать первые встречи со зрителями. Публика с восторгом приняла артистку.

Несколько раз Нина Бродская проехала по США и Канаде с гастролями. Выпустила дебютный альбом «Москва — Нью-Йорк». Потом появился диск «Crazy love». Музыкальные критики приняли его тепло: заглавную песню «Безумная любовь» транслировали по американскому радио наряду с хитами Майкла Джексона. Это был настоящий успех.

Как когда-то Нине Бродской протянул руку помощи Эмиль Горовец, так и она сама несколько лет спустя помогла своему коллеге, молодому эмигранту Михаилу Шуфутинскому. Вот как вспоминает об этом музыкант на страницах автобиографии «И вот стою я у черты…»:

Первые гастроли в США, 1981. Фото с сайта www.ninabrodskaya.com

«…меня разыскала Нина Бродская:

— Миша, ты не хочешь прокатиться по Америке?

— То есть?

— Выступать со мной в концертах.

Разве можно было отказаться от такой возможности?!

<…> Нина с мужем, тромбонистом Владимиром Богдановым, уехала как бы в основном потоке эмигрантов, что имело свои преимущества: они даже получили контейнер и вывезли в Америку рояль и мебель. Музыкальная карьера у Богданова в Штатах не сложилась, он начал зарабатывать деньги на такси, которое потом выкупил в собственность. Извоз стал его основной специальностью, хотя в концертах Бродской Володя играл на тромбоне и успешно администрировал.

Я взял у Нины ноты, сделал аранжировки. Аккомпанемент предполагался в составе трио: пианист, гитарист-басист и барабанщик. Когда подсчитали смету, от басиста и барабанщика отказались. Дорого. Выступления планировались в основном в еврейских центрах, площадки были маленькими, иной раз на концерт приходило не более сорока человек. Это неудивительно, ибо в начале 80-х эмигрантов в Америке было еще мало. <…>

На гастроли поехали втроем в “стейшн-вагоне” Нины Бродской — большом фургоне марки “Шевроле”. Богданов — за рулем, рядом Нина, я — на заднем сиденье. Сзади помещалась аппаратура, Володькин тромбон. Я еще не имел своего инструмента. Маршрут пролегал через Филадельфию, Балтимор, Кливленд, Детройт и далее в Канаду. Америка производила впечатление. Казалось бы, на дорогах и по обочинам, как это принято в матушке-России, должны быть грязь, лужи, ухабы. Нет, все чистенько, ровненько, ухожено, трава будто подстрижена.

Михаил Шуфутинский, 1980-е гг.

Несказанно удивило и то, насколько просто из Америки можно попасть за границу. <…> После концерта в Детройте мы сели в “стейшн-вагон”, въехали в тоннель и через двадцать минут выехали уже в Канаде. <…> Канада вызывала в душе тихий восторг. Идеальная дорога, ровный поток машин, никакого автохулиганства. Аккуратные домики, будто нарисованный пейзаж. Совершенно другой мир. Как-то в разговоре Вадик Косинов очень метко обрисовал Канаду: “Тихе життя”.

Около одной бензозаправочной станции был маленький ресторанчик, и навстречу вдруг вышла девушка в венке и ярком переднике, предложив нам настоящий украинский борщ. Никакой показухи, все как-то очень естественно и доброжелательно.

Отработали десять концертов, и, что мне понравилось, каждый раз Нина говорила публике: “Мне аккомпанирует музыкант — бывший руководитель популярного в Советском Союзе ансамбля “Лейся, песня!” Михаил Шуфутинский. Теперь он будет жить в Америке”. И зрители всегда тепло меня приветствовали. Не обходилось у нас без ссор и творческих споров, но в целом гастроли прошли удачно. <…> На заработанные в концертах Бродской деньги я купил себе за семьсот долларов электропианино “Родес”, которое в Союзе можно было достать только за баснословные деньги. Это была моя первая серьезная покупка в Америке. Инструмент мне очень пригодился и впоследствии сослужил хорошую службу. Как только я вернулся из поездки, Вадик Косинов сообщил мне приятную новость: меня и другого музыканта и исполнителя русских песен Семена Мокшанова (кстати, с ним я когда-то выезжал с Камчатки в Сочи) брали на работу в “Русскую избу”, ресторан, который прежде назывался “Баба-яга”…»

Нина Бродская:

«Музыка — мой кислород»

Музыка — мой кислород

Нина Бродская — одна из немногих, кому удалось не только продолжить заниматься любимым делом за океаном, но и значительно расширить творческие границы. В Америке она стала сочинять сама и выпустила несколько альбомов авторских песен. В 1992 году виниловую пластинку певицы издала перестроившаяся фирма «Мелодия».

Обложка новой книги воспоминаний Н. Бродской, изданной в США в 2018 году

А в 1994 году, впервые после пятнадцати лет отсутствия, Нина Бродская сама приехала с концертами в Россию, где, как оказалось, ее песни по-прежнему ждали и помни ли. По приглашению директора Московского театра эстрады Бориса Брунова певица участвует в праздничных майских концертах на Красной площади и Поклонной горе.

Пусть не так часто, как прежде, но она продолжает наведываться на родину и сегодня.

В последние годы артистка увлеклась мемуарами, выпустила три книги: автобиографию «Хулиганка», мемуары «Голая правда о звездах эстрады» и совсем недавно еще одну — воспоминания об Эдди Рознере «Звенит январская вьюга», которую можно приобрести на сайте Amazon.com

«Я по-прежнему полна энергии. Я все еще без ума от музыки. Стоит мне сесть за рояль, я сразу же начну что-нибудь сочинять, писать песни. Это невозможно бросить. Музыка — мой кислород. Обиды на то, что случилось со мной, у меня нет. Только сожаление, что подрезали крылья на взлете…» — говорит певица.

Глава 15

Зиновий Шершер. Наш человек в Голливуде

Так сложилось, что имя певца, композитора и художника Зиновия Шершера гораздо лучше известно на Западе, чем в России. А зря! Ведь это чуть ли не единственный наш соотечественник, ставший академиком музыкальной премии «Грэмми». Кроме того, он известный художник, чьи работы выставляются в самых престижных галереях и хранятся в музеях и частных собраниях по всему миру. Специально для этой книги Зиновий Александрович рассказал о своем жизненном и творческом пути.

Почетный гражданин Биробиджана

— Мои родители родом с Украины. Мама работала в торговле, но прекрасно пела, а отец был музыкантом, играл на трубе. После войны они отправились в Биробиджан и там встретились, поженились, а потом родился я. Дело в том, что когда Сталин открыл Еврейскую автономную область, то многие евреи поверили и уехали туда в надежде, что обретут свое место, где можно будет говорить на родном языке, чтить традиции. Но ничего из этой затеи не вышло, там и тогда евреев было мало, а сейчас почти вообще не осталось. Но вот парадокс: даже многие русские, кто там сейчас живет, говорят на идиш. В 2012 году, когда справляли 75-летие Биробиджана, меня как почетного гражданина города и многих других артистов пригласили с концертом. Было грандиозное событие. Они открывали новую набережную, на которой танцевал коллектив, человек триста, большинство из которых были русские, но при этом прекрасно танцевали еврейские танцы.

Зиновий Шершер

Зиновий Шершер с родителями и сестрой

О жизни в Биробиджане я помню немногое. Первое, когда мне папа нарисовал яблоко. Мне было 3 года. Я вот как сейчас помню: он взял простой карандаш и нарисовал яблоко, потом полутени, полутона — и ожило яблоко.

Помню еще момент, когда меня одели, укутали шарфом и выставили за дверь, сказали: «Жди!», потому что праздник какой-то был. Мы должны были идти гулять, они меня выставляли, чтоб я не вспотел, значит. А сами одевались пока. Вот так они вышли, а меня нет. Я помню момент, как стоял, ждал, а потом услышал, как в парке играет оркестр, и пошел на эту музыку. Была зима, родители пошли по моим следам, нашли меня, завели в кусты и надавали по заднице. Но вот эти моментики запомнились особенно, может, отчасти из-за них в дальнейшем я стал и художником‚ и музыкантом.

Родители проработали в тех краях пять лет, а потом решили вернуться в среднюю полосу России, все-таки климат на Дальнем Востоке весьма специфический, а жизнь — трудная. В 1952 году мы переехали в Курск.

«Кукуруза»

Зиновий Шершер. Курск, 1950-е гг.

— В Курске меня сразу отдали в музыкальную школу, обнаружив абсолютный слух. Хотели на пианино, но туда брали только по блату обкомовских детей‚ и меня взяли на скрипку. Как же я ее ненавидел! Целыми днями пилил на ней эти гаммы. Однажды мама меня спросила: «Сынок, что тебе подарить на день рождения?» Я ответил: «Ножовку, мама». Рано обнаружившиеся таланты к музыке и рисованию практически украли у меня детство. Но что делать?.. Се ля ви, как говорится.

После школы я поступил в музыкальное училище, где вместе со мной учился и Владимир Винокур. Наши родители были знакомы, но мы с ним общались тогда эпизодически; ближе сошлись, когда оба вышли на профессиональную сцену. Были, конечно, всякие гулянки общие, помню, когда он уезжал в Москву по окончании музучилища, я провожал его на вокзале. Тогда никто не думал, что Володя станет пародистом, он же учился на отделении классического вокала, должен был стать певцом серьезным‚ типа Кобзона.

В Курске у меня уже в школе был ансамбль, с которым я выступал и пел. Но с пением была огромная проблема, потому что в детстве я страшно картавил, просто невероятно. Но тут из армии пришел мой двоюродный брат Миша и отучил меня картавить. Я помню даже, как он этого добился. Он заставлял меня подолгу медленно произносить слово «кукуруза», а если я забывался, отвешивал подзатыльник. И вскоре я начал прекрасно выговаривать «р».

С тех пор понеслось… Я постоянно пел и играл в каких-то группах. Еще не закончив школу, начал сотрудничать с профессиональным ансамблем, играл там на гитаре. Но все-таки любовь к живописи победила‚ и я поступил в педагогический институт на художественно-графический факультет. Но и там сразу стал руководителем студенческого ВИА.

«А где же Шершер?»

— Мы играли на танцах, в ресторанах. Тогда же все бредили ВИА, «Битлз». Это все было на слуху, все хотели так же шикарно играть. В общем, мы сделали группу. У одного парня отец был дипломат, работал где-то в загранке, и поэтому у нас была самая продвинутая аппаратура в городе, самые лучшие инструменты. Из туристической поездки в Чехословакию я привез гитару. Не такую, как в Союзе тогда продавались, а настоящую.

Это была бомба! Нас все хотели. Мы уже не просто там лабали, как в кабаках, а звучали на уровне профессионального коллектива. И вдруг я узнаю, что в городе будет проводиться музыкальный конкурс на лучшую патриотическую песню. Но меня, самого крутого музыканта города, туда почему-то не приглашают. Мне сообщили, что организацией занят какой-то аспирант из Прибалтики по фамилии Шейнин. Иду к нему. А уже первый тур вот-вот начнется, все репетируют.

Зиновий Шершер: «Из туристической поездки в Чехословакию я привез гитару»

Прихожу в комсомольскую организацию и говорю: «Евгений, а что вы не предлагаете готовиться?» Он отвечает: «Шершер, ты и так очень знаменит». Я удивился: «Это не причина».

«Нет, причина, — заявляет, — потому что ты поешь все из Муслима‚ Ободзинского и “Битлов”, как профи. Но самая большая проблема, что когда ты поешь Магомаева‚ я слышу Магомаева, когда Ободзинского — слышу Ободзинского, когда “Битлов” — “Битлов”. А где Шершер?»

Вот так он меня сделал. И я задумался, но все-таки сумел на своем настоять‚ и он сдался: «Шершер там будет, но только если он будет Шершером».

И он стал со мной заниматься. На конкурс я решил взять песню не просто красивую, но драматическую. Выбрал «Леньку Королева» Окуджавы.

Он говорит: «Плохой выбор. Окуджаву зарубят».

А тогда ведь времена были те еще, только вышла статья в «Известиях» с таким хамским названием «Осторожно! Пошлость!», где Окуджаву сравнивали с Петром Лещенко, обвиняли в потакании кабацким вкусам и все такое.

«Но, послушай, — говорю‚ — там хоть есть, о чем петь! Есть смысл! Раз вы хотите Шершера увидеть, так давайте, пробивайте!»

Сначала все месткомы, профкомы встали на дыбы. Но потом вчитались в текст, а он же про парня, который погиб, защищая других, и… согласились.

Я ее сделал очень клёво, сыграл всю песню, как спектакль. Успех был колоссальный. Люди плакали. Вопреки всем правилам конкурса я спел ее на бис. И завоевал первое место.

«Туман-туманище…»

— На следующий год я уже решил выступать со своей песней. Вместе с поэтом Семеном Фейгиновым мы сочинили лирическую вещь «Туман-туманище по миру стелется, / Туман-туманище, как молоко, /А ты ушла с другим, и мне не верится, / Что ты ушла с другим и далеко…».

И снова беру первый приз, хотя песню ругали, как тогда было принято, обвиняли в «меланхолии» и в чем только еще не обвиняли. Текст был напечатан в местной газете, и я пою ее до сих пор. Забегая вперед, скажу, что когда после долгих лет эмиграции я приехал в Москву, то был просто сражен тем фактом, что ее не только поют десятки российских музыкантов и групп, но и присваивают себе авторство.

С участниками песенного конкурса. В центре Александра Пахмутова и Николай Добронравов. Курск, конец 1960-х гг.

На конкурсе я снова взял первое место, диплом вручали лично Александра Пахмутова и Николай Добронравов. На закрытии я со своим оркестром исполнил их песню «Звезды Мехико», которую они написали после Олимпиады в Мексике.

На следующий год опять фестиваль, там уже Френкель приехал с Шафераном.

Первый вопрос они мне за кулисами, знаешь, какой задали?

— Зиновий, а что, здесь, в Курске тоже есть евреи?

Я говорю:

— Да, Шаферанчик, и очень много. Вот же рядом стоит моя сестричка, она — еврейка, вот мама с папой.

Они рассмеялись. В финале я исполнял песню из репертуара Бернеса «Журавли» и аккомпанировал мне сам автор, Ян Абрамович Френкель. Это уже был серьезный уровень.

ВИА «Россияне»

— После окончания института, в 1970 году я начал выступать профессионально. Получилось это так. У меня есть в Курске друг, Валера Бродский, а он был у нас самым сильным гимнастом. Еврей-гимнаст… Да, так тоже бывает. И он как-то был на соревнованиях, кажется в Белгороде, и там шли гастроли ВИА «Россияне». Как-то он с ними познакомился и сказал: «У меня есть друг в Курске, так он поет лучше, чем все ваши солисты». И заинтриговал их.

Короче, он вернулся и заявляет мне: «Тебя будут прослушивать. Готовься!».

Мы «Россиян» знали, хотя они не были так известны, как, скажем, «Самоцветы», но музыканты были сильные. Просто у них не было толкача своего, кто бы их пропихивал в Госконцерте или еще где. Они работали от Владимирской филармонии. Но в гастрольном плане простоев не было. С репертуаром были проблемы, поэтому на пластинки записывать было нечего, ведь исполняли почти все чужое. Например, я им обработал народную «То не ветер ветку клонит».

Прослушивание я прошел успешно и сразу отправился с ними в тур. И так мы проработали вместе года четыре. Работы тогда всем хватало, тема ВИА была на взлете, они возникали, как грибы после дождя. Мы часто пересекались с командами как более известными, так и менее, но все были очень дружелюбными, никакого соперничества.

На гастролях с группой «Россияне»

В России столько городов и весей, за жизнь не объехать. За кулисами было обычным делом обменяться новостями, партитурами, струны одолжить, продать-купить новый инструмент. В Москве, не помню сейчас, но в центре… А! Возле Москонцерта, что ли, было такое место, где встречались музыканты. Как же оно называлось? Вспомнил: «Скулежка»! Вот там решались все дела. Будь я понапористей, мог бы работать с любым другим коллективом, хоть с «Самоцветами». Но, во-первых, я был как-то предан тем, с кем работаю.

Во-вторых, я не умел втираться в доверие, лезть куда-то, тусоваться. Ну не мое это. Да и нравилось мне все. Ставка в «Россиянах» у меня была сперва 6,50 руб., потом 8, потом 10 и потом дошло до 12 рублей за концерт. В месяц мы давали 20 концертов. Жить можно! Мой тесть — режиссер-инспектор цирка получал в то время меньше 100 рублей. Плюс халтуры всякие, суточные…

Но потом, как водится, начались всякие дрязги, проблемы с музыкантами. Взяли в группу парня одного, он был малоталантливый, но его папа был вторым секретарем обкома в Перми или еще где, не помню. Папа был, кстати, такой боевой, на гитаре шикарно бренчал, пел лихо, а сынок такой тюфяк, пел что-то советское типа Юрия Богатикова. Лучше бы мы папу взяли, но ему было нельзя, зато он нас обеспечил аппаратурой современной, и мы не могли отказать его отпрыску. А тот приволок за собой таких же, «никаких» пианиста, ударника… Когда хоть один музыкант в ансамбле ниже по уровню остальных, начинается беда, а тут планка резко снизилась. Почему я обожаю Америку: здесь ты окружаешь себя теми, кто сильнее. И тогда ты тянешься за ними. Там же было наоборот: «Я король, потому что вокруг все г…но». В довершение всему наш худрук чего-то не поделил со своей любовницей-певицей, и работать стало совсем невмоготу.

Полад Бюль-Бюль оглы

— К счастью, в этот момент произошла моя встреча с саксофонистом Игорем Габриеляном, музыкальным руководителем в оркестре Пола-да Бюль-Бюль оглы. Они с Поладом были друзья, вместе росли, потом, когда после перестройки начались эти события в Карабахе и Армения с Азербайджаном окончательно рассорились, они не могли даже разговаривать, потому что один из них азербайджанец, а другой — армянин. Кстати, они до сих пор не общаются, ведь Полад стал послом. Но тогда все было иначе, и Игорь как-то раз привел Полада послушать наше выступление. Он послушал нашу вокальную группу и говорит:

«Всё! Берем! Сколько я мучаюсь по жизни с этими бэк-вокалистами, каждому партию распиши, а эти вышли и всё сами сделали. Берем!»

Зиновий Шершер с Ларисой Долиной и Поладом Бюль-Бюль оглы

И я начал работать с его оркестром руководителем вокальной группы. Ну, это совсем другой уровень. Абсолютно. Представьте! Эстрадный ансамбль Азербайджанской ССР. Государственный оркестр!

Хотя атмосфера была такая же непринужденная, мы все получали удовольствие от творчества. Помню, последние концерты, «зеленые» их называют еще. То кто-нибудь девицу знакомую в первый ряд посадит и даст ей лимон. Она начинает есть, и тут всё, тушите свет — духовики начинают пищать, потому что у них рефлекторно сводит мышцы. Люди в зале не понимают, что за звуки такие со сцены несутся. Или бросят гвозди в трубу. Он дунет — они во все стороны полете-е-ели. Мне на скрипке (я ее использовал в одном номере) струны подпускали. Ну, всякое бывало. У Полада еще больше всякого происходило, потому что коллектив огромный. Вместе со мной там тогда работала Лариса Долина. У нее голос высокий‚ и она на эти проделки с лимоном в первом ряду иногда реагировала.

На хаш

— Полад — замечательный человек. Он никогда не вмешивался, он руководил чисто, ему было важно, чтобы его песни звучали чисто и грамотно, в остальное он не вмешивался. Оно ему не надо было. Правда, два-три раза в год мы ездили в Азербайджан выступать на съездах партийных перед Алиевым. Вот тут он с нас не слезал, репетировали до седьмого пота, потому что некоторые песни исполнялись по-азербайджански, на котором он и сам говорил неважно.

Однажды мы приехали в Баку, выступили перед Алиевым, на следующий день нас попросили выступить в ДК Дзержинского для сотрудников местного КГБ. Так они после этого концерта закрыли парк, поставили освещение, столы накрыли прямо среди аллей. И там такие яства: икра, осетры, коньяки… Мы гуляли целую ночь.

Наутро, я помню, кагэбэшники надавали нашим музыкантам гашиша, и я захожу в номер к ним, а они все смеются: сидят, уже насосались, значит, этого. Я говорю:

«Вы что это?! Завтра же концерт!»

Они отвечают:

«Зяма, ну пожалуйста, не будь сегодня руководителем. Посиди, попробуй тоже». Я взял сам‚ курнул пару раз, они сидят и хохочут, а мне стало плохо, меня тошнит, рвет… Короче говоря, долго я отходил после этого выходного.

Зиновий Шершер на гастролях вместе с Евгением Леоновым и Александром Масляковым. Начало 1970-х гг.

В другой раз после такого же щедрого банкета (правда, уже безо всякого гашиша, но с коньяком) я лежу в номере никакой, а меня в шесть часов подняли на хаш. В шесть часов утра! Слушай, как я ни отбивался, они меня взяли под мышки и повезли за угол — в кафе. Шесть утра, закрыли кафе (хаш рано утром же подают), и посадили меня, налили мне две рюмки водки, я после второй рюмки проснулся, чтобы потом, — я говорю, — окончательно заснуть? Но жирный хаш, он уже всё, пошел.

Потом возили, это уже в Армении, на озеро Севан. Там же заповедная зона. Купаться запрещено, рыбачить тоже. А тут, конечно, накрыли нам там шашлыки, туда-сюда. И купались, и удили. Обкомовцы, что с них взять. И так целыми днями. Эти кагэбэшники носятся вокруг: «Пейте на здоровье, ешьте на здоровье, гуляйте». И это было почти во всех городах, куда приезжал Полад со своим оркестром.

«Автограф — только пьяным!»

— С Поладом я проработал до конца семидесятых и ушел уже перед самой эмиграцией. Еще работая у него в оркестре, я в свободное от гастролей время стал ездить с программой «Мастера эстрады, кино и телевидения». Такие программы придумал лучший концертный администратор СССР Эдуард Смольный. Вместе с нами ездили звезды: Нина Сазонова, Евгений Леонов, Савелий Крамаров, Людмила Касаткина, Валера Ободзинский.

С Савой Крамаровым мы тоже во время этих поездок подружились, он был большой модник книги не особо жаловал, но вот одеваться очень любил. Однажды говорит:

— Идем в универмаг, там девчонки, нам дадут хорошие рубашки!

— На фиг мне не нужны рубашки. Тем более с тобой. С тобой невозможно вообще ходить!

Его же толпа окружала сразу, моментально, выбраться невозможно было, особенно на периферии. Хуже было только с Леоновым. Мы однажды вместе приехали в Курск‚ и я ему обещал там помочь сделать оправу английскую для очков у знакомого в «Оптике». Так меня чуть не раздавили вместе с ним. У Леонова лысина вспотела, когда мы из оптики вышли. Продавец нас еле увел через служебную дверь.

Как-то раз с Крамаровым я застрял в магазине, в Мосторге, он меня вытащил, мы должны были у меня в квартире гулять, день рождения одной актрисы справляли, Сильву она играла. И он говорит:

— Пойдем, купим шампанское.

Я ему:

— Сава, посмотри, всё есть.

А он приперся на два часа раньше‚ и ему скучно.

— Вон, смотри, целая батарея шампанского, все дела!

Но нет же, он любил тусоваться. Выйти куда-то, и все орут: «Сава!», а он такой герой. И он меня все равно заставил:

— Два часа еще ждать, пошли!

Ну, пошли в наш Мосторг. А это был выходной, по-моему. А в выходной там автобусы из других городов. Мы заходим, а там стать негде. И они увидели: Сава. Хорошо, что там четыре столбика стояло, я спрятался за столбик. А он герой: в толпе остался. Я за него испугался. Толпа прет: «Давай автограф!» Сава не растерялся: «Ну, всем я не смогу, пьяным только». И он пьяницам, кому на лбу, кому на ладони где-то расписывался.

Зиновий Шершер на гастролях вместе с Савелием Крамаровым и Ниной Сазоновой. Симферополь, 1977

Мы еле вышли оттуда! Я чуть жизнь не потерял там вместе с Савой. Он, откровенно говоря, кайфовал от своей популярности. Потом, в Лос-Анджелесе оказавшись, страдал от ее отсутствия. Поэтому, когда в Сочи поехал в начале девяностых уже, кайф поймал. Он не думал даже, что его помнят и так любят, когда он приехал спустя двадцать лет.

Во время работы в оркестре Полада Бюль-Бюль оглы доводилось мне не раз встречаться и с Владимиром Высоцким. Я много раз рассказывал про эти встречи в интервью.

На концерте в Ташкенте, в 1977 году, наш ансамбль даже аккомпанировал ему. Но мы и до этого не раз пересекались в компаниях или за кулисами всяких мероприятий. Однажды я долго настраивал гитару Владимиру Семеновичу, а когда вручил ему инструмент, он взял и обратно приспустил все струны со словами:

— Понимаешь, Зиновий, мне нравится, чтобы она гудела.

Несколько раз я ему показывал свои песни. Он слушал, что-то хвалил, но однажды сказал фразу, запомнившуюся мне на всю жизнь: «Настоящие песни ты будешь писать, когда у тебя будет болеть голова от того, что видишь или чувствуешь».

Много лет спустя, уже в Нью-Йорке, я написал два посвящения Высоцкому: «Кони» и «У меня болит голова», которые записаны на мои русские альбомы. Когда Высоцкого не стало, я уже был в Штатах, и эмигранты организовали грандиозный вечер его памяти, для которого я нарисовал портрет. Лет пять назад я передал оригинал этой работы в Музей Высоцкого в Москве его сыну Никите.

«Алые цветы»

— Перед эмиграцией, в конце 1978 или начале 1979 года, я ушел от Полада в ВИА «Алые цветы». Меня переманил кто-то, Атарханов был такой, кажется, или Атаханов. По-моему, он переманил. Даже не помню. Честно. Какие-то пертурбации были. Потому что Ларка тоже ушла. Еще Полад разошелся с Бэлой Руденко, народной артисткой оперной. Доходило чуть ли не до закрытия оркестра, потом, правда, все улеглось, но мне уже было все равно, я недолго среди этих «цветов» побродил и в 1980 году эмигрировал. Я долго колебался, все-таки карьера у меня развивалась хорошо, и, хотя из-за фамилии сольно выступать мне не особенно позволяли, я был известен в профессиональной среде и востребован. Одно время даже пытался работать под псевдонимом Туманов, но это не особенно помогло. Гостелерадио тогда руководил такой Лапин — страшный антисемит. Он многих сожрал: Ведищеву, Бродскую, Мондрус, Мулермана, Горовца… В общем, решил уехать. Но сомневался все-таки и тогда пошел посоветоваться к Леонову.

Зиновий Шершер с Евгением Леоновым, конец 1970-х гг.

Евгений Павлович был мне старшим другом: мудрейший человек и относился ко мне очень тепло. Он меня выслушал и говорит:

— Зиновий, езжай, здесь ты всего, чего мог, уже добился.

Его напутствие меня как-то окрылило, и я отправился за океан. И хотя первые годы в эмиграции были сложными и путь совсем не был усеян «алыми цветами», я никогда не жалел о своем решении.

Эмигрант

— Я оказался в Нью-Йорке в 1980 году. Естественно, сразу начал искать работу. Пришел в «Наяну», организацию, которая помогала устраиваться новым эмигрантам.

— Кто вы по специальности? — спросил клерк в окошке.

— Художник, — отвечаю.

— Прекрасно! У нас есть для вас работа по специальности.

Кто бы знал, как я обрадовался этой новости в первую секунду и что испытал потом, когда чиновник добавил:

— Будете красить стены. У нас как раз открылась вакансия маляра.

Вот так началось мое знакомство с западным миром. Но выбирать не приходилось. И, откровенно говоря, я не унывал. Это вообще не в моем характере, а тем более, кто унывает, когда тебе едва за тридцать?! Я быстро познакомился со многими представителями эмигрантской богемы: коллекционером и владельцем студии «Кисмет» Рудиком Фуксом (тогда мы его знали под именем Рувима Рублева), поэтессой Таней Лебединской, врачом-психиатром и бардом Сашей Быстрицким. Кстати, песню из репертуара Шуфутинского «Слушай, Сема, не грызите скатерть» написал именно Быстрицкий.

Рудольф Фукс (2-й слева), Зиновий Шершер, Таня Лебединская и Александр Быстрицкий в «Клубе русских бардов». Нью-Йорк, 1981 г.

Так вот, Рудик открыл вместе с группой единомышленников «Клуб русских бардов». Мы собирались в каких-то маленьких ресторанчиках, пели песни, общались, шутили… Это было хорошее время. Впоследствии Таня Лебединская написала для меня несколько стихотворений, которые я положил на музыку, добавил несколько своих произведений и в 1986 году выпустил дебютный альбом под названием «Сны». Туда вошло, в частности, посвящение Высоцкому «Кони». Но, вообще, весь материал был абсолютно лирический, никакой «Одессы», никакого воровского фольклора, который был тогда очень популярен в ресторанах Брайтона. Помню, вскоре после выхода кассеты я встретил Мишу Шуфутинского, и он сказал мне: «Зиновий! Я послушал твою кассету. Красивые песни, но они ведь… грустные. С таким репертуаром тебе не преуспеть. Люди хотят юмора, веселья. Проблем им и так хватает, а ты им души своими песнями бередишь».

Наверное, он был прав, но я органически не мог исполнять блатняк. Это абсолютно не мое. Хотя в одном из альбомов у меня есть песня под названием «Лагеря», но вряд ли у кого-то повернется язык назвать ее блатной. Это баллада о судьбах тех, кто прошел сталинский ГУЛАГ, и я написал ее после общения с известным в эмиграции человеком, режиссером и другом Владимира Высоцкого Павлом Палеем.

Пел лежа

— В 1982-м меня пригласили в очень престижный ресторан «Метрополь», где был зал почти на 1000 мест. Он, хотя считался русским, располагался вдали от Брайтон-Бич, что никак не сказывалось на его популярности. Вместе со мной там выступали известные в эмиграции певицы: Татьяна Доброборская и Зоя Шишова. К сожалению, Таня не записала своего альбома в Штатах, а голос Зои можно услышать только на маленькой пластинке группы «Brighton Brothers Band», где она исполнила две песни, а две другие — Сэм Майклсон. Между прочим, этот миньончик стал первой работой в эмиграции Миши Шуфутинского, он выступил там в качестве аранжировщика и клавишника.

В «Метрополь» люди шли не столько хорошо поужинать, сколько услышать хорошую музыку и увидеть профессиональное шоу. Мы почти не исполняли песен «за Одессу», пели в основном мировую эстраду или популярные шлягеры, которые долетали к нам из Союза. Хиты Пугачевой, Леонтьева, Ротару были на верхних строчках эмигрантских чартов. Гульба шла ночь напролет. Начинали в восемь-девять вечера и закрывались порой только в десять-одиннадцать утра следующего дня. Я так уставал, что иногда пел, лежа прямо на сцене. Уйти было невозможно, ведь идут заказы от клиентов, «парнос», так сказать, но и сил стоять уже не было, вот и пел лежа.

Помимо выступлений в «Метрополе» мне довелось сотрудничать в качестве руководителя оркестра с таким интересным артистом, как Ян Бал, он же Ян Балясный. Он был родом из Киева, служил в военном оркестре, потом, насколько я помню, работал в ансамбле Вирского, а оказавшись в Нью-Йорке, неожиданно стал сочинять сатирические куплеты с резким антисоветским содержанием. Он брал мелодии популярных в СССР песен и придумывал новые слова. Например, на известную вещь Богословского «Лизавета» он пел:

Ты ждешь, Лизавета, с ОВИРа ответа,

Ты не спишь до рассвета, не сомкнув даже век,

Как вызов подала, в отказ ты попала,

Пустят ли, когда растает снег?..

И далее, уже на мотив красноармейского марша «По долинам и по взгорьям» продолжал:

По долинам и по взгорьям

За кораллами спеша,

Шли еврейские отряды,

Отправляясь в США…

Кораллы пользовались повышенным спросом, потому что их, наряду с палехскими шкатулками, черной икрой и фотоаппаратами «Зенит», можно было выгодно продать на базаре «Американа» в Риме, где новые эмигранты ждали разрешения на въезд в США, Израиль, Канаду или Австралию. Выступления Яна Бала пользовались большой популярностью, потому что это были не простые концерты, а капустники. Он переодевался, шутил, пел, рассказывал анекдоты… К сожалению, он скоропостижно скончался в 1987 году. Поговаривали, что не обошлось без руки Москвы, потому что его острые тексты сильно раздражали сотрудников соответствующего комитета[15].

Вообще, за годы, проведенные в Нью-Йорке, мне довелось поработать со многими артистами русского зарубежья: Мишей Гулько, Вилли Токаревым, Сашей Шепиевкером, Любой Успенской и многими-многими другими.

В «Метрополе» я выступал почти шесть лет, с 1982 года по 1987-й, пока меня не переманили в Лос-Анджелес. Там уже работал и Миша Шуфутинский. Помню, как мы вышли с ним в перерыве на террасу покурить, и я увидел, какие вокруг пальмы, солнце, хотя на дворе была зима, и тут же сказал ему: «Миша, это то место, где хочется остаться…». Так и получилось. До сих пор я живу в Городе Ангелов и считаю его одним из лучших мест на земле.

Зиновий Шершер с Вилли Токаревым и Гари Голдом в Лос-Анджелесе, 2000-е гг.

На брудершафт с Шоном Коннери

— В 1990 году в моей карьере случился прорыв: меня пригласили принять участие в работе над фильмом «Охота за “Красным Октябрем”» с Шоном Коннери и Алеком Болдуином в главных ролях. Кстати, там была прописана небольшая роль и лично для меня. Но эпизод предполагалось снимать на военной базе в Сан-Диего, а я к тому моменту еще не получил американский паспорт, а без него меня туда попросту не пустили бы. Но впечатления от работы на съемочной площадке остались самые положительные. Помню, как я учил американцев петь гимн Советского Союза. Они очень старались, хотя «ляпов» в фильме огромное количество. Начать с того, что все офицеры и матросы одеты в парадную форму, а еще они непрерывно курят прямо на подводной лодке. Но это законы жанра, и «русская клюква» всегда была и будет во всех голливудских постановках о России.

В павильоне, где я дирижировал массовкой, исполняющей гимн, стоял огромный стол с едой и напитками. Каждый мог подойти, съесть гамбургер, картошку фри, выпить стакан сока. И вдруг открывается дверь и входит главный герой, его играл Шон Коннери. Посмотрел на нас, спросил, что здесь происходит, и, узнав, что я русский, пришел в неописуемый восторг: «Пойдем-ка ко мне в вагончик. Я хочу с тобой поговорить! Никак не могу понять характер этого русского капитана подлодки…». Я себя уговаривать не заставил и до вечера под виски, икру и орешки объяснял ему секреты русской души. Ему так все понравилось, что в итоге мой гонорар вырос с сотни зеленых в день до тысячи и, кроме работы консультанта, я стал одним из создателей саундтрека к этой картине.

Этот опыт позволил мне познакомиться со многими знаменитостями: Элизабет Тейлор, Сантаной, Спилбергом, Стивеном Сигалом, Барброй Стрейзанд, Шэрон Стоун… Со всеми я знакомился на приемах или благотворительных вечерах. На самое первое «party» попал по приглашению Элизабет Тейлор после того, как отправил ей в подарок ее портрет. Но на благотворительный аукцион, которым заканчивался ужин, я принес другое полотно, и оно с лету было продано за 30 тысяч долларов. Это произвело такое впечатление на хозяйку вечера, что она тут же подошла к столику, где я сидел, со словами благодарности. А Тейлор тогда, скажем так, близко дружила с Майклом Джексоном. И вот она берет меня за руку и говорит: «Идем, я тебя хочу кое с кем познакомить». И подводит к Майклу Джексону со словами: «Познакомься, это русский художник и музыкант, очень нам помогает. Вот только что его работа ушла за тридцать тысяч».

Он улыбается: «Очень приятно. Майкл!» — «Зиновий!» — отвечаю.

Так и познакомились. А потом я оказался за одним столом с Шэрон Стоун. Она тут же рассказала мне пару анекдотов. И я за словом в карман не полез, тут же выдал ей дюжину русских в ответ. Она очень смеялась. Весь вечер мы не расставались, выпили русской водки под черную икру и с тех пор иногда встречаемся.

Зиновий Шершер и Шэрон Стоун

Особенно теплые отношения сложились с певицей Шер. Мне даже довелось рисовать ее портрет, и на память она подписала свой снимок, на котором она отдыхает после тренировки в фитнес-зале.

Омар для Олега Видова

— Настоящая мужская дружба связывала меня с русскими звездами Голливуда: Савелием Крамаровым, Олегом Видовым и Ильей Баскиным. Я уже говорил, что с Савой был знаком еще до эмиграции. Мы часто общались и в Лос-Анджелесе, он не раз бывал у меня дома и в галереях, где проходили выставки моих работ. Его ранняя смерть стала невероятным шоком для всех знавших его людей. Ну представьте себе: всю жизнь человек не пил, не курил, питался только органическими продуктами, бегал… И в итоге сгорел за полгода от какого-то невероятно агрессивного рака.

К сожалению, эта болезнь унесла недавно в и моего близкого друга Олега Видова. Он был удивительный человек, чистый, светлый, с прекрасным чувством юмора, неистощимый на выдумки. Помню, как в канун 2007 года мы сидели у меня и вдруг Олежка говорит: «Зюня, поедем на океан запишем поздравление с Новым годом и отправим видео в Россию!» Я говорю: «Какой океан?! Холодно купаться, не лето на дворе». А в Лос-Анджелесе, несмотря на теплый климат, океан холодный, там очень редко кто купается, разве что в июле-августе.

Но Олег был непреклонен. Мы собрались, поехали, по дороге заскочили в магазин, где Видов купил омара. На пляже он разделся, залез в воду и оттуда произнес свое шутливое поздравление из солнечной Калифорнии, где можно круглый год купаться и даже ловить голыми руками лобстеров в океане. На этих словах он вытаскивал из воды свою покупку и демонстрировал в кадре. Несмотря на годы, он сохранял какое-то мальчишеское отношение к жизни. Мы дружили, как говорится, семьями, его супруга Джоан даже была одно время моим PR-агентом. И, несмотря на миновавшее с его ухода время, я до сих пор не могу оправиться от этой потери. Впрочем, не буду о грустном…

В конце восьмидесятых параллельно с выступлениями на сцене я стал все чаще возвращаться к живописи, тем более что еще в 1982 году я закончил Академию художеств в Нью-Йорке. Мои картины понравились публике, и посыпались предложения от галерей. Случился настоящий «Шершер-бум». Владельцы галерей обрывали телефон, требуя новых полотен. Они разлетались буквально как горячие пирожки.

В 1994 году, к 65-летнему юбилею премии «Оскар», киноакадемия заказала мне картину в честь этого события. Работал я в знаменитом «Рузвельт-отеле», вдохновляясь аурой места, где гостили многие легенды мирового экрана. На холсте я изобразил первых лауреатов «Оскара»: Мэри Пикфорд и Чарли Чаплина. Особенно мне запомнилась сама церемония, где организаторы решили в мелочах повторить «Оскар» 1929 года: все, от блюд на столе до нарядов гостей повторяло первую церемонию.

С Аллой Пугачевой в галерее в Лос-Анджелесе, начало 1990-х гг.

После картины для «Оскара» я создал по заказу мэрии Лос-Анджелеса огромную настенную фреску в центре города «У нас есть будущее».

Откровенно говоря, именно успехи на ниве живописи не позволили мне вернуться в Россию на волне перестройки, когда туда отправились все мои коллеги: Токарев, Шуфутинский, Успенская… Я все время откладывал на потом свой приезд, хотя приглашений было очень много. Но тогда все приезжали ко мне. На мои выставки в Лос-Анджелесе заглядывали на огонек и Лариса Долина, и Владимир Винокур, и Алла Пугачева, и Илья Резник, с которым мы в то время написали вместе немало песен. Когда же я, наконец, собрался и поехал, то угодил прямо в дефолт 1998 года. Единственное, что успели организаторы, так это сделать мне выставку в Центральном доме художника и снять документальный фильм, который вышел на телеканале «Культура».

В конце 1990-х я выпустил еще несколько альбомов с русскими песнями: «Струна», «Порванная струна», «Я пишу твой портрет»… Многие песни крутили на радио в России, а в 2008- м полное собрание моих песен вышло в Москве на МР3-диске в серии «Русские звезды Америки». Но все-таки главные события разворачивались за океаном. Одна из галерей выпустила коллекцию элитных вин с моими рисунками на этикетках, а другая предложила мне давать необычные концерты, где песни сопровождаются показом слайдов картин. В таком формате я иногда выступаю и сегодня, и мне это очень близко, потому что я всегда повторяю: «Я хочу, чтобы мои картины пели…».

Академик

— В 2004 — м мне пришла идея записать альбом рождественских песен, где часть композиций была моя, авторская, а другая принадлежала к так называемому «American standard» (популярные хиты, которые десятилетиями крутятся по радио и ТВ во время Рождества). Как раз в это время на меня вышел американский дирижер оркестра «Pacific Pops» Шелли Коэн. Он где-то услышал мои мелодии и предложил сделать совместный проект.

Зиновий Шершер и пианистка Ирина Фукс на церемонии премии «Грэмми». Лос-Анджелес, 2018

Эта пластинка была в 2004 году номинирована на премию «Грэмми». И хотя награды нам не досталось, я стал почетным академиком «Грэмми». С тех пор еще два альбома, которые я создавал с другими музыкантами уже в качестве продюсера, тоже номинировались на «Грэмми».

В последние годы я большей частью работаю с молодыми исполнителями в качестве саунд-продюсера и художественного руководителя проектов. Работаю в разных жанрах, от техно до классики.

Последним проектом стал релиз авторского альбома талантливой пианистки Ирины Фукс, который желающие могут без труда найти в интернете и послушать.

Что остается добавить? Недавно я отметил 70-летие, но, несмотря на солидную дату, сил и замыслов еще много и я очень надеюсь, что смогу их все воплотить в жизнь. У меня два взрослых сына, которые тоже живут в Лос-Анджелесе и уже подарили мне внуков.

Глава 16

Анна Гузик. «Кто скажет по мне кадиш?»

Анна Гузик. Конец 1930-х гг.

В эмигрантских газетах 70-х годов нередко можно было встретить артисток со схожими фамилиями — Анны Гузик и Киры Гузиковой. Скажем несколько слов о них.

Хана Гузик родилась в семье актеров еврейского театра в 1909 году. Ее жизнь, начиная с рождения, окутана легендами. По одной из них, она родилась за кулисами, во время спектакля и с первым криком ее запеленали в театральную афишу: ничего другого под рукой не оказалось. В пятнадцать лет она вышла на сцену: играла в театральных постановках, пела, как тогда говорили, «жанровые песни».

Анна Гузик первой исполнила популярный шлягер Шолома Секунды «Моя красавица» («Бай мир бисту шейн»). Посетивший ее концерт очевидец вспоминал:

«…эта артистка представляла еврейский фольклор во всей его широте и многоплановости. Прибаутки, лирика, любовь, труд, частушки, юность, старость, радость и горе — все это было умело представлено в ее творчестве».

Анна Гузик была мастером перевоплощения

В конце тридцатых Анна Гузик создала свою труппу, с которой выступала с гастролями по всему Советскому Союзу. Ее еврейский ансамбль был широко известен и пережил, несмотря на пертурбации, многие еврейские театры страны. Однако с очередной волной антисемитских настроений, захлестнувших общество после Шестидневной войны, коллектив Анны Гузик справиться не смог. Власти обратились к артистке с настойчивым предложением осудить по радио «израильскую военщину». Анна Яковлевна категорически отказалась позорить свое имя. После этого атмосфера вокруг Гузик становится еще мрачнее.

В 1973 году артистка вместе с мужем, режиссером Михаилом Хомешем, выехала на историческую родину, в Израиль.

Однако, как и Эмиля Горовца, на родине предков ее ждало разочарование: идиш, на котором десятилетиями строился ее репертуар, оказался тут не в чести. Театр, радио, телевидение, пресса — всё на иврите. Ни времени, ни сил для изучения языка у актрисы уже не было. Пришлось довольствоваться небольшими концертами для тех, кто еще помнил родной язык. И во всех концертах артистка призывала не забывать «маме лошн» («мамин язык», так зачастую называют идиш).

Автограф Анны Гузик. Из книги Беллы Езерской «Мастера»

Анна Яковлевна в совершенстве владела мастерством перевоплощения. Ей было достаточно едва заметного поворота головы, поднятой брови или взмаха руки, чтобы передать новый колоритный образ.

«Главное на сцене, — не уставала повторять она, — внутреннее понимание образа. Помню, как репетировал песенку американского безработного Утесов. Он поднимал воротник, нахлобучивал шляпу, небрежно повязывал шарф — внешне все выглядело идеально. Однако нехитрая, в общем-то, вещица долго не давалась ему. В какой-то момент Леонид Осипович понял, в чем дело: он репетировал эту песню, будучи сытым. Стоило не поесть, и реальное ощущение голода переставало контрастировать с внешним обликом. Роль моментально удалась».

В конце семидесятых импресарио Виктор Шульман организовал гастроли Анны Гузик в Нью-Йорке. Побывавшая на концерте известная журналистка Белла Езерская вспоминала:

«Это бессмертная, фантастическая женщина, в 75 лет она танцевала чечетку».

Анна Гузик и Виктор Шульман в Нью-Йорке

Михаил Вольф в статье «Запоздалый кадиш[16] по Анне Гузик» рассказывал, что в 1989 году актриса получила подарок от своих друзей в Израиле: они организовали концерт к ее 80-летию. На сцене Аня сидела в кресле, но по-прежнему поражала искрометным талантом, энергией, юмором и хохмами. Она со смехом вспоминала, как когда-то «всласть танцевала».

Умерла Анна Гузик в в Тель-Авиве в 1994 году. Детей у нее не было. Родственники рассказывали, что незадолго до своего ухода она несколько раз повторяла песню Гейне «Кто скажет по мне кадиш?».

Глава 17

Кира Гузикова. Редкая птица

В эмигрантской прессе конца 1970-х годов нередко можно было встретить информацию о выступлении Киры Гузиковой. Из-за созвучия фамилий с героиней предыдущей главы мы, признаюсь, первое время их путали.

Информации о Кире кот наплакал. Известно, что она получила балетную подготовку, была ученицей выдающейся танцовщицы Суламифь Мессерер (также эмигрировавшей в 1980 году). Позднее выступала на эстраде, работала в оркестре Эдди Рознера.

Иллюзионист Игорь Едлин, Кира Гузикова и музыкант Лев Забежинский в Нью-Йорке. Фото из архива Л. Забежинского

«Кира исполняла под кубинскую музыку танец “Птичка”, — пишет участница того же коллектива Камилла Кудрявцева[17]. — Выходила на сцену робкой неуверенной пташкой в смешном и пикантном костюме: на голове перышки, а вместо юбочки — разноцветные коротенькие оборочки. Музыканты невольно смотрели не в ноты, а любовались Кирой. В танце она постепенно “вырастала” в веселую, живую, темпераментную птицу.

В разговорах со мной Кира делилась своей мечтой: ей хотелось работать за границей, в варьете или ночном клубе. Она хотела сама ставить для себя танцы — темпераментные, свободные, чувственные. Я удивлялась: в моем представлении танцевать в ночных клубах, в сигаретном дыму и чаду — что в этом могло быть привлекательного? Впрочем, ночных клубов у нас в стране не было, и как они выглядели, я себе даже не представляла. <…> Работа в ОМА (Отделе музыкальных ансамблей), который обслуживал рестораны и кинотеатры, считалась непрестижной и второсортной. Это “там”, за границей, артисты, певшие в ресторанах и ночных клубах — Вертинский, Баянова, Рубашкин, Токарев — стали мировыми звездами.

«Новое русское слово», октябрь 1979 года

Реклама бенефиса Бориса Сичкина с участием Киры Гузиковой из газеты «Новое русское слово», февраль 1983 года

Лет через двадцать с лишним с той поры, в тяжелые послеперестроечные годы, я встретила Киру в продовольственном магазине на Сивцевом Вражке. Она была в компании двух мужчин, выбиравших вино и закуску. В одном из ее спутников я узнала Бориса Брунова: серьезным, профессиональным взглядом конферансье он окинул полупустые полки. Кире было, наверное, уже лет пятьдесят, но она была привлекательна, элегантна, и очередь невольно любовалась ею. Одета она была во все черное: черную каракулевую шубку, черный головной убор, черные по локоть перчатки, замшевые сапоги на шпильках. Ее виски обрамляли две белоснежные седые пряди, которые ей удивительно шли. Она меня не заметила, а я ее не окликнула… Дальнейшая ее судьба мне неизвестна».

Педагог Киры Гузиковой Суламифь Мессерер в книге «Фрагменты воспоминаний» пишет:

«Вечером я <…> отправилась давать свой первый балетный урок в Америке, организованный Толстовским фондом. Фонд позаботился о рекламе, и неожиданно — и к счастью — пришло немало бывших россиян, в том числе моя ученица Кира Гузикова, известная московская эстрадная танцовщица, эмигрировавшая незадолго до этого.

— У вас, Суламифь Михайловна, я слышала, с жильем проблема? — поинтересовалась она. — А почему бы вам не обратиться к известной меценатке Жене Долл? Она, кстати, экс-супруга Леонида Мясина[18]. Женя очень богата, у нее несколько домов в Нью-Йорке. Там всегда поначалу останавливаются балетные перебежчики. Если разрешите, я ей позвоню…

Меня тронула участливость Киры.

Она действительно позвонила, как обещала. И Женя Долл широким жестом отвела нам половину третьего этажа в своем доме в районе Медисон-авеню и 80-х улиц. Самая сердцевина Большого яблока — так именуют старожилы Нью-Йорк. Вторую половину этажа уже несколько месяцев занимал Саша Годунов[19]».

Незадолго до эмиграции Кира была солисткой ансамбля «Березка». По обрывкам информации в интернете можно сделать вывод, что в Нью-Йорке Кира преподавала танцы и выступала в сборных концертах. Как сообщил мне недавно американский журналист Александр Сиротин, в последние годы Кира Гузикова тяжело болеет и контакт с ней невозможен в силу объективных причин.

Глава 18

Сестры Федоровы. «Что ты жадно глядишь на дорогу…»

Люди старшего поколения наверняка помнят ансамбль «Сестры Федоровы».

О них говорили на радио и снимали сюжеты на ТВ, а об их зарубежных гастролях писали в прессе. Они были любимицами трех вождей: Сталина, Хрущева и Брежнева. На протяжении десятилетий певицы являлись главным украшением правительственных концертов и голубых огоньков. Но настал день, когда гремевший на всю страну коллектив сознательно вычеркнули из истории советской музыки, а самих сестер-певиц похоронили еще при их жизни…

«Ты лети в Москву, соловушка, лети…»

Запели они еще при Сталине в середине 1940-х годов. Сперва это был квартет, а потом, когда подросла младшая сестренка Галина (1935 г. р.), квартет стал квинтетом. Девушки с успехом гастролировали по СССР и европейским столицам. О талантливых самоучках с восторгом писали газеты.

Одна из первых заметок появилась в 1944 году на страницах журнала «Огонек»:

«…После разгрома врага под Ленинградом семья вернулась в родной город. Сразу по возвращении Дарья Яковлевна отправилась с дочерьми на Кировский завод. В славном коллективе кировцев прибавилось пять новых фамилий Федоровых. Катя первой записалась в хоровой кружок заводского дома культуры. За нею пришли в хор ее три сестры. Руководитель попросил спеть что-нибудь вчетвером. Сестры спели. Так был “узаконен” их квартет.

Квартет «Сестры Федоровы», 1940-е гг.

Популярность ансамбля была такова, что в народе возникла шутка: простецкая закуска под водку — ломоть черного хлеба и четыре кильки сверху называлась «Сестры Федоровы»

Сестры Федоровы всё свободное время посвящали любимому искусству. Их выдвинули на районный смотр художественной самодеятельности, оттуда — на городской, а там объявили: поедете в Москву на всесоюзный смотр. Из столицы квартет вернулся с дипломом.

Встреча сестер Федоровых со знатоком русской песни Л. Шимковым многое изменила в их судьбах. <…> В репертуаре появились новые песни:

Ты лети в Москву, соловушка, лети,

От Покровского села,

Все ты Сталину родному расскажи,

Все родному расскажи

Про колхозные дела…

Квартет разучивает новую народную песню “Покровская колхозная”. — Хороша песня, — говорит Катя. — Мы ее в Октябрьские дни споем…»

Сестры Федоровы не только снимались в кино и выпускали пластинки, но и активно гастролировали. Квинтет сестер Федоровых на Челябинском телевидении. Ноябрь 1965 года. Фотография С. Переплетчикова. Фонд ЦИКНЧ

Все закончилось в 1973 году, когда одна из сестер, Нинель, вместе со своим мужем Дмитрием решили эмигрировать. В основном эмигранты третьей волны ехали в Соединенные Штаты, иногда — в Германию, случалось — во Францию или Израиль и уж совсем редко — в другие страны. Семейная пара решила направиться в… Швейцарию. Мне неизвестно, почему их выбор пал на это европейское государство, куда и сейчас-то едут нечасто, а уж тогда и подавно. Но факт остается фактом — артистка со своим супругом отбыли в эту благополучную страну, где занялись бизнесом и серьезно преуспели.

Сестры Федоровы. Встреча спустя десятилетия Внутренний циркуляр

Ленинградского ТВ для служебного пользования (1975). Из архива Аркадия Кленова, в то время редактора «Отдела доэфирного контроля». В комментарии под выложенным в интернете сканом документа, А. Кленов сообщает: «…обращает на себя внимание строка «Федоровы (сестры) — вокальный квинтет». Простенько так, без инициалов, чтобы не запутаться. Из пяти сестер одна уехала. Остальные четыре попали под запрет за компанию (как ЧСВН), (т. е. Члены Семьи Врага Народа — М.К., А.П.). <…> Но все же это список не про «покинувших к тому времени страну», а про тех, кто «по различным причинам»… <…> Например, мало кому говорит что-либо «поэт» Ф. Белкин. Между тем, Федор Парфенович Белкин, доморощенный поэт-деревенщик, к моменту появления приказа уже несколько лет пребывал в мире ином. В конце 1950-х он был опознан как белорусский коллаборационист-каратель, арестован, получил скромную десятку и умер в лагере. Но до 1975 года никому не приходило в голову изъять из обращения его нетленку».

Добавим, однако, что в списке, наряду с Федоровыми, все-таки наличествует немало фамилий артистов, покинувших СССР: М. Александрович, Э. Горовец, Ж. Дувалян, Л. Мондрус и ее муж Э. Шварц, поэт П. Леонидов, Ж. Татлян

В трудные годы перестройки помощь Нинель постаревшим, лишившимся последних сбережений родственницам пришлась как нельзя кстати, за что они были ей очень благодарны. Но в далекие семидесятые ее поступок вызывал совсем иные эмоции, и отъезд одной из участниц коллектива моментально поставил крест на карьере остальных. О дисках-гигантах, гастролях в городах-миллионниках пришлось позабыть и до конца жизни довольствоваться выходом на сцену провинциальных сельских клубов. Более того, умельцы из специального отдела КГБ пустили слух, что ансамбль «Сестры Федоровы» в полном составе погиб в печально знаменитой авиакатастрофе, которая унесла жизнь знаменитого пародиста Виктора Чистякова. И люди поверили.

Так вот, походя, вымарали из народной памяти существование популярного коллектива. Но хорошо хоть остались пластинки. Одна из песен на музыкальном приложении под названием «Что ты жадно глядишь на дорогу…» исполнена семейным ансамблем «Сестры Федоровы». Сегодня в живых осталась только одна из участниц ансамбля — Анастасия. Она давно обосновалась в Израиле. Недавно ее разыскал телеведущий Андрей Малахов и посвятил истории ансамбля выпуск своей программы.

Семейные саги

Не знаю уж, по какой прихоти судьбы, но жизненные сюжеты многих знаменитых семейных коллективов советской сцены нередко оказывались драматичными — целый ряд из них напрямую связан с темой нашего повествования.

Через два десятка лет после опалы «Сестер Федоровых» в схожей ситуации оказался популярный в восьмидесятых дуэт сестер Зайцевых. Причина аналогичная — брак одной из девушек с иностранцем и отъезд за границу.

Реклама сборного концерта с участием М. Гусакова. США, середина 1970-х гг.

Несколько по-другому развивались события в танцевальной паре «Братья Гусаковы». Вы наверняка помните их в образе мексиканцев-чечеточников из «Карнавальной ночи» или в роли танцоров в картине «Девушка с гитарой».

Когда младший брат Борис в расцвете лет внезапно скончался от сердечного приступа, ему на смену старший, Юрий, пригласил другого артиста, Михаила Кушнера, который, дабы сохранить преемственность, взял псевдоним Гусаков.

В 1975 году Михаил Юрьевич эмигрировал в США. С успехом выступал на западной сцене, хотя порой приходилось довольствоваться и скромными подмостками «Балалайки» Эмиля Горовца; открыл свою школу степа в Нью-Йорке. В 1994 году вместе с Константином Невретдиновым открыл в Москве «Русскую школу американского степа», которая существует и поныне. Лет десять назад артист ушел из жизни. Но самая необычная история связана с ансамблем «Семь Симеонов» и наверняка памятна многим читателям.

Ансамбль «Семь Симеонов»

Коллектив был создан в Иркутске в начале восьмидесятых годов и целиком состоял из сыновей матери-героини Нинель Сергеевны Овечкиной. В семье было еще и четыре сестры, но они музыкой не увлекались.

Василий играл на ударных, Дмитрий — на трубе, Олег — на саксофоне, Александр — на контрабасе, Игорь — на пианино, Михаил — на тромбоне, Сергей — на банджо.

Группа быстро завоевала популярность, объездила с гастролями весь Союз.

В 1987 году «Симеоны» побывали на гастролях в Японии и испытали, что называется, культурный шок. В Стране восходящего солнца им предложили контракт, но ребята не рискнули принимать такое решение самостоятельно.

Переезд означал, что придется расстаться с матерью и сестрами. Однако уровень жизни и заработок, предложенный в другой стране, заставили их крепко задуматься. По прибытии на семейном совете решили: если бежать из СССР, то только всем вместе. Мать всецело поддержала авантюру старших сыновей.

Путь для эмиграции был избран, прямо скажем, не самый простой, но весьма в советские времена распространенный — угон самолета. В финале «воздушных пиратов» ждала кровавая развязка, тюремные сроки и множество сломанных судеб, как собственных, так и чужих.

8 марта 1988 года семья Овечкиных практически в полном составе (мать, Нинель Сергеевна, семеро ее сыновей и три дочери) вылетела из Иркутска на самолете Ту-154 по маршруту Иркутск — Ленинград. Официальной целью поездки являлись гастроли в Ленинграде. В музыкальные инструменты они умудрились спрятать три самодельных взрывных устройства. Также преступникам удалось пронести на борт два обреза с сотней патронов. Исполнителями захвата выступили старшие сыновья: Василий, Олег, Дмитрий, Александр и Игорь. Но попытка угона воздушного судна не удалась: самолет приземлился на военном аэродроме и был взят штурмом. При этом погибли в общей сложности девять человек: бортпроводница была застрелена террористами, мать, Нинель Овечкина, и четверо ее старших сыновей покончили с собой, трое пассажиров получили пули спецназа при штурме, еще два десятка пассажиров были ранены.

…Перед судом предстали только двое оставшихся в живых взрослых членов семьи — Игорь и Ольга. Их приговорили к тюремным срокам.

Людмила избежала суда, так как она задолго до случившегося вышла замуж, жила в другом городе и о планах по захвату самолета ничего не знала.

К несовершеннолетним членам семьи (Михаилу, Сергею, Татьяне и Ульяне) суд проявил снисхождение и распределил их в школы-интернаты. Позднее их всех заберет к себе Людмила.

После приговора некий бизнесмен из Западной Европы предлагал Людмиле за солидное вознаграждение отдать ему на попечение братьев и сестер, чтобы возродить скандально известный ансамбль, но женщина ответила отказом. Дальнейшая судьба музыкантов и их сестер сложилась незавидно.

Игорь был убит в тюрьме, куда попал за распространение наркотиков.

Сергей играл на саксофоне в ресторанах, трижды пытался поступить в музыкальное училище, но всякий раз под разными предлогами получал отказ. Михаил тоже выступал на ресторанной сцене, впоследствии переехал в Испанию, где тяжело заболел и попал в хоспис.

Ольга умерла после жестокого избиения сожителем в ходе пьяной ссоры.

Ульяна спилась, пыталась покончить с собой, стала инвалидом. Живет в Иркутске на пособие по инвалидности. Татьяна вышла замуж и единственная из всей семьи приняла участие в выпуске документального сериала канала НТВ «Следствие вели…», эпизод получил название «Никто не хотел убивать…». В том же году по мотивам этой истории был снят художественный фильм «Мама».

Глава 19

Наталья Шнайдер. Неизвестная знаменитость

В 1976 году на фирме «Мелодия» вышла пластинка молодого композитора Давида Тухманова «По волне моей памяти». Альбом записывался в строжайшей тайне на домашней студии. Выход пластинки многие критики считают революцией в отечественной музыке и причисляют эту работу к лучшим образцам арт-рока. Для нас данная пластинка интересна прежде всего потому, что трое вокалистов, участвовавших в записи, вскоре покинули Советский Союз. Это Александр Лерман, вокалист ВИА «Добры молодцы», Мехрдад Бади, сын иранского военного, выросший в СССР, а также героиня этой главы, юная певица Наталия Капустина, чей голос звучит в песне «Из Сафо». Естественно, имена всех «предателей родины» были вычеркнуты из списка исполнителей, за исключением Мехрдада Бади, покинувшего страну не в качестве эмигранта, а по семейным обстоятельствам.

Black Russian

Наталия Шнайдерман родилась в 1956 году в семье известного баяниста Михаила Шнайдермана и певицы-народницы Ларисы Чирковой. Старший брат Натальи Владимир Шнайдерман сотрудничал с ВИА «Поющие сердца», играл на клавишах и пел. С 17 лет Наташа стала выступать на профессиональной сцене. Играла в ансамбле «Магистраль» Юрия Антонова, в оркестре «Современник» под управлением Анатолия Кролла и других коллективах. В 1975 году Наташа вышла замуж за музыканта Сергея Капустина и взяла фамилию мужа. В 1976 году семья Капустиных и брат Наташи Владимир Шнайдерман эмигрировали в США и осели в Лос-Анджелесе, где им вскоре улыбнулась удача: они сумели подписать контракт на выпуск долгоиграющей пластинки с известным в то время рекорд-лейблом «Motown’s Studio Operations», который специализировался на продюсировании чернокожих исполнителей. Летом 1980 года группа, получившая название «Black Russian», выпустила одноименный альбом в стиле ритм-энд-блюз.

Необычный релиз стал поводом для публикации материала на страницах популярного журнала «People» (1980, № 17):

Олимпиада в Москве закончилась, а до игр 1984 года в Лос-Анджелесе пока далеко, но группа русских уже начала здесь охоту за «золотом». Они мечтают, что их альбом станет «золотым». Сергей Капустин, 31 год, его жена Наташа, 23 года, и ее брат Владимир Шнайдер, 29 лет, известные как «Black Russian» — это советские еврейские диссиденты, которые эмигрировали в США в 1976 году в поисках политической и творческой свободы.

<…> Дебютный альбом «Black Russian» — коммерческий проект, представляющий собой интересный микс из ритм-энд-блюза, рока и популярной музыки.

Капустины были участниками Государственного эстрадного оркестра «Современник». <…> Владимир играл в одном из самых популярных ансамблей России «Поющие сердца». Но, как признается музыкант, они выдавали больше агитации и пропаганды, чем популярной музыки. «У нас в репертуаре было 37 песен, в которых воспевалась коммунистическая партия, а в конце, если повезет, нам позволялось исполнять ”Killing Me Softly” или ”Ain’t No Sunshine”. Но только не рок».

Мало того, что рок-н-ролл не одобрялся, «Современник» должен был представлять свой репертуар для ежегодного утверждения комиссарам от культуры. «Если бы не было идеологического содержания, — вздыхает Сергей, — это был бы конец». Даже уровень громкости подвергался цензуре. Государство не рекомендовало использование громких бас-барабанов и педали «вау-вау», потому что это империалистический прием для эффекта искажения звука. Тем не менее, вспоминает Сергей, вся троица втихаря ловила «Голос Америки» и наслаждалась звуками песен «Битлз», Элвиса и Джимми Хендрикса. <…> Выбрав творческую свободу, они отправились за океан. В московском аэропорту таможенники конфисковали весь их багаж и инструменты. <…> Наташа, будучи тогда уже беременной, вспоминает: «Я мечтала, чтобы мой малыш был американцем». Капустины прибыли в Нью-Йорк за два месяца до рождения сына. Робину сейчас четыре года. Чтобы собрать средства для записи демокассеты, Сергей работал химиком, а Владимир — охранником магазина. Несмотря на то что удача отвернулась от них и не хватало денег, они смогли в 1978 году перебраться в Лос-Анджелес.

Владимир Шнайдерман был участником ВИА «Поющие сердца». Москва, 1972

<…> Их теперешняя жизнь все более входит в американское русло. Наташа, Сергей и Робин живут в небольшой квартире в Вествуде. Владимир, его жена Елена, с которой он познакомился в Лос-Анджелесе, и их годовалая дочь Мишель — в Голливуде. Недавно к ним присоединились их семьи: две сестры Сергея и его отец — бывший футболист, отец Наташи — профессиональный баянист, ее мать — исполнительница народных песен и дядя.

<…> Среди их новых друзей музыкант Стиви Уандер, который, как с гордостью заявляет Наташа, «говорил нам, что ему было приятно работать с нами».

Несмотря на любовь к боулингу, бигмакам и кока-коле, они по-прежнему вечерами, сидя на кухне, под водочку ведут политические дискуссии. Что касается роскоши, то на две семьи приходится «Кадиллак». «Как раз о таком я и мечтал», — не скрывая радости, говорит Сергей.

Но забыть о прошлом непросто. Сергей говорит, что по ночам ему все еще снится, «что мы вернулись в Россию, что мы просто были тут в гостях. И тогда я просыпаюсь в холодном поту». Но ребята не привыкли грустить и даже придумали, как все могут избавиться от кошмаров. «Надо просто расположить вдоль советской границы 100 радиостанций, которые будут крутить рок-н-ролл, — предлагает Сергей. — И вы мигом избавитесь от коммунизма».

Наташа с братом Владимиром (слева) и мужем Сергеем. Фото с обложки сингла

На дебютную пластинку «Black Russian» обратили внимание музыкальные критики, влиятельный журнал «Billboard» посвятил заметку интересному релизу, однако коммерческого успеха работа не имела. Возможно, ребятам стоило продолжать, но в это время распался брак Наташи и Сергея, а вместе с ним распалась и группа. Бывший муж перебрался в Майями, где продолжил заниматься поп-музыкой. Владимир сотрудничал с различными артистами и группами, некоторое время даже был клавишником у Тома Джонса. Его не стало в 2012 году.

«Космическая одиссея»

Желая начать все с чистого листа, Наташа вернула девичью фамилию и, сократив ее до Шнайдер, продолжила заниматься творчеством. Вот только с музыкой на время рассталась, а сосредоточилась на актерской карьере. За время сотрудничества с крупной рекорд-компанией она обзавелась неплохими связями в мире шоу-бизнеса (например, подружилась со Стиви Уандером), что вкупе с яркой нестандартной внешностью и хорошим английским открыло ей двери голливудских киностудий.

С 1983 по 1986 год Наташа Шнайдер снялась в дюжине картин, среди которых были довольно успешные: «Русские идут» (1983), «Полиция Майями: Отдел нравов» (1984), «Бусидо» (1985). Особую популярность ей принесла роль советской космонавтки Ирины Якуниной в фильме «Космическая одиссея — 2010», где она снималась вместе с другими звездами русского Голливуда — Ильей Баскиным и Савелием Крамаровым. Позднее ее «роман» с «десятой музой» продолжится, но уже не в качестве актрисы: в 2004-м она напишет саундтрек к фильму «Женщина-кошка», а еще через пять лет к картине «2012».

Наташа с сыном Робином. Начало 1980-х

* * *

Невзирая на отличный старт, взятый на голливудских холмах, Наташа решает вернуться на музыкальную сцену. Дело в том, что в 1987 году девушка вышла замуж за известного гитариста Алана Йоханеса. Вместе они записали диск «Walk the Moon». Позднее создали группу под названием «Eleven», с которым впоследствии выпустили пять альбомов. Наташа и Алан много гастролировали, принимали участие в международных проектах, в частности приезжали на фестиваль в Москву.

Наташа с участниками группы «Eleven». Слева муж Наташи Алан

В 2004-м врачи диагностировали у Наташи рак. Справиться с болезнью певица не смогла. 2 июля 2008 года, в возрасте 52 лет она скончалась в Лос-Анджелесе.

Наталия Шнайдерман (Капустина) стала едва ли не единственной эмигрантской певицей третьей волны, сумевшей пусть и не покорить вершину американского шоу-бизнеса, но добиться впечатляющих успехов на Западе.

Сын Наташи Робин живет в Калифорнии, занимается компьютерным дизайном и играет в любительских театрализованных постановках.

Глава 20

Игорь Высоцкий. Сегодня он играет джаз…

В финале первой части нашего повествования хочется сделать короткую передышку и сказать несколько слов не об эстрадных вокалистах, а о джазовых музыкантах.

Барабанщик, исследователь истории отечественного джазового движения Сергей Беличенко в одной из своих многочисленных публикаций заметил: «Эмиграция российского джаза. Массовое явление. <…> СССР потерял около 60 % своего персонального состава джаза».

Действительно, счет уехавших музыкантов шел едва ли не на тысячи. Первыми «ласточками» стали контрабасист Игорь Берукштис и саксофонист Борис Мидный, оставшиеся в 1964 году в Японии во время поездки гастрольной бригады артистов Росконцерта. На Западе оба сумели построить успешную творческую карьеру.

Самая массовая волна эмиграции пришлась на семидесятые. Весной 1972 года, отправился за океан главный герой этой главы, саксофонист Игорь Высоцкий.

По прозвищу Бенни

В статье, опубликованной в журнале «Джаз. ру» (2013, № 2) и в интервью авторам книги Игорь Александрович, в частности, рассказывал:

«По месту рождения я бакинец. Появившись на свет 7 апреля 1943 года, я в семилетнем возрасте был отведен моей мамой, балериной Азербайджанского государственного Академического театра оперы и балета им. М.Ф. Ахундова, в одну из музыкальных школ заниматься на скрипке.

Игорь Высоцкий. Первые годы в Нью-Йорке

Когда семья в 1951 году переехала в Москву, я года три еще вымучивал этот инструмент в музыкальной школе в Неопалимовском переулке. Не скажу, что процесс этот вызывал у меня восторг. Мечта была другая — играть на саксофоне. Поскольку тогда в Союзе этот инструмент нигде не преподавался, я вплотную стал осваивать ближайший к нему кларнет — в 1961 году окончил московскую детскую музыкальную школу № 1 им. С.С. Прокофьева‚ а в 1965-м — московское Музыкальное училище им. М.М. Ипполитова-Иванова.

Школьные годы богаты музыкальными впечатлениями. Во время VI Всемирного фестиваля молодёжи и студентов было много джаза, в Москве гастролировали оркестры из Чехословакии. В Зеленом театре Парка культуры и отдыха им. Горького выступали оркестры Эдди Рознера и Олега Лундстрема. Здесь я впервые услышал Георгия Гараняна, Алексея Зубова, певицу Гюлли Чохели. Проникали мы туда сквозь забор или слушали, сидя на деревьях. Пользовались и более цивильным, кем-то выведанным способом: у Зеленого театра было соглашение с Московским речным пароходством — работники театра бесплатно катаются на речных трамвайчиках, а работники речного пароходства на тех же условиях ходят на концерты. Мы садились на речной трамвай y Крымского моста, выходили на следующей остановке у Зеленого театра, и беспрепятственно проходили мимо билетера, произнося заветное: «С теплохода».

С восьмого класса я начал играть — сначала на школьных вечерах, а через какое-то время уже и на «халтурах». Мне очень нравилась игра Бенни Гудмана, особенно в его малом составе, за что я и приобрел кличку «Бенни», которая при мне по сей день.

Джаз в арбатских дворах

B 1961 году мечта сбылась: я перешел на саксофон. Денег на его приобретение не было ни у меня, ни у мамы, и я искал какой-нибудь кружок самодеятельности, где бы он мог быть. Так я попал в Радиокомитет на Новокузнецкой, где стал осваивать тенор-саксофон. На джазовой сцене дебютировал как альт-саксофонист на первом московском фестивале «Джаз-62» в кафе «Молодежное». Вскоре после этого выступления, поняв, что это не мой инструмент, я продал его Алексею Козлову.

Игорь Высоцкий: «B 1961 году мечта сбылась: я перешел на саксофон»

Жили мы во Всеволожском переулке, рядом со станцией метро «Кропоткинская». Двор у нас был очень интересный. Над моей комнатой выше этажом жил художник Евгений Михельсон, который дружил с актером театра и кино, страстным любителем джаза Валентином Никулиным.

В соседнем доме обитал будущий известный мим Борис Амарантов. Он был на несколько лет старше и уже тогда мечтал о цирковой карьере. Вспоминаю, как летом Боря выходил на улицу и тренировался, жонглировал мячами. Попасть в цирковое училище было непросто. Но у нас в коммуналке жила бывшая супруга известного циркового художника, и я однажды рассказал ей про своего приятеля. Она говорит: «Ну, пусть придет, покажется!». Так Бориса взяли в училище, и дальше его карьера стремительно пошла в гору. Он делал интересные номера, выиграл медаль на фестивале в Хельсинки. Позднее создал свой театр пантомимы, но в итоге из-за своего экспрессивного характера со всеми разругался, потерял театр и в 1975 году эмигрировал. На Западе его карьера сложилась не лучшим образом, хотя он выступал и даже заключал какие-то контракты. У меня сохранилась серия фото, сделанных в 1981 году, на вечере памяти Владимира Высоцкого[20]. Амарантов показывал там номера под песни Высоцкого. Необычное было зрелище. В начале перестройки он вернулся в Россию и там при загадочных обстоятельствах погиб.

Борис Амарантов выступает на вечере памяти Высоцкого. Нью-Йорк, 1981. Фото: Игорь Высоцкий

Но вернусь в Москву шестидесятых. Арбат и окрестные переулки были местом компактного проживания джазового люда. По вечерам мы часто собирались у Германа Лукьянова. У него была комната в коммунальной квартире с сердитыми соседями — молодой парой с мамашей, которые все время пытались его выжить. Их раздражало то, что Герман вел богемный образ жизни, а им каждое утро приходилось идти на работу. Соседям было непонятно, чем он там занимается. K тому же у него постоянно звучала «эта музыка».

В комнате был рояль, магнитофон «Маг-8», коротковолновый приемник, проигрыватель и скромная мебель. Здесь мы обсуждали и штудировали записанное Германом с передач Уиллиса Коновера по «Голосу Америки», слушали Би-Би-Си, играли в шахматы, карты.

Из Лондона в то время велись пятнадцатиминутные джазовые передачи, которые начинались словами: «У микрофона Джонни». Последствия от прослушивания этих передач оказались непредсказуемыми. В 1961 году этот Джонни работал гидом на английской торгово-промышленной выставке в Москве и при знакомстве оказался.… Володей Родзянко, внуком председателя Государственной думы 1917 года Михаила Владимировича Родзянко.

Игорь Высоцкий и Валерий Пономарев, фестиваль «Джаз-68»

Неосмотрительный дружеский поход с «иностранным агентом» попить пива закончился для меня первым приводом в штаб Haродной дружины. Двумя годами позже мы вновь встретились с ним в Москве и на этот раз без досадных последствий посидели в ресторане «Арагви». В 1979 году в Лондоне я еще раз встретился с Володей; мы на этот раз мирно попили пивка в баре Би-Би-Си.

Моя трудовая деятельность прошла, в основном, в МОМА (Московское объединение музыкальных ансамблей) и Москонцерте в окружении известных отечественных джазменов того времени.

Помимо основной работы, мы часто играли концерты в джазовых клубах, кафе.

В 1969–1972 годах, предшествующих эмиграции, я работал в эстрадном оркестре Александра Горбатых при Москонцерте, а последние несколько месяцев — в концертно-эстрадном оркестре Всесоюзного Радио и Телевидения «Голубой экран» под управлением Бориса Карамышева.

Джаз на Святой земле

Майским утром 1972 года мы вылетели в Вену, откуда позднее перебрались в Израиль.

На Земле Обетованной к тому времени обреталось немало наших ребят. Взращенные на «фирме» паркеристы и колтрейнисты[21] были в большом фаворе, имели много работы и, стало быть, хороший заработок. Они оставили ощутимый след в истории израильского джаза. Достаточно упомянуть об ансамбле Platina, выступившем в 1974 году в США на престижном Ньюпортском фестивале. В его составе были трое музыкантов из бывшего Советского Союза: саксофонист из Ленинграда Роман Кунсман, рижский пианист Наум Переферкович и мой друг и коллега из Москвы Лева Забежинский.

Через одиннадцать месяцев насыщенной музыкальной жизни, рассчитавшись с долгами по отношению к Израилю, мы с женой Ириной решили ехать в Штаты официальным путем, через Италию.

Дуэтом с Муссолини

В Италии четыре месяца жили в Лидо ди Остия — небольшом курортном городке на побережье Тирренского моря в получасе езды на метро до центра Рима.

Моя московская соседка была замужем за итальянским художником, с другом которого, известным джазовым пианистом Романо Муссолини, она познакомила нас на одной вечеринке. Романо сначала довольно скептически отнесся к идее музицирования с русским музыкантом. Однако после прослушивания им записей с пластинок «Джаз-67» и «Джаз-68», захваченных мной на всякий случай, я уже на следующий день играл в его составе вместе с кларнетистом Тони Скоттом. Затем по моей рекомендации у Муссолини работали практически все находившиеся в Риме и ожидавшие выезда в США джазмены из СССР: Валерий Пономарев, Владимир Сермакашев, Анатолий Герасимов‚ Лев Забежинский, Саша Кофман…

Нью-Йорк, Нью-Йорк…

В августе 1973 года мы с Ирой вылетели в Нью-Йорк.

Здесь я сразу отыскал друзей-музыкантов, уехавших раньше, и первое время с их подачи вечерами играл в разных составах коммерческую музыку, а днем работал в фотолаборатории. У меня была неплохая практика по фотоделу, которую я получил от своего тестя.

Рекламное фото джазового квинтета.

Игорь Высоцкий — в центре. США, середина 1970-х гг.

В середине семидесятых я в качестве тенор-саксофонисга был участником квинтета вместе с флейтистом Анатолием Герасимовым, пианистом Игорем Яхилевичем, контрабасистом Майклом Боккиккио и барабанщиком Чипом Уайтом. Мы выступали в телепередачах, на джазовых концертах в Центральном парке. Однажды играли в клубе Village Gate.

Слева направо: Анатолий Герасимов (сопрано саксофон), Игорь Яхилевич (фоно), Игорь Высоцкий (тенор саксофон), Чип Вайт (ударные), Джордж Мраз (контрабас). Выступление в Бруклин-колледж, Нью-Йорк, 1970-е гг.

В 1974 году на нью-йоркской студии была записана пластинка «From Russia With Jazz: Prince Igor’s CZAR»; на ней играют Игорь Яхилевич — фендер-пиано; Дейв Либман — тенор-, сопрано-саксофоны и флейта; Игорь Высоцкий — тенор-саксофон; Джордж Мраз — контрабас; Чип Уайт — ударные.

Это была вторая после «Russian Jazz Quartet. The Happiness» пластинка, записанная в Штатах джазменами из России. На ней моё имя Igor было изменено на Vigor (сила, энергия, бодрость); продюсер, вероятно, посчитал, что двух Игорей для «царской» пластинки многовато.

Игорь Высоцкий в гостях у Ларисы Мондрус и Эгила Шварца. Мюнхен, 2000-е гг.

До 1982 года я совмещал музыкальную деятельность с работой в фотолабораториях, полиграфической компании‚ коммивояжером.

Потом родился сын, и нужно было определяться с дальнейшими жизненными планами. Подвернулась хорошая дневная работа — торговый бизнес с Россией. По Союзу знаю, полноценная работа по двум трудовым книжкам здоровью не помощник; многих она привела к плачевному результату. И я отложил саксофон в сторону, но с джазом не расстался; поддерживаю постоянную связь (благо средства коммуникации позволяют) с рассыпанными по всему миру и оставшимися в стране здравствующими коллегами-джазменами и джаз-фэнами. Слежу за музыкальной карьерой практически всех современных джазовых музыкантов из России; со многими знаком, посильно помогаю им при необходимости.

Сейчас я живу в Плэйнвью, пригороде Нью-Йорка, в собственном доме. Здесь неподалеку в свое время жил и творил один из моих кумиров — Джон Колтрейн, здесь написал он «А Love Supreme». Вблизи находится кладбище, где он похоронен. Всякий раз, когда у меня гостят коллеги, мы идём туда помянуть гения джаза».

Глава 21

Борис Амарантов. Грустный клоун

Сегодня об упомянутом музыкантом Игорем Высоцким актере, миме-эксцентрике Борисе Амарантове вспоминают нечасто. Но в шестидесятые-семидесятые годы его имя гремело по всему Союзу. Знали его и за границей. Он играл в кино, выступал с сольными концертами и даже создал собственный театр. Но конфликт с советской системой погубил его карьеру…

«Мы тебя посадим»

Борис Амарантов родился в 1940 году в семье священника. Современники вспоминают, что это был восторженный и романтичный, открытый миру мальчик.

«Поворотным в его биографии стал вечер на ёлке в Кремле, когда он увидел жонглера. С этого момента Борис твердо знал, что это и есть его настоящее призвание. Одним из его качеств всегда было трудолюбие, доходившее порой до фанатизма. Самостоятельно отточив технику жонгляжа, Борис стал устраивать представления для одноклассников, участвовать в самодеятельности, а потом сделал попытку поступить в Государственное эстрадно-цирковое училище. Но здесь его ожидало множество препятствий. Лишь на шестой раз поступление удалось благодаря случаю. Входивший в комиссию Енгибаров предложил Борису пять минут продержать на носу ложечку. Упрямый молодой человек держал ее двадцать минут, и его приняли» — пишет биограф актера Марианна Сорвина на сайте www.kino-teatr.ru.

Борис Амарантов

Борис Амарантов в роли Лоримура. Кадр из фильма «Попутного ветра, “Синяя птица”!»

Дальнейшая карьера развивалась стремительно. На конкурсе пантомимы в Хельсинки в 1962 году он получил золотую медаль.

В том же году на экраны выходит короткометражный фильм «Жонглер» с его участием. В 1966-м Амарантов снимается в картине «На завтрашней улице», а два года спустя в совместной советско-югославской постановке «Попутного ветра, “Синяя птица”!» сыграет главную роль Лоримура, ставшую его визитной карточкой.

На волне успеха Борис создает свой театр пантомимы, который, однако, просуществовал недолго и из-за конфликта с чиновниками был расформирован. Лишившись своего детища, а вместе с ним средств к существованию, Борис Амарантов был вынужден устроиться работать… сторожем. Эти обстоятельства заставали его в 1975 году отказаться от советского гражданства и подать заявление на выезд, что моментально вызвало крайне резкую реакцию властей. Впоследствии в интервью радио «Свобода» артист вспоминал:

«Меня сразу вызывают, говорят: “Мы тебя посадим”. Я понимаю, что я вступил в конфликт с машиной. <…> Я обращаюсь к генералу Григоренко, обращаюсь к Юрию Федоровичу Орлову: “Помогите мне в этой борьбе, потому что я не знаю, куда обращаться, как и что”. Мне говорит Орлов: “Приготовьтесь к длительной, тяжелой, изнурительной борьбе”. И он был прав. Два года ежемесячно ко мне в квартиру ломились органы милиции, КГБ, вызывали: “Мы вас посадим, мы не таких скручивали, мы вас посадим за антисоветскую деятельность, за тунеядство привлечем к ответственности”. И я выдержал, потому что отработал сторожем, а я же не сторож, я — актер. В 1977 году, спустя два года и один месяц борьбы с ОВИРом, я, благодаря защите мировой общественности — обо мне уже прозвучало и по Радиостанции “Свобода” и по “Голосу Америки”, и в журнале “Тайм”, Марсель Марсо писал… Я понимал, что я не одинок, я верил в победу — 1 августа я получил визу. “Мы вам даем на сборы только 10 дней. Вы должны уехать”. Я собрался и уехал в течение 10 дней».

Борис Амарантов и Михаил Шемякин на открытии художественной выставки в галерее Эдуарда Нахамкина в Нью-Йорке, 1979. Фото: Игорь Высоцкий

«Стригу себя сам»

Немногим известно, что Борис Амарантов писал талантливые стихи:

И незачем искать мне виноватых,

В моей судьбе никто не виноват.

И жизнь пройдет, а ведь была когда-то!

И мне светила в сотни тысяч ватт.

Эти строки, написанные в 1980 году, звучат не то как горькое признание, не то как пророчество собственной судьбы.

Вопреки ожиданиям, карьера на Западе у него не сложилась, хотя были и удачи.

Вспоминает нью-йоркский журналист Александр Сиротин:

«Он был одинок, очень нуждался, копил деньги на то, чтобы снять малый зал в Карнеги-холле для сольного концерта. Я как-то привёл его к нам домой, и мама накормила его настоящим еврейским куриным супом. Борис съел аж три тарелки. Это был самый большой комплимент маминому кулинарному таланту. После этого Борис почти каждый день ездил к нам “столоваться”. Он делился своей мечтой о выступлении в Карнеги-Холле, чтобы доказать всем, особенно Москве, что его высоко оценили в Америке. Концерт состоялся. Малый зал на несколько сотен мест был заполнен всего наполовину, и никаких положительных последствий для артиста тот концерт не имел. Борис был подавлен. Он пришёл к нам бледный, как всегда голодный, с всклокоченными волосами, нервный. Я спросил:

— У тебя волосы торчат в разные стороны — это новый стиль причёски?

— Нет, это я экономлю на парикмахере и стригу себя сам.

Мне показалось, что обед, которым угостила его моя мама, был его единственной едой за последние два дня. Честно говоря, он производил впечатление не совсем уравновешенного человека. Впрочем, я относил это за счёт его артистической натуры, экзальтированности. Не добившись признания в Америке, он попытался найти счастье во Франции с помощью Марселя Марсо, потом в поисках прошлой славы вернулся в СССР и там, в Москве, то ли покончил с собой, то ли с ним покончили. Говорили, что он выбросился из окна. Ему было 46 лет».

Борис Амарантов. Выступление на вечере памяти Владимира Высоцкого. Нью-Йорк, 1981. Фото: Игорь Высоцкий

Глава 22

Валерий Пономарев. Посланец джаза

Если вы спросите любого мало-мальски разбирающегося в истории джаза человека, кто из наших музыкантов третьей волны преуспел на Западе больше всех, не сомневайтесь, ответ будет всегда один: Валерий Пономарев! Недаром в музыкальной среде его зовут не иначе как Царь. В 2015 году мне (М. К.) довелось встретиться с Валерием Михайловичем. Сегодня его история перед вами.

Мечта

— Мечту вы сами себе не создаете, она вдруг вас окружает, появляется ниоткуда и захватывает, занимает все ваше сознание. Ее нельзя придумать.

Все началось с пионерского лагеря. Мне было семь-восемь лет, когда я в первый раз увидел горн. Он так ярко сверкал на солнце, просто завораживал. Но еще эта штука издавала очень красивый звук. Мне так захотелось дунуть и самому попробовать его извлечь, что я набрался смелости и попросил горниста об этом. И он разрешил…

Мечта стать трубачом появилась позже, в пятидесятые годы, уже после смерти Сталина, когда на газетных прилавках вдруг возник впервые за много-много лет американский журнал под лаконичным названием «Америка». Он был жутким дефицитом, но моя мама работала в ТАСС, имела возможность его достать и приносила этот журнал домой. В одном из номеров я увидел фотографию Луи Армстронга. Снимок был настолько профессионально сделан, настолько здорово, что‚ глядя на фото, можно было услышать звук трубы. Я был загипнотизирован этой фотографией. Это шедевр! Такого добиться визуальными средствами… Как фотографу это удалось? Не знаю. Я в то время уже посещал художественную школу. Мои рисунки хвалили, отправляли на выставки. И когда я увидел Армстронга с трубой на развороте журнала, я тут же решил запечатлеть его. Достал акварельные краски, взял новый лист жутко дефицитного в то время ватмана и нарисовал его. Но весь мой рисунок уместился на половинке листа, и‚ чтобы драгоценный ватман не пропадал зря, я рядышком уже не красками, а просто карандашом изобразил себя, играющего на трубе. Кстати‚ этот рисунок до сих пор висит у меня в квартире. Вот с него все и началось, хотя в то время, когда я рисовал, мне даже в голову не приходило, что я сам однажды буду играть на этом инструменте. Вот так из ниоткуда родилась моя мечта…

Валерий Пономарев с мамой. Москва, 1950-е гг.

Тот самый рисунок

Культурный шок

— С тех пор я стал учиться музыке и лет с семнадцати стал подрабатывать на всяких халтурах, играть на танцах, на всяких вечерах отдыха. В то время я уже знал слово «джаз», но услышать саму музыку было почти невозможно. И вот однажды в перерыве между номерами мой товарищ Толя Бойко (никогда мне не забыть имя этого человека) говорит: «Валерка! Приходи завтра. Я та-а-а-кую штуку по радио записал. Это сногсшибательно. Обалдеешь!» Тот день я помню в мельчайших деталях: как ехал в метро до станции «Сокол», как шел потом дворами к его подъезду, как шумели майские деревья… Я поднялся на этаж и увидел, что дверь почему-то не заперта, вошел в комнату к Толику, а он, может быть, за минуту до этого проснулся, еще в кровати лежал. И как только он увидел меня, то‚ не сказав ни «здравствуй», ни «проходи», тут же нажал на клавишу магнитофона‚ и оттуда полилась музыка. И то потрясение, которое я испытал, я ощущаю по сей день. Уже потом я узнал, что это была вещь Клиффорда Брауна (знаменитый трубач. — М. К.). Я сразу понял, что это моя музыка и только ее я хочу играть. Толя сообщил мне, что записал эту композицию с радио «Голос Америки» и что там идет программа «Час джаза» с Виллисом Конновером. Я просто потерял рассудок, стал как заведенный бегать по Москве, обзванивать всех. И оказалось, что у людей есть на пленках записи разных джазовых оркестров. Одной из первых лент, которая попала мне в руки, была запись оркестра Арта Блейки и его «Посланцев джаза» («Jazz messengers»), мне ее дал мой приятель по имени Володя Быков, у него еще была жена тогда‚ Регина, позднее она вышла замуж за актера Михаила Козакова. Они были чуть старше меня, и я частенько заглядывал к ним в гости послушать музыку, потому что на первых порах у меня даже не было магнитофона. Представьте себе, что значило во времена расцвета Советского Союза подростку услышать такую музыку. Мы жили в эпоху, когда все подвергалось цензуре, и тут глоток свободы — джаз Арта Блейки. Это был, наверное, 1959 или 1960 год. Железный занавес еще не проржавел‚ и об Америке никто даже не мечтал. Но вот, как хотите это воспринимайте, но в какой-то момент я просто понял, узнал, почувствовал, что настанет день и я буду играть вместе с Артом Блейки и «Посланцами джаза».

Вечером я засиделся у Быковых и‚ когда прощался, так и сказал им: «Вот увидите, я буду играть в оркестре “Jazz messengers”».

С тех пор я стал слушать передачи Конновера. Я знал, когда будет передача, на каких волнах. Между прочим, номера этих волн я помню до сих пор: 13, 15, 17… Мне очень нравился его красивый голос, которым он объявлял следующий номер‚ и, конечно, та подборка артистов, которых Конновер давал в эфир. Как ни странно, его программы почти не глушили, вой и треск начинались, когда шла какая-то политическая информация, а музыку мы могли слушать почти без помех и записывать ее. Вот так люди собирали целые коллекции. Недавно меня спросили, был ли джаз оружием холодной войны? Я думаю, что в какой-то степени был, потому что эта музыка в эфире привлекала огромное внимание, прежде всего — молодежи.

Ну, я, конечно, тоже приобрел радио, все настроил, подключил к нему магнитофон и уже записывал с этих коротких волн людей, которых мы назвали богами джаза: Чарли Паркера, Каунта Бейси, Арта Блейки…

Пик гонений на джаз я миновал, все эти лозунги «Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь!»‚ они как-то прошли мимо. Хотя я знал, что бывали случаи, когда людей за увлечение джазом раньше чуть ли не в тюрьму сажали. Что я видел сам, так это сцены задержания в кафе «Молодежное» фарцовщиков, спекулирующих дисками. Однажды прямо на моих глазах парню скрутили белы рученьки за попытку продать или обменять у иностранца джазовую пластинку.

К нам едет Элингтон

— Программы Виллиса Конновера и записи, которые я добывал по друзьям и знакомым, были основным источником информации, я слушал потом эти оркестры не часами, а буквально сутками, чтобы потом разложить все по звукам, по нотам, по аккордам и попытаться повторить. Я учился у великих заочно, потому что в СССР тогда почти никто из серьезных джазменов не приезжал. И вдруг в 1971 году всю Москву облетела весть: в Союз едет оркестр Дюка Эллингтона! Мы забегали… Как туда попасть, увидеть самого Эллингтона хоть краешком глаза? Удивительно, что много лет спустя мне довелось играть в его оркестре. Правда, сам Дюк к тому моменту уже отправился в лучший мир и коллективом руководил его сын Мерсер Эллингтон. Но все-таки невероятно, на какие зигзаги способна судьба.

Так вот тогда в джазовой тусовке начался переполох. Я к тому моменту был уже состоявшийся музыкант, уже поиграл в блестящем трио Вадима Сакуна в кафе «Молодежное», потом работал в других коллективах. В общем, услышав о приезде Эллингтона, мы разузнали, что запланирован не один концерт, а целое турне по Советскому Союзу и первый город на его пути — Ленинград. Мы с ребятами взяли отгул и рванули в Питер. Начали искать гостиницу, где его команда остановилась. Нам какую-то назвали, и мы помчались туда. Ждем час, другой… Уже сомнения, может‚ не здесь они. Как вдруг двери лифта открываются, и они друг за другом как пошли…

Дюк Элингтон. Гастроли в СССР

Узнали, что они едут на репетицию в филармонию. Мы тоже — туда. А вокруг здания уже толпа. И только мы приехали, они уже из автобуса выходят. А там все запружено народом: милиция, фотографы, корреспонденты. Не подойти. Но я как-то протискиваюсь и стою вместе со всеми вдоль лестницы, по которой они поднимаются. И что вы думаете?! Идет саксофонист Пол Гонсалес и уже проходит, но потом вдруг возвращается и неожиданно просовывает руку в толпу и буквально вытаскивает меня за плечо, обнимает и говорит фотографу: «Сфотографируйте нас, пожалуйста!» Этот снимок есть в моей книге «На оборотной стороне звука». Ну что это как не судьба?

Вечером мы попали на концерт Дюка Эллингтона, и впечатления от встречи с живым богом были непередаваемы. А потом они приехали в Москву, и я умудрился раздобыть приглашение на встречу с ними в Доме дружбы с Америкой (как-то так назывался этот дом на Арбате) и там уже познакомился с Дюком лично и даже пожал ему руку. У меня и с ним есть фотография, и не одна. Кто-то щелкнул нас. Он потом выпустил книгу о гастролях в СССР. Она выдержала много переизданий, и в одном из них есть кадр, где Эллингтон стоит с балалайкой — дурачится, значит, а рядом я. А в американском издании моей книги есть фото, где мы с моим другом детства, музыкантом Виталиком Клейнотом, стоим с краю, а в центре — Дюк Эллингтон и Леонид Утесов.

Пару дней спустя после встречи в Доме дружбы мы вместе с участниками оркестра Эллингтона устроили совместный джем-сейшен. И вот представьте себе, когда я отыграл и сошел со сцены, чувствую, что ко мне как-то много внимания со стороны моих же товарищей. Оказывается, стоило мне начать играть, американцы стали поднимать пальцы вверх и отпускать реплики, как здорово, мол, парень играет. Я ничего не преувеличиваю, те, кто были там, подтвердят мои слова. События эти происходили за год до моего отъезда. Летом 1973 года я эмигрировал как «лицо еврейской национальности» (хотя я не еврей и при подаче документов просто наврал, что у меня есть родня в Израиле) и вскоре оказался в Штатах, в джазовой Мекке, в Нью-Йорке.

Замечу, что так было не всегда, центр джазового мира менялся. Сперва это был Новый Орлеан, потом — Чикаго, а в 1970–80-е — Нью-Йорк, а в 2000-е, на мой взгляд, им стала Москва.

Валерий Пономарев и Арт Блейки

Основная причина, по которой я покинул Россию, — это мечта играть вместе с «Jazz messengers» Арта Блейки. В Нью-Йорке я работал первое время в универмаге на Тридцать четвертой улице, получал копейки, но каждый свободный вечер стремился проводить в джаз-клубах, обзаводился знакомыми, иногда играл в джем-сейшенах, да и просто слушал живьем тех артистов, которые казались нам в СССР недосягаемыми. Однажды мне знакомый барабанщик сообщил, что «Посланцы» будут выступать в клубе «Five Spots». Я пришел, сел в зале среди публики и, как завороженный, смотрел и слушал их фантастическую музыку. Когда они закончили, я решил подойти к Арту Блейки поближе, чтобы рассмотреть его. Он был такой крепкий мужик невысокого роста, может, на пару дюймов повыше меня, и держался очень уверенно, но в то же время по-свойски. Я почему-то, глядя на него, сразу вспомнил корешей своей юности с Мазутного проезда в Москве. И тут, почти как тогда с Эллингтоном, случилось маленькое чудо: один парень, музыкант, который стоял возле Блейки, узнал меня по совместным джем-сейшенам и говорит ему: «Посмотри, Арт, этот малый только что вырвался из Союза, но играет он, как сам Клиффорд Браун!» Блейки эти слова, как видно, заинтересовали, и он говорит: «Ну, раз ты так здорово играешь, то, давай, покажи нам…».

А я в этот день, как назло, не взял с собой инструмент.

— Я трубу дома забыл, — говорю. — Завтра приду с трубой.

— Вот завтра и поговорим, — отрезал Арт и потерял ко мне интерес.

На следующий день я с футляром сидел за первым столиком и, едва они отыграли, подбегаю к Блейки, и говорю фразу, которую учил весь день: «Мистер Блейки, можно мне с вами чуть-чуть поиграть сегодня?» Он меня вспомнил, как ни странно, посмотрел так с усмешкой на футляр и кивнул: «Выйдешь в конце второго отделения!» Сижу, волнуюсь, а тут еще, как назло, в финале концерта на сцену вышли два знаменитых трубача — американец и японец и стали играть, да еще как играть! Высший класс! И я сижу просто ни жив ни мертв и не понимаю, как мне быть. Выходить? Или сидеть и ждать сигнала от Арта? И тут они закончили, Блейки подходит к микрофону, и я понимаю, что он через секунду скажет: «Концерт окончен. Всем спасибо». Мысли в голове завертелись: «Да я же такой же, как они, посланец джаза. Стоило ли бежать из Союза, чтобы на пороге своей мечты смалодушничать?» И тут Блейки подмигнул мне, мол, давай. Я пулей рванул на сцену и заиграл. А позади меня сидел один молодой ударник и помогал мне вести тему. В какой-то момент я услышал, что ритм как-то изменился. Я на музыкальном языке выдуваю фразу: «Что случилось?» Он мне отвечает: «Играй, всё в порядке!» Я не понимаю, в чем дело, снова спрашиваю, а потом обернулся и обалдел: место за барабанами занял сам Арт Блейки.

…Времени не существовало. Я весь растворился в звуках своей трубы. Мне хотелось выплеснуть все, чему я научился за эти годы. И, видимо, это удалось. В зале зааплодировали, а сам Блейки схватил меня, притянул мою голову к своему плечу и говорит: «Ты будешь играть у меня в оркестре!» Мне было очень лестно, но я уже имел некоторое представление об Америке и был уверен, что он говорит так из вежливости. Но оказалось, что Арт сказал это от чистого сердца‚ и три года спустя я действительно вошел в состав его команды, объездил весь земной шар и записал с ними дюжину дисков. Так продолжалось четыре года. У меня еще не было американского паспорта‚ и один бог знает, чего стоило иной раз Арту Блейки убедить пограничников пустить меня в ту или иную страну без паспорта и порой без визы. Иногда, кстати, не хватало даже его авторитета‚ и однажды в Норвегию меня так и не пустили. Когда Блейки умер, я записал альбом его памяти «A star for you», там есть одна композиция «Uh-Oh». Можно перевести как «Ого», наверное. Это Блейки так всегда приговаривал, когда его что-то заинтересовывало или нравилось.

«У Рыжего поехала крыша»

— Вот так сбылась моя мечта. Я действительно стал играть с «Jazz messengers». Помните‚ я рассказывал в начале, как ходил в шестидесятые годы к Володе и Регине Быковым слушать джаз и как заявил им, что буду играть с Артом Блейки? Так вот‚ история имела продолжение. Году в 1981–1982-м в клуб, где я давал концерт, пришла одна женщина, в которой я не без труда узнал Регину. За двадцать лет красота ее несколько поблекла, но речь не об этом. Оказалось, что она тоже недавно эмигрировала и, узнав, что я выступаю, решила встретиться.

— Валерка! Ты помнишь тот вечер, когда ты заявил нам, что будешь играть с Артом Блейки?

— Помню…

— Знал бы ты, как я плакала потом, когда ты ушел!

— Но почему, Регина?

— Мы с Володькой решили, что ты сошел с ума. Он так и сказал: «У Рыжего поехала крыша».

Валерий Пономарев с друзьями-музыкантами: пианистом Игорем Кандаковым и контрабасистом Львом Забежинским. Нью-Йорк, 1980-е гг.

Она потом даже сделала из этой истории рассказ.

Я был рыжий в молодости, как факел‚ и кудрявый. Волосы прямо клубились, как у афроамериканцев. И вот года за два до смерти мама мне показывает фото моей прабабушки и говорит, что она лицом была темная. «Здрасьте, думаю, это что же выходит, во мне черная кровь есть? Вот откуда‚ значит‚ весь джаз…».

Недавно я рассказал эту историю своему другу из группы Арта Блейки, чернокожему музыканту Бэбби Уотсону. Он посмотрел на фото и говорит: «Валера, у тебя не только волосы, как у нас, но и нос тоже…». Вот и думай…

«Трубач из России»

— Вместе с «Jazz messengers» мне довелось приобрести уникальный опыт, которым я сегодня с удовольствием делюсь с молодым поколением, даю мастер-классы и частные уроки. Несмотря на возраст, а мне недавно исполнилось 76 лет, я очень много езжу по концертам и фестивалям. Когда я жил в Союзе‚ у меня была кличка Парамон, а в Америке меня зовут кратко, Поно, потому что американцы не могут произнести мое имя и фамилию сразу. Я иногда даже на концертах для западной публики устраиваю такой конкурс: кто с первого раза правильно произнесет «Валерий Пономарев», получает в подарок диск. О-оочень редко, кому это удается. Так что я пока не разорился. Вся моя история изложена в книге «На обратной стороне звука». Я написал ее изначально по-английски и потом сам перевел на русский. Она выдержала уже два издания. Меня однажды спросили, почему в этой книге нет ничего о моем сотрудничестве с певцами-эмигрантами, например, с Мишей Шуфутинским. Ответ простой: это для меня ничего не значило, я просто принимал участие в записи их альбомов как сессионный музыкант. Вот и все.

Поздравление Валерию Пономареву от четы Высоцких по случаю рождения второго сына, опубликованное в одной из эмигрантских газет

В 2011 году писатель Эдуард Тополь снял про мою одиссею фильм «Трубач из России», который даже получил высшую награду на фестивале в Хьюстоне и был показан в Москве на канале «Культура».

Что еще сказать? Живу в центре Нью-Йорка, на Сорок второй улице. Сейчас я холостяк. У меня два взрослых сына, один — русский, второй — американец. Внуки. Каждый день я репетирую и поддерживаю себя в форме, потому что у меня еще много творческих планов впереди…

Глава 23

Эльмира Уразбаева. Ангел в тюбетейке

Поклонники и музыкальные критики сравнивают Эльмиру с метеоритом, промелькнувшим на ночном небе полвека назад. В интернете есть только 11 песен, наверняка принадлежащих ей. С биографией еще загадочней: нигде нет ничего о ней полностью достоверного! Эта глава — результат кропотливого выуживания из океана интернета крупиц информации.

Красавица, поэт и полиглот

Эльмира Уразбаева родилась в 1940 году в Ташкенте, известный кинорежиссер Эльдор Уразбаев — ее родной брат.

Дебют молодой певицы состоялся в конце 1950-х в Эстрадном оркестре Узбекистана под руководством Батыра Закирова.

Эльмира Уразбаева

В дальнейшем девушка поступила на филологический факультет МГУ, изучала литературу и иностранные языки. Ни одно выступление университетской художественной самодеятельности не обходилось без ее участия. Знание языков тоже пригодилось: спектр репертуара певицы был необычайно широк. Она исполняла песни народов Кавказа и Средней Азии, песни Индии, Китая, арабского Востока, Европы и Америки. На талантливую красавицу обратил внимание эстрадный мэтр Олег Лундстрем и пригласил в свой оркестр. Далее было сотрудничество с Эдди Рознером и Махмудом Эсамбаевым.

Пройдя хорошую школу, Эльмира начала выступать с сольными программами.

Досадный конфуз

Эльмира Уразбаева и Игорь Высоцкий (саксофон). Концерт в Норильске, 1965. Фото из архива И. Высоцкого

В начале шестидесятых вместе с Михаилом Ножкиным и Борисом Бруновым Эльмира Уразбаева стала ведущей программы «Телевизионное кафе», предтечи «Голубого огонька». Трансляция шла в прямом эфире. Исполняя песню под фонограмму, артистка подошла к одному из столиков. Ей протянули бокал с шампанским, она машинально его взяла и пригубила, забыв, что ей нужно вступать и «петь» второй куплет. В этот момент она услышала, что в студии зазвучал ее голос. От волнения певица поперхнулась и закашлялась. Операторы судорожно сменили план. Но было поздно, миллионы зрителей стали свидетелями конфуза. В «Останкино» посыпались письма от возмущенных граждан: мы думали, что Уразбаева — певица, а оказалось, за нее поет кто-то другой…

Наманганские яблоки

Несмотря на досадный промах, творчество певицы пользовалось большим успехом в СССР. Песни «Наманганские яблоки», «Скромный паренек», «Все равно ты будешь мой», «Тебе не забыть обо мне» распевала вся страна.

Композитор Александр Зацепин в интервью газете «Культура» (март, 2016) вспоминал:

«В одном давнишнем фильме Эльмира Уразбаева исполняет мою песню “Ну и пусть”. Песня была очень популярной!».

Главным шлягером певицы стала узбекская народная композиция «Наманганские яблоки»:

В Намангане яблоки зреют ароматные.

На меня не смотришь ты, неприятно мне.

Может, вовсе не ко мне ты приходишь в сад,

А отведать яблочков, сладкий виноград.

Усьмой брови наведу,

Подведу глаза сурьмой,

Первая не подойду,

Сам пойдешь за мной…

На странице, посвященной творчеству певицы на интернет-портале «Кино-театр. ру», опубликован отклик пользователя Александры47, которой однажды посчастливилось побывать на концерте эстрадной звезды:

«В году 65 м в Пензе мне посчастливилось быть на концерте Эльмиры Уразбаевой. <…> Это не просто прекрасная певица, но и замечательный человек. Она, по просьбе зрителей, практически дважды пропела свой репертуар. Зрители ее не отпускали после окончания выступления. Никто не сорвался с места. Овации не стихали… Тогда певица спросила, какие песни снова исполнить. Из зала кричали строчку из какой-либо песни, ее инструментальный ансамбль сразу начинал играть эту песню, а Эльмира Уразбаева снова пела! За свою довольно долгую жизнь больше ни на одном концерте мне подобного не пришлось видеть…»

Забавный случай, связанный с неслыханной популярностью певицы, приводит на страницах книги мемуаров «Как перед Богом» Иосиф Давыдович Кобзон:

«Выступали мы однажды на стадионе — интернациональная концертная бригада, и вот запела Эльмира Уразбаева, да так, что один солдат с восточным лицом, прорвав все заслоны, вскочил на сцену и, упав к ее ногам, стал умолять, чтобы она приняла от него, как знак выражения его чувств, наручные часы, потому что на цветы у него не хватило денег… Трогательно было до слез, а затем запела Лидия Русланова, и тогда с трибуны сошла красивая такая русская женщина в цветастом платке. Подходит к Руслановой: “Матушка, какое же счастье, что ты есть!” — снимает с пальца дорогое кольцо и просит: “Возьми, матушка, хоть что-то на память!” (а сама плачет, остановиться не может). И тут наш легендарно находчивый конферансье Гаркави на весь стадион произносит: “Вот Русь великая — всё с себя! Но только за любовь! За любовь!”» Потом поворачивается в мою сторону и шепчет: “Кобзон, приготовься, сейчас евреи мебель понесут…”»

В шестидесятые-семидесятые годы на фирме «Мелодия» одна за другой выходят пластинки певицы, а ее голос звучит не только со сцены, но и в кино. Особой популярностью пользовалась картина «Ангел в тюбетейке» (1968), где прозвучала песня «Все равно ты будешь мой».

Почти по Гоголю

В журнале «Караван историй» (2019, № 1) были опубликованы воспоминания Светланы Резановой, эстрадной певицы, блиставшей на сцене в 1970-е годы. Светлана Ивановна рассказывает о несостоявшейся свадьбе Эльмиры Уразбаевой и знаменитого артиста Валентина Гафта.

«До меня Гафт чуть не женился на Эльмире Уразбаевой. Однажды признался, что практически повторил “прыжок из окна невесты” гоголевского Подколесина. <…> Валентин Иосифович говорил об Эле с восхищением, вспоминал, какая она потрясающая певица, какие изумительные стихи писала. <…> Эля была эрудиткой, училась на филологическом факультете МГУ, изучала иностранные языки. Они с Гафтом решили зарегистрироваться. Но вот беда, Уразбаева собралась эмигрировать в Америку. В день бракосочетания в квартире Эли собрались гости, чтобы всем вместе отправиться в ЗАГС. Невеста в белом свадебном платье и фате ждала жениха, но тот не пришел и свадьба не состоялась. “Зачем мне эта Америка? — вспоминал Валя. — Если бы она здесь осталась, все пошло бы нормально. — Они так и не объяснились. — Надо было позвонить, а я струсил. Нехорошо поступил… До сих пор себя ругаю”. Было видно, что его мучила совесть. Спустя время Гафт нашел Уразбаеву в США, позвонил и попросил прощения».

Эльмира Уразбаева, начало 1980-х гг.

За океаном

Долгое время найти какую-либо информацию о том, когда певица покинула СССР, не представлялось возможным. В интернете озвучиваются ничем не подкрепленные версии об отъезде, случившемся якобы «в начале девяностых годов». В то время, когда шла работа над этой книгой, я (А. П.) натолкнулся в ленте Фейсбука на статью о банкротстве легендарного ресторана «Самовар» в Нью-Йорке. В развернувшейся под материалом дискуссии многие вспоминали свои посещения культового места, писали об истории его возникновения, непременно упоминая нобелевского лауреата Иосифа Бродского и великого танцовщика Михаила Барышникова, ставших наряду с Романом Капланом, совладельцами ресторана. Неожиданно кто-то поделился информацией, прозвучавшей для меня как сенсация, хотя остальные участники обсуждения, похоже, не придали ей никакого значения. Оказывается, среди первых учредителей «Самовара» числилась Эльмира Уразбаева, и было это в средине восьмидесятых годов, еще до того, как Каплан обратился за поддержкой к Бродскому с Барышниковым. Эту информацию подтвердил также один из героев этой книги‚ джазовый саксофонист и прекрасный фотограф Игорь Высоцкий.

Первый и единственный большой концерт Эльмиры Уразбаевой состоялся в Нью-Йорке в 1983 году. Фото: Игорь Высоцкий

С Эльмирой они знакомы с начала шестидесятых: Игорь в составе музыкального коллектива аккомпанировал певице. На вопрос, не помнит ли он, когда Уразбаева оказалась на Западе, музыкант ответил: «Прекрасно помню, в октябре 1982 года. У меня тогда только родился сын, и мы с женой приезжали к Эльмире в отель на Манхэттене, где она жила, чтобы показать малыша».

Также Игорь Александрович рассказал, что первое время певица задумывалась о том, чтобы продолжить творческую карьеру‚ и даже дала один концерт в Нью-Йорке, но дальше этого дело не пошло.

* * *

Чем Эльмира Уразбаева занималась в Америке последующие годы‚ точно не известно, но в начале девяностых она часто стала наведываться в Россию и Узбекистан. Говорят, что осуществляла какие-то совместные с американской стороной проекты, в частности имела отношение к созданию фильмов на Узбекской киностудии и вроде бы даже работала там некоторые время под псевдонимом Элла Мирра.

Интернет-форум «Ностальгия. Ретро до 70-х…» сообщает шокирующую информацию:

«Эльмира Уразбаева занесена в черный список нежелательных эмигрантов Президента Узбекистана».

Остается только гадать, за что певица удостоилась такой «чести» от властей республики. Быть может, какой-то из проектов оказался неудачным? Ответа нет.

Сегодня Эльмира Уразбаева живет в Калифорнии. Музыкой она давно не занимается, прежде всего потому, что не позволяет здоровье. Но ее песни не забыты. В России вышло несколько музыкальных сборников, где звучит сильный и завораживающий голос певицы.

Глава 24

Валерий Ободзинский. Внутренний эмигрант

Заключительная глава первой части посвящена Валерию Ободзинскому. Предвидя удивление читателей и логичный вопрос: «При чем тут Ободзинский, если он никуда никогда не уезжал?». Отвечаем: действительно, советский по факту артист, по духу он являлся самым несоветским исполнителем на эстраде. Он и был по сути эмигрантом, только не реальным, а внутренним. В пользу этого говорит и его изломанная судьба, и упорные слухи об отъезде певца на Запад.

С его феноменальным по красоте вокалом не мог сравниться, пожалуй, никто из звезд той поры. Неудивительно, что практически каждая песня в исполнении артиста становилась шлягером. Но по тем же причинам над именем Валерия Ободзинского постоянно кружили черные птицы зависти коллег и неприятия чиновников. Потому, наверное, и ушел он от нас так непростительно рано, не допев, на полуслове оборвав свою песню. Ему было всего 55 лет.

Знаки судьбы

Будущий артист родился в Одессе, в простой, как тогда было принято говорить, семье. Его бабушка и дедушка работали дворниками, мама — по одним данным, на ювелирной фабрике, а по другим — в порту, отец служил в милиции.

Жили они очень скромно и даже представить себе не могли, что их единственный сын станет певцом. Кумиром публики. Хотя… В Одессе все живут мечтами и надеждами. Тем более что бабушка его была большая певунья, она всегда песней успокаивала маленького Валеру, когда он плакал, и отец его прекрасно пел, он был очень артистичен — вот, видимо, от кого передался талант Валерию.

Семья жила в историческом центре Одессы, в доме 33 на улице Петра Великого. Сейчас эта улица называется Дворянская: ей возвратили самое первое имя, данное еще в начале XIX века. Задолго до войны, в 1919 году в кафе, которое было расположено в доме 33, собирался знаменитый кружок «Коллектив поэтов», куда входили Эдуард Багрицкий, Валентин Катаев, Юрий Олеша, Семен Кирсанов, Илья Ильф, Лев Славин, Вера Инбер…

Когда-то на этой улице были «Частные скрипичные курсы П.С. Столярского» и «Музыкальные курсы К.Ф. Лаглера». Напротив дома, где жили Ободзинские, было музыкальное училище, а рядом с ними, стена к стене, но фасадом на Новосельскую, стоит Одесская консерватория. А вела эта улица Петра Великого к храму — к лютеранской церкви. Удивительно, как всё, что промелькнуло на этой улице детства, потом так или иначе эхом отзовется в судьбе Ободзинского — будут и поэты, и музыка, и опала, и холод, и храм…

То ли место рождения навеяло, то ли интуиция подсказала, но маленький Валера отчего-то с самого детства был уверен в том, что ему уготована необычная судьба. Особенно он поверил в это в 17 лет, когда в 1958 году к нему прямо на улице подошел ассистент режиссера и предложил сняться в крошечной роли в фильме «Черноморочка». Ободзинский сыграл музыканта оркестра.

«Первой сценической площадкой Ободзинского стал Приморский бульвар. Местная братва окрестила Валеру «Цуна». Говорят, что кличка пошла от слова «цунами». Молодой красивый парень лихо брал аккорды на гитаре и пел, как говорится, «за всю Одессу»…» — цитата из газеты «Комсомольская правда в Украине» (2002, № 174)

Кстати, в той же картине вместе с ним снялся известный одесский конферансье Евгений Оршулович, который прославился в восьмидесятые годы, исполняя одесские песни под псевдонимом Владимир Сорокин. Но это так, к слову.

В юности Валерий Ободзинский водил дружбу с ребятами с Молдаванки. Случалось, он брал контрабас и отправлялся на пляж, где устраивал на радость отдыхающим импровизированный концерт. Пока загорелые граждане, открыв рты, внимали бродячему артисту, его лихие друзья обчищали карманы и сумочки курортников. Но все-таки любовь к музыке взяла верх.

Карузо с Дерибасовской

Окончив школу, где его называли Карузо за то, что он постоянно пел итальянские песни, Валера сменил множество профессий. Натягивал пружины на матрасах, мастерил замки для мебели и ходил кочегаром на пароходе. А в свободное время готовился к поступлению в музыкальное училище. Он брал уроки вокала у соседки — учительницы музыки.

А вот актерское мастерство ему преподавал патриарх одесской эстрады, знаменитый куплетист Лев Зингерталь, начавший свою карьеру еще, кажется, при Александре III, а закончил при Брежневе, который выписал ему персональную пенсию. Кстати, именно Зингерталь написал знаменитые песенки «На Петровском, на базаре» и «Как на Дерибасовской, угол Ришельевской». Да, да, ту самую, про бабушку, которая «здорова и кушает компот». Но даже такие замечательные учителя не помогли: в музыкальное училище Валерия Ободзинского не приняли. То ли приемной комиссии не понравился ответ на вопрос в анкете, где он указал, что он родился в 1942 году в оккупированной Одессе, а то ли просто не хватило полезных связей. Так или иначе, но певец на всю жизнь остался уникальным самоучкой. Он пел в парках, на танцах, в домах культуры, и однажды на обладателя золотого голоса обратили внимание и пригласили на работу в Томскую филармонию.

Творческий путь Валерия Ободзинского начинался с гастролей по городам и селам Сибири, где по традиции после каждого концерта гостей приглашали за щедро накрытый стол. К несчастью, характер у артиста был очень мягкий, и он был просто не в силах сказать «нет». Очень скоро это неумение отказываться от лишнего бокала превратилось в настоящий алкоголизм.

От катастрофы спасла тогда встреча с будущей женой Нелли. По легенде, они познакомились прямо на концерте. Валера углядел в первом ряду очаровательную девушку и весь вечер пел только для нее. Потом они долго переписывались, и Валера из каждого города, куда приводили его гастрольные пути, слал ей телеграммы, иногда по пять-десять штук в день. Конечно, Нелли была покорена такой настойчивостью, и вскоре они поженились. В этом браке у них родились две дочки, Анжела и Валерия.

С женой Нелли

С дочкой Анжелой

«Щедрый» гонорар

Несмотря на популярность, у молодых долгое время не было своего угла.

Они месяцами ездили по гастролям. Но в 1966 году удача улыбнулась им. Валерия Ободзинского пригласили солистом в оркестр Олега Лундстрема. И даже выделили квартиру в Москве. Правда, новоселье было омрачено доносом в органы от «доброжелательных» коллег, сомневающихся в законном получении артистом жилплощади. Ситуацию с трудом удалось уладить.

Тем временем популярность молодого певца распространялась, словно лесной пожар. Рецензенты отмечали его артистизм и удивительно чистый голос.

Валерий Ободзинский и Олег Лундстрем

А чиновники, наоборот, роптали на западную манеру держаться на сцене и на странный выбор репертуара. Ведь наравне с советскими песнями Валерий Ободзинский активно исполнял западные хиты. Молодой певец с легкостью затмил многих корифеев советской эстрады того времени. Конкурировать с ним мог разве что его ровесник Муслим Магомаев.

Первая же пластинка артиста разошлась огромным тиражом, более десяти миллионов экземпляров. То есть, по сути, стала бриллиантовой. На Западе он, конечно, тут же стал бы миллионером. Но порядки в Советском Союзе были совсем другие. И в кассе Москонцерта Валерию Ободзинскому был выдан гонорар в 150 рублей. Сам певец рассказывал об этом так:

«На мне государство зарабатывало деньги, огромные деньги! Пластинка выходила стоимостью 2 рубля 60 копеек по тем временам. Миллионные тиражи, тринадцать миллионов тираж был, по-моему, первый. А я за этот диск от фирмы “Мелодия” получил 150 рублей. Посчитайте, сколько государство на мне заработало и сколько оно мне заплатило».

«Зритель нам не указ!»

Тиражи пластинок могли быть гораздо больше. Но вмешалась не кто-нибудь, а сама министр культуры СССР Екатерина Фурцева. По легенде, Екатерина Алексеевна однажды заглянула на Апрелевский завод грампластинок. И в цехе заметила ящик с дисками неизвестного ей певца. «Это кто?» — «Ободзинский». — «Какой тираж?» — «Второй миллион допечатываем». Министр удивилась: «Кто разрешил?» — «Магазины попросили: популярность большая. Записано все на фирме ”Мелодия”, как положено, — отрапортовал директор, — какие будут указания?». Фурцева помолчала и коротко бросила: «Я разберусь».

Проезжая на служебном автомобиле мимо Кремля, Екатерина Алексеевна выглянула в окно и вздрогнула: с огромной афиши на фасаде Театра эстрады на нее смотрел тот самый неизвестный певец. А гигантские буквы кричали: «Поет Валерий Ободзинский». Едва войдя в свой кабинет, Фурцева подняла трубку и набрала номер Московского управления культуры: «Давно у вас поет этот, как его, Ободзинский? День? Два?» — «28 дней, Екатерина Алексеевна». — «Сколько? Он что, народный артист, лауреат? У нас Козловский столько не работает. Немедленно прекратить концерты». — «Но, понимаете, он очень популярен у зрителя…», — оправдывался начальник. «Зритель нам не указ — нам народ воспитывать надо», — отрезала Фурцева.

На следующий день в газете «Советская культура» вышла разгромная статья: «Что хочет сказать своими песнями исполнитель, к чему призывает? Чему учит? Изжеванная и навязчивая тема любви — вот чему отводит певец два часа своего пребывания на сцене».

Неправильная фамилия

Не отставал от Фурцевой и едва вступивший в должность новый председатель Гостелерадио Сергей Лапин, славившийся, как известно, своим негативным отношением к евреям. И хотя с «пятым пунктом» у Валерия Ободзинского было все более-менее по советским меркам в порядке (он был наполовину украинцем, а наполовину поляком), его фамилия у антисемитски настроенных руководителей вызывала подозрения, и он попал под чистку вместе со многими своими коллегами: Ларисой Мондрус, Аидой Ведищевой, Ниной Бродской, Эмилем Горовцем, Вадимом Мулерманом и многими другими.

Вспоминают, что С.Г. Лапин был страстным книголюбом, особенно любил поэзию Серебряного века

Именно из-за неблагонадежной фамилии он вместо звания «Заслуженного артиста РСФСР» с большим трудом получил звание «Заслуженного артиста Марийской АССР». Оно пригодится, когда в 1971 году министр культуры РСФСР Алексей Попов, которому не понравились манера исполнения певца и его репертуар, запретит Ободзинскому выступать на территории подведомственной ему республики. Целый год Ободзинский мог давать концерты только в автономных республиках, пока этот запрет не снял заведующий отделом культуры ЦК КПСС Василий Шауро.

* * *

Валерий Ободзинский знал цену своему таланту. И он также понимал, что все его коллеги это понимают и поэтому ему никто не спешит протянуть руку помощи, никто его не спасает, никто не заступается. Он был один. У него не было тыла. Нельзя было выделяться, а уж тем более так сильно выделяться: газон должен быть идеально ровным…

Валерий Ободзинский в окружении поклонников

Чиновников раздражало его поведение на сцене: совсем не советское, слишком независимое, какое-то западное. Да и вокал был какой-то не наш. В одном из высоких кабинетов его поучали: «Валерий Владимирович, у вас в репертуаре отсутствуют и партийная, и комсомольская тематика. А где колхозная тема или военная? Надо меняться!» Ободзинский хмуро посмотрел и ответил, перефразируя известную песню: «Я расстался с комсомолом, не могу быть вечно молодым». «Ну, как знаете», — поджал губы чиновник. Ободзинскому тут же сократили вдвое число выступлений. Сократились концерты, гастроли. Его и так почти не показывали по телевидению, чаще крутили по радио. А тут съемок не стало вовсе. В это же время разнесся слух, что Ободзинский не то уже эмигрировал, не то пакует чемоданы. А ведь в те годы даже намек на возможный отъезд был способен поставить крест на карьере.

Единственный, кто встал на защиту артиста, был композитор Никита Богословский. В 1974 году он опубликовал заметку «Давайте замечать хорошее». И, кажется, черная полоса жизни сменилась на белую. В том же году на советские экраны вышел популярный американский фильм «Золото Маккены».

По советской традиции в иностранных картинах дублировался не только текст, но и песни. В оригинале саундтрек исполняет Хосе Фелисиано, лауреат премии «Грэмми». Для закадрового исполнения песни на русском языке надо было найти равного ему по уровню исполнителя. Им стал Валерий Ободзинский. Песню «Старый гриф-стервятник» с русским текстом Леонида Дербенева тут же подхватила вся страна. Интересный факт: продюсером вестерна «Золото Маккены» выступил еще один «диссидент» советской музыки — композитор Дмитрий Темкин. В 1921 году он уехал в Берлин, потом жил в Париже, откуда, по совету Федора Ивановича Шаляпина, перебрался в США. Темкин стал писать музыку для голливудских фильмов. За свою долгую карьеру он 22 раза номинировался на премию «Оскар» и четырежды стал ее обладателем.

* * *

На пике своей популярности артист зарабатывал в десятки раз больше любого академика или большого партийного чиновника. Из каждой гастрольной поездки Ободзинский стремился привезти подарки и сувениры своим дочкам и любимой жене. Известный художник и певец, эмигрант Зиновий Шершер вспоминал, что однажды гастрольные дороги свели его вместе с Валерием Ободзинским в одном номере. И он увидел, что все чемоданы певца под завязку набиты дефицитными книжными изданиями. Валерий Ободзинский был одержимым библиофилом. Зиновий Шершер тоже загорелся купить что-то из новых дефицитных книг и отправился в книжный магазин. Но был обескуражен ответом продавщицы: «Ничего нет. Всё до вас скупил Валерий Ободзинский».

«А сейчас я выпью водки!»

К несчастью, нервы артиста часто не выдерживали неравной схватки с чиновниками. Нередко он искал забвения в вине. Да и завистники, зная о его слабости, частенько устраивали настоящие провокации, поднося рюмочку «для куража». Биограф музыканта Варлен Стронгин утверждал, что не раз имели место спланированные провокации, когда специально подосланные люди целенаправленно спаивали певца перед началом концерта.

После свадьбы и рождения дочери Валерий Владимирович не пил больше 10 лет, но однажды на праздновании нового, 1978 года, Ободзинский хмуро осмотрел стол и заявил супруге: «А сейчас я выпью водки!». Она стала умолять, плакать, но он ничего не хотел слушать. С того момента все покатилось в пропасть.

Многие годы Валерий Ободзинский безуспешно боролся с пристрастием к вину. Он лечился в больницах, кодировался — ему вшивали дорогие препараты…

Но помогало это не всегда. Случалось, он выходил на сцену не совсем трезвым, а бывало даже, что срывал выступления. Впрочем, за его голос и яркий талант ему многое сходило с рук.

Валерий Ободзинский, 1980-е гг.

Однако чем дальше, тем труднее складывается артистическая карьера.

Как вспоминает упомянутый выше автор книги о певце В. Стронгин, в начале восьмидесятых годов на гастролях в Сочи в партийном санатории певец вышел на сцену пьяным, нетвердо стоял на ногах и путал слова. Разразился страшный скандал. Тут же полетела телеграмма из Москвы: его уволили из Москонцерта. Но Иосиф Кобзон помог устроиться в филармонию города Грозного, куда принимали всех, даже самых опальных певцов. Например, одно время от Грозненской филармонии выступал Владимир Высоцкий. Но, видимо, чиновники затаили уж очень сильную обиду на Ободзинского, потому что и туда полетела телеграмма, вообще запрещающая ему выступать.

Черные тучи сгустились над головой Ободзинского. Ему перестали звонить поэты и композиторы, его уже не осаждали концертные администраторы, но даже тогда он не позволил себе пойти на поклон к чиновникам, чтобы обещать им начать исполнять песни о светлом будущем, партии и комсомоле в обмен на снятие опалы.

Валерий Ободзинский был очень счастлив в браке. Любил жену и дочек. Но постоянные гастроли и застолья введут в искушение кого угодно. Тем более человека с таким мягким характером, как у него. Летом 1979 года, выступая на теплоходе в круизе, он познакомился с поклонницей. Об измене стало известно жене, и она прогнала его. Он очень страдал, караулил своих дочек у школы, у детского сада, плакал, хотел вернуться в семью… Но жена Нелли Ивановна была непреклонна и долгих пять лет не прощала Валерию Ободзинскому измены.

Валерий Ободзинский с дочками, Анжелой (слева) и Валерией

Начало 1980-х годов — очень тяжелое время для Валерия Ободзинского. И хотя он вернулся в семью, супруга не может больше находиться постоянно рядом.

А болезнь дает о себе знать все чаще и чаще. Пытаясь справиться с алкоголизмом, он обращается к знакомому доктору. И тот советует таблетки с кодеином, не предупредив о наркотических свойствах этого препарата. Случалось, медработники из числа поклонников доставали ему лекарства: наркотиками он снимал тяжелое похмелье (была в то время такая подпольная убийственная методика в медицинской среде). Очень скоро Валерий Ободзинский попадает в новую зависимость.

* * *

В 1987 году, после гастролей во Владивостоке, он неожиданно пропадает. Пропадает для всех. Он уходит из семьи, не поддерживает контакты с близкими друзьями. Никто не знает, что с ним. По стране тут же начинают циркулировать слухи: эмигрировал, в больнице, в тюрьме, умер… А на самом деле Валерий Ободзинский просто отправился в свободное плаванье. В плаванье без руля и ветрил. Есть такие люди, которых нельзя гнуть, их можно только ломать. И когда он почувствовал, что вот-вот уже сломают, он захотел спастись: он исчез, ушел ото всех. И это не поступок слабого человека, это очень сильный шаг, он, как волк, отгрыз себе лапу, чтобы вырваться из капкана.

Первое время он жил по друзьям и случайным знакомым, а позднее устроился работать сторожем на галстучную фабрику в Москве. Он переселился в подсобку — там и дневал, и ночевал. Работяги, с которыми он пил после смены, не узнавали в нем популярного артиста. Да он и сам не стремился раскрывать свое инкогнито. Прежний Валерий Ободзинский умер. Теперь это был совсем другой человек.

Его младшая дочь Валерия вспоминает, что когда отец однажды, после нескольких лет отсутствия, появился в их московской квартире, она просто не узнала его. Это был совсем другой человек и внешне, и внутренне. Он перестал смеяться, радоваться и‚ вообще, кажется, получать удовольствие от жизни. В поисках себя и ради куска хлеба он устроился певчим в церковный хор. Отпустил седую бороду, обрюзг, поседел.

Валерий Ободзинский с Анной Есениной, 1990-е гг.

Тогда его и нашла давняя поклонница Анна Есенина. Вскоре они начинают жить вместе. Она прикладывает невероятные усилия, чтобы убедить его вернуться в профессию, вернуться на сцену. Но Валерий Владимирович не горит желанием. Он понимает, что потерял форму, что у него изменился голос, однако Анне Есениной удается невозможное. И в 1995 году‚ после долгих лет отсутствия‚ Валерий Ободзинский вновь появляется на телевидении и поет песню с символическим названием «Белые крылья». На записи этой программы «Золотой шлягер» в 1995 году поэт Леонид Дербенев говорит, что ставит талант Валерия Ободзинского в один ряд с именами Карела Готта и Тома Джонса. Но самого Валерия Владимировича, кажется, ничто не радует. И когда микрофон попадает к нему в руки, он неожиданно выплескивает все накопившиеся обиды прямо в эфире:

«…был такой момент в моей жизни, когда я достиг своего потолка… Это раз. Я был неудовлетворен самим собой. Потом, откровенно вам скажу, — мне просто надоело перед вами унижаться перед всеми. Мне приходилось очень часто унижаться перед работниками телевидения, радио… Худсоветы, когда меня не принимали, когда меня просто откровенно «резали» и говорили: что это за пение… что вы поете не по-советски… Поэтому просто настал какой-то момент в моей жизни, когда я понял, что, наверное, мне не нужно этим делом заниматься, песнями, и я решил себя попробовать в другом деле. Я пошел и устроился сторожем».

«Дни бегут…»

И все-таки Ободзинскому удалось невозможное. В который уж раз подняться после падения в пропасть. В 1996 году он даже записывает пластинку «Дни бегут», в которую входят песни из репертуара Александра Вертинского. Многие поклонники считают эту работу вершиной в карьере артиста.

Весной 1997 года Валерий Ободзинский дал своей последний концерт в Вологде. А 26 апреля он скоропостижно скончался от сердечного приступа в Москве.

Валерий Ободзинский. Один из последних снимков

Прощание с артистом состоялось в Центральном доме работников искусств в Москве. У гроба стояли его коллеги, знакомые, незнакомые, поклонники.

Произносились речи о том, как все любили его, как дружили и уважали. И в это время, как вспоминают родные, огромный портрет, который стоял недалеко от гроба, неожиданно упал и с грохотом разбился. Тут же все смолкло.

Всем показалось, что Валерий Ободзинский, словно оттуда, словно с небес, прервал этот лживый словесный поток.

Более 30 лет назад бывший одесский музыкант, а ныне житель Лос-Анджелеса Павел Вайман загорелся идеей установить в Одессе мемориальную доску на доме, где родился Валерий Ободзинский. Благодаря поддержке народного артиста Украины Михаила Бокальчука удалось собрать все необходимые документы. Но кроме выдачи разрешения никакой другой поддержки городские власти не оказали. Архитектор и скульптор запросили огромную сумму. Но одесситы не привыкли пасовать перед трудностями. Поразмыслив, инициаторы обратились за помощью к… работникам кладбища. Там за куда меньшие деньги подобрали гранитный камень и нанесли гравировку. Оплатил работу другой одесский музыкант, а ныне владелец магазина «Babushka» в Лос-Анджелесе Константин Швуим. Так в 2009 году мемориальная доска была открыта

Остается добавить, что песни Валерия Ободзинского не теряют своей популярности, причем именно в его исполнении, хотя многие молодые артисты берутся сегодня перепевать его шлягеры. И все это, конечно, лишний раз подчеркивает, какой непередаваемой индивидуальностью, каким магнетизмом обладал этот большой артист.

Говорят, во время ненастья молния сжигает самое высокое дерево. Он был этим самым высоким деревом — и его спалили дотла. Вся его история — это трагическая история о цене, которую платишь, если не можешь притворяться, приспосабливаться и идти на компромиссы. И умер он не от водки или наркотиков. Он умер от людей, которые бывают страшнее любого яда.

Часть II

За синей птицей

Глава 1

Альберт Писаренков. Конферансье

Покидали Советский Союз не только эстрадники-вокалисты, классические музыканты, цирковые артисты или актеры кино. Уезжали даже представители разговорного жанра: конферансье, чтецы, юмористы… Их ремесло как ничье другое связано, прежде всего, с языком, культурой новой страны, и потому в большинстве своем они терпели сокрушительное профессиональное фиаско и кардинально меняли в эмиграции род занятий. Случались, однако, исключения, которые, как известно, лишь подтверждают правила.

Буриме

Альберт Рафаилович Писаренков (Рабинович) родился в Казани в 1941 году. В 1961 году закончил Государственное училища циркового и эстрадного искусства как музыкальный эксцентрик. Работал на манеже в составе трио клоунов вместе с Ротманом и Маковским. Но вскоре перешел на эстраду, где быстро выдвинулся в число ведущих конферансье. Начав с реприз и буффонад, Писаренков в дальнейшем нашел собственную нишу, возродив почти забытый к тому времени жанр буриме.

Альберт Писаренков

Варлен Стронгин в книге об актере Савелии Крамарове «Сын врага народа» пишет:

«Конферансье Альберт Писаренков, невысокого роста, более похожий на русского, чем на еврея, умело вел концерты, блестяще исполнял буриме — специфический и очень редкий жанр на эстраде. По заданным из зала рифмам составлял стихи, подражая Пушкину, Есенину, Маяковскому, Евтушенко, Вознесенскому и даже Пастернаку. Номер имел потрясающий успех у зрителей».

Все, кто бывал на его выступлениях, могут подтвердить: стихи придумывались Писаренковым практически мгновенно и отличались при этом остроумием и неожиданностью. На основе одних и тех же рифм он мог предложить зрителям сразу несколько вариантов, при желании пародируя манеру исполнения или написания стихов разными популярными поэтами.

Коньком Писаренкова было взаимодействие с аудиторией: никто из зрителей не чувствовал себя забытым, никто не избежал его искрометного юмора.

«…Альберт Писаренков <…> собирал рифмы из зрительного зала и потом читал буриме, — вспоминал Геннадий Хазанов. — Он блистательно это делал, мгновенных реакций был человек. Однажды вдруг вопрос из зала: “А вы сами-то можете рифму придумать?” — “Могу”. — “Придумайте к слову “Европа”!” Зал в экстазе… Ну, Алик попросил его подняться, дал знак, чтобы свет направили на человека, и говорит: “А вы сами знаете рифму к слову “Европа”?”. Тот такой: “Зна-а-аю!” — “Ну вот и садитесь на эту рифму!”»

Еще один забавный случай связан с именем очень популярного в начале семидесятых исполнителя Кола Бельды. Тогда на всю страну прогремел его хит «Увезу тебя я в тундру», и артист был, как говорится, нарасхват, едва успевая перемещаться с одной концертной площадки на другую. Как-то раз Альберт Писаренков вел мероприятие, где в афише среди прочих был заявлен и любимец публики. Закончилось первое отделение, началось второе, а Кола Бельды все еще не было. Зрители нервничали и шумно требовали выхода артиста. Администратор за кулисами накручивал телефонный диск и поминутно хватался за сердце, предвидя скорую расправу на выходе из служебного входа. Когда стало окончательно ясно, что приехать он не успеет, Альберт Писаренков вызвал огонь на себя. Он вышел на сцену и, выдержав мхатовскую паузу, изрек: «Извините, друзья! Кола накрылся бельдой!»

Альберт Писаренков и Геннадий Хазанов на гастролях в Казани

Помимо буриме, остроумных шуток и реприз в арсенале этого невероятно талантливого человека были и другие «фишки»: он играл на тромбоне, мог лечь на рояль лицом к клавиатуре и играть «наоборот», он отличался завидной пластикой и с легкостью манипулировал в уме четырехзначными цифрами.

* * *

В 1973 году Евгений Петросян придумал оригинальное трио, в котором, по его предложению, участвовали конферансье Лев Шимелов и Альберт Писаренков. Так на советском телевидении родилась программа «Артлото», которая была моментально замечена телезрителями. В 1974 году Альберт Писаренков становится лауреатом Всероссийского конкурса артистов эстрады и задумывается над созданием новой концертной программы.

Лион Измайлов в книге воспоминаний «Мои дорогие» так описывает события того времени:

«Альберт Писаренков в 70-е годы был, наверное, лучшим конферансье страны. Злобный, маленький, но очень остроумный человек, он возродил на эстраде жанр буриме. Долго тренировался в компаниях, прежде чем вышел на сцену. <…> Однажды на гастролях в Киеве Писаренков насел на меня: “Пoговори с Хайтом, чтобы он написал мне программу”. А надо сказать, что Хайт про этого Писаренкова слышать не хотел. Они с Левенбуком в свое время сделали целую программу на троих — Петросяну, Шимeлову и Писаренкову. Программа шла с большим успехом. Но артисты перессорились, и она была закрыта. Хайт потерял деньги, теперь его писать для Писаренкова заставить было трудно. Но он ко мне в то время относился очень хорошо, и мне все-таки удалось его уговорить. Назвали это представление “В гостях у конферансье”. Центром его был Писаренков, он приглашал певцов, артистов оригинальных жанров, а сам делал конферансные интермедии. Вот их мы и писали. Но это были не служебные интермедии, а именно концертные номера. У меня было много соавторов, но такого, как Хайт, не было никогда. Практически он диктовал, а я записывал. Cилы были настолько неравными, что я потом старался дома что-то добавить к уже надиктованному Хайтом. И взял на себя всю организационную часть. Хайт как-то очень здорово находил прием номера. Так точно, что потом полурепризы, попадая в фокус, становились репризами. Писали мы это все в 1975-м, а в начале 1976 года состоялась премьера. Перед премьерой, когда надо было работать по выпуску (собственно, работать было надо Писаренкову), я поехал на гастроли. У меня очень болела мать, и, понимая, что скоро не смогу никуда уезжать, я старался заработать побольше денег. Писаренков жутко обиделся на меня за то, что я уехал, однако спектакль выпустили. Премьера состоялась в киноконцертном зале “Варшава”. Зал был битком. Почти все прошло хорошо. A пoдсадкой для номера “Итальянская трагедия” был ныне известный телеведущий Дима Крылов. Он с Писаренковым учился в ГИТИСе и вышел на сцену как бы из публики и подыграл замечательно. Все вроде было хорошо. Мы уже считали авторские. А они с такого зaла, как «Варшава», были немаленькие. Однако буквально после трех представлений Писаренков пoдал на отъезд в Израиль. И никаких авторских от его концертов мы не получили. Сразу после подачи он попал в отказ и вынужден был уйти из Москонцерта».

В отказе

Что заставило популярного артиста эстрады, находящегося на пике славы, обращать свои взоры на Запад? Вероятно, Альберт Писаренков мечтал о творческой свободе без цензурных ограничений, о новых артистических возможностях и перспективах. Однако в отличие от большинства его коллег по эстрадному цеху, которые в большинстве своем покидали родину, не встречая особых препон, Альберт Рафаилович на долгие годы стал отказником.

«Подав заявление на выезд из страны и получив отказ, он лишился работы, любимой сцены, оказался в положении изгоя, — пишет уже знакомый нам Александр Сиротин, — многие из тех, кого он считал друзьями, предали его. Писаренков сопротивлялся системе. О нем писали на Западе, требовали отпустить. Думаю, именно тогда он стал жестче. Можно понять состояние артиста, которого лишили права выступать. Так власти в СССР расправлялись с талантливейшими артистами, писателями, режиссерами, музыкантами, учеными… При Сталине их убивали физически; при Хрущеве, Брежневе и следующих за ними — убивали морально, отлучая от профессии»[22].

Артист эстрады Юрий Хижняк вспоминал:

«Лет сорок назад в Москонцерте стояли трое: два конферансье — Эмиль Радов с Альбертом Писаренковым и балетмейстер Нина Рабинович. Травили еврейские анекдоты про Рабиновича. Юмор в том, что настоящая фамилия и Радова, и Писаренкова — Рабинович, а Нина Рабинович, жена знаменитого звукооператора — русская, в девичестве Аверина»

* * *

Эмиграционные настроения среди советских евреев резко усилились после Шестидневной войны.

Об этом стало известно в Кремле и, желая улучшить имидж СССР на мировой арене, 10 июня 1968 года, через год после разрыва отношений с Израилем, в ЦК КПСС поступило совместное письмо руководства МИД СССР и КГБ СССР за подписями Громыко и Андропова с предложением разрешить советским евреям эмигрировать из страны.

В период с 1968 по 1975 год в Израиль прибыло около 100 тысяч репатриантов из Союза. Желание человека покинуть страну хотя и не считалось в СССР преступлением, но все же рассматривалось властями как предательство. Потому процесс подачи и рассмотрения заявлений на выезд сопровождался целым рядом бюрократических формальностей и проволочек, призванных максимально затруднить, а лучше — сделать невозможной массовую эмиграцию.

Для выезда из Союза мало было получить въездную визу, скажем, в Израиль. Необходимо было получить и выездную визу от советских властей. После начала Афганской войны в 1979 году и последующей ссылки академика Сахарова власти решили «закрыть» эмиграцию, и многие из тех, кто ранее подал заявления в ОВИР на выезд, получили отказ. Их стали называть отказниками, от английского термина «refugee».

В качестве причины для отказа указывались: служба в Советской армии, секретный характер работы подающего заявление или остающихся родственников, материальные или иные возражения остающихся родственников, «несоответствие интересам советского государства». Отказники часто подвергались преследованиям, например увольнениям с работы, а затем уголовному преследованию по статье за тунеядство.

К концу семидесятых в отказе по всему СССР находились десятки тысяч человек. Неудивительно, что люди, объединенные общими проблемами, стали организовываться в некие «клубы по интересам», делясь информацией и советами. В книге мемуаров «Хулиганка» певица Нина Бродская, также ожидавшая в конце 1970-х годов разрешения на выезд, признается:

«Поначалу мы составляли узкий круг людей, собравшихся в иммиграцию, но постепенно наши ряды пополнялись и другими, такими же, как мы. Все боялись громко говорить об этом. В нашей небольшой компании собиравшихся тогда в путь помимо тех, кого я уже назвала, было еще несколько семей. Это семья Альберта Писаренкова — конферансье Москонцерта и семья композитора Анатолия Днепрова. Проблем было много! Продав кооперативные квартиры, мебель и все остальное, хотелось сохранить средства, и люди старались вложить свои деньги во все, что можно было продать там, за границей. Уже позднее мы узнавали, что привозили наши туда. Один чудак привез целый чемодан презервативов, другие — металлические молотки, щетки. Кто-то привез чемодан ниток мулине. В общем, дурдом!

<…> Были в это время и смешные, и грустные моменты. Мои друзья Алла Иошпе и Стахан Рахимов тоже собирались уезжать и постоянно втягивали нас в какую-нибудь авантюру. “Поехали в “Ядран” (магазин) и купим побольше кожаных сумок, ведь они там идут”, — говорила Алла. И мы ехали за покупками. “Надо больше купить деревянной мебели, она там дорогая”, — опять же говорила Алла. Помню, как в Доме мебели мы купили несколько огромных мебельных гарнитуров из дуба. Мне это напомнило фильм, где артист П. Кадочников говорит: “У вас продается славянский шкаф?” Ответ: “Шкафа нет, есть…”, и т. д. Позвонив в Нью-Йорк Саше Лившицу, который уехал на несколько месяцев раньше нас, мы услышали от него: “Ребята, мебель и все остальное не везите, оставьте. Везите только табуретки”. Долго потом мы были в недоумении, почему именно табуретки. Но так и не поняли…».

Алла Йошпе и Стахан Рахимов — популярный в 1960–1970-е гг. семейный эстрадный дуэт. В конце семидесятых Алле Яковлевне понадобилась срочная операция за границей. Но советские чиновники отказали артистам в выезде на лечение. Тогда в 1979 году они подали документы на выезд в Израиль. Реакция властей последовала незамедлительно: певцов не только не выпустили из страны, но и запретили выступать на сцене. До конца восьмидесятых Йошпе и Рахимов практически провели «под домашним арестом». Им угрожали, постоянно вызывали на Лубянку, исключили из института их дочь. Пытаясь бороться с произволом, Алла и Стахан однажды написали сто писем во все столичные издания: «Мы не уехали, мы живы, мы здесь. Нам не дают работать…»

В начале восьмидесятых артисты начали по субботам проводить квартирные концерты, где собирались такие же отказники, приходили иностранные журналисты. Свой «домашний театр» они назвали «Музыка в отказе». Его эмблемой стала картина одного запрещенного художника: две птицы, на клювы которых навешен амбарный замок.

«Рокер»

Альберт Писаренков был вынужден уйти из Москонцерта, но продолжал колесить по провинциальным городам, выступая в сборных концертах. Руководивший в то время ВИА «Лейся, песня!» Михаил Шуфутинский в книге воспоминаний «И вот стою я у черты…» рассказывает:

«Когда я понял, что выезд затягивается, а жить как-то надо, то решил восстановить старые связи. В Тульской филармонии договорился о гастрольном туре. <…> Конферансье стал Альберт Писаренков, который тоже ждал разрешения на выезд. На мой взгляд — лучший конферансье СССР. Особенно ему удавались номера с буриме. Вот такой концертной бригадой мы и поехали по Союзу».

Шуфутинскому повезло: в 1981 году он оказался в США, а вот мытарства Писаренкова продолжались долгих десять лет.

«Живя в Нью-Йорке, я переписывался и перезванивался с Аликом: его все еще не отпускали, и в газете “Нью-Йорк пост” опубликовал большую статью о нем “Клоун в отказе”, там поместили и фото: Писаренков с женой и ребенком. Алика продержали в Союзе восемь лет! Его жена Ирина Иванова работала когда-то помощницей у первого секретаря райкома партии, и Алик считал, что именно сей факт послужил причиной того, что их долго не выпускали. Я думаю, ему порядком навредил и Москонцерт: Писаренков человек прямой, лебезить не умел: кого любил, так любил, а кого не любил, так уж не любил».

В стране уже набирала обороты перестройка, а он все сидел в отказе, хотя с работой стало полегче. В 1986 году его приглашают провести, как напишут впоследствии газеты, «важнейшее музыкальное событие года, первый в СССР официальный рок-фестиваль ”Рок-панорама 86”», организованный по инициативе Гагаринского РК ВЛКСМ столицы и редакции газеты «Московский комсомолец», где приняли участие только вышедшие из музыкального подполья группы «Ария», «Черный кофе», «Коррозия металла» и др. Писаренков, одетый в модный костюм из «варенки», с успехом выступает на непривычной для себя сцене, о его шутках с восторгом отзываются в прессе, но, несмотря на начавшиеся изменения в стране, в 1987 году, получив долгожданное разрешение на выезд, артист отправляется за океан.

Фестиваль «Рок-панорама»: Андрей Большаков, Кирилл Покровский, Алик Грановский, Валерий Кипелов, Владимир Холстинин, Игорь Молчанов, ведущий — Альберт Писаренков. Москва, 1986

«Приехав в Америку, он, конечно, не нашел себе достойной аудитории, — констатировал Михаил Шуфутинский. — Эмигранты — совсем другая публика, настроенная на сложности быта, на определенный режим жизни. Им нужно как-то самоутверждаться, зарабатывать деньги, на юмор времени не всегда хватает. <…> Чтобы поддержать Алика морально и материально, я пригласил его на открытие моего ресторана “Атаман”, состоявшееся вскоре после его приезда: оплатил ему дорогу из Нью-Йорка в Лос-Анджелес и обратно, дал возможность выступить. Потом он провел еще несколько концертов… Банкет или вечеринка — это для Алика вообще ерунда, он чувствует себя среди людей как рыба в воде».

Что такое рифма?

Конечно, мечтать о прежней популярности в новой стране, где говорят на другом языке, где совсем иные темы для шуток, да и природа юмора разительно отличается от советской, было бы наивно. Уверен, что Альберт Рафаилович не питал на этот счет иллюзий, а просто продолжил заниматься любимым делом в предложенных обстоятельствах: выступал на свадьбах и в ресторанах, вел вечеринки и дни рождения. В качестве ведущего, или, как говорят американцы, МС, он провел тысячи мероприятий. В интернете гуляют воспоминания об одном из них, оставленные неизвестным пользователем:

«Нью-Йорк. Русский ресторан. Свадьба. Виновники торжества, жених и невеста, оба из Баку (слюший да, секирбашка, бакшиш, калым). Соответственно за столами — вся родня до пятого колена. И главное действующее лицо — Альберт Писаренков, бывший артист Москонцерта, нанятый папой-мамой обеспечивать культур-мультур. Писаренков старается, мешая выпивать в промежутках между “Ой, какая доля воровская…” и “Зайкой моей”. И вот наступает коронный номер программы Альбертика — буриме. В этом он действительно дока, и в Союзе я даже его по телевизору с этим видел. И начинает он объяснять, что такое рифма — мол, похожие слова. Затем просит одного почтенного аксакала привести пример. Немного напрягшись, аксакал выдает: “Огурцы — помидоры…”. Посиневший Писаренков хрюкает и говорит, что почтеннейший его неправильно понял, что рифма — это несколько в другом смысле это слова не аналогичные, а похожие, и что… И тут лицо аксакала светлеет и он говорит: “А-а-а, я понял теперь…”

Писаренков: “Ну и прекрасно, а сейчас…”. И тут джигит победно заканчивает: “КИНЗА — ПЕТРУШКА!”. Занавес!»

«Злой конферансье»

Еще один эпизод, случившейся в карьере Писаренкова в Нью-Йорке, оставил в своих мемуарных записках журналист Александр Сиротин (интернет-журнал «Чайка», апрель, 2018):

«Писаренкова иногда называли “злым” конферансье, ибо если он хотел кого-то высмеять, то делал это беспощадно. <…> В 90-х радио WMNB регулярно устраивало концерты с участием журналистов и гостей. Это прекрасно работало для популяризации радио и приобретения новых подписчиков, потому что зал был всегда полон. <…> Один концерт было поручено вести Альберту Писаренкову, профессиональному конферансье высочайшего класса. Этому концерту предшествовала одна история. Павел Давыдович Палей[23] оказался в тюрьме нестрогого режима за подделку чеков. Но это удавалось держать в секрете и от работников радио, и от радиослушателей, благодаря тому, что Палей мог звонить из тюрьмы на студию и участвовать в передачах. Дэвид Моро и его помощники утверждали, что Палей находится в длительной командировке и звонит оттуда. Так продолжалось около года. Постепенно слух о том, что Палей отбывает срок заключения, все же просочился. Наконец Павел Давыдович вышел на свободу. Он пришел на концерт и занял место в первом ряду. Писаренков, знаменитый острослов и импровизатор, не мог пройти мимо этой истории и выбрал главным объектом своих шуток именно Палея с его выступлениями по радио из тюрьмы. “Как прошла ваша командировка? — ехидно спрашивал со сцены конферансье. — Мы вас заждались!”.

Павел Палей

Писаренков был в ударе. Мы, участники концерта, умирали от смеха. В зале стоял хохот. Смеялся и сам Палей. Надо отдать ему должное, он умел не обижаться (или делал вид). Вообще, человек он был неоднозначный. Да, любил деньги, да, легко обманывал, да, нарушал законы. Он, как Остап Бендер, мог придумать десятки способов отъема денег у трудящихся. При этом обладал неуемной энергией, даром убеждения и даже шармом.

У него действительно было много друзей, среди которых Владимир Высоцкий, Станислав Говорухин, Вадим Туманов…»

* * *

Сегодня Альберт Писаренков продолжает выступать на сцене, а в свободное время много путешествует по миру

Помимо работы на сцене Альберт Писаренков занимался страховым и инвестиционным бизнесом, в чем весьма преуспел. Сегодня Альберт Писаренков продолжает выступать на сцене, а в свободное время много путешествует по миру. Будучи натурой подлинно творческой, он постоянно стремится к новым, неизведанным вершинам. В 1992 году конферансье дебютировал в американском кино, снявшись в картине «Whispers in the Dark» (1992), а позднее еще в одной, «Eddie» (1996).

Добавлю, что Писаренков оказался далеко не единственным артистом разговорного жанра, покинувшим СССР. Стоит назвать конферансье Гарри Беленького, Александра Лонгина, Бориса Алова, Леонида Шипова, Марка Трубецкого, а также чтецов Виктора Персика и Герасима Лисициана. Никому из них не удалось добиться заметного успеха за рубежом.

Глава 2

Эдуард Хиль. Парижская одиссея

В годы перестройки наметилась интересная тенденция: артисты-эмигранты потянулись на родину, а советские звезды, разом лишившиеся в смутное время концертов и доходов, напротив, устремились в поисках заработка на Запад. Об одном из них наш следующий рассказ.

Певец «старой гвардии»

В 1962 году в Центральном доме работников искусств в Москве, одной из самых престижных концертных площадок того времени, «маршал» советской эстрады Леонид Осипович Утесов представил публике недавнего выпускника Ленинградской консерватории со странной фамилией Хиль. История умалчивает, с какой песней выступил певец. Но старожилы ЦДРИ вспоминают, что слушатели обрушили на дебютанта лавину оваций. Год спустя Эдуард Хиль записывает на фирме «Мелодия» свою первую пластинку.

Эдуард Хиль

С той поры редкий концерт, будь то «Голубой огонек» или эстрадный конкурс, обходился без его участия. А песни из репертуара молодого исполнителя запела вся страна. Вы наверняка помните эти, как правило, задорные, жизнеутверждающие композиции: «Ходит песенка по кругу», «У леса на опушке…», «Не плачь, девчонка», «Голубые города», «О друге», «Кадриль»…

Имя Эдуарда Анатольевича Хиля более двадцати пяти лет было одним из символов советской эстрады. Но нежданно-негаданно грянула перестройка, радикально изменившая жизнь страны. К концу восьмидесятых народу стало не до развлечений. Заботило одно: как выжить в условиях тотального дефицита и дешевеющего рубля. Артисты — такие же люди, и проблемы на них свалились те же самые. Много лет спустя Хиль с горькой усмешкой вспоминал о тех временах:

«Рухнул “Ленконцерт”. Сцена была отдана на откуп молодым “звездочкам”. Нас, певцов “старой гвардии”, уже никуда не приглашали. Я остался без работы и без денег. Я же не могу пойти работать сантехником или стать вдруг экономистом. Тогда стал колесить по провинции. Нас обманывали: дашь 30 концертов, заплатят за два. Наконец настал момент, когда мне вообще нечем стало кормить семью, я оказался в безвыходной ситуации».

В Париж, на заработки

Апрель 1991 года. В эфире самая рейтинговая программа советского телевидения перестроечных времен — «600 секунд». Ведущий Александр Невзоров в своем фирменном, нарочито сдержанном тоне, сообщает сенсационную новость: любимец публики Эдуард Хиль, о котором уже несколько лет ни слуху ни духу, оказывается, живет в Париже и поет в знаменитом кабаре “Распутин” на Елисейских Полях. В подтверждение своих слов камера выхватывает афишу, где в окружении французских слов запечатлен такой знакомый образ.

Многие тогда просто не поверили. Как это так? Народный артист СССР, лауреат всевозможных премий и поет в парижском кабаке?

Меж тем это было чистой правдой — Эдуард Хиль перебрался в Париж.

О своей французской одиссее маэстро впоследствии часто вспоминал в многочисленных интервью[24]:

«Впервые я оказался в Париже в 1964 году. С группой артистов московской эстрады мы летели на песенный конкурс в Бразилию и по дороге четыре дня провели в столице Франции. Гиды, которые показывали нам город, не рекомендовали ходить на площадь Пигаль. Но мы запротестовали: как это, артисты не побывают на Пигаль?! Приходим: вдоль улицы стоят девушки, и вдруг одна, указывая на нас, говорит другой по-русски: “Это не наш товар!” — “Почему?” — “Да они ж из Союза, у них нет денег!”. Потом мой приятель, композитор Витя Темнов (я исполнял его песню “Кадриль”)[25], после того как побывал с ансамблем “Березка” в Париже и попал в такую же ситуацию, написал частушку:

Я закаленный, б… как сталь,

Но раз попал на Пляс Пигаль.

Там тыщи проституток в позе светской.

Подходят две, зовут с собой,

А я гляжу на них с тоской:

“Вы что, сдурели, б…ди?

Я ж — советский”.

Я тогда не знал, что существуют специальные публичные дома для геев, мы вообще тогда плохо в таких вещах разбирались. Смотрю, в одном из домов за стеклянной стеной мужчины на бильярде играют. Вроде бы мужики как мужики, только накрашены сильно. И так меня это зрелище заворожило, что глаз не мог оторвать. Экзотика! Вдруг один из них, поймав взгляд, бросил свой кий — и ко мне! Может, он ничего нам и не сделал бы, но было очень страшно. И мы, а со мной было еще двое музыкантов, бросились наутек, только пятки сверкали! Бежали от него два квартала.

Потом Париж помог мне пережить тяжелые времена. И я подался туда на заработки».

Эдуард Хиль с женой и сыном. 1960-е гг.

* * *

Как Эдуард Хиль стал «звездой» самого известного русского кабаре за границей, наверняка неизвестно. Сам музыкант утверждал, что однажды, гуляя по Парижу, встретил знакомого еще по Ленинграду актера, который работал тогда в кабаре «Распутин». Слово за слово, и тот пригласил его прийти на прослушивание к хозяйке заведения, мадам Мартини.

По другой версии, которую озвучил журналистам «Экспресс-газеты» тот самый ленинградский знакомый Хиля, певец Алексей Ершов, после первого прослушивания Эдуарду Анатольевичу был дан от ворот поворот.

Его манера держаться на сцене и советский репертуар пришлись не по нраву мадам Мартини. Кстати, в той же статье было сказано, что в «Распутин» пытались в свое время попасть Иосиф Кобзон и Александр Розенбаум, но и они якобы тоже были забракованы своенравной хозяйкой, потому что пели не «по-парижски».

Но Ершову удалось уговорить мадам Мартини дать старому приятелю второй шанс:

«Уламывал ее, как мог. Упирал на то, что Хиль — очень известный человек в России. Мадам отрезала: “Ну да, он поет, но там не на что смотреть!”. Тогда я тут же на ходу сымпровизировал, сказав, что с Эдуардом приехала очень красивая блондинка по имени Лариса[26] и они приготовили хороший номер. Это подействовало. Мадам смилостивилась: “Ладно, пусть завтра приходит”.

Тут же объяснил им, как надо одеться и что во время пения надо сделать подтанцовку с ложками.

В оркестре были одни французы, которым требовались четкие указания. Перед номером попросил: “Лариса, пройдись мимо мадам, чтобы она тебя увидела”. Мартини она понравилась как женщина. Лариса ведь словно сошла с полотен художника Кустодиева. Так Эдуард Хиль сумел произвести впечатление и стал выступать на подмостках русского кабаре».

Прежде чем мы продолжим, необходимо рассказать об истории легендарного места и его владелице.

Императрица ночи

О судьбе Елены Мартини известно вроде как много, но, когда начинаешь складывать все кусочки информации в единую мозаику, понимаешь, что в этой горе осколков куда больше мифов и легенд, чем реальных фактов.

Кабаре «Распутин» распахнуло свои двери в 1965 году в самом центре Парижа на улице Бассано, что в двух шагах от Елисейских Полей.

Первая годовщина кабаре «Распутин»

Открыла его предприимчивая сорокалетняя дама по имени Елена Мартини.

Говорят, что родилась она в Польше в дворянской семье эмигрантов из России. Назвали ее при рождении Елена Афанасьевна. Дважды ей приходилось сидеть в лагерях. Первый раз забрали, когда присоединяли Западную Белоруссию (в то время Польшу) к СССР, второй — когда освобождали те же края от немцев.

Где-то посреди военной круговерти ее отыскал генерал армии Черняховский и возжелал сделать своей военно-полевой женой. Но коварная Елена сумела убежать от него и очутилась в 1945 году в Париже, где устроилась на работу танцовщицей в кабаре «Folies Bergere». Здесь ей, как гласит одна из версий, через десять лет удалось женить на себе владельца театра, арабского миллионера по фамилии Мартини.

Так она стала состоятельной леди, а потом богатой вдовой: мужа вскоре убили корсиканцы, а голову, как гласит городская легенда, подбросили в коробке из-под торта в машину Елены. Несмотря на вереницу наследников (у покойного супруга было 11 детей), вдове удалось с помощью хорошего адвоката получить все состояние.

Елена Мартини. Париж, 1954

Однако в некрологе, опубликованном во французской прессе в августе 2017 года, озвучивается совсем другой сценарий развития событий. Елена действительно выступала в популярном кабаре, но совсем недолго, потому как вскоре ей улыбнулась удача и она… выиграла в лотерею три миллиона франков. После чего «…она сразу перестала работать, купила красивую одежду и книги.

В книжном магазине Латинского квартала она встречает Нахата Мартини, адвоката, бывшего секретного агента, вынужденного покинуть Сирию в 1947 году. Поженившись в 1955 году, они решили купить кабаре в Пигалле.

После смерти мужа в 1960 году от сердечного приступа, его вдова будет расширять и укреплять свою империю, приобретя четыре других парижских театра: Буффес Парисиенс, Могадор, Комеди Парис, Фоли Бержер»[27].

К концу 1950-х годов мадам Мартини оказалась хозяйкой целой империи кабаре, ресторанов и ночных клубов Парижа

В дальнейшем она не только ловко управляла доставшимися ей активами, но непрерывно расширяла свою империю: открывала новые клубы и рестораны, за что получила от журналистов титул «императрицы ночи». Говорят, по богатству она была в то время второй женщиной в Европе после вдовы Онассиса. Сохранила мадам Мартини и знаменитый театр «Фоли Бержер». Самый дешевый билет стоил 500 франков (около 150 долларов). Поход туда был целым ритуалом. Обслуживающий персонал, облаченный в мундиры русских офицеров времен Павла I, встречал у входа и сопровождал каждого гостя. Стоит отметить, что в шестидесятые годы «русская тема» была невероятно популярна.

Елена Мартини с танцорами труппы «Кубанских казаков». Кабаре «Распутин», 1970-е гг.

Связано это, прежде всего, с успехами Советского Союза на мировой арене. Мы — первые в космосе, лучшие — в балете, сильнейшие — в спорте. Одновременно СССР ведет независимую внешнюю политику, благодаря чему имеет в глазах всей планеты имидж несколько устрашающий и в то же время влекущий, таинственный. Как следствие, внимание всего мира приковано к стране «победившего социализма». Подогревают интерес и скандалы. Например, история с лишением Нобелевской премии Пастернака или шумиха вокруг произведений Солженицына. Откликаясь на спрос, Голливуд снимает лакированные фильмы на русскую тему: «Анастасия», «Братья Карамазовы», «Доктор Живаго»; певцы записывают пластинки с бесчисленными вариациями «Калинки» и «Черных очей», а рестораны от Нью-Йорка до Буэнос-Айреса предлагают икру, борщ, пирожки и Beef Stroganoff под рюмку «Столичной». Потому мадам Мартини вновь решает разыграть «русскую карту».

Евгений Евтушенко (в центре) с Валей Димитриевич (слева от Евтушенко) и Алешей Димитриевичем (крайний справа) в кабаре «Рапутин»

Ресторан «Распутин» был назван ею, понятно, в честь Григория Распутина, но, в отличие от других мест а-ля рюсс, скажем, ресторанов «Царевич» или «Корнилофф», это название было не попыткой вырастить очередной «куст» с развесистой русской клюквой, а, скорее, благодарностью. Да-да, вы не ослышались: Елена Афанасьевна считала, что обязана таинственному старцу жизнью. Ей не было и сорока, когда врачи диагностировали у нее рак. Тогда, вспомнив историю Распутина, который, страшась отравления, ежедневно принимал в малых дозах цианид, она стала делать то же самое, день ото дня увеличивая дозу, и вскоре, вопреки всем прогнозам врачей, встала на ноги.

Кто знает, быть может, эксперименты с ядами позволяли ей и в семьдесят выглядеть на пятьдесят. Долгие годы она сохраняла прекрасную осанку и пленяла своим очарованием мужчин. Поговаривали, в нее был влюблен режиссер Юрий Любимов и делал ей предложение. Но замуж она больше не вышла. Детей своих так и не завела.

Рудольф Нуреев и Валя Димитриевич в «Распутине». Тост на брудершафт. 1970-е

У мадам Мартини были странные пристрастия. То, что не разрешалось одним, позволялось делать другим. Например, певице Наталье Медведевой (бывшая жена Эдуарда Лимонова) сходили с рук любые скандалы и драки. А вот с мужчинами из кабаре она редко даже перекидывалась парой слов.

Без малого сорок лет она управляла своей империей, но, начиная с 2010 года, стала распродавать активы, полагая, что «достаточно потрудилась». Отойдя от дел, императрица ночи жила в своем замке Сервон под Парижем, изредка выбираясь в городскую квартиру на рю Пигаль, не желая видеть никого, кроме танцовщицы из «Распутина» по имени Соня.

Елена Афанасьевна Мартини скончалась 5 августа 2017 года. Ей было 93 года. Отпевали ее в кафедральном соборе Святого Александра Невского в Париже, откуда отправлялись в последний путь многие другие знаменитые русские эмигранты: Шаляпин, Галич, Некрасов…

* * *

Как я уже сказал, незадолго до смерти хозяйки кабаре «Распутин» было продано. Клуб поменял своих владельцев и вместе с ними формат. Но фирменный дизайн был сохранен. «В интерьере большого танцевального Алого зала и бара преобладают золотистый и красный цвета, создающие особую мистическую атмосферу роскоши и фатализма» — манит прикоснуться к легенде строчка из путеводителя.

Теперь, чтобы оказаться среди гостей «Распутина», необходимо не только, как и прежде, обладать кругленькой суммой (бутылка водки или шампанского там стоит не менее $200, и покупка алкоголя является обязательной), но и соблюсти строгий дресс-код: маленькое черное платье для дам и «бархатные куртки» — для мужчин. В интерьерах, где полвека звучала песнь цыганская, теперь проводят закрытые вечеринки российские олигархи и представители мирового бомонда: модель Кейт Мосс, издательница журнала Vogue Карина Ройтфельд, кутюрье Джоржио Армани, певицы Рианна и Мадонна.

Вернемся, однако, на тридцать лет назад, в ту пору, когда в «Распутин» шли не на дискотеку танцевать под звуки прогрессивного «техно», а в поисках тайны русской души, желая испить не столько водки, сколько обжигающего коктейля, где удаль перемешана с печалью, а грусть с весельем. И помогает в этом гостям заведения бывший кумир советской эстрады Эдуард Хиль.

Розы и доллары

«Когда я пришел, Елена Афанасьевна Мартини предложила мне спеть “Вечерний звон”, — продолжает маэстро. — Спел. Потом говорит: “А можете спеть “Черные гусары”? Я не знал этой песни. Она мне напела ее, написала текст, и уже на следующий день я пел “Гусар”. На другой день она попросила задержаться в Париже еще на две недели: “Приезжает мой лучший друг, Евгений Евтушенко. Хочу, чтобы вы спели и для него”».

Эдуард Хиль на сцене кабаре «Распутин»

Появление Эдуарда Хиля внесло в репертуар кабаре свежую струю. В каждом его выступлении были новые песни, которые прежде здесь вовсе не исполнялись.

Концертный костюм был такой: голубая шелковая рубашка с вышивкой, перепоясанная кушаком, черные брюки, сапоги. Вторая — белая, праздничная. Программа начиналась песней “Утро красит нежным цветом…”. Гости недоумевали, почему именно этой песней начинается концерт. Оказывается, под эту песню в лагере Елену Афанасьевну выводили на прогулку.

«Атмосфера в “Распутине” была аристократической, — вспоминает Хиль. — По вечерам звучали русские и цыганские песни, романсы. Играл скрипичный оркестр под управлением Поля Тоскано — этот музыкант когда-то играл первую скрипку в Гранд-опера. Мадам Мартини позволяла исполнять все, кроме блатных песен. Если в ее отсутствие некоторые певцы позволяют себе петь “Мурку” или “Червончики” и если она об этом узнает, кара была неизбежна. Вызывает и говорит: “Отдохните три дня, любезнейший”. А это значит, что три дня артист не получит зарплату. Артистам в “Распутине” платили мало, прожить на эти деньги было сложно.

Париж я изучал по станциям метро. Знал их все: мог сделать пересадку с закрытыми глазами в любом месте. Когда начал больше зарабатывать, стал ездить на автобусе, но чаще ходил пешком, дорога до работы занимала почти час. Полицейские ни разу не попросили меня предъявить паспорт. Иногда спрашивали: “Вы кто?” — “Шансонье”. — “Где?” — “Кабаре «Распутин»”. — “О!” Это для них фирма, как Гранд-опера. Идешь ночью по негритянскому кварталу,“ажан” меня остановит для порядка: “Не страшно?” — “Я русский”. — “А! Тогда понятно”. Квартиру снимал у знакомых эмигрантов за полцены. Экономил на всем.

Мясо стоило слишком дорого. Первое время покупал только картошку и крылышки. В кафе не обедал — это же целых пятьдесят франков! Ты каждый день должен как бы включать в голове компьютер: “Так: полкило картошки, хлеб, фрукты и рыба…”. И всё! Позволить себе мясо было невозможно. Только на Пасху и Рождество мог подзаработать чуть больше, потому что богатые люди приглашали петь к себе домой.

Не скрою, приходилось получать деньги и как ресторанному певцу, от посетителей за столиками. Когда впервые с этим столкнулся, стало не по себе. Но мне сказали: “Да ты что! Шаляпин в Париже пел прямо на обеде, и не бесплатно”. Стало как-то легче. На Западе так принято. Тех, кто не берет плату за исполнение, считают недоумками. Но однажды, когда предложили деньги за спетый романс, я все-таки отказался. Был грех — обидел человека. И зря: старики-эмигранты давали певцам деньги от чистого сердца. А мне хотелось просто так петь для них “Утро туманное”, чтобы напомнить о России. Один русский миллионер Дубинин пригласил меня в гости и открыл свой гардероб: “Бери любой костюм!”. А там их штук сто. И все подходят мне по комплекции. Я говорю: “Нет, ну как я могу?” И не взял. Не потому, что новый костюм мне не был нужен. Каждый раз, когда я пел, он лез в карман за деньгами. Был соблазн. Но я видел женщину, которая обирала его как липку. Он разрешил ей пользоваться своим швейцарским счетом. Сколько она сняла оттуда денег! Но он не горевал о деньгах, был по-русски щедрым человеком.

Сам из семьи заводчиков, особняк у них был свой в Санкт-Петербурге, на набережной Невы. Он меня просил сходить, посмотреть. Я пошел, а там теперь женское общежитие какого-то завода… Ему уже тогда было 80 с небольшим, во время Второй мировой воевал с де Голлем в движении Сопротивления. Потом стал крупнейшим специалистом по ракетам, которые американцы устанавливают на своих подводных лодках. Очень любил классическую музыку — Бетховена, Шуберта. Он все время меня просил: “Спойте мне, пожалуйста, «Конфетки-бараночки»!“[28] Я спросил как-то: “Почему именно эта песня? Что за странный выбор?“. А он говорит: “Когда меня мальчиком увозили из Санкт-Петербурга, эта песенка только появилась, ее все тогда напевали. А еще — «Ямщик, не гони лошадей!». Спой, тебе что, трудно?!”. И каждый раз деньги доставал, но я у него их не брал. Не мог. А вот дома у него бывал неоднократно».

Романс для президента

Частыми гостями в «Распутине» были знаменитые артисты и поэты: Михалков, Любимов, Янковский, Кваша, Баталов, Высоцкий, Евтушенко, Окуджава, Вознесенский. Никита Михалков пел «Не велят Маше за реченьку» и считался душой общества.

Игоря Квашу, Владимира Высоцкого и Алексея Баталова связывали дружеские отношения с «ночным королем русского Парижа», цыганским певцом Алешей Димитриевичем.

Завсегдатаями популярного «cabaret russe» были и многие мировые звезды: Серж Генсбур и Джейн Биркин, Омар Шариф, Юл Бриннер…

Алеша Димитриевич с официантом и метрдотелем в «Распутине»

Но вернемся к Эдуарду Хилю и его «одиссее»:

«Самыми желанными посетителями кабаре были арабы из Эмиратов. Один играл там свадьбу дочери — на грузовике привезли пять тысяч белых роз. Погуляли на сто тысяч долларов, хотя по меркам “Распутина” — сумма небольшая. Заходили и русские дворяне первой волны эмиграции, графы, князья. Как-то перед концертом я спросил у коллеги-артиста: “Почему сегодня у нас столько охраны? А этот месье за столиком похож на Миттерана…” — “А это и есть Миттеран! Романсы послушать пришел”[29]

Мне рассказывали, что в середине семидесятых в “Распутине” устроили форменный дебош два закадычных приятеля — Владимир Высоцкий и Михаил Шемякин. Даже со стрельбой, так что хозяйке заведения, мадам Мартини, пришлось вызывать полицию».

Серж Генсбур и Джейн Биркин в кабаре «Распутин» в окружении цыган Димитриевичей, 1970-е гг.

Здесь мы прервем монолог артиста и вспомним о парижских приключениях Высоцкого и Шемякина. Тем более что они, пусть и косвенно, но связаны с героями этой книги.

Из воспоминаний Михаила Шемякина[30]:

«Два часа ночи, Париж, пьяный Володя в какой-то дурацкой французской кепочке с помпоном стоит и улыбается. Ну, естественно: “Я улетаю, поехали в аэропорт…” — “Хорошо, — соглашаюсь, — только никто тебя пьяного, даже если бы был рейс, в самолет не посадит”.

Сдали, короче, в камеру хранения чемоданы и почувствовали себя налегке. Куда ехать? Конечно, Володя потребовал: “В кабак!”.

Сперва мы направились к Жану Татляну, был такой не очень популярный кабак “Две гитары”. Жан стоял прямо на улице, ждал клиентов (никого не было) и вдруг издалека увидел, что мы приближаемся… Естественно, он нас узнал и, как мне потом рассказывали, вбежал в залы… Татлян, надо заметить, человек с большим вкусом, и кабак у него был оформлен русскими иконами, которые он стал сразу снимать и требовать, чтобы их унесли куда-то в подвал, потому что Шемякин с Высоцким сейчас всё к чертям разнесут.

<…> От Татляна мы отправились в “Распутин”, где как раз Любимов (он должен был на спектакле Володи присутствовать) с мадам Мартини сидел, хозяйкой этого знаменитого кабака. “Распутин” дольше прочих русских заведений продержался, последним закрылся (кстати, дорогущий был: там встречал Новый год Ив Монтан и вообще сиживали все великие актеры Франции). Володя, когда своего босса увидел, огорчился, что он в таком виде. Не глядя на Любимова, прошел мимо мадам Мартини, взял гитару и запел. Тут же нас окружили цыгане, а я, когда Высоцкого охранял, иногда брал с собой пистолет, причем у меня разрешение имелось (учитывая, что его вечно несло в злачные места, где, не исключено, оружие могло спасти жизнь, прихотью это не было). Володя запел “Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном…” и когда, обращаясь ко мне, дошел до слов: “Где твой черный пистолет?”, в пьяной моей башке что-то вдруг переклинило: “А действительно, где?” Разумеется, я тут же его выхватил и с криком: “Да тут он, Володя, вот!” — ба-бах по люстре, ба-бах! Пару раз в потолок выстрелил, а потом посмотрел вокруг: ни цыган, ни посетителей, ни мадам Мартини — только задница Любимова под скатерть нырнула, и всё, мы одни! Я понял: пора уходить немедленно, потому что кабак в подвале находится, а значит, наверху кто-то из гардеробщиков или швейцаров все уже слышал, и наверняка…

Выскочили мы вовремя, потому что патрульная машина подъехала моментально. Я говорю Володе: “Только не шатайся, идем по прямой”, и вот полицейские в “Распутин” мимо нас забегают, а мы, держа друг друга за руки, идем бодрым шагом до первого угла и не оборачиваемся: не дай Бог почуют, что это мы шороху тут наделали. Свернули и быстро в подъезде спрятались, а потом был уже другой кабак».

Владимир Высоцкий и Михаил Шемякин в Париже

Как ни замечательно складывалась карьера Хиля в “Распутине”, но оставаться во Франции насовсем он никогда не помышлял, да и ресторанная сцена, скажем прямо, была для Эдуарда Анатольевича тесна и непривычна. Подсознательно он ждал только малейшего повода, чтобы поставить точку в ресторанной эпопее‚ и вскоре таковой представился, причем в чисто парижском стиле: «Шерше ля фам». Вновь слово артисту:

«Публика к нам приходила очень достойная. Помню, приехал Александр Невзоров, хотел у меня интервью взять. Так мадам Мартини его на порог не пустила. И знаете почему? Он был в кожаном пиджаке. Она сказала: “У нас в таком виде только шоферы и носильщики ходят!”. Он обиделся и потом в своей программе “600 секунд” поливал меня‚ как хотел: вот, дескать, до чего Эдуард Хиль докатился: в кабаке поет! Но ведь это не наш кабак. Кабак и кабаре — совершенно разные вещи. Там, если зрителей интересовал исполнитель, они откладывали столовые приборы и внимательно слушали. За все время, что я там выступал, только пару раз и видел, что во время моего выступления ели. И то наши. И потом это же очень дорогое кабаре, там бутылка водки 200 долларов стоит. Шампанское — еще больше. Особо не разгуляешься! Да и программа всегда была очень интересная и насыщенная: песни, сюрпризы, шла она в быстром темпе, так что скучать времени не было.

В “Распутине” я праздновал свое 60-летие, на которое приехало много известных исполнителей. Больше всего мадам Мартини понравилась Люда Сенчина. Она мне сказала: “Хочу, чтобы эта певица приехала и пела у меня!”. — “Вряд ли, — говорю, — она согласится”. — “Уговорите ее, — попросила она, — я вам заплачу комиссионные!”. — “К сожалению, мадам Мартини, — ответил я, — я тоже больше к вам не приеду. Обстановка в России стабилизировалась, теперь уже и там концерты можно давать”. Вот так мы с ней и расстались.

Кстати‚ моей работе в ресторане невольно положила конец Мирей Матье. Однажды она с друзьями ужинала и, узнав, что выступает русский певец, попросила меня исполнить “Подмосковные вечера”. После исполнения мы разговорились, узнав, что я дружил с автором песни, Матье удивленно спросила: “А что вы с вашим голосом здесь делаете?”. После этой встречи я и принял решение возвращаться. Это было в 1994 году.

Только когда уезжал насовсем, понял, насколько сильно устал. В “Распутине” надо было выступать каждую ночь, без праздников и выходных. Это трудно. Одно время я даже боялся, что у меня будет инфаркт. Вы только представьте себе: каждый день приходишь к десяти вечера — и до трех ночи. И даже когда поют другие, все равно надо находиться там. Такие правила…»

Мистер Трололо

Вернувшись на родину, Эдуард Хиль продолжил эстрадную карьеру‚ и‚ стоит заметить, в отличие от многих коллег, ему удалось войти в одну и ту же реку дважды и вернуть былую популярность. Вместе с сыном Дмитрием они создали новый проект под названием «Хиль и сыновья», с которым с успехом выступали на самых разных концертных площадках.

Эдуард Хиль — мистер Трололо

В 2010 году Эдуард Хиль снова стал героем дня, на этот раз уже во всем мире. Размещенный на YouTube ролик с его песней полувековой давности «Я так рад, ведь я, наконец, возвращаюсь домой» на музыку Аркадия Островского внезапно взорвал интернет и стал объектом международного культа. В незамысловатой песенке есть речитатив «тро-ло-ло», из-за которого на Западе Хиля окрестили мистером Трололо и Трололо-меном. За год ролик посмотрели больше трех миллионов человек, а продюсеры предлагали артисту совершить мировое турне.

Но силы Эдуарда Анатольевича были уже на исходе. В апреле 2012 года он перенес инсульт и скончался 4 июня в ленинградской больнице.

Глава 3

Вадим Мулерман. Эмигрант поневоле

Вадим Мулерман ворвался на советскую эстраду шестидесятых, как яркая комета. Песни, спетые им, сразу становились хитами. Его концерты охраняла конная милиция. Когда он ехал на гастроли, к поезду цепляли дополнительные вагоны для поклонниц. А сборная СССР не выходила на лед‚ пока не прозвучит его шлягер «Трус не играет в хоккей», причем непременно в исполнении самого Мулермана. Пластинки артиста выходили миллионными тиражами, а гастрольный график был расписан на месяцы вперед. Но в одночасье его имя исчезло с афиш, а голос из радиоэфиров. Судьба уготовила певцу немало испытаний, которые он прошел с честью и достоинством.

Провинциал

Патриарх эстрады русского зарубежья, бывший харьковчанин Михаил Гулько вспоминал, что, когда во время работы горным инженером в конторе с грозным названием «Южгипрошахт» он принимал активное участие в творческой самодеятельности, вместе с ним свои первые шаги на сцене делал и другой сотрудник этой организации Вадик Мулерман.

Вадим Мулерман

Если в восьмидесятые-девяностые годы многие артисты приходили на эстраду после работы в ресторанах, то в пятидесятые-шестидесятые годы путь к славе зачастую начинался именно с творческой самодеятельности. Тем более что занимались ей тогда власти всерьез, не жалея сил на то, чтобы отыскать талантливых самородков в гуще народа.

В 1957 году Вадим Мулерман был командирован на конкурс самодеятельных творческих коллективов, победители которого должны были отправиться в Москву и выступить на фестивале молодежи и студентов. Первое место в этом состязании досталось Анатолию Соловьяненко, второе — Юрию Гуляеву, а третье — нашему герою. Но если обладатели «золота» и «серебра» с радостью отправились покорять столицу, то Вадим от поездки отказался. Отказался потому, что, как признавался много лет спустя, был в ту пору «тихим провинциальным пареньком, которого страшила поездка в огромный город, где он никого не знает». Организаторы были до крайности удивлены, когда победитель неожиданно робко спросил, нельзя ли вместо поездки в столицу выбрать другой приз.

«Можно! — ответили ему. — Есть путевка в дом отдыха “Коробов хутор” под Харьковом. Берете?!». — «Беру!» — с облегчением воскликнул юноша.

«Хулиган»

Если уж написано на роду быть артистом, то прятаться от судьбы бесполезно: настигнет. Так случилось и с Вадимом. На талантливого парня обратили внимание, и шаг за шагом он стремительно начал подниматься к вершинам эстрадного Олимпа: выступал с ансамблем песни и пляски Киевского военного округа, работал в оркестрах Леонида Утесова, Анатолия Кролла, Юрия Саульского и каждый год привозил награды с престижных песенных фестивалей. Кстати, в финале Всесоюзного конкурса артистов эстрады в 1966 году Мулерман позволил себе небывалую по тем временам вольность. Сняв микрофон со стойки, начал двигаться по сцене, напевая «тирьямтирьярям-тим-тирьям…». За что Утесов назвал его «хулиганом», который ведет себя на сцене не так, как подобает советскому артисту. Обвинения в несоветском, а порой и в антисоветском поведении и репертуаре преследовали Вадима Иосифовича на протяжении всей эстрадной карьеры.

5 июня 1967 года в Колонном зале Дома союзов шел эстрадный концерт. В программу выступлений Вадим Мулерман наряду с популярными шлягерами неизменно включал еврейские песни. Официального запрета на их исполнение как бы не существовало, но чиновники всякий раз с большой неохотой подписывали «рапортчики», давая понять, что подобному материалу не место на советской эстраде.

В 1968 году главным хитом года стала композиция Владимира Шаинского на стихи Михаила Пляцковского «Лада», которую исполнил Вадим Мулерман. Песня была настолько популярной, что многие девочки, родившиеся в этот год, получили это имя. Впоследствии «Ладой» был назван экспортный вариант автомобиля «Жигули»

В тот вечер Мулерман, как всегда, начал с проверенных хитов: «Трус не играет в хоккей», «Как хорошо быть генералом», а потом подал знак и оркестр заиграл «Хава нагилу». Едва он пропел первый куплет, как увидел, что из-за кулис ему подает отчаянные знаки женщина, отвечавшая за репертуар. Ничего не понимая, певец завершил номер и отправился к себе в гримерку. И тут на его пути встала чиновница:

— Вадим, вы что наделали?

— В чем дело? Что случилось?

— Как же так! Разве вы не знаете? Сегодня евреи напали на арабов! Вашу песню сочтут идеологической диверсией. Обвинят меня и вас в сионизме!

— Не волнуйтесь, если возникнет такой вопрос, скажу, что сделал это по личной инициативе.

После того концерта артиста действительно вызывали в КГБ, где сделали внушение, но строго карать не стали.

Тем не менее очень скоро на популярного певца, находившегося на пике славы, начались настоящие гонения, и вновь Мулермана подвела любовь к песням своего народа. Праздничный «Голубой огонек» 1970 года вышел без него: сделанную накануне запись номера цензоры вырезали.

«Как раз перед Новым годом я вернулся из гастрольного тура по Советскому Союзу с оркестром Юрия Саульского, и меня спросили на телевидении, что я мог бы показать для праздничной программы, — объяснял Вадим Иосифович. — Я показал “Хава нагилу” в новой аранжировке. Худсовет, председателем которого был Аркадий Райкин, ее одобрил, и я приехал на запись. Но уже тогда некоторые из редакторов засомневались, что песня пойдет в эфир. Просто испугались. И действительно, меня вырезали из программы.

председателем которого был Аркадий Райкин, ее одобрил, и я приехал на запись. Но уже тогда некоторые из редакторов засомневались, что песня пойдет в эфир. Просто испугались. И действительно, меня вырезали из программы.

Вадим Мулерман и Вероника Круглова. В браке с Вероникой Кругловой у Мулермана родилась дочь Ксения

Тогда Гостелерадио возглавил Сергей Лапин, ярый антисемит. И кто-то из моих врагов донес ему о песнях, звучавших в моих программах. Я попытался было выяснить с ним отношения, но закончилось тем, что мы наговорили друг другу много оскорблений, после чего на моей карьере был поставлен крест. По приказу Лапина передо мной закрылись все двери: на телевидение, радио, студии звукозаписи. Вскоре после этого в одной из одесских студий мне показали черный список неугодных советской власти деятелей культуры. Я значился в нем под пятым номером. Возглавлял список писатель Александр Солженицын, за ним шел кто-то, чью фамилию я забыл, потом Мстислав Ростропович, Галина Вишневская и я. После меня через две фамилии стоял Валерий Ободзинский».

Упущенные «мгновенья»

Бытует мнение, что поспособствовал опале исполнителя другой именитый артист — Иосиф Кобзон. По одной из версий коллеги не поделили женщину, певицу Веронику Круглову.

«Это не так, — опровергал Вадим Иосифович. — На момент нашей встречи с Вероникой она была разведена с Иосифом, я был вдовцом, и ничто не препятствовало нашему союзу. Она была красивой женщиной, да и я вроде бы ничего. Но Кобзон почему-то увидел во мне врага и перестал подавать руку, хотя до этого мы с ним были в приятельских отношениях. С тех пор мы не выступали в общих концертах».

В 1991 году Вероника Круглова эмигрировала в США, вышла замуж, оставила сцену и зажила счастливой семейной жизнью в своем доме в Сан-Франциско

Узнав, что Мулерман впал в немилость, многие стали опасаться с ним сотрудничать. В их числе и покойная уже режиссер фильма «Семнадцать мгновений весны» Татьяна Лиознова. Композитор Микаэл Таривердиев, написавший музыку к этому фильму, посоветовал ей взять для исполнения песен Мулермана.

«Понимаете, Вадим, эти вещи нужно исполнить голосом Тихонова. Это моя режиссерская задумка. Постарайтесь», — попросила Лиознова.

Мало кто знает, что помимо таланта вокалиста Мулерман обладал блестящей способностью к имитации голосов и потому, услышав просьбу, он без колебаний согласился, но попросил устроить ему встречу со «Штирлицем», потому что знакомы они не были. Несколько дней спустя Мулерман якобы случайно встретился с Тихоновым в приемной начальника управления музыкальных учреждений и‚ пока секретарь беседовала с актером, сидел тихонько‚ слушал. Затем позвонил Лиозновой и сказал: «Я готов!»

…Результат превзошел все ожидания, но, уже прощаясь, Мулерман на всякий случай спросил, знает ли она об указе Лапина не допускать его к записям.

Как-никак сериал был снят по заказу Гостелерадио СССР, и у режиссера могли возникнуть неприятности. Для Татьяны Михайловны это оказалось новостью.

«Я вам перезвоню, если будет нужно», — пообещала она. И не перезвонила.

Позже ему рассказывали, что Лиознова решила посоветоваться с автором стихов Робертом Рождественским. Позвонила ему на дачу, а там как раз был Иосиф Кобзон. Так и нашелся исполнитель песен, которые мы слышим в «Семнадцати мгновениях весны».

Царская милость

Плодотворно поработать на эстраде Вадиму Мулерману удалось всего пять лет. Тогдашний министр культуры СССР Екатерина Фурцева хоть и занимала высокий пост, но не могла или не желала портить отношения с председателем Гостелерадио СССР Лапиным, однако в меру сил помогала талантливому певцу и даже всячески способствовала его выступлениям, в том числе и за границей. Это был парадокс: запрещенный в СССР артист представлял страну за рубежом! И хотя в поездках Вадима Иосифовича неизменно сопровождали два кагэбэшника, но тем не менее концертные площадки были доступны.

Тем удивительнее, что звание заслуженного артиста России он получил после того, когда фактически ушел с большой сцены. Однажды члены Политбюро решили устроить концерт для себя и своих семей. За Мулерманом прислали черную «Волгу» с зашторенными окнами и отвезли в какой-то закрытый Дом отдыха. Когда певец отработал программу, в гримерку зашли несколько женщин, среди них и жена Председателя Совета Министров Алексея Косыгина. Звучали восторги, комплименты, недоумения по поводу того, что его не видно на телеэкране. А через какое-то время поблагодарить за выступление зашел и сам Косыгин. «А почему Мулерман до сих пор не заслуженный?» — обратился он к своей свите. И буквально на следующий день был издан соответствующий указ. Однако ни заграничные концерты, ни случайно пожалованное с «барского плеча» звание заслуженного артиста помочь пробить цитадель запретов не могли.

С. Г. Лапин докладывает товарищу Брежневу об успехах советского телевидения

Вадим Иосифович рассказывал в интервью, что, когда ему по секрету передали информацию о том, что Лапин лично наложил запрет на его выступления, он набрался смелости и позвонил в приемную руководителя Гостелерадио.

Поздоровавшись, Мулерман прямо спросил, почему его номера вырезают из трансляций праздничных концертов?

— Кто вам это сказал? — поинтересовался Сергей Георгиевич.

— Если я вам назову фамилию, то вы его завтра уволите, — ответил Мулерман.

— Ну, раз вы не говорите, значит — это шантаж. А с шантажистом я разговаривать не хочу.

— А я не хочу разговаривать с фашистом! — в запале ответил артист, подразумевая, что основной причиной запрета стал пресловутый «пятый пункт» и несанкционированное исполнение еврейских песен.

После этого разговора имя Мулермана значилось в черных списках на радио и ТВ вплоть до самого развала СССР.

Когда зрители годами не видят былого кумира публики, не могут купить его пластинок или попасть на сольный концерт, это неизменно порождает слухи и домыслы. В 1974 году известный импресарио и поэт-песенник Павел Леонидов уезжал в эмиграцию. В аэропорт на своей машине его отвозил Вадим Мулерман. На следующий день вся Москва судачила о том, что Мулерман улетел в Израиль.

Начать с нуля

Никуда, конечно, Вадим Мулерман тогда не улетел, а продолжал изредка выступать на провинциальных площадках и искал другие пути для реализации своего таланта — в 1987 году закончил режиссерский факультет ВГИКа и даже создал Современный театр еврейской песни, сокращенно СТЕП.

В свою первую заграничную поездку в капиталистическую страну он отправился только в 1991 году. И сразу — в Нью-Йорк. Обстоятельства отъезда артист впоследствии вспоминал так:

«Был такой композитор Борис Шапиро. Правда, потом он поменял почему-то фамилию Шапиро на Власов, взял фамилию жены. На что я ему заметил, что это фамилия не лучше, чем Шапиро. Так вот Боря пригласил меня, Владимира Трошина и Гелену Великанову, первых исполнителей его песен, приехать на его юбилей в Нью-Йорк. Он отмечал 60-летие. Времена были уже горбачевские, ездить стало можно. Так я оказался в Америке. И когда закончились выступления, мне пришла телеграмма из Харькова, что у меня смертельно болен старший брат. Я кинулся искать врачей, вызвал его сюда. Но у него не было паспорта‚ и за год, пока он ждал паспорт и визу, время было упущено. В итоге он приехал, я устроил его к лучшему онкологу, и он продлил ему жизнь на полтора года, но спасти не смог. Вот так я задержался спасать брата, а в итоге остался. Работал таксистом, не имея американских водительских прав, работал ведущим на радио где, кстати, работала и Елена Соловей (актриса, известная по фильмам “Раба любви”, “Неоконченная пьеса для механического пианино”, “Одинокая женщина желает познакомиться”; она‚ кстати‚ тоже эмигрировала в 1991 году), был организатором вечеров в реабилитационном центре для пожилых людей… Легче сказать, кем я не был. Сделал попытку вернуться в Москву, а нашу квартиру моя бывшая жена Вероника Круглова, как оказалось, продала. И я решил вернуться в Штаты, доработать пять лет до пенсии. Так оно и вышло».

Вадим Мулерман. США, начало 1990-х

Вадим Мулерман, 2000-е

Коллеги и друзья Вадима Мулермана все как один вспоминают, что жилось ему в новой стране трудно. Вилли Токарев в программе «Пусть говорят», вышедшей после смерти певца‚ рассказывал:

«Вадим, когда приехал в Нью-Йорк, нашел меня и позвонил. Я спросил его: “Вадик, зачем ты уехал, у тебя же там сумасшедшая популярность?” — ”У меня там были завистники”, — отвечает. — ”Не волнуйся, — говорю, — здесь у тебя завистников не будет, потому что завидовать будет нечему”. Он искал работу по специальности, которой не было. В эмиграции все надо начинать с нуля…».

О первой встрече с певцом в Нью-Йорке поведал журналист Олег Фриш:

«Вадим Мулерман работал в Нью-Йорке таксистом. Мы были знакомы еще по Москве, когда я работал в журнале “Советская эстрада и цирк”. Как-то раз вызвал такси и по вызову приехал Вадим Иосифович. Я его, конечно, узнал‚ и он меня узнал. “О, — говорит, — архивариус, привет!” Так он меня называл еще с тех времен, архивариусом советской песни».

* * *

В человеческой жизни, однако, радость и печаль зачастую идут рядом.

В одну из своих поездок в Россию Вадим Мулерман познакомился в самолете с очаровательной девушкой, стюардессой по имени Светлана. Вскоре они поженились несмотря на то, что разница в возрасте составляла 32 года.

В этом браке родились две дочери‚ Марина и Эмилия.

Вадим Мулерман с женой Светланой и дочками Мариной и Эмилией

Вадим Мулерман. Один из последних снимков

Некоторое время Вадим Иосифович жил на три страны: США, Россия и Украина. В Харькове он открыл студию, где абсолютно бесплатно занимался с талантливой молодежью, но чиновники не оценили его начинания и отобрали помещение. Вернувшись в США, Вадим Мулерман тяжело заболел. Вся тяжесть заботы о семье легла на плечи его супруги Светланы. В одном из последних интервью артист признавался:

«Расходы большие. Пока Света рядом, все будет в порядке, а я потихонечку ухожу».

В начале мая 2018 года Вадим Иосифович Мулерман скончался в нью-йоркской больнице, три месяца не дожив до своего 80-летия.

Его вдова установила на могиле в Харькове очень красивый памятник в виде грампластинки. Сегодня Светлана работает над книгой о Вадиме Мулермане, которая, хочется верить, скоро увидит свет.

Глава 4

Гари Голд. Мистер «Кабриолет»

На сломе эпох один из самых известных поэтов-песенников советской эстрады Илья Резник, как и многие его коллеги по цеху, оказался совершенно выбит из наезженной колеи. Вспоминается одно из интервью маэстро конца восьмидесятых годов, где в каждом слове сквозила тревога за будущее.

Затрещал по швам Госконцерт, резко сократились выступления, а вслед за ними и авторские отчисления, да и рубль превратился к тому времени в бумагу.

Пытаясь приспособиться к новым реалиям, в 1991 году Резник вспомнил о театральном прошлом и поставил мюзикл «Игра в Распутина, или Ностальгия по России», где сам сыграл главную роль. Американский продюсер из бывших соотечественников наобещал золотые горы и пригласил на гастроли в США.

Но на деле антрепренер оказался жуликом, сбежал с деньгами, а Илье Рахмиэлевичу пришлось отдать последние сбережения из своего кармана артистам театра, чтобы те в буквальном смысле не умерли с голоду и получили возможность вернуться домой. День грядущий не внушал оптимизма и пугал неопределенностью. Но, как гласит народная мудрость: нет худа без добра.

Обложка пластинки Ильи Резника «Игра в Распутина»

В это трудное время Илья Резник встретился с главным героем этой главы, музыкантом и композитором по имени Гари Голд, с которым ему было суждено создать немало чудесных произведений. Вот как это было…

Мальчик из хорошей семьи

Гари Голд

Гари Голд родился в 1946 году в Москве, но все детство провел в Батуми.

В начале пятидесятых годов семья возвратилась в столицу, и маленький Гарик поступил в музыкальную школу. Учителя нарадоваться не могли на одаренного ребенка: первые песни были написаны им уже в 13 лет.

С 1963 года работал в Московском объединении музыкальных ансамблей, играл на рояле и саксофоне в столичных ресторанах, параллельно получил диплом Московского автомеханического института, но всегда грезил о большой сцене.

Реализовать мечту юному дарованию помогли родственники, с которыми ему‚ прямо скажем, повезло.

Тетя Гари Голда, Лилия Бодрова, в начале шестидесятых годов вышла замуж за Марка Бернеса. А отцом его первой жены оказался Зиновий Бинкин, известный в свое время композитор, писавший музыку для Краснознаменного ансамбля им. Александрова.

Благодаря родственным связям Гари Голд становится своим человеком в Союзе композиторов СССР и знакомится со многими выдающимися мастерами. С конца 1960-х и вплоть до эмиграции талантливый парень играет в оркестре ТВ и радио под управлением Юрия Силантьева.

Замечу на полях, что внук Юрия Силантьева, пианист Владимир Силантьев в конце восьмидесятых тоже окажется в эмиграции, в Нью-Йорке, где на протяжении долгих лет будет играть на рояле в легендарном ресторане Романа Каплана «Самовар». Владимир был не только прекрасным инструменталистом, но и одаренным композитором, ему принадлежит авторство песни из репертуара Владислава Медяника на стихи Ильи Резника «Маленький русский остров». Также он активно занимался студийной работой, в качестве звукорежиссера и аранжировщика принимал участие в записи первого авторского альбома Юза Алешковского «Окурочек», изданного в 1995 году.

Не будем, однако, отклоняться от выбранного курса. В 1972 году Гари Голд эмигрирует в США. На пути к Новому Свету он делает остановку в Италии. В Риме ему довелось сотрудничать с известным джазовым пианистом Романо Муссолини, сыном экс-диктатора Бенито Муссолини. Романо предлагал коллеге остаться в Италии навсегда, но в 1973 году Гари уезжает в Америку, в Чикаго.

«Стойте так! Мы всё уладим…»

На берегах озера Мичиган Гари пытается продолжить музыкальную карьеру, играет с известными джазовыми коллективами, но прожить на символические гонорары от клубных концертов невозможно‚ и он устраивается в ресторан, где, увы, никакой музыкой даже не пахло. Рояль и саксофон на время забыты: с утра до вечера Гари драит полы и намывает до блеска посуду. К счастью, вскоре ему выпадает счастливый билет — приглашение влиться в известный ансамбль «Червоны гитары», который его участники, звезды польской эстрады, возродили после эмиграции в США.

* * *

В восьмидесятых Гари переезжает в Лос-Анджелес, где создает свою группу «Paradise», с которой успешно гастролирует по городам Америки. Поклонники и музыкальные критики за талант и артистизм называют музыканта «русский Фрэнк Синатра».

В 1991 году на вечеринке у общих друзей судьба свела Гари Голда с поэтом Ильей Резником, который к тому моменту уже не первый месяц обретался в Калифорнии.

Как вспоминает Голд, «в то время Резник очень нуждался, ему негде было жить со своей семьей, нечем было платить за квартиру, за машину и медицинскую помощь».

Вспомнив, как двадцать лет назад он сам драил полы и мыл посуду в ресторане далекого Чикаго, Гари посочувствовал Илье и пригласил к себе в Лос-Анджелес. Так началось сотрудничество композитора и поэта.

Сочинять для звезд русской эмиграции Резник начал, что называется, не от хорошей жизни и вряд ли мог тогда представить, какие замечательные светлые песни родятся у него в тех весьма мрачных обстоятельствах.

* * *

Через неделю после знакомства Илья Резник попросил Гари Голда забрать его из Сан-Диего, где он временно проживал со своим театром, потому что платить за постой дальше было попросту нечем. В тот день, кстати говоря, родилась идея одной из самых известных песен эмигрантского цикла. Когда Гари Голд с другом зашли в дом, арендованный Резником для своей труппы, то увидели длинноногую девушку, которая стояла у края бассейна и полоскала полотенце.

Друг Гари Голда, Григорий Губенко (земляк и добрый товарищ Любы Успенской), тихо подошел к ней сзади и промурлыкал: «Стойте так, мы всё уладим».

Услышав эту фразу, Гари тут же сказал Резнику: «Это же отличное начало для песни!». Действительно, не прошло и года, как композиция украсила альбом Михаила Шуфутинского «Единственная».

«А я сяду в кабриолет…»

Несколько месяцев Илья Резник с женой и сыном проживал у Гари Голда в Лос-Анджелесе, сочинял стихи и получал за это от хозяина дома гонорар в твердой валюте. Первым текстом стал знаменитый «Кабриолет».

Интересно, что вдохновил на создание шлягера Илью Рахмиэлевича реальный белоснежный автомобиль с открытым верхом из гаража Гари Голда, на котором в поисках вдохновения поэт с удовольствием рассекал по калифорнийским шоссе.

Обложка кассеты с песнями И. Резника в исполнении звезд русского зарубежья

Когда песня была готова, композитор задумался о том, кому доверить первый «тест-драйв». Он мысленно перебрал множество певиц, работавших в ресторанах Чикаго, Нью-Йорка, Бостона, Мюнхена, Детройта, Сиэтла, Торонто, включая Нину Бродскую, Ларису Мондрус, Сюзанну Теппер, Ольгу Зарубину, Жанну Агузарову… В итоге выбор пал на Любу Успенскую, которая незадолго до этого перебралась из Нью-Йорка в Город Ангелов и пела в ресторане «Палм Tеррас».

Гари Голд рассказал ей о новом проекте «Русские звезды в Америке» и предложил там участвовать. Успенская согласилась. Был назначен день на студии звукозаписи, где Илья Резник впервые встретился с Любой. Тогда она записала несколько композиций, вышедших из-под пера творческого тандема: «Кабриолет», «Банкет», «Ночной гость». Помимо Любы-Любоньки в записи авторского сборника приняли участие Анатолий Могилевский, Михаил Шуфутинский, Александр Маршал (тогда выступавший под своей настоящей фамилией Миньков), Гриша Димант и другие исполнители.

Обложка альбома Гари Голда с песнями на стихи Михаила Танича.

В активе Гари Голда 12 авторских альбомов (10 на русском языке и 2 на английском). Музыкант живет в Лос-Анджелесе со своей женой, профессиональной певицей Лалой Голд, с которой они часто выступают вместе

В сотрудничестве с Ильей Резником Гари Голд сочинил несколько десятков композиций, многие из которых зазвучали по обе стороны океана.

На «Кабриолете» марки «Голд — Резник» Люба-Любонька и вовсе доехала до российской столицы, где в 1992 году сняла на популярный хит видеоклип. А другое произведение соавторов — «Россия» прозвучало в исполнении Успенской во время предвыборной кампании Бориса Ельцина.

«Я ему покажу!»

Разогнавшийся «Кабриолет» вынес певицу на вершину российского шоу-бизнеса. Без малого тридцать лет прошло, как бывшая ресторанная певица Любовь Успенская стала одной из самых востребованных артисток страны.

С легкой руки журналистов ее называют не иначе как королева шансона. Однако с теми, кто помогал ей покорять творческие вершины, певица давно не в ладах. Об оставшемся за океаном Голде она за эти годы вспоминала нечасто, а с Резником наша «коронованная особа» и вовсе разругалась вдрызг. Вот выдержка из материала спецкора «Комсомольской правды» Р. Мурашкиной от 19 апреля 2011 года:

«Скандал между Ильей Резником и звездой шансона Любовью Успенской тлел много лет. А вот разгорелся в полную силу недавно. С 1 марта 2011 года маэстро официально запретил певице исполнять его хиты. В 90-х Резник написал для Успенской восемнадцать песен. Некоторые из них <…> стали визитной карточкой певицы. Получив материал, Любовь Успенская, по словам поэта, отказалась оформлять с ним юридические отношения. Почти восемнадцать лет Илья Резник закрывал глаза на происходящее. Но точкой кипения стали публичные выпады Успенской в сторону автора. <…>

— Востребованность на заказниках у Успенской была высокая. Я же не получил от нее ни цветочка, ни приветика. Она отблагодарила единожды: за 50 долларов купила трехколесный велосипед моему сыну. <…> Я долго молчал. Но последней каплей стал звонок из музыкальной фирмы, которая решила выпустить диск Успенской. Мне предложили продать права на каждую песню по 150 долларов. Конечно, я не согласился за копейки давать разрешение на тираж альбома и бросил трубку. Успенская разозлилась. В эфире НТВ публично назвала меня “сволочью и непорядочным человеком”. Кричала: “Я ему покажу! Я наняла людей! Пускай Резник поцелует меня в одно место!” Хотел бы я знать, какое место она имела в виду. Терпению моему пришел конец. Хабальство и хамство прощать не намерен. Обратился к адвокатам. С 1 марта этого года Успенская не имеет права без разрешения исполнять мои песни. <…> И никакие деньги не помогут Любе решить этот вопрос. Хочу ей сказать, что нельзя быть таким неблагодарным человеком!»

Десять дней спустя на страницах «Комсомолки» было опубликовано открытое письмо Любови Успенской, где в частности говорилось:

«…Резник уговорил меня спеть эти песни. Скажу честно, очарованная в тот момент авторитетом и популярностью Ильи Рахмиэлевича, я не смогла отказать известному поэту-песеннику, который пообещал мне бесплатное подспорье к моему репертуару и дал слово чести, что не будет иметь никаких материальных претензий.

<…> Спустя пару месяцев мы с Резником и Голдом записали альбом “Экспресс в Монте-Карло”, заранее обговорив все условия сделки: Гари вкладывает деньги в тексты Резника, я оплачиваю студию, а Резник пишет стихи. Гонорар от выпуска альбома было решено разделить пополам. Однако спустя некоторое время Илья Рахмиэлевич попытался тайно вывезти наши записи в Россию и нелегально продать, втайне от нас с Гариком. Чуть позже случился ряд дополнительных инцидентов, после которых я совершенно перестала доверять этому человеку.

<…> Когда песни стали настоящими хитами, Резник вспомнил об авторских правах, забыл об условиях нашего договора и потребовал солидный гонорар.

<…> Учитывая мою повышенную эмоциональность и некоторую несдержанность в словах, скандал замкнулся именно на мне. Я считаю, что если кто и может запретить мне исполнять эти песни, то это Гари Голд, который купил у Резника авторские права, и который‚ по его же вине‚ оказался в самой проигрышной ситуации. Тем не менее со стороны Гарика никаких претензий не поступало, недоволен только Илья Рахмиэлевич, вздорный характер которого уже рассорил его почти со всеми исполнителями».

Остается добавить, что не остался в стороне от происходящего и Гари Голд, заявивший в студии программы «Сегодня вечером» (17 июня 2017 года), следующее:

«Я двадцать пять лет сидел и был нейтрален, и молчал, но после того, как три-четыре года назад Илья Резник беспардонно забрал наши с ним песни… Илья Резник, как говорят в Израиле, не очень кошерный человек. Ревность и зависть была только из-за того, что у Любы Успенской в России был успех…».

Любовь Успенская и Гари Голд

Композитор специально прилетел на эфир в Останкино из Лос-Анджелеса и, сидя за столом рядом с Успенской, подробно рассказал об истории создания и дальнейшем «путешествии» дорогого всем «Кабриолета».

Желающие углубиться в хитросплетения отношений творцов и их музы могут свободно отыскать в интернете все процитированные материалы (а также немало сверх того) и сделать собственные выводы.

Авторы же книги не ставят перед собой задачи искать правых и виноватых, а лишь излагают факты. Нам остается лишь сожалеть, что трое талантливых людей не продолжают сегодня творить на радость слушателям.

Глава 5

Людмила Кравчук. Дорога к храму

Есть расхожая фраза о «неисповедимости путей господних». Несколько лет назад мне (М.К.) довелось встретиться в Торонто со священником, отцом Николаем. Узнав о моем увлечение эстрадой русского зарубежья, он передал диск с записью концерта неизвестной мне ранее певицы по имени Людмила Кравчук. Ее жизненная история перед вами.

Людмила Ильинична Кравчук родилась в сороковые годы в Бресте, в семье военных. Училась в музыкальной школе и мечтала стать артисткой. Получив аттестат зрелости, отправилась в Москву поступать в театральный институт. Но в итоге стала студенткой циркового училища. Вместе с ней учились Геннадий Хазанов, Илья Клявер (он же — Илья Олейников).

Людмила Кравчук, 1979

Еще во время учебы Людмила стала лауреатом конкурса артистов эстрады. В это же время началась ее вокальная карьера: певица принимает участие в концертах ВИА «Веселые ребята» с сольными номерами. Все складывалось хорошо, но в какой-то момент девушка задумалась об эмиграции. Хотелось посмотреть мир, хотелось творческой свободы, а главное — подрастала дочка, для которой она не видела будущего в стране «победившего социализма». Но легко сказать, да трудно сделать. Людмила, как и многие ее коллеги, оказалась в категории «отказников». За право жить в свободном мире приходилось бороться.

Вспоминает актер Театра Вахтангова Эрнст Зорин (газета «Германия Плюс»):

«Я ждал разрешения на выезд чуть больше года. Наверно, ждал бы больше, если бы не такая история. Вместе с несколькими актерами, которые тоже хотели уехать, мы организовали домашний театр. Среди них были Савелий Крамаров, живущая ныне в Мюнхене певица Людмила Кравчук, художественный руководитель Московского мюзик-холла Юрий Белов.

О нас написала одна из американских газет. Была передача и на “Голосе Америки”. После этого мы вылетели из страны как пробки из бутылки. А вот артист Альберт Писаренков, который побоялся играть в домашнем театре, ждал разрешения еще лет десять».

Писатель Варлен Стронгин на страницах книги «Сын врага народа» дополняет картину:

«Актрису Театра отказников Людмилу Кравчук я знал лучше других, так как она часто работала номером в моих сольных концертах. <…> Высокая, стройная молодая женщина, с приятными добрыми чертами лица, с красивым баритональным тембром, она за пятнадцать минут, отведенных ей на сцене, наполняла зал гаммой глубоких и самых разнообразных чувств, исполняя песни Окуджавы, русские народные песни, и даже городской романс “Две гитары”. <…> Но даже предложение играть сольные концерты, что резко повышало престиж и материальный успех, не остановило ее желания ехать на Запад. Она была замужем за евреем — врачом из Вильнюса, но, как потом оказалось, этот брак был фиктивным и для Люды, украинки по национальности, он был своеобразным “пропуском” на Запад. Они доехали до Рима, где благополучно развелись. И была в этой истории детективная тайна. О ней говорили в эстрадных кругах, но насколько она была достоверна — не знаю. Впрочем, не бывает дыма без огня. У Люды был серьезный роман с гитаристом Москонцерта, цыганским бароном. Узнав об их встречах, жена барона приказала зятьям заколоть мужа, что они и сделали, а Люде угрожала смертью, если она не сделает аборт от барона и вообще не сгинет с ее глаз. Гнал ли Люду на Запад постоянный страх за свою жизнь и жизнь дочери от первого мужа или, как она говорила мне, ей надоело мотаться по Москве с гитарой за одиннадцать рублей в вечер, стоять в очередях за сосисками и не иметь возможности купить дочери даже бананы, — сейчас выяснять незачем. После долгих мытарств она прекрасно устроила свою личную жизнь, живет в Мюнхене. В первые дни после ее приезда в Мюнхен она пела в доме старейшего белого генерала — участника Гражданской войны, растрогала его до слез, и на следующий день дверь ее квартиры не закрывалась, заносили генеральские подарки: телевизор, холодильник, мебель…»

В 1981 году Людмила Кравчук оказалась в Нью-Йорке. Все «прелести» свободного мира обрушились на молодую эмигрантку. Не зная, как справиться с отчаянием, Людмила с дочерью примкнули к одной из религиозных сект, где нашли утешение в чтении Библии и молитве. Прожив в Штатах около года, певица осознала, что Америка не для нее. В это время друзья из Германии пригласили в гости. Тихий, уютный Мюнхен, резко контрастировал с шумным и опасным Нью-Йорком. «Вот то место, куда я стремилась» — поняла Людмила, оказавшись в столице Баварии.

* * *

В Германии Людмила вместе с дочерью прошли обряд крещения и стали посещать храм. Однако полностью уйти из мирской жизни (хотя такое желание у них и возникало) не позволяли обстоятельства — нужно было зарабатывать на жизнь. Людмила сотрудничала с редакцией радио «Свобода», а параллельно выступала с концертами перед эмигрантской аудиторией, нередко включая в программу протестные песни против Советской власти.

В 1990 году артистка вышла замуж за австрийского бизнесмена, и необходимость ежедневной борьбы за выживание отпала. Певица смогла полностью сосредоточиться на творчестве и благотворительной деятельности. В девяностые она занималась отправкой в Россию гуманитарной помощи.

Через несколько лет мужа направили в командировку в Токио. Рабочий график у супруга был очень насыщенный и в какой-то момент Людмила оказалась предоставлена сама себе. Не в силах справиться с одиночеством она разыскала православную церковь и стала ее прихожанкой.

«Именно здесь произошло мое окончательное воцерковление. Когда муж вернулся из очередной командировки, он нашел совершенно другого человека. От светской дамы не осталось и следа, меня интересовала только духовная жизнь. Я стала читать религиозные книги, поститься, начала петь в храме, помогать на службах», — признается Людмила.

Сегодня она служит певчей в православной церкви в Мюнхене и крайне неохотно соглашается на встречи с журналистами. Но, как говорят, изредка выступает с концертами.

Рок-мозаика

Ветер перемен унес с собой за океан множество представителей рок-музыки. Но редко кому удалось остаться и продолжить заниматься творчеством, а уж тем более зарабатывать музыкой на жизнь. Как водится, не обошлось без исключений. Успешно выступает в США гитарист Юрий Наумов.

Нашел свое место под американским солнцем создатель групп «Високосное лето» и «Автограф» Александр Ситковецкий. В 1991 году он (единственный из отечественных исполнителей того периода) заключил прямой контракт с лейблом EMI.

Довольно успешно чувствует себя за границей участник коллективов «Динамик» и «Карнавал», блестящий мелодист, композитор Юрий Чернавский, написавший музыку к культовому фильму «Асса».

Другие, как, например, Дмитрий Варшавский из «Черного кофе» или Василий Шумов из группы «Центр», получив свой «Аmerican experience», вернулись на родину.

Александр Ситковецкий

В интервью журналисту А. Семёнову, сентябрь 2016 (www.rus.err.ee), Василий Герардович Шумов рассказывал:

«В конце восьмидесятых годов в Москве сложилась такая ситуация, когда я начал ощущать себя‚ как на подводной лодке. Круг моих друзей, знакомых — они практически все изменились до неузнаваемости. Они превратились в каких-то барыг и хапуг, которые начали открывать какие-то пельменные и так далее. Многие музыканты клюнули на первые музыкальные кооперативы и начали участвовать в таких сборных концертах, где были цыгане, фокусники. Меня это совершенно не интересовало. Я начал увлекаться новыми технологиями. Тогда появились первые персональные компьютеры, которые стали использоваться в студиях звукозаписи. И у меня появилась возможность поехать в Лос-Анджелес в гости. И я там просто остался, потому что тогда в Москве мне совершенно нечего было делать. Так как даже мои музыканты из группы «Центр» оказались подвержены деморализации диким бизнесом того времени. Мне стало трудно группу на репетиции собрать: у них появились другие дела».

Василий Шумов и Жанна Агузарова, 1990-е гг.

В Штатах помимо записи сольных проектов Василий сделал совместный альбом с Жанной Агузаровой, который тамошняя публика, впрочем, не оценила.

О судьбе же «королевы рок-н-ролла» Жанны Агузаровой мы поговорим подробно.

Глава 7

Жанна Агузарова. Марсианка

Пожалуй, нет в нашем шоу-бизнесе более загадочного, экстравагантного и непредсказуемого персонажа, чем Жанна Агузарова.

Ее космические прически и макияж, замысловатые наряды и туфли на огромной платформе, как и раньше, вызывают у кого восторг, а у кого шок.

Уже давно публика толком не понимает, кто она, где и на что живет и насколько вообще с нами, а не в космосе? Уйти в себя ее могло заставить многое: тюремный срок, медные трубы конца восьмидесятых или неудачная попытка покорить Америку…

Ранние годы королевы рок-н-ролла

Будущая королева рок-н-ролла родилась в 1962 году. Ее детство прошло в поселке Колывань Новосибирской области. В двадцать лет девушка переехала в Москву, где безуспешно пыталась пройти конкурс в ГИТИС и Гнесинку.

Чтобы получить место в общежитии, а вместе с ним и столичную прописку, ей пришлось пойти учиться в ПТУ на маляра. В то же время Жанна познакомилась со многими известными рок-музыкантами, посещая их «квартирники» и подпольные концерты в подмосковных ДК. Узнав, что в новый проект Евгения Хавтана требуется вокалистка, договорилась с ним о прослушивании.

Жанна Агузарова

Весной 1983 году Агузарова становится солисткой группы, получившей название «Браво».

* * *

18 марта 1984 года во время концерта группы «Браво» в Доме культуры Мосэнерготехпрома на сцену поднялись милиционеры, остановили музыку и прекратили концерт. Музыкантов задержали и доставили в милицию. Их обвинили в проведении нелегальных концертов. Евгений Хавтан и остальные написали объяснительные и были отпущены. Однако Хавтана позднее отчислили из института.

Жанна Агузарова на сцене ДК Мосэнерготехпрома, 18 марта 1984.

Через несколько мгновений концерт будет остановлен, а участники задержаны

Больше всех пострадала солистка. Дело в том, что в тот период Агузарова представлялась как дочка не то «шведскоподданного», не то сотрудника ООН Иванна Андерс. Потеряв собственный паспорт, певица раздобыла где-то чужой документ некоего молодого человека по имени Иван и вклеила туда свою фотографию. Дабы завуалировать очевидную фальшивку, она разукрасила страницы паспорта цветными карандашами. Взявший в руки столь художественно оформленное удостоверение личности советской гражданки оперативник, буквально захлебнулся от возмущения.

Агузарову упекли сначала в Бутырку за отсутствие прописки и подделку паспорта, потом направили в институт судебной психиатрии им. Сербского на обследование: следователь не мог взять в толк, зачем она подделала паспорт, а не заявила просто об утере.

На певицу завели уголовное дело. Полгода, пока длилось следствие, Жанна-Иванна провела в Бутырской тюрьме и в Институте судебной психиатрии им. Сербского. Экспертиза признала ее вменяемой, и суд отправил «художницу» на полтора года в колонию-поселение Тюменской области, где она трудилась в леспромхозе.

«Браво» же попало в черный список запрещенных команд, в котором занимало третью или четвертую строчку после «Аквариума» с «Алисой».

Илья Арбатченко, бывший муж певицы, в интервью «Я вытащил Жанну из тюрьмы» («Собеседник», 2010, № 33) вспоминал:

«Могу сказать, что эта женщина сошла с ума. А я комментировать безумие не хочу. Но в тюрьме ее довели, и оттуда она вернулась совершенно другой… Сейчас я не хочу об этом вспоминать».

* * *

В 1985 году Жанна Агузарова вернулась в Москву и продолжила работу в группе «Браво». Именно тогда были записаны главные хиты команды: «Желтые ботинки», «Старый отель», «Кошки», «Верю я»…

Вслед за этим последовал стремительный взлет. Еще вчера полузапрещенную группу приглашают на телевидение в программу «Музыкальный ринг», затем на фестиваль «Рок-панорама»… Карьера лихо пошла в гору. Тут как раз подоспел эпохальный фильм «Асса» режиссера Сергея Соловьева, куда в исполнении Агузаровой вошла песня «Чудесная страна».

Дебютная пластинка под названием «Bravo» (1988) стала бриллиантовой и разошлась тиражом в 5 миллионов.

На пике популярности Агузарова решает заняться сольной карьерой. В Театре Аллы Пугачевой она записывает «Русский альбом» (1989), с которым много гастролирует. Но неожиданно для всех делает новый крутой вираж.

Отъезд

Формально на момент эмиграции певица была замужем за Ильей Арбатченко, который вспоминал:

«Агузарова поступила со мной плохо. Она просто уехала в Америку! За несколько дней до отъезда я у нее спросил: “А как же наш брак?” А она так просто и легко ответила: “Ничего страшного, ты подождешь меня, а я вернусь”. Но скажу честно, когда она уехала в Штаты, я почувствовал облегчение».

В итоге за океан Жанна отправилась с музыкантом группы «Браво» Николаем Полтораниным.

В интервью журналу «Караван историй» (2012, № 3) он вспоминал:

«…наш отъезд мы держали в тайне ото всех. Алла Борисовна не могла о нем знать. А идея пришла к нам неожиданно, во время последнего концерта в Ялте. На дворе стоял 1990-й, американская мечта тогда витала в воздухе…

В тот день в фойе ялтинского “Интуриста” к нам подвалил некий эмигрант по имени Игорь. Выглядел он как типичный человек с Запада: импортный костюм, банкирские туфли с кожаными помпончиками на носах и белый воротничок. Представился, потом с бутылкой вина заглянул к нам в номер…

“Бизнесмен” стал приглашать Жанну к себе в Сан-Франциско: “В Америке мне знакомы все входы и выходы, запишем песню, и музыкальный рынок станет твоим… Станешь второй Мадонной!”

<…> Показывал фотографии: мол, живу на вилле и вы так будете. Когда он ушел, мы долго не могли заснуть. Судьбоносное решение было принято за одну ночь: “Прогуляемся за океан, запишем песню, а там посмотрим, что к чему”. В Москве стали готовиться к отъезду. Особого плана не имелось: мы были молоды, авантюрны, упоены успехом и считали, что этого достаточно. Я принялся учить Жанну английскому, она схватывала на лету. Подготовили паспорта и визы, деньги у нас имелись. Поскольку валютные операции в Союзе тогда были запрещены, я по частям покупал доллары у менял на рынках. Потом мы приобрели популярные в то время у эмигрантов специальные пояса, которые надевались под рубашку с зашитыми внутри купюрами. Рисковали, конечно.

<…> Исчезли из страны мы неожиданно для всех. В Сан-Франциско из аэропорта мы с Жанной вышли всего с двумя чемоданами. В них лежало лишь необходимое для небольшого путешествия.

“Мы должны быть мобильными”, — любила повторять она на гастролях еще в Союзе. Да, для короткой поездки этого бы хватило, но в результате мы остались здесь вместе почти на пять лет. Все, что нажили, раздали старым знакомым по ту сторону океана. Правда, потом в отеле Жанна расстроилась и ругала меня: “Как ты мог не взять ни одной видеокассеты с записью моих концертов, ни одного альбома!” Плакала, как ребенок. Я утешал. Она была настолько обласкана славой в Союзе, что сомневаться не приходилось: на Западе Жанна Агузарова прозвучит из всех радиоприемников уже через месяц. <…> У нас с Жанной начиналась новая жизнь — мы поселились в лучшей гостинице Сан-Франциско: тогда еще чувствовали себя богачами. Игорю заплатили 2 тысячи долларов за продюсерские услуги: песню он для Жанны записал, а потом махнул на нас рукой и сам женился на дочери итальянских воротил. Дальше мы вынуждены были сами пытаться раскрутиться. Без связей и американского гражданства. Сунулись на радио и телевидение. “Русские?” — продюсеры недоверчиво оглядывали нас с ног до головы. А почему, мы узнали, только посетив местный кинотеатр: наши соотечественники в их фильмах поголовно представлены как мафиози. Прослушивать Жанну никто не брался, отмахивались: “Принесите записи, если понравятся, может быть…”

Жанна Агузарова, 1989

Тогда мы не раз добрым словом поминали протекцию Аллы Борисовны: как она поддержала талантливую девочку. И решили: в американский шоу-бизнес надо идти за руку с какой-нибудь звездой первой величины. На ловца и зверь бежит! Гуляем по Сан-Франциско, навстречу идет какой-то хиппи и разговаривает со всеми прохожими: “Сегодня в Беркли выступает Стинг!” “Стинг мой любимый певец! — обрадовалась Жанна. — Он нам поможет!” Я догнал парнишку: “Где этот Беркли, покажешь?” Мы все трое сели на рейсовый автобус. После концерта пробрались с Жанной за кулисы. Стинг вышел из гримерки, посмотрел на нас из-за массивного плеча секьюрити, проследовал в свою машину — и след простыл… Жанна перед этим пыталась ему что-то объяснить на ломаном английском, а потом плюнула: “Бедные фанаты, достается им от нас!” Однажды в Нью-Йорке я дорвусь-таки до Мадонны, чтобы сообщить ей о наличии в США Жанны Агузаровой, и тоже столкнусь с полнейшим равнодушием! <…> Перебрались в Лос-Анджелес, чтобы быть поближе к Голливуду. А кушать что-то надо… Нашли русский ресторан “Black Sea” (“Черное море”). Хозяин узнал Жанну и устало вздохнул: “И чего вам в России не хватало?”

Хозяин ресторана «Черное море», бывший одесский музыкант Ефим Моисеев. В 1996 году он выпустил кассету «Мясоедовская улица моя». В буклете к альбому Е. Моисеев утверждает, что является автором легендарной песни. Интересно, звучал ли этот шлягер в исполнении Агузаровой?

Жанна начала там петь по вечерам, будто из Ялты и не уезжали. Так продолжалось полгода. После того как собирала стадионы — малая сцена перед столиками. Жанна и так порой впадала в уныние, а на одном из выступлений ее вдруг навестил Женя Хавтан, критически оглядел заведение и посоветовал: “Валить тебе отсюда надо!”

<…> Галина Логинова, мама Миллы Йовович, рассказывала мне, что Жанна в Лос-Анджелесе вела себя весьма эпатажно: однажды они вместе пошли на светскую вечеринку. Не успели гости опомниться, как на белом ковре возник автограф Агузаровой, выведенный красной помадой практически на всю стену. Ее тут же попросили уйти. <…> Решили попробовать свои силы в Нью-Йорке. Как Жанна любила говорить, “мы в поиске…”. Сначала шиковали: поселились на Манхэттене в отеле “Плаза”. А потом жалели, что жили на широкую ногу. Деньги таяли, а заработки не росли. Из апартаментов пришлось переехать в съемную однушку на Брайтон-Бич. Застали там еще Бориса Сичкина и Вилли Токарева. Когда Буба прогуливался по улице, все его приветствовали: “Вы из Одессы? Здрасьте!” А Жанна, завернув в русский район, сжималась в комок, натягивала на глаза кепку и старалась быстрее добежать до нашей квартирки. Казалось, что ей было неуютно там находиться. Начала выступать в местном эмигрантском ресторане “Националь”. В разбитой американской мечте почему-то винила исключительно меня: поминала, что я не привез ее кассеты. Порой срывалась по пустякам! <…> Ссоры были мелкие, незначительные, но за ними в тот момент стояла большая проблема нашей неустроенности. Я, конечно, понимал, что Жанна тоскует, пишет письма и звонит друзьям на родину: “Как там, в Рашке?” Спрашивает по телефону у Игоря Николаева: “Кто сейчас у вас поет на эстраде?” И ведь Жанна пыталась говорить со мной о возвращении, но я был настроен на битву под американскими знаменами. <…> Сам я себя в России уже не видел. А Жанна не смогла остаться в Штатах. Ее манили концертные залы, а меня — американское гражданство. Все кончилось так прозаично, но не мог я больше отказываться от своей жизни ради нее! А мы ведь думали: когда-нибудь поженимся, даже фантазировали на тему общих детей… Пожалуй, это был бы выход. Но всегда находилось что-то более важное и сиюминутное…»

Декаданс под балалайку

Увы, амбиции Жанны Агузаровой, прежде всего творческие, в США так и не были реализованы. Сменив несколько ресторанов, она окончила специальные курсы и попробовала себя в роли ди-джея. Выступала под псевдонимом Missis Nineteen Ninety’s, однако успеха не снискала.

Жанна Агузарова, 1989

Поэтому, вероятно, кроме выступлений в эмигрантских кабаках, «марсианка» была вынуждена заниматься и делами земными. Например, крутить баранку шикарного «Линкольна»: полгода она проработала водителем лимузина в Лос-Анджелесе. Публицист Игорь Свинаренко с недоумением вспоминал:

«Помню, в лихие 90-е, наезжая в Калифорнию на вручение “Оскаров”, я пару раз там совершенно случайно встретил Жанну Агузарову, обладательницу волшебного голоса, которая, надо же, работала “лимодрайвером”».

Но надо отдать должное упорству Жанны: билась она до конца, и чего это ей стоило, знает лишь она сама. В интернете есть запись какого-то местечкового ток-шоу на заштатном кабельном канале в Америке. Ведущий с диким русским акцентом и почему-то наряженный в турецкую феску представляет «певицу из бывшего Советского Союза» и намеревается, пока гостья будет петь, выпить русской водки. После столь «оригинального» интро Жанна выходит к микрофону, держа в руках… декоративную балалайку, которую ей, видимо, выдали прямо перед эфиром. Ну, типа, раз русская, значит, давайте дадим ей балалайку. Такой вот продюсерский креатив. Имитируя игру на этом русском инструменте и пытаясь радостно улыбаться, она запела. Помните?

Ты не жалеешь опять ни о чём.

Быстро уходят в туман корабли.

Нежным безумным янтарным лучом

Нет, не закончились белые дни.

Выстрелом в сердце разбудишь меня,

Изнемогаю и падаю я

В воду студеную после огня!

Не приходи и не мучай меня…

Большего диссонанса, чем балалайка и этот ювелирный декадентский текст, представить трудно. И тем не менее, отпев до конца, она на весьма приличном английском сообщила зрителям и ведущему, что ее американская мечта это получить «Грэмми», «Оскар», а можно еще и Нобелевскую премию. Потом показала пару журналов со статьями о ней и в финале призналась, что собирается удивить Америку «русским рокабилли» в собственном исполнении. Самоотверженно, конечно, но даже нашей Жанне почти д`Арк стало ясно, что русские музыканты на Западе, если кому и нужны, то только танцующие вприсядку с балалайкой. Не знаю, совпадение это или нет, но вскоре после этого эфира она окончательно вернулась на родину.

В одну и ту же реку

В 1996 году Агузарова приехала в Россию. Но вернуть былую популярность оказалось нелегко. Музыкальные критики, да и поклонники считали, что переезд в Америку окончательно загубил ее карьеру.

Артистка надеялась произвести фурор новой песней о русской проститутке из «Калифорнии-рая», но Америкой тогда уже никого нельзя было удивить, и она вернулась к прежнему репертуару. Это оказалось верным решением.

Сегодня Жанна Агузарова периодически выступает в столичных клубах и на частных мероприятиях. Основу ее репертуара составляют хиты группы «Браво» и песни из «Русского альбома», и в желающих услышать любимые песни в живом исполнении королевы рок-н-ролла недостатка, похоже, нет.

Не так давно газета «Комсомольская правда» (2017, 7 июля) сообщила:

«…Жанна Агузарова остается одной из самых дорогих певиц в нашем шоу-бизнесе. На данный момент публичных выступлений она не дает (последний концерт прошел в Москве в сентябре 2016 года). В ближайших планах — выступления в сентябре и октябре. И, конечно, новогодние корпоративы для богатых заказчиков. Цена на них будет немаленькой: по слухам, желающим услышать классические хиты в исполнении Агузаровой придется выложить примерно 3 миллиона рублей. Одно-два выступления в год — и можно жить, ни в чем себе ни отказывая. Столичные промоутеры рассказали, что спрос на выступления Жанны стабильно высокий: несколько лет назад в декабре у нее было около 15 корпоративов, каждый из которых стоил примерно 40 000 евро. Свои большие гонорары певица тратит на автомобили (больше всего ей нравится марка “Мерседес”), которые она часто меняет. Причем сама за руль не садится, предпочитая услуги водителя.

В Москве Агузарова живет в трехкомнатной квартире на седьмом этаже, ее металлическая дверь спрятана от любопытных глаз за кованой железной решеткой. Соседи видят ее редко, Жанна никогда с ними не здоровается: “Даже не спросит, как дела. Очень нелюдимая дама. Она всегда быстро заходит в парадную, поднимается к себе в квартиру, а через день-два уезжает. Долго здесь никогда не задерживается”.

<…> Несколько лет назад в тусовке судачили о том, что Жанна приобрела дом на выезде из столицы, чтобы быть ближе к природе. Также известно, что певица владеет жильем в Лос-Анджелесе, куда часто улетает на свой день рождения. В США Агузарова нередко проводит все лето, путешествуя по стране. А также часто ездит в йога-туры. Среди ее любимых мест Бали, Тибет, Африка и прочие точки на карте мира, где можно духовно развиваться. <…> Где пропадает Жанна в перерывах между гастролями, не знает никто. У экстравагантных особ свои секреты! Все давно привыкли, что Жанна может облиться водой на концерте, выщипать себе брови, обозначив их пунктирными точками, или прийти на выступление в наряде, от взгляда на который у публики начинает рябить в глазах. Но немногочисленные друзья певицы утверждают, что в жизни королева рок-н-ролла совершенно другой человек…»

Глава 8

Максим Леонидов. На волне Русской алии

Максим Леонидов — один из самых востребованных и разноплановых артистов на современной российской сцене. Он не только выпускает альбомы, пишет песни и гастролирует, но играет в театре, снимается в кино и занимается еще множеством интересных творческих проектов. Сегодня многие уже и не помнят, что в разгар перестройки он уехал в Израиль и провел там не один год…

«Я оглянулся посмотреть»

Максим Леонидов родился в 1962 году в театральной семье. В 1979 году окончил Хоровое училище имени М. И. Глинки при Ленинградской государственной академической капелле.

В Ансамбле песни и пляски Ленинградского военного округа, где служил Максим, он познакомился с Николаем Фоменко, вместе с которым в 1983 году они создали бит-квартет «Секрет». Этот коллектив в то время критики называли не иначе как «ленинградскими “Битлз”».

После ухода из группы в 1989 году музыкант начал сольную карьеру. О своем творческом пути в России Максим написал книгу мемуаров «Я оглянулся посмотреть», а вот об израильском периоде его биографии широкая публика почти ничего не знает. В интернете шесть лет жизни на Земле Обетованной укладываются в пару скупых строк: «Репатриировался в конце 1990 года. Выпустил два альбома. В 1996-м вернулся в Санкт-Петербург». Но все-таки изредка музыкант приоткрывает завесу тайны и делится историями из своей израильской одиссеи.

Максим Леонидов

В интервью журналу «Алеф», а также «Глобальному еврейскому онлайн-центру Jewish.ru» и ряду других изданий певец рассказал, почему на пике популярности, оставив все, на волне Русской алии[31] уехал на историческую родину и с чем ему там пришлось столкнуться. Перед вами его монолог.

«Я рвался в бой, я был настырным…»

— Я был единственным рок-н-ролльщиком, который все бросил и уехал в Израиль. Как правило, тогда уезжали люди, которым здесь особенно нечего было терять. Надо сказать, мне было что терять, так что решение о переезде было, скажем так, велением души. Я всегда стремился жить так, чтобы получать удовольствие от того, что делаю. В то время закончилась моя работа в “Секрете”, закончились восемь лет моей жизни, которые были связаны с этой группой. И, честно говоря, я просто не знал, чем мне заняться. Надо было, во-первых, отдохнуть, а во-вторых, изменить жизнь, поменять ее полностью. И мой отъезд в Израиль стал таким экстремальным шагом в этом направлении.

Бит-квартет «Секрет»: Максим Леонидов, Николай Фоменко, Андрей Заблудовский, Алексей Мурашов

<…> Наверное, мне было легче, чем другим. Я практически сразу начал какие-то деньги зарабатывать — концертами, выступлениями. Сначала пел один под гитару в разных учебных заведениях, главным образом там, где были наши студенты. Они были страшно рады, что я приехал, восторженно встречали, потому что для них было важно, знаково, что я тоже с ними. Так что в этом плане мне было проще. А в остальном — так же, как другим. Я тоже изучал язык в ульпане, тоже не очень понимал, как платить за автобус, как в банке себя вести, с трудом выписывал чеки на иврите. В общем, это нелегкая штука — вливаться в чужую, абсолютно незнакомую страну. Это сейчас жизнь в России не очень отличается от того, как живут на Западе или в Израиле, а тогда мы ведь были как неандертальцы: у нас не было кредитных карточек, чековых книжек, мы не знали, как всем этим пользоваться.

<…> Я рвался в бой, был настырным и, еще не овладев ивритом, уже пытался писать на нем стихи. Эту передачу увидели люди из звукозаписывающих компаний и предложили мне контракты на выпуск альбома. Так потихоньку моя музыкальная карьера покатились: был записан альбом, я познакомился с музыкантами, собрал группу, начал играть в клубах, на всяких городских праздниках, где-то по-русски, где-то на иврите. Потом исполнил роль фараона в мюзикле “Иосиф и его потрясающая полосатая рубаха”. <…> В общем, я не жалуюсь на свою творческую жизнь в Израиле. Главное, что мне было ужасно интересно, мне было что преодолевать. Я поставил перед собой сложную задачу, которую надо было выполнить, а это всегда подстегивает, не дает почивать на лаврах. Я быстро выучил язык и один из альбомов записал на иврите. Потом я даже набил себе татуировку с именами детей на иврите. Было бы странно, наверное, если бы здесь по-русски было написано “Маша” и “Леня”. Все бы читали, и вообще. А так я знаю, что это имена моих детей, а для остальных это какие-то закорючки. <…> Я скоро понял, что в Израиле у меня нет целевой аудитории. Когда ты молодой, когда тебе 28 лет, кажется, что весь мир лежит перед тобой. Конечно, мне хотелось выйти на международный уровень, но я не очень себе представлял ту нишу, которую занимает Израиль в мировой музыке. Я понимал, что это провинция, но почему-то думал, что можно жить в Израиле и петь по-английски, например. Оказалось, что это абсолютная утопия. Но, когда я это понял, уезжать из Израиля мне уже не захотелось, честно говоря. Потому что я увидел для себя много другого интересного. Видимо, моя еврейская половина нуждалась в утверждении, в подпитке, искала себе созвучия. Я объездил всю страну, давал концерты. Это был неоценимый опыт. По-моему, беда наших репатриантов в том, что люди не хотят открывать для себя другую культуру.

«Мой слушатель — в России»

— Принять Израиль — это не значит сделать обрезание, сменить имя на иудейское, отрастить пейсы, надеть ермолку, ходить в синагогу и праздновать Хануку. Нет. Ты можешь ничего этого не делать, но людям важно и нужно чувствовать твой интерес к их культуре, которая и твоя отчасти, иначе как ты там оказался? Мне очень понравилась их демократичность. Израиль — страна крестьян и солдат.

И в этом смысле “их” миллионеры, которые ездят на велосипедах в потрепанных сандалиях, мне ближе, чем “наши” миллионеры на яхтах и в “ролексах”. А кроме того, я испытываю настоящую зависть к израильскому народу, у которого есть причины гордиться своим государством. Сам факт существования этой страны, когда буквально все против, уже повод для гордости. И то, что на голых камнях выросли райские сады. И то, что не под дулом пистолета осушались болота, а по велению сердца. И совершенно фантастическое отношение государства к своим гражданам, а тех — к своему прошлому. Когда я первый раз увидел, как во время сирены в День памяти павших в войнах Израиля страна замирает и все люди встают около своих автомобилей, то испытал особое чувство единства со всем народом. И это то, чему я завидую, находясь в России. Такого уровня национального самосознания у нас нет. А теперь, вернувшись в Россию, я с большим нетерпением жду поездки в Израиль, и не только ради концертов. Я провел здесь замечательные шесть лет своей жизни. Да и в Россию я вернулся не потому, что не сделал международную карьеру, а потому, что выполнил свою задачу: скажем так, я повзрослел и понял, что могу делать что-то другое самостоятельно, сбросив с себя рюкзак, на котором написано «Бит-квартет “Секрет”». Это было очень важно, я ощутил себя вновь готовым писать песни на русском языке. И я стал их писать. А когда пишешь, тебе нужен тот, кто будет слушать. Все эти люди, мои слушатели, здесь, в России.

Кадр из фильма «Спасибо, что живой!»: Максим Леонидов в роли импресарио Павла Леонидова

* * *

В 2011 году Максима Леонидова пригласили сняться в картине «Спасибо, что живой!», где он сыграл своего однофамильца Павла Леонидова, дальнего родственника и организатора гастролей Владимира Высоцкого. Справедливости ради замечу, что действие в фильме происходит, согласно сценарию, в 1979 году. К тому моменту в реальности Павел Леонидов уже эмигрировал в США. А роль Максиму действительно удалась, он создал очень яркий, узнаваемый образ теневого импресарио.

Глава 9

Звездная пара

Вспоминается лето на подмосковной даче не то 1984, не то 1985 года. Из динамиков японского двухкассетника соседа что ни день рвались задорные звуки песни неизвестного в ту пору исполнителя: «Я московский озорной гуляка…» Прошло несколько лет, прежде чем выяснилось имя и подробности биографии певца.

«Уехать вынудили бандиты»

Сергей Сарычев

Сергей Сарычев родился в 1958 году в Волгограде. Его родители, хотя и не принадлежали к творческой среде (отец работал сталеваром, а мама — официанткой), очень любили музыку. В раннем детстве Сергей самоучкой научился играть на баяне и гитаре, а впоследствии окончил музыкальное училище. Набравшись опыта в ресторанах, вскоре он начинает играть в ВИА «Волгари», затем — в ансамбле «Шестеро молодых» (Саратовская филармония) и наконец уходит в «Молодые голоса», где оказался среди тех, кто в дальнейшем превратил этот не очень известный ансамбль в популярнейшую рок-группу «Круиз», для которой Сарычев сочинит известный хит «Крутится волчок».

В 1982 году Сарычев покинул «Круиз» и некоторое время проработал в составе «Машины времени». А зимой 1983-го собрал собственную команду «Альфа».

Новый коллектив был сформирован на базе Дома культуры… Министерства иностранных дел. Композиция «Гуляка» за короткое время стала настолько популярной, что услышать ее можно было повсюду: в ресторанах, на танцах или палубах прогулочных теплоходов.

Альбом, который называли то «Альфа-1», то «Расклейщик афиш», то «Гуляка», быстро стал классикой. Многие советские меломаны легко вспомнят такие хиты, как героический «Шторм» и роскошный «Театр». Но эти вполне пристойные песни однозначно меркли в лучах славы скандального хита «Я московский озорной гуляка», сочиненного на стихотворение Сергея Есенина 1922 года. Песня «Альфы» открыла для слушателя совершенно неизвестную, «хулигански-кабацкую» сторону Есенина. Сарычев лишь немного изменил оригинальный текст, убрал последнюю строфу («И теперь уж я болеть не стану…») и для благозвучия изменил одну строчку («Не стрелял несчастных по темницам…» вместо «Не расстреливал несчастных по темницам»). Несмотря на то, что стихотворение про «озорного гуляку» многократно издавалось в СССР, в виде песни оно производило куда более «хулиганское» впечатление, которое лишь усугублялось проигрышем, где звучал узнаваемый мотив старой уличной песенки «Цыпленок жареный». И хотя никаких реальных репрессий к исполнителям не применялось, нервы Сергею Сарычеву эта песенка все же попортила: «Альфу» несколько лет не принимали ни в одну филармонию.

Из огня да в полымя

С началом перестройки песни Сарычева уже исполняли такие эстрадные звезды, как Ирина Понаровская и Людмила Сенчина. Да и сам Сарычев вместе с молодой женой, певицей Мариной Журавлевой, успешно гастролировали по родным просторам. Однако в 1991 году они приняли решение эмигрировать в США.

Сергей Сарычев и Марина Журавлева с дебютной пластинкой

Музыкант крайне редко дает интервью, но иногда журналистам улыбается удача. О причинах своего отъезда на Запад Сергей подробно рассказал волгоградской газете «Неделя города» в августе 2004 года:

«В начале девяностых годов артисты стали получать большие деньги. Но практически всех бандиты ставили на “счетчик”. У меня тоже возникли проблемы. В 1991 году у меня были запланированы гастроли во Владикавказе. Наши концерты там отменили. Их устроители настаивали на том, чтобы мы дали концерт позже. И мы не отказывались, ведь не зря же люди покупали билеты на стадион. Но график был расписан вперед, а люди из Владикавказа настаивали на конкретном дне. Как раз на том, в который у нас был запланирован концерт в Сочи. А там тоже билеты проданы… Решить эту проблему мирным путем никак не удавалось. Люди из Владикавказа начали угрожать расправой над моей семьей, над моими детьми. Это продолжалось месяцев шесть. Деньги мы им, естественно, отдали. Но они на этом не остановились. Говорили, что уши отрежут, и все в том же духе… В принципе, я уехал не потому, что испугался. Я просто понял, что время, которое началось в России, капиталистическое время, обречено. Обречено тем, что люди, которые способны зарабатывать большие деньги, не могут чувствовать себя в безопасности. Здесь, в Америке, люди с большими деньгами нужны стране. Потому что чем больше ты зарабатываешь, тем больше ты платишь налогов. В России ты не находишь никакой защиты. Ты постоянно должен быть в каких-то бандитских группировках, у тебя должна быть какая-то “крыша”. <…> Эти проблемы меня просто достали. Поэтому я бросил все и уехал. Думаю, так поступил бы любой нормальный человек…»

Марина Журавлева. Рекламная открытка конца 1980-х

* * *

Уезжали музыканты полные надежд, ведь американский импресарио предложил звездной паре Сарычева — Журавлевой гастрольный тур по США и Канаде. Но на месте радужные мечты обернулись грязным обманом. Более того, эти агенты с большой дороги отобрали у артистов паспорта и поставили перед ними варварские условия, что, мол, будете работать столько, сколько скажем. Оставалось только удивляться превратностям судьбы: стоило уехать от одних бандитов, чтобы тут же угодить в лапы других.

Помог коллегам Михаил Шуфутинский, которого возмутила эта история. Он же предложил не торопиться с выводами насчет американской жизни и, пока действует виза, поработать в ресторане. Сергей и Марина согласились.

Действительно, почему бы не поработать и вернуться домой, в Россию с хорошими деньгами и американскими документами? Но планам не суждено было сбыться: через два месяца в Америку прилетает дочь Марины Журавлевой, которой была назначена дорогостоящая операция. Девочку в итоге вылечили, и теперь она сама доктор в американской клинике.

Как ни трудно было привыкать к новой жизни, но похоже, что об отъезде ни Сергей, ни Марина ни разу не пожалели. Более того, им, как большинству эмигрантов, не пришлось менять профессию.

С пистолетом под подушкой

В интервью «Звездному журналу» (2012, 8 ноября) Марина Журавлева вспоминала:

«…пик моей популярности в России совпал с пиком криминала. Если вы помните, что тогда творилось, то согласитесь: человеческая жизнь мало что стоила. А у меня подрастал ребенок. И сама я хотела жить спокойно. Но здесь спокойная жизнь была для меня слишком большой роскошью: я то и дело становилась объектом нападок всяких агрессивных личностей. В каждом городе меня ждали не только поклонники, но и бандиты. В гостиничном номере со мной жили по два охранника. Случалось, меня не отпускали со стадиона, заставляя отработать концерт на бандитских, грабительских условиях. Обманным путем приходилось убегать с концертной площадки. Я спала с пистолетом под подушкой. Меня постоянно кто-то “доставал”. Одни хотели денег, другие — общения и внимания. И их не останавливали стены. Например, во время концерта ко мне в гримерку могли прорваться бритые поклонники и чуть не под дулом пистолета заставить выслушивать объяснения в “высоких чувствах”.

А сколько “марин журавлевых” курсировало по городам и весям нашей родины, давая концерты под мою фонограмму и фактически подставляя меня. В общем, к этому отъезду меня подтолкнул инстинкт самосохранения.

Марина Журавлева. Фото с обложки диска «Белая черемуха»

Марина Журавлева: «Меня постоянно кто-то “доставал”. Одни хотели денег, другие — общения и внимания»

В последние годы певица часто выступает в России

<…> Без работы я не сидела и не сижу. Одним из первых меня пригласил Миша Шуфутинский. Он готовил большую программу для одного известного русского ресторана в Лос-Анджелесе. Там было и варьете, и песенные номера. В Америке хватит работы для русскоязычной певицы, поверьте мне. Тогда там как раз жили и работали Саша Маршал со своим “Парком Горького”, Жанна Агузарова, Юрий Чернавский. С ними, собственно, и общались. Еще с Владимиром Шаинским. У Маршала с его ребятами все было хорошо, они разъезжали по Штатам, пользовались популярностью, но потом что-то случилось, по-моему, умер их менеджер. После этого у них начались трудности, и им пришлось возвращаться домой. Жанна тоже потом уехала в Россию. Она необычная. Когда нас с ней только познакомили, я была немного удивлена ее несколько, скажем так, вызывающим поведением. <…> Потом мы с ней не раз общались, и я понимала, насколько она все-таки ранимая и чувствительная девушка, а ее эпатажный имидж — не более чем щит перед жестоким окружением. Такое часто бывает у одаренных творческих людей.

Сергей Сарычев. США, 2000-е

<…> В последние годы я стала приезжать в Россию, выступаю здесь с сольными концертами и на “заказниках”. Еле успеваю курсировать из одного города в другой. Вот, например, прилетела только два дня назад, а за это время у меня были три концерта — в Москве, Минске и Новосибирске. А завтра утром опять домой, в Лос-Анджелес.

<…> С Сергеем мы развелись, хотя остались друзьями. Я снова вышла замуж за эмигранта родом из Армении. Прожила с ним десять лет и тоже развелась. Отношения очень неопределенные. Иметь нормальную семейную жизнь — это счастье. Женщины — это прислуга на балу у мужчины».

Глава 10

Сергей Тонтон. Я — русский

Осенью 2015 года в Париже я (М.К.) купил в магазине русской книги два компакт-диска неизвестного мне ранее исполнителя по имени Сергей Тонтон. На одном из них Сергей пел вместе со своей женой Людмилой. Набор песен состоял из привычного для русских кабаре репертуара, хотя звучали там и совершенно новые, современные композиции. Зацепила особенная манера, с которой незнакомый доселе артист подавал песни. Здесь сразу чувствовался и тонкий вкус, и актерский шарм, и несомненный профессионализм. Через несколько дней я заглянул в русский ресторан «Светлана» на Rue d’Orsel.

Разговорившись с владельцем и поведав ему о своем увлечении историей русской эмиграции, в особенности музыкальной, неожиданно услышал вопрос: «А имя Сергея Тонтона вам знакомо?».

«Сергей был настоящий русский барин. Как Михалков в образе Паратова из «Бесприданницы». Он любил эффектные жесты. Если мы собирались компанией в ресторане, можно было не сомневаться — за всех заплатит Сережа. Его широкая русская натура проявлялась в каждом жесте. Это сразу заметили французы и Сергея часто приглашали в кино. Он не играл больших ролей, только крошечные эпизоды, как тут говорят «фигурасьон». Но таких картин в его карьере было не меньше дюжины», — вспоминает вдова певца Людмила

Ресторан «Светлана» в Париже

— Знакомо! Вот буквально на днях приобрел его диски.

— Он пел здесь, в «Светлане».

— А сейчас больше не поет? Ушел в другое место? — полюбопытствовал я.

Владелец ресторана странно посмотрел на меня:

— А вы ничего не знаете?

— Нет.

Ресторатор вздохнул.

— Зимой 2013 года Сергей выступал тут вечером, как всегда. Публика его любила, он умел зажигать, создавать атмосферу куража, веселья. На своем примитивном французском командовал публикой, словно на детском утреннике. Порой был провокативен, ходил буквально на грани фола, но все искупала его безумная харизма. Публика его обожала. Кстати, Тонтон по-французски значит «дядюшка», так его прозвали парижане. Он споет, а они кричат в ответ: «Мерси боку, тонтон Сергей!». С тех пор так и пошло, а настоящая его фамилия Чайников. Так вот, в конце декабря 2013 года это было. Отпел Сергей первое отделение и вышел на улицу перекурить. Проходит десять минут, пятнадцать, а его нет. Выхожу на улицу, смотрю, а он там лежит. Сердечный приступ. Мгновенная смерть.

Рассказ владельца ресторана «Светлана» меня, признаться, потряс. Дело в том, что в то время мне доводилось довольно часто бывать во Франции, и всякий раз я немало времени посвящал поискам следов старого «русского Парижа», где на сценах кабаре «Распутин», «Звезда Москвы» или «Шахерезада» блистали Димитриевичи, Поляковы, братья Ивановичи, Лида Гулеско, Зина Вишневская и Георгий Партох. Увы, от былого величия к тому моменту оставались лишь осколки. Открыв для себя нового артиста, Сергея Тонтона, я словно зацепился за невидимую нить, нашел продолжателя традиций. Но, как нередко случается в жизни, не успев обрести, я тут же столкнулся с потерей. Именно поэтому известие о смерти музыканта, настигшей его чуть ли не на сцене, прозвучало для меня тогда словно мистический знак, истолковать который можно было однозначно: не пытайся отыскать следы того, чего больше нет, эпоха русских кабаре в Париже закончилась.

* * *

В декабре 2016-го по приглашению автора-исполнителя из Германии Владимира Тиссена я отправился на фестиваль «Русская душа», где мне предстояло выйти на сцену в качестве ведущего концерта. Не один год Владимир Тиссен проводил этот масштабный праздник песни, куда съезжались исполнители, без преувеличения, со всего мира. Перед мероприятием организаторы предложили мне провести встречу с участниками, среди которых было немало артистов-эмигрантов, которым было интересно послушать об истории «русской песни в изгнании», тем более что у меня когда-то выходила отдельная книга на эту тему. Наше общение длилось около часа, за который я, как сумел, обрисовал контуры культурного феномена, упомянул Вертинского, Морфесси, Лещенко, перекинул мостик ко второй волне в лице Рубашкина и Реброва, перелетел через океан на Брайтон-Бич и закончил своими парижскими встречами и рассказом о символичной смерти Сергея Тонтона на подмостках парижского кабаре. После того как выступление закончилось, ко мне подошел один из участников фестиваля, автор-исполнитель из Перми Юрий Коноплев.

Автор-исполнитель Юрий Коноплев. Друг и автор песен из репертуара Сергея Тонтона. Одна из них «Чудо белая кобылица» вошла на музыкальное приложение к этой книге

— Вы знаете, я был знаком с Сергеем Тонтоном. Хотя для меня его привычней называть настоящим именем, Чайников. Мы вместе начинали в коллективе «Ярмарка» в конце восьмидесятых.

И в дальнейшем, когда Сергей остался на Западе, тоже не потерялись. Он приезжал с концертами в Пермь, мы встречались. В репертуаре Сергея было несколько моих песен. А в один из последних его визитов я снял небольшой документальный фильм о нем, где звучит очень откровенный монолог.

* * *

Миновало еще три года, и мы вместе с журналистом из Краснодара Андреем Передрием взялись за создание книги, которую вы держите в руках. Я вновь обратился к Юрию Коноплеву. Он с радостью откликнулся, дал контакты вдовы Сергея Тонтона, певицы Людмилы Кирьяновой, и прислал ссылку на фильм.

Сергей Тонтон передвигался по узким улочкам Парижа на мотороллере

«Чтобы ощутить, что ты русский, нужно побыть эмигрантом» — с таких слов начинается интервью музыканта. — У меня возникло большое желание остаться на Западе после того, как в 1990 году я с «Ярмаркой» побывал в Сиэттле на Играх Доброй Воли, где мы жили в семьях. И я увидел, как правильно живут люди, наслаждаясь жизнью. И все это так как-то бомбануло, что я в один миг решил для себя. Только для себя, я никому ничего не сказал, но твердо решил: Все! Следующую поездку на Запад, неважно какая это будет страна, я остаюсь, потому что реальной другой возможности выехать у меня не было. Единственный способ вырваться и убежать, был только на гастролях с «Ярмаркой». И этой страной оказалась Франция. И как выяснилось, все это очень симпатично получилось. И вот по истечении более двадцати лет я ни на секунду не пожалел об этом.

Но если бы я хотя бы на пять-шесть лет приехал раньше, результат был бы значительно лучше. И с точки зрения материальной, хотя это меня мало всегда интересовало, но с точки зрения творческой реализации это совершенно точно. Мне довелось выступать в Париже на разных сценах, в том числе в престижных кабаре «Le Baron» и «Raspoutine». Это ночная работа. В «Бароне» программа только начиналась в полночь и длилась до пяти утра. У меня было два выхода в «Распутине», после чего я к трем часам ночи мчался к «Барону». И так годами, каждый день, кроме воскресенья. Конечно, такой ритм тяжело выдерживать физически.

Сегодня, когда многие кабаре закрыты, я стал свободным художником. Моя программа называется «Я — русский». Там звучит микс из разных мелодий, от гимна России до Чайковского. Особенно популярностью пользуются известные вещи типа «Калинки», «Очи черные», «Подмосковные вечера». Именно за них идет, как мы говорили в юности, работая в свердловских ресторанах, «парнос». Я горжусь тем, что я русский и что наша музыка вызывает отклик у слушателя».

Одна из пластинок, записанных Сергеем Тонтоном во Франции

Послесловие

Что ж, дамы и господа, наше знакомство с «диссидентами» советской эстрады подошло к логическому финалу. Пора подвести итоги.

Став жертвами и заложниками социалистической системы с ее цензурными запретами и довлеющей над любыми проявлениями общественной жизни идеологией, герои этой книги решили искать лучшей доли и свободы творчества вдали от родины. Как заметил писатель-эмигрант Лев Халиф, «в Союзе у меня не было издателей, а на Западе не стало читателей». В схожей ситуации оказалось и большинство артистов. Как минимум наивно было полагать вчерашним звездам, что без связей и ресурсов, не зная ни законов шоу-бизнеса, ни языка, кому-то из них удастся подняться на Западе до серьезных высот. Исключения в лице Ларисы Мондрус и Леонида Бергера, сумевших блестяще выучить язык и интегрироваться в местный шоу-бизнес; Жана Татляна, ставшего успешным ресторатором, или покорителей хит-парадов — группы «Парк Горького», лишь подтверждают правило.

Несомненно, никто из уехавших не голодал и не нуждался. Была работа в ресторанах, случались выступления и гастроли в арендованных залах школ или синагог; выходили пластинки и кассеты. Но в сравнении с былым уровнем популярности, где обязательными атрибутами были ТВ и пресса, мощь живых оркестров за спиной и миллионы поклонников, это выглядело, как избушка на курьих ножках рядом с Останкинской башней. Чего стоит одно лишь низвержение «белого Армстронга» Эдди Рознера с авансцены лучших концертных залов в берлинский кабак. Вспомним о мытарствах Павла Леонидова, Анатолия Днепрова, Эмиля Горовца, Анны Гузик, Эдуарда Хиля, Вадима Мулермана! Чаша сия не миновала и представителей четвертой волны. Королева рок-н-ролла за рулем лимузина — это зрелище не менее удручающее, чем король советского джаза, встречающий гостей в ресторане «Боярин». Так что говорить даже не об успехах, а хотя бы о локальной узнаваемости наших исполнителей за бугром, увы, не приходится. Исключением в последние, уже постсоветские годы стали джазмены. Если раньше самым ярким примером блестящей карьеры был одинокий, почти как айсберг в океане, Валерий Пономарев, то теперь встретить русские имена на афишах можно куда чаще. Музыка, без сомнений, универсальный язык. Инструменталистам высокого уровня гораздо проще обрести свое место под солнцем, чем вокалистам с русским репертуаром, где для западного слушателя непонятно ничего, от слов и гармонии до аранжировок и сценического образа. Поэтому многим, особенно поначалу, приходилось ох как нелегко. Некоторые герои этой книги в приватных беседах признавались, что, поняв, в какой ситуации оказались, не помышляли ни о чем другом, кроме возвращения, и даже наводили мосты в советском посольстве. Да вот только не пускали тогда назад бывших граждан СССР, а значит, нужно было смириться и искать возможности жить дальше.

Совсем недавно в Нью-Йорке были опубликованы мемуары Нины Бродской под названием «Звенит январская вьюга…»[32]. Вспоминая первые годы эмиграции, Нина Александровна описывает один момент, который как нельзя лучше характеризует положение советских эстрадных артистов на Западе.

В самом начале восьмидесятых, страдая от невостребованности, безденежья и отсутствия выступлений, группа бывших советских эстрадных звезд собралась на совет в курортном местечке в паре часов езды от Нью-Йорка. Среди приглашенных, помимо самой Нины Бродской, были певцы Михаил Александрович, Эмиль Горовец и Анатолий Днепров, конферансье Александр Лонгин и Борис Алов, актер Борис Сичкин.

Инициатор собрания Лонгин предложил «гениальную» идею: скинуться по пять тысяч долларов, купить в горах участок земли, чтобы разводить там «свиней, норок и дичь», на вырученные деньги построить коттеджи для пайщиков, а главное — ресторан, где все могли бы выступать.

Ни у кого из собравшихся, по признанию мемуаристки, в тот момент не было не то что пяти тысяч, а даже лишних пятидесяти долларов. «Но Лонгин терпеливо продолжал доказывать, что это, действительно, <…> могло быть выходом из создавшегося нелегкого материального положения для всех нас, артистов. <…> Каждый сможет изредка заниматься своей любимой профессией, <…> что будет приносить неплохие доходы!»

Затянувшийся диспут прервал Борис Сичкин: «Ну, допустим, вложили мы одолженные где-то деньги и купили территорию, где нам, вместо искусства, каждый день с утра и до вечера придется пасти свиней… Ах, каким счастьем будет, что у каждого из нас появится своя избушка!.. <…> Через пару-тройку лет мы все здорово постареем и кому-то из нас непременно понадобятся костыли, а кто-то и вовсе будет передвигаться в инвалидной коляске! И, представьте себе, что поутру из своей избушки на костылях выползает Миля Горовец, а навстречу ему в инвалидной коляске выезжает Михаил Александрович. Оба непременно довольны и счастливы тем, что еще живы, и вместе они радостно направляются в свой собственный ресторан в ожидании встречи с публикой, которая о них давно забыла и положила вместе с рестораном в придачу».

После столь горячей сентенции «пайщики-концессионеры» скинулись по пять долларов, купили спиртное, нехитрой закуски, выпили-закусили и отправились восвояси.

Стоит ли говорить, что их коллеги, сумевшие кардинально изменить имидж и репертуар, стали куда более успешны. Некоторым эта трансформация помогла не только выжить в эмиграции, но и обрести еще большую популярность после возвращения на родину.

Но все-таки большинство героев этой книги (кроме отдельных представителей новой, «четвертой волны») не сумел войти в одну реку дважды и вернуть хотя бы десятой доли былой популярности в прежнем образе и с прежним репертуаром.

Закончить книгу мы хотим откровением одного музыканта, который сначала дал очень искреннее и честное интервью, а потом передумал его публиковать. Посему имя его мы разглашать не будем, но слова, которые он произнес, по гамбургскому счету мог бы повторить каждый, кто выходил в свет символической рампы на этих страницах. Вот они: «Полжизни, прожитые России, это период бьющей через край энергии, такого драйва, когда мы знали и сами верили, что вот еще немного, и мы будем, как Битлы или как Элвис. Мы такое придумаем, что все скажут: “Вау, как круто!” И ехали мы с тайной надеждой, что возьмем реванш за все то, чего не смогли достичь в Союзе из-за нелепых запретов, зависти, пятого пункта… Но этого, увы, не произошло».

Максим Кравчинский,

Андрей Передрий.

Москва — Краснодар — Торонто — Лима — Лос-Анджелес, 2018–2019

Примечания

1

Барри Манилов (Barry Manilow, 1943) — популярный американский автор-исполнитель.

2

См. статью «Российский Карузо», интернет-журнал «Чайка» от 16.07.2001.

3

«Форвертс» (Forverts) — еврейская газета на идише. Первый номер увидел свет в 1897 году. Сегодня — ежемесячный журнал. В 1990-е годы здание на Бродвее, принадлежавшее редакции, было реконструировано в многоквартирный дом.

4

В интервью «Каравану историй» (№ 11, 2016) Л. Мондрус вспоминала: «Настал день, когда раздался звонок из ОВИРа, и некая сотрудница по фамилии Израилова сообщила: “Лариса Израилевна, выезд вам разрешен, на сборы дается две недели”…».

5

Парадоксы истории — Баварская Советская республика действительно существовала с 13 апреля по 3 мая 1919 года.

6

Цитирую: Савченко Б. А. «Лариса Мондрус» (Алгоритм, 2003).

7

В главе использованы воспоминания Л. Бергера, написанные для сайта Specialradio.ru, а также интервью артиста разных лет с А. Фоменко и В. Колпаковым.

8

См. книгу М. Гулько «Судьба эмигранта» (ДЕКОМ, серия «Русские шансонье», 2009).

9

См. книгу Д. Драгилёва «Шмаляем джаз, холера ясна!» (ДЕКОМ, Н. Новгород, 2015).

10

Услышав эту информацию, певец-эмигрант Лев Пильщик возмутился: «Я работал там (в ресторане «Бояр». — М. К.) с первого дня и вызвал меня в Берлин из Америки Эдди Рознер. Он был художественным руководителем программы и занимался только постановкой шоу. Эдди Рознер никогда не работал метрдотелем. Это ложь».

11

Цитирую: Савченко Б. А. «Лариса Мондрус» (Алгоритм, 2003).

12

Бордвок (от англ. Boardwalk) — дощатый променад, длиной в несколько километров, проложенный вдоль океана в районе Брайтон-Бич в Нью-Йорке.

13

Название для картины было позаимствовано у русского писателя Аргуса (настоящее имя Михаил Айзенштадт), который издал одноименную книгу очерков о жизни русских эмигрантов «Moscow on the Hudson» еще в 1951 году. Кстати Аргус был первым, кто опубликовал еще в 1968 г. Владимира Высоцкого.

14

«Американская ария Аиды Ведищевой», «МК», 01.12.2008.

15

Подробнее о судьбе Яна Бала, а также других эмигрантов, исполнявших антисоветские песни, читайте в книге Максима Кравчинского «Музыкальные диверсанты» (ДЕКОМ, 2016).

16

Кадиш — поминальная молитва.

17

К. Кудрявцева, «Как я работала в оркестре Эдди Рознера», www.proza.ru

18

Мясин Леонид Федорович (1896–1979) — выдающийся танцовщик и хореограф.

19

Годунов Александр (1949–1995) — артист балета. В 1979 во время гастролей Большого Театра в США стал невозвращенцем.

20

Организатором вечера был Эдуард Кравчинский, отец одного из авторов книги Максима Кравчинского.

21

Сленговое название поклонников выдающихся саксофонистов Чарли Паркера и Джона Колтрейна.

22

Даже будучи в отказе без работы, Писаренков нечасто сидел без дела, и порой с ним происходили парадоксальные ситуации: случалось, опальный конферансье вел концерты народного артиста СССР Муслима Магомаева, депутата Верховного Совета страны, а закончив одно выступление, мчался первым самолетом в Харьков, где его ждали на полуподпольном вечере участники группы «Машина времени». Такой эпизод имел место в 1981 году.

23

Палей Павел Давыдович — узник ГУЛАГа, впоследствии старатель в артели по добыче золота Вадима Туманова. В конце 1970-х гг. эмигрировал в США и через несколько лет стал президентом русскоязычного американского телевидения в Нью-Йорке. Ему посвящена песня Зиновия Шершера «Лагеря».

24

В главе использованы материалы из интервью артиста разных лет российским СМИ: «Комсомольская правда», «Экспресс-газета», «АиФ», «Труд» и др.

25

Виктор Иванович Темнов вспоминал: «Песню “Кадриль” мне заказали для Московского мюзик-холла. Просили в тексте упомянуть московские улицы, памятные места. Прихожу на худсовет. За столом с суровыми лицами сидят чиновники из Минкульта, композиторы, известные поэты. Начал петь. Дошел до куплета: “Кадриль моя московская, арбатская, петровская, веселая, столичная, своя, не заграничная”. Не успеваю дальше продолжить, как слышу голос поэта Льва Ошанина: «А ты “Зверобой” вставить не хочешь?”. В пылу стихотворного творчества я и не заметил, сколько сортов водки и вина перечислил в припеве. Секунды паузы показались вечностью, атмосфера сгустилась, все напряглись. К счастью, я быстро нашелся, что ответить: “Хотел бы, Лев Иванович, да в размер не укладывается, вот если бы “Стрелецкая”, ”Перцовая” …». Тут члены комиссии как один разразились гомерическим смехом, вся серьезность моментально с них слетела. Обстановка разрядилась, и песню утвердили с условием поменять второй куплет, что и сделал поэт Алик Левицкий. Песня звучит с тех пор так: “Кадриль моя сердечная, старинная, но вечная, / Фабричная, колхозная, смешная и серьезная…”»

26

Речь идет об экс-балерине Ларисе Серегиной, в паре с которой выступал в кабаре певец. См. статью Н. Мурга «Парижская зазноба Эдуарда Хиля» («Экспресс-газета», 18.04.2012).

27

Цитирую по статье «“L’impératrice de la nuit” parisienne Hélène Martini est décédée»: https://culturebox.francetvinfo.fr/scenes/l-imperatrice-de-la-nuit-parisienne-helene-martini-est-decedee-260703

28

Считается, что музыку к песне «Конфетки-бараночки», более известной как «Москва Златоглавая», написал в 1920-х годах композитор Шолом Секунда для мюзикла. Однако ряд исследователей сомневаются в оригинальности мелодии, полагая, что он позаимствовал тему из какой-то русской песни. Судя по воспоминаниям, которые приводит Э. Хиль, эта версия тоже имеет право на жизнь. Автор слов остается неизвестным. Подробнее об истории песни читайте в книге «Интеллигенция поет “блатные” песни» (ДЕКОМ, 2017).

29

Певец-эмигрант Валерий Винокуров‚ со слов Алеши Димитриевича‚ рассказывал, что во время своего визита в Париж в 1976 году «Распутин» посетил Л. И. Брежнев. Алеша, далекий от советских реалий, называл его «Лежнев» и утверждал, что Леонид Ильич заказывал в тот вечер «сервюгу», подразумевая, очевидно, севрюгу.

30

Цитирую: «Бульвар Гордона» (Киев), № 51, 21 декабря 2010 г., из беседы журналиста Д. Гордона с М. Шемякиным.

31

Русская (Большая) алия — массовая репатриация евреев в Израиль из СССР, которая началась в 1989 году. Тогда выехало более 1.5 млн человек.

32

Бродская Н., «Звенит январская вьюга…», CreateSpace Independent Publishing Platform, 2018.

Content

Максим Эдуардович Кравчинский, Андрей Феликсович Передрий
Диссиденты советской эстрады

Предисловие

Часть I «Он сказал: “Поехали!”»

Глава I Станислав Ландау. Приключения «Синего платочка»

Глава 2 Жан Татлян. Шансонье

Глава 3 Михаил Александрович. Белькантор

Глава 4 Эмиль Горовец. «Я был твоим сыном, Россия!»

Глава 5 Лариса Мондрус. Просто LARISSA

Глава 6 Леонид Бергер. Австралиец

Глава 7 Александр Лерман. Полиглот

Глава 8 Женя Разина. От ГУЛАГа до «Олимпии»

Глава 9 Эдди Рознер. Между мифом и риском

Глава 10 Анатолий Днепров. Между двух берегов

Глава 11 Анатолий Могилевский. «Американский самоцвет»

Глава 12 Майя Розова. «Не бывает розы без шипов…»

Глава 13 Аида Ведищева. «Где-то на белом свете…»

Глава 14 Нина Бродская. Беженка

Глава 15 Зиновий Шершер. Наш человек в Голливуде

Глава 16 Анна Гузик. «Кто скажет по мне кадиш?»

Глава 17 Кира Гузикова. Редкая птица

Глава 18 Сестры Федоровы. «Что ты жадно глядишь на дорогу…»

Глава 19 Наталья Шнайдер. Неизвестная знаменитость

Глава 20 Игорь Высоцкий. Сегодня он играет джаз…

Глава 21 Борис Амарантов. Грустный клоун

Глава 22 Валерий Пономарев. Посланец джаза

Глава 23 Эльмира Уразбаева. Ангел в тюбетейке

Глава 24 Валерий Ободзинский. Внутренний эмигрант

Часть II За синей птицей

Глава 1 Альберт Писаренков. Конферансье

Глава 2 Эдуард Хиль. Парижская одиссея

Глава 3 Вадим Мулерман. Эмигрант поневоле

Глава 4 Гари Голд. Мистер «Кабриолет»

Глава 5 Людмила Кравчук. Дорога к храму

Глава 7 Жанна Агузарова. Марсианка

Глава 8 Максим Леонидов. На волне Русской алии

Глава 9 Звездная пара

Глава 10 Сергей Тонтон. Я — русский

Послесловие

Примечания