Анна Джейн

Небесная музыка. Солнце

Кристине Федоровой и Расиме Рахматуллиной – с благодарностью.

Все события и герои, а также место действия вымышлены.

Любые совпадения случайны.

Пролог

Секунда до бездны

Небо сжималось в точку,

и я летела,

То ли стремилась вверх,

то ли падала вниз.

Крылья мои окропила

звездная пыль,

Тушь расплавленным солнцем

текла по лицу,

И полумесяц застыл

черным камнем

в глазах.

Я потерялась,

и выхода нет —

Только небо.

И вечность.

И голос.

Группа «Стеклянная мята»

Срочная пресс-конференция Дианы Мунлайт должна начаться в шесть часов вечера, однако, несмотря на то что до шести осталось всего пять минут, никто не спешит выходить и делать заявление. И даже когда стрелки часов показывают начало первого, пресс-конференция все еще не начинается.

Зал переполнен журналистами: кто-то переговаривается между собой, кто-то печатает на ноутбуке, набрасывая текст будущей статьи, кто-то на всякий случай проверяет аппаратуру, стоящую напротив невысокой сцены, на которой высятся пустые стол и стулья. Однако никто из журналистов понятия не имеет, для чего их столь внезапно пригласили в роскошный конференц-зал отеля «Гранд-Кардон». И что такого необычного могло произойти с молодой, талантливой и, бесспорно, ставшей за короткое время популярной певицей?

Никто не знает.

Есть лишь предположения. Одни считают, что мисс Мунлайт скажет о своем избраннике или даже замужестве, другие думают, что она объявит о внезапном окончании карьеры, третьи делают ставки на то, что Диана начнет обвинительную кампанию против «Биг-Скай Рекордс» или даже… против отца. А почему бы и нет?

Десять минут седьмого. Пятнадцать. Двадцать.

Никто так и не выходит – ни певица, ни ее менеджер, ни продюсер. Лишь нервно переговариваются о чем-то работники отеля и просят собравшихся подождать, ссылаясь на непредвиденные обстоятельства. Что за обстоятельства, не поясняют.

Все это и раздражает, и интригует. По крайней мере, эти чувства испытывает сидящий в первых рядах Маршалл Ленингтон – светловолосый молодой мужчина в очках, с кривой полуулыбкой, выпирающим кадыком и пронзительными глазами. Он работает в скандально известном журнале «Миллениум» и специализируется на звездах, неплохо получая за то, что раскрывает их тайны и умело подает на белом блюде голодной до зрелищ общественности. Маршалла в шутку называют Псом – за его отличный нюх на секреты и скандалы. Именно Маршалл смог добыть скандальные фото измены актрисы Лесли Стромберг своему мужу-сенатору, именно он стал автором сенсационного материала, разоблачающего махинации киностудии «Темпл Пикчерс», именно он раскрыл миру правду на Джуно Рейли, рассказав о его связи с мафией и любви к совсем молодым мальчикам. Правда, в целях безопасности пришлось публиковаться под псевдонимом, но все же Маршалл собою гордится. Он – настоящий профессионал. Папарацци – и гордится этим.

А вот до Дианы Мунлайт Маршалл так и не добрался, хотя нутром чувствовал – с ней что-то не так. Слишком чистой, почти непорочной кажется она. Отстраненной и в то же время прямой, не знающей, что такое лесть, ложь и притворство. Но в шоу-бизнесе так не бывает – ступивший в грязь не остается чистым. Грешки водятся за всеми – Маршалл в этом уверен. Шкафы небожителей переполнены скелетами и трещат по швам – стоит лишь тихонько постучать, и скелеты вывалятся сами.

Двадцать пять минут седьмого. Тридцать. Никого нет.

Кто-то из знаменитостей откровенно побаивается и избегает Маршалла, кто-то пытается завести подобие дружеских отношений, кто-то даже пробует подкупить – но журналист занимается своим делом «из любви к искусству» и правде. А кто-то его просто презирает и в лицо говорит о том, что он – полное дерьмо. Диана Мунлайт такая. И это даже восхищает Маршалла, но, тем не менее, он хочет узнать ее получше. И именно поэтому он сейчас находится здесь.

Кто ты такая, Ди?

Соответствует ли твой образ действительности?

Или?..

Маршалл терпеливо ждет появления мисс Мунлайт или ее представителей, потому что уверен – им есть что сказать. И он почти уверен, что это заявление будет связано с Дастином Лестерсом. Маршалл давно подозревает между ними связь, однако доказательств этому нет. Зато у него есть отличный материал про Лестерса и Ричарда Фелпса, участника группы «Пепельные цветы».

«Пепельные цветы» Маршалл недолюбливает. Когда они были на пике популярности, он заканчивал старшую школу, и многие девчонки сходили по ним с ума, что жутко раздражало. Но к кому Маршалл испытывает глубокую антипатию, так это к Лестерсу. Когда-то давно девушка, с которой они вместе учились в колледже, выбрала не его, а Лестерса, тогда еще обычного официанта, стучащегося во все двери киностудий. Маршалл так и не простил Сальму. Но даже то, что они не виделись уже несколько лет, не мешало ему продолжать думать о ней – разумеется, втайне от всех. Тот, кто любит чужие секреты, непременно хранит свои. Ну а Лестерс – Лестерс очень обрадуется статьям и фото, которые удалось сделать Маршаллу. Эта мысль его греет.

Сорок минут седьмого. Все слишком затягивается. Но интерес не утихает. Только лишь обостряется.

Журналисты переговариваются громче и громче, кто-то даже спрашивает, есть ли смысл тут торчать. Ему отвечают, что смысл есть и что пресс-конференция вот-вот начнется.

Маршалл спокоен. Он уверен – что-то произойдет. Просто надо подождать – а уж это искусство постигнуто им сполна.

Его голову снова занимают мысли о семье Мунлайт. Кроме Дианы, Маршалла крайне интересует ее старший брат Аарон – тот, кого пророчат в преемники Николаса. До недавнего времени Аарон считался одним из самых завидных женихов страны: богатый, красивый, умный, не замешанный в скандалах – просто образец для подражания. А не столь давно женился на аристократке Елене Манфорд, дочери барона Манфорда. Не пара, а идеал – по крайней мере, с виду. Бренд. Разрекламированный и эксклюзивный.

Про Елену Маршалл ничего сказать не может, кроме того, разумеется, что она чертовски хороша, и это при том, что никогда не делала пластику – он проверял этот факт. А вот Аарон Мунлайт не такой уж и образец для подражания, как оказалось. Совсем не такой.

Думая о нем, Маршалл чувствует, как на его губах играет легкая полуулыбка. У Маршалла есть кое-что на Аарона. И это «что-то» может взорвать новости – главное, получить оставшиеся доказательства и дождаться нужного момента. Он уверен – это будет бомба. Правда, Елену несколько… жаль. Впрочем, она сама выбрал себе такую жизнь и такого мужа. Желающих было множество, и ей… повезло больше, чем остальным.

Маршалл знает, что не стоит связываться с семьей Мунлайт – Николас Мунлайт слишком значимая и влиятельная фигура, и знает, что никто не согласится публиковать такую статью. Однако в эпоху Интернета легко можно будет распространить эту информацию по Всемирной паутине. Главное, знать, как это сделать, и тогда даже Николас Мунлайт не сможет остановить лавину.

Маршаллу нравится ощущать себя выше тех, кто считает себя хозяевами жизни. Ему кажется, что его дело – правое. Он уравновешивает этот мир.

Время продолжает медленно двигаться вперед.

– Зря пришли? Мунлайт не приедет? – спрашивает сидящий рядом зеленый юнец из «Нью-Корвен Мейл», газеты с большим тиражом, которая постоянно дискредитирует себя фейковыми новостями. Маршалл презрительно называет такие «газетенками». Он, конечно, роется в чужом грязном белье, и роется тщательно, но он всегда уверен в том, что пишет.

– Надеюсь, что приедет, Том, – отвечает Маршалл, поигрывая шнуром от бейджа, на котором значатся его имя и издание, в котором он работает. Он напряжен, хоть и старается не подать виду – уверен, что что-то происходит. Но что, что? Маршалл ненавидит оставаться в неведении.

– О чем она хочет сказать? Есть мысли? – спрашивает Том, поглядывая на наручные часы.

Маршалл пожимает плечами – делиться своими мыслями он не намерен.

– Без понятия, Том, совершенно без понятия. Ты нервничаешь, – замечает он. – Торопишься?

– Немного, – признается Том. – Сегодня у меня назначено интервью с одной дамой. И я боюсь опоздать.

– Забей на интервью, – добродушно советует Маршалл. – Тут ты можешь получить эксклюзив. А там…

– Тут могу, а там – точно получу. – Видя, как скептически смотрит на него коллега, Том выдает: – Эта женщина утверждает, будто родила дочь от… – имя он шепчет едва слышно, и Маршалл приподнимает бровь от удивления. Это весьма неожиданная информация.

– А ты уверен, что она не сумасшедшая? – спрашивает он. – Ты же знаешь, постоянно находятся «родившие» то от миллионера, то от звезды. Либо сумасшедшие, либо охотницы за деньгами и славой.

– Уверен, – кивает юнец Том. Он доволен собой. И доволен тем, что смог похвастаться перед таким коллегой, как «Пес» Ленингтон. Однако он не замечает, какой блеск появляется в светлых глазах Маршалла. И не видит, как тот набирает сообщение одному из внештатных коллег, с которым часто работает в паре. Он просит срочно подъехать к отелю «Гран-Кардон» и проследить за Томом – его фото, сделанное украдкой, Маршалл тоже присылает коллеге.

Своего он не упустит. А юнцу будет урок – не делись с кем попало новостью, особенно если она грозит стать сенсацией.

Без пятнадцати семь. Так никого и нет. Но пресс-конференцию все не отменяют.

Журналисты волнуются. Не то чтобы они не привыкли ждать – на недавнем закрытом саммите союзных государств аккредитованные журналисты прождали более восьми часов, прежде чем политики вышли на интервью огласить список соглашений и компромиссов, к которым пришли при обсуждении. Однако Диана Мунлайт – это не политик. Всего лишь певичка.

«Почему ты не занимаешься настоящей журналистикой?» – звучит в его голове женский голос, и Маршалл едва заметно хмурится. Он отгоняет мысли о той, кому принадлежит голос, не замечая, как постукивает пальцами с коротко обрезанными ногтями по жесткому подлокотнику кресла.

Глупость. И эта девчонка – тоже глупость.

Без десяти семь его телефон начинает вибрировать – звонят из редакции и сообщают срочную новость: Ричард Фелпс, бывший участник группы «Пепельные цветы», также собирает пресс-конференцию. Это же сообщение получают и многие другие коллеги Маршалла. Фелпс уже давно и носа не показывает в родном городе, чем он занимается – никому не известно. Поговаривают, что он просаживает деньги матери, а недавно купил виноградник где-то во Франции. Сладкий Ричард не хочет вспоминать о своем прошлом, хотя остальные горят желанием сделать это. Из кумира прошлых дней (кумира для малолетних девчонок, разумеется) Фелпс сделался человеком-тайной, и тех, кто желает разгадать эту тайну, немало.

Почему Фелпс решился на пресс-конференцию, никто не знает. Никто даже не догадывался, что он в Нью-Корвене – информации о том, что Ричард вернулся обратно, нет никакой.

Что он хочет сообщить прессе, по какой причине, с чем это связано – все остается неясным. Пожалуй, для всех, кроме Маршалла, и он усмехается про себя, слыша разговоры коллег. Это еще один эксклюзивный материал, которым он владеет – узнал обо всем из-за Лестерса, совершенно случайно. Но каково же было его удивление!

Его телефон снова вибрирует – приходит сообщение:

«Пожалуйста, не надо! Я тебя очень прошу. Пожалуйста. Я все что угодно сделаю. Не трогай Лилит», – пишет та, которая некоторое время снабжала его интереснейшей информацией.

Маршалл не отвечает – все еще помнит ее вопрос, почему он не занимается «настоящей журналисткой». Возможно, эти слова задели его. А может, они задели что-то другое внутри него – не струны гордости или самолюбия, а что-то другое… Более потаенное.

Глупости. Все это – глупости.

Ему ничего от нее не нужно.

Ровно в семь все-таки объявляют, что пресс-конференция Дианы Мунлайт переносится на неопределенное время, и все могут быть свободными.

Ничего не понимающие журналисты покидают величественные стены «Гранд-Кардона». Они только зря потратили время, не получив ничего.

Маршалл все-таки разочарован. Он был уверен – что-то будет.

Он стоит на позолоченном солнцем тротуаре около входа в отель, щурясь из-за ярких лучей. Ему нужно дозвониться до коллеги и сказать о том, что планы меняются – Том еще не вышел на улицу. Нестерпимо хочется курить, и печет спутанные чуть волнистые волосы – пора состричь их, да некогда. Еще Маршалл все-таки думает позвонить той, которая прислала ему сообщение, а следом за ним еще одно, и еще, и еще. Только он их не читал.

Однако он не успевает набрать даже коллегу – ему самому звонят. Номер на экране не определился, но Маршалл отвечает, внимательно следя за выходом из отеля – не хочет пропустить Тома.

– Слушаю, – сухо говорит Маршалл, попутно хлопая себя по карманам в поисках пачки сигарет.

– Здравствуйте, – раздается незнакомый женский голос – он спокоен и словно обволакивает его. – Маршалл Ленингтон?

– Он самый, – отвечает журналист, прикрывая глаза ладонью – в этом городе слишком много солнца. – Кто вы и что хотите?

Он слышит короткий вздох, будто та, которая звонит ему, набирает воздух поглубже в легкие – так делают, когда решаются на что-либо. А потом слышит:

– Прошу извинить за внезапный звонок. Меня зовут Елена Мунлайт, и я хотела бы встретиться с вами.

Маршалл не верит своим ушам. И даже отстраняет телефон от уха, чтобы еще раз взглянуть на экран.

Та самая Мунлайт? Елена Прекрасная, как ее за глаза называют в их тусовке? Она?..

Быть не может.

– Для чего вам нужна встреча, миссис Мунлайт? – спрашивает он.

– Приватный разговор, мистер Ленингтон.

– Вот оно как, – задумчиво тянет он. – Но вы понимаете, что ваш звонок… несколько необычен и внезапен? Я даже могу… – Он делает длинную паузу, соображая, что происходит.

– Заподозрить меня в том, что я не та, за которую себя выдаю, – спокойно реагирует Елена Мунлайт. Предположительно Елена Мунлайт, разумеется. Но интуиция Маршалла подсказывает ему, что это все-таки она.

– Да. Что…

Уточнить, что за приватный разговор, он не успевает – к отелю стремительно несется черный мотоцикл и опасно тормозит рядом с Маршаллом, едва не взрезавшись в отъезжающее такси. Им управляет парень в кожаной куртке и в кожаных перчатках с отрезанными пальцами, а позади него, крепко обняв за пояс, сидит девушка в джинсах и клетчатой рубашке.

Из-под ее шлема торчат красные волосы.

Парень слезает с мотоцикла, снимает с себя шлем и громко кричит, привлекая внимание журналистов, которые еще не успели уехать:

– Пресс-конференция будет! Слышите меня? Эй! Возвращайтесь, мать вашу! – И берет девушку в шлеме за руку.

Маршалл узнает его.

И думает, что они все сумасшедшие.

Он не может не вернуться обратно, но прежде договаривается с Еленой Мунлайт – предположительно Еленой Мунлайт – о встрече. И бежит следом за коллегами. Такое пропустить Маршалл «Пес» Ленингтон точно не может.

Журналисты спешно возвращаются в «Гранд-Кардон», явно оставляя постояльцев гостиницы в недоумении.

Солнце светит легко и ярко. Но ведущая прогноза погоды, появившаяся на огромном медиафасаде одного из небоскребов, говорит, что после вчерашней грозы ожидается сухая погода и потепление.

Следом запускается реклама трейлера нового фильма Дастина Лестерса, в котором он играет рок-стар. А затем – реклама духов «Северное сияние», лицом которых является Диана Мунлайт.

Мята, морской бриз, грейпфрут, древесные нотки и ночные цветы, озаренные лунной дорожкой.

Пресс-конференция начинается.

Ровно секунда до бездны —

Прошу тебя, только

не отпускай.

Даже если была бесполезной,

Я горела. Последнее

правило тайн

Позабыв.

Глава 1

Янтарь и аквамарин

Осень как смысл жизни.

Ты как моя осень.

Но однажды я бы хотел попасть в весну.

Этой ночью я нахожусь дома одна и переглядываюсь с тусклыми звездами, сидя на подоконнике с гитарой в руке. Я пытаюсь поработать над лиричной песней, которая почему-то связана в моей голове с образом Кристиана Уилшера, но ничего не получается. Я не слышу музыку – Небесное радио в последнее время работает из рук вон плохо. То с помехами, то вообще молчит. И без него музыка получается… пресной.

Я играю на акустике партию за партией, мысленно бракуя каждую из них – все не то, все совершенно не то. Я не могу выстроить единую мелодию. У меня не получается сделать ритмический контраст, да и вообще, мне не нравится ритмический рисунок. Аккорды то и дело сбиваются, тональности оказываются не теми, штрихи смазаны. Легато, вибрато, свип, тэппинг, баррэ – все не то. Я словно слышу музыку сквозь вату – до меня доносятся лишь ее глухие отголоски.

Вокруг меня – гора листков с аккордами и ходами, в каждом из них – море исправлений, а иные и вовсе смяты. То и дело мне вспоминаются слова Эммы Мунлайт.

«Глупая, глупая Санни Ховард. Ты понимаешь, что делаешь? Ты же ставишь крест на себе. Думаешь, отказав мне, ты будешь жить прежней жизнью? Нет».

Эти чертовы слова врезались в мою память. И я против воли помню их.

Не хочу думать, что я боюсь. Не хочу верить в ее слова. И не хочу верить в свой страх.

Она была уверена, что я соглашусь петь за ее дочь. И была уверена в том, что деньги – это тот крест, на котором я легко соглашусь быть распятой. Но я не собираюсь вбивать гвозди в руки.

Я не собираюсь вбивать гвозди в свое сердце.

И в свою мечту.

Пошли вы, миссис Мунлайт. Вы просто очередная высокомерная сука.

Я откладываю гитару и перевешиваюсь через окно в густую тьму ночи. Я никогда не боялась темноты, зная, что ее легко победить, но сегодня мне кажется, что она таит в себе опасность – не зря погас фонарь.

Хочется написать сообщение Кристиану, но я сдерживаю себя. Не стоит. Я не должна навязываться.

Я оставляю гитару в покое, делаю себе крепкий кофе и перехожу на миди-клавиатуру, но результат все тот же. Ничего не выходит. Я не слышу музыку, а музыка не слышит меня. Все получается не так, как нужно. Возможно, у меня исчезло вдохновение, но я всегда верила в то, что вдохновение – лишь начальная форма мотивации, яркая, как росчерк молнии. Оно пропадает довольно быстро, и остается лишь два пути: бросать начатое, ожидая следующей вспышки, или с помощью трудолюбия и упрямства дойти до конца.

Я всегда шла по второму пути, не боясь трудностей и даже находя в них удовольствие, но сегодня мне хочется все бросить. Однако я упрямо пытаюсь переломить себя.

Под утро кое-что все-таки выходит. И я посылаю парням пару записей – просто сообщение с короткими прикрепленными аудиофайлами. Они поймут, в чем дело. Всегда понимают. Кому-то это покажется диким, но для нас это нормально – поделиться материалом друг с другом хоть ранним утром, хоть поздней ночью. У идей нет чувства времени. А вдохновение существует вне границ реальности.

Чет не отвечает, и у меня есть подозрение, что он зависает где-то со своей новой подружкой, от которой просто без ума. Кто она, я не знаю. Но когда Чет говорит о ней, его глаза загораются так ярко, а улыбка становится такой счастливой, что мне кажется – он не в себе. Я не представляла, что такой человек, как он, может по-настоящему влюбиться. Чет замечательный друг, крутой музыкант и, вполне допускаю, отличный любовник. Но вот бойфренд он не самый лучший – в отношениях Чет привык брать. Все и сразу. Выпивать залпом. Опустошать. Сможет ли он отдавать, я сомневаюсь. Но, глядя на его счастливое лицо, думаю, что она его научит этому. А еще я хочу с ней познакомиться, хотя Чет даже имени ее не упоминает.

Оливер отвечает первым. Он пишет: «Вроде бы ничего, кое-что доделать, и будет норм. Я на работе, обсудим завтра». Но я понимаю, что ему не сильно понравилось. А может быть, он просто устал и хочет спать, но ему приходится стоять за барной стойкой в клубе.

Нейтан, которого я, кажется, разбудила, открыто заявляет, что это «полная фигня». Я пытаюсь выяснить, что именно кажется ему фигней, а он звонит и говорит, то и дело зевая в трубку:

– Санни, чувак, ты ведь можешь лучше. Это какой-то романтический трип.

– Все так плохо? – хмурюсь я, глядя в открытое окно, из которого в комнату льется прохлада. Небо еще темно-сапфировое, но далеко на востоке загорается утомленный жемчужно-дымчатый рассвет с бледно-лиловыми всполохами. Я вижу его в расщелине между домами.

– Скорее, странно, – откликается друг. – Мне понравились кое-какие твои фирменные фишки, но, черт, тэппинг просто криворукий. И мелодический рисунок… странный. Игра неуверенная. Ты можешь лучше, – снова повторяет Нейтан и зевает.

– Могу лучше, – эхом откликаюсь я. – Сегодня ничего не получается.

– Ты спала сегодня? – спрашивает Нейтан. – Если нет – советую.

– Да, я посплю несколько часов перед работой. Еще немного посижу – хочу найти нормальное звучание.

– Такое бывает, – говорит вдруг он. – Что ничего не получается. Просто отложи все и выспись, Санни. Поняла?

– Поняла, – чуть улыбаюсь я.

Мы прощаемся. Я следую его совету и иду в душ.

Перед тем как заснуть, я смотрю в окно, невольно думая о Крисе, о матери и дочери Мунлайт и почему-то о Лестерсе. Ночь тает, и звезды, с которыми я переглядывалась время от времени, меркнут.

«Кто ты и кто я. Давай обойдемся без рассуждений о гордости и прочей шелухе. Будем мыслить реалистичными категориями. Просто подумай: кто ты и кто я. Какие возможности есть у тебя и какие – у меня. И что смогу сделать я, если захочу отблагодарить тебя или, напротив, уничтожить».

Ночью мне снятся Мэг и Эш.

По хрустальной радуге, переброшенной между двумя обрывами, они идут ко мне, держась за руки. А я стою босыми ногами на влажной темно-изумрудной траве и радостно машу им. Моих щиколоток касается подол широкой ночной рубашки, которую треплет ветер – как и мои волосы, собранные в низкий хвост. Небо над нами бархатное, густо-синее, подернутое дымкой рваных облаков – оно отражается в радуге, в которую бьют солнечные лучи. Но стоит опустить взгляд, и становятся видны дымные тени бездны, разверзшейся между обрывами. Они вьются в воздухе, стараясь дотянуться до радуги, но ничего не получается.

Мы улыбаемся и кричим что-то друг другу – но что, я не знаю, потому что в моем сне нет звука. В нем властвует тишина. И я ничего не слышу: ни голосов, ни шума ветра, ни того, как на хрустальной радуге появляются трещины. Они бегут от противоположного края обрыва следом за Мэг и Эшем, и те слишком поздно понимают, что сейчас случится. Замирают. И летят вниз – в одно мгновение.

Радуга рушится. Тени бездны радостно подхватывают сверкающие осколки.

Я падаю на колени, от бессилия хватая пальцами влажную траву.

Мою вязкую тишину прорезает страшный крик. И я просыпаюсь – распахиваю глаза и резко сажусь в кровати.

Сердце бешено стучит, дыхание сбито, на лбу – капли холодного пота. Я массирую ноющие виски, пытаясь прийти в себя. Все, что я помню – это ощущение тишины, которую пронзает чей-то крик.

За окном ярко светит солнце – уже день. Я хватаю мобильник – до работы еще несколько часов, и я могу спокойно спать дальше, но не могу. Неприятное ощущение не покидает меня, и на сердце становится тяжело. Предчувствие ли это? Я не знаю. Знаю лишь то, что я должна довести до ума вчерашнюю песню. Песню для Криса.

Я встаю и иду на кухню – губы пересохли, и хочется пить. Однако едва я делаю несколько глотков кокосовой воды, как возвращается Лилит. Я слышу, как она открывает дверь и садится на пуфик рядом со шкафом. Почему-то она не проходит в гостиную, а остается на месте. Я иду к ней, не понимая, почему она осталась в прихожей. Всю эту ночь она провела вместе с Октавием, и что там у них случилось, я понятия не имею. Подруга просто написала сообщение, что переночует у него.

Лилит смотрит куда-то вниз, опустив длинные ресницы и сложив руки крест-накрест на коленях. Взгляд у нее отсутствующий. Обычно гладкие и тщательно вытянутые волосы слегка взлохмачены. А на губах – чуть припухших – играет странная полуулыбка.

– Эй, – спрашиваю я ее. – Ты в порядке?

Лилит поднимает на меня блестящие глаза и неожиданно ухмыляется.

– Более чем, – говорит она.

– Ты выглядишь странной, но довольной, – замечаю я.

Она улыбается шире.

– Ты пила? – спрашиваю я, с интересом ее разглядывая. С ней что-то не то, но что, я понятия не имею. – Или…

– Или… – кивает она и коротко смеется

– Вообще-то, я имею в виду травку, – с усмешкой говорю я.

– Это лучше травки, – машет она головой.

Я приподнимаю бровь.

– В смысле?.. Ты что…

– Мы провели потрясающую ночь, – перебивает меня Лилит и вдруг зажимает чуть припухшие губы ладонью, стараясь спрятать довольную и одновременно смущенную улыбку.

– С кем? С Октавием? – озадаченно уточняю я.

Она кивает. Ее бледные щеки наливаются розовым румянцем.

– Серьезно?!

– Да-а-а. Он потрясающий. Дева Мария, – молитвенно складывает Лилит ладони у груди. А я вижу на ее шее красное пятно. Брови у меня приподнимаются сами собой.

Подруга ловит мой взгляд и понимает, на что я смотрю.

– Мне так стыдно. Но так хорошо… Наверное, я пошлая, – смущенно хихикает она, прикрывая шею.

– Не знаю, что сказать, – озадаченно улыбаюсь я. – Ты меня… удивила, подруга. Но, главное, чтобы тебе это нравилось.

Я действительно не знаю, что сказать. Вообще-то я не сторонник случайных связей, хотя, если вспомнить то, что было между мной и Лестерсом, можно подумать обратное. Но я и не ханжа – если Лилит решила для себя, что ей это надо, значит, это правильно. Да и трудно, наверное, отказать такому мужчине, как Октавий.

С другой стороны, я прекрасно понимаю, что для него провести ночь с фанаткой – бывшей или настоящей – обычное дело. А вот для подруги такая связь может обернуться трагедией.

– О, еще как понравилось, – сообщает Лилит, и в ее темных глазах загораются искры. – Ты не представляешь, какой он.

– Сладкий? – со смехом спрашиваю я.

– О-о-очень сладкий, – сообщает Лилит и зачем-то хлопает себя по щекам. – А я теперь – его девушка.

– В смысле? – ничего не понимаю я.

В это время дверь открывается, и на пороге появляется Кирстен. Вчера вечером она уехала к Эми, чтобы помириться, и в итоге осталась у нее ночевать. Правда, выглядит она сонно и с порога громко объявляет:

– Мы всю ночь играли в покер! Этот чертов Маршалл постоянно всех обставлял! Я лишилась почти всей налички!

– Какой Маршалл? – не понимаю я.

– Сосед Эми. У нее была небольшая тусовка. Зато мы с ней помирились, и она обещала извиниться перед вами сегодня… Ой, а ты тоже не ночевала дома? – удивленно спрашивает Кирстен у Лилит.

– Тоже, – хмыкает она. – И ты не поверишь, что со мной было.

– Что?! – весьма озадачивается Кирстен. Она ужасно любопытна. – Ну, говори! Говори-говори-говори!

Лилит как-то внезапно оживляется и тащит нас в гостиную. Мы с Кирстен сидим на диване, обняв подушки и попивая горячий кофе, а Лилит в лицах рассказывает о том, что произошло с ней вчера. О том, как они скрывались от папарацци, о том, какое предложение сделал ей Октавий, о том, как прошел вечер у Элинор Фелпс… Стоит ей только упомянуть мою любимую певицу, как у меня подскакивает пульс.

– Ты ее видела?! Ты общалась с самой Элинор?! – кричу я. Она для меня – звезда на музыкальном небосводе, и тот факт, что подруга вот так запросто общалась с ней, приводит меня в дикий восторг.

– Да, – кивает Лилит с блаженной улыбкой. – Знаешь, какая она клеевая?!

Она рассказывает о квартире Элинор, о ее гостях, о ней самой, и я расплываюсь лужицей от внутреннего упоения. Это отвлекает меня от всех дурных мыслей, от ненужных размышлений и тяжелого предчувствия. Мы улыбаемся, слушая Лилит, смеемся, когда она мимоходом шутит, пихаем друг друга локтями, когда речь заходит об Октавии. Кирстен пытается узнать подробности прошлой ночи, но Лилит, хоть и не хочет показывать этого, смущается.

– Расскажи, куда он тебя целовал! – требует Кирстен. – Где еще у тебя засосы?!

– Отстань! – кидает в нее подушкой Лилит. – Какая тебе разница?!

– Я хочу знать все! Все-все-все!

– Это тайна! – задирает носик Лилит. – И, вообще, это все – тайна. Никому не рассказывайте об этом, я вас умоляю! Иначе у меня будут неприятности.

– Все в порядке, – кладет ей на плечо руку Кирстен. – Лучше расскажи, сколько раз…

Лилит зажимает ей рот ладонью. Они в шутку начинают биться подушками, стоя на коленях прямо на диване, и это выглядит очень комично. Я сижу чуть в стороне – мои щеки уже побаливают от смеха и улыбок. В какой-то момент я понимаю, как сильно люблю Лилит и Кирстен и как дорожу ими. Пусть мне не повезло с матерью, но мне повезло с друзьями. Девчонки и парни из группы дороги так, будто они мои сестры и братья.

Бой подушками заканчивается ничьей.

– Что с тобой, Санни? – спрашивает запыхавшаяся Кирстен, приземляясь рядом и обнимая меня.

– Все хорошо, – отвечаю я.

С другой стороны садится Лилит и кладет голову мне на плечо.

Брюнетка, блондинка и рыжая – хорошая компания.

– Ты грустная, Ховард, – заявляет подруга.

– Тебе кажется. – Я кладу руки им на плечи. – Я всего-навсего устала.

– Санни просто завидует тебе – у нее не было такой бурной ночи! – хохочет Кирстен.

– Вот оно что? Эй, не грусти, подружка, – хихикает Лилит. – Давай попросим Чета, чтобы он тебе помог. Он ведь горя-а-ачий парень. Про него в Хартли скоро начнут ходить легенды.

Я морщусь. Чета я всегда воспринимала как брата. И, кажется, это взаимно.

– Я же говорила вам – у него появилась подружка.

– Вот это новость, – хмыкает Лилит, не поднимая голову с моего плеча. – У него каждую неделю появляется подружка, а то и две.

– А в эту он, похоже, влюблен, – говорю я.

– Да ну, – не верит Кирстен. – Чет и любовь – это антонимы.

– Вся его любовь – ниже пояса, – подхватывает Лилит.

– Не знаю, что с ним происходит, – отвечаю я задумчиво, – но от своей последней девушки он просто без ума.

– Мне кажется, быть без ума – это его обычное состояние, – заявляет Кирстен.

– Просто он отшил тебя в свое время, и ты его терпеть не можешь, – смеется Лилит. Кирстен снова кидает в нее подушкой.

– Это все Санни виновата! – возмущается она. – Сказала ему, чтобы он не смел на нас смотреть. А я ему нравилась.

– Ну конечно! – Лилит ловко кидает подушку обратно и попадает прямо Кирстен по голове. Та возмущенно целится в Лилит, но подушка летит прямо мне в лицо. Я вскакиваю.

– Хотите войны? – задорно спрашиваю я, сдувая выбившуюся прядь с лица. – Тогда держитесь!

Мы устраиваем новый бой, а потом весело болтаем еще час. А затем я смотрю на время и понимаю, что уже опаздываю на работу в кафе – моя смена скоро начнется. Я бегу в душ, привожу себя в порядок и, закинув на плечо рюкзак, убегаю. Девчонки провожают меня и идут смотреть кино.

На работе я обычно отключаюсь от всех мыслей и просто механически делаю то, что нужно. Но сегодня этого не получается. В голову вновь лезут слова Эммы Мунлайт – сколько ни отгоняй, они все равно остаются со мной. Чтобы отрешиться от них, я пытаюсь думать о том, как поработать с песней для Криса. Выходит плохо.

В этот день я разбиваю кружку с кофе – поднос летит у меня из рук прямо в зале, и все посетители тотчас поворачиваются ко мне. Я извиняюсь и собираю осколки, и почему-то в голову приходит мысль, что жизнь – как посуда. Одно неверное движение, и она, упав, разлетится на части.

Я всегда считала себя бесстрашной, но понимаю, что боюсь разбиться. Боюсь потерять себя, став осколком.

Глупости. Не стоит думать об этом.

В конце смены мне прилетает сообщение от Чета, который говорит, что не сможет сегодня быть на репетиции, а следом пишет Оливер – он отравился и, похоже, тоже не сможет играть. Я и Нейтан не очень довольны, но смиряемся с положением дел. Репетировать будем завтра.

Ужасно хочется спать – то ли из-за того, что я проспала сегодня лишь несколько часов, то ли из-за серой дождливой погоды. Еще утром светило солнце, но уже в обед оно скрылось за пеленой пепельных облаков, затянувших небо плотным туманным полотном от одного края до другого. Сейчас кажется, на этом небе нет ни единого просвета, ни одной лазейки для лучей. Цвета померкли, побледнели, словно разбавленная акварель, улицы наполнила влажная прохлада, рваными порывами подул ветер. Чудится, что вот-вот заморосит дождь.

Лета нет – на землю незримо опустилась осень, накинув на лица кружево меланхолии. Ощущение ее присутствия прочно впитывается в сознание и не отпускает. Дыхание осени сложно спутать с чем-либо еще, и мне не по себе – так, как бывает не по себе на темной безлюдной дороге, когда возвращаешься домой, то и дело оборачиваясь на каждый шорох.

Я иду к метро, растворяясь в огромной толпе спешащих куда-то людей. Немного прохладно в тонкой темно-фиолетовой футболке. И ощущение осени заставляет меня хмуриться – я дитя лета. Обычно по пути домой я погружаюсь в музыку, но сегодня в спешке я забыла наушники, поэтому слушаю индустриальные звуки мегаполиса. Шум моторов и визг колес, звонки телефонов и писк входящих сообщений, стук сотен каблуков и шуршание тысяч подошв. Шорохи, скрипы, механические голоса. Все сливается воедино, превращается в настоящую мешанину.

Голоса современных городов – неживые. И это немного пугает: почему неживое вытеснило живое? Разве это правильно?

Голосом моего родного города был шум моря. Иногда, просыпаясь в Нью-Корвене, я до сих пор хочу подойти к окну, распахнуть его, увидеть море и почувствовать его соленый запах – как раньше. А потом спуститься вниз на завтрак, который уже приготовила бабушка, и вступить в веселую перепалку с дедом, неизменно читающим газету за столом.

Но понимаю, что все это осталось в далеком прошлом. В моем детстве. В моем сердце.

Я не часто грущу, но эти две раны могут лишь зарасти, но не исчезнуть.

В какой-то миг я понимаю, что со мной что-то не так. И останавливаюсь – в меня едва не врезается какой-то парень и бормочет ругательства под нос.

Я спрашиваю саму себя, все ли со мной в порядке?

«Санни Ховард, у тебя нет повода отчаиваться», – говорю я себе и иду в круглосуточную закусочную. Купив хот-дог с сырным соусом, я сажусь за свободный столик – их тут всего несколько – прямо напротив окна. Ем и смотрю на улицу. Нью-Корвен, как и всегда, борется с опустившейся на него тьмой – пытается прогнать ее яркими огнями, которые светят отовсюду: с витрин, вывесок, рекламных щитов, окон. Но тьме все равно, она сгущается над городом, медленно и бережно опуская на своих ладонях розовую луну. Город никогда не сможет победить тьму, понимаю я, зная, что голос тьмы – это молчание.

Совершенно неожиданно звонит телефон – именно в тот момент, когда мой рот набит. Звонит Кристиан, и я, прежде чем ответить на звонок, быстро-быстро жую.

– Да, – спешно говорю я наконец.

– Я уже думал, ты не ответишь, – раздается веселый голос Криса. – Как дела?

– Неплохо, – осторожно отвечаю я. – А у тебя?

– Отлично. Слушай, Санни, ты не могла бы помочь мне?

– Без проблем, – говорю я. – Что нужно сделать?

– Мне нравится, что ты соглашаешься помочь мне, даже не зная, что именно я попрошу, – веселится Крис.

– Если ты попросишь меня помочь тебе избавиться от трупа, я сообщу в полицию, – сообщаю я ему. Он смеется. Мне нравится его мальчишеский смех. Не то что ржание Лестерса, изредка похожее на икоту.

– Все не так плохо, – говорит Крис. – Я хочу купить новую квартиру. И мне нужно выбрать ее.

– Это здорово, но в чем может состоять моя помощь? – честно спрашиваю я. – У меня нет опыта в столь впечатляющих покупках.

– Нужно, чтобы кто-то составил мне компанию завтра, когда я буду смотреть квартиру, – отвечает он. – Я примерно знаю, что хочу, но одному мне скучно. Составишь компанию?

– Без проблем. Завтра у меня выходной, и днем я свободна.

Раньше частенько бывало, что я не брала выходные на подработках – не хватало денег, однако сейчас у меня в наличии есть неплохая сумма, которую заплатила мне миссис Мунлайт. С одной стороны, меня так и подмывает выбросить эти деньги, но с другой… Я понимаю, что деньги – это способ выжить. Без них Нью-Корвен проглотит меня. Я не в том положении, чтобы кидаться деньгами. В конце концов, я честно заработала их.

Все равно эта мысль то и дело обжигает меня изнутри – не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы я вновь и вновь вспоминала о гордости.

– А вечером свободна?

– Вечером – репетиция.

– Можно как-нибудь попасть на нее? – вдруг задает Кристиан неожиданный вопрос.

– Думаю, да. Спрошу у парней, – отвечаю я.

Мне приятно его слышать и приятно его внимание, но я не понимаю Криса. То он молчит и не пишет даже, то вдруг зовет куда-то и хочет попасть на репетицию. То приближает, то отдаляет. Мне не по душе эти игры.

– Спроси. Я никогда не был на репетиции рок-группы.

В его голосе – энтузиазм.

– Если ты думаешь, что это шоу, вынуждена огорчить тебя, Крис, – я вывожу по салфетке узоры. – Мы репетируем, а не веселимся. Без наркотиков, секса и…

– Все ясно, – перебивает меня Крис все так же весело. – Только рок-н-ролл!

– Только он, – соглашаюсь я.

– Здорово. Это реально здорово, – в его голосе я слышу нотки восхищения. – Иногда я думаю о тебе и понимаю – ты нереальная девчонка, Санни. Спой для меня однажды? – вдруг просит он.

– Может быть, – чуть улыбаюсь я – стало немного теплее.

– Ловлю на слове. Во сколько мне завтра заехать за тобой? – спрашивает он.

Мы договариваемся на одиннадцать, болтаем еще немного и прощаемся. Я готова уже отключиться, но Крис вдруг говорит:

– Что с тобой?

Я немного теряюсь.

– Что ты имеешь в виду? – уточняю я, выходя из закусочной и неспешно идя по тротуару. Прямо передо мной высится медиафасад небоскреба. Показывают новости, в которых – словно назло! – говорится о недавнем конкурсе «Твой рок». Я вижу продюсера Макса Уолтера и группу из трех парней и девушки, которая стала победителем конкурса. Девушка кажется мне знакомой – точно, мы встречались на последнем туре.

Несмотря ни на что, я рада за нее. Вероятно, она достойней.

Они достойней.

Но это не значит, что мы сдадимся. Нет.

– Чувствую, что что-то не так, – выдает в это время Кристиан. – Ты не такая, как всегда.

– Вроде бы такая, – устало отзываюсь я, поворачивая вправо и переходя дорогу. Медиафасад я больше не вижу.

– Где ты сейчас находишься? – спрашивает внезапно Крис.

– Рядом с метро. Добираюсь домой после работы.

– Какая станция? – не отстает он.

– Какая разница? – сдуваю я прядь волос, выбившихся из высокого хвоста.

– Я приеду к тебе и отвезу домой, – выдает Крис.

– Тебе нечего делать? – спрашиваю я с недоумением.

– Может, и так. Скажи, какая станция. И я приеду к тебе. – В его голосе я слышу уверенность. Крис из тех людей, которые настаивают на своем до последнего. Мне нравится это и не нравится одновременно.

– Санни, – его голос становится жестче, – какая станция?

Наверное, это было лишним, но желание встретиться с ним пересиливает доводы рассудка. И я отвечаю на его вопрос.

– Подожди меня полчаса, – говорит Крис. Судя по звукам, он спускается по лестнице. – Я приеду.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Я буду ждать тебя в сквере рядом с метро. Слева от него.

– Окей. Жди.

Он отключается, а я бреду к скверу – он небольшой, квадратный и являет собой единственный зеленый островок в округе. Тут стоят лавочки с коваными спинками, растут отцветшие весной кустарники, за которыми кто-то аккуратно ухаживает, и всюду гуляют люди, несмотря на очень позднее время. Чем нравятся мне центральные районы Нью-Корвена, так это тем, что жизнь здесь кипит круглосуточно и нет никакого деления на ночь и день.

Прохладно. Ветер то поднимается, то вдруг затихает и прячется, как игривая кошка. Я сижу и жду Криса, посматривая на телефон. Время тянется медленно, как горячая карамель. В какой-то момент я встаю и начинаю прыгать на месте, чтобы согреться – помогает.

Полчаса прошли. Криса все еще нет. Я распускаю волосы – так теплее, и говорю себе, что еще пять минут, и уйду. Метро – круглосуточное, поэтому добраться до дома самой будет несложно.

Пять минут проходит, а его все нет. Я звоню Крису, но он не берет трубку. Ждать еще? Думаю, не стоит. Я резко встаю с лавочки и все-таки ухожу. Пересекаю сквер, и прямо передо мной неожиданно тормозит черный мотоцикл, которым управляет какой-то тип в кожаной куртке и в шлеме с зеркальным визором. Байкер поднимает лицевую часть шлема вверх и улыбается мне. Это Кристиан.

– Эй, Санни! – говорит он мне. – Садись назад.

И протягивает второй шлем – точную копию.

Я беру его в руки – увесистый, а Крис слезает с мотоцикла, снимает перчатку и проверяет, правильно ли я надела его. Он поднимает визор и смотрит мне прямо в глаза. Его глаза – цвета молочного шоколада, и в них есть озорные чертинки. Мы слишком близко стоим друг к другу. Наши лица ярко освещены светом фонаря рядом.

– Прости, что опоздал, Санни. Дороги этого города даже в это время перегружены, – жизнерадостно говорит Крис, и мое внимание почему-то устремляется на тонкий шрам на его подбородке. Еще пару часов назад я и не мечтала, что мы встретимся.

– Главное, что ты успел, – отвечаю я.

– Ты замерзла, – замечает он и касается моего предплечья ладонью – она горячая.

– Немного.

– Тогда надевай, – снимает он куртку и накидывает мне на плечи.

Наверное, это… слишком.

– Нет, не надо, – резко отказываюсь я.

– Говорю же – надевай, – хмурится он. Странно. Крис говорил, что со мной что-то не так, но ведь и с ним… тоже.

– Нет. Эй, зачем ты уходишь в эту глупую романтику, – дружески хлопаю я его по плечу. Что-то останавливает меня от такого поспешного сближения с ним. И – опять не вовремя! – вспоминается Лестерс, лицо которого перекошено от очередного приступа злости.

– А это не романтика, дурочка, – ухмыляется Крис. – Знаешь, как холодно гонять на байке даже летом? К тому же сегодня прохладно. Надевай, или заболеешь.

– Ты такой заботливый, – отвечаю я и все-таки надеваю кожаную куртку Криса. Она все еще хранит тепло его тела, и это… уютно. А еще от куртки едва уловимо пахнет табаком и весенним свежим морем, волны которого нагреты на солнце. Мне нравится этот мужской приятный запах. И нравится, что кожаная куртка защищает меня от прохлады. Но…

– Но тебе будет холодно, – говорю я.

– Я очень горячий парень, – отвечает он с усмешкой и кладет мою руку себе на грудь – она и правда очень горячая. Я слышу, как ровно стучит его сердце.

– Садись, Санни, и крепко держись за меня. Не отпускай, – заявляет Крис, опускает лицевую часть шлема и садится на мотоцикл. Я устраиваюсь сзади. В Нью-Корвене мне еще ни разу не довелось покататься на мотоциклах – только дома. И я порядком соскучилась по этому ощущению, когда ветер по телу и по венам разливается чувство свободы. Хотя там парни гоняли по пустынным загородным дорогам, а в Нью-Корвене что ни дорога – то пробка или затор.

Однако все оказывается не так уж и плохо. Мы едем по дорогам, то ускоряясь, то замедляясь, то объезжая машины, и я чувствую что-то вроде восторга, крепко держась за пояс Криса и пытаясь согреть его своим телом – хоть немного. Наша полуночная поездка прекрасна, и я боюсь того, что это быстро кончится.

Я чувствую себя стрелой, выпущенной из лука, и ловлю кайф от того, что происходит. Однако я не совсем понимаю, почему Крис выбирает такой путь до моего дома – он направляется не к Южному Карлтону, а куда-то на северо-запад. А потом и вовсе тормозит на берегу реки, через которую перекинут дугообразный мост, ярко освещенный в ночи. Огни моста причудливо вытягиваются в темной воде, от которой идет холод.

– Почему мы приехали сюда? – спрашиваю я с недоумением, слезая следом за Крисом с мотоцикла. Тут довольно темно – фонари слишком далеко – и пустынно. Не самое романтическое местечко в городе.

– Иногда я приезжаю сюда подумать, – отвечает Крис, глядя на реку, в которой неожиданно отражается кусок луны – она все-таки смогла пробиться через пелену облаков. – Тут никогда никого не бывает. Ну, разве что бродяги, – ухмыляется он. – Но они держатся поближе к мосту. Тебе тут нравится?

– Не знаю, – осторожно отвечаю я, плотнее запахивая на себе куртку Криса, которая на несколько размеров больше, чем нужно. – Надо подумать. На море мне нравилось куда больше, – неожиданно говорю я, вспоминая его запах и шум волн.

– Хочешь, мы поедем туда? Прямо сейчас? – ошарашивает меня Крис и берет за руку, не снимая перчатки. Он забавно смотрится – полная экипировка байкера за исключением куртки. Куртка – на мне.

– А мы сможем это сделать? – спрашиваю я, думая, что он шутит.

– Я позвоню и скажу, чтобы готовили самолет, – еще больше огорошивает меня Кристиан и лезет в карман штанов за телефоном. Кажется, он серьезен.

– Что? Эй, не надо, – останавливаю я его. – Ты с ума сошел?

– Нет, – пожимает он плечами и с недоумением смотрит на меня: – Разве ты не хочешь на море, Санни? Рассвет мы можем встретить там.

– Лечись, приятель, – мрачно советую ему я. – Во-первых, я ясно сказала тебе – завтра у меня репетиция, а во-вторых… Это просто бред! – ничего не могу придумать я.

Он смеется.

– Ты бываешь такой странной, Санни.

Я закатываю глаза.

Река играет огнями, и луна искрится во тьме воды.

– Но мне это нравится, – продолжает Кристиан, глядя на нее.

– Нет, странный – это ты, – отвечаю я. – Хотя… Наверное, это просто разница в том, кто ты и кто я.

Я вспоминаю слова Дастина.

– Мы оба люди, – хмурится Крис. – Разве нет?

– Да. Но разные люди, – я склоняю голову, и волосы падают на шею. – Из разных слоев общества.

– Ты действительно считаешь это преградой? – изумляется он. Кажется, это искренне.

– А ты – не считаешь? Крис, ты можешь позволить себе махнуть на побережье или вовсе в другую страну, не думая ни о чем. А я – нет. Ты чувствуешь эту разницу? Для меня это непозволительная роскошь. Я должна оплачивать учебу, жилье, должна на что-то покупать еду, одежду, оплачивать счета…

– Да, я бездельник, которому нечем заняться, – вдруг сердится он. – Мне каждый сказал об этом. И ты тоже.

– Я не говорила этого, – тяжело выдыхаю я. Наш разговор вдруг пошел куда-то не туда. – Я говорю лишь о том, что не странная. Таких, как я, большинство. Таких, как ты, которые могут позволить себе многое, – мало. Понимаешь? Понимаешь, Крис? Мы – из разных Вселенных. Я не странная.

– Понимаю. Меня раздражает все на свете, – признается вдруг Крис. – Прости, Санни. Я хотел немного развеселить тебя и, по ходу, провалил задание.

– Все в порядке, – отвечаю я.

– Что у тебя случилось? – снова спрашивает он, резко переводя разговор на другую тему.

Я не могу рассказать ему правду. Хоть и очень хочу сделать это.

– Я перешла дорогу человеку, у которого есть власть и деньги, – всего лишь говорю я сухо. – Кому-то вроде твоего отца.

Крис поднимает грифельную бровь.

– Как умудрилась?

– Не согласилась на предложение.

– Всего-то?

Я неопределенно пожимаю плечами. Всего-то.

– Если у тебя будут проблемы, я помогу, – говорит Кристиан. – Поняла? Я хоть и бездельник, но… Но отец всегда мне поможет. Да и связи у меня есть. Поняла, Санни? – повторяет он, кладя ладони на мои плечи.

– Поняла, – улыбаюсь я. – Спасибо. А что с тобой?

– Что со мной?

– Ты ведь тоже странный. Мне кажется, что внутри тебя – целый огненный шар, который ты не можешь выпустить. И он сжигает тебя изнутри.

Кристиан внимательно на меня смотрит.

– Интересная метафора, – говорит он медленно. – Может, и так. Знаешь, есть очень важный человек. Почему важный, я и сам не знаю… Но он меня ненавидит.

– За что? – изумляясь, спрашиваю я, сразу понимая, что речь идет о девушке.

– За то, что я – это я. Я ему противен. Забавно, да? – хмыкает он. – Я старался быть хорошим. Серьезно, я старался. А теперь чувствую себя брошенной девчонкой, которой попользовались и выгнали утром из номера, предложив несколько сотен баксов.

– Интересное сравнение.

Мне не нравится слушать, что у Криса есть кто-то особенный. Мне самой хочется быть для него особенной, но что я могу поделать?

– Серьезно, мне кажется, что мною попользовались и выбросили. Отвратительно ощущение, – закуривает он. Дым призраком летит вверх и растворяется во мраке.

– Будешь? – спохватывается Крис и предлагает закурить и мне. Я отказываюсь.

– Если будет попадать на тебя, скажи, – добавляет Крис, имея в виду дым. Он курит так, чтобы я не вдыхала терпкий запах табака. Мне все равно.

– Ты делал так с другими? – спрашиваю я, зная ответ.

– Может быть, – пожимает он широкими плечами. – Но я старался… Как это сказать… Откупаться. Если я проводил с кем-то ночь, я дарил подарки. Девчонки всегда были в восторге. А мне нравилось чувствовать себя щедрым. Это забавно.

– То есть ты спал с кем-то, а потом благодарил подарками? – спрашиваю я.

– Это было неосознанно. Просто мне хотелось сделать приятное в ответ. Глупо, да? – он стряхивает пепел вниз, на сырую землю. – И желание позвать тебя на море тоже было продиктовано тем, что я хотел поблагодарить. Для меня устроить это легче легкого. А тебе – приятно. Правда ведь, рыжая мисс?

– У нас ничего не было, – усмехаюсь я. Жалею ли я? Не знаю.

– Это странно, но мне хватает, что ты просто рядом, – говорит он и тушит сигарету. А потом обнимает меня и просто прижимает к себе. Я теряюсь на мгновение, но обнимаю его в ответ, касаясь щекой его груди.

Никаких попыток поцеловаться, ничего лишнего. Просто объятия.

А потом мы просто кричим в ночи – кто громче. Кричим для того, чтобы освободиться от гнетущих эмоций.

И зажечь внутреннее солнце.

Это весело. Я надеюсь, что оставлю на этом берегу гнетущее меня предчувствие. А Крис – ощущение своей бесполезности и бессилия.

Только потом мы едем домой. Я не знаю, что мне думать о Крисе, но знаю, что он – хороший человек. Странно ли это? Я тоже не знаю. Я просто хочу спать.

Кристиан привозит меня к дому и, прежде чем мы прощаемся, берет за руку, заставляя едва заметно вздрогнуть – только он не замечает.

– Спасибо, – говорит Крис, глядя мне в глаза. – Сегодня эта встреча была важнее для меня, чем для тебя.

Я тихо смеюсь. И вовремя спохватываюсь, что не отдала ему кожаную куртку – она мне нравится: теплая и просторная.

– До завтра, – говорит Крис, салютует мне и уезжает в ночь. А я иду домой, ловя себя на мысли, что мне бы хотелось получить от него прощальный поцелуй. Почему? Я и сама не знаю. Мне хочется нежности и понимания. Горячих ладоней на спине и прикосновений губ к прохладной коже лица. Я не знаю, чего хочу больше – любви, романтики или ощущения того, что кому-то нужна.

Честно говоря, я думала, что Кирстен и Лилит уже спят, и то, что в квартире горит свет для меня полная неожиданность. Уже в прихожей я слышу голоса – много голосов – в том числе и мужских, уже знакомых. А когда захожу в гостиную, вижу целую толпу.

В одном кресле, закинув ногу на подлокотник, развалился Чет, у которого ухмылка от уха до уха. Второе кресло занято… Октавием, рядом с которым вьется, как бабочка вокруг лампы, Лилит. На диване расположились Хью и Уилл, в руках которых куча каких-то бумаг, и мужчина в строгом костюме и с умным лицом. А на подоконнике, как на троне, восседает Лестерс, с которым делает селфи довольная-предовольная Кирстен.

У меня от удивления немеют кончики пальцев.

Это что еще такое?..

Первым меня замечает сидящий ближе всех к дверям Чет.

– О! – говорит он нарочито громко. – Моя любовь пришла! Ласточка, а у нас гости.

Все замолкают и смотрят на меня.

– Какая я тебе ласточка? – с тихой насмешкой говорю я Чету. А потом спохватываюсь и объявляю на всю гостиную: – Добрый вечер!

Со мной недружно здороваются. Хью, Уилл и незнакомец возвращаются к бумагам. Лилит заговаривает зубы Октавию. И только Лестерс хорошо поставленным голосом театрально обращается к Чету – они как раз сидят напротив друг друга:

– А я ведь говорил тебе, дружище, что твоя подруга тебе изменяет. Опять ее привез какой-то незнакомый тип на байке.

Наверное, он видел нас с Крисом в окно. Только свой шлем Кристиан так и не снял. Мне становится смешно.

– Да ничего, – лениво отмахивается Чет, – у нас свободные отношения. Пусть развлекается. Я же знаю, что она вернется ко мне.

Дастин недовольно поджимает губы. А я грозно смотрю на Чета – что он несет? Друг лишь игриво подмигивает мне.

– Я так скучал, моя хорошая, – ласково говорит он. – Обнимемся?

– Что происходит? – повторяю я, сдвигая брови к переносице.

– Нужно подписать договор о неразглашении сведений, – отрывается от документов Хью. – Мы почти закончили.

И снова отворачивается.

Что? Серьезно?

Возможно, у меня такой недоумевающий взгляд, что Лестерс вставляет со своего подоконника как бы между прочим:

– Знаменитостям постоянно приходится заботиться о своей безопасности.

– Вынужденная мера, – вальяжно добавляет Октавий. Лилит тут же начинает мелко кивать. У меня такое чувство, что она сейчас его съест. Ну, или начнет облизывать, как кошка-мама своего котенка. Впрочем, у Кирстен вид не лучше – кажется, она очень довольна селфи с известным актером.

– Согласен, – откликается Лестерс. – Издержки профессии.

– Точно, – немедленно соглашается Октавий.

У меня такое чувство, что эти двое неплохо поладили. И когда только успели?

– Если вы так радеете о безопасности, – сухо говорю я, – могли бы просто прислать к нам юриста. И мы бы все подписали.

– Мы решили проконтролировать процесс, – отозвался с ноткой легкого раздражения Лестерс.

– Да, именно, – смахивает челку Октавий. Все-таки он слишком хорошенький для брутальной рок-стар.

– А хочешь чаю? – продолжает виться вокруг него Лилит. – А кофе? А хочешь, я сделаю булочки с корицей?

В какой-то момент Октавий просто берет ее за руку и усаживает к себе на колени – теперь кажется, будто хозяин держит ласковую надоедливую кошку, небрежно прижав к себе, чтобы не мешала и не лезла под ноги. Лилит не теряется, устраивается поудобнее, льнет спиной к его груди и откидывая назад голову. Я даже замечаю, как она прикрывает глаза, и меня это немного пугает. Нельзя влюбляться в этого человека.

Чет лениво встает со своего места и так же лениво обнимает меня. Кирстен хихикает.

– Как дела, дорогая? – спрашивает он сверхзаботливо. – Как прошел день? Кто подвез тебя домой?

– Мой второй парень, кто же еще, – не без тени раздражения отвечаю я. Я слишком устала, чтобы оценить игру Чета. Ведь он явно придуривается.

– Надеюсь, меня ты любишь больше, чем его? – делает вид, что дуется, Чет.

Я смахиваю с его плеча невидимую пылинку.

– Разумеется, дорогой.

Лестерс смотрит на нас, как на идиотов, и едва заметно качает головой. Кажется, мы ему не слишком нравимся. А мне не нравится он. Нет, иногда он бывает… нормальным – да, я вынуждена это признать. Но большую часть времени…

– Друзья, – громко говорю я, вставая ровно в центр гостиной. – Еще раз – я не совсем понимаю, что происходит. Но мне бы очень хотелось разобраться. Меня это напрягает – я возвращаюсь домой и вижу какой-то балаган. Словно и не к себе пришла.

Дастин спрыгивает с подоконника и идет ко мне. За его спиной Кирстен делает мне какие-то знаки. Кажется, она под большим впечатлением.

– Мы с ним, – кивает Дастин на Октавия, – не хотим, чтобы чей-то длинный язычок разболтал что-нибудь о нас широкой общественности. Только и всего.

– Да-да, пару минут, сейчас нужно будет всего лишь подписать кое-какие документы, – снова оборачивается на мгновение Хью.

– Мы ничего не разболтаем, – отвечаю я Дастину раздраженно. – Можно подумать, мы – информаторы для твоих любимых папарацци.

– Особенно если вспомнить те фотографии, – ехидничает он. – Конечно, это не вы.

– Не мы. Я подпишу твои чертовы бумаги, и убирайся. – Почему-то я начинаю злиться.

– Да без проблем, – кривит он губы в улыбке. – Или, ты думаешь, мне нравится тратить время на такие глупости? Иди лучше к своему парню, он скучает.

– Он мне…

Договорить я не успеваю – появляется Чет и снова пытается обнять меня, изображая пылкого возлюбленного.

– Милая, иди же ко мне, – шепчет друг. Он настолько плохо играет, что я удивляюсь, как опытный актер Лестерс поверил в это. Неужели не заметил фальши?

– Чет, хватит, – прошу я.

– Я так скучал… – Дует он мне в ухо. Ужасно щекотно.

– Перестань, – пихаю я его в бок.

– Почему ты такая злая? У тебя есть ген ведьмы? – спрашивает Чет, явно пытаясь не захохотать.

– Твой парень говорит дело, – замечает Лестерс, который внимательно за нами наблюдает.

– Включай мозги, – ласково предлагаю ему я. – Это полезно и не больно.

– Что ты сказала? – теперь начинает злиться Дастин.

– Что слышал. С какого перепуга ты решил, что Чет – мой парень? Мы друзья.

– Ты уже отправила меня во френдзону? – ненатурально ужасается Чет. – Ласточка, как же так? Мне больно. – Он демонстративно хватается за сердца.

– Перестань над ним издеваться, – велю я ему. – Ты же видишь, что он не в себе.

– Кто? Я? – тут же возмущается Лестерс. – Я в себе, да еще как!

– Вы можете поставить свои подписи, – сообщают нам в это время.

Я, Кирстен и Лилит садимся на диван и внимательно читаем договор. Лилит заканчивает первой и говорит, что все нормально. Она ставит подпись и уходит в свою комнату вместе с Октавием – хочет ему что-то показать. А я назло долго сижу над договором, потому что это раздражает Лестерса. Меня забавляет его пристальный взгляд – он явно хочет просверлить во мне дыру.

– Долго? Ты еще долго? – то и дело спрашивает Лестерс.

– Я читаю, не мешай, – неизменно отвечаю я.

Чета также заставляют подписать договор – он случайно попал под раздачу. То, что Ричард и есть Октавий, для него сродни откровению. Сначала он не верит и смеется, думая, что мы разыгрываем его, а потом понимает, что перед ним действительно сидит известный музыкант, и меняется в лице. Чет просто взрывается от восторга, просит автограф и вообще смотрит на Октавия почти с таким же обожанием, как и Лилит. Он обожает «Красных Лордов».

Наконец подписи поставлены – в присутствии юриста, Хью и Уилла, которых, кажется, конфиденциальность Дастина и Октавия заботит больше их самих. Они же каждому из нас дают конверты с некой «благодарностью». Я не хочу ее принимать, но за меня это делает Кирстен.

– Ни черта не понимаю, что происходит, – сообщает Чет. – Но Окт, ты крутой мужик! Для меня честь познакомиться с тобой! Ховард, ты крутая!

Он тискает меня за щеку, и я снова ловлю неодобрительный взгляд Лестерса. Кирстен снова смеется. Ее это забавляет.

– Так, значит, ты не ее парень? – спрашивает Дастин, глядя на Чета, как на замызганную ящерицу.

– Не-не, Санни мне как сестра, а я не любитель инцеста. Прости, приятель, я не смог не разыграть тебя, – весело смеется тот. Я думаю, что Лестерс начнет возмущаться, но, похоже, ему тоже становится смешно.

– Забавно. А я уже думал, что у рыжей чокнутый дружок, – хмыкает он.

– У меня нет никаких дружков, – отвечаю я.

– Тогда кто это был? – спрашивает Дастин.

– Где? – не понимаю я сразу.

– На байке. Я все видел.

Вот же въедливый!

– Друг, – пожимаю я плечами.

– Какой? – не отстает Лестерс. – Почему у тебя так много друзей?

– Какая тебе разница? – снова начинаю сердиться я.

– А ты ничего не забыла? – спрашивает вдруг он.

– В смысле? Если ты про подписи – я поставила их везде, где надо. – Я киваю на менеджеров и юриста, которые снова начинают что-то обговаривать напоследок. Если честно, я порядком устала и очень хочу спать.

– Одну мою вещь. Серого цвета, – на лице Дастина усмешка.

– А, боксеры? – вспоминаю я.

– Именно.

– Вы обмениваетесь нижним бельем? – тут же живо интересуется Чет.

– С ума сойти, – смеется Кирстен. – Какие подробности!

– Раз ты так просишь, сейчас отдам, – поднимаюсь я на ноги и направляюсь в свою комнату. Я иду по коридору мимо комнаты Лилит – дверь в нее распахнута – и вижу, как Октавий и Лилит целуются. С закрытыми глазами, увлеченно. Ее руки – на его шее, его – на ее талии. Они выглядят невероятно мило, и я не хочу их тревожить. К тому же мне немного неловко. Октавий вдруг подхватывает Лилит и опускает на стол, рядом с ноутбуком, не переставая целовать. Она обхватывает его ногами и запускает пальцы одной руки в его волосы, второй опираясь о твердую деревянную поверхность стола.

Это слишком личная сцена, почти интимная и, несмотря на это, очень нежная. Мне кажется, если бы Октавий не был суперзвездой, у них бы с Лилит все получилось. Они подходят друг другу.

Я почти уверена, что подруга без ума от него. И я ее не осуждаю.

Хотеть нежности – это нормально.

Хотеть любви – это правильно.

Хотеть человека – это естественно.

Я вспоминаю свой неслучившийся поцелуй с Кристианом. И становится чуть тоскливо.

Стараясь не обнаружить себя, я, неслышно ступая, ухожу из коридора, пятясь назад. И врезаюсь спиной во что-то мягкое.

– Ч-черт, – шипит это «мягкое». – Смотри, куда идешь, Франкенштейн.

Лестерс.

– Тихо, – прошу его я. – Там…

Я резко оборачиваюсь и прижимаю указательный палец к губам. Он понимает меня с полуслова.

– Ну, где они? – шепчет он.

– Кто?

– Боксеры?

– В комнате, – отвечаю я.

Это странно, но, насмотревшись на Лилит и Октавия (кто бы мог подумать, Лорд Октавий!), я понимаю, что тоже хочу этого: поцелуев, нежности, света, бьющего из груди. Хочу всего, что я не получила от Криса.

– Поцелуй меня? – зачем-то прошу я, неотрывно глядя в голубые глаза Дастина.

– Франки, – слабым голосом отвечает он, явно растерявшись. – Ты с ума сошла?

– Да, – смеюсь я, отгоняя от себя это желание-наваждение. – Точно.

– Впадать в твоем возрасте в маразм опасно, – предостерегает меня Дастин. Господи, зачем, вообще, я его об этом попросила? Его рот теперь не закроется.

Я делаю несколько шагов.

– Эй, – окликает меня вдруг Лестерс.

– Что? – оборачиваюсь я.

Он подходит ко мне – так близко, что я чувствую слабый аромат мяты. Обводит пальцем круглый вырез футболки, едва касаясь его, и сообщает хриплым шепотом:

– Я ведь и правда могу сделать это.

– Что? – не сразу понимаю я.

Вместо ответа Дастин склоняется ко мне, поднимает мою голову за подбородок и целует. Сначала неловко – наши зубы легонько сталкиваются, мы на секунду отстраняемся и пристально смотрим друг на друга. Дастин касается ладонью моей щеки, гладит, а я и сама не понимаю, как мои руки оказываются у него на плечах, обтянутых белой рубашкой. И мы снова тянемся друг к другу. Мимолетом тремся носами и снова целуемся.

У него на удивление горячие губы, с едва ощутимым вкусом ментоловых сигарет, а у меня – на удивление требовательные.

Все как в тот раз, когда мы были пьяны. Остро, терпко, с толикой горечи и привкусом безумия.

Да, это безумие – целоваться с парнем в полутемном коридоре. Это безумие – чувствовать желание к тому, кто еще недавно ужасно раздражал. Это безумие – хотеть чего-то большего, понимая, что это неправильно.

Я обнаруживаю для себя, что Дастину нравится, когда к его шее прикасаются губами. А меня сводит с ума то, как при этом натягиваются жилы на ней – особенно если он откидывает голову чуть назад.

Отстраняемся мы тоже одновременно – как по команде свыше.

– Зачем ты сделал это? – спрашиваю я. Губы требуют продолжения. В сердце – пожар. В ногах – предательская слабость.

– Не знаю. А зачем ты предложила? – задает встречный вопрос Лестерс. Мне нравится слушать его учащенное дыхание.

– И я не знаю, – отвечаю я с ровно таким же недоумением.

В это время мы слышим шаги – кто-то идет к нам из гостиной. И одновременно отходим друг от друга на шаг.

В коридоре появляется Хью.

– Дастин, – удивленно спрашивает он. – Куда ты пропал? Нам пора. Завтра рано вставать на съемки.

– Да помню-помню, – раздраженно машет тот рукой, но смотрит при этом на меня – удивленно.

– Потом отдашь, – сообщает он мне. И, прежде чем пойти следом за Хью, ломится в комнату к Лилит, явно решив разрушить им весь флер. Подруга почти тут же вылетает в коридор – щеки у нее пунцовые, а глаза пьяные. Следом выходит Октавий, волосы которого чуть растрепаны. Он поправляет футболку и идет следом за Лилит. Оба молчат.

Наша квартира пустеет. Мы остаемся вчетвером: я, Лилит, Кирстен и Чет, который сообщил, что будет у нас ночевать. Лилит несколько не в себе – кажется, она находится в такой же прострации, что и я. Зато Кирстен ужасно весело. Она поверить не может в то, что сфотографировалась с самим Дастином Лестерсом. Теперь она нам, конечно, верит. Но никому не может об этом говорить – ее, как и нас, связывает договор. А Чет не может перестать хохотать.

– Черт, черт! – хлопает он себя по колену. – Это просто жесть! Окт из «Лордов» – это Ричард Фелпс. Он просто затроллил весь мир! Какой же он крутой тип!

– Ты на него так смотрел, будто влюбился, – ревниво замечает Лилит. – Я не собираюсь им делиться.

– Иди ты, – отмахивается Чет. – Как же круто – я пожал руку Октавию!

– Все по классике? Не будешь мыть ее неделю? – спрашивает Кирстен.

– Как знать, – ухмыляется Чет. – Жаль, никому нельзя рассказать об этом…

Они еще долго обсуждают появление Октавия и Лестерса в нашей квартире, хохочут, спорят. А я ухожу спать, оставив друзей в гостиной.

Ночью начинается дождь, и сквозь сон я слышу, как капли стучат по окнам.

Мы под рубиновым дождем

застынем.

Возможно, просто не поймем.

И иней

покроет, холодом дразня.

Быстрее

прижмись ко мне, и я тебя

согрею.

Глава 2

Небесный перекресток

По законам моего сердца.

Дастин устроился на заднем сиденье машины непривычно молча и смотрит в окно, на ночной город. Но он не замечает, как мелькают его искрящиеся огни, не чувствует скорости, не слышит ничего, кроме стука своего сердца.

Он до сих пор слышит ее голос.

«Поцелуй меня».

Надо было сдержаться. Просто уйти. И забыть.

Но Дастин не смог. Она просила, и он сделал это. Поцеловал. Без желания доказать что-либо – ей или себе. А просто потому, что ему захотелось снова почувствовать тепло ее мягких губ и настойчивых рук.

Он смотрит на ладонь, лежащую тыльной стороной на колене. И почти видит в своих пальцах ее рыжие волосы. Это видение мимолетно, но приятно.

Жалеет ли он? Определенно, нет.

Хочет ли продолжения? И сам не знает – слишком все странно.

Поцеловал бы снова? Да. Да, черт возьми, да!

В этом проклятом коридоре он едва не сошел с ума, когда Санни была с ним. Каждое ее прикосновение отзывалось в его теле звуком разлетающихся на осколки хрустальных масок из его личного запаса. А поцелуй – глубокий и по-своему сумасшедший – заставлял забывать обо всем на свете.

Дастину почему-то больше всего запомнились две вещи. Как Санни мимолетом касается его живота ладонью, цепляя ногтями пряжку ремня и заставляя мышцы напрячься. И как падают изломанные плотные тени на ее лицо – создается контраст, и кажется, будто левая часть лица остается во тьме.

От нее всегда пахнет едва уловимо, но безумно приятно – он заметил это еще тогда, когда Санни упала на него на той крыше. Тогда он так ошалел, что не сразу пришел в себя. Но уже тогда отметил это для себя – у ненормальной рыжей странный, но притягательный аромат духов. Или это ее запах? Дастин не знает. Но вспоминает, как пахнут ее волосы и изгиб шеи.

Летний полдень.

Нагретая на солнце одежда.

Легкая пудровая дымка.

Волны теплого едва уловимого карамельно-травяного ветра.

Санни Ховард пахнет солнцем. Летом. Уютом.

Дастин улыбается своему желанию вновь обнять ее. Стать ближе к солнцу – заманчиво.

– Ты в порядке? – перебивает его мысли мягкий голос сидящего за рулем Хью.

– А? – не сразу понимает Дастин, что тот говорит. – Что ты сказал?

– Ты в порядке? – чуть громче повторяет Хью.

– Относительно, – пожимает плечами актер.

– Зачем ты к ней ездишь? – спрашивает вдруг Хью. В его голосе – любопытство.

– К кому? – сердито выдыхает Дастин. Он все еще чувствует слабый солнечный аромат.

– Не придуривайся. Санни Ховард, твое рыжее счастье, – смеется помощник менеджера. Санни ему нравится. Хью видит в ней свет – солнце бьет из-под ее ресниц. Он отлично научился видеть свет в людях, когда стал работать в шоу-бизнесе.

В темноте даже тусклый блик становится заметным.

Санни Ховард – настоящий луч солнца, рассекающий тьму.

Она нравится Хью. И он знает, что она нравится его другу.

– Скорее, несчастье, – ворчит Дастин. И откидывается на мягкую спинку сиденья.

– Она тебе нравится? – не отстает Хью.

– Не знаю.

– Что вы делали в том коридоре?

– Разговаривали.

– Точно? – в голосе Хью хитринка.

– Слушай, приятель, что за вопросы?! – взрывается наконец Дастин.

– Я видел, как вы целовались, – благодушно улыбается тот. – Было горячо. Я чуть не загорелся. – И он начинает усиленно дуть на руку, словно сдувая с нее пламя.

– Идио-о-от, – закатывает глаза Дастин. – Я просто проверял, играет ли она в нашей команде.

– В какой? – уточняет Хью. – «Черные вепри»?

– Гетеросексуалов.

– А-а-а, – весело тянет его менеджер. – И как? Забила гол?

– Нет, – усмехается Дастин.

– Ты забил? – продолжает спрашивать Хью.

– Притащился ты, и мы оказались в офсайде, – с досадой в голосе отвечает Дастин.

– Жаль-жаль. Милая девочка. Певица, верно?

Дастин кивает и думает, что никогда не слышал, как она поет. Да и игру на гитаре слышал лишь раз. В тот день, на крыше, когда Франки и ее черноволосая подружка думали, что никого, кроме них, там нет. Он сидел с другой стороны и курил, устав от всех, когда они пришли. И вынужден был слушать их болтовню. Что они тогда обсуждали? Его в фанфиках?.. Помнится, это сильно повеселило Дастина, и он даже едва не засмеялся вслух. А потом они перешли на обсуждение его личной жизни и характера, что ужасно его взбесило. И он не смог больше прятаться. Вышел.

Занятное первое знакомство.

Может быть, попросить Франки учить его играть на гитаре? Все равно для будущей роли рок-звезды он будет заниматься этим. С ней уроки будут забавными.

– Она играет на гитаре? – словно слыша его мысли, спрашивает Хью, продолжая мягко, но уверенно вести машину. – Профи?

– Учится в Хартли. И играет в своей группе.

И когда он, Дастин, успел выучить ее биографию?

– Может быть, тебе брать у нее уроки? – предлагает Хью.

– Я хотел брать уроки у настоящих мастеров. – Дастин делает вид, что его не устраивает это предложение. Ведь не может же он сказать Хью, что это отличная идя?!

А тот, кажется, прекрасно понимает его настоящие мысли и только неоднозначно хмыкает.

– Я поговорю с ней об этом, – обещает помощник менеджера. – Санни – неплохой вариант. К тому же она связана с тобой договором о неразглашении данных. Удобно и безопасно.

Дастин пожимает плечами. Ему ужасно хочется, чтобы Санни спела ему. Уверен, что ее голос прекрасен.

И тут же он вспоминает голос Дианы. Голос, покоривший его еще несколько лет назад, когда он был никем. Голос, который давал ему силы и наполнял уверенностью. Голос, который казался ему голосом ночного морского неба, укрытого звездной вуалью.

Ему кажется, что он предает ее. И надеется, что завтра при встрече снова почувствует то волшебство, которое всегда дарил ему ее голос. Это странно, наивно, ванильно даже, но это правда. Чужой голос может значить слишком многое.

– А ты не боишься, что она будет… как Сальма? – спрашивает вдруг Хью.

Лицо Дастина меняется, но он почти тут же надевает маску из холода и безразличия.

– Я просил тебя не говорить об этом человеке при мне.

– Окей, не буду, – отвечает Хью. Он смотрит на замолчавшего Дастина через зеркало заднего вида. Тот прикрывает глаза, давая понять, что разговор закончен. И Хью включает радио, чтобы не ехать в тишине. Сначала играет старая баллада о любви в исполнении известной рок-группы из восьмидесятых. А затем начинается программа, в которой ведущие беседуют с гостями из мира шоу-бизнеса. Сегодня в программе новички – какая-то начинающая группа, победившая в недавнем конкурсе «Твой рок». Название – «Стеклянная мята» – кажется Хью странным, но он не переключается на другую станцию, а слушает интервью. Ему нравится голос Николь – солистки группы. Да и их песня, которую ставят ведущие, нравится Хью.

Их машина подъезжает к дому Дастина ровно тогда, когда заканчивается передача. На подземной парковке Хью глушит мотор. И Дастин открывает глаза – непонятно, то ли он спал, то ли думал о чем-то.

– На месте, – весело рапортует Хью и оглядывается на заднее сиденье.

– Что по расписанию утром? – вдруг спрашивает Дастин.

– В восемь – интервью для журнала «Блеск», – вспоминает Хью. – В час – встреча с представителями рекламного агентства. Помнишь, реклама спортивной зимней одежды? В пять – ужин с продюсером твоего нового фильма.

– Интервью можно отодвинуть вниз? – не отвечая на вопрос Хью, спрашивает Дастин.

– Попробую. Зачем? – интересуется Хью.

– Давай выпьем сегодня. И посмотрим футбол.

С этими словами Дастин первым выходит из машины. Уже в лифте ему приходит позднее сообщение от Дианы.

А на балконе в квартире Дастин видит в небе темную бездну, в которой ярко сияет спутник.

* * *

Поцелуи способны лишать покоя. Это факт.

Даже если это поцелуи того, кто тебе не нравится. Это тоже факт.

Но разве может тот, кто безразличен, настолько волновать твои душу и тело? Может быть, это лишь показное равнодушие, и на самом деле этот человек нравится тебе? Или это всего лишь вымысел?

Я до сих пор чувствую губы Дастина Лестерса на своих губах.

И до сих пор хочу продолжения этого безумного поцелуя в полутьме коридора.

В тот раз оправданием был алкоголь. А что в этот?.. Никаких оправданий, никаких логических доводов, никаких объяснений, только взаимное притяжение.

Он и я. Его руки и мои. Мое дыхание и его.

Вместе.

Я долго думаю о том, что произошло, лежа в постели и слушая дождь за окном. Сна ни в одном глазу. На щеках все еще румянец – я чувствую, как горит кожа. Интересно, как звучит любовь?

Какая музыка у любви?

Какие ноты берет ее голос?

Наверняка от высоких пронзительных октав она с легкостью переходит к пылающему шепоту.

Голос музыки не нуждается в автотюне – он прекрасен даже в своем несовершенстве.

Когда я засыпаю, по привычке обнимая подушку, мне кажется в полудреме, что я обнимаю Дастина. И почти чувствую на своей спине его руки. Я ухожу в царство сна, окутанная сияющей нежностью. Словно Дастин сейчас со мной.

Я не помню, что мне снилось, но просыпаюсь все с тем же странным ощущением щемящей нежности, которая остается со мной все утро, развеявшись только вместе с ароматом свежего кофе. В этот день снова играет Небесное радио – и на него я трачу все свое утро, чтобы потом спешно начать собираться на встречу с Кристианом.

Если честно, мне не слишком хочется ехать куда-то с ним сейчас, но я обещала ему. А свои обещания я выполняю. Поэтому быстро привожу себя в порядок, одеваюсь, затягиваю волосы в высокий хвост и натягиваю кеды.

– Куда спешишь, Ховард? – зевая, спрашивает Лилит, кутаясь в длинный халат. Она сегодня выспалась – ее смена в кафе будет во второй половине дня.

– К тому красавчику, который приехал к нам пьяным! – говорит, смеясь, Кирстен. – Я его вижу под окнами.

– Эй, Санни, – начинает беспокоиться Лилит. – Если у вас свидание, надень что-то женственное! Хочешь, я дам тебе обалденное платье?!

– И помаду, возьми хотя бы помаду! – вмешивается Кирстен. – И духи!

– Отстаньте, – отвечаю я. – Мы просто едем смотреть квартиру.

– Ваше будущее любовное гнездышко? – хохочет Лилит.

– Он покупает себе квартиру и просит помочь, – отвечаю я, завязывая шнурки.

– Помочь в чем? – насмешливо спрашивает Кирстен. Она в курсе, кто такой Крис Уилшер. – Таким, как он, помогают лучшие менеджеры по работе с клиентами в лучших агентствах недвижимости.

– Не знаю, – пожимаю я плечами. И все-таки беру из рук подруги бутылек с духами. Они мне не очень нравятся – слишком сладкие, с апельсиново-цветочными нотами.

– Ты ему нравишься, однозначно, – говорит Кирстен, пытаясь сунуть мне помаду и пудру. Помада матовая, красная, легко ложится на губы. Я смотрю на себя в зеркало, и мне нравится мое отражение.

– Точно, Ховард, – поддерживает ее Лилит. – Он на тебя клюнул. Иначе, что он так к тебе прикипел? Да еще и пьяным в любви признавался. Не упускай свой шанс, Ховард!

– Он красив и богат! Это будет преступление, если ты его пошлешь! – не умолкает Кирстен.

Я со смехом шлю их куда подальше. Дружески, разумеется. Девчонки не обижаются – переглядываются и смеются.

– У вас что-нибудь было? – спрашивает Лилит с интересом.

– Я же не ты, – легонько щелкаю я ее по носу. – Все, ухожу! Пока!

И я бегом спускаюсь вниз, а они кричат мне вслед, что я должна его уложить.

Крис уже ждет меня – сегодня он не на мотоцикле, а на машине. Он стоит у багажника, скрестив ноги, засунув руки в карманы, и, улыбаясь, смотрит на меня.

– Привет! – говорю я громко. Крис вытаскивает правую руку из кармана и неспешно поднимает в знак приветствия.

– Привет. Отлично выглядишь, – говорит он.

– Ты тоже, – улыбаюсь я в ответ.

Сегодня мы оба в джинсовом, хоть и не сговаривались. На мне – джинсовые шорты и короткая джинсовая жилетка, под которой обычная белая футболка с ярким карминовым принтом. На нем – голубые потертые джинсы и джинсовая рубашка с небрежно закатанными рукавами. Я уверена – все это стоит кучу денег, хоть и смотрится неброско. Такие, как Крис Уилшер, одеваются только в модных брендовых магазинах.

Почему-то я вновь вспоминаю слова Лестерса о том, что мы всегда будем отличаться от них.

Почему я думаю об этом, я не знаю.

– Все в порядке? – почему-то спрашивает меня Крис.

– Да, – отвечаю я. – Все хорошо.

– У тебя сегодня грустные глаза, – замечает он. Я внимательно смотрю в его глаза и заключаю про себя, что тоже не могу назвать их веселыми.

Кристиан галантно открывает дверцу своей спортивной машины – на этот раз темно-фиолетовой, с откидным верхом, и я сажусь в салон, обитый мягкой, молочного цвета кожей. Крис устраивается рядом, и машина срывается с места.

– Какой у нас план? – интересуюсь я.

– Посмотрим пару апартаментов в одном месте, – расплывчато говорит Крис. – Скажешь, как тебе. А потом рванем тусоваться.

– Зачем тебе мое мнение? – прямо спрашиваю я, не говоря, что не хочу тусоваться.

– Мне интересно, что ты скажешь.

– То есть я единственный человек, который может что-то сказать тебе по поводу покупки квартиры? – усмехаюсь я. Не верю. Нет, серьезно, здесь что-то не так – девчонки заметили верно. Только я точно знаю, что он не запал на меня. После вчерашнего разговора у реки я уверена в этом. В жизни Криса есть особенный человек – та, в которую он влюблен.

– Не единственный, – смеется Крис, глядя на дорогу. Водить и байк, и машину у него получается одинаково хорошо. – Но твое мнение мне важно.

– Серьезно? – со скепсисом переспрашиваю я.

– Серьезно, – подтверждает он. – Мне могут попытаться впихнуть дерьмо за огромные бабки. И отец с братом снова скажут, что я – идиот.

– У вас плохие отношения? – осторожно пытаюсь узнать я.

– Неа, – легкомысленно отвечает Крис. – Просто они уверены, что я раздолбай. И не в силах самостоятельно купить даже квартиру. А ты кажешься умной, Санни, – подмигивает он мне.

– Я никогда в жизни не покупала квартиры. Понятия не имею, как это делается.

– Зато ты можешь сказать правду – одна из немногих. И просто поставить на место.

– Тебе нравятся те, кто может поставить тебя на место? – спрашиваю я с усмешкой.

– Может быть. А может быть, мне нравишься ты, – подмигивает он мне. – А я тебе нравлюсь?

Я лишь смеюсь в ответ. С Крисом легко и свободно. И я все еще помню, как он вступился за меня на вилле Мунлайтов, но признаваться ему в симпатиях я не спешу – слишком уж все неоднозначно.

Крис с легкой душой болтает о чем-то, я отвечаю. В какой-то момент он фоном включает радио, и я слышу знакомые слова:

– …А сейчас вы услышите дебютную песню «Стеклянной мяты»…

Я вспоминаю, что «Стеклянная мята» – победители того самого конкурса, на который я так надеялась вместе со своими парнями. Нет, я рада, черт побери, рада за этих ребят, но не понимаю, почему на сердце становится все тяжелее.

Очередное упоминание о нашей неудаче раздражает. Как и дымчато-серое неподвижное небо без единого просвета.

Крис почему-то вдруг переключает радио на другую станцию – будто чувствует что-то. Теперь играет легкое кантри из семидесятых.

– Я не обидел тебя вчера? – спрашивает он. Я ловлю себя на мысли, что мне нравится его профиль.

– Нет. А должен был? – говорю я.

– Не должен. Но, кажется, я часто обижаю людей, не понимая этого. Слушай, Санни, – он поворачивается ко мне, перестав следить за дорогой. – Если тебе нужны деньги, скажи мне.

Мне становится весело, и я не могу сдержать смех.

– Ты действительно не понимаешь, когда обижаешь людей, Крис.

– В смысле? Я все-таки обидел тебя? – в его голосе искреннее недоумение.

– Мне не нужны деньги. Я не настолько бедная, чтобы принимать их от тебя, Уилшер. – Я снова смеюсь. – Поэтому заткнись.

– Как скажешь, – виновато улыбается он. – Но я просто хотел помочь.

Мы снова болтаем ни о чем, стоя в пробке. Единственное, что меня раздражает снова, это сообщение от Оливера: он просит отменить репетицию – у него что-то случилось дома. Мы соглашаемся, но я предупреждаю, что на следующей неделе мы будем репетировать каждый день. У нас скоро выступление в клубе, и мы не должны провалить его. Парни соглашаются.

Огромная высотка в одном из самых дорогих районов Нью-Корвена, к которой мы подъезжаем почти час спустя, кажется мне знакомой. Но я никак не могу понять, что это за место. Лишь когда мы входим в огромный светлый холл, похожий больше на холл какого-нибудь шикарного отеля, я вдруг вспоминаю. Точно! Это же дом Лестерса! Дом, в одной из роскошных квартир которого я провела целую ночь. И это дом, где живет Тейджер.

Я поверить не могу, что Кристиан решил купить квартиру именно здесь. И даже уточняю на всякий случай, правильный ли адрес.

– Правильный, – отвечает Крис уверенно. И в это же время к нам подлетает женщина с каштановыми волосами и в деловом брючном костюме. Это представитель крупного агентства недвижимости, которая с нетерпением ждет Кристиана Уилшера. Ее улыбка ярче солнца. Она окидывает меня быстрым безразличным взглядом, сканируя стоимость моей одежды и телефона в руке, а после все ее внимание переключается на Криса. Она разговаривает с ним, умело балансируя на грани между профессионализмом и подобострастием, не забывая улыбаться и показывать время от времени какие-то документы. В своем деле эта женщина ориентируется прекрасно, но так же она прекрасно понимает, как следует вести себя с такими клиентами, как младший сын Уилшера.

Я скучающе рассматриваю холл и почему-то думаю – а что будет, если мы встретимся с Дастином? Однако я знаю, что встреча с ним невозможна – слишком мало шансов. Скорее всего, он на очередных съемках или на каком-нибудь интервью.

Я снова вспоминаю наш поцелуй, и меня бросает в жар.

Это было слишком прекрасно.

– Ваше обращение к нам было довольно внезапным, мистер Уилшер, – слышу я, когда мы направляемся к лифтам. И делаю вывод, что купить квартиру – это его неожиданный порыв. Крис – человек порывов. Он словно морской ветер. Неожиданно появляется, гонит волны вперед, к берегам, и так же неожиданно исчезает.

– Называйте меня просто Кристиан, – мягко просит он – не любит официоз.

– О да, конечно. Кристиан, ваше обращение было слишком внезапным, – повторяет агент. – Хотя, конечно, мы рады видеть вас нашим клиентом. Это большая честь. Конечно же, мы подготовили несколько ярких и интересных вариантов для вас. Но, может быть, после того как посмотрим апартаменты здесь, я все-таки покажу вам не менее заманчивые и по-настоящему эксклюзивные предложения в других элитных жилых комплексах района?

– Нет, – перебивает ее Крис. – Мне интересен этот дом.

Я не понимаю, почему он хочет жить именно в этом доме. Агент, кажется, тоже. Она мечтает предложить другие варианты, более подходящие, по ее мнению, столь богатому клиенту, но его желание для нее – закон.

Мы едем наверх.

Я смотрю на улыбающегося мне Криса и ловлю себя на мысли, что не помню ощущений от его поцелуя. И это меня пугает. Потому что поцелуй с Дастином я помню слишком хорошо. Это пугает не меньше.

Мы выходим на этаж выше квартиры Лестерса и оказываемся в ее точной копии, разве что оформлена она по-другому.

– Прошу, проходите, – говорит агент, приглашая нас. – Это первые апартаменты, с которыми я хочу познакомить вас, Кристиан. Сразу хочу заметить, что данный жилой комплекс был построен по плану архитектурного бюро самого Мэтта Бассетта, а над интерьером апартаментов трудились известные дизайнеры…

Она сыплет именами, которые должны произвести впечатление на Криса, но я их впервые слышу. И он, кажется, тоже. Куда больше имен меня потрясает внутреннее убранство квартиры. Отделка мрамором и деревом выглядит весьма эффектно. Высокие потолки и панорамные окна создают впечатление воздушности пространства. А просторные и красиво обставленные комнаты заставляют задуматься, сколько же стоят эти апартаменты?

Я боюсь представить, сколько.

– Общая площадь – две тысячи семьсот квадратных футов, – продолжает тоном экскурсовода агент. – Внутреннее пространство включает в себя гостиную, кухню, столовую, три спальные комнаты, две ванные комнаты и санузла. Окна выходят на запад – вы всегда сможете полюбоваться закатами, кроме того, вам круглосуточно будет доступен великолепный панорамный вид на центральные районы города. В распоряжении владельцев лаунж-зона с бильярдом, зимний сад и открытая терраса на крыше, лобби-бар, фитнес-центр, частный ресторан, бассейн, подземная парковка, прачечная, круглосуточная консьерж-служба…

Она перечисляет еще кучу всего, заливается птичкой об инфраструктуре, взахлеб рассказывая что-то об интерьере и о знаменитых жильцах. Я вздрагиваю, слыша о Лестерсе. Для меня он как-то незаметно стал психом, «Круглосуточной доставкой пиццы» и парнем, которого хочется придушить и поцеловать (можно и в обратном порядке). Странно менять точку восприятия и осознавать, что все-таки Дастин Лестерс – звезда кинематографа. Меня вдруг осеняет – я думала, что Лилит лучше не общаться с Октавием, потому что ничего хорошего из этого не выйдет. А ведь сама нахожусь в таком же положении, что и она.

Так, стоп. Она-то без ума от своего Сладенького. А я…

– Нет, – говорю я вслух.

Крис и агент удивленно смотрят на меня.

– Вам не нравится дизайн кухни? – мягко спрашивает она, хотя я понимаю – на мое мнение ей плевать. Главное, чтобы был доволен Уилшер.

Я растерянно улыбаюсь.

– Нравится. Но слишком большой контраст с гостиной и остальными комнатами, – нахожусь я. Мягкая классика действительно разнится с хай-тек оформлением кухни.

– Дизайн без проблем можно изменить. Если, конечно, Кристиан пожелает, – уточняет агент, явно давая понять, что прислушиваться будет только к его мнению.

Я не осуждаю эту женщину, имя которой даже не запомнила. Это ее работа. Просто снова чувствую эту пропасть между собой и Крисом.

Она продолжает свою «экскурсию» дальше. А мы молчим. Крису, кажется, скучно, а я с удивлением рассматриваю комнату за комнатой.

Хотела бы я тут жить?

Не знаю. Может быть. Тут здорово. Просторно, светло, по-своему уютно.

Но… Прежде чем я смогу позволить себе подобное, пройдет еще много времени. Я верю, что «Связь с солнцем» всего добьется. Мы станем рок-звездами.

Нельзя переставать верить в себя. Это предательство своего сердца.

Застыв на балконе, я смотрю в серую небесную гладь. Наверное, в ясные дни небо отсюда кажется еще ближе и краше. И город – историческую часть – видно как на ладони. А вон за теми небоскребами прячется родной Хартли. Я уже скучаю по учебе.

Лестерс каждый день может видеть эту чудесную панораму.

– Как тебе? – спрашивает Крис, когда мы выходим из квартиры.

– Круто.

– Купила бы эту квартиру?

– Почему бы и нет? – пожимаю я плечам. – Если у тебя есть деньги…

А потом я слышу, сколько стоит это счастье. Несколько миллионов долларов!

– Ты с ума сошел? – честно спрашиваю я Криса. – Отдавать столько денег за квартиру?!

Агент смотрит на меня осуждающе. А Уилшер смеется.

– Дело не в деньгах, – говорит он. – Тебе здесь нравится?

– Нравится, но…

Продолжить я не успеваю – вижу, как открывается лифт, и оттуда выходят Диана и Дастин в сопровождении мужчины в черном костюме, который на ходу что-то рассказывает им. Кажется, это тоже агент по продаже недвижимости.

Они тоже порядком удивлены нашей внезапной встречей.

Мы останавливаемся друг напротив друга. Что Лестерс делает здесь вместе с Мунлайт? Что происходит?

– Ого, какая встреча, – улыбается Крис, но мне не нравится выражение его глаз. Что-то здесь не так. Я не верю в совпадения.

Диана смотрит на нас недобро. В ее взгляде – напряжение. В моем, наверное, тоже. И я стараюсь не смотреть на нее – слишком живы во мне воспоминания о нашей последней встрече. Слишком сильно въелись мне в память слова ее матери.

– Что ты тут делаешь? – требовательно спрашивает у меня Лестерс. Кажется, и он недоволен встречей.

– А ты? – уничтожающе смотрю я на него.

– Я тут живу.

– А я помогаю Крису найти квартиру.

– Зачем? – темнеют глаза Лестерса.

– Как-никак Санни – моя девушка. – Кладет мне на плечо руку Крис. – И ее мнение для меня многое значит.

Диана едва слышно фыркает.

– Вот оно что. А я помогаю найти квартиру Ди, – говорит Лестерс и кладет руку на ее плечо. Меня это ужасно раздражает, и я обнимаю Криса за пояс. Надеюсь, мы выглядим достаточно влюбленно.

– И как, нашел квартиру для… Ди? – интересуется Крис, в его голосе – ехидство, а взгляд – пустой. В нем – бездна. И это пугает. А еще пугает, что эту бездну вижу только я.

Крис открывается все глубже.

Богатенький сыночек с ветром в голове или человек с бездной во взгляде? А, может быть, все вместе?

– Мы посмотрели пока только один вариант, – отвечает Лестерс. – Сейчас увидим второй.

– Почему в твоем доме? – спрашивает Крис.

– Потому что так мы будем рядом друг с другом, верно, Ди? – спрашивает Лестерс у Мунлайт.

Вот придурок! Меня бесит то, что он – с ней. Вчера был со мной, а сегодня – с ней.

Ее он тоже целует так же нежно, как и меня?

Или для каждой новой девушки у него разные поцелуи?

– Верно, – чуть хрипловато отвечает Диана и говорит, глядя в глаза Крису: – Мы встречаемся.

Крис смеется. А я вдруг все понимаю. Теперь я знаю причину срочной покупки Уилшером квартиры в этом доме.

И как я раньше не догадалась?

Меня наполняет злость, разгоняя кровь и заставляя пульс в висках стучать громче. Но я сдерживаю себя.

– Вот оно что. Мы встречаемся, вы встречаетесь. Торжество любви, верно? – заявляет Уилшер и целует меня в щеку. Я изо всех сил улыбаюсь, хотя внутри все пылает от гнева.

– Не жизнь, а романтическая комедия, – отвечает Лестерс.

– Может быть, устроим двойное свидание? – спрашивает Кристиан шутливо. – Как в романтических комедиях. Вы и мы.

– Почему бы и нет? – вдруг соглашается Дастин и смотрит на часы. – У меня будет еще несколько свободных часов в расписании.

Словно вчера между нами ничего не было.

Я хочу придушить обоих, но все еще молчу.

Диана тоже хмурится. Кажется, ей не хочется делить Дастина с нами. А я не хочу видеть ее.

– Дастин, – подает голос Мунлайт и касается его локтя. – Я не хочу.

Она смотрит на него взглядом беспомощного котенка.

– Извините, двойного свидания не будет. Ди не в настроении, – тут же говорит Дастин.

– Дело не в настроении. А в том, что я не хочу проводить время с мусором, – внезапно выдает Диана.

И я чувствую, как вспыхивает черными огнями бездна в глазах Криса.

– Может быть, мы продолжим, Кристиан? – нервно вклинивается в разговор наш агент по продаже недвижимости, которая успела перекинуться парой слов с коллегой. Кажется, они оба не в восторге от встречи. – У нас еще несколько…

– Я хочу эти апартаменты, – вдруг громко заявляет Крис. – Беру.

– Но… – явно теряется агент, – мы же еще видели не все, и…

– Я сказал – беру, – в голосе Криса – решимость. Его взгляд пронзает Диану. – Или вы плохо слышите?

Уилшер будет владеть апартаментами прямо над апартаментами Лестерса. Умора.

– Какого дьявола ты мешаешь мне? – спрашивает Мунлайт. Я вижу, что она в ярости, которую отлично скрывает.

– Я-а-а? – отлично изображает недоумение Крис. – О чем ты, Ди?

– Никогда не называй меня Ди, – выплевывает она и поворачивается к своему агенту. – Я беру эти апартаменты.

– Что? – изумляется он. – Мисс Мунлайт, но…

– Оформляйте документы, и как можно скорее, – велит Диана властно.

– Это моя квартира, – громко оповещает всех присутствующих Кристиан. – Идите к черту, мисс Мунлайт.

Он явно наслаждается ситуацией. Бездна в его глазах светится. Мне смешно, хотя злость на них всех никуда не уходит.

Диана хотела подобраться поближе к Лестерсу. А Крис – поближе к Диане. Занимательно.

Я единственный лишний элемент в этом треугольнике. Паршиво. Но я все еще сдерживаюсь.

– С ума сошел? – шипит Диана. – Опять ты все портишь.

– Слушай, приятель, – укоряющее смотрит Лестерс. – Хватит играть в идиота.

– Я просто купил квартиру, которую посмотрел, – отвечает тот. – Верно же? – обращается он к агенту, которая явно обеспокоена таким поворотом дел.

– Квартира – моя, – безапелляционным тоном заявляет Диана, держа Дастина за локоть. – И если вы не оформите документы как можно быстрее, я обещаю, что у вашей конторы будут проблемы, – не глядя на своего агента по продаже недвижимости, обещает ему она.

– Моя, – не отступает Кристиан.

– Слушай, хватит, – пытается образумить его Дастин.

– Это я могу сказать тебе, – щурится Уилшер. – Мы с Санни пришли первыми.

– Мусор, – повторяет Диана.

– Что ты сказала? – не своим голосом переспрашивает Крис. – Повтори.

– Ты – мусор, – легко повторяет она.

– Уверена? – его голос теперь совсем чужой. И эта бездна… Это точно милашка Крис Уилшер?

– Уверена, – улыбается Диана.

– Странно, что тебе было хорошо с мусором.

– Заткнись.

– Ты даже кричала оттого, как тебе было хорошо, – продолжает Кристиан.

– Я сказала – заткнись. Закрой свой поганый рот, Уилшер, – велит Диана.

– Хватит, – говорит Дастин, прежде чем Крис снова успевает что-то сказать. Он делает шаг вперед – Диана остается за его спиной, бледная от гнева. Я вижу, как она сжимает пальцы в кулаки в бессильной злости.

– Если хочешь получить эту квартиру, Ди, – не успокаивается Крис, – поцелуй меня. Крепко. По-взрослому. Как раньше.

Он явно переходит все границы.

– Хочешь, я тебя поцелую? – спрашивает вдруг гневно Дастин – он окончательно вышел из себя.

Он берет Криса за грудки.

– Заткнись, извинись перед Дианой и Санни и проваливай.

Его слова удивляют меня.

– Может быть, мы решим этот вопрос как-то иначе? – обреченно спрашивает наш агент.

– Да-да, – подхватывает ее коллега. – Может быть, обдумаем все в нашем офисе?..

Их не слышит никто, кроме меня.

Кристиан лишь смеется – или смеется бездна в его глазах?

У Дианы в глазах – лед, который вот-вот начнет таять, превращаясь в слезы.

Дастин сжимает руку в кулак – я вижу, как выступают вены под его кожей на тыльной стороне ладони. Второй он продолжает удерживать Криса за ворот джинсовой рубашки.

– А что, чувак, обидно, что у тебя ничего не было с Ди? – спрашивает его Уилшер, который, кажется, потерял все ориентиры. – Она только кажется холодной. Знаешь, что она любит?

Он что-то шепотом говорит Дастину. А тот вдруг бьет его по лицу. С силой. Крис едва не падает – он с трудом удерживается на ногах.

– Пожалуйста, перестаньте, – просят оба агента, явно не понимая, что делать. Это особые клиенты. И к ним нужен особый подход. Но какой?

Дастин хочет продолжить, но Диана буквально повисает на его руке – хоть что-то разумное! Дастин замирает на месте. А она что-то говорит ему – я не слышу. Разбираю только слова: «Не надо».

Кристиан выпрямляется, держась за подбородок. Медленно проводит пальцами по нему и видит кровь – Дастин рассек ему губу. На его лице появляется кривая улыбка.

Я точно знаю, что это улыбается бездна.

И эта бездна вот-вот бросится на Дастина – Крис медленно идет к нему, глядя исподлобья и продолжая улыбаться.

Не знаю почему, но мне кажется, что может случиться что-то непоправимое. И я обнимаю Криса. Прижимаюсь щекой к его груди, в которой как сумасшедшее бьется сердце.

– Нет, – говорю я, цепко хватаясь за его плечи – мышцы напряжены так, что я чувствую это сквозь джинсовую ткань.

– Отпусти, – просит он меня слабым голосом. – Я убью его.

– Нет, – повторяю я как заклятье. – Нет. Нет.

– Санни…

– Нет.

Мой голос тих и тверд.

Я чувствую, как мышцы его плеч чуть расслабляются. Постепенно Уилшер приходит в себя. Бездна отступает. Прячется. Но она знает, что я видела ее. И она запоминает это.

Кристиан касается моих рук – чуть выше локтей. И мягко отстраняет меня от себя – я позволяю ему сделать это, потому что чувствую, как бездна отступает. Возвращается тот, кого я знала. Крис Уилшер.

Один из лифтов открывается, и на площадке появляется охрана – трое крепких мужчин с суровыми лицами. Наверное, они увидели, что происходит, на камерах.

– Все в порядке? – осведомляется один из охранников, представившись начальником службы безопасности. Агенты начинают что-то объяснять им, явно пытаясь замять ситуацию. Те внимательно слушают – никому не выгодно, чтобы конфликт разгорелся.

– Забирай, – говорит вдруг устало Кристиан, перед тем как скрыться в лифте вместе со мной. – Забирай, как ты обычно делаешь.

Диана смотрит на него, как на настоящий мусор. Лицо Дастина тоже нельзя назвать особо дружелюбным – он явно сдерживает себя только из-за Мунлайнт.

Я молчу, не понимая, что и когда пошло не так.

– Я покажу вам еще один замечательный вариант, Кристиан, – спешно предлагает агент и нажимает на кнопку вызова лифта. Она явно боится, что клиент вновь сцепится с Лестерсом, и хочет быстрее увезти нас.

Перед тем как створки лифта закрываются, я и Диана обмениваемся далекими от симпатий взглядами.

Презрение.

Злоба.

Страх.

Я не сразу понимаю, почему в ее глазах тоже есть место страху.

Лифт поднимает нас еще выше.

Крис молчит, бессильно опустив руки, агент щебечет, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло, а я смотрю на одно из трех своих отражений – стены лифта зеркальные и такие чистые, будто их каждый час полируют специальным средством.

Через несколько этажей Крис и агент выходят из лифта. А я и все три моих отражения остаемся на месте.

Вместе с пониманием, что Кристиан в порядке, ко мне приходит гнев.

– Ты успокоился? – спрашиваю я его тихо. Он молча кивает. Бездны в его глазах больше нет – волноваться больше не о чем.

– Спасибо, Санни, – так же тихо говорит он, делает шаг вперед, не давая створкам лифта сомкнуться, и касается кончиками пальцев моей ладони – в благодарность. Я чувствую его искренность. Она похожа на темное ночное небо, падающее вместе со звездами.

Жар моей ярости Крис не чувствует.

Я не знаю, что сильнее – клокочущая черным вороном ярость или разочарование, терзающее шею накинутой на нее серой бархатной удавкой.

Как он посмел?

Эй, ублюдок, как ты посмел это сделать?

Уилшер пытается обнять меня – легко и почти невесомо.

– Нет. – Мой голос звенит от гнева. – Не трогай меня.

– Санни, – пытается что-то сказать он и отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. Но в этом нет смысла. Я сбрасываю его руки с моих плеч. Замешательства Криса мне хватает, чтобы двинуть коленом ему между ног. Я ходила на курсы по самообороне – спасибо, дедушка! – и знаю, как бить.

Крис, корчась от боли, невольно отступает. Он понимает, за что я ударила его. И он принимает это как должное – я вижу это по его глазам.

Мы оба знаем, что он заслужил это.

Створки лифта вновь пытаются сомкнуться, однако Крис не дает им этого сделать – они отползают назад, а он сам снова заходит в лифт и нажимает кнопку первого этажа.

– Санни, выслушай меня, – просит Крис.

Я молчу. Просто молча смотрю на него, сложив руки на груди.

Ну, говори. Попытайся себя оправдать. Если, конечно, сможешь.

– Кристиан, а как же апартаменты?! – доносится до нас изумленный крик агента, которая совершенно перестает понимать, что происходит.

– Я беру их, – не поворачивая головы, отрывисто сообщает Крис. – Оформляйте документы – или что там надо? И как можно скорее. Деньги переведу сегодня.

Лифт едет вниз.

Мы остаемся втроем: я, он и целая пропасть под нами.

– Ты ведь даже не видел эту квартиру, – усмехаюсь я, чувствуя лопатками холод, исходящий от зеркальной поверхности лифта. Я не хочу чувствовать этот проклятый холод. Я хочу, чтобы его чувствовал Кристиан.

– Плевать, – сообщает он, не отрывая от меня взгляда.

– Тогда зачем позвал меня, Уилшер? Раз тебе плевать? – я тоже пристально на него смотрю. Возможно, я пытаюсь отыскать в глазах цвета молочного шоколада ту самую бездну, но безуспешно.

– Прости, Санни, – говорит Крис. – Я такой мудак.

Он трет ладонями лицо. Его графитные брови страдальчески искривлены.

– Это ведь она, да? – спрашиваю его я прямо. К черту притворство.

Кристиан на миг опускает взгляд.

– В нее ты влюблен? – допытываюсь я, зная, что каждое мое слово ему как соль на рану. – В Диану Мунлайт?

– Почему ты так решила? – сквозь зубы спрашивает он.

– Серьезно, Уилшер, ты думаешь, что я дура? – раздраженно спрашиваю я. – По тебе было видно, как ты ревнуешь Диану к Дастину.

– По тебе тоже, – вырывается у него.

– Что я ревную Диану?..

– Лестерса к Диане, – хмыкает Крис.

Я криво улыбаюсь. Вовсе нет.

«Поцелуй меня».

Я снова вспоминаю то, что было вчера.

– Ты поэтому позвал меня сюда? – спрашиваю я, тряхнув волосами, как будто отгоняя незваные мысли.

Он ничего не говорит. Просто снова смотрит мне в глаза. Мне кажется, что ему неловко. Или я хочу, чтобы мне так казалось?

– Дело ведь не в твоих отце и брате, – продолжаю я. – Дело в ней. В твоей любимой Диане, которая отталкивает тебя.

Крис продолжает молчать.

– Ты хотел заставить ее ревновать ко мне. Еще тогда, на острове в Лампфорте. И сейчас. Но знаешь, я не куколка для твоих игр с Мунлайт. Понял?

Хочется врезать ему еще раз – по-мужски, сильно и крепко, как Лестерс.

– Не обижайся, – зачем-то просит Кристиан и осторожно улыбается – как на пробу.

– Ты такой забавный, – насмешливо отвечаю я. – Если бы все проблемы в мире можно было решить таким образом, то и проблем бы не было во всем мире. Украли бумажник? Не обижайся. Засадили кулаком в глаз? Прости. Обстреляли твой дом? Ой, это по ошибке, не бери в голову.

Он нервно смеется.

– Прости меня, – говорит Кристиан. – Знаю, что поступил как дерьмо. Я и есть мешок с дерьмом. Только красивый мешок, – уточняет он зачем-то. – Меньше всего на свете я хотел обидеть тебя.

– А больше всего? – уточняю я. Усталость все больше и больше наваливается на мои плечи.

– Ее, – просто отвечает Крис.

– Вот как.

Меня это неожиданно злит еще больше. Ярость словно рубиновое вино в бокале – того и гляди выплеснется.

– Думаю, мне нужно выйти.

Створки лифта распахиваются, но Крис не дает мне выйти. Он стоит напротив, перекрывая путь своей рукой, которой опирается о зеркальную поверхность.

– Убери, – прошу я.

Вместо ответа Крис нажимает на кнопку какого-то этажа, и лифт снова летит вверх.

– Ты не права, Санни – я не хотел заставить ее ревновать, – продолжает Уилшер. – Я хотел доказать ей, что у меня есть не только она. – В его голосе слышится запал. – Узнал, что она покупает квартиру в одном доме с Лестерсом, и решил помозолить ей глаза. Показать, что не подыхаю без нее. Понимаешь?

– Нет, – честно отвечаю я.

Теперь я готова придушить не только Кристиана. Я дико злюсь на всех троих.

На Дастина – за то, что он был с ней.

На Криса – за то, что он думал только о ней.

На Диану – за то, что она сумела забрать их сердца.

Я ненавижу быть лишней – ненавижу с самого детства, когда поняла, что я лишняя в жизни матери. Я ненавижу навязываться. Я ненавижу доказывать, что я достойна чьего-то внимания.

Ведя меня в это место, Крис думал только о том, как бы насолить Мунлайт, не беря меня в расчет. Не беря в расчет мои чувства. И какого дьявола Лестерс делает тут с этой девицей, решившей, что ее деньги могут все?

– Я же говорил вчера, что часто обижаю тех, кто рядом, даже не понимая этого, – горько усмехается Крис. – И вот опять. Обидел тебя.

– Ты меня унизил, – вырывается у меня, и я бью его кулаком по плечу. – А теперь заявляешь, что не хотел, и мило улыбаешься. Это лицемерно, Уилшер! Ты – гребапо словам дастинаный лицемер.

– Да, я гребаный лицемер, – эхом отзывается Уилшер.

– Ты мог заранее мне обо всем рассказать.

– А ты бы согласилась? – спрашивает он.

– Не знаю, наверное, нет, – честно отвечаю я. – Но это было бы честно. Я ненавижу лицемерие. И разочаровываться – тоже. Ты забросил неплохой двухочковый, Кристиан Уилшер.

Он громко выдыхает – кажется, сам начинает злиться.

– Санни, я же сказал – не хотел тебя обидеть. Я не думал, что это тебя обидит.

– Просто ты слишком много думал о себе, – соглашаюсь я. – И, наверное, о Мунлайт.

Створки лифта распахиваются. Крис снова нажимает на кнопку какого-то этажа. И мы снова мчимся вниз, глядя друг другу в лицо. Я и он.

– Что между вами было? – ровным тоном спрашиваю я. Крис дал понять, что они спали. – Вы встречались?

– Нет. Несколько лет назад провели вместе ночь, и с тех пор я по ней сохну, – ответил Крис с вызовом – не мне, а самому себе. Кажется, ему было не слишком приятно осознавать тот факт, что сохнут не по нему, а сохнет он.

– Безответная любовь? – спрашиваю я. Как так могло случиться, что человек, который нравится мне, влюблен в ту, которую я ненавижу?

Я не понимаю этого. Причуды судьбы, не иначе.

– Что-то вроде этого. Я жалок? – спрашивает вдруг Крис.

Сколько личных вопросов во время катания в лифте. Впору смеяться, но мне не хочется.

– Любовь не делает нас жалкими, – отвечаю я, – даже если это безответная любовь. Жалкими нас делают наши поступки. Сегодня…

Я не договариваю. Крис и так понимает ответ.

– Не знаю, что на меня нашло, Санни, – почти жалобно произносит он. – Но я не хочу, чтобы из-за этого мы перестали общаться. Послушай, я знаю, что выгляжу жалко, но дай мне еще один шанс. Шанс доказать тебе, что я могу быть хорошим другом.

Другом… Тот, кто мне нравился, хотел быть мне другом.

– Я не хочу, чтобы ты сейчас что-то доказывал мне, – хмурюсь я. – Сейчас мне нужно побыть одной. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я двинула тебе еще раз.

Мы вот-вот прибудем на первый этаж. Кататься туда-сюда я больше не хочу. Поэтому я кладу ладонь на его предплечье, снова чувствуя, как напряжены мышцы. И он опускает руку, не понимая моих действий.

– Ты не должен быть таким, – говорю ему я и перемещаюсь к створкам.

В это же время они раскрываются, и я выскальзываю из лифта. Крис хочет выбежать следом за мной, но ему мешает сделать это заходящая внутрь пожилая пара.

Лифт вновь уезжает наверх – теперь без меня. А я, переполненная кипящей яростью, которую не показывала Уилшеру, иду прочь из этого места, чувствуя себя преданной. Кристиан не давал мне обещаний и не признавался в любви – мы общались как друзья. Но я все равно чувствую себя использованной бумажкой. И Лестерс бесит не меньше. Какого черта он продолжает ошиваться вокруг Мунлайт?

Я все еще в ярости? Да, но она отступает.

Больно ли мне? Как знать. Кажется, я еще не до конца осознаю случившееся. Я слишком разочарована.

Быстрым шагом я выхожу на улицу и иду по тротуару – с одной стороны вдоль него тянется дорога, с другой – ряды аккуратно подстриженных деревьев. От переполняющих чувств я пинаю носком кеда одно из них, и лишь ощущение легкой боли, отдающей в голень, приводит меня в чувство. В это время звонит телефон – Лестерс желает поговорить со мной.

– Что? – резко выдыхаю я в трубку.

– Франкенштейн, ты в порядке? Этот псих…

– Слушай, ты, голубиная почта, – злобно отвечаю я, почти наяву видя, как Дастин и Диана порхают, держась за ручку. Странно – я зла и на Криса тоже, но не могу быть с ним так груба, как с Лестерсом. – Хватит мне звонить. Хватит меня доставать. Лучше займись мисс Лунной радиацией. А меня оставь в покое.

– Вообще-то я за тебя вступился, – рассерженно произносит Дастин.

– Вообще-то тебя об этом никто не просил. До свидания.

– Франки…

Я отключаюсь и вдруг слышу, как кто-то зовет меня по имени – в три голоса.

– Санни! Санни! Санни! – кричат Джонатан Тейджер и его племянники Питер и Элтон, дружно высовываясь из окон алой «Бугатти». Я замираю на месте и улыбаюсь им.

– Давай к нам! – машет мне Тейджер.

– Давай, давай! – вопят мальчишки.

– Здесь нельзя долго стоять, – добавляет композитор.

Я вдруг оглядываюсь назад, вижу, к своему удивлению, как на улицу выбегает Крис, и сажусь в машину, на переднее сиденье рядом с Джонатаном.

Мы срываемся с места. Но я вижу, как Крис бежит за нами. Наверное, я должна злорадствовать, но у меня нет на это сил.

В салоне играет тихая музыка и пахнет чипсами.

– Ты приходила к нам? – тут же спрашивают мальчишки.

– Нет, – отвечаю я. – К своему другу.

– А почему не к нам? – ноют они с заднего сиденья. – Мы тебя ждали! У нас новая железная дорога! Почему ты к нам не приходишь, ты же обещала!

– А ну, тихо! – прикрикивает на них весело Джонатан. Он такой же взлохмаченный, как обычно. И от него веет дружелюбием. – Рад видеть тебя снова, Санни, – обращается он уже ко мне. – Опять была в гостях?

Я киваю. Не хочу говорить об этом, и Джонатан, кажется, это понимает. Поэтому переводит тему.

– Куда тебя подвезти? – спрашивает он, крепко держа руль. Я обращаю внимание на его ладони – типичные «музыкальные» ладони с длинными пальцами. Наверняка его рука может взять гораздо больший интервал на фортепиано, чем моя.

– К любой станции метро, если можно, – отвечаю я.

– Слушай, а может, ты поможешь нам? Выбрать подарок для Саманты. Сегодня годовщина нашей свадьбы, – сообщает композитор.

– О, поздравляю, – искренне говорю я. Мне нравится их пара – она теплая и нежная. – Могу помочь. Без проблем.

– Тогда отлично! – Лицо Джонатана сияет. – Едем за…

– Собакой! – хором перебивают его племянники.

– Мы купим ей собаку! – громко кричит рыжий Питер.

– Дога! – восторженно сообщает темноволосый Элтон.

– Нет, бультерьера, – совершенно не согласен с ним брат.

– Ты сам как бультерьер! Чучело! – хохочет Элтон и тут же получает тумаков от Питера.

– Мы едем покупать кошку, мальчики. Кошку, а не собаку, – закатывает глаза Джонатан.

– Мы хотим собаку! – вразнобой кричат братья, не забывая тыкать друг друга под ребра.

– Перестаньте, – морщится Джонатан и мило улыбается мне: – Никак не могу с ними справиться. Сущие дьяволята.

– У нас будет собака, собака, собака! – не успокаиваются мальчишки.

– Мы едем за подарком не вам, а Саманте. И ей мы подарим кошку, – вновь пытается объяснить им Джонатан. Но Питер и Элтон упрямо скандируют про собаку.

– Вы мне надоели, молодые люди. Я оставлю вас без сладкого на ужин, – пытается пригрозить мальчишкам Джонатан. Но должны ли они бояться того, кто тайком от Саманты покупает им чипсы? Ясное дело, что нет.

– А ведь у вас есть кошка. Прелесть, правильно? – вспоминаю я.

– Саманта говорит, что Прелести скучно, – смеется Джонатан.

В салоне «Бугатти» шумно и весело, и отчего-то мне становится чуть теплее на сердце. Я отвлекаюсь от темных мыслей, от обиды и гнева, от Криса и Дастина. И просто улыбаюсь, слушая перебранки племянников с дядей. Мне необычно, но отчего-то приятно осознавать, что Джонатан любит свою жену, а она – его. И что ему в удовольствие сделать Саманте приятное. Я вспоминаю своих бабушку и дедушку – они всегда ворчали друг на друга и изредка даже ругались, но часто рассматривали во дворе звезды над морем, под руку гуляли по шумящему побережью или сидели на пляже, укрывшись одним пледом.

Джонатан пытается пойти на хитрость и предлагает шумным племянникам поиграть в «Жуткого Боба»:

Жуткий Боб уже в пути.

Он детей хочет найти!

Первый, кто откроет рот,

Жуткому Бобу на ужин пойдет!

– Кто первым скажет хоть слово – за тем придет Жуткий Боб, – повторно объявляет Тейджер, явно гордый собой.

– Дядя, ты сам первый заговорил! Жуткий Боб придет за тобой! – хохочут его племянники, и мне тоже становится смешно. Молчать они соглашаются только в обмен на какую-то игрушку.

В машине становится тихо.

– Как там твоя группа, Санни? – расспрашивает меня Джонатан.

– Все хорошо, – бодро отвечаю я. – Репетируем.

– Не расстраиваешься из-за конкурса? – осторожно уточняет композитор. – Он был… не слишком честным.

Я тут же вспоминаю группу «Стеклянная мята», которая победила в нем – их ведь уже взяли в ротацию.

– Нет, – улыбаюсь я. – Да бросьте, Джонатан. Они молодцы, что смогли пробиться. А что касается нечестности… Я не могу их судить. Не хочу. И даже не хочу думать об этом.

– И правильно, Санни, – кивает Джонатан. – Иногда лучше не думать о том, что творится в мире шоу-бизнеса.

– Много грязи? – спрашиваю я.

– Достаточно, чтобы испачкаться самому, – отвечает он. – Ладно, не будем о плохом. Я хочу послушать вашу группу. Устроишь?

– Да без проблем!

За разговорами мы добираемся до питомника со скотиш-фолдами[1], и нас встречают дружелюбные хозяева – мистер и миссис Бейлор. Они с энтузиазмом рассказывают нам о породе и ее особенностях, заставив замолчать даже Питера и Элтона. Поначалу мальчишки недовольничали – они так мечтали о собаке – большой и сильной, а их привезли к котятам. Однако стоило им увидеть маленькие пищащие кремовые и дымчато-серые комочки с голубыми глазами и трогательными крохотными ушками, как Питер и Элтон растаяли. Они осторожно гладили котят и даже пытались с ними играть.

Я сажусь на корточки и тоже беру на руки одного котенка – его шерсть такая мягкая, а сам он уморительно-смешной. Я смотрю на него и улыбаюсь, чувствуя тепло в ладонях. Обожаю кошек.

Миссис Бейлор вдруг спрашивает у Джонатана:

– Для кого вы берете котенка, мистер Тейджер? Для сыновей или для дочки?

– А? – непонимающе смотрит на нее композитор и смеется. – У меня нет детей. Это мои племянники и… – Он переводит взгляд на меня и подмигивает: – И племянница.

– Ах, вот оно что, прошу извинить, – смущается хозяйка питомника. – Вы просто чем-то похожи – особенно с мисс – потому я решила, будто они ваши дети.

– Да ничего, – беспечно машет он рукой. – Вообще, я хочу сделать подарок жене. У нас годовщина.

Я отпускаю котенка, и он бежит к своей матери. Мне неловко из-за того, что меня назвали дочерью Джонатана, но в то же время неожиданно приятно. Не то чтобы я хотела отца – я давно свыклась с мыслью, что он бросил мою мать, – но это круто – пусть даже на миг представить, что такой классный и талантливый человек как Джонатан Тейджер – мой отец.

Если бы я была его дочерью, моя жизнь могла быть совсем иной.

Я отмахиваюсь от этой мысли, как от досадного недоразумения. Нельзя жить иллюзиями.

Питер и Элтон спорят, какого котенка нужно взять. У каждого из них появился свой фаворит. Питер хочет единственного в помете рыжевато-кремового котенка с шустрым нравом и янтарными глазами. А Элтону безумно нравится котенок тигровой расцветки с игривыми лапками и медовыми глазами. Братья не собираются друг другу уступать – они уже успели полюбить котят. Доходит до того, что они едва не рыдают от злости.

– Берем обоих, – решает наконец Джонатан. Он, кажется, ужасно утомился.

Мальчишки кричат от радости – их глаза светятся от счастья. Но сразу же замолкают – хозяйка питомника делает им замечание.

Обратно мы едем с двумя котятами, которые все время пищат – Питеру и Элтону приходится все время успокаивать их и вести себя почти примерно.

– Вы уверены, что это подарок Саманте, а не мальчикам? – спрашиваю я у Джонатана.

– Уже не очень, – честно отвечает он. – Думаю, что мне стоит заехать в букинистический магазин. Знаешь, Саманта не ценит украшения, но влюблена в книги, – делится композитор. – Кстати, хочу пригласить тебя на наш праздничный ужин.

– Ох, нет, – спешно отвечаю я. – Не хочу мешать.

– Брось, кому ты помешаешь? – пожимает плечами Джонатан. – У нас будет не так уж и много гостей. Только свои. В том числе Элинор Фелпс.

Он знает, чем меня можно соблазнить.

– Но тогда мне надо будет заехать домой и переодеться – не могу же я прийти в шортах на праздник. Да и подарок…

Джонатан закатывает глаза.

– У нас все просто, Санни!

И я соглашаюсь.

* * *

Диана бесцельно бродит по комнатам, расположенным прямо над апартаментами Дастина. Она до сих пор чувствует здесь Уилшера – едва уловимый морской аромат его одеколона, который раздражает ее не меньше, чем сам Крис. Агент, усиленно делая вид, что ничего не произошло, показывает квартиру, рассказывает обо всех ее достоинствах и нахваливает так, что хочется попросить его заткнуться. Но Диана молчит. Просто слушает и молчит. Дастина рядом нет – он отошел позвонить. Диана надеется, что не Санни. Только не ей.

Она задерживает воздух в легких, бездумно глядя на высокие жемчужно-серые стены столовой. Ей до сих пор не понятно, как это могло произойти. Что за злой рок преследует ее? Или все дело в людях?..

Она всего лишь хотела купить квартиру рядом с квартирой Дастина – пока есть возможность – как подарок к приближающемуся дню рождения. Ведь когда отец узнает о том, что она не сможет петь, этой возможности не будет. Ничего больше не будет. Ничего, кроме разочарования. В очередной раз Николас Мунлайт разочаруется в своей дочери. Он не устроит экзекуций, не станет ее наказывать – в конце концов, петь или нет – ее выбор. Но Диана понимает, что не сможет перенести тяжелый взгляд отца, пропитанный ядовитым разочарованием.

Пока он не вернулся из Китая, у нее есть время еще немного почувствовать себя счастливой.

Диане кажется, что она счастлива рядом с Дастином.

Он с удивлением узнал о ее желании купить квартиру в этом комплексе, но легко согласился на то, чтобы помочь с выбором. И даже сдвинул ради нее свое расписание, перенеся интервью и фотосессию на более позднее время.

Его согласие стало для Дианы лучиком света в ее персональном царстве тьмы. Но что в итоге? Объявился Уилшер и устроил скандал. Опозорил ее перед Дастином и этой самоуверенной рыжей девицей. Унизил, точно зная, куда бить.

Диана чувствует себя птицей с подбитым крылом. Она понимает, что и сама перегнула – но появление Криса ужасно разозлило ее. Откуда он тут взялся? Тоже захотел купить квартиру? Узнал о ее планах и назло ей решил их испортить? Захотел поиграть с ней снова, возомнив себя кукловодом? Да еще и Ховард с собой приволок, как собачку на поводке. Думает, что Диана будет ревновать его к ней?

Она невольно вспоминает, как Санни обняла его, не давая Кристиану ответить на удар Дастина. И почти тут же память подсовывает ей момент из прошлого, где она сама обнимает Кристиана, подставляя лунному серебряному свету свою обнаженную спину. А он гладит ее по волосам и целует в скулы и щеки.

Урод.

Настоящий мусор.

Диану передергивает от отвращения к самой себе. И она беззвучно выдыхает – так, что напрягается каждая жила на тонкой шее.

Агент, ничего не замечая, самозабвенно вещает о том, как прекрасен дизайн.

Возвращается Дастин, на ходу пряча телефон в карман джинсов.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает он. В его голубых глазах – тревога.

– Да, – отвечает Диана.

Они оба знают, что она говорит неправду. Диана не в порядке. Внешне она спокойна и холодна, но внутри ее просто трясет. Как он мог?! Как этот подонок мог заявить, что они спали вместе?! Выставил ее перед Дастином шлюхой.

Ей стыдно смотреть ему в глаза.

Ей стыдно за то, что Крис вывел его из себя.

Ей стыдно, что Дастин перестанет видеть в ней девушку, и все будет как раньше, когда он сторонился ее.

Он – ее последняя надежда на счастье. И она боится терять его. Боится так, что холодеют руки.

– Нет, ты не в порядке, – заявляет актер и берет ее за руку. От этого прикосновения Диана вздрагивает. – Уважаемый, – обращается он к агенту, и тот замолкает на полуслове, – вы не могли бы оставить нас на пару минут наедине?

Агент по продаже недвижимости тут же с улыбочкой исчезает. Кажется, он решил, что известный актер и дочь миллиардера втайне ото всех хотят завести уютное любовное гнездышко.

– Тебе нравится эта квартира? – спрашивает Дастин, внимательно глядя в бледное лицо Дианы. Как бы она ни старалась удерживать на нем маску равнодушия, сегодня у нее это получается плохо. Ей не удается скрыть печать боли.

– Нравится, – несмело кивает она.

– Ты хочешь здесь жить?

– Хочу, – чуть более уверенно говорит Диана.

– Тогда этот вопрос решен. Пусть твой агент уладит дела со всеми документами, – решает он, глянув на наручные часы, обхватывающие правое запястье. – А теперь идем. У меня есть еще немного времени.

И Дастин ведет Диану за собой – в свою квартиру. Усаживает ее на мягкий диван в гостиной и приносит горячий чай с ромашкой, мелиссой и мятой. А еще – коньяк. Сам он не пьет, но наливает – совсем чуть-чуть – Диане.

– Попробуй.

Она мотает головой – пить при Дастине не хочется. А что, если он окончательно в ней разочаруется?

Этот страх раздражает Диану не меньше, чем Кристиан Уилшер.

Диана ненавидит страх.

И ненавидит себя.

Но при этом отчаянно желает счастья. Парадокс.

– Сделай один глоток. Это тебя немного успокоит, – в голосе Дастина твердость.

– Но…

– Я же вижу, что этот придурок довел тебя, Ди, – хмурится он, – ты белая, как мел. И пальцы дрожат. Он напугал тебя? – спрашивает Дастин.

– Я его ненавижу, – вырывается у Дианы. Она смело делает глоток – коньяк обжигает рот, но дарит не только горечь, но и тепло.

– Между вами что-то было, – констатирует Дастин, чуть прищурившись. Диана, вцепившись обеими ладонями в широкую белоснежную кружку с розами, опускает серые глаза. Снова и снова она вспоминает ту ночь на крыше под звездами. Ей стыдно за то, что было так хорошо.

– Понимаешь, я…

Дастин прерывает ее.

– Не надо ничего объяснять. И не надо оправдываться. У любого из нас есть прошлое. Но что бы между вами ни было, Уилшер поступил как свинья. По отношению и к тебе, и к Санни.

Диане не нравится, что Дастин так легко и привычно произносит имя рыжей. Но молчит, делая крохотные глотки. Она никогда не любила травяные чаи, но этот чай приготовил сам Дастин.

– Я знаю, тебе неприятно и обидно, Ди, – продолжает он, глядя в окно, за которым ярко светит солнце, – но надо принять, что в нашей жизни есть, были и будут люди, которые втаптывают нас в грязь. Принять это, понимаешь? – настойчиво спрашивает он и дотрагивается до ее волос. Диану пронзает незримой стрелой из света. Она так устала от всего того, что происходит в ее жизни, но эти простые прикосновения дарят ей неожиданное умиротворение. И ровный голос Дастина – тоже.

– Принять не головой, а сердцем. То, что нас тревожит, разочаровывает и страшит. А потом отпустить. И жить заново, с новой силой.

– Легко сказать, – снова вырывается у Дианы против воли.

– Легко, – соглашается Дастин. – Но если я это делал – несколько раз, то и ты сможешь. Успокойся, забудь обо всем, отпусти, – продолжает он. – И просто живи.

– Он никогда раньше так не поступал, – зачем-то рассказывает Диана. – Что бы я ни говорила и что бы ни делала. Он улыбался и продолжал уверять, что любит. Но в последнее время словно с ума сошел. И я ненавижу его еще больше, чем прежде.

– Откуда такая ненависть? – спрашивает Дастин. – Что он сделал? Обидел, подставил, изменил?

– Заставил меня поверить в то, что я – такая же грязная, как те, кого всегда презирала, – отвечает Диана, еще сильнее сжимая горячую кружку. – Он просто соблазнил меня за день. Мы напились и провели вместе ночь. Ужасно стыдно, – зажмуривает она глаза, забывая, что на ресницах – тушь. – И вместо того чтобы исчезнуть из моей жизни, Уилшер сделал ее невыносимой. Постоянное напоминание того, как я низко пала.

Диана молчит о том, что в какой-то мере внимание Кристиана всегда ей нравилось – она просто не осознавала этого.

– Ошибки совершает каждый, – невозмутимо отвечает Дастин. – Но это не повод ненавидеть себя. Однажды я доверился человеку, которого любил – по крайней мере, думал, что любил. Рассказал самое сокровенное. И…

– И что? – смотрит ему в лицо Диана.

– И она исчезла, – смеется Дастин. – Забрала все мои бабки и исчезла. До сих пор не знаю, где она и что с ней. Забавно, да?

– В этом нет ничего забавного.

– Почему же? Есть. Я любил человека и доверял ему. А она меня развела. Но это не повод для того, чтобы я решил возненавидеть и себя, и всех женщин в мире. Нет, я, конечно, первое время страшно бесился. Даже напился, помню, а потом устроил драку в баре – из-за этого на меня вышла первая скандальная статья, – усмехается Дастин. – Но потом принял. Забыл. И живу дальше. Все, что у меня осталось от нее – кулон. Спасибо еще раз, что отдала мне его назад.

Он достает тот самый кулон в виде черной пули, который Диана с трудом вырвала из мерзких лап Жадной Дастиноманки. И вертит его в пальцах.

– Зачем ты его хранишь? До сих пор любишь ее? – ревниво спрашивает Диана.

– С ума сошла? Конечно, нет, – морщится актер. – Да и не думаю, что это была любовь. Так, юношеская страсть, гормоны, максимализм и моя тупость. Когда она ушла, оставила мне лишь записку. В этом кулоне. С одним словом. «Прости». И с тех пор я ношу этот кулон как символ того, что никому и никогда не должен верить. Он помогает мне не забыть, кто я и откуда. Мой психотерапевт сказал, что это хорошая идея.

Дастин прячет кулон под футболкой. И Диане он кажется живее всех тех, кого она знает. Дастин – настоящий.

Они сидят рядом – плечом к плечу – и просто разговаривают, попивая травяной горячий чай. Диана чувствует, как внутри нее медленно разливается тепло. Рядом с Дастином, в его гостиной, на мягком диванчике, на спинку которого падают косые лучи солнца, ей становится спокойно и хорошо. В какой-то момент Диану начинает клонить в сон – она не спала всю ночь, просидев у открытого окна, погруженная в свои раздумья.

– Ты придешь ко мне на день рождения? – бормочет она.

– Приду, – отвечает он.

Ее глаза закрываются. Голова падает на плечо Дастина. Время замедляется, останавливает свой бег, а потом и вовсе теряется, растворяясь и оставляя лишь желание сохранить этот момент навсегда.

Сон теплым одеялом окутывает Диану. И ее уносит вверх, по косым лучам солнца, в сияющее чистотой небо. Ей снится, что она летает, касаясь кончиками пальцев молочных облаков – они на глазах превращаются в пломбир. И Диана даже пробует его на вкус. Она пролетает над небесным перекрестком, наслаждаясь видами города, а потом вдруг стремительно падает вниз. В знакомый уже туннель. И снова она бежит изо всех сил. И снова за ее спиной гудит приближающийся поезд. И снова его яркий свет бьет ей в спину, предупреждая, что вот-вот случится непоправимое.

Диана просыпается с гулко колотящимся сердцем, резко садится, откидывает откуда-то взявшийся плед в сторону и оглядывается по сторонам. Она – в незнакомой темной комнате – сюда попадают лишь отблески света с вечерней улицы. Вокруг – ни души.

Диана не сразу вспоминает, что находится в квартире Дастина. Она встает, идет к окну и распахивает его, впуская в гостиную свежий воздух и звуки большого города. Сырой легкий ветер треплет ей волосы, и Диана наслаждается панорамой. Совсем скоро этот чудесный вид будет доступен ей в любое время – когда она станет хозяйкой квартиры на этаже выше. Оттого, что Диана спала на неудобном диване, у нее тянет спину, но ей все равно. Главное, что Дастин был рядом.

Он словно ее соломинка, ее спасение. Не такой, как все. Не такой, как Кристиан Уилшер.

Не закрывая окно, Диана включает свет – он мягко льется с высокого белоснежного потолка – и видит на столике перед диваном, на котором спала, поднос с холодным лимонным кофе и шоколадом. А рядом лежит записка.

«Мне пора на съемки. Не хочу тебя будить. Когда проснешься, выпей кофе. Но если проголодалась – мой холодильник открыт для тебя, как и дверь моей квартиры. Буду рад твоему соседству. Д.Л.»

Диана несколько раз перечитывает записку и смеется. Она берет кофе с собой и зачем-то идет осматривать дом Дастина, заглядывая во все комнаты. В его спальне она не выдерживает и падает спиной на мягкую широкую кровать, раскинув руки в стороны. Ей нравится эта квартира. И хочется бывать здесь почаще. К тому же скоро это станет возможным…

Больше всего Диане нравится гардеробная Дастина – сразу видно, что он – человек со вкусом. Она рассматривает полки с его аккуратно разложенной одеждой. Проводит кончиками пальцев по рядам рукавов висящих пиджаков и рубашек. Касается галстуков и ремней, дотрагивается до часов.

А потом Диана находит… женский красный лифчик.

Откуда он тут взялся, она понятия не имеет. И почему хранится на одной из полок рядом со свитерами, – тоже.

Диана брезгливо цепляет столь интимный предмет женского гардероба двумя пальцами, рассматривает внимательно, и на лице ее появляется презрительное выражение. Ее сердце сжигает ревность. Кого Дастин приводит домой? Или это принадлежит его бывшей девушке Марго Белл?

Этого не должно быть в доме Лестерса. Она выбрасывает лифчик, а потом тщательно моет руки с мылом.

Кроме того, Диана немного удивлена тем, что нашла во второй гостиной, оборудованной под домашний кинотеатр. Пустые бутылки из-под пива и упаковки из-под чипсов. Дастин кажется ей ужасно аккуратным человеком, который не позволит оставить после себя грязь. Почему-то ей кажется, что это намусорил его менеджер. По словам Дастина, Хью часто остается ночевать в его квартире – у него даже своя комната есть.

Диана возвращается в гостиную и видит, как светится экран телефона – кто-то звонит ей, но стоит беззвучный режим.

Она хватает мобильник – это мать. И она звонила много раз. Много-много раз.

Диана чертыхается и принимает звонок.

– Да, – говорит она ровным голосом.

– Диана Эбигейл Мунлайт! – слышит она возмущенный голос Эммы. – Где ты пропадаешь? Я несколько часов пытаюсь до тебя дозвониться.

– Я заснула. Прости.

– Что значит – заснула? Где? – не понимает мать. – Ты же сказала, что едешь смотреть квартиру с Кристианом.

– В квартире, которую смотрела, – отзывается Диана. – Здесь очень уютно. – Агент не стал меня будить.

– А почему тебя не стал будить Крис? – с нажимом спрашивает мать, и Диана чувствует в ее голосе предостерегающие нотки. – Не потому ли, что его с тобой не было, милая?

Проклятый Уилшер.

– Да, – ровным голосом отвечает Диана. – Мы поссорились.

– Что за глупости. Из-за чего вы поссорились? – злится Эмма.

Диана молчит. На нее накатывает холодная волна гнева.

– Ну же. Ответь, пожалуйста.

Что сказать матери? Правду? Пусть знает правду.

– Я сказала ему, что он мусор, – ледяным голосом отвечает Диана, кидая эту правду матери в лицо, – а он на людях заявил, что когда я с ним сплю, то другого мнения о нем.

– Что, прости? – переспрашивает ошарашено Эмма. – Ты с ним… что?

– Сплю, – подсказывает Диана со смешком.

Мать выдыхает, явно сдерживая себя от криков – возможно, рядом кто-то есть.

– Жду тебя дома, – отрывисто произносит она. – Немедленно.

– Я возьму такси, – сообщает Диана. Ей смешно.

– Нет, за тобой приедут, – сквозь зубы говорит мать.

За ней действительно приезжают люди Эммы – через полчаса. И Диана садится в огромный внедорожник рядом с молчаливой Джессикой.

– Все в порядке, мисс Мунлайт? – уточняет она своим сухим тоном, который всегда раздражал Диану.

– В порядке.

Пусть все будет в порядке.

Пусть все будет так, как она хочет.

Пусть все будет по законам ее сердца.

Диана снова засыпает, но ее будит мелодия Баха, стоящая как звонок на телефоне Джессики – Токката и фуга ре минор, переложенная на гитару. Необычное исполнение – Диана просыпается из-за звуков музыки, но не размыкает ресниц.

– Слушаю, – отвечает Джессика тихо – ее никто не слышит, кроме Дианы. Между ними и водителем перегородка.

– Я приеду в выходной, как мы и договаривались, – продолжает секретарь матери. – Послушай, Кэт, не стоит нервничать. Хорошо? Аар… – она осекается. – Он сейчас очень занят. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Переговоры длятся с самого утра. Это же огромные деньги. Я понимаю тебя, поверь. Как никто другой. Ты же знаешь. Хорошо. До встречи.

Диана удивлена, что сухая Джессика может быть такой участливой.

А потом она снова погружается в сон.

Ты сминаешь солнце в ладонях,

Забывая, что холод исчез.

Отправляешься, света не поняв,

На большой перекресток небес.

Глава 3

Венок из хрустальных подснежников

Когда ты смотрела на меня,

я видел твои глаза и ничего больше.

Но когда ты протянула мне руку,

я смог разглядеть твою душу.

Мы возвращаемся назад в город тогда, когда на улицы опускается мягкий вечер, постепенно и неровно окрашивающий небо звонкой медью. Я наблюдаю за тем, как по окнам зданий следом за нами бежит солнечный яркий отсвет, и, как ни странно, настроение у меня хорошее. Силой воли я заставляю себя не вспоминать о том, что было сегодня. И не отвечаю на сообщения Лестерса, которыми он закидывает меня, словно крохотными бомбами, требуя, чтобы я ответила.

«Где ты?»

«Ты в порядке?»

«Почему ты не отвечаешь?»

«Хватит меня игнорировать, Франки».

«Серьезно».

«Это бесит».

«Да какого черта ты молчишь, рыжий монстр?!»

Я ловлю себя на мысли, что благодарна ему за то, что он вступился за меня. Но меня до сих пор злит то, что он был с ней. С Дианой Мунлайт.

Мальчишки сзади почти молчат – лишь мяукают котята. Джонатан рассказывает забавную историю, которая случилась с ним на вручении Грэмми в прошлом году, я слушаю его и улыбаюсь. Этот человек – настоящий вихрь позитива. Джонатан заряжает бодростью и каким-то необъяснимым, но весьма отчетливым желанием творить. Писать, играть, петь. Быть на волне созидания. Идти следом за светом и самому становиться этим светом. Искрить, фантазировать, развиваться. И мне он нравится все больше и больше – я верно почувствовала его душу через его музыку. Еще до того, как мы познакомились лично.

По пути мы заезжаем в букинистический магазин, где Джонатан покупает Саманте подарок – целую коллекцию книг в золотистых переплетах. И пока он общается с продавцом, с которым, судя по всему, давно знаком, я хожу между полок и осматриваюсь. Никогда раньше мне не приходилось бывать в таких магазинах. Он похож на небольшую библиотеку с узкими проходами между массивными стеллажами с тысячами книг. Здесь так же тихо и спокойно, и даже пахнет старыми страницами, пылью и еще непрочитанными историями. Я касаюсь кончиками пальцев корешков, с удовольствием вытаскиваю томики и листаю их, разглядываю обложки и форзацы… И думаю, что, наверное, у каждой книги есть своя музыка. Ее услышит лишь тот, кто сможет полностью проникнуться ею – не героями, сюжетом и идеями, а тем особым духом, который вложил в нее писатель.

Музыка есть во всем.

Наугад я беру очередную книгу и понимаю, что в руках у меня старое, слегка потрепанное издание «Таинственного сада» Фрэнсис Элизы Бернет с иллюстрациями. Эту книгу читала мне бабушка в детстве, а когда я научилась читать, то и сама не раз перечитывала ее. От этой книги, напечатанной давным-давно, раньше, чем была построена Пауэлл-стрит, веет волшебством. Я слышу отголоски ее переливчатой мелодии. Это свирель – прекрасная и нежная. И я понимаю, что должна взять эту книгу. Не для себя – для Саманты.

Я покупаю «Таинственный сад», хотя стоимость меня впечатляет. Но возвращать книгу назад мне кажется преступлением.

Тейджер с интересом наблюдает за мной. Кажется, ему приятно, что я покупаю подарок для его жены. Но я делаю это не для того, чтобы показать им обоим свою симпатию. Я делаю это потому, что я слышала звуки свирели.

– Надеюсь, Саманте понравится, – говорю я, бережно прижимая книгу к груди. – Кстати, теперь мне нужна упаковка.

Мы идем искать ее – благо, что магазинчиков на Пауэл-стритт много. И вскоре уже вновь едем обратно. «Таинственный сад» упакован в винтажную бумагу.

Когда мы оказываемся на подземной парковке, я снова думаю о том, что не должна мешать чужому торжеству. Саманта – такая чудесная женщина, что мне не хочется доставлять ей дискомфорт. Все-таки это ее праздник – ее и Джонатана. Однако композитор только небрежно и вместе с тем изящно машет рукой.

– Что ты говоришь, Санни! Саманта будет рада тебя увидеть. Она уже спрашивала о тебе. Кроме того, – подмигивает Джонатан, – мы устроим себе внеочередной медовый месяц через пару дней. Поедем на Гавайи и вспомним молодость. Только деток сплавим, – кивает она на племянников, шепотом переговаривающихся над своими котятами.

– Чертовски неловко, – вздыхаю я.

– Элинор Фелпс, – напоминает Джонатан лукаво.

Я шумно втягиваю носом воздух. Да, точно. Она.

Я должна ее увидеть.

Это мечта детства!

Мы поднимаемся наверх и идем к лифтам. Отчего-то в огромном, ярко освещенном холле мне становится не по себе. Мерещится Дастин Лестерс. И кажется, что он вот-вот выйдет из-за угла, или шагнет навстречу из лифта, или, окликнув, подойдет сзади. Не знаю, чего я опасаюсь. Своей злости или своих вчерашних воспоминаний о поцелуе с ним?

Слава Всевышнему, Лестерса мы не встречаем. И спокойно попадаем в апартаменты четы Тейджеров. Саманта встречает нас в гостиной. Она все такая же улыбчивая и доброжелательная. И выглядит совсем не по-праздничному. Котята ее не пугают, наоборот, кажется, радуют, но Саманта тотчас дает понять племянникам, что за животными ухаживают они. Она подбирает такие правильные слова, что мальчишки только согласно кивают. Они очарованы котятами и не хотят их никому отдавать.

Увидев меня, Саманта не начинает спрашивать у мужа, зачем он приволок на праздник какую-то девчонку. Лишь приветливо улыбается.

– Рада видеть тебя, Санни, – говорит она мне.

– Надеюсь, я не слишком помешаю вам, – отвечаю я.

– Ну что ты. Мы любим гостей, – отмахивается Саманта. – Я давно хотела с тобой поболтать.

Когда я протягиваю ей подарок, она странно смотрит на меня – словно не веря. А потом приходит в восторг – это видно по ее глазам. «Таинственный сад» – одна из ее любимых детских книг. А такого издания Саманта никогда не встречала. Она так радуется, что мне самой становится тепло на душе.

– Я тоже привез тебе книги, – делано обижается Джонатан. – Но моим ты не рада.

– Ох, дорогой, ну что ты несешь, – отмахивается она.

Он наклоняется к ней и невесомо целует в щеку. А я снова думаю, что они – трогательная пара.

Мы проходим в гостиную. Она вся уставлена цветами – всюду настоящие клумбы роз, ирисов и орхидей. В воздухе витает незримый утонченный аромат – словно мы находимся в настоящем саду.

– Она любит цветы, – весело шепчет мне Джонатан, и я понимаю, что все это его рук дело. Его любовь к супруге кажется мне образцовой. Я вижу нежность во взгляде Джонатана, когда он смотрит на Саманту.

– Миссис Тейджер, – высовывается вдруг из-за угла какой-то паренек. – Вы нам нужны.

Саманта спешно покидает нас. Оказывается, дома она не одна – тут целый штат наемных сотрудников, которые готовят ужин, колдуют с алкоголем и кэнди-баром, украшают огромную террасу, где будет проходить вечеринка, и вообще делают все, чтобы она прошла отлично.

– Мы любим собирать гостей дома, – поясняет мне Тейджер. – Обожаю эти посиделки. С Элинор можно говорить часами – у нее особый голос, который просто околдовывает разум. Надеюсь, она тебе понравится.

Я не надеюсь, я в этом уверена. Пока идут приготовления к вечеринке, мы сидит с Питером и Элтоном, которые глаз не сводят со своих котят – те как раз немного успокоились и осваивают новую территорию. И я снова ловлю себя на мысли, что мне тепло – рядом с этими людьми, в незнакомом, казалось бы, доме. Чем-то атмосфера тут напоминает атмосферу в нашем старом доме, где мы жили с бабушкой и дедушкой. Конечно, он в сравнение не идет с изящными апартаментами Тейджеров, но я определенно чувствую схожесть.

В какой-то момент меня забирает Саманта и ведет в свою комнату – там прохладно и тоже пахнет розами – они стоят на окне в белоснежной, под цвет стен, вазе. Я вижу, что рядом с ней лежит подаренная мной книга – кажется, Саманта не сдержалась и прочитала пару страниц.

– Санни, не пойми меня неправильно, – мягко начинает Саманта, – но Джонатан иногда бывает глуп, как могут быть глупы только мужчины.

Я несколько теряюсь.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

– Одежда, – только и говорит она. – Мне все равно, как ты одета, но я не хочу, чтобы ты чувствовала себя некомфортно рядом с другими девушками и женщинами.

– Да все в порядке, – улыбаюсь я.

– Джонатан должен был позаботиться об этом, – хмурится Саманта, разглядывая меня. – Только не пойми превратно. Я действительно рада тебя видеть, Санни. Я всего лишь хочу, чтобы на нашей вечеринке ты чувствовала себя весело. Поверь, – она вдруг улыбается, но как-то странно, криво, – я знаю, что такое выделяться из толпы. Ты – солнышко. Ты должна выделяться иначе.

Я понимаю, о чем она. Ее кресло. Плед, укрывающий худые ноги. Сложенные на безжизненных коленях бледные руки.

Я сажусь на корточки – так, чтобы наши лица были на одном уровне.

– Вы такая сильная, – говорю я, глядя в ее спокойные глаза. – Я восхищена вами. Я восхищена тем, как вы и Джонатан сумели сохранить в своих отношениях столько тепла. И мне безумно нравится у вас. Мне даже кажется, что я оказалась дома. Вы не поверите, как я счастлива, что Джонатан позвал меня к вам, а вы разрешили остаться. Поэтому не говорите так. Мне плевать, в чем я буду, потому что мне тут нравится.

Она дотрагивается моей ладони и сжимает ее. Ее кисть теплая и сухая, но я чувствую в ней силу – внутреннюю силу.

– Ты и правда чудесная девочка. Глядя на тебя, я думаю о том, какой бы могла быть моя дочь. – Саманта рассеяно улыбается – словно далекому воспоминанию.

– Ваша дочь? – переспрашиваю я.

Она кивает.

– Когда я была беременна, я читала ей «Таинственный сад». И другие книги моей любимой Бернетт. «Маленький лорд Фаунтлерой», «Маленькая принцесса», «Исчезнувший принц». То, что мне самой читали все детство. К сожалению, я потеряла ребенка. И оказалась в инвалидном кресле.

Она медленно вздыхает – так, что опускается грудь.

И в этом вздохе – в одном только вздохе – вся ее трагедия. И боль. И страх. И потерянная надежда. И обретенная вера. И нерастраченная любовь.

Я крепче сжимаю ее ладонь. А она, найдя в себе силы отогнать воспоминание, тепло мне улыбается. И я улыбаюсь в ответ, ничего не говоря и не спрашивая. Просто держа за руку.

– Так о чем это я? – спохватывается Саманта. – Ты должна блистать. На нашей домашней вечеринке будет Мэтью Тревор – продюсер. Может быть, тебе удастся с ним пообщаться. Думаю, Джонатан не зря пригласил тебя, – она лукаво мне улыбается. – Он ужасный хитрец. Просто лис. Идем.

Она едет вперед, а я шагаю следом за ней – в гардеробную.

Это целый магазин одежды. Тут куча всего: и вещей, и аксессуаров, и обуви – несмотря на болезнь, Саманта одевается стильно и модно. Она несколько минут ищет что-то, а потом просит меня помочь ей достать платье. Оно чудесно: свободное, легкое, словно невесомое, струящееся. Сшито из тонкой летящей ткани нежнейшего молочно-лазурного цвета, приталеное и асимметричное – спереди многослойная юбка короче, сзади – длиннее. Легкое кружево – приятное дополнение, придающее легкость и толику романтики образу.

Я не слишком люблю платья, предпочитая удобные джинсы, но это меня впечатлило.

– Это платье сделала для меня когда-то моя подруга, Дженнифер Энок. Может быть, слышала что-то о ней? – спрашивает Саманта. – Дженни – дизайнер.

– Шутите? Конечно, слышала! Платье от Дженни Энок и туфли от Джимми Чу – мечта любой модной девушки, – с ухмылкой говорю я. Лилит мечтает о платье от Энок. Но не может позволить его себе.

Саманта улыбается и рассказывает историю этого наряда. Его сшила Дженни специально для какого-то праздника много лет назад, в те времена, когда жена Джонатана еще не была прикована к креслу.

Саманта легко и весело рассказывает об известном модельере, дом моды которой сейчас на пике популярности, и я слушаю ее с воодушевлением – обожаю рассказы об известных личностях. Это вдохновляет.

– Надень его, думаю, по размеру подойдет, – объявляет Саманта. – Оно слишком давно висит без дела. А я не могу выбросить. Храню. К вещам привязываюсь почти так же сильно, как и к людям.

Я переодеваюсь. По фасону платье от Дженни Энок похоже на то, что сейчас называют бохо. И носить эту воздушную вещь на себе – одно удовольствие. Оно подходит по размеру и по цвету, а невесомая ткань приятно льнет к телу.

– Тебе идет, – довольно кивает Саманта. – А вот обувь… Оставайся в кедах, – решает она. – Контрасты сейчас в моде.

Я смотрюсь на себя в зеркало с недоумением. Мне и правда нравится это платье, хотя и сшито оно было давным-давно. Мне нравится, как оно смотрится на мне. А еще мне нравится, что оно делает меня более изящной.

– Тебе идет! – восклицает Джонатан, увидев меня. – Рыжие волосы и голубой цвет…

– Светлая лазурь, – мягко поправляет его супруга.

– Ах, дорогая, для меня это все одно и то же, – отмахивается композитор. – В общем, тебе идет, Санни. Это из твоего гардероба? – спрашивает он у Саманты.

– Ты что, не помнишь? – смеется она. – Я несколько раз ходила в нем на свидания с тобой, когда мы только познакомились.

– Нет, – озадаченно отвечает Джонатан. – Я не помню, какие джинсы покупал в прошлом месяце, а ты хочешь, чтобы я помнил то, что ты надевала больше двадцати лет назад. О, женщины! – трагично объявляет он и убегает – кто-то из обслуживающего персонала зовет хозяина дома для решения какого-то важного вопроса.

Перед началом вечеринки мною – тоже по настоянию Саманты – занимаются визажист и парикмахер, которые, приехали специально для того, чтобы навести красоту для хозяйки дома. Я пытаюсь отказаться, но Саманта непреклонна. В итоге с моими волосами возится парикмахер. Она делает легкие небрежные волны, при этом болтая обо всем на свете.

– У вас замечательные волосы, – замечает она в процессе. – Густые. И оттенок редкий, такой яркий…. У вас в семье были ирландцы?

– Нет.

– А много ли рыжеволосых?

– Никого, я одна, – отвечаю я со смехом. – Сама не знаю, в кого пошла.

В конце парикмахер делает мне две тонкие косички из прядок на висках и сплетает их между собой сзади.

– Бохо-шик, – подмигивает она мне.

Визажист, в отличие от парикмахера, молчит, но делает свою работу так же хорошо. Когда я снова смотрюсь в зеркало, то долго вглядываюсь в отражение – мне странно видеть себя настолько… женственной. С такой гладкой и ровной кожей, длинными ресницами, высокими скулами и даже, кажется, новой формой бровей.

Это какая-то другая я. В платье, с прической, грамотным мейкапом.

И в кедах.

Золушка в кедах, которая вновь попала на бал. Но только теперь это бал ее крестной феи.

– Вы сделали меня слишком красивой, – задумчиво говорю я визажисту, изучая макияж. Он кажется совершено естественным, но я-то помню, сколько самых разных средств использовала визажист, чтобы добиться такого эффекта.

– Нет, мисс, просто вы не привыкли выделять то, что у вас и так красиво от природы. Научитесь делать это, и будете сиять, – с американским акцентом отвечает она и уходит к Саманте.

Вечеринка начинается тогда, когда на улицу опускается густая тьма, пробитая всюду огнями большого города. Терраса, где проходит основное веселье, украшена живыми цветами и нежной золотистой подсветкой, которая создает иллюзию волшебства. Играет легкая романтическая музыка. На круглых столиках стоят бокалы с розовым шампанским, украшенные разноцветной сладкой ватой, бокалы с игристы вином, смешанным с фруктовым сорбетом, бокалы с причудливыми коктейлями, края которых – в измельченных леденцах. Это выглядит так красиво и празднично, что я тайком делаю пару фотографий.

Гостей не очень много – не так много, как у Мунлайтов на их вилле, но с нетерпением я жду лишь одного из них – Элинор Фелпс, которая пока что запаздывает.

Джонатан и Саманта – милые хозяева, и их гости им под стать. Атмосфера на террасе легкая и непринужденная. Люди болтают, шутят, смеются, и я чувствую себя комфортно, несмотря на то, что среди гостей множество известных лиц. Меня представляют как друга семьи, что немного смущает, однако для гостей четы Тейджеров хватает этой пары слов, чтобы благосклонно улыбаться мне.

– Я помню его, – в какой-то момент слышу я за спиной незнакомый хрипловатый голос и оборачиваюсь. Передо мной стоит невысокая загорелая брюнетка с покатыми плечами. Она дотрагивается до моего платья и кивает.

– Я шила его для Сэм, – говорит незнакомка. И я понимаю, что это и есть Дженни Энок. – Универсальный небесный цвет. Идет и ей, и тебе, рыжеволосая мисс.

Я спешно благодарю ее.

– Я дала его Санни, – появляется рядом Саманта. – Удивительно подходит к ее волосам, правда?

– Правда, – соглашается Дженни. – Платья не должны висеть годами. Их нужно носить, иначе они тускнеют и умирают. Платья – они как люди.

– У Дженни своя концепция, – хмыкает Саманта.

– У каждой вещи есть душа, – пожимает покатыми плечами модельер.

Мы болтаем. И я пропускаю тот момент, когда на вечеринку заявляется Лестерс. Я даже не сразу понимаю, что он тут вообще делает, и сначала мне кажется, что это галлюцинация. Но нет. Мне не кажется. Это действительно Дастин.

Он, облаченный в элегантную светлую рубашку, пиджак и черные джинсы, смотрит на меня долгим странным взглядом, словно прицениваясь. А я смотрю на него, не понимая, почему даже музыка кажется тише.

Мне хочется, чтобы Дастин подошел, и я с трудом признаюсь себе в этом. А когда он действительно направляется ко мне, начинаю злиться. Совершенно иррационально.

Дастин берет со столика два бокала шампанского с розово-голубой сахарной ватой и подходит ко мне. На его лице – лукавая улыбка. Он осматривает меня сверху донизу, протягивает один из бокалов и говорит чуть хрипловато:

– Удивлен. Франки может быть девушкой. Красивой девушкой. Это слишком большое потрясение. Кажется, кружится голова, – касается он указательным пальцем виска. Клоун!

– Звучит как комплимент, но мне кажется, что это завуалированное оскорбление, – отвечаю я, пробуя вату на вкус. Приятно и сладко.

– Нет, что ты, Франки. Я искренен. Ты обворожительна. Это ради меня ты пробралась сюда такая красивая? – продолжает он.

– Притормози. Слишком самоуверенно, Луноход, – отвечаю я.

– Кто? – не сразу понимает он.

– Где потерял свою Лунную Сонату?

Дастин смеется.

– Ты такая забавная. Кстати, Франки, тебя не учили, что не стоит грубить по телефону, а на сообщения, наоборот, стоит отвечать? – спрашивает он вдруг тихо.

А тебя не учили, что неприлично вечером целоваться с одной девушкой, а утром приходить на свидание с другой?

Но я не говорю этого. Молчу. И залпом выпиваю шампанское. Оно чудесное.

– Ты переживал из-за меня? – выгибаю я бровь.

– Да, черт возьми, я переживал, – вдруг сообщает Лестерс. – Ты ушла с этим чокнутым Уилшером. Мало ли, что он…

Он не договаривает – к нам подходит Джонатан, который успевает побывать всюду и пообщаться со всеми гостями.

– Добрый вечер! – жмет он руку Дастину. – Приятно видеть тебя, старина. Вы уже познакомились? – смотрит он на нас и представляет друг другу. – Это Санни, друг нашей семьи, талантливая девочка. А это Дастин Лестерс, прекрасный актер, а еще наш сосед. Отличный парень!

– Я его фанатка, – тоненьким голоском сообщаю я. – Обожаю фильмы мистера Лестерса. Он такой талантливый.

Дастин кашляет от неожиданности.

– Правда? – озадачивается Джонатан, не чувствуя подвоха. Я усердно киваю – волосы тут же непослушной рыжей гривой рассыпаются по плечам.

– Конечно, – отвечаю я, насмешливо глядя на Лестерса. – Мистер Лестерс просто невероятный. Такой классный! Я от него тащусь. Смотрю его работы и плачу.

– Надеюсь, вы плачете не от того, что моя игра вызывает лишь жалость, – сухо говорит Дастин. Взгляд его не слишком довольный.

– Нет, что вы! – восклицаю я. – Вы играете замечательно! Потому на слезу и прошибает. Можно, я пожму вашу руку? Для меня это честь, сэр.

Он не успевает ответить – я хватаю его за теплую сухую ладонь и интенсивно трясу.

– Вы невероятный, замечательный, красивый, – скороговоркой произношу я. – Господи Иисусе, вы подарок этому миру, мистер Лестерс!

Дастин вырывает руку, хватает меня за запястье и подносит мою ладонь тыльной стороной к губам. А затем целует, как подобает джентльмену, встретившему благородную леди.

Но он-то не джентльмен, да и я совсем не леди!

– Вы такая чудесная, Санни, – воркует Дастин, перенимая мою игру. – У вас есть парень или муж?

– К сожалению, да, – отвечаю я, украдкой вытирая руку о платье.

– Как же жаль! Ведь я мог позвать вас на свидание.

– А у вас кто-то есть? – спрашиваю я. – Говорят, вы встречаетесь с Лунной Чаровницей?

– Неверно говорят. Сейчас я в поиске. Нашел вас, а у вас есть парни.

– Парень, – поправляю я его. Он хмыкает.

Джонатан наблюдает за нами с веселым недоумением. Кажется, он понимает, что мы давно знакомы.

– Как хорошо, когда поклонник встречает кумира, – замечает он. – Между прочим, вы забавно смотритесь вместе.

– А вы не могли бы нас сфотографировать? – спрашиваю я, продолжая играть роль типичной фанатки. И достаю телефон. Джонатан легко соглашается.

Я буквально вешаюсь на Дастина, улыбаясь при этом так, будто выиграла миллион. Возможно, я выгляжу глупо, но выводить Лестерса из себя доставляет мне удовольствие.

Вцепившись в руку Лестерса и жарко дыша ему в плечо, я трогательно приподнимаю ногу, как целующиеся девочки в аниме. Джонатан смеется, а гости оборачиваются на нас с улыбкой.

– Хватит, – шипит мне на ухо Лестерс, а я в ответ звонко чмокаю его в щеку, за что получаю тычок в ребра.

– Я так счастлива! – извещаю я его, позируя для камеры.

Едва отцепившись от меня, Дастин строит за спиной отвлекшегося на кого-то из гостей Джонатана весьма унылую физиономию. У него отлично получается показывать отвращение. В ответ я аккуратно высовываю кончик языка. Дастин недобро на меня смотрит и решает подразнить в ответ – показывает средний палец в лучших традициях классического плохого мальчика. Правда, ему не везет – в это время к нему оборачивается Джонатан.

– Старик, это ты мне? – спрашивает он с ухмылкой.

– Нет, – сердится Дастин.

– Санни? – еще больше веселится Джонатан.

– Гипотетическим критикам, – вмешиваюсь я. – Знаете, мало кто замечает истинный талант мистера Лестера. Многие критикуют его за якобы плохую актерскую игру. Но это не так!

Дастин морщится.

– А можно мне ваш автограф? – певуче спрашиваю я.

– К сожалению, нет с собой ручки и бумаги, – отвечает Лестерс.

– Я принесу! – сообщает Джонатан – мы явно его веселим. Он исчезает.

– Ты что несешь? – тут же меняется в лице актер. – С ума сошла, рыжий монстр? С каких это пор ты стала моей фанаткой?

– Ни с каких, – отвечаю я. – Просто ты так мило реагируешь, Доставка. А, прости, теперь ты Луноход.

– Так по-детски, – щурится он.

– А Франки и рыжий монстр – это так по-взрослому, – парирую я. – Кстати, почему Франкенштейн? Я что, похожа на создателя чудовищ?

Кажется, Дастин и сам не знает, почему так зовет меня.

– Ты такая же сумасшедшая, – выдает он, а я краду из его бокала вату. Мне весело.

– Я не могу понять тебя, Ховард, – задумчиво говорит Дастин. – Вчера ты просила, чтобы я тебя поцеловал – тебе же понравилось, да? Сегодня ты игнорировала мои сообщения и почти послала по телефону. Сейчас веселишься. Что с тобой?

– Не знаю, Луноход, – пожимаю плечами я, ловя себя на кощунственной мысли – хочу, чтобы Дастин обнял меня и снова поцеловал. То ли из-за шампанского, то ли из-за этого желания мои щеки начинаю гореть.

– Почему ты сегодня была с ним? – требовательно спрашивает вдруг Дастин.

Он про Кристиана?

– Уилшер попросил меня об одолжении. А что ты делал с Мунлайт?

– Ты не поверишь, Франки, но она тоже попросила меня об одолжении, – насмешливо заявляет Лестерс. И вдруг, склонив голову набок, говорит: – Ты ревнуешь.

– Кого? Тебя? Не слишком ли много самолюбования?

Я снова начинаю злиться. Но желание поцеловать его не проходит.

– Я тебе нравлюсь, и ты меня ревнуешь, – делает глоток шампанского Лестерс. Как же он сияет в эти секунды.

– Может, я тебе нравлюсь? – спрашиваю я. – И ты меня ревнуешь?

– Я ведь Луноход, – продолжает он издевательским тоном. – Как же я могу?..

– Тебе не идет шутить, – отвечаю я. – Твои шутки слишком унылы.

– Можно подумать, что ты – прирожденный стендап-комик, – фыркает он.

– Это все уровень развития мозга, – отвечаю я, зная, что нарываюсь. – У меня он более развит, чем у тебя. А юмор зависит от интеллекта. Высокий интеллект – хорошее чувство юмора. Низкий – чувство юмора, как у тебя.

– Это твоя защитная реакция, поэтому я даже не злюсь, – ничуть не смущается Лестерс и дотрагивается указательным пальцем до моих губ – я тут же бью его по руке.

– Видишь? Ты меня хочешь, но не можешь это признать, – нахально продолжает Дастин.

– А ты?

– А что я? Я позволю тебе меня хотеть.

Возвращается Джонатан, и мы замолкаем. Он протягивает Дастину маркер и блокнот, судя по всему, позаимствованный у племянников, которые не выходят из своей спальни.

– Милая Санни, – с притворным ужасом заявляет Лестерс, довольно-таки противно улыбаясь, – я с удовольствием оставлю вам автограф, но не на груди. Давайте больше не будем об этом говорить. Мне и так ужасно неловко.

Я вспыхиваю – его слова звучат ужасно правдоподобно, будто бы я и правда просила его оставить автограф на груди в отсутствие Тейджера. Наверное, он думает, что мы оба не в себе.

– Я буду рада и на бумажке, – смиренно произношу я. – Заключу в рамочку и повешу на стене. Но мне так хотелось сделать тату в виде вашего автографа. Весь наш фан-клуб обзавидовался бы.

– Тату и на руке можно сделать, – замечает Дастин, и пока до меня доходит смысл его слов, он хватает меня за руку и размашисто пишет маркером на предплечье.

Глядя на его весьма косой автограф, я чувствую ярость. Лестерс словно поставил на мне клеймо.

– Как мило, – сквозь зубы говорю я. – Не буду мыть эту руку неделю.

Однако больше я ничего сказать не успеваю – вижу, как к нам направляются Саманта, Элинор Фелпс, Октавий и… Лилит. Что подруга делает здесь, я не понимаю. Да и она явно не может взять в толк, что я забыла на вечеринке по случаю годовщины Саманты и Джонатана Тейджеров.

Мы разглядываем друг на друга с немым потрясением. Для нас обеих эта встреча – сюрприз.

Лилит выглядит потрясающе. На ней молочное приталенное платье без бретелей и с пышной короткой юбкой, белоснежные туфельки и изящные длинные серьги. Черные волосы блестят – они абсолютно ровно уложены. На лице – легкий мейк. Подруга похожа на изящную куклу.

Октавий смотрит на нее задумчиво и в то же время несколько собственнически. Не как знаменитость на фанатку, а как мужчина на женщину.

На какой-то миг мне кажется, что Лилит – игрушка Октавия, который красиво одевает ее, чтобы наслаждаться. Однако то, что он держит ее за руку, мне нравится. Это смотрится нежно и естественно – никакой показушной карамельной сладости, от которой сводит зубы. Кроме того, они кажутся красивой парой – если, конечно, не знать, что Лилит всего лишь играет роль девушки Октавия. Лилит чудесна, а Сладкий традиционно до ужаса красив. Он будто модель, сошедшая с подиума.

Саманта как хозяйка вечера представляет нас друг другу. И я, и Лилит понимаем, что лучше не говорить о том, что мы и без того отлично знаем друг друга. Даже Дастин с Октавием понимают это. Они лишь дают понять, что уже знакомы – поверхностно. Будто и не убегали из нашего дома в масках Кинг-Конга и безумной ведьмы.

– Это Санни, друг семьи, начинающий музыкант, – представляет меня Саманта. Я не знаю, почему она так добра со мной. Лилит и Октавий, в голубых глазах которого плещется смех, говорят, как приятно им познакомиться со мной. А Элинор Фелпс, которую они сопровождают, улыбается. Может быть, она не такая потрясающе-красивая, как на экране, но я чувствую в ней достоинство. Все, как и рассказывала Лилит, Элинор – женщина, которая знает себе цену и которая вызывает невольное уважение.

– Для меня честь познакомиться с вами, – говорю я с некоторым волнением. – Ваши песни навсегда в моем сердце.

– Как же приятно, что меня не забывает молодежь, – отвечает Элинор.

– Вас невозможно забыть, – я совершенно честна, но боюсь, что эти слова будут восприняты как лесть. – Для меня вы та, на кого нужно равняться.

– Санни очень хотела познакомиться с тобой, – произносит Саманта. – Я не могла не представить вас друг другу.

– Очень талантливая, – кивает Джонатан.

– Ты поешь, девочка? – спрашивает Элинор, внимательно глядя на меня.

– Занимаюсь вокалом и играю на гитаре, – отвечаю я.

– Профессионально или баловства ради? – продолжает она.

– Надеюсь, что первое.

– Учишься?

– В школе искусств Хартли.

– Почему не школа музыки Фэрланд?

– Не попала на прослушивание, – честно отвечаю я. Элинор кивает, принимая к сведению. Да, я мечтала учиться там – там, где училась знаменитая певица. И мечтала выступать в Кёрби-центре, но… Но не всегда все получается так, как мы хотим.

– Джонатан не будет говорить о таланте, если его нет, поэтому я желаю тебе в полной мере реализовать его, – заявляет Элинор с одобрением. – Вижу, ты серьезно настроена.

Ее слова для меня безумно важны – я запомню каждое из них.

– Не отступай, девочка, – улыбается мне та, которую раньше я видела только по телевизору и один раз на сцене во время выступления. – Однажды, надеюсь, я услышу, как ты поешь.

Я от всей души благодарю ее. И спрашиваю, можно ли взять автограф на память. Если Элинор не затруднит. Возможно, не стоило этого делать, но я не могу сдержать себя.

– Без проблем, девочка, – кивает Элинор и поворачивается к Октавию: – Милый, принеси мне бокал шампанского с клубникой, будь добр. Где расписаться? – спрашивает она уже у меня.

– У милой Санни свободна правая рука, – подает голос Дастин. Я обжигаю его не самым приветливым взглядом, но вовремя вспоминаю про маркер и блокнот, который принес Джонатан.

Когда Элинор и Тейджеры отходят от нас, я не знаю, от чего я в большем шоке. От того, что пообщалась с самой Элинор Фелпс, или от того, что встретилась с Лилит, у которой глаза круглые, как блюдечки.

– Санни! Что происходит? – спрашивает она.

– Занятно, – насмешливо говорит и Октавий. – Не ожидал встретить вас обоих. Кстати, – обращается он к Дастину, – надо будет еще как-нибудь съездить в бар.

– Без проблем, приятель, – отвечает тот.

Я испытываю очередную дозу удивления – эти двое, что, уже спелись?

– Что ты тут делаешь? – спрашивает слабым голосом Лилит. – Ты пришла с ним? – она стреляет глазами в Лестерса.

– Мы не вместе! – закатывает он глаза. – Меня пригласили мои замечательные соседи Тейджеры.

– Как и меня, – говорю я.

– Откуда ты их знаешь, Франки? – тут же пристает ко мне с расспросами Дастин.

– Какая тебе разница? Знаю, и все. А ты здесь откуда? – смотрю я в упор на Лилит.

Та вздыхает.

– Когда ты ушла, позвонил Сладкий и попросил сопровождать его на вечеринку, – отвечает подруга.

– Сколько раз повторять, – с раздражением говорит Октавий. – Я не сладкий. Не горький. Не кислый. И у меня есть имя. Ричард. Не разочаровывай меня.

Он кладет руку ей на плечо, и подруга меняется в лице – она с трудом сдерживает довольную улыбку. Ей наверняка нравятся эти прикосновения. А меня вновь посещают невольные воспоминания – того, как Лилит и Октавий вчера целовались в ее комнате. Это было слишком горячо.

– Ох, Санни, ты такая хорошенькая! – восклицает Лилит, дотрагиваясь до моих волос. – Как принцесса. Это платье тебе так идет! А какой мейк!

– Даже я удивлен, – встревает Лестерс. – Оказывается, и такую, как рыжий монстр, можно привести в порядок.

– Пошел ты, – не выдерживаю я.

– Как грубо, – улыбается Дастин ехидно.

– Ты не заслуживаешь иного.

– Поцелуй меня, – тонким голоском выдает этот идиот и потешно делает губы трубочкой, наклоняясь ко мне. Я отпихиваю Лестерса, но он не отстает. И тогда я, вспыхнув как спичка, резко беру его за ворот рубашки и тяну к себе. Хочет поцелуй? Да пожалуйста.

Или его хочу я?

Когда между нашими губами остается жалкая пара дюймов, он резко отстраняется.

– Вот же ведьма, – тихо говорит он. – Не понимаешь шуток.

– Да уж, шутки твоего уровня мне не понять, Лестерс.

Мы с неприязнью смотрим друг на друга.

– Вы весьма интересная парочка, – замечает Октавий, лениво попивая шампанское. Лилит почему-то смеется в кулак.

– Мы не парочка, приятель, – скалится Дастин. – Да, рыжий монстр?

– Если ты не сделаешь над собой усилие и не заткнешься, я за себя не отвечаю, – честно предупреждаю его я.

Он веселится. А когда я почти прихожу в себя, зовет меня танцевать – как раз начинает играть подходящая для медленного танца музыка, и несколько пар уже вышли на импровизированный танцпол.

– Не пойду, – упираюсь я. – Лестерс, что ты ко мне привязался?!

– Тебя и платье не исправит, – ворчит он и приглашает какую-то красивую девушку в соблазнительном малахитовом наряде, которая моментально соглашается. Следом Октавий протягивает руку Лилит, и они тоже танцуют. Оба не только отлично сложены и обладают пластикой, но и знают, как нужно двигаться под музыку. Лилит до сих пор занимается танцами в Хартли, а Октавий много танцевал в бытность солистом «Пепельных цветов».

Я смотрю, как они легко кружатся, глядя друг другу в глаза, словно влюблены по-настоящему, и мне тоже хочется танцевать. Однако все, что я умею – это отрываться под тяжелую музыку, ну или под электронную – в клубах. Классическими танцами я никогда не занималась.

Я пью голубой сладковатый коктейль с подкрашенным льдом и гуляю по террасе – она впечатляющих размеров и так красиво украшена, что мне кажется, будто я попала в какой-то волшебный сад. Многих гостей я не знаю, но некоторых узнаю, и понимаю, что это не просто вечеринка, это – концентрация бомонда Нью-Корвена. Здесь очень много творческих людей: актеров, художников, музыкантов, писателей, и мне чудится, что атмосфера в доме Тейджеров тоже особая – творческая.

Отличная подпитка для «Небесного радио».

С коктейлем в руках я стою у перил и любуюсь открывающимся видом – кажется, что город растворяется в небе. Я провожаю взглядом далекие самолеты, вижу, как летит квадрокоптер, снимающий ночную панораму, слышу где-то вдалеке раскаты фейерверков. Ночной город живет своей жизнью.

Голос Элинор, которая стоит неподалеку вместе с Джонатоном и несколькими гостями, словно будит меня.

– Дочь Николаса потрясающая, – говорит она собеседникам. – Даже не думала, что она так поет.

Меня словно стрелой пронзает. Я замираю.

– Николаса Мунлайта? – переспрашивает кто-то.

– Его самого. Николас поручил девочку Уолтеру. А уж каким бы идиотом он ни был, но раскрутить ее сможет, тем более с ее талантом, – уверенно продолжает Элинор. – Джонатан напишет для нее песню.

– Да, я уже работаю над этим, хотя ни разу не слышал Диану, – подтверждает Тейджер.

– Она действительно так хорошо поет? – со скепсисом спрашивает стоящая там же Дженни. – Или Николас Мунлайт хочет, чтобы она хорошо пела?

В ее вопросе явный намек. Некрасивый намек.

– Дорогая, ты же знаешь, что в подобных вопросах я никогда не лгу, – холодно отвечает ей Элинор. – Дело принципа – от этого зависит моя репутация. Если бы дочь Николаса, моего, прошу заметить, хорошего друга, имела отвратительный или даже средний вокал, Николас бы первым узнал это от меня. Заявляю, что Диана Мунлайт поет прекрасно. И из нее получится великолепная певица – при условии, что она будет развиваться и дальше, – отрезает Элинор.

Меня они не замечают.

Я знаю, что это глупо. Знаю, что это моя вина. Я сама согласилась на это. Но…

Мне больно слышать о том, что Диана – талантливая.

Ведь это я пела вместо нее. Я.

Мне хочется, чтобы мой кумир Элинор Фелпс хвалила меня, а не ее.

Это ведь справедливо. Справедливо, черт побери!

Их разговор продолжается. А я просто ухожу в другой конец террасы, прячась за декоративными деревьями, обвитыми фонариками. И выплескиваю остатки коктейля – они растворяются во тьме.

Мне кажется, что в ней растворилась я сама.

Вместо злости на плечи наваливается усталость. Вся эйфория от встречи с Элинор пропадает. И остается лишь глупое изнеможение.

– Франки, – слышу я рядом с собой голос и вздрагиваю – позади стоит Дастин. – Вот ты где прячешься? Накидываешься? – смотрит он на пустой бокал.

– Я не в духе, – сообщаю я ему.

– Ты так обиделась, что я пригласил другую? – смеется он.

– Почему ты так зациклен на себе? – прямо спрашиваю я.

Он делает недоумевающее лицо.

– Вообще-то, это шутка, Франки. Есть те, кто шутит о том, что ниже пояса, а я шучу о себе.

– Как мило. Но я уже сообщила свое мнение о твоих шутках.

– Эй, рыжая, твое унылое лицо мне не нравится.

Он берет меня за руку, переплетая свои пальцы с моими.

– Пока ты тут грустишь, пройдет вся жизнь. Идем танцевать.

– Нет.

– Идем. Даже если у тебя деревянные ноги и негнущиеся руки, я выдержу, – веселится Лестерс. – Ты можешь повиснуть на моей шее, а я буду таскать тебя за собой в ритме музыки.

Он смеется. И это так заразно, что я тоже улыбаюсь.

– Серьезно, – спрашивает Дастин. – Что случилось?

– Тебе казалось когда-нибудь, что ты себя продаешь? – спрашиваю я, сама не зная зачем.

– Актеры продают себя каждую минуту. Это наша профессия, – отвечает он задумчиво.

– Я не об этом. Приходилось ли тебе переступать через себя? – я бобсмотрю в его лицо. На него падают глубокие резкие тени, и это придает ему какой-то драматический эффект.

В который уже раз я ловлю себя на мысли, что Дастин красивый.

– Разное бывало, – задумчиво отвечает он. – Или ты думаешь, что я сразу таким появился на свет? Я кажусь тебе высокомерным идиотом, но на самом деле я многое пережил.

– Перед тем как мы встретились… там, на крыше, в Хартли… Я видела, как ты шел в толпе журналистов и фанаток. Холодный. Надменный. Отстраненный. И знаешь, что составило впечатление о тебе? – спрашиваю я, подавляя в себе болезненное желание дотронуться до руки Дастина, которая лежит на перилах рядом с моей.

– Что же? – с удивлением спрашивает он.

– Ты оттолкнул одну из фанаток, и она упала. Но ты не помог ей подняться. Прошел мимо. И тогда я подумала: «Какой же этот тип отвратительный».

Он трет лоб.

– Не помню такого, – говорит Дастин. – Не помню, правда. Наверное, я и не заметил. Но знаешь, Франки, я просто ненавижу, когда меня трогают незнакомые люди. – Я вижу, что его передергивает. – Знаю, что это мои поклонницы и все такое. Но когда меня касаются чужие, мне становится неприятно. Ненавижу это. Мои фанатки прекрасно об этом знают, но все равно каждый раз пытаются потрогать. Как будто я обезьяна в клетке. Когда ты на той крыше набросилась на меня и повисла, я думал, с ума сойду. А ты потом еще и сверху упала.

Он нервно смеется и машинально хлопает себя по карману в поисках сигарет. Но их нет.

– Спасибо, – вдруг неожиданно для самой себя говорю я.

– За что?

– За то, что вступился сегодня. За меня и за Мунлайт, – с неохотой проговариваю я фамилию Дианы.

– Уилшер неплохой парень, но его заносит. Как и всех этих богатеньких сынков, которые думают, что могут делать все, что хотят, – усмехается Дастин. – Надеюсь, он не побежит жаловаться папочке. Иначе мне можно будет паковать чемоданы и убираться из страны.

Я вспоминаю слова Эммы Мунлайт – в который раз. И мне становится не по себе. Пусть это просто была ее угроза. Пусть так.

– Эй, – обращаюсь я к нему, поражаясь сама себе, – обними меня.

– Почему я должен подчиняться твоим приказам? – с недоумением спрашивает Дастин.

Я пожимаю плечами. Он все же обнимает меня, и я кладу руки ему на плечи. Становится теплее. Усталость плавится и превращается в ощущение уюта.

Я словно сижу у костра на поляне под звездами.

– Франки, ты такая глупая и так раздражаешь, – шепчет Лестерс, обжигая дыханием висок. – Но сегодня слишком красивая, чтобы я на тебя злился.

– Это ты дурак, – шепчу я, уткнувшись ему в грудь лицом. – Приехал сегодня с ней.

Я не хочу этого говорить – оно само вырывается.

– Все-таки ты забавно ревнуешь, – хмыкает Лестерс и гладит меня по волосам. – Но меня не это выводит из себя. Я писал и звонил. Почему ты не могла ответить?

– Не знаю…

– Я волновался.

– Извини.

– Не тусуйся больше с Уилшером, – просит вдруг Дастин и отстраняется от меня, держа за предплечья. – Тусуйся со мной.

– Что? – не сразу понимаю я. Он шумно выдыхает – кажется, снова раздражается.

– Короче, Франки. Я тут пораскинул мозгами, когда тебя увидел. Ты слишком милая сегодня. Думаю, ты мне нравишься, – изрекает он и накручивает на палец мои волосы.

Я звонко смеюсь.

– Правда? – спрашиваю я. – Доставка, сколько ты выпил?

– Два бокала шампанского, – отмахивается он. – Ну?

– Что – ну?

– Скажи, что я тебе тоже нравлюсь.

Я не могу перестать смеяться – все плохие мысли покидают меня. Дастин – это что-то.

Искры костра на поляне вздымаются вверх.

– Нравишься, – сквозь смех говорю я, снова уткнувшись ему в грудь. Кажется, с романтикой у нас не задается. Да и вообще как-то все глупо.

– Отлично, – непонятно чему радуется Лестерс. – Я думал об этом весь день, Франки. И решил, что должен тебе сказать.

– А как же Мунлайт? – поднимаю я лицо. – Вы встречаетесь?

– Нет, – хмурится он. – И надеюсь, что у тебя действительно нет парня. Отбивать женщин – не мое.

Эти слова тоже кажутся мне смешными.

– Отбивать? – сквозь смех спрашиваю я. – Звучит так, будто ты собрался встречаться со мной.

– Я еще подумаю над этим, – задумчиво произносит Лестерс.

– Подумаю? – я запускаю пальцы в его волосы. – Что это значит?

– Это значит – если ты будешь себя хорошо вести, то… – договорить он не успевает – я встаю на носочки и целую его. Зачем – не знаю. Просто чувствую, что безумно хочу сделать это. Потому что так надо. Потому что он – мой.

Дастин не сразу понимает, что на поцелуи принято отвечать, а когда до него все же доходит, он хватает меня так крепко, как может, и мы тонем друг в друге.

Огонь на ночной поляне сияет ярче, чище, и его искры долетают до самых звезд.

Потому что искрит сердце.

Его руки скользят по моей спине, сминают воздушное платье, требовательно гладят плечи, изредка спускаясь ниже, и я наслаждаюсь этими обжигающими прикосновениями.

Когда мы с Лестерсом целуемся, все иначе. Весь мир переворачивается с ног на голову. Становится другим. И мы сами становимся другими.

Я пытаюсь забыться. Пытаюсь утонуть в ощущениях. Но что со мной происходит, понять не пытаюсь. Потом, все потом.

Я сжимаю пальцами плечи Дастина, чувствуя, как под тонкой тканью напрягаются мышцы, отрывисто провожу ладонью по его груди, обхватываю ладонями гладко выбритое лицо… Не знаю, что он со мной сделал. Не знаю, что с ним сделала я. Знаю только то, что сейчас способна на глупости.

Так ни с кем и никогда не было.

Мы отстраняемся друг от друга. В глазах Дастина – лихорадочный блеск. У меня горят губы – от нахлынувшего сплава нежности и страсти, и щеки – от наваждения. Еще.

– Меня впервые затыкают поцелуем, – признается он – я чувствую его горячее дыхание на своей скуле. Жар поднимается к виску и опаляет его. Спускается к уху и щекочет мочку. Однако договорить Дастин не успевает – я опять заставляю замолчать – все тем же способом. Снова целую.

Мы опускаемся на мягкий низкий диванчик, над которым нежно горят гирлянды. Где-то играет музыка, смеются и танцуют люди, звенят бокалы. Но нам все равно.

Не знаю почему, но я оказываюсь на коленях Дастина, обвивая его шею руками.

– Я сама решу, встречаться с тобой или нет, – шепчу я ему. Я знаю – он меня хочет. И мне не кажется это пошлым. Это волшебно.

Дастин снова мой – на какую-то жалкую минуту. Но потом он вдруг отстраняется. У него учащенное дыхание и сведенные к переносице темные брови.

– Что ты со мной делаешь, рыжая?.. – шепчет он мне в губы, аккуратно целует в подбородок и в шею.

– Надеюсь, что свожу с ума, – честно отвечаю я. Не люблю играть в одни ворота.

Он хмыкает и… убирает меня с колен, усаживая рядом. Трет глаза, словно пытаясь проснуться. И смотрит на меня с кривой улыбкой. Я глажу его по волосам и трусь лбом о плечо. Не понимаю, что происходит. Мир перевернулся, не иначе. Я и Лестерс.

Я хочу, чтобы Дастин продолжал, тянусь к нему для нового поцелуя, но он лишь нервно смеется.

– Ты же понимаешь, что я просто не смогу остановиться? – спрашивает Дастин, и я не понимаю – в его голосе грусть или веселье. Кажется, все вместе. – Еще немного, и я просто перестану себя контролировать. Понимаешь?

Вот в чем дело. Я снова звонко смеюсь, закидывая голову назад. Наверное, еще немного, и я сама не смогу остановиться, и плевать, что здесь люди.

– Это не смешно, Франки, – хмурится Дастин. – Если меня кто-нибудь сейчас увидит… Ты разрушишь мою репутацию!

Я не могу замолчать. Парням в этом смысле повезло меньше.

– Принесу что-нибудь холодное, – говорю я, но прежде чем я покидаю наш укромный уголок, он поправляет мне задравшееся платье. Конечно, я смущена, но не подаю вида. Дастин – дурашка. Самый притягательный на свете – по крайней мере, мне так кажется сейчас. Возможно, уже через час я поменяю мнение.

Я возвращаюсь с шампанским минут через десять, давая Лестерсу возможность прийти в себя – раз он так волнуется за репутацию. Розовое, с цветным льдом, с особым ароматом флера и легкости – оно освежает. Некоторое время мы молча сидим на диванчике. Я с наслаждением тяну шампанское, а Дастин выпивает его залпом и начинает рассматривать мое лицо. Будто ни разу и не видел.

– Ты ведь без ума от меня? – спрашиваю я его с любопытством, поигрывая бокалом.

– Конечно, нет, – отмахивается Лестерс. – А ты от меня – точно.

– Не обольщайся, Доставка. Это ведь ты боялся, что твоя репутация пострадает, – фыркаю я.

Он усмехается и пытается забрать мой бокал. Однако я ловко уворачиваюсь. А потом делаю глоток шампанского и тянусь к губам Дастина. Я хочу привнести еще немного романтики – в паре фильмов я видела, как героини через поцелуй передают своим возлюбленным ягоды или напитки. И мне хочется поэкспериментировать. Дастин только за – против воли тянется ко мне.

Естественно, у нас ничего не получается. И шампанское частично оказывается на диване, а частично – на его рубашке. Пока он, ругаясь, оттирает ее салфеткой, я смеюсь. Все-таки с романтикой у нас туго. Но Дастин не сдается. Вместо того чтобы читать нотации и переживать за судьбу рубашки, он вдруг предлагает:

– Давай сбежим.

– Куда?

– На улицу. Гулять по ночному городу. Кататься в метро.

Мы одновременно вскакиваем. Я понимаю, что пальцы наших опущенных рук переплетены. Однако прежде чем выйти, мы отпускаем друг друга и молча, по-английски, покидаем вечеринку. Я успеваю лишь перекинуться парой слов с Самантой, которая, кажется, прекрасно понимает, что происходит между нами, и обменяться взглядами с Лилит, держащей за руку Октавия. Она украдкой крутит у виска, явно не понимая, куда я направляюсь с Дастином. А я подмигиваю подруге и убегаю.

На улице царит летняя блаженная прохлада. Людей совсем мало, зато ярко светят фонари. Это один из самых респектабельных районов города, и здесь можно гулять ночами, не опасаясь нападений и прочих прелестей трущоб.

– Куда идем? – спрашиваю я.

– Я давно не катался в метро. Несколько лет, – признается Дастин. И мы направляемся к метро – в Нью-Корвене оно работает круглосуточно.

Маршрут выбирает он. А когда я интересуюсь, куда мы поедем, говорит, что хочет показать мне кое-что интересное. Но что именно – молчит.

В метро людей тоже мало – практически нет. И Дастин наслаждается этим – он может особо не скрывать свою внешность. Я вижу, что он радуется тому, что может просто так, без особой маскировки, находиться в общественном месте, и понимаю, что это не напускная радость, а искренняя.

Мне нравится, когда Дастин искренен, без маски высокомерия и усталости, без желания быть лучшим. Мне нравится держать его за руку, идти следом за ним, разговаривать о какой-то ерунде и изредка останавливаться, чтобы поцеловать. Мне нравится быть рядом с ним, хотя я понимаю, что завтра все это может растаять как дым. Я хочу наслаждаться тем, что есть сейчас, и ни о чем не думать.

Кажется, мы оба дорвались до чего-то, чего нам обоим не хватало. И время бежит с небывалой скоростью.

В нашем вагоне пусто. Несколько мужчин, модно одетая девушка, залипающая в телефон, и пожилая женщина – все они явно возвращаются домой. На нас с Дастином никто не смотрит. Мы сидим рядом – плечом к плечу – и разговариваем. Романтики в наших разговорах не так уж и много, зато это весело. И мне безумно нравится то, что даже сидя мы держимся за руки, словно настоящая пара.

– У тебя веснушки, – замечает Дастин.

– И что? – спрашиваю я. В детстве я гордилась, что они у меня есть, лет с тринадцати начала стесняться и пыталась замазать дешевыми тональниками, а в пятнадцать послала все к черту и объявила самой себе: «Мне плевать».

– Я раньше не замечал, – Дастин касается моих щек. – Забавно. У меня никогда не было рыжей девушки с веснушками.

– Как так? – ехидно спрашиваю я. – За всю твою карьеру великого соблазнителя ты ни разу не подцепил рыжую? Какой позор, Лестерс. Ты меня разочаровал.

– У тебя странные представления обо мне, Франки, – отвечает он. – По-твоему, я интересуюсь исключительно женщинами?

– Как знать. Кстати, почему ты расстался со своей последней подружкой? Как же ее зовут?.. – Я щелкаю пальцами в воздухе, пытаясь вспомнить имя актрисы. – Ну той, у которой впечатляющее седло.

Дастин закатывает глаза.

– Марго.

– Да, точно, Марго Белл, – радуюсь я. – Так почему ты ее бросил?

– С чего ты решила, что я ее бросил? – ухмыляется Дастин.

– Так сказала Лилит, – припоминаю я. – А она узнала из новостей.

– Больше верьте этим новостям, – смеется Дастин. – Мы никогда и не встречались с Марго.

– Как же так? – удивляюсь я. – Я же сама читала про тебя – ты встречался с какой-то моделью, а потом с Марго.

– Ты искала обо мне информацию? – растягиваются его губы в довольной улыбке. – Как мило, Франки. Это потому что я сразу тебе понравился?

– Это потому что я хотела понять, кто ты вообще такой, – хмурюсь я, чувствуя себя глупо. – Свалился как снег на голову. Ну, давай, говори, что там случилось с твоей Марго!

– Ничего, – убирает Дастин с моего лица волнистую прядь. – Я же сказал уже, что мы не встречались. Мы делали вид. Чувствуешь разницу?

– Зачем? – изумляюсь я.

– Реклама фильма, – отвечает он. – Ничего особенного. Не хочу тебя шокировать, но большое количество «звездных пар» – это постановка чувств.

– И почему же ваша «постановка» закончилась? – спрашиваю я.

– Потому что закончился срок действия нашего договора, – отвечает Дастин. – И продлять его мы не собирались. Знала бы ты, какая Белл высокомерная задница! – вдруг выдает актер. – Тошнотворная стерва. Балуется коксом. И ненавидит всех остальных актрис мира.

– Вот оно что, – кладу я голову ему на плечо. – А с моделью тоже были договорные отношения?

– Нет, мы действительно встречались.

– А почему расстались?

– Не сошлись характерами. Если честно, мы даже ни разу не ссорились. Дорогие отели, отличный секс, утреннее селфи для инстаграма – каждое свидание по одному и тому же сценарию. Иногда – совместный выход в свет. Красные ковровые дорожки, заранее обговоренный костюм – чтобы подходил ее платью, интервью. Как-то мы вместе ездили в отпуск на Багамы на три дня. Все три дня она снимала видео и делала фотографии. Это ужасно раздражало. После пары месяцев вместе я понял, что нам даже не о чем поговорить, – рассказывает Дастин. – А еще она хотела сделать меня вегетарианцем. Это меня добило. А после нее, пожалуй, серьезных отношений и не было.

– А кто такая Сальма? – задаю я следующий вопрос и чувствую, как Дастин вздрагивает.

– Моя первая любовь, – нехотя отвечает он спустя несколько секунд. Я не отстаю от него, и Дастин рассказывает, как они познакомились. Он был начинающим актером, а она работала в журнале, специализирующемся на современном искусстве. Они понравились друг другу на интервью, и Дастин пригласил ее на свидание. Сальма согласилась. С тех пор они и стали встречаться. Их отношения были пылкими, но недолговечными. И закончились некрасиво. В один день она просто исчезла, прихватив его деньги. И больше не появлялась. Это и смешная и грустная история одновременно. Но я молчу. Просто слушаю его и молчу.

– И знаешь, что мне от нее осталось? – с усмешкой спрашивает Дастин и достает из-под рубашки кулон-пулю – тот самый, который я должна была выкупить на аукционе. Несколько движений, и Дастин раскручивает его – кулон полый, и внутри лежит бумажка.

– Знаешь, что там? Там все мои пароли, – смеется он, вертя кулон в пальцах. – От карт и социальных сетей.

Дастин соединяет половинки кулона и закручивает его, а после снова прячет под футболкой.

Слушая это, я не могу сдержать праведного возмущения:

– Лестерс! Я так старалась найти этот кулон, потому что думала, что он для тебя много значит, а ты хранишь в нем свои пароли! Просто пароли от карт!

– И что? – пожимает он плечами. – В наше время пароли – это самое ценное, что у нас есть.

– Ценнее, чем люди? – спрашиваю я. Дастин косо смотрит на меня и продолжает:

– Это еще и напоминание о том, что людям доверять нельзя. Доверишься – а они тебя кинут. Исчезнут из жизни. И больше не вспомнят.

Мне остается только вздыхать.

Я так не сделаю. С тем, кого люблю, – не сделаю.

Моя любовь

словно подснежник

из хрупкого хрусталя.

Сорви его —

только нежно.

Не бей – разобьешь и меня.

Глава 4

Пламя под звездным небом

Я думал, что чудо – грандиозная квинтэссенция небывалого, нарушение законов природы, волшебство.

А потом просто встретил тебя.

Поезд делает остановку, и в вагон заходят несколько молодых парней и девушек. Один из них пристально смотрит на Дастина, но тот успевает отвернуться и прикрыть лицо. Это срабатывает – парень не признает в нем популярного актера и отворачивается. Лестерс облегченно вздыхает. А я с иронией смотрю на него. Он вроде бы остается все той же заносчивой звездой, которую порою мне хочется прикончить, но что-то в нем незримо меняется.

Я ловлю себя на мысли, что просто хочу смотреть на Дастина Лестерса, касаться Дастина Лестерса, слушать Дастина Лестерса.

Мой пульс бьется часто. А виски легонько покалывает от странного, плохо еще осознаваемого чувства радости.

– А какой была твоя первая любовь? – вдруг спрашивает Дастин. Я поднимаю голову с его плеча.

– Да никакой, в общем-то, – отвечаю я. Говорить о личной жизни мне не очень нравится.

– Серьезно? Да ты, наверное, кружила парням головы со средней школы! – не верит он. Кажется, подначивает меня.

Что ж, откровенность за откровенность.

– Если бы, – хмыкаю я. – Я никогда не принадлежала к популярным ученикам, не тусовалась с ними на вечеринках «для своих», плевать хотела на чирлидинг, не беспокоилась о лучших местах на стоянке и не стелилась перед учителями. В общем, я была далека от звания Королевы школьного бала.

– Что-то я сомневаюсь, что ты была последней в социальной школьной иерархии, – усмехается Дастин.

– Я просто любила музыку и общалась с теми, кто разделял мои увлечения, – отвечаю я.

– То есть была гиком, – подытоживает он. – И положи голову обратно.

– Я была обычной, – отмахиваюсь я, снова удобно устраиваюсь на его плече и слышу:

– Такие, как ты, не бывают обычными.

– Это комплимент или?..

– Констатация факта, – поясняет Дастин. – Ты слишком яркая, и наверняка это бесит кучу людей. А в старшей школе не любят тех, кто слишком выделяется.

– Может быть. Пара драк в женской раздевалке решили эту проблему, – смеюсь я. – Я вырвала у Элис О’Кифф впечатляющую прядь волос, а Ханну Колкуитт засунула под ледяной душ. После этого ко мне перестали цепляться. К тому же я общалась с парнями из Южной банды – а их боялись как огня.

– Да ты опасная девочка, – весело тянет Дастин. – Тебе нравились бандиты? Романтика криминала и все такое?

– Нет, конечно, – со смехом отвечаю я. – Просто один из них жил по-соседству, и я знала его с детства.

– Тогда в каких парней ты влюблялась? Окей, мы выяснили, что это были не качки из футбольных команд и не бандиты, так кто же? Музыканты? Ребята из театрального кружка? Ботаники?

– Какая тебе разница? – отмахиваюсь я.

– Мне интересно, на какой типаж ты западаешь, – отвечает он.

– Вообще, я люблю умных парней, но в этот раз вышла промашка, – иронизирую я.

– Главное, ты признаешь, что я тебе нравлюсь, – почему-то это знание доставляет Лестерсу огромное удовольствие. Он обнимает меня, и мы едем в обнимку. На мне – его пиджак. А на губах до сих пор остается слабый привкус ментоловых сигарет.

На следующей станции его едва не узнает какая-то девушка с рюкзаком. Она даже направляется к нам, но мы спешно целуемся, и незнакомка решает, что парень рядом с рыжей – явно не знаменитый Дастин Лестерс. Она садится на свободное место и включает плейер.

– Я думал, что популярность – это круто, – усмехается вдруг Дастин.

– А сейчас? – лежать на его плече удобно.

– Сейчас я тоже думаю, что это круто. Но не всегда удобно. Днем я не могу никуда пойти – люди смотрят на меня, как на животное, сбежавшее из клетки. А я обожаю фастфуд, – смеется он. – И заставляю покупать его Хью.

– Как же ты живешь, мой несчастный котик? – от переизбытка чувств треплю я его за щеку. – Такие страдания…

– Я этим наслаждаюсь. Чем-то всегда приходится жертвовать, – признается Дастин. – Если это всего лишь иллюзия свободы передвижения… То ничего страшного. Не слишком большая плата за достижение цели. Ты хочешь быть знаменитой?

– Хочу, – признаюсь я. – Я с самого детства об этом мечтала. Какое-то время даже чувствовала себя не такой, как все. – Мне становится смешно – в подростковом возрасте в наши головы постоянно приходят дурные мысли. – Но учеба в Хартли отлично проветрила мне голову.

– Значит, стань знаменитой, детка, – уверенно говорит Дастин. – Я хочу попасть на твой концерт.

– Приходи, – легко соглашаюсь я, называю дату выступления и название клуба.

– Приду, – обещает он.

– Серьезно?

– Да. Слушай, Франки, ты ведь хорошо умеешь бренькать на гитаре? – спрашивает вдруг Дастин и делает странный жест пальцами, который, по его мнению, наверное, подразумевает перебор струн.

– Нет, – отрезаю я.

– Как нет? Я же слышал, что ты играла! И хорошо играла! – восклицает Лестерс.

– Играть – умею. А бренькать – нет, – отвечаю я.

– Как с тобой сложно, – вздыхает он, поднимает руки в воздух, но потом снова обнимает меня. – Хорошо, хорошо. Играть. Ты умеешь играть. – Теперь Дастин не спрашивает, а утверждает это.

– И что из этого?

– Научи меня.

– Что? – переспрашиваю я. – Тебя?

– Ты так изумляешься, будто со мной что-то не так, – оскорбляется Дастин.

Я закатываю глаза.

– Что-то? Ты издеваешься? Да с тобой все не так, и…

Он закрывает мне рот ладонью – я чувствую едва заметный аромат ментола. Знаю, что этот жест не самый классный, но мне… нравится.

Ладонь Дастина перемещается мне на щеку.

– Мне предложили сыграть рок-музыканта. Именно поэтому я приехал на концерт «Красных Лордов». Я… – Вспоминая, что произошло на этом самом концерте, он замолкает. – Кхм. В общем, мне нужно научиться играть на гитаре.

Лестерс – рок-стар? Забавно.

– Можно подумать, ты сам будешь исполнять песни, – фыркаю я. – Санудтреки запишут профессиональные музыканты.

– Да не в этом дело, – морщится он. – Мне нужно это для достоверности. Я же должен иметь представление, что это такое – играть. Что такое – быть музыкпантом. Я хочу научиться чувствовать музыку. Съемки совсем скоро.

– Это, конечно, замечательно и все такое. Но не мог бы ты убрать руку с моего лица? – интересуюсь я.

– А, да. Извини.

Он опускает ладонь, но целует в щеку.

– Ну как?

– Почему ты просишь об этом меня? – интересуюсь я.

– Мне кажется, мы признались друг другу в симпатии и решили встречаться, – хмурится он.

– Мы решили встречаться?!

– А разве нет?!

– Все зависит от того, как ты будешь себя вести, – изрекаю я и теперь сама глажу Дастина по лицу. – А если ты хочешь играть на гитаре… Через пару дней я буду свободна.

Его лицо разочарованно вытягивается.

– Я хотел начать завтра.

– Завтра у меня репетиция с группой – важная. Нам нужно будет подготовиться к выступлению в клубе. Послезавтра я встречаюсь с тетей и братом – они приедут в Нью-Корвен.

– Мне надо знать свое расписание, – раздосадованно сообщает Дастин. – Я позвоню тебе завтра, и мы договоримся. Встречаться со знаменитостью непросто, – добавляет он.

– Я еще не решила, будем ли мы встречаться, – весело сообщаю я, желая его подразнить.

– Я уже решил сам, – спокойно отзывается он. – Кстати, мы выходим на следующей станции.

– И куда идем?

– Сюрприз. Покажу тебе свое любимое место в этом городе. Его настоящее сердце. У тебя всегда теплые руки, – замечает внезапно Дастин.

– А у тебя всегда ватная голова, – зачем-то снова дразню его я. И снова целую, не узнавая себя.

Мы выходим из метро и шагаем по ночному городу, держась за руки. Идем мимо старинных зданий и утопающих в блеске небоскребов, мимо полуночных кафе, откуда упоительно пахнет кофе, и мимо баров, из которых доносится разбивающая темный воздух на осколки музыка. Мы шагаем мимо арок, витрин, парковок, галерей, рекламных вывесок, медиафасадов, газовых фонарей. Пересекаем дороги по пешеходным переходам, перебегаем улицы, обходим стороной людей. Черничная тьма бережно скрывает нас от посторонних глаз, а огни – бирюзовые, желтые, алые – стелятся перед нами, прокладывая путь к сердцу города.

Сначала я не понимаю, куда Дастин ведет меня, а потом до меня доходит – мы направляемся в западную часть Вест-Чарлтона, к пересечению 32-й Восточной улицы и Симпл-стрит. И оказываемся в Хай-Хадсон парк. Неподалеку от него стоит круглосуточный супермаркет, и Дастин, нацепив темные очки, тащит меня туда и покупает два красных пледа, воду и какие-то чипсы. Его никто не узнает, и он этим наслаждается.

– Зачем нам все это? – с любопытством интересуюсь я у Дастина – но он упрямо хранит молчание. И снова тянет меня за собой.

Мы оказываемся в Хай-Хадсон парке. Если честно, я ни разу не была здесь, но от других парков Нью-Корвена он ничем не отличается. Это спокойное, ухоженное место, тянущееся вдоль оживленных улиц. Здесь много зелени, лавочек, зон со столами для барбекю, асфальтированных дорог, фонарей и указателей.

Наверняка днем парк занят любителями спорта, жареного мяса и долгих прогулок, но сейчас, в столь поздний час, почти пустынен. Лишь вдалеке я вижу три фигуры – парень и девушка выгуливают собаку, да какой-то пожилой мужчина совершает позднюю пробежку.

Лестерс ведет меня в глубь парка, к огромным деревьям с густой кроной, в которой запутался слабый ветер. Он явно бывал здесь не раз и не два – слишком хорошо ориентируется и знает, куда идти.

– И когда мы будем на месте? – спрашиваю я.

– Скоро, – отвечает он.

– И что там будет? – гадаю я.

– Сюрприз.

Мне почему-то кажется, что Дастин приведет меня к какой-нибудь особой лавочке или к фонтану, но он вдруг ведет меня запутанными тропинками на какой-то холм. Мы выходим из-за деревьев и оказываемся на чудесной панорамной площадке – отсюда видна часть Гриффит-стрит и еще нескольких центральных улиц, застроенных небоскребами. В ночи перед нами раскрывается целая плеяда огней мегаполиса – мне кажется, что я смотрю не вдаль, а в небо, усеянное звездами.

Это свобода.

Я замираю от восторга. Это место действительно сердце города. Я даже и не думала, что отсюда, с возвышенности, может открываться столь шикарный вид.

– Нравится? – спрашивает довольно Дастин, кладя мне руку на плечо.

– Нравится, – отвечаю я восхищенно.

– Это мое секретное место. О нем по большей части знают только местные – почти ни в одном путеводителе не увидишь. Когда я переехал в Нью-Корвен и снял квартиру поблизости, то случайно нашел его. Когда мне было плохо, приходил сюда и набирался сил.

– А я приходила к морю, – признаюсь я зачем-то. – На свой тайный пляж неподалеку от дома. И сидела там часами, перебирая камни.

– Ты жила у моря?

Я киваю.

– А мне приходилось работать у моря. Наверное, это здорово, когда море рядом, – задумчиво говорит Дастин.

– Да, я очень скучаю по нему, – поднимаю я глаза к невидимым звездам. – Зато небо везде одинаковое.

Дастин непонимающе на меня смотрит. И я поясняю:

– У меня не осталось моря, но зато было и есть небо. Оно всегда со мной, где бы я ни находилась.

– Какая же ты поэтичная, – тепло улыбается он. – А ты бы хотела вернуться обратно, к своему морю?

– Я родом из маленького городка. Там нет перспектив, и это пугает. Все, что я могу – иногда возвращаться домой и набираться сил. Надеюсь, в августе у меня получится съездить на пару недель. А ты? Хотел бы вернуться в родной город, в котором родился?

– Нет, – жестко отвечает Дастин. И я не спрашиваю, почему. Понимаю, что он не ответит.

На холме стоит несколько удобных деревянных лавочек. Мы выбираем центральную, забираемся на нее с ногами и закутываемся в пледы – все-таки ночная прохлада берет свое. В какой-то момент Дастин умело разводит небольшой костер, хотя этого и нельзя делать – это правонарушение. Однако он обещает внимательно следить за огнем. Пламя трещит, искры вздымаются вверх, и я вспоминаю картинку в своей голове.

Ночь, небо – правда, без звезд, костер, искры и мы.

А еще – откровенность.

– Ты так и не рассказала про своих парней, – вспоминает Дастин.

– У меня толком и не было никого, – говорю я. – Но если ты сочтешь это забавным и начнешь смеяться, я тебе врежу, клянусь.

– Не начну, – обещает Дастин. – То есть ты ни с кем не встречалась?

– Так, ходила на несколько свиданий. Но мне не понравилось.

– Почему?

– Я не люблю, когда меня начинают касаться, – признаюсь я. – Когда пытаются обслюнявить губы или лезут под кофту.

Меня передергивает из-за неприятного воспоминания. Дастин замечает это и, кажется, делает себе заметку в уме.

– А я?.. – спрашивает он.

– Ты – это другое, – серьезно говорю я. – Не знаю, почему с тобой все не так. Ты мне не противен. Тебя я не боюсь.

– А других?

По моему взгляду Дастин понимает ответ.

– Ну, и, пожалуй, Уилшер не вызывал подобного чувства и не был противен.

– Давай не будем о нем, – просит недовольно Дастин. – Почему ты так относишься к мужчинам, Санни?

Если идти – то до конца. И я нахожу силы сказать:

– Моя мать – алкоголичка. Да и травку не прочь покурить. На меня ей плевать. Моим воспитанием занимались бабушка и дед. Однако она иногда приезжала к нам – когда была на мели или когда пыталась завязать. Завязать у нее не получалось, зато получалось постоянно находить каких-то законченных уродов. Один из таких приставал ко мне. Мне было лет двенадцать или тринадцать. И, наверное, это оставило след в моей голове. Никогда не анализировала, – усмехаюсь я.

Лицо Дастина, освещаемое светом костра, темнеет. Он произносит пару непечатных слов, и я слышу в его голосе отвращение.

– Нет, ничего не случилось, – продолжаю я. – Я закричала, и прибежал мой дедушка, выставил этого урода. Но воспоминания остались. Да и вообще, много всего было. Мать частенько отравляла нам жизнь. И, наверное, глядя на всю череду ее козлов, я решила, что лучше буду одна.

– И встретила меня.

– Эй, Доставка, ты слишком самодоволен! – делано возмущаюсь я.

– Я просто озвучиваю факты! Я же знаю, чего ты хочешь, – нагло подмигивает он мне.

– И чего же?

Я думаю, что он скажет: «Меня». Но Дастин достает упаковку чипсов и трясет у меня под носом.

Мы хрустим чипсами в унисон.

– Забей на это все, – говорит Лестерс. – Забудь все это дерьмо. Пока ты его помнишь – оно сильнее тебя. Но когда ты его отпустишь – ты победила.

– Ого, какой ты умный, – смеюсь я. Отчего-то на душе тепло и спокойно.

– Это не ум, а опыт. Мне многое пришлось отпустить, потому что я не хотел быть побежденным обстоятельствами. Санни, я хочу знать о тебе все, – вдруг заявляет он. – Что ты любишь, что ненавидишь, какие шоколадные батончики покупаешь.

– Батончики – это так важно! – восклицаю я.

– Еще как, – подтверждает Дастин. – Я давно заметил, что «Пламлис» выбирают идиоты без вкуса, а «Кристис» – адекватные люди.

Это два самых известных производителя шоколада в стране. И между ними идет вечный спор – кто лучше.

Я признаюсь, что «Кристис» – мой любимый батончик, и Дастин радуется непонятно чему.

До самого рассвета мы разговариваем – словно открываем друг друга заново. Я рассказываю про то, как училась играть на фортепиано, беря уроки у мисс Вудс, как заинтересовалась рок-музыкой, как организовала свою первую группу, как поступила в Хартли, как училась. Дастин говорит о том, что в детства любил театр, а в школе для мальчиков его считали гиком и не слишком любили, но ему было плевать на всех. Я узнаю о его первых победах и неудачах, о том, как ему долгое время не везло, о том, как он все же смог пройти кастинг – один из сотни – и получил первую роль, как стал знаменитым. С особой теплотой Дастин рассказывает о своей матери и старшей сестре, которые живут в Хэдмане. Я понимаю, что он любит их. И мне это нравится. Я никогда не понимала тех, кто плохо относится к родителям – любящим, разумеется. Не таким, как моя мать.

Это так здорово – узнавать человека заново, понимать, что у него на душе, чем он живет и дышит, о чем мечтает. Хотя, конечно, мы не обходимся без подколов и шуточек, и это чертовски разбавляет романтическую атмосферу.

Потом наступает рассвет – яркий, золотистый, исполосованный росчерками фиолетовой пасты, кое-где переходящей в нежную сиреневую акварель. Отсюда, с холма Хай-Хадсон парка, небо кажется больше и ярче – рассвет падает прямо на нас. В наши руки. В наши головы.

И мы готовы его ловить. Готовы делить его между собой.

Спать совершенно не хочется, и хотя сегодня мне нужно на работу, я не думаю об этом. Я наслаждаюсь моментом.

Когда рассвет растворяется и небо становится нежно-голубым, целуемся – от нежности кружится голова – и уходим, затушив костер.

На такси мы направляемся домой, и таксист всю дорогу странно поглядывает на Дастина, хотя тот старательно закрывает лицо. Это выглядит очень забавно. Когда мы подъезжаем к моему дому, Лестерсу начинает названивать обеспокоенный Хью, который не нашел своего подопечного дома. Оказывается, Дастин тоже не будет сегодня спать – с утра у него запланировано какое-то важное мероприятие.

Мы договариваемся встретиться на днях, чтобы я дала Лестерсу первый урок игры на гитаре, и снова целуемся, уже на прощание – быстро и смазанно, как будто с лучами солнца к нам обоим пришли неуверенность и смущение. Тем не менее, прощаясь, он называется меня Франки, а я его – Доставкой, и в наших голосах – теплота.

Я ухожу, но оборачиваюсь – Дастин смотрит на меня из окна такси. И мне нравится его долгий пронзительный взгляд. Я машу рукой, и он машет в ответ.

Я поднимаюсь в квартиру, не понимая, что со мной – или с нами? – происходит. Захожу, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить подруг, и направляюсь на кухню. Нужно сделать крепкий кофе, позавтракать, умыться и избавиться от макияжа, привести себя в порядок и собираться на работу. Странно – я не спала, однако мне хочется летать.

На кухне меня ждет сюрприз.

У окна с чашечкой кофе стоит… Октавий. Вид у него самый задумчивый, словно он лицезреет не залитую утренним солнцем улочку, а королевские сады. Из одежды на нем только белое полотенце, обмотанное вокруг бедер – к его чести, надо сказать, обмотанное очень даже хорошо. Если включить фантазию, можно подумать, что Октавий в бриджах – полотенце достает почти до колен.

– Доброе утро, – невозмутимо говорит мне он.

– Доброе, – отвечаю я, подмечая про себя, что фигура у него очень даже ничего, хотя фигура Лестерса нравится мне больше – он более загорел, крепок и без этой особой аристократической изящности. Да и татуировок у него нет.

А еще я вижу на спине Октавия царапины и, кажется, понимаю, откуда они взялись. Мне становится смешно – Лилит страстная кошечка!

– Налить кофе? Я сварил, – продолжает он светским тоном. – Но если честно, кофе у вас не слишком хороший.

– Наверное, не слишком дорогой, – отвечаю я. Барабанщик «Красных Лордов» почти без одежды стоит на моей кухне и варит кофе. Для меня. Красота. – Прости, что не припасли для тебя немного кофе «Лювак», – вспоминаю я про самый дорогой кофе в мире, который ценится многими знатоками. Его зерна сначала поедаются мусангами, потом естественным путем покидают пищеварительный тракт зверьков и только затем обжариваются. Я не стану пить его даже бесплатно.

Октавий морщится.

– Однажды Кезон привез откуда-то вкусный кофе. Я пил его целый месяц и только потом узнал, что это «Лювак», – рассказывает он мне, и на его красивом лице непередаваемое отвращение. – Какая кружка тебе нравится: красная в белый горошек или желтая с цветами?

– Любая, – смеюсь я.

Мы пьем кофе и разговариваем на темы, на какие могут разговаривать два едва знакомых человека, встретившихся случайно на кухне. Сначала это погода, затем мы плавно переходим к обсуждению последних громких новостей, а потом переключаемся на фильмы. Октавий любит артхаус и – парадокс! – тупые комедии. И он сам мне кажется человеком-парадоксом: в нем уживаются мальчик из сладкоголосой группы и яростный барабанщик в маске. Октавий окружен ореолом загадочности.

Наш разговор прерывает Лилит – взлохмаченная и счастливая.

– Доброе утро, Сладенький! – щебечет она и потягивается как кошка, – ее короткая кружевная сорочка на тонких бретельках ползет верх, максимально обнажая ноги. Она подходит к стоящему у окна Октавию и обнимает, прижимаясь щекой к его обнаженной груди.

Меня подруга не замечает.

– Доброе утро, – со смехом говорю ей я. Лилит видит меня, потешно округляет глаза и резко отстраняется от Октавия, делая вид, что просто стоит рядом. Кажется, она не ожидала увидеть меня здесь и теперь стесняется.

– Где ты была, Ховард? Куда вы пропали с Лестерсом? – тут же накидывается на меня Лилит, решив, что лучшая защита – это нападение.

– Сначала гуляли, а потом до рассвета сидели в Хай-Хадсон парке, – признаюсь я.

– И что вы там делали? – щурится она.

– Разговаривали по душам. Он не такой засранец, каким кажется на первый взгляд. А вы что делали? – невинным тоном спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю что.

Лилит кидает быстрый взгляд на совершенно невозмутимого в своем полотенце Октавия. Мне кажется, что такими темпами он скоро переедет к нам.

– Да так. Тоже разговаривали по душам, – говорит она, но легкий румянец на щеках ее выдает. – Октавий подвез меня до дома… Вернее, я его… В общем, не важно. Я пригласила его на чашечку кофе.

– Плохого кофе, – вставляю я, вспоминая его слова.

– Хорошего, – отрезает Лилит. – Прекрасного. Правда ведь? – спрашивает она Октавия. Тот пожимает плечами.

– Что это значит? – подозрительно спрашивает подруга. – Тебе что, не понравился… кофе? Ричард!

Тот смотрит на нее с усмешкой и потирает подбородок.

– Это был неплохой… кофе. Довольно крепкий. Хорошей прожарки.

– Ты хотел бы попробовать его еще раз? – мурлыкает Лилит, явно опять забыв обо мне. Ее взгляд – взгляд влюбленной девушки, которая в восторге от своего парня.

– Хотел бы, – задумчиво отвечает Октавий, тоже не сводя с нее глаз. – Привык к качественным напиткам. К таким, чтобы сносило голову от вкуса.

– Хороший кофе нужно заслужить, – смеется Лилит.

Они явно говорят не о кофе. И между ними явно есть особое притяжение.

Я не знаю, хорошо это или плохо.

* * *

Лилит видела, как Санни вместе с Дастином убегает прочь с вечеринки Тейджеров. Подруга только подмигнула ей и была такова. Лилит готова была поклясться, что у нее совершенно пьяные глаза, вот только она сомневалась, что это из-за алкоголя.

Санни была пьяна Дастином.

Лилит видела, как они целовались, спрятавшись ото всех в дальнем уголке террасы за декоративными деревьями, обвитыми разноцветными огоньками. Лилит просто хотела поболтать с подругой, заскучав в одиночестве, а вышло так, что она стала свидетелем довольно романтичной сцены. Если честно, Лилит и подумать не могла, что Санни и этот звездный козел Дастин Лестерс, с которым она вместе училась, станут встречаться. Но видя, как они самозабвенно целуются, позабыв про весь мир, Лилит вдруг подумала, что они – отличная пара. Если только, конечно, Лестерс не играет с ее подругой. Однако Санни – трезвомыслящая. Она не позволит кому-то обвести ее вокруг пальца.

Лилит не стала мешать парочке, а попросту ушла и еще целый час скучала в компании друзей Элинор, успешно играя роль дочки богача, ставшей подружкой Ричарда. Октавий все это время почти не обращал на нее внимания – беседовал о музыке с Джонатаном Тейджером и с каким-то мужчиной, который был представлен Лилит как известный музыкальный продюсер. Изредка она поглядывала в сторону Сладкого, отчего-то злясь, что он не уделяет ей должного внимания. А он словно забыл о ней. И подошел только тогда, когда Тейджер захотел представить Санни продюсеру.

– Где твоя подружка? – тихо спросил Октавий, склонившись к Лилит. Со стороны казалось, что он целует ее.

– Ушла с Лестерсом, – так же тихо ответила она и, вдруг положив руку ему на шею, поинтересовалась: – А когда уйдем мы?

– Потерпи, – было ей коротким ответом. Октавий вновь оставил ее и вернулся к Тейджеру и продюсеру.

Лилит только вздохнула. Ну да, они должны играть по его правилам. Она лишь… наемный работник? Или кто?

Эта мысль неожиданно разозлила Лилит. Октавий платит ей за то, что она притворяется его девушкой. Но то, что между ними происходит… Как это можно объяснить? Дополнительными услугами?

Гордость Лилит не принимала этого.

– Вы очень яркая пара, – сказал ей кто-то из гостей – девушка Ричарда явно вызывала большой интерес. И только присутствие Элинор Фелпс не давало гостям вцепиться в Лилит с вопросами.

– Спасибо, – обворожительно улыбнулась она.

– У вас серьезные отношения? – поинтересовался кто-то еще. – Ждать ли свадьбы?

– Сложно сказать, – потупила глаза в пол Лилит. – Сейчас мы влюблены и счастливы, но загадывать я ничего не хочу.

Она легко перевела разговор на другую тему, но осадок от мыслей все равно остался. Лилит всегда были нужны деньги, и она понимала, что это – ее новая подработка, самая невероятная из всех. Однако так же хорошо она понимала, что ее тянет к Октавию как магнитом. И рядом с ним она словно с ума сходит.

В какой-то момент Лилит поймала на себе взгляд Элинор – изучающий, но не злой. Заметив, что девушка смотрит на нее, певица отсалютовала бокалом. В ответ Лилит подняла свой бокал. И сделала вид, что ей безумно интересен разговор о новой коллекции известного модельера.

В какой-то момент Лилит выскользнула из-за столика и ушла в тот самый укромный закуток, огражденный декоративными деревьями, где прятались Санни и Лестерс. Она стояла, положив ладони на перила, и разглядывала ночной город. Себя Лилит чувствовала куклой – ростовой, красивой, нарядной… Искусственной. Все вокруг думали, что она – девушка Октавия, в том числе его мать, а она всего лишь играла роль. Как есть кукла.

Там ее и нашел Октавий. Он подкрался к ней незаметно, положил руки на талию, заставив вздрогнуть, и притянул к себе, целуя в шею. Будто и не игнорировал последние часы.

– Эй, – вывернулась из его объятий Лилит, – ты что делаешь, Сладкий?

– Не называй меня так, – уже машинально ответил он и снова попробовал обнять девушку. Кажется, Октавий выпил чуть больше, чем следовало, а вот Лилит лишь пригубила шампанское – терпеть его не могла.

– А как мне тебя называть? – спросила она. – Любимым?

– Почему бы и нет? – легкомысленно согласился он и протянул руку к ее черным волосам, тщательно уложенным в очередном салоне. Октавию было важно, чтобы она соответствовала ему.

– Почему бы и нет? – нахмурилась Лилит, легонько ударяя его по запястью. – Проснись, Сладкий. Я ведь просто играю роль твоей подружки. Когда мы наедине, зачем притворяться?

– Перестань, – поморщился он и снова предпринял попытку обнять ее – на этот раз ему это удалось. Высвободиться Лилит не получилось. Да не сильно и хотелось – когда Октавий находился так близко, все мысли улетучивались, оставляя лишь плохо контролируемое желание быть с этим человеком. Забрать его себе и никому не отдавать.

– Знаешь, что мне хотелось сделать весь этот чертов вечер? – тихо спросил Октавий, обнимая Лилит и неспешно целуя ее лицо, игнорируя полураскрытые пухлые губы.

– Что? – только и спросила она, сминая пальцами рубашку на его спине.

– Избавить тебя от платья, – прошептал он, медленно ведя руками по ее телу вниз, изучая его сквозь ткань.

– Оно мне не идет? – запустив в его волосы пальцы, спросила Лилит. Положа руку на сердце, она бы и сама была рада избавиться от платья. Но… не здесь. Не сейчас.

– Тебе больше идет быть без ничего, – сообщил ей Октавий, чуть задирая кверху пышную молочную юбку – слабые протесты девушки не остановили его. И стоило ему поцеловать Лилит в губы, как она перестала отбиваться, забыв обо всем на свете.

Есть только он – Октавий.

Есть его манящие руки и губы, удивительно нежные и в то же время дерзкие.

И аромат дорогого холодного парфюма, к которому она почти привыкла. Изысканный флердоранж, хвоя и немного сладковатой ванили.

Поцелуй становился все жарче, объятия – крепче и вызывающе, а юбка поднималась все выше и выше. Кажется, Октавий не собирался отпускать Лилит просто так, ему было плевать, где они находятся, и плевать, что их могут увидеть. Плевать на все. Только он и Лилит. И огни этого города, каждый из которых, казалось, смотрел на них и сиял во тьме только для них одних.

Они упали на диванчик – тот самый, на котором еще недавно сидели Санни и Лестерс. И почему-то именно эта мысль вдруг отрезвила Лилит.

Так, как она увидела подругу, так и ее саму может кто-то увидеть.

– Все, хватит! – вдруг отстранилась Лилит – все-таки нашла в себе силы. Она уперлась руками в тяжело поднимающуюся грудь Октавия, не давая ему возможности заключить себя в объятия.

– Что такое, Лил? – с недоумением спросил он.

– Мы заключили сделку: я – твоя подружка на публике. Какого черта происходит, а? Что ты делаешь? – спросила Лилит, нервно натягивая платье обратно и отсаживаясь подальше от Октавия.

– Тебе не нравится? – прямо спросил он, пристально на нее глядя.

– Почему мне должно нравиться это? – вырвалось у Лилит, верх над которой снова взяла гордость.

– Думаешь, непонятно, что ты чувствуешь? – криво улыбнулся Октавий. – Говори, что угодно, Лил, но я же знаю, что тебе в кайф. Об этом сигнализирует твое тело и…

– Перестань! Мы играем пару из-за твоей матери, но у меня такое чувство, что… что я – твой обслуживающий персонал! – выпалила Лилит.

– Вот как? – приподнял бровь Октавий, который явно был недоволен тем, что она так оттолкнула его. Для него в их странных отношениях все было куда проще, чем для нее, хотя он и сам не думал, что его будет тянуть к этой забавной девушке.

– Ты платишь мне за то, чтобы я играла роль твоей подружки или была твоей подружкой? – спросила рассерженно Лилит.

– Ты хочешь сказать – спала со мной? – полюбопытствовал он.

– Идиот! – рассерженно выкрикнула она и вскочила на ноги. – Ты думаешь, я твоя кукла, что ли? Можешь пользоваться мной?

– Что ты несешь? – потер руками лицо Октавий. – Зачем ты все так усложняешь? Просто иди ко мне, – похлопал он по дивану рядом с собой, делая последнюю попытку. – И перестань, злиться не из-за чего.

– Не из-за чего? – еще больше вспылила Лилит. – Ты слышишь себя?

– А ты? Несешь какую-то чушь.

– Не чушь. Ты просто придурок.

– Не думаю, что это хорошая идея – повышать на меня голос, – холодно сказал Октавий.

Наверное, они бы поругались, если бы их не нашла Элинор.

– Вот вы где, – сказала она весело. – А я вас обыскалась…

На этом певица замолчала – поняла, что между сыном и его девушкой что-то произошло.

– Все в порядке? – спросила Элинор, настороженно глядя на Октавия.

– Да, – натянуто улыбнулся тот.

– Конечно, – одновременно с ним ответила Лилит. Ее улыбка получилась куда более естественной – актриса как-никак.

– Надеюсь, вы не ссоритесь из-за пустяков? – поинтересовалась Элинор.

– Нет, что ты, – раздраженно ответил Октавий.

– Что-то подсказывает обратное, – усмехнулась его мать и обратилась к Лилит: – Дорогая, не обращай внимания на перепады его настроения. Ричард с детства подвержен им. Я нашла вас, чтобы сказать, что уезжаю – завтра с утра фотосессия, и мне нужно выспаться. Надеюсь, вы хорошо повеселитесь, – добавила Элинор с явным намеком, прекрасно понимая, почему они решили уединиться в столь укромном местечке.

– Пожалуй, мы тоже поедем домой, – решил Октавий. Он встал и, ни слова не говоря, направился на террасу. Обиженная Лилит про себя пожелала ему провалиться, однако внешне оставалось спокойной – даже улыбнулась. Она отлично отыгрывает свои роли. Всегда.

– Лил, не обращай внимания, – повторила Элинор, кладя руку ей на плечо. – Рич – хороший мальчик. Но иногда ужасно себя ведет. Идем.

Она взяла Лилит под руку и повела к хозяевам дома, чтобы попрощаться с ними. С Октавием они встретились уже в холле – он был холоден и отстранен. И в какой-то момент Лилит даже подумала, что он обиделся на нее.

Втроем они спустились на лифте и направились на подземную стоянку, где Элинор ждал автомобиль с водителем, а Лилит и Октавия – его машина.

– Если вы поссорились, надеюсь, что найдете силы помириться, – напоследок сказала Элинор. – И, Ричард, ты можешь просто уступить девушке.

Она потрепала сына по волосам – как маленького – и умчалась, оставив после себя шлейф утонченных духов. Тонкий аромат застывших во льду голубых гортензий, морозного утра и северного сияния.

– Садись за руль, – бросил Октавий Лилит и оказался на пассажирском месте. Она вздохнула и послушно опустилась на водительское кресло.

– А если я пила? – спросила она, пристегивая ремень безопасности.

– Я же видел, что не пила, – отозвался Октавий.

– Как? Ты на меня вообще внимания не обращал!

Он одарил ее тяжелым взглядом.

– Просто отвези меня домой.

– Эй, ты обиделся? – осторожно спросила Лилит, включая зажигание.

– Нет.

– Серьезно?

– Просто веди машину, – сказал Октавий и отвернулся к окну.

Отлично! Подставная девушка, любовница, еще и личный водитель! Но Лилит сдержалась. Пусть ведет себя как скотина. Будет меньше нравиться ей.

Ехали они молча – стоило Лилит включить радио, как Октавий попросил выключить его. Он не ругался, не повышал голос, но был так холоден, что девушке стало не по себе. И Лилит опять подумала, что уже в который раз забыла, кто он и кто она.

И что между ними пропасть.

Единственное, что ее радовало – отсутствие пробок. Ночью дороги были более-менее пусты.

– Приехали, – сказала девушка, резко тормозя.

– И куда ты меня привезла? – спросил Октавий, открывая глаза. Он то ли спал, то ли притворялся спящим весь путь.

И только тогда Лилит поняла, как сглупила.

Они приехали не к дому Октавия – огромной сверкающей высотке, а к своему собственному дому – невысокому и неказистому. Как она перепутала, Лилит понятия не имела. Глядя на темные окна своей квартиры, девушка лишь крепко выругалась. Так крепко, что Октавий удивленно на нее покосился – такие выражения не следовало знать хрупким куколкам.

– Прости, – выдохнула Лилит. – Сама не знаю, как так получилось. Задумалась. Сейчас отвезу тебя к тебе домой.

Она уже хотела повернуть ключ зажигания, но Октавий остановил ее, положив на тыльную сторону ее бледной тонкой ладони свои пальцы.

– Не надо, – сказал он. – Я уеду на такси. А ты завтра пригонишь машину.

– Надо, – заупрямилась Лилит. – Иначе ты будешь думать, что я сделала это специально.

– Я думаю, что ты весь вечер сегодня ведешь себя глупо, – произнес устало Октавий.

– Ты все-таки злишься на меня, – констатировала она. – За что?

– Может быть, за то, что ты назвала меня идиотом и придурком? – спросил он с издевкой. – И за то, что дала понять, как ты ко мне относишься?

– И как же? – нахмурилась Лилит.

– Как к ублюдку, который принуждает тебя к чему-то. Я прекрасно знаю, что ты этого тоже хочешь. Понимал бы, что тебе это противно, не прикоснулся.

Сквозь его ледяную маску стали наконец проступать эмоции.

– Я такого не говорила. – Лилит поджала губы, на которых не осталось и следа от помады.

– А что ты несла про обслуживающий персонал, куклу и деньги? – спросил Октавий сердито. – Ты ясно дала мне понять, какого обо мне мнения. А ведь сама при этом играла со мной.

– Что?! – возмутилась Лилит. – В каком смысле – играла?

– В прямом, – отрезал он. – Специально ушла подальше ото всех, чтобы я не мог тебя контролировать. Чтобы прибежал к тебе.

– Ты пьян, – констатировала она.

– Пьян. Слегка. Но это не отменяет того, что ты заставила меня бежать следом, потом отпихнула и заявила, что я козел, который только и ждет, чтобы воспользоваться тобой. А ведь я думал, у нас все по обоюдному согласию. Потому что так хотим мы оба.

В его голубых глазах появился холодный огонь, который, правда, Лилит не пугал, а лишь, напротив, притягивал.

Октавий вдруг ударил кулаком по двери – как будто бы она была в чем-то виновата.

Этот жест стал для Лилит последней каплей. Эмоции хлынули из нее потоком. Она почти перестала сдерживаться.

– Ричард, – сказала Лилит, не мигая глядя на окна дома – огни отражались в ее темных глазах. – Не обижайся. Пожалуйста. Просто пойми, как это для меня странно. Ты платишь мне деньги, а я… сплю с тобой? Ты понимаешь, на что это похоже? Я просто хочу сделать свою работу. Ту работу, о которой мы договаривались. Посмотри на меня, – попросила она вдруг. – Ну, посмотри же.

Октавий все-таки нехотя повернулся к ней. И Лилит вдруг обхватила его лицо ладонями – кончики прохладных тонких пальцев касались висков.

– Ты мне нравишься до безумия. Я с ума схожу, когда ты рядом. Но я так не могу – если просто за деньги. Понимаешь?

– Не понимаю, – глухо ответил он, все еще сердясь. – При чем тут вообще деньги? Я вижу все иначе.

– А я вижу именно так, – едва сдерживая внезапно нахлынувшие слезы, произнесла Лилит. – Ты не замечаешь разницу между нами. Кто ты и кто я. Ты – кумир миллионов, который хочет, чтобы какая-то обычная девчонка притворялась его подружкой. Ты платишь этой девчонке. И сводишь ее с ума. Но пойми, что ей кажется, будто ты просто пользуешься ей, потому что считаешь, что имеешь право. Потому что купил. А она позволила тебе себя купить.

– Если сказать, что ты – глупая, это значит приуменьшить масштаб надуманной тобой трагедии, – сказал Октавий устало, убирая ее руки со своего лица.

По ее щекам потекли слезы.

– Тебя никто не собирался покупать. И я думал, что тебе хорошо со мной так же, как и мне – с тобой, – продолжал он. – При чем тут вообще деньги? Зачем ты делаешь из меня чудовище? Зачем ты придумываешь то, чего нет? Женщины, – покачал он головой.

– Ты на меня злишься, – сквозь слезы вымолвила Лилит, ненавидя себя за то, что ревет при этом человеке, но отчасти понимая, что хотела показать ему свои слезы. Санни сказала бы, что она провоцирует Окта.

– Уже нет. Если в твоей голове всегда такая каша, то злиться на тебя – излишне, – хмыкнул Октавий, доставая одноразовые платки, чтобы вытереть лицо девушки. – И хватит реветь. Это бесит, серьезно.

Однако его слова возымели противоположный эффект – слез стало в два раза больше. Только при этом во взгляде Лилит появилась хитринка, которую парень не замечал.

– Слушай, Лил, я буду с тобой честен. Я не обещаю, что влюблюсь в тебя, что мы станем парой, что я женюсь на тебе, – тихо сказал Октавий, вытирая ее лицо платком. – Я вообще ничего не могу обещать тебе – кроме того, что выполню все обязательства по нашему договору. Но ты мне нравишься. И надеюсь, что я тебе тоже.

– Нравишься, – эхом отозвалась Лилит.

– Если мы нравимся друг другу, почему бы не провести вместе время? – пожимает плечами Октавий. – Если ты согласна так – без обязательств. Ты и я.

Слезы моментально высохли на ее глазах – все-таки Лилит отличная актриса.

– Твоя работа и мои деньги – это одно, наши отношения без обязательств – это другое. Ясно? – спрашивает он.

– Да, – прикрывает длинные ресницы Лилит и тянется к Октавию за новой порцией одурманивающих поцелуев. И он не заставляет ее ждать. Кладет ладонь на затылок и целует.

Это яркий по ощущениям поцелуй. Крепкий, волнительный и сладкий. Разрушительный.

Он все крушил на своем пути – обиды, домыслы, страхи.

Он крушил их самих, заставляя растворяться друг в друге, в их личном крохотном мире, где было место только двоим. Он ломал их. И сносил все запреты.

Лилит казалось, что она готова на все – прямо сейчас, прямо здесь, в машине. В какой-то момент, когда Октавий усадил ее к себе на колени, стягивая верх платья и с упоением оставляя на ее коже следы губ, ей казалось, что она больше не может сдерживаться. Она не заметила, как расстегнула его рубашку – поняла это лишь тогда, когда ее руки оказались на его напряженном от прикосновений прессе.

Касаясь кончиками пальцев его ремня, Лилит снова нашла в себе силы отстраниться – теперь соприкасались лишь их лбы.

– Что опять? – простонал Октавий, гладя девушку по пояснице – платье снова слишком сильно задралось вверх. И это, если честно, сводило его с ума.

– Пойдем… ко мне… – задыхаясь, сказала она.

– К тебе? – переспросил он. – Ты же не одна живешь.

– Никого нет, – прошептала она, глядя на него одурманенным взглядом. – Идем!

– Окей, – согласился Октавий, решив, что лучше не светиться в машине – мало ли кто может увидеть их. Папарацци стало слишком много.

Лилит, наскоро поправив платье, первой выскользнула на улицу, наполненную упоительной ночной прохладой. Октавий – следом за ней, едва не забыв поставить машину на сигнализацию. Взявшись за руки, они направились к ее дому. Правда, по дороге не сдержались, остановились и снова начали целоваться. Если бы кто-то увидел их, он решил бы, что они – сумасшедшие возлюбленные. Но Лилит и Октавий думали, что их никто не видит. И зря.

Едва они скрылись из виду, увлеченные друг другом, как из густой черной тени выскользнул невысокий парень хрупкого телосложения. Его светлые глаза болезненно блестели. По худому лицу ходили желваки. Кулаки были крепко сжаты.

– Сука, – выдохнул он с яростью.

Его звали Бен Донован, и он уже несколько лет был безнадежно влюблен в Лилит Бейкер. А еще он только что видел, как та, из-за которой его сердце тысячу раз разбивалось на осколки, развлекается с другим. Не просто целуется, а почти отдается. В машине. Как грязная потасканная мразь.

Бен влюбился в Лилит еще в первом семестре, и с тех пор чувства к ней его не отпускали. До этого он ровно с такой же силой боготворил лишь одну женщину – известную кинодиву Кэндис Каннингем, чьими постерами и фотографиями была завешана вся его комната с тринадцати лет.

Лилит переняла эстафету, отодвинув Кэндис в сторону.

А теперь Бен мог видеть, как то, о чем мечтал сам, Лилит проделывает с другим.

И да, конечно же, это был красавчик – Лилит под стать.

– Дешевка, – повторил тихо Бен и нырнул обратно в тень.

Эта дрянь получит свое. А он – свое.

…Лилит и Октавий, не зная ничего о мыслях Бена, продолжали наслаждаться друг другом. Они не без труда поднялись на нужный этаж и почти ввалились в темную квартиру, не переставая целоваться – жадно, с напором. По пути в комнату Лилит они что-то перевернули, но обоих это совершенно не смутило.

Октавий кинул Лилит на кровать, стоя у ее ног и рассматривая полуобнаженное его стараниями женское тело. Возможно, Лилит была не самой идеальной девушкой в его жизни, однако притягивала к себе так, что мозг его начинал отказывать, а ощущения обострялись до предела.

– Ну же, – капризно протянула Лилит, не понимая, почему теперь Октавий вдруг медлит. Ей хочется продолжения – она не может терпеть.

– Тихо, малышка, – прошептал он, снимая с себя ремень.

– Отшлепаешь меня? – хихикнула девушка. Однако он не ответил. Просто подошел к изголовью кровати и хрипло сказал:

– Руки.

– Что? – не поняла Лилит.

– Вытяни руки, – повторил Октавий. И она послу- шала его.

Он сложил ремень вдвое и вдел его в отверстие пряжки – получилась петля. Ему оставалось лишь расширить эту петлю – так, чтобы можно было накинуть на хрупкие кисти рук Лилит, вытянутые к изголовью кровати. А затем Октавий ловко затянул петлю – да так, что девушка не могла высвободиться.

Он сел рядом, гладя Лилит по лицу, спускаясь к шее, дотрагиваясь до ключиц, будто играя с ней. Верх ее открытого платья неприлично спущен почти к самой талии, и это кажется Октавию ужасно соблазнительным. Ее нежная кожа покрывается мурашками от его дыхания и поцелуев, которые чередуются с осторожными покусываниями – ему нравится экспериментировать и заставлять девушку выгибать спину, цепляясь пальцами в покрывало. Себя же он контролирует отлично – пока что.

Прежде чем склониться к Лилит, чтобы поцеловать, Октавий вдруг отстранился и сказал:

– И не думай о глупостях. Ты просто мне нравишься, Лил.

– Эй, просто делай уже что-нибудь, – нервно попросила она, – а то…

Но договорить не успела – его губы накрыли ее губы, и их обоих затопило светом. Мягким, теплым, чистым. Белым светом далекой утренней звезды.

Болезненное дыхание. Неровное биение сердец. Пронзительный блеск глаз. И полет в пропасть, наполненную доверху ванильными облаками.

Эта ночь для обоих была словно вспышка.

Словно пламя под звездным небом.

Живительным воздухом.

Ненавидеть – это легко.

Любить – это непросто.

Ты первый,

к кому

так нелепо влекло.

Цени меня, словно воздух.

Глава 5

Пломбирное солнце с кусочками шоколада

Сохрани свое доброе детское сердце.

Октавий находится у нас не слишком долго – после кофе он соизволяет-таки одеться, и Лилит отвозит его домой. Почему роль его личного водителя выполняет она, мне не очень понятно. А потом подруга тихо сообщает мне, что Октавий не слишком хорошо умеет водить. Делает это она с долей драматизма в голосе и в жестах, но я же вижу, что Лилит в восторге от того, что ей удастся побыть со своим кумиром еще некоторое время. Я никогда не замечала, чтобы ее глаза горели так ярко и чтобы улыбка ее была столь светлой.

– Будь осторожна, – напутствую ее я, пока Октавий одевается. – Не теряй голову. Пусть ее теряет он.

– Кто бы говорил, – хихикает Лилит. – Ты вообще видела себя со стороны, когда рядом с тобой Лестерс?

– Со мной что-то не так? – удивленно спрашиваю я.

– Что-то не так? – ехидно смотрит на меня подруга. – Да с тобой все не так. Влюбленная дурочка, – треплет она меня по волосам.

– Я не влюбленная, – возмущаюсь я. – Просто он мне нравится. Иногда.

– Да ты без ума от Лестерса, – объявляет Лилит. – Вы с ним вчера?.. – Она не продолжает фразу, а играет бровями, с любопытством глядя на меня.

– Нет! – тут же отвечаю я.

– Ты слишком быстро ответила! – торжествует она. – Неужели Лестерс соблазнил нашу невинную девочку Ховард вчера в парке?!

– Что ты несешь, – устало говорю я. – Никто никого не соблазнял. Мы целовались и разговаривали.

Лицо подруги разочарованно вытягивается.

– Кто-то из вас жутко тормозит. Или оба, – объявляет она.

– Ах да, мы же не такие реактивные, как вы со Сладким, – замечаю я. Лилит снова чуточку краснеет.

– Мы просто не могли сдерживаться, – мямлит она, – это сильнее нас. Физиология и все дела.

– Глупая, – я тискаю ее за щеки. – Я рада, что между вами все хорошо. Но не теряй головы, – добавляю я. Лилит должна понимать, что они слишком разные, чтобы быть вместе.

– У меня вместо головы давно кочан капусты, – заливается звонким смехом Лилит. А когда в гостиную выходит Октавий, тут же замолкает и строит из себя леди Недотрогу.

– Слушай, а где Кирстен? – напоследок спрашиваю я. – Она не пришла ночевать и ничего не писала.

– Не знаю, – растерянно смотрит на меня Лилит. – Давай позвоним ей?

– Езжайте, я позвоню сама, – отвечаю я. – Октавий, не обижай Лилит.

Он улыбается краешком губ.

– Ты видела, что твоя подруга сделала с моей спиной? Кто кого обижает – вот в чем вопрос.

– Эй, – обиженно надувает губы Лилит. – Тебе же нравилось!

– Идем, – берет ее за руку Октавий. И они уходят.

Я иду на кухню допивать кофе и несколько раз звоню Кирстен. Она не отвечает, и я начинаю волноваться за нее. Звоню и звоню, не понимая, что случилось. А когда все-таки трубку поднимают, я слышу мужской голос:

– Кирстен спит.

– Кто вы? – спрашиваю я. У Кирстен нет парня. И это точно не ее отец или брат. С кем она?

– Друг, – отвечает голос, и мне кажется, что я где-то слышала его однажды.

– Какой друг? – уточняю я. Всех друзей Кирстен я знаю.

– Какая разница? – усмехается незнакомец.

– Большая, – начинаю злиться я. – Я живу вместе с Кирстен, она куда-то пропала, а на ее телефон отвечает посторонний человек. Что я должна думать?

– А, ты одна из ее подружек, – хмыкает он. – Рыжая или брюнетка?

Парень вроде бы не говорит ничего плохого, но мне хочется его ударить – за интонации. И этот голос… Я точно слышала его раньше. Может быть, Кирстен знакомила нас? Не помню.

– Рыжая, – сдерживаясь, отвечаю я. – Позови Кирстен. Разбуди и позови.

– Без проблем.

Судя по звуку, он кладет телефон на твердую поверхность, видимо, на стол, и где-то на заднем плане раздаются смазанные голоса – я не могу разобрать ни слова. Проходит секунд тридцать, и трубку наконец берет Кирстен.

– Слушаю, – говорит она. Ее голос сонный.

– Ты где? – спрашиваю я. – Все в порядке? Мы тебя потеряли.

– Санни? Да, в порядке, – зевая, отвечает подруга. – Вчера вы разъехались, и я пошла к Эми – у нее была небольшая вечеринка. Забыла предупредить вас. Мы поздно уснули.

– А кто взял трубку? – осторожно интересуюсь я.

– Приятель Эми, он живет по-соседству. Я говорила тебе про него – он отлично играет в покер. Я оставила ему почти всю наличку! А когда у Эми не осталось нала, этот Маршалл заставил ее сделать ставкой поцелуй. И ей пришлось его целовать! По-моему, – хихикает Кирстен, – между ними что-то есть. Ох, – вздыхает она, – у всех личная жизнь. Кроме меня.

– А что у вас с Оливером? – спрашиваю я, вспоминая, как они целовались. – Он же тебе нравился.

– Он мне – да, а я ему – нет, – хмыкает Кирстен. Кажется, я слышу в ее голосе обиду и ставлю в голове галочку, что нужно поговорить с другом и узнать, как он относится к ней.

– Глупости, – отвечаю я. – Ладно, приезжай. Не задерживайся там. Окей?

– Окей, – обещает Кирстен.

Мы прощаемся.

Я делаю завтрак, долго принимаю душ, вспоминая события минувшей ночи и еще почему-то Криса. Потом привожу себя в порядок – скоро моя смена в «Принцессе Эмилии». Перед тем как выйти из дома, я беру чехол с гитарой – после работы репетиция. Наконец-то.

Я выхожу из дома в тот момент, когда к нему подъезжает темно-серый «Форд», из которого выбирается Кирстен. Она улыбается и машет водителю – парню со светлыми спутанными волосами, которого я… точно где-то видела. Он лениво поднимает руку вверх, прощаясь с Кирстен, и разворачивается. Когда он проезжает мимо меня, то подмигивает.

И я вспоминаю этого человека, сидящего за рулем. Это тот самый папарацци, который сфотографировал нас в Лестерсом на крыше в Хартли! Скорее всего, он и ответил мне по телефону – это его голос казался мне столь знакомым.

Волна нехорошего предчувствия проходит по моему телу и тает в районе солнечного сплетения. Те фотографии… Как они попали в прессу, если я удалила их?

Нет, Кирстен не могла.

«Слушайте, а сколько бы мы получили, если бы рассказали журналистам?..» – всплывают у меня в голове ее слова, сказанные тогда, когда она узнала тайну Октавия. Тайну, которую мы обязались не разглашать, и даже подписали бумаги.

А еще я вспоминаю, что в тот день, когда я, наконец, удалила снимки из карты памяти, изъятой из фотоаппарата папарацци, Кирстен была дома. Это был тот самый день, когда «Связь с солнцем» устроила вечеринку по случаю поражения в конкурсе. Кирстен могла спокойно пройти в комнату и посмотреть, что там на флешке.

У меня холодеют ладони. Я не хочу в это верить.

Сейчас мне нет дела до того, что наше опубликованное фото с Лестерсом принесло бы мне неприятности. Но мне не хочется осознавать, что мой близкий друг способен предать меня. Продать. За деньги.

Кирстен видит меня, радостно улыбается и подбегает. Она обнимает меня, как обычно, а после заглядывает в лицо.

– Ты уже на работу? А я думала, мы вместе…

– Кирстен, – перебиваю я ее болтовню, потому что не могу молчать.

– Что? – удивленно спрашивает подруга.

– Кто привез тебя домой?

– Маршалл, я тебе про него говорила, – отвечает она легкомысленно. – Сосед Эми. Ему было по пути. А что? Думаешь, между нами что-то есть? Он принадлежит Эми! – смеется она.

– Кирстен, – все так же серьезно говорю я. – Этот человек папарацци.

– Ну, он упоминал, что журналист, – кивает она.

– Он сделал фото со мной и с Лестерсом, – продолжаю я, не желая ее ни в чем обвинять, а просто излагая факты. – Фото, которое мы забрали у него вместе с картой памяти. Карта памяти хранится у нас дома. Сейчас она пустая. Но несколько дней я забывала ее почистить.

– И что? – настороженно смотрит на меня Кирстен, перестав улыбаться.

– А потом это фото все равно появилось в прессе. Ты знаешь эту историю.

Мы смотрим друг на друга. Я молчу. Она – тоже.

Мне тяжело все это говорить, и, если честно, я нахожусь в легком ступоре. Что чувствует Кирстен, я не понимаю – ее светлые глаза застилает непонятная ярость.

Первой тишину нарушает она.

– Хочешь сказать, что это я передала Маршаллу фото? – спрашивает подруга со злостью в голосе. Она редко выходит из себя, но если уж это случается, то надолго.

– Кирстен, послушай, – мягко прошу я. – Я не хочу ничего утверждать. Просто все это дико странно. Я не верю в совпадения.

– А во что ты веришь? – фыркает она.

– В то, что ты – мой друг, – спокойно говорю я, желая разобраться.

– Друг? – высоко поднимает Кирстен бровь. Только она так умеет. – Тогда почему ты обвиняешь своего друга в предательстве, Ховард?

– Я не обвиняю. Я хочу понять, как это получилось!

Ее злость начинает заводить и меня. Я пытаюсь успокоиться.

– Да? А разве ты не дала мне понять, что это я стащила фото с карты памяти и я передала их Маршаллу? – кричит она. – Разве не это ты думаешь?! А после этого смеешь называть меня своим другом?!

– Кирстен. Черт побери, перестань истерить и выслушай меня, – повышаю я в ответ голос. – Может быть, ты приводила этого Маршалла к нам домой, или рассказывала ему о Лестерсе, а он просто залез к нам и выкрал фото, или…

Закончить я не успеваю – Кирстен перебивает меня.

– Да, это я. Я. Я! – громко говорит она. – Можешь винить меня, Ховард. Во всем.

Она отталкивает меня и убегает домой. А я ругаюсь сквозь зубы, пинаю клумбу и иду к метро. Мне обидно почти до слез – но плакать я не собираюсь. Наверное, потом, когда меня отпустит, я переговорю с Кирстен еще раз. Нам обеим нужно успокоиться.

Смену в «Принцессе Эмилии» я отрабатываю не совсем удачно – посетителей, а значит, и чаевых, не слишком много. К тому же я роняю поднос с заказом, оступившись прямо в зале. Во-первых, я получаю выговор от администратора, во-вторых, это раздражает гостей, которым заказ предназначался, и они называют меня безрукой идиоткой, а я не могу возразить им и только извиняюсь с неестественно широкой улыбкой. А в-третьих, я должна оплатить то, что уронила на пол.

С работы я выхожу уставшая и с гудящими ногами, однако меня бодрит мысль о предстоящей репетиции. В последнее время мы слишком мало стали собираться вместе – каникулы всегда расслабляют. Но я намерена изменить это. Мы должны работать на износ.

Когда я иду к метро, мне звонит Мэг, которая напоминает, что завтра мы встречаемся.

– Вы уже приехали? – спрашиваю я, на ходу жуя горячий ход-дог.

– Скоро выезжаем, – весело отвечает она.

– Может быть, лучше поехать на автобусе? – говорю я. – Дорога долгая.

– Ерунда, я за рулем двадцать лет, – отмахивается Мэг. – Так быстрее. И не нужно заранее покупать билеты.

– Санни, привет! – слышу я на заднем плане голос Эштана. – Я везу тебе подарок!

– У меня тоже есть для тебя кое-что! – тепло сообщаю я. С братом мы общаемся мало, но я люблю его. Когда я приезжаю домой, он не отходит от меня ни на минуту. Мы вместе гуляем по пляжу – до самой темноты, рассматривая прорезающиеся на небе звезды через телескоп, ходим в лес, который я знаю как свои пять пальцев, выбираемся в соседнюю деревню Вэст-порт – на живописном клифе[2] рядом с ней снимают популярный мистический сериал «Запечатанные». А мы с Эшем его обожаем. Еще мы просто разговариваем обо всем на свете. Эшу всего десять, но он кажется взрослее – его рассуждения порою более глубоки, чем у подростков. Эшу интересен Нью-Корвен, и он с удовольствием слушает мои рассказы про столицу. Мэг они, впрочем, тоже нравятся.

Иногда мы втроем сидим на заднем дворе, провожая солнце, утопающее в море, и болтаем. Я безумно ценю эти моменты – в моей жизни их слишком мало.

Едва я заканчиваю разговор с Мэг, мне звонит Дастин – у него небольшой перерыв на съемках шоу талантов «А ты можешь?». Я сразу отвечаю на вызов – если честно, я ждала этого.

– Привет, рыжая, – слышу я его на удивление мягкий голос, и от этого становится теплее. Я даже на какое-то мгновение забываю про нашу ссору с Кирстен. – Скучаешь?

Я скучаю – уже скучаю, хотя мы виделись не так давно. Но из чувства противоречия смеюсь:

– Нет, конечно.

– Плохо, – вздыхает Лестерс. – А я по тебе скучаю.

– Сильно? – смеюсь я.

– Не особо, конечно, – нарочито равнодушно говорит Дастин. – Так.

– Что – так? – уточняю я.

– Немного. Ты сегодня мне снилась, Франки, – заявляет он.

– Ого! И что же это был за сон, Доставка? – спрашиваю я. – Надеюсь, не эротический?

– К сожалению, нет, – вздыхает Дастин – по его голосу слышно, что против эротического сна он бы не имел ничего против. – Ты убегала от меня.

– Да? И куда же? – я останавливаюсь неподалеку от входа в метро. На душе становится все теплее.

– Не знаю, – задумчиво отвечает Дастин. – Там было темно, и ярко сверкали звезды. А твои следы переливались радугой и исчезали. Эй! – вдруг спохватывается он. – Я не чертов романтик! Мои сны обычно имеют рейтинг восемнадцать плюс. А ты на меня дурно влияешь. Скоро я покроюсь ванилью, как стена – плесенью.

– Какой ты милый, Доставочка, – смеюсь я. Почему-то перед моими глазами стоит эта картинка: небесная тьма, звезды и следы на облаках, сияющие радугой – стоит пойти по ним, как они растворяются.

Как будто бы я побывала во сне Дастина.

– Я не милый, – отвечает он пренебрежительно. – Ты вообще понимаешь, к чему я веду?

– Нет, – честно признаюсь я.

– К тому, чтобы ты не вздумала убегать от того, что между нами происходит. – Эти слова Дастин произносит тихо – наверное, чтобы никто не слышал.

– Думаешь, я буду убегать от этого? – спрашиваю я серьезно. – Нет, Лестерс, скорее всего, убежать захочешь ты. Но я заранее официально предупреждаю, что у тебя ничего не получится. Понял?

– Принял к сведению, – насмешливо отвечает Дастин, которому мой ответ явно приходится по душе. – Мы ведь увидимся завтра? – спрашивает он требовательно.

– Да, вечером, – отвечаю я.

– Долго ждать. Присылай мне сообщения. Не молчи.

– Хорошо. А почему ты не чавкаешь? – спрашиваю я весело, вспоминая его прошлые звонки во время перерывов на съемках. Раньше Лестерс постоянно что-то жевал в трубку.

– Я никогда не чавкаю, – говорит он. – Ты что-то путаешь.

Мы беспечно болтаем еще несколько минут, но потом приходит Хью и едва ли не силой уводит Дастина. А я, согретая, словно солнцем, его голосом, иду в метро.

Репетиция, как и всегда, проходит в старом гараже родителей Оливера, который считается у нас репетиционной точкой. Естественно, это не просто старый пустой гараж, а настоящая репетиционная база, со звукоизоляцией и акустической отделкой. Мы с парнями потратили несколько месяцев, чтобы обустроить все как следует, и кучу денег, чтобы оборудовать всем необходимым. Этим руководил Нейтан. Я знаю, что у него есть цель – однажды открыть студию звукозаписи и профессиональную репетиционную базу со всеми инструментами и аппаратурой. Надеюсь, лет через десять он этого добьется. И мы будем записываться в студии Нейтана.

Когда я захожу на базу, парни уже все в сборе.

Оливер в бейсболке козырьком назад сидит за барабанной установкой и исполняет бласт-бит. Технично, уверенно и довольно быстро, хоть и не идеально. Скорость – это его слабое место, но Оливер очень старается и работает над этим. Я вижу прогресс: то, что было раньше, не идет ни в какое сравнение с тем, что показывает наш барабанщик сейчас.

В то время как Оливер самозабвенно играет, Нейтан меняет струну, а Чет ему помогает. Он придерживает гитару за головку грифа, пока Нейтан просовывает струну в колок и заворачивает ее вокруг него. А когда Нейтан начинает крутить вертушку для колков, Чет держит кусок струны. И при этом умудряется переписываться с кем-то по телефону свободной рукой.

Сложно понять, почему они делают это на коленях. Я предпочитаю менять струны на устойчивой горизонтальной поверхности, например, на столе, подложив под гриф рулон с бумажными полотенцами. И иногда прошу о помощи Кирстен или Лилит – при этом они обе уверены, что струна вот-вот лопнет и попадет им по лицу.

Мы обмениваемся веселыми приветствиями – кажется, парни сегодня в отличном настроении. Всем не терпится начать. К тому же скоро выступление в клубе – это подстегивает нас всех. Не хочется ударить в грязь лицом.

Нейтан настраивает по тюнеру гитары – свою и мою, а Чет и Оливер занимаются усилителями. В это время я распеваюсь – голос радостно рвется наружу. И в груди разгорается солнце.

Репетиция начинается.

Для нас это не развлечение, а настоящий труд. Труд, приносящий удовольствие, несмотря ни на что. Мы сыгрываемся, то и дело останавливаясь и споря, что и как будет лучше звучать. Проходимся по сет-листу, внимательно следя за каждой нотой, отрабатывая каждый нюанс, анализируя каждую партию. Каждую старую песню мы играем по нескольку раз – пока не отполируем. Потом разбираем новую. У нас всех много идей, и мы хотим воплотить их в жизнь.

Мне повезло, что парни из группы, как и я, учатся в Хартли. Они – профи. И они отлично секут в музыке. Но даже профи могут иметь разные точки зрения. По традиции, Чет и Оливер – наша ритм-секция – так орут друг на друга, что мне и Нейтану приходится их успокаивать, чтобы они не подрались.

Вторая наша традиция – устраивать в конце репетиции джем-сейшн. Мы импровизируем и играем так, как нам хочется, не думая ни о чем и растворяясь в музыке. Это мой любимый момент, и на какое-то мгновение я перестаю контролировать свои руки, перестаю чувствовать себя, перестаю понимать, кто я и где. Я становлюсь музыкой – не моей музыкой, нашей.

Музыкой группы «Связь с солнцем».

Когда мы заканчиваем и в гараже звенит тишина, я понимаю, что эти парни – Чет, Оливер, Нейтан – стали мне братьями. Братьями по духу. Братьями, с которыми мы делаем то, что умеем делать лучше всего на свете, – музыку. Нашу музыку.

Наша история только началась, но я уверена, что ее узнает весь мир.

А потом, уже глубокой ночью, мы расходимся. Нейтан сегодня на машине, и он развозит нас с Четом по домам. Я сижу на заднем сиденье и полдороги слушаю, как парни разговаривают о татуировках. У Чета их много – забиты обе руки, и парочка есть на икрах и теле. У Нейтана татуировок куда меньше – одна на плече, а вторая, крохотная, на мочке уха. Нейтан хочет сделать какую-то еще и консультируется с Четом по поводу мастера. Я переписываюсь с Дастином и изредка смеюсь над шутками парней. Не хочу думать о том, что скоро приеду домой, где меня ждет выяснение отношений с Кирстен.

– Санни, а ты хочешь себе что-нибудь набить? – поворачивается ко мне Чет.

– Не знаю, может быть, – задумчиво отвечаю я.

– Имя своего парня? – ухмыляется Нейтан.

– Какого парня? – я поднимаю на парней удивленный взгляд.

– С которым ты переписываешься с глупой улыбочкой, – отвечает друг.

– Его зовут Дастин, – встревает Чет. – Красавчик из телика. Ну-ка, заценим ваши розовые слюни! – с этими словами он ловко выхватывает у меня телефон, громко и выразительно зачитывая последние сообщения: – Фраки – почему Франки? – я устал, но это не мешает мне скучать по тебе. Жду нашего первого урока.

– Какой он милый, – ухмыляется Нейтан.

– А Санни ему отвечает, – не успокаивается Чет и зачитывает мое сообщение противным писклявым голосом: – Жди завтрашнего вечера, милый котик. Эй, Ховард, что у вас за уроки?

– Да, мне тоже интересно, – подхватывает Нейтан. – Уроки любви?

– Идиоты! Я не писала ему, что он – милый котик! – Я хочу забрать телефон, но не получается.

– О, он еще настрочил! – ликует Чет, ловя мою руку, пытающуюся забрать телефон. – Спрашивает, какой цвет ты любишь. И снова назвал Франки – почему он дал тебе такое прозвище?

Я люблю яркие, теплые краски, но Чет решает, что ответить должен по-своему:

– Цвет твоих глаз! – все так же пискляво декларирует Чет и быстро набирает сообщение от моего имени.

– Отдай телефон, Далтон! – с возмущением кричу я.

– Назови его как-нибудь ласково, – ухмыляется Нейтан.

– Мой нежный малыш, – хохоча, дописывает Чет. И на этом я все-таки отбираю у него свой телефон.

Сообщения Дастину отправлены. И обращение «мой нежный малыш» – тоже. Я злюсь и посылаю друзей куда подальше. Но они знают, что я остыну, а потому продолжают смеяться.

«Ты пила?» – почти мгновенно спрашивает Дастин. Он явно впечатлен «нежным малышом».

Признаваться ему, что это развлекались мои друзья, я не хочу. Дастин слишком обидчивый – не так поймет. Актеры – они вообще странные. Лилит может расстроиться из-за чего угодно. А может почти мгновенно стать веселой и смешливой.

«Если ты пьяна, скажи, где ты, я отправлю за тобой Хью», – приходит новое сообщение от Дастина. Какой он заботливый.

«Все в порядке. Это Т9, – отвечаю я. – Хотела назвать тебя Круглосуточной Доставкой, а вышло милый котик».

Лестерс, естественно, не верит – думает, что я над ним прикалываюсь.

Я решаю отомстить и выжидаю. Когда Чету приходит сообщение, я выхватываю телефон из его рук и читаю. Он переписывается с девушкой, которая в его телефоне значится как «Прекрасная». Я открываю рот, чтобы прочитать переписку вслух – как Чет недавно читал мою, но…

Не могу сделать этого. Это слишком личное.

«Я без тебя не могу. Устал ждать», – пишет друг. И я не узнаю его. Всего лишь несколько слов открывают его с совершенно неожиданной стороны.

«Завтра его не будет. Мы сможем встретиться вечером. Жди моего звонка», – отвечает «Прекрасная».

И Чет вырывает телефон у меня из рук.

– Не делай так, – говорит он мне. Чет несколько рассержен, но я вижу в его глазах еще и смятение. Он не хотел, чтобы кто-то видел эту переписку.

– И ты. Тоже не делай так больше, – отвечаю я. – Это не так приятно, как ты думаешь.

– Понял, – кивает он. – Извини. Правда, извини, Санни.

– Вы о чем? – не понимает Нейтан, но Чет молча отвечает своей девушке, которую так тщательно от всех скрывает, а я перевожу тему на другой разговор.

Дома я оказываюсь глубокой ночью в полной уверенности, что Лилит и Кирстен давно спят. Однако Лилит сидит в гостиной и смотрит сериал, держа на коленях поп-корн и поедая шоколадку. Взгляд у нее при этом отсутствующий. А Кирстен и вовсе нет дома.

– Я ей звонила – сегодня она ночует у Эми, – поясняет мне Лилит, захлопывая ноутбук. – Она была такая странная…

– Какая? – не понимаю я, разваливаясь на диване и вытягивая затекшие ноги.

– Злая, что ли, – задумчиво отвечает подруга. – И нервная. Я спросила, все ли в порядке, а она сказала узнать у тебя. Между вами что-то произошло? – внимательно смотрит на меня Лилит.

Я рассказываю ей обо всем, и лицо подруги становится взволнованным.

– Кирстен не могла, – хмурится Лилит. – Не могла так поступить с тобой!

– Я тоже не верю… не верила, – вздыхаю я, обнимая подушку. Ужасно хочется спать. И на душе неспокойно из-за этой ситуации. – Я не обвиняла ее, пойми. Я просто сказала, что все это очень странно. Понимаешь?

– Понимаю, – запускает пальцы в черные волосы Лилит. – Странно, что Кирстен так разозлилась в ответ. Может быть, она замешана в этом косвенно? Может быть, этот Маршалл – или как его там? – окрутил ее?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Я хотела поговорить с ней, когда мы обе остынем. Чтобы все выяснить. Чтобы не осталось недопонимания.

Кирстен – не тот человек, которого я хочу терять.

– Ты ей веришь? – прямо спрашивает Лилит.

– Я хочу ей верить, – твердо отвечаю я. – Мне кажется, во всей этой истории что-то не то, и я хочу понять, что именно. Я хочу просто выслушать Кирстен. И понять, – повторяю я.

– Это все так сложно, – вздыхает Лилит. – Я всегда доверяла Кирстен.

«И я хочу доверять ей и дальше», – сообщает мне ее взгляд.

– Просто нужно поговорить, – решительно настроена я. – Поговорить и выяснить. Завтра, надеюсь, это получится.

– Она же не будет прятаться у Эми вечно, – соглашается Лилит.

– Ты права. Что у тебя с Октавием? – спрашиваю я. – Вы сегодня встречались?

– Сегодня – нет, – грустно сообщает подруга. – Так странно. Мы только-только стали общаться с ним, а я уже так привыкла. Постоянно думаю о нем. Не могу ни на чем сосредоточиться.

– Он подсадил тебя на эмоциональную иглу?

– Мне хочется верить, что нет. И что я контролирую себя, – улыбается Лилит, однако улыбка ее не слишком-то и веселая. – Но стоит ему написать мне или позвонить, я начинаю сходить с ума от счастья. А когда он молчит, я не знаю, куда себя девать. То и дело проверяю телефон. Думаю о нем. Переживаю. В голову сами собой лезут воспоминания о часах, которые мы провели вместе. – Лилит прикрывает длинные ресницы. – С ума сойти. Как будто бы мне четырнадцать лет и это мой первый мальчик, – нервно смеется она. – Но знаешь, Санни, когда мне было четырнадцать, меня приглашали на свидания и признавались в любви, я не испытывала такого. Скорее, мне было смешно и любопытно. После таких признаний здорово поднималась самооценка. Но я никогда никого не любила по-настоящему – просто испытывала симпатию. Не было такого, чтобы я «горела» человеком. А сейчас как-то все иначе. Я «горю» Ричардом.

То, что Лилит называет Октавия его настоящим именем, почему-то немного настораживает меня.

– Это и есть эмоциональная игла, да? – спрашивает меня подруга с деланым весельем. Я не знаю, что сказать.

– Может быть, – честно отвечаю я. – Мне кажется, в твоем случае накладывается много всего: то, что он был твоим кумиром когда-то, то, что у него есть тайна, в которую ты посвящена, то, что он попросил тебя сыграть роль его девушки, то, что ваши отношения начались с близости. Я даже представить не могу, какая это для тебя сильная эмоциональная встряска. А ведь ты любишь эмоции. Живешь ими. Актриса, – мягко улыбаюсь я Лилит и поправляю ее выбившуюся прядь. – То, что происходит между вами, проняло бы почти любую девушку. Это ведь как сказка.

– Как сказка, – повторяет подруга. – А вдруг это любовь? – задает она новый вопрос – непонятно, мне или самой себе. – Что, если я полюбила его?

– Или полюбила эмоции, которые ты от него получаешь. – Я пытаюсь быть осторожной – не хочу задеть подругу. Но еще больше я не хочу, чтобы под влиянием всех этих эмоций она совершила такие ошибки, которые потом не сможет сама себе простить.

– И как понять, что со мной? – спрашивает Лилит. Ее лицо – олицетворение одухотворенной грусти.

– Думаю, время покажет. Знаешь, я не лучший в мире советчик. Но мне кажется, тебе стоит просто наслаждаться тем, что есть сейчас. Контролировать себя в полной мере ты не сможешь, но ты сможешь осознавать свои эмоции. И тогда ты будешь отдавать себе отчет в том, что с тобой происходит. Как говорит профессор Бланшет, контроль начинается с осознанности.

– Вы что, разбираете на занятиях чувства? – смеется Лилит, и я опять поражаюсь тому, как быстро она умеет переходить из одного эмоционального состояния в другое. Или играет?

– Он говорил это в другом контексте, когда мы беседовали о страхе сцены, – отмахиваюсь я. – «Осознай, зафиксируй и контролируй», – вот его совет для тех, кто боялся публики. Но, думаю, это подойдет и для отношений.

– Осознай… – Эхом повторяет за мной Лилит. На минуту она задумывается, закрывает глаза и, кажется, прислушивается к себе. – Знаешь, Санни, – говорит она спустя четверть минуты, – мне кажется, чем больше я пытаюсь осознать то, что со мной происходит, тем больше понимаю одно. Я хочу, чтобы это продолжалось и дальше. Знаю, что ничего серьезного у нас с Ричардом не получится. Он для меня – ожившая сказка. А я для него – забавное приключение, о котором он забудет. Но нужно наслаждаться, пока есть возможность. Правда?

– Правда. А что потом? – спрашиваю я прямо. – Когда он уедет?

– Мне будет больно, – признается Лилит. – Наверное, тяжело слезать с любой иглы, – нехотя, но признает она. – Я буду страдать, плакать, думать о нем, не хотеть жить, есть конфеты, отслеживать его во всех социальных сетях. А потом это пройдет. Пройдет ведь? – спрашивает она у меня. Вместо ответа я обнимаю ее.

– Знаешь, что было написано на кольце царя Соломона? – спрашиваю я, прижимаясь своей щекой к ее щеке. – Там было написано: «И это пройдет». Все проходит. Мы сможем пережить все.

Лилит понимает меня и сжимает свои объятия так сильно, что я шучу – сейчас она меня задушит.

– Я обнимаю тебя крепче, чем твой Лестерс, – чуть ревниво заявляет подруга. Мы смеемся. Она хочет сказать мне что-то еще, но в это время звонит ее телефон. Лилит вздрагивает от неожиданности и тут же тянется к нему, лежащему на спинке дивана. На ее лице появляется странное радостное выражение. Но оно тут же пропадает, стоит ей взглянуть на экран. Видимо, это не Октавий.

– Слушаю! – сердито говорит она, прижимая телефон к уху. – Эй, хватит молчать!

– Кто это? – спрашиваю я удивленно. Лилит демонстративно пожимает плечами и сбрасывает вызов.

– Несколько раз уже звонили, – недовольно выдыхает подруга. – Кто-то развлекается.

– Звонят и молчат? – переспрашиваю я.

– Именно. Бесит.

– Добавь этот номер в черный список, – советую я.

– Не могу, – вздыхает Лилит. – Номер скрыт. Ладно, это глупости. Расскажи мне, что у вас с Лестерсом.

Мы болтаем и только спустя час идем спать.

Глядя на кусок темного неба в своем окне, я думаю о том, что, несмотря ни на что, моя жизнь складывается удачно. Я занимаюсь тем, чем хотела заниматься с самого детства. У меня нет славы и денег, но у меня есть друзья, группа и, кажется, первая любовь. Лежа на старой кровати, видя, как ветерок треплет легкие занавески, чувствуя дыхание ночной улицы, я отчетливо понимаю одну очень важную вещь. Все идет так, как и должно. Все, что со мной происходит, закономерно. Это цепочка последствий моих поступков. Мой выбор.

Я делаю свою жизнь такой, какая она есть.

Я все делаю правильно. Даже если ошибаюсь. Потому что ошибки учат меня. Потому что ошибки – это опыт. И если я перестану ошибаться, я перестану идти вперед.

Я живу сердцем. И верю, что это верный путь.

Я ловлю себя на мысли, что фиксирую это. Задерживаю дыхание и ловлю краткий миг постижения себя самой.

Где-то далеко раздается вой сирен, под окном мигает фонарь, и сквозняк, пробирающийся через приоткрытое окно, ластится о мои голые щиколотки.

Мне кажется, что эта ночь влажно благоухает цветами – как в нашем старом доме.

С этими мыслями и с чувством того, что поймала странное, едва уловимое мгновение осознания себя, я засыпаю.

Ночь проходит спокойно, и я встаю по будильнику, чувствуя себя выспавшейся. Душ, на удивление, свободен. Лилит встала раньше меня и, судя по аромату, разносящемуся по всей квартире, готовит панкейки. А Кирстен так и не вернулась. Мне кажется, что она придет вечером, и тогда мы с ней обязательно поговорим.

– Какие у тебя сегодня планы на день? – спрашивает Лилит спустя полчаса, когда мы обе сидим на кухне. Мои мокрые, едва подсушенные полотенцем волосы блестят на солнце. Из-за воды они начинают слегка завиваться.

– Сегодня я встречаюсь с Мэг и Эштаном, – отвечаю я, делая глоток кофе. – Тетя и брат уже в Нью-Корвене – мы только что разговаривали. Они пройдут обследование в медицинском центре, и мы встретимся. А потом, возможно, я встречусь с Лестерсом.

– А я хотела позвать тебя в кино. Тогда сходим на днях! – решает Лилит.

– Может быть, сегодня Октавий позовет тебя на очередное свидание, – подкалываю я подругу. – И подарит очередное платье.

– Кстати! Платье! – громко вскрикивает она. – Я же могу его сдать обратно в бутик и получить деньги! Я не срезала этикетку!

Подруга бурно радуется возможности достать деньги – она не понимает, почему кусок какой-то тряпки стоит так дорого. Впрочем, я тоже.

Перед встречей с тетей и братом я направляюсь за подарками. Я не лгала Эштану – у меня для него действительно кое-что есть. Правда, это «кое-что» дожидается своего часа в том самом букинистическом магазине, где я и Джонатан покупали книги для Саманты. Выбирая для нее подарок, я приглядела красочное подарочное издание «Питера Пэна» с иллюстрациями. Эштан обожает книги – он готов читать их весь день, пока Мэг не погонит его спать. Мальчишки в школе не слишком любят его за то, что он постоянно читает и не слишком хорошо умеет давать сдачи, но Эшу все равно. Он взрослее своего возраста. И слишком любит читать. А еще обожает мультик про совенка Вэмми.

В букинистическом магазине меня встречают как постоянного клиента. Я нахожу «Питера Пэна» – к моему счастью, он дождался меня! – и четверть часа болтаю с приветливым продавцом. Потом я еду за подарком для Мэг. Она давно хотела фотоаппарат моментальной печати, и через приятеля Оливера я покупаю и его, и кассеты к нему с хорошей скидкой.

Деньги Эммы Мунлайт как нельзя пришлись кстати.

Подарки я упаковываю в кофейне, заказав себе капучино и кусок шоколадного торта. Я заворачиваю книгу в яркую бумагу, кладу ее в подарочную квадратную коробку и засыпаю кучей шоколадок, конфет и батончиков, купленных в ближайшем супермаркете. Эш обожает сладкое. В круглую коробку я кладу фотоаппарат и кассеты, а еще – небольшую открытку.

«Пусть эта вещь поможет запечатлеть самые яркие моменты твоей жизни. С любовью, Санни».

Я уверена, что Мэг оценит этот подарок.

Допивая кофе, я снова иду к метро.

Мы встречаемся неподалеку от медицинского центра, на ухоженной аллее. Они видят меня издалека. Мэг машет рукой, Эштан что-то кричит, а потом бежит ко мне. Я невольно вспоминаю дурацкий сон, но отмахиваюсь от плохих мыслей и обнимаю брата. Он все такой же худой, но вытянулся с Рождества. Я уверена, что Эш вырастет красавчиком. У него глаза удивительного стального оттенка и ямочки на щеках.

– Я скучал, – сообщает он мне и засыпает градом вопросов: – А ты? Почему ты не приезжаешь к нам, Санни? Как у тебя дела? Ты споешь мне ту песню, которую придумала у моря? Твоя группа уже популярна? Ты видела, какой у меня телефон? А ты знаешь, что мама ходила на свидание с мистером Бруксом, который держит свой паб?

– Санни, дорогая! – приближается Мэг и заключает меня в свои объятия. Они у нее всегда крепкие. – Наконец мы встретились, – весело говорит она, держа меня за руки. – Как ты тут живешь? Каждый раз, когда я попадаю в Нью-Корвен, мне становится плохо. Столько людей, столько машин – с ума сойти можно! Мы перепутали ветки в метро и едва не опоздали на прием.

– Ты должна была остановиться у меня, а я бы проводила вас до медицинского центра, – сержусь я. Но тетя, как и всегда, слишком упряма. Переубедить ее не способен никто.

– Глупости, – отрезает она. – Я же знаю, что ты работаешь и тебе некогда.

– Что с Эшем? – спрашиваю я и лохмачу ему волосы. – У него какие-то проблемы со зрением?

– Садится из-за нагрузок в школе и постоянного чтения, – отвечает Мэг. – Теперь нужно будет покупать очки и провести курс медикаментозного лечения.

– И делать гимнастику для глаз, – вставляет Эштан. Кажется, он не против очков.

– Как мне сказали, ничего такого, из-за чего нужно паниковать, – заключает Мэг. – А я запаниковала так, что приехала в Нью-Корвен, чтобы моего ребенка проверили в лучшей офтальмологической клинике. Знаешь, а ведь у Эштана-старшего тоже было плохое зрение. Наверное, Эш пошел в него.

Она нервно смеется. И я ее понимаю. Тетя лишилась и родителей, и мужа, и теперь вся ее нерастраченная любовь направлена на единственного сына. Она слишком сильно переживает за Эша, хоть и не показывает вида. И ради него она готова рвать последние жилы.

– Папа носил очки? – удивленно спрашивает брат. – На фотографиях он всегда без очков.

– Нет, он носил линзы, – отвечает Мэг.

– Я тоже хочу линзы.

– Когда подрастешь.

– В очках ты будешь выглядеть на тридцать процентов умнее, – успокаиваю я брата.

– Майк Харрис носит очки, но от этого он не перестает выглядеть как глупая горилла, – говорит Эш задумчиво. Майк – одноклассник, который пытается его задирать. Прошлым летом я учила брата кое-каким приемам, чтобы Эштан мог давать отпор этому мальчишке. Кажется, получилось.

Какое-то время мы гуляем по аллейке, рассказывая друг другу последние новости. Тетя спрашивает, не нашла ли я себе парня, а я говорю, что нет. Однако по моему лицу она что-то понимает и заявляет, что я просто обязана рассказать ей все, когда мы останемся наедине. А затем мы едем в аквапарк, куда так рвется Эштан. Это его мечта.

Аквапарк Нью-Корвена впечатляет. И хотя, конечно, его нельзя назвать лучшим в мире, народу тут огромное количество – хорошо, что я купила билеты для нас троих заранее, иначе бы мы просто не попали. В аквапарке мы проводим большую часть дня. Тут просто уйма аттракционов! Да и сама его территория выглядит по-настоящему сказочно.

Эштан влюбляется в горки – его нельзя оторвать от них даже силой, особенно от горки со свободным падением. Мне по душе скоростная речка, в которой поток воды несет тебя вперед, а ты наблюдаешь за рыбами в огромном аквариуме. Настоящий всплеск адреналина! А Мэг без ума от искусственного песчаного пляжа с волнами. Она отдыхает на лежаке под ярким солнцем и наслаждается искусственным шумом прибоя. Хоть Мэг и живет у самого моря, она не слишком часто заходит в воду – вместо золотого песка у нас острая галька, царапающая кожу, да камни.

Вечером мы, уставшие, чуть подгоревшие на солнце и, безусловно, счастливые, сидим в одном из ресторанчиков на территории аквапарка. Эштан вдоволь накатался и теперь с нетерпением ждет свой ужин. Кажется, поездка в Нью-Корвен станет для него самым запоминающимся событием этого лета. Мэг тоже расслабилась – она потягивает безалкогольное пиво и рассказывает смешные истории, которые то и дело приключаются с кем-то из соседей в нашем небольшом городке. Я слушаю ее с улыбкой – воспоминания о родном доме для меня дороги.

Перед десертом мы обмениваемся подарками. Эштан в восторге от книги и шоколада, Мэг тут же начинает опробывать фотоаппарат, а я с интересом кручу в руках диктофон. Мэг знает, что я использую диктофон, встроенный в телефон, поэтому решила сделать мне полезный сюрприз.

Мы втроем делаем совместные селфи, и у каждого из нас остаются на память моментально напечатанные квадратные снимки, где мы улыбаемся. Странно – это всего лишь кусок глянцевой фотобумаги, но он дарит нам много эмоций.

И хранит в себе нашу память.

Это очень теплые семейные посиделки, которых мне так не хватало. Но я не могу представить ни на мгновение, что Мэг – моя мать, а не тетя. Почему, я и сама не знаю. В моей голове каменной глыбой застыла простая мысль – у меня нет матери. Моя биологическая мать отказалась от меня, предпочтя алкоголь и сомнительные компании. А той, которая вырастила меня – моей бабушки – больше с нами нет.

После фирменного мороженого с кусочками шоколада Эштан убегает на детское шоу, которое показывают в павильоне через дорогу. И Мэг, словно читая мои мысли, вдруг говорит:

– Дорин объявлялась.

Я ничего не хочу слышать о матери. В последний раз я видела ее на похоронах. И с тех пор мы ни разу не общались. Мне все равно, что с ней. А ей плевать на меня. Но я все же нехотя спрашиваю:

– И… как она?

– Все так же, – отвечает Мэг невесело. Она не любит говорить о сестре. Для нее это болезненная тема. – Но в этот раз она спрашивала о тебе.

Я морщусь.

– И что хотела? Денег?

– Не знаю. Но раньше Дорин никогда не вспоминала о тебе. Она прожила у нас неделю. Я предлагала ей помочь с работой. Но она дождалась своего дружка – помнишь, Сэмми, который ограбил заправку? – и они вместе куда-то уехали. Твой телефон я не дала, сказала, что не знаю. Я ведь правильно сделала?

– Правильно. Почему она стала такой? – вдруг спрашиваю я. – Или она всегда такой была?

– Ох, Санни… – Тетя трет лоб. И это напоминает мне о бабушке – это ее жест. – Все так сложно. Я даже не знаю, что тебе сказать.

– Скажи, как есть.

– Твоя мать была хорошей. Излишне вспыльчивой, эмоциональной, где-то злопамятной. Но… хорошей. А еще очень талантливой, – глядя куда-то вдаль, говорит Мэг. – Мы не были подружками – как-никак пять лет разницы сыграли свою роль. Но для меня Дорин осталась в памяти той дерзкой яркой восемнадцатилетней девчонкой, которая на выпускном стала королевой бала. Она была самой красивой и популярной девчонкой в старшей школе.

Я не могу представить Дорин королевой выпускного бала. В моей голове это хоть и красивая, но неряшливая женщина с худым лицом и светлыми болезненными глазами, которая держит в руке бутылку пива и курит дешевые крепкие сигареты.

– Вы похожи, – говорит Мэг. – Чем старше ты становишься, тем отчетливее я это понимаю. Очень похожи.

Смешно. Быть похожей на мать – это сомнительный комплимент.

– Раньше Дорин всегда казалась мне особенной. Яркой, смелой. Она отлично училась и при этом имела кучу поклонников. А еще она чудесно играла на гитаре и, как и ты, училась в Нью-Корвене.

Я внимательно слушаю Мэг – о матери мне известно очень мало.

– У Дорин всегда был комплекс отличницы, – продолжает Мэг. – Она хотела быть лучше всех. В конце концов, это ее и сломало. Когда она стала терпеть неудачу за неудачей, в ней что-то перевернулось. Как будто душа порвалась, а заштопать эту дыру ей так и не удалось. И хотя я всегда боготворила сестру, я быстро поняла ее главный недостаток. Дорин была слишком слабой. И вот в этом вы очень отличаетесь. – Тетя внимательно смотрит на меня. – Я не говорила тебе, но… твоя мать тоже училась в Хартли. Как и ты.

– Что? – недоверчиво выдыхаю я. Это для меня настоящее откровение. – Это шутка?

– Нет. Она отучилась в Хартли два или три семестра. По классу гитары.

– Почему ты этого мне не говорила раньше? – резко спрашиваю я.

– Если честно, Санни, я боялась за тебя, – понижает голос Мэг. – Когда… их не стало, – я понимаю, что она имеет в виду бабушку и дедушку, – я боялась, что ты тоже можешь сломаться. Как она.

Тетя берет меня за руку.

– Прости, Санни, возможно, для тебя это было важно. Но… Видя твое состояние, я боялась, что ты не сможешь взять себя в руки. И не пойдешь вперед, а остановишься. Как она.

Потому что мы похожи. Это раздражает.

– Прости, – повторяет Мэг и сжимает мою ладонь своею – сухой и горячей. – Я не знала, что делать. Я буквально заставляла тебя ехать и сдавать экзамены. Помнишь?

Я помнила. Она и мисс Вудс настояли, чтобы я ехала поступать в Хердманскую национальную музыкальную школу.

– Когда ты не поступила в Хердман, я даже подумала, что это все. Конец. Но ты взяла и на свой страх и риск поехала в Нью-Корвен и поступила в Хартли. Ты бы знала, как я была горда, – продолжает тетя. – Я говорила всем соседям, всем друзьям и знакомым, что моя племянница поступила в такое престижное место. И вот еще два семестра, и ты получишь диплом. Ты молодец, Санни.

Я не знаю, что сказать в ответ. А Мэг продолжает:

– Когда Дорин поступила в Хартли, я тоже была горда. Но эта гордость длилась недолго. Вскоре она влюбилась в какого-то парня. Музыканта из Хартли. Я даже имени его не помню, но знаю, что он стал для Дорин всем. Никогда не видела, чтобы так влюблялись. Так, как она. Это было какое-то сумасшествие. Помешательство. Одержимость. Потом этот парень бросил ее. А она узнала, что беременна тобой – на довольно позднем сроке, случайно. Аборт ей делать отказались. Парень нашел другую девушку. Из-за беременности Дорин не смогла участвовать в важном музыкальном конкурсе, в котором должна была победить. И потом она будто сошла с ума. Вернулась домой и ничего не говорила. Сказала, что разочаровалась в музыке и бросила учебу. Мама заподозрила неладное, когда у нее начал расти живот. Они с отцом выведали у Дорин правду, и на следующую ночь она попыталась покончить с собой – правда, ее откачали. Потом родила тебя. И пустилась во все тяжкие. Сначала я думала, что это постродовая депрессия. Но нет. Она просто сломалась, – горько повторила тетя. – На Дорин возлагали большие надежды – дома, в Хартли. Но она не оправдала ни одну из них. Иногда мне кажется, что у моей сестры лишь два состояния: все или ничего. «Все» у нее не получилось. И она, не став бороться за себя, ушла в «ничего». Я боялась, что ты такая же максималистка, как и твоя мать, милая. – Мэг снова сжимает мою ладонь. – Но как же я рада, что ошибалась. Знаешь, почему я рассказываю тебе об этом, Санни? Потому что ты – не такая, как Дорин. Тебя ничто не сломало. И ты дальше идешь вперед. По своему пути. – Мэг улыбается – от ее глаз разбегаются лучики-морщинки. – Прости, что не говорила этого раньше. Но знай, что я очень тобой горжусь.

– Спасибо, – отвечаю я. Отчего-то в горле стоит ком.

– И я знаю, что ты сможешь сделать больше, чем думаешь. Я верю в тебя.

– Я не сдамся и не остановлюсь, – обещаю я и кладу свою ладонь на ее. Почему-то этот момент кажется мне трогательным и теплым. Я знаю, что она меня любит. А я люблю ее.

И я сильная.

– Что вы делаете? – возвращается с представления Эштан. Его глаза восторженно блестят. Ребенок переполнен эмоциями. Он с упоением рассказывает о том, что видел, а мы внимательно слушаем его и смеемся, делая вид, что и не было этого разговора. Представление пришлось ему по душе, а особенно понравился аниматор.

– Он был похож на того мистера, который приезжал к нам на прошлой неделе, – в конце заключает Эш.

– Что за мистер? – спрашиваю я.

– Не знаю, как его зовут. Он приехал на красной машине и спрашивал тетю Дорин, – отвечает брат.

Мэг закатывает глаза. Наверняка ей не нравится, что сыну приходится общаться с дружками моей матери. Мне бы тоже это не понравилось.

– Он спрашивал, есть ли у тети Дорин дети, – добавляет Эш. – И спрашивал даже, не я ли ее сын. Но я сказал, что у тети Дорин нет детей. Потому что мама – не та, которая родила. А та, которая воспитала. – И он смотрит на нас, ожидая, что мы скажем.

Мэг улыбается и с любовью треплет его светлые, выгоревшие на солнце волосы.

– Ты прав, – киваю я. И откуда у десятилетнего мальчика такие мысли? – Хочешь еще мороженого?

– Хочу! – тут же соглашается Эштан и убегает к витрине, в которой выставлены разные виды мороженого.

А я смотрю на Мэг и неуверенно спрашиваю:

– А если это был… Тот человек? Которого Дорин любила?

Мой отец.

Мне сложно произносить это слово вслух. Но тетя прекрасно понимает меня.

– Санни, дорогая, – говорит она осторожно, тщательно подбирая слова. – Я знаю, что тебе хотелось бы… найти отца. Но… я не думаю, что это был он. Тот человек бросил Дорин в положении. И мне кажется, что он не из тех, кто испытывает чувство вины и хочет отыскать брошенного ребенка. – Она делает голос тише: – Он ни разу не позвонил ей и не написал ни письма, хотя она писала ему почти каждый день – писала и не отправляла письма. Я не верю, что Дорин искал твой отец. Прости, что мне приходится говорить это, но лучше не стоит питать ложных надежд. От этого потом только больнее.

Я знаю, что Мэг имеет в виду. Она предостерегает меня от будущих разочарований. А я ненавижу разочаровываться: в творчестве, в поступках, в людях. И ужасно боюсь разочароваться в самой себе.

– Когда я была маленькая, я ужасно хотела найти отца, – признаюсь вдруг я. – Думала, что он какой-нибудь богатый аристократ ну или известный музыкант, на худой конец. И думала, что однажды он приедет в наш городок, и все узнают, что я – его дочь. А потом поняла… – Я замолкаю – в горле снова появляется ком.

– Поняла, что все это – лишь мечты? – спрашивает со вздохом тетя.

– Поняла, что дедушка стал мне отцом, – качаю я головой. – И никого другого мне больше не нужно. Я не хочу искать биологического отца – честно говоря, мне плевать на него. Но иногда во мне просыпается та самая маленькая девочка, которая верит в чудеса. И когда Эш сказал про мужчину, который интересовался детьми Дорин, я снова почувствовала это детское желание найти его, папочку, – усмехаюсь я. – Все это, конечно, глупости. И, Мэг, если Дорин начнет просить у тебя деньги – не давай. Не давай ей ничего, хорошо?

Тетя не успевает ответить – возвращается Эштан, который выбрал мороженое – фисташковый пломбир с шоколадом.

Мы прощаемся поздним вечером. Мэг планирует выехать из города рано утром, затемно, чтобы днем успеть попасть на работу – директор школы с огромной неохотой отпустил ее в столицу. Я не хочу расставаться с родными, но понимаю, что если поеду вместе с Мэг в номер скромной гостиницы, в которой они остановились, то мы проболтаем до самого утра. А перед дорогой Мэг нужно поспать. Я в который раз говорю, что им надо было ехать автобусом, но тетя непреклонна – на автобусе ехать почти в полтора раза дольше.

– Вы опять не попали ко мне в гости, – говорю я хмуро уже в метро. – Я чувствую себя ужасной племянницей.

– Ерунда, – отмахивается Мэг. – К тому же я не хочу тревожить твоих соседок. Обещай, что приедешь в августе.

– Обещаю.

– И научишь меня играть на гитаре! – вставляет Эштан, прижимая к себе пластиковый пакет с моими подарками.

– Конечно, – обнимаю его я – крепко-крепко. – И ты будешь играть как Джими Хендрикс.

Мы прощаемся. Я стараюсь улыбаться, но с трудом сдерживаю слезы. Ненавижу расставания – словно скальпелем по сердцу. Несколько раз по одному и тому же месту и всегда наживую.

Мэг в последний раз обнимает меня и шепчет на ухо:

– Ты сильная девочка. Я всегда верила в тебя, Санни, всегда.

И они уходят. Оглядываясь, скрываются в поезде, машут мне из окна, а после исчезают из виду.

А я стою на месте, впиваясь ногтями в ладони, чтобы сдержать слезы.

Когда мы в разных городах, расставание не чувствуется так остро. И то, что мы далеко друг от друга, кажется привычным и совершенно нормальным. Однако стоит мне встретиться с родными и попрощаться, как я начинаю остро осознавать, что ничего нормального в этом нет. Начинаю скучать – особенно первые дни. И думать, что все могло быть иначе, живи мы рядом.

Я уже жду август.

Небо нам пело во мраке ночном,

И разрывали мечту килогерцы.

Я попрошу тебя лишь об одном —

Не забывай свое детское сердце.

Глава 6

Научи меня любить

Ангелы рождаются в нашем сердце, демоны – в голове.

Я все еще смотрю в ту сторону, где скрылся поезд с Мэг и Эштаном, и в душе воцаряется странное предчувствие. Я не понимаю толком, что это за предчувствие, и списываю все свои ощущения на тоску от разлуки. Когда начинает звонить телефон, я вздрагиваю от неожиданности – слишком сильно погрузилась в свои мысли.

Это Дастин. На сердце немного теплеет.

– Привет, – говорю я.

– Привет. Ты освободилась? – спрашивает Дастин.

– Да, только что. – Его голос заставляет слабо улыбаться.

– Ты должна говорить: «Да, малыш», – тут же заявляет он.

– Ты хочешь, чтобы я называла тебя малышом? – переспрашиваю я.

– Почему бы и нет? – явно веселится Дастин.

– А как меня называть будешь ты? – интересуюсь я.

– Франки, – невозмутимо говорит он.

– Как-то неравноценно, – отвечаю я и, не сдержавшись, добавляю: – Малыш.

– Вообще-то я пошутил.

– А я не шутила, малыш. Теперь я официально назначаю тебя моим малышом, – объявляю я.

– Ты придешь сегодня? – спрашивает Дастин. В его голосе нетерпение. – Жду не дождусь нашего первого урока.

– Может быть, перенесем на завтра, малыш? – спрашиваю я, чувствуя себя опустошенной после встречи с Мэг и Эшем. Нужно приехать домой, взять гитару и ехать к Дастину. С одной стороны, я безумно хочу его увидеть, с другой – боюсь, что учитель из меня сегодня никакой. Но я вдруг понимаю, что все равно приеду к Лестерсу. Даже без гитары. Потому что скучаю по нему.

– Никаких завтра! – отрезает Дастин. – У меня «окно» только сегодня вечером – я все отменил. С завтрашнего дня снова начинаются съемки на шоу талантов. И куча всего другого. Поэтому я жду тебя сегодня, Франки, – как мы договаривались. И гитара тебя ждет.

– Какая гитара, малыш? – удивляюсь я.

– Которую я сегодня купил, крошка, – довольным тоном отвечает Дастин. – Прошел настоящий ад, но купил. Продавец в музыкальном магазине сказал, что это лучшая акустическая гитара, которая у них есть. Или он сказал электроакустическая? – задумывается он. – Слушай, Франки, а чем она отличается от акустической? Или это неважно?

– Ох, мой сладкий малыш, какой у нас будет долгий и нелегкий путь, – тяжело вздыхаю я. – Ты не знаешь элементарного, но уже купил гитару.

– Хватит называть меня малышом! – вспыхивает наконец Лестерс.

– Ты же сам хотел, – с улыбкой отвечаю я. Наша перепалка отвлекает от грустных мыслей.

– Я же сказал, что пошутил. Что с голосом? – вдруг спрашивает он.

– А что с ним? – удивляюсь я.

– Ты грустная. Что случилось?

Не знаю, как Дастин умеет так хорошо меня понимать. Теперь мне еще больше хочется к нему.

Я рассказываю ему о том, что расставаться с родными всегда тяжело – даже если после короткой встречи.

– Чертовски понимаю, – вдруг говорит Дастин. – Ненавижу уезжать из дома. Родного дома, в Хэдмане, – поясняет он. – Приезжай. Просто приезжай, малышка. Я скучаю.

Я улыбаюсь. Теперь не он – малыш, теперь я – малышка. И меня это веселит.

– Приеду, – соглашаюсь я.

– Прямо сейчас, – настаивает Дастин.

– Хорошо, приеду сейчас.

– Я пришлю за тобой машину.

– Я в метро, Дастин, – смеюсь я. – И буду у тебя через час или полтора.

– Долго, – фыркает он. – Поторопись, иначе остынет.

– Что? – изумляюсь я.

– Мое сердце, – патетично отвечает он и хмыкает. На этом мы прощаемся. Порядком заинтригованная, я еду к нему. Мне еще не совсем понятно, что между нами происходит, но я точно знаю, что Дастин Лестерс стал для меня особенным человеком.

По дороге я захожу в соцсети, перекидываюсь сообщениями с друзьями и просматриваю группы, на которые подписана – мне нужно отвлечься от мыслей о Мэг и Эше. Совершенно случайно в группе, посвященной шоу-бизнесу, я вижу новость о том, что Дастин Лестерс посетил один из крупнейших музыкальных магазинов города. На одном из фото, сделанных случайными посетителями магазина, Дастин стоит у стены с гитарами и разговаривает о чем-то с консультантом. Вид у него при этом такой, словно он – настоящий профи. На втором он сидит с гитарой в руках на стуле и снова выглядит словно рок-звезда. На нем кожаная куртка, черные джинсы, солнцезащитные очки, а темные волосы взлохмачены.

Я ловлю себя на том, что любуюсь им.

«Готовится к новой роли, – гласит подпись к снимкам Дастина. – Лестерс сыграет главного героя в психологическом триллере Джона Мак-Олиффа. Актер перевоплотится в известного рок-музыканта, во время концертов которого происходят убийства, и он становится основным подозреваемым».

Мне нравится этот сюжет, а еще безумно интересно – справится ли Дастин с такой ролью или нет? Хотя, судя по тому, как здорово он выглядит с гитарой, – думаю, что справится.

Я уже хочу посмотреть этот фильм.

А еще я хочу показать Дастину, что такое музыка.

Когда спустя час с небольшим я оказываюсь около его дома, то звоню и спрашиваю, как попасть внутрь. Дастин отвечает, что мне просто нужно назвать свое имя – он занес меня в какой-то особый список каких-то особых гостей, которые могут попадать внутрь огромного элитного комплекса легко и просто. Нужно лишь показать им удостоверение личности или права.

Охрана действительно пропускает меня, и я направляюсь к лифтам. Там мне приходит в голову, что перед встречей с Дастином стоит привести себя в порядок. Я быстро поправляю волосы, проверяю, все ли в порядке у меня с дыханием, и крашу губы матовой карамельной помадой, которую буквально силой вложила мне в сумку Лилит.

После звонка Дастин почти моментально распахивает дверь, словно сидел под ней и ждал меня.

– Привет.

– Привет.

Мы смотрим друг на друга, чувствуя некоторую неловкость, а потом одновременно делаем шаг навстречу и обнимаемся. Я легко целую его в гладко выбритую щеку. Но Дастину этого мало – он прижимает меня к стене и целует в губы, обхватив мое лицо горячими ладонями. Одна моя рука лежит на его плече, вторая – на груди, и я чувствую, как бьется его сердце. В какой-то момент, когда я окончательно пьянею от жаркого поцелуя, мне кажется, что стук этого сердца контролирую я. Стоит опустить руку на его живот, засунуть пальцы в карманы джинсов или начать целовать в шею, чуть прикусывая кожу, – и стук становится чаще. Но почти тут же я понимаю, что это прямо пропорциональная связь. Чем чаще дыхание Дастина, тем чаще и мое. И от его умелых прикосновений по моему телу проходит легкая приятная дрожь.

Я обожаю эти ментоловые поцелуи, от которых подкашиваются ноги. И мне кажется, что я знаю этого человека много-много лет.

– Слушай, – отстраняюсь я, нежно гладя Дастина по лицу, – вообще-то, я пришла проводить урок.

– Какой урок? – отмахивается он и снова крадет у меня поцелуй – легкий и невесомый.

Ему сложно сопротивляться.

– Урок игры на гитаре, – хрипло говорю я. – Раз уж ты купил гитару, я просто обязана провести его. И если ты будешь хорошим учеником… – я не договариваю, но Дастин отлично меня понимает.

– Если я буду хорошим учеником, мы займемся чем-то куда более интересным, чем игра на гитаре, – шепчет он, наматывая на палец мои волосы. Глаза его блестят – и я тону в этом блеске.

– Может быть, – улыбаюсь я и легонько шлепаю его по руке, которая оказалась под футболкой. Он нехотя убирает ее.

Дастин трется носом о мою скулу, зарывается им в волосы, сжимая плечи, явно давая понять, как ему не хочется меня отпускать. Он берет мои пальцы в свои и нехотя ведет меня в полутемную гостиную, а оттуда – на террасу. Она не такая большая, как у Тейджеров, но все же там есть, где разгуляться.

То, что я вижу там, буквально лишает меня дара речи.

На террасе из пледов и тонкой летящей ткани сооружен несколько асимметричный шатер, вид из которого открывается прямо на ночной город. Шатер украшен гирляндами в форме шаров и звезд из ротанга. И из него же сделана круглая ваза, в которую помещена соляная лампа-камин – вечер уже наполнен прохладой. Около нее высятся букет из пшеницы и лаванды – я чувствую ее тонкий запах – и простые белые свечи в стеклянных подсвечниках. На полу лежат теплые одеяла и многочисленные подушки, а рядом стоит низкий столик с бокалами, попкорном, пиццей, капкейками, фруктами и мороженым. Неподалеку высится кола и ведерко со льдом – в нем шампанское.

Мягкий полумрак, теплые огни, блики на бокалах, едва уловимый лавандовый аромат, растворяющийся в прохладе… Все это выглядит безумно уютно. Так и хочется нырнуть в эту крепость из одеял, пледов и подушек и закрыться в ней от всего мира. Я все детство мечтала о подобном домике – только у меня получались лишь жалкие подобия на заднем дворе.

Я восторженно смотрю на всю эту красоту. И понимаю, что никогда бы не подумала, что романтический ужин может быть таким – по-настоящему романтичным! Не безвкусным и вызывающим, а атмосферным и теплым. Никаких дорожек из лепестков роз, алых салфеток в форме сердечка и чинных белоснежных скатертей. Все просто, прикольно, совсем неидеально, но… сказочно. На меня нападает вдруг предрождественское настроение. Когда кажется, что вот-вот случится что-то чудесное. Что-то такое, что сможет перевернуть жизнь.

Мое сердце снова колотится чаще – возможно, я слишком сентиментальна, но то, что устроил Дастин, кажется безумно милым. Я смущена, но пытаюсь скрыть это, заливаясь звонким смехом и прикрывая рот ладонью.

Да ладно! Это все… для меня?!

– Я хотел угостить тебя ужином, – будничным тоном говорит Дастин, словно каждый день устраивает подобное. – Как тебе?

– Это чудесно! – восторженно оборачиваюсь я к нему. Наверное, глаза у меня большие, а вид донельзя изумленный. – Как ты только до этого додумался, Доставка?!

Он целует мою ладонь, которую держит в своей руке, и смеется, но молчит. Ему интересна моя реакция – Дастин наслаждается ею.

– Просто невероятно! – Я первой забираюсь в шатер и укутываюсь в темно-синее одеяло со звездами – кажется, будто это мантия какого-нибудь волшебника. Дастин приземляется рядом, соорудив из подушек нечто вроде кресла.

– Тебе нравится? – спрашивает он, хоть и понимает, что я в полнейшем восторге. И тянется к бутылке с шампанским, чтобы открыть ее.

– Спрашиваешь! Это космос! Кайф! Ты кого-то нанял, да? – допытываюсь я, проводя пальцами по шарам из ротанга.

– Я сам это сделал, – отвечает Дастин, ловко открывая бутылку и разливая игристый напиток по высоким бокалам.

– Сам?! Ты меня пугаешь! – снова звонко смеюсь я. – Кто тебе подсказал эту идею?

И, не выдержав, обнимаю его и много-много раз целую в щеку и висок. Дастин едва не проливает шампанское на себя, но не злится, а приобнимает меня в ответ.

– Мы с Хью вдохновились Интернетом, – отвечает он с улыбкой. Дастин явно доволен моим восторгом. – Сооружали полвечера. Ну а еду я просто заказал. Сейчас сделаю тебе свой любимый коктейль. Я же когда-то был барменом. Правда, не очень хорошим.

Он жестом фокусника достает откуда-то бутылку с ярко-голубым ликером Блу Кюроса. И смешивает с шампанским. А после протягивает мне один из бокалов.

– За нас! – говорит Дастин.

Наши бокал соприкасаются, и раздается тонкий хрустальный звук. Следующий коктейль делаю я – смешиваю шампанское и колу, и, если честно, получается не очень. Дастин говорит, что из меня бармен еще хуже, чем из него.

– Надеюсь, ты перестанешь грустить, – улыбается он и гладит меня по волосам.

– Перестану, – обещаю я. – Я ведь нравлюсь тебе, Лестерс?

– Немного, – отвечает он, а я забираюсь к нему на колени – лицом к нему. И кладу обе руки на плечи, склонив голову набок.

– Немного? – я приподнимаю пальцами его подбородок. – Эй, Лестерс! Ты должен быть от меня без ума. Хотя, – улыбаюсь я, – ты и так без него. Мой глупый малыш.

Он обхватывает меня за талию и смотрит насмешливо – прямо в глаза.

– Это ты должна с ума по мне сходить, рыжая, – заявляет Дастин. – А, извини, ты и так уже… Кстати, научи меня играть на гитаре, – просит он. – Мечтаю побыть в роли твоего ученика.

Я вспоминаю о гитаре и тут же оказываюсь на ногах. Точно! Гитара!

– Ну и где твоя хваленая то ли акустика, то ли электроакустика? – спрашиваю я. Мне не терпится увидеть, что мог купить Лестерс. Какую гитару ему подсунули? Наверняка непонятно что.

– Сейчас принесу. Продавец сказал, что это самое лучшее, что у них есть, – повторяет он гордо, вставая следом за мной.

– И, наверное, самое дорогое, – фыркаю я. – Тебе нужно было ехать за гитарой со мной. Я бы выбрала хорошее качество по приемлемой цене.

Уж толк в гитарах я-то знаю.

– Сейчас мне плевать на деньги, – вдруг признается Лестерс. – Но если бы мы поехали вместе, нас бы наверняка засняли. Весь магазин на меня пялился, как на пришельца. А потом бы появилась еще одна сотня статей о том, что у меня рыжая подружка.

– Я читала об этом. Все ждут твой новый фильм. Звезда, – я щиплю его за щеку от переизбытка чувств. – Звездочка.

– Приятно, что моя девушка следит за мной, – с довольной улыбочкой говорит Лестерс.

– Думаешь, я уже твоя девушка? – из чувства противоречия спрашиваю я.

– Конечно, нет, я оговорился, – скучающим тоном сообщает Дастин, но я вижу в его глазах веселье.

– Эй! Ты сам назвал меня своей девушкой! Поэтому теперь я твоя девушка! – топаю я.

– Тогда назови пять плюсов, – вдруг насмешливо просит Лестерс.

Забыв о гитаре, мы стоим друг напротив друга. И нам обоим нравится эта игра.

– Каких?!

– Пять своих плюсов. Убеди меня в том, что ты можешь быть моей девушкой.

– Окей, – ухмыляюсь я.

– Только без банальностей, – предостерегает он.

– Легко.

Я перечисляю, а Дастин внимательно меня слушает и вставляет свои ремарки на каждую мою фразу.

– У меня редкий цвет волос.

– Говорят, рыжие – это ведьмы…

– Я верная и надежная.

– Ведьмы вероломны.

– Я целеустремленная. И все довожу до конца.

– Скорее, мстительная. Как и все ведьмы.

– Я учусь в Хартли и стану рок-звездой.

– Такая мечтательная.

– Хватит меня перебивать, Доставка! – возмущаюсь я.

– Я просто выражаю свое мнение, – елейным голоском выдает Дастин. – Ну, а пятый плюс?

– Ты от меня без ума, – говорю я. – Если я подойду к тебе и сделаю вот так, – я оказываюсь рядом с Дастином и начинаю расстегивать металлическую пуговицу на его джинсах, пристально глядя в глаза, – то ты совсем потеряешь разум.

Эта игра нравится мне все больше.

– Стоп, – перехватывает мою руку Дастин. – Не надо.

– Боишься? – смеюсь я.

– Боюсь, что ты совсем сведешь меня с ума и я потеряю контроль, – признается Дастин.

– Бедняжечка, – делано грущу я. – Ты все время теряешь контроль, стоит мне появиться рядом.

– Я же сказал – ты ведьма, – находит он новый аргумент, вместо того чтобы признаться в чувствах.

Я знаю, что ужасно нравлюсь ему. И он знает о моих огромных симпатиях.

– Так моих плюсов хватает, чтобы стать твоей девушкой? Или… – Я снова пытаюсь расстегнуть пуговицу, но Дастин не позволяет мне этого сделать. Убирает мои руки и приобнимает за плечи.

– Так и быть – годишься, – заключает он.

– А вот годишься ли ты мне в парни, я не знаю. Твоя очередь назвать пять своих невероятных качеств, – требую я.

– Легко, – пожимает плечами Дастин. – Я верный и надежный. Раз.

– Ты повторяешь за мной! – возмущаюсь я.

– Мы просто похожи, – усмехается он и продолжает: – Очень заботливый. Умиляюсь сам себе. Два.

Я закатываю глаза.

– Взял сто килограммов в жиме лежа. Три.

– Это что еще за плюс? – смеюсь я.

– Я не мог преодолеть этот рубеж несколько месяцев. Так что это огромный плюс! – не соглашается Лестерс.

– Дальше.

– Щедрый. Можешь просить все, что хочешь. Четыре.

Я хочу тебя, Дастин Лестерс.

Он выжидающе смотрит на меня.

– А пятый?

– Я могу сделать так, что ты, рыжая, забудешь обо всем на свете.

И он, резко развернувшись ко мне лицом, начинает целовать меня в шею и ключицы, обжигая горячим дыханием. Дастин знает, что мне нравится. И чередует нежные прикосновения с жесткими и дерзкими.

Я запускаю пальцы в его волосы. Все, что мне остается – просто наслаждаться. И плевать, что на коже останутся следы.

– Ну как, я прошел кастинг? – спрашивает Дастин. – Роль твоего парня подходит мне?

– Подходит, – отвечаю я, пытаясь восстановить дыхание. – Но еще больше тебе подходит роль моего ученика. Показывай гитару!

Мы идем в гостиную – гитара лежит на диване, а кейс стоит на полу, прислоненный к креслу. Кто-то умиляется маленьким детям, кто-то – котятам, а я умиляюсь, видя музыкальные инструменты. И гитары – моя слабость.

Я сажусь, бережно беру ее в руки и внимательно рассматриваю со всех сторон – шестиструнная электроакустическая гитара с корпусом D. Стильная, с окантовкой вокруг деки, из качественного цельного дерева: красное – для грифа, черное – для струнодержателя и грифной накладки. Я читаю название фирмы и не могу поверить своим глазам. Это «Мартин». Настоящий «Мартин», премиум-класса. И… быть не может! Неужели это…

Я с трепетом провожу пальцами по струнам, извлекая чистейший и плотный живой звук, и поднимаю на Дастина еще один изумленный взгляд. Это невероятный инструмент!

– Лестерс, – слабым голосом спрашиваю я. – Ты понимаешь, что совершил преступление?

– Не понял, Франки, – честно признается он и хмурится. – Если что – я ее не воровал. А купил.

– Я не об этом! Это же «Мартин». «Мартин», понимаешь?! Она произведена под индексом CEO!

– И что? – ничего не понимает Дастин.

– Это значит, что она выпущена ограниченным тиражом! Их в мире штук пятьдесят, не больше. И такие гитары должны быть у крутых музыкантов, а не у начинающих!

– Это номер тридцать четыре, – вставляет Лестерс довольным тоном. – Там подписано, под дыркой на передней деке.

Резонаторное отверстие дыркой еще никто при мне не называл! Я безумно возмущена и готова высказать Лестерсу все, что думаю о его отношении к такому инструменту, но чувство восхищения гитарой затмевает все.

Я беру еще один аккорд, наслаждаясь звучанием. Гитара удобная, отстроенная, дает отличный резонанс и крутые обертона. Играть на ней – одно нескончаемое удовольствие. Объемный звук, большой динамический диапазон, настоящий полет души.

Забываясь, я играю одну из своих вещей, услышанных не так давно по Небесному радио, и музыка мягко наполняет комнату, заставляя время замереть на месте. Мелодия становится воздухом. Я вдыхаю ее и выдыхаю. Она насыщает мою кровь и душу.

Дастин сидит рядом и вглядывается в мое лицо, словно запоминая его выражение, мимику и даже взгляд. А когда я заканчиваю, хлопает мне. На его лице – восторг.

– Санни Ховард, ты слишком крута, – говорит он. – Ты вся состоишь из музыки. Я восхищен.

Я улыбаюсь и не хочу выпускать «Мартин» из рук.

– С тебя просто можно «списывать» эмоции. Ты для меня – находка.

Он касается губами моей щеки.

– Эта гитара – просто чудо, – говорю я. – Ты должен относиться к ней так бережно, будто она из хрусталя. Понял?

– Постараюсь, – отвечает он.

– И раз ты стал хозяином такого инструмента, мы будем заниматься крайне интенсивно! – обещаю я. – Ты научишься слышать настоящие красивые звуки. Итак, начнем наш первый урок. Первое время у тебя будут болеть пальцы и появятся мозоли, – предупреждаю я. – Но это ничто по сравнению с тем удовольствием, которое ты получаешь при игре.

Дастин смотрит на меня кисло – кажется, играть на гитаре прямо сейчас он не очень-то и хочет. Но во мне загорается преподавательский огонек.

– Начнем сразу с практики. Бери гитару, – велю я. – Будем учиться ставить руки. Запомни, Лестерс, – этому ты должен уделить максимальное внимание. Это фундамент. Неправильно поставленные руки – конец всему. Так, малыш, бери ее. И запоминай. Правой извлекают звук. Левая должна плотно обхватывать гриф, при этом большой палец должен быть параллельно ладам…

Я учу Дастина основам – правильно сидеть и держать инструмент. В конце концов, он берет гитару, приосанивается, принимает вид профессионала и… начинает хаотично бить по струнам, изображая из себя рок-звезду. Даже головой начинает трясти.

– Ты что делаешь?! – ору я, вырывая «Мартин». – Не смей так поступать! Ты же ее испортишь! Расстроишь!

– Да все в порядке, крошка. Верни гитарку. Я хочу побыть рок-звездой! – Дастин явно вошел в роль развязного музыканта и тянется ко мне, за что получает подзатыльник.

После нескольких попыток забрать гитару и поцеловать меня, Дастин успокаивается, правда, только после того, как я разрешаю ему сделать последнее. И мы продолжаем урок.

– Так, рок-звезда, начнем с самых легких аккордов. Будешь перебирать их в такой последовательности, в какой я тебе скажу.

– Что такое аккорды? – невинно хлопая глазами, спрашивает Дастин. Я тяжело вздыхаю. Из моей памяти выпало то, что люди, далекие от музыки, не знают даже простейшего. И я снова начинаю объяснять и одновременно показывать.

Когда Дастин берет гитару в руки во второй раз, оказывается, что теперь он обхватывает гриф правой рукой, а левой пытается взять аккорд.

– Тебе удобно? – словно невзначай спрашиваю я, думая, что он неправильно взял инструмент.

– Ну да, а что? – удивляется Дастин.

– Возьми гитару по-другому. Гриф – в левую руку.

– Какая разница? – пожимает он плечами. – Я же амбидекстр. Мне все равно.

– Ах, да, как я могла забыть, – вздыхаю я. – Ты же уникальный.

– Можно сказать и так, – делано скромно подтверждает Дастин.

– Можно, но не будем. Обхвати гриф левой рукой и запомни это. Так ты должен будешь брать гитару всегда.

Мы продолжаем.

То ли из меня получается не слишком хороший педагог, то ли Дастин специально выводит меня из себя, но я постоянно злюсь, а он смеется. К музыке Дастин явно относится несерьезно, и, скорее, его веселит наше занятие, чем реально чему-то учит. Заканчивается все тем, что Дастин просто бегает от меня по всей гостиной, резво перескакивая через диван и кресла. Настроение у него отменное.

– Слушай, Лестерс, как ты собрался играть рок-музыканта, если даже не можешь взять простой аккорд?! – гневно спрашиваю я и кидаю в него подушкой.

– Ты отвратительный препод, рыжая! – подушка летит в меня обратно и попадает прямо в лицо. Я произношу пару нецензурных слов.

– Черт, я не хотел! – выдыхает Дастин, глядя на меня.

– Я тебя сейчас убью! – кричу я и снова бросаюсь за ним в погоню. Он останавливается около шатра на террасе, и я запоздало понимаю, что Дастин просто выманил меня. Наверняка урок наскучил ему.

Я подхожу к нему близко-близко и сама не понимаю, как мы вдвоем оказываемся на одеялах. Меня тянет к этому человеку, хоть порой он ужасно бесит, а его, судя по всему, с не меньшей силой тянет ко мне. В каждом прикосновении – трогательная нежность. В каждом поцелуе – ненасытное упоение. В каждом вдохе – эмоции.

Я не знаю, любовь ли это. Но я точно знаю, что это коктейль из доверия, огромной симпатии, желания и хрупкой теплоты, что окутывает нас обоих. Один на двоих.

…А потом мы просто сидим и едим растаявшее мороженое, деремся ложечками за клубнику и в шутку обмазываем им друг друга. Смотрим на огни города, как на звезды. И болтаем. Сначала Дастин расспрашивает меня о встрече с тетей и братом. А потом наступает моя очередь задавать вопросы.

– Как прошел день? – спрашиваю я, вытирая с его щеки каплю растаявшего мороженого.

Дастин делает непонятный жест.

– Был насыщенным. Конференция, встреча по поводу сценария – моя компания хочет добиться кое-каких изменений, съемки, день рождения.

– Чей день рождения? – спрашиваю я без задней мысли.

– Дианы, – нехотя отвечает Дастин.

Во мне моментально вспыхивает пламя.

И я снова вспоминаю ее мать.

– Ты был на дне рождении Дианы Мунлайт? – мягким тоном уточняю я. И Дастин понимает, что что-то не так.

– Она тебе не нравится, – он не спрашивает, а утверждает.

– А тебе, видимо, очень нравится, – отчего-то злюсь я.

– Диана неплохой человек.

– Диана – твоя фанатка, которая от тебя без ума! – фыркаю я.

– С чего ты взяла? – морщится он.

– С того, что прекрасно помню, как она на тебя смотрела. Как на супергероя. Слушай, скажи мне честно, – сержусь я. – Что между вами?

– Ничего, – пожимает плечами Дастин.

– Правда?

– Правда.

– Тогда почему я постоянно вижу ее рядом с тобой? – щурюсь я.

– Эй, Франки, – устало говорит Дастин – эта тема ему не очень нравится, – я мог бы просто соврать тебе и сказать, что был на дне рождения какого-нибудь продюсера, о котором ты никогда и не слышала. А я сказал тебе правду. Не люблю ложь.

Я нахожу его слова рациональными. И ценю за откровенность.

– Ты нравишься ей.

– Я многим нравлюсь, – пожимает он плечами. – Лучше заранее скажи, когда будет второй урок?

Мы договариваемся на свободный для обоих день, и я даю ему домашнее задание.

– Ты плохой ученик, Лестерс, – добавляю я. – Но гитара у тебя – самая лучшая из всех, что я видела в своей жизни.

– Тогда давай меняться, – вдруг предлагает он.

– Что ты имеешь в виду? – хмурюсь я.

– Ты мне свою гитару, а я тебе – эту.

Я звонко смеюсь.

– С ума сошел? Я представляю, сколько может стоить эксклюзивный «Мартин» из ограниченной партии. Нет.

– Да. Не спорь.

– Я не принимаю такие дорогие подарки.

– Это не подарок. А бартер, глупая ты рыжая голова, – ласково гладит меня по лицу Дастин. – Кстати! Подарок! Я сейчас.

Он вскакивает и убегает, а через минуту возвращается с огромной белой подарочной коробкой, которую несет с видимым трудом. Бант на ней тоже гигантских размеров. А улыбка на лице Дастина крайне подозрительная.

– Это тебе, Франки, – бухает он коробку на пол прямо передо мной.

– Там что, человек? – с опаской спрашиваю я. Размеры впечатляют.

– Не совсем, – ухмыляется. – Ты распаковывай, распаковывай.

И он снова делает себе коктейль, смешливо поглядывая на меня.

Я с трудом сдираю бант, открываю крышку и вижу… еще одну коробку. А в ней – еще одну. И еще. И еще…

В каждой коробке обнаруживается новая – только меньшего размера. И это просто какое-то издевательство, правда, надо признать, веселое. Я не могу сдержать смех, а Лестерс комментирует каждое мое действие.

В конце концов, я дохожу до самой маленькой коробочки – совсем крохотной. И, открыв ее, нахожу там цепочку с золотым кулоном в форме солнца, заключенного в круг. Я удивленно разглядываю подарок – это тонкая и кропотливая работа.

– Спасибо, – тихо говорю я. – Это так… неожиданно. Но безумно мило.

– Я решил быть романтичным до самого конца! – объявляет Дастин и добавляет: – Знала бы ты, сколько часов мы запаковывали это вчера ночью. И все для тебя, рыжая. Повернись.

Он берет украшение в свои пальцы, поднимает мои волосы и осторожно надевает цепочку с кулоном на шею.

– Как ты все это придумал? – спрашиваю я.

– Мне помог один человек, – признается Дастин. – Майкл.

– Майкл? – приподнимаю я бровь. – Наверное, он знаток девушек.

– Скорее, знаток парней, – усмехается Лестерс. – Майкл из другой команды.

– Мне ревновать? – интересуюсь я, дотрагиваясь до солнечного кулона, висящего теперь на моей груди поверх футболки.

– Не стоит. – Дастин склоняется ко мне, кладет руки на талию и целует в плечо.

– Я собственница, – предупреждаю его я, наслаждаясь прикосновениями.

– Я тоже собственник.

Его губы скользят по моей шее вверх, снова спускаются вниз, к ямкам над ключицами, касаются их. Дастин – сама нежность.

Я поворачиваюсь к нему и обнимаю, привычно уже прижимаясь щекой к его груди. Это так странно – я сама себя не узнаю. И прекрасно – чувства к этому человеку дарят мне крылья.

Эта ночь – одна из самых чудесных в моей жизни. Закутавшись в одеяла и обнявшись, мы смотрим на ноутбуке новые серии любимого обоими сериала, хрустим попкорном, пьем «Колу», шутим и просто наслаждаемся друг другом. Время бежит быстро – оно словно пуля, вылетевшая из пистолета. И я и глазом моргнуть не успеваю, как наступают предрассветные сумерки.

Серия прерывается на самом интересном моменте – у ноутбука садится батарея, и он гаснет.

– Черт! – раздосадованно восклицает Дастин. – Сейчас схожу за зарядкой.

– Не уходи, – мне совершенно не хочется отпускать его.

– Боишься темноты? – спрашивает он весело. – Веришь, что в ночи разгуливают ведьмы? Ничего, Франки, твой рыцарь всегда с тобой.

– Рыцарь? – насмешливо переспрашиваю я и беру его за кулон-пулю, чтобы притянуть поближе к себе. Наши губы соприкасаются, и кажется, что между ними проносятся электрические разряды. Мои пальцы бегут по его щеке, убирают жесткие темные волосы за висок, поглаживают скулу.

– Докажи, что ты – мой, – шепчу я.

Однако не даю ему сказать ни слова – закрываю рот поцелуем. Это настоящее искушение – и для него, и для меня. Я не контролирую себя и упиваюсь ощущениями. Мне кажется, что я лечу.

Я снова оказываюсь у Дастина на коленях, пытаясь уронить на спину. Между нами завязывается короткая борьба, в ходе которой я оказываюсь внизу, а Дастин нависает надо мной. Однако его рука, согнутая в локте, возле моей головы – пальцы ласково перебирают волосы. Вторая упирается в пол, касаясь моего предплечья. Дастин смотрит на меня внимательно – в его глазах я без труда читаю с трудом сдерживаемое желание быть со мной. И осознание этого росчерком молнии пронзает меня, вызывая еще большее влечение к нему. Влечение, которое вот-вот перерастет в вожделение.

– Ты точно уверена, что ты хочешь, чтобы я это доказал? – спрашивает Дастин тихо.

Я обхватываю его за шею.

– Да, – говорю я, закрываю глаза и снова его целую – жарко и настойчиво, вкладывая всю свою нерастраченную нежность.

Это какое-то безумие.

Прекрасное безумие.

Я срываю с него футболку – моя, смятая, уже валяется на полу.

Я знаю, что Дастин на пределе. Но и сама едва сдерживаюсь, закусывая губу. Каждое его прикосновение к моей обнаженной коже заставляет дыхание и пульс учащаться. А когда он целует меня чуть ниже солнечного сплетения, прокладывая дорожку еще ниже, моя спина выгибается – я просто окончательно перестаю себя контролировать.

Дастин хотел, чтобы я научила его играть на гитаре, а я хочу, чтобы он научил меня любить.

Мне кажется, что я целую небо. Сквозь облака, солнечные лучи и звезды. Мое небо. Акварельное, безбрежное, хрупкое. Самое прекрасное.

Возможно, небо – не только музыка. Небо – это еще и любовь.

Происходящее между нами сводит меня с ума.

Логика пропадает. Мыслей нет. Остаются лишь чувства – оголенные, как провода.

В какой-то момент я понимаю, что полностью сосредоточиться на ощущениях мне что-то мешает. Словно сквозь пелену я слышу, как громко и назойливо звонит телефон. Мой телефон.

Этот звонок похож на крик. И этот крик не прекращается.

В меня словно ударяет током, я вздрагиваю и пытаюсь подняться, освободиться от рук Дастина.

– Не бери, – просит он.

Я бы и рада, но звонок не прекращается. Тьму громко разрывает песня известной рок-группы.

– Надо взять, – беспокойно говорю я. Наше личное волшебство куда-то пропало, превратилось в искры и растворилось в сумерках. Лишь в голове остается серебряный туман, из-за которого мысли все еще нестройные.

– Окей, – соглашается Дастин – кажется, он сильно раздражен, что нас прервали. – Разговаривай. Я – на кухню. Воды не осталось.

Он легко целует меня в нос и уходит, а я наконец беру телефон в руки.

– Да.

– Санни Ховард? – уточняет незнакомый женский голос.

– Верно.

– Мэган Винтер и Эштан Винтер – ваши родственники?

У меня холодеют кончики пальцев. Не знаю, что случилось, но нехорошее предчувствие захлестывает с головой. Словно в лицо плеснули ледяной водой.

– Да, – быстро говорю я. – Что случилось?

– Мэган и Эштан Винтеры попали в аварию и в данный момент находятся в отделении неотложной хирургической помощи Нью-Корвенского медицинского центра, – поясняет женский голос. В нем – ни капли эмоций. Холод исчезает. Вместо него меня накрывает горячая волна – такая обжигающая, что я чувствую жар на своих щеках и лбу.

Я не верю, что слышу это.

– Что… Что с ними? – спрашиваю я, не узнавая свой собственный голос. В этом голосе почти нет жизни.

Сквозь вату я слышу, что состояние Эша и Мэг критическое и сейчас им оказывают помощь. Подробнее обо всем я смогу узнать только у лечащих врачей. Все тем же чужим механическим голосом я уточняю адрес, натягиваю футболу и убегаю в прихожую с одной лишь единственной мыслью, что мне нужно успеть. Успеть попасть в медицинский центр, до того как… Как произойдет что-то страшное.

Что может быть еще страшнее?..

– Дастин, – говорю я, оглядываясь по сторонам, – его нигде нет. – Дастин?..

Я хочу, чтобы мой голос был громким, но с губ срывается лишь хрип.

– Дастин, – в третий раз зову я его, но он словно пропал. И я, понимая, что дорога каждая секунда, открываю входную дверь и покидаю его квартиру. Спускаюсь в лифте, бегом пересекаю совершено пустой холл, выскакиваю на улицу и бросаюсь к дороге с поднятой рукой в надежде поймать такси. На улице – раннее утро, еще виден серп безликой луны, а тусклое солнце только-только начинает подниматься из-за неровного горизонта. Воздух сырой – как перед дождем, но ветра нет и душно. Людей тоже почти нет, да и на дороге машин непривычно мало. Дикие пробки начнутся лишь через несколько часов. Однако мне везет – попадается свободное такси, и я сажусь на заднее сиденье, называя адрес. Темнокожий водитель недовольно на меня смотрит – ехать довольно далеко. Но, видя мое бледное лицо, оттаивает.

– Что-то случилось? – спрашивает он.

– Авария, – одними губами отвечаю я. Меня начинает потряхивать. И жар внутри все растет и растет. Но пока я не могу в полной мере прочувствовать случившееся – словно еще не верю в это.

– Пробок еще нет, – говорит водитель, – постараюсь побыстрее домчать, мисс.

Я благодарно киваю головой. И мы летим вперед по темным еще улицам.

Нет слез, нет боли – все это еще впереди.

В груди лишь чувство необъятной пустоты.

И страх.

Я смотрю в окошко. Ветки режут сизое небо. Огней мало – какие-то уже не горят, а какие-то – еще. Здания кажутся смазанными – словно стекло передо мной мутное и грязное. Меня отчего-то подташнивает.

Все как в тумане.

Я не помню, как оказываюсь на территории огромного Нью-Корвенского медицинского центра, раскинувшегося на целый квартал. Помню лишь то, как рассчитывалась с водителем картой и только на третий раз набирала верный пин-код. И помню стойку в холле, за которой сидели улыбчивые медсестры, которые спрашивали, чем могут помочь.

В себя я прихожу в комнате ожидания отделения неотложной хирургической помощи. Где-то там, за толстыми стенами, продолжают оперировать Эштана и Мэг. Что с ними, я по-прежнему не знаю – знаю лишь то, что их состояние «критическое». И если когда я была с Дастином, время мчалось как ненормальное, то теперь оно замедлило бег. Каждая минута – пытка. К тому же время я могу видеть только на огромных часах в виде табло – телефон разрядился.

В какой-то момент я чувствую, как мое сознание начинает плыть, но говорю сама себе, что сейчас не время раскисать – нужно держать себя в руках. Я хлопаю себя по щекам. Потом встаю и на ватных ногах иду в туалет, где плескаю в горящее лицо холодную воду, надеясь прийти в себя. Я обязана держаться. Если не я, то кто поможет моим родным? Дорин? Я дико сомневаюсь.

Перед тем как выйти из туалета, я смотрю сквозь узкое окно на серо-голубое туманное небо. И прошу – пожалуйста, не забирай их у меня.

Иначе я останусь совсем одна.

Пожалуйста.

Уходя, я держусь за кулон в виде солнца.

* * *

Дастин говорит Санни, что уходит на кухню за водой, но на самом деле он просто стоит там, положив обе руки на столешницу и опустив голову. Его сердце все еще колотится как сумасшедшее. И он с трудом выравнивает дыхание.

Санни Ховард слишком сильно влечет к себе. Будто солнце. Чертово рыжее солнце. И он хочет заполучить это солнце в свое единоличное пользование.

Почти получил.

Дастин закрывает глаза и вспоминает ее ласковые прикосновения, теплые губы, тронутую загаром нежную кожу… Вспоминает ее медовые глаза, в которых столько пламенной нежности, что кажется, в ней можно утонуть. Если бы не проклятый звонок, они могли бы закономерно закончить эту ночь в постели. И понимание, что он был бы у нее первым, заставляет Дастина усмехнуться и сильнее сжать пальцами край столешницы.

Эта мысль заводит его не меньше, чем поцелуи с рыжей бестией. И когда только из Франкенштейна Санни Ховард успела стать бестией?

Но возможно, звонок был в тему. Дастин понимает, что слишком торопит события. Может быть, если девчонка опасается мужчин и не подпускает к себе никого из-за детских страхов, то стоит подождать? В конце концов, Санни Ховард нужна ему не для того, чтобы уложить в кровать и уйти за горизонт. Она нужна ему потому, что без нее Дастин просто не может.

Да, не стоит торопиться. Пусть она привыкнет к нему.

Он должен успокоиться.

Дастин на полную мощность открывает кран и плескает в лицо ледяной водой. Из-за ее шума он не слышит голоса Санни. А когда возвращается на лоджию, понимает, что девушки нигде нет.

Сначала Дастин думает, что Санни играет с ним и спряталась, и он обходит весь дом, заглядывая под кровати и открывая все шкафы. А потом понимает, что Санни в квартире нет. Она убежала. Или сбежала?

Может быть, он все-таки напугал ее?

Дастин, хмурясь, звонит Санни, однако ее телефон выключен. Всю ночь. И весь следующий день.

…И закат, как букет хризантем,

Я держу, не пускаю на волю.

В этой тьме и бессмысленной боли

Я и солнце угаснем совсем.

Глава 7

Платье с чугунным кружевом

У мечты нет срока годности.

Но иногда ею все же можно отравиться.

Диана задумчиво смотрит на платье, которое ей предстоит надеть сегодня вечером. Глубокого сапфирового цвета, с кружевом ручной работы и необыкновенно изысканной вышивкой, легкое, струящееся, женственное – оно должно было покорять с первого взгляда.

Идеальный крой, дорогое кружево, безупречное качество. Громкое имя дизайнера.

Изящно и эксклюзивно.

Однако Диане это платье не нравится. Это не ее стиль.

Это не ее жизнь.

Платье сшили по заказу матери еще за полгода до торжества. И Эмма уверена, что оно сидит на дочери идеально. Вот только Диана так не считает. Кожаная куртка, простая футболка под нее и джинсы нравятся ей гораздо больше. Однако выбора у нее нет.

Свой день рождения Диана ненавидит. На ее памяти он прошел отлично лишь один раз, когда она отмечала его с Николь и парнями в каком-то шумном прокуренном баре в Дьявольском квартале[3]. Тогда действительно было весело. Они пили, смеялись, танцевали, шли по ночи, обнявшись, и пели – до тех пор, пока к ним не подъехала патрульная машина. От полицейских пришлось спасаться бегством. И это было первое правонарушение в жизни Дианы. Затем они зашли еще в один бар, где она напилась впервые в жизни. А потом ночевала у Николь, соврав матери, что готовится к сдаче группового проекта у сокурсницы.

Остальные дни рождения протекали по стандартной схеме. Роскошное место проведения торжества, в убранстве которого мать удостоверялась заранее, тщательно выбирая дизайнера. Огромное множество гостей, которых нужно встречать с приклеенной к лицу улыбкой. Вечерние наряды и дорогие украшения, которые должны были поразить воображение приглашенных. Выступление со сцены – с обязательной благодарностью всем присутствующим и родителям. И неимоверные скукота и усталость. Хотя отличия все же были: вместо очередного фешенебельного ресторана мать иногда выбирала закрытый яхт-клуб или элитный отель, а однажды, когда Диане было лет двенадцать, ее день рождения праздновался на Багамах. Туда именинницу и ее гостей доставил личный самолет Мунлайтов.

Этот день рождения не станет исключением.

Сегодня выбор Эммы пал на ультрамодный ВИП-клуб, который она арендовала на целый день. Глупо, скучно и однообразно.

Диана касается кружева на платье – оно кажется мягким и даже воздушным, но на ощупь твердое и колючее. Материал не слишком приятен. Надевать это платье у нее нет никакого желания, хотя прическа и макияж уже готовы. Да и сам праздник вот-вот начнется – через час начнут прибывать гости.

Единственное, что ее радует – на дне рождения будет Дастин Лестерс.

Звонит телефон, и Диана не сразу отвечает на звонок – номер незнакомый. А когда все же принимает его, слышит голос Брайана. Единственного человека из «Стеклянной мяты», который знает, почему Макс Уолтер работает с ними, вместо того чтобы заниматься группой «Связь с солнцем». Группой, в которой поет Санни Ховард.

Ненавистная Санни Ховард.

Диана не жалеет о том, что сделала. Никогда не будет жалеть.

Обвела отца вокруг пальца.

– С днем рождения, Ди, – говорит Брайан тихо, и она слабо улыбается. Не забыл. Для нее это важно.

– Спасибо, – отстраненно отвечает она, не желая выдавать эмоций. Он что-то спешно желает ей – знает, что им нельзя общаться. Но поздравить все-таки рискнул.

– То, что ты сделала для нас… – вдруг произносит Брайан с какой-то затаенной болью в голосе. – Черт, Ди, я никогда этого не забуду. Не знаю, что равноценного сделать взамен.

– Ничего. Это была моя плата, – в ее голосе все так же царит прохлада.

– За что? – не понимает Брайан.

Диана не отвечает, но улыбается.

За то, что они дали ей возможность почувствовать себя счастливой и показали настоящую жизнь. За то, что они приняли ее такой, какая она есть. За то, что не ходили вокруг на цыпочках и не церемонились. За то, что были безразличны к богатству и власти ее семьи.

За то, что она стала их другом.

– С группой все хорошо? – спрашивает Диана. Если сначала она боялась, что правда раскроется и отец обо всем узнает, то теперь успокоилась. Будь, как будет.

– Все отлично. Мы записываем альбом на студии «Биг-Скай Рекордс» и скоро будем…

– Отлично, – перебивает восторженную речь Брайана девушка. Она хочет попрощаться, но все-таки задает еще один вопрос, который безумно тревожит ее: – Они вспоминают обо мне?

– Никогда и не забывали, – после паузы откликается Брайан. – Только считают тебя предательницей.

– Так и есть, – все так же равнодушно говорит Диана, но ее ресницы опущены, и пульс на шее частит.

– Но я же знаю, что это не так! – восклицает Брайан.

– До свидания, – отвечает она и отключается.

Ей хочется плакать. Громко, навзрыд, но она сдерживается. Просто стоит и смотрит на свое шикарное сапфировое платье, висящее в одной из гостевых комнат клуба. Она смирилась с тем, что у нее больше нет голоса, с тем, что упустила шанс по-настоящему заняться музыкой, и даже с тем, что у Дастина Лестерса дома был чей-то красный лифчик.

Она стоит так до тех пор, пока в комнату не заходит Эмма Мунлайт – она само совершенство: от кончиков ногтей до кончиков туфель.

– Диана, – мать сводит идеальные брови к переносице. – Почему ты еще не готова?

– Сейчас, – роняет Диана. А мать присматривается к ее рукам – на внутреннем сгибе локтя видны следы от порезов.

Эмма хватает дочь за запястье и рассматривает ее кожу. Понимает, что та сделала это специально.

– Что это такое? – спрашивает она.

Диана молчит.

– Что это, я спрашиваю?

Диана поднимает глаза к потолку.

– Ты хочешь попасть в психбольницу? – выдыхает разгневанная Эмма. Диана молча на нее смотрит. Ей все равно.

– Имей в виду, Диана Эбигейл Мунлайт, если ты продолжишь в том же духе, я закрою тебя в подходящем учреждении, – грозит Эмма. Она не понимает, что движет дочерью. И уверена, что все делает для ее счастья. Сейчас Эмма активно ищет девушку, которая смогла бы петь вместо Дианы. Конечно, та рыжая мерзавка была идеальным вариантом, но она посмела отказаться. Однако Эмма не опускает рук – борьба за наследство в самом разгаре. Только дочь, кажется, совершенно не понимает ее – то режет себе кожу, как ненормальная, то рассказывает дикие вещи о себе и Кристиане Уилшере. Это все заставляет Эмму ужасно нервничать. Теперь вместо одного раза в неделю она посещает своего психотерапевта дважды.

Эмма вспоминает его советы и меняет тактику – обнимает Диану, но так, чтобы не задеть уложенные в высокую прическу волосы и не испортить макияж.

– Возьми себя в руки, дорогая, – шепчет Эмма, гладя дочь по спине. – Все получится. Скоро ты станешь знаменитой певицей. И покажешь своему отцу, чего стоишь. Мы подвинем Валери и Аарона, обещаю. Слышишь?

– Я ничего не хочу, – отвечает Диана.

Эмма отстраняется, держа ее за предплечья.

– Я же сказала, что найду девушку с потрясающим голосом, чтобы она первое время пела за тебя, пока ты будешь восстанавливаться.

– Не нужно. Мне это не нужно.

– Боишься, что ее голос будет не похож на голос этой рыжей девки? – спрашивает Эмма. – Все будет в порядке, моя девочка, мы ищем похожий вокал.

– А если я хочу, чтобы меня заменила только она? – насмешливо спрашивает Диана. Ей отлично известно, что Ховард никогда не согласится на это. Она не продаст свой голос.

И Диана уважает ее за это. Ненавидит и уважает. Хотела бы презирать – но не может.

– Что-о-о? – вытягивается лицо Эммы. – Издеваешься?

«Это ты надо мной издеваешься», – тоскливо думает Диана. Она уже решила для себя, что по возвращении отца все ему расскажет. И плевать. На все плевать.

– Одевайся, – велит Эмма. – Хорошо, что на платье рукава, не видно будет этого безобразия. И я не шучу, когда говорю про психиатрическую клинику, – напоследок цедит она. – Жду тебя через десять минут. Кстати, не забудь надеть эти серьги. Один из моих сегодняшних подарков.

Мать кладет на стол бархатную коробочку и покидает комнату. И снова оживает телефон – Диана нехотя берет его и видит, что звонит отец.

Трубку она поднимает не сразу.

– С днем рождения, дочь, – слышит она далекий голос Николаса. Их с отцом разделяют тысячи километров и десяток часовых поясов. Диана даже и не мыслит, что он мог бы приехать на ее день рождения. Дела отца всегда стоят выше семьи. Хотя, если бы это был Аарон, отец, возможно, еще подумал бы над возвращением… Ревность в который раз касается сердца Дианы холодными когтями.

Николас ничего не желает – вместо этого он в директивной форме объясняет Диане, какой она должна быть и что должна сделать, чтобы не посрамить славное имя Мунлайт.

– Надеюсь, что ты не подведешь меня, – говорит напоследок отец. – Не хочу, чтобы единственная дочь меня разочаровала. На тебя появились большие надежды.

Он все еще считает, что она изумительно поет.

– Хорошо, папа, – тихо произносит она.

– Ты уже выбрала квартиру? – спрашивает Николас. – Я хочу, чтобы ты стала самостоятельной. Пора выходить из-под крыла матери. На твой счет переведена некоторая сумма – распоряжайся ею по своему усмотрению. Не отказывай себе ни в чем, но будь осмотрительна.

Диана уже знает об этом – видела. Это огромная сумма.

– Жду, когда вы начнете работать с Уолтером. Интересны результаты, – продолжает отец.

А Диана вдруг решается.

– Папа, я хотела тебе сказать… – Однако продолжить она не успевает – связь обрывается. То ли технические неполадки, то ли отец опустил трубку.

В слепой и внезапно нахлынувшей ярости Диана опрокидывает столик. А потом, взяв себя в руки, все-таки вставляет в уши серьги с сапфирами и бриллиантами и надевает платье. Оно роскошно и сидит на ней как влитое. Только кружева ужасно жесткие, особенно на груди – словно чугунные. Они царапают кожу. И каждое движение приносит Диане дискомфорт.

Не показывая этого, она спускается в огромный зал, в котором все готово для того, чтобы праздновать ее день рождения. Диана готова быть королевой этого вечера. Несмотря ни на что, даже на чугунные кружева. Только зачем, она и сама не знает.

Все идет по заранее написанному сценарию.

Именитые гости. Улыбки. Пожелания.

Вспышки камер приглашенной на вечер прессы.

Улыбки. Объятия. Поцелуи в воздух около щеки.

Бокалы с шампанским. Комплименты. Подарки.

И снова улыбки – от них болят мышцы.

А в кожу впиваются чугунные кружева.

Все словно во сне, в зыбком неясном тумане. И Диане кажется, будто она играет в каком-то сюрреалистичном спектакле.

Живая музыка, живые цветы и неживые люди. Стук каблуков дорогих туфель, звон бокалов и смешанные воедино роскошные парфюмерные композиции, от которых тошнит. Родственники, которым до Дианы нет дела. Отвратительные друзья отца по бизнесу, которые будут готовы закидать камнями их семью, стоит Николасу отступиться. Так называемые подружки, которые жаждут попасть в круг общения самой Дианы. Сияющие молодые люди в безупречных костюмах, мечтающие, чтобы она обратила на них внимание. Им плевать на нее, но стать зятем Николаса Мунлайта – это честь. Честь и огромные возможности.

Сцена – с нее нужно благодарить присутствующих. Цветы, аплодисменты. Блеск софитов. Блеск драгоценностей. Блеск алчных глаз.

Улыбки, улыбки, улыбки. Фальшивые, неестественные, наигранные.

Бал монстров.

В какой-то момент Диана словно выныривает из сна и приходит в себя. Она стоит на втором уровне, на ажурном балкончике, вдалеке от всех – люди ужасно надоели. И смотрит вниз, на огромный полутемный зал со столиками, из которого лучи прожектора то и дело выхватывают чьи-то лица, заливая фиолетовым, зеленым или лимонным светом.

Монстры.

Диану передергивает от отвращения – то ли к ним, то ли к самой себе. И она залпом выпивает бокал шампанского, не чувствуя его вкуса.

Королевой вечера она себя тоже не чувствует.

Диана чувствует себя ничтожеством. Ее самооценка, как и всегда, нестабильна: то летит вверх, то падает вниз.

За весь вечер искренне она улыбается лишь несколько раз.

Первый – когда встречает Дастина. Он выглядит потрясающе в своем смокинге и уложенными набок черными волосами. Он галантно обнимает ее, едва касаясь, но Диана чувствует идущее от него тепло.

– Рада видеть тебя, – говорит ему Диана, обнимая в ответ. Она удерживает свои руки на его плечах чуть дольше, чем того требует этикет. То, что Дастин пришел поздравить ее, для Дианы многое значит. Она готова терпеть чугунное кружево. И все что угодно готова терпеть ради их встреч. Жаль, он снова стал с ней холоден. Возможно, из-за того, что она больше не поет ему.

Унизительные воспоминания о том, что вместо нее на том проклятом вечере была Санни Ховард, сродни оплеухе. Диана ненавидит думать об этом. Но вспоминает постоянно. Мучает себя этими мыслями. И только боль отгоняет их.

– И я рад видеть тебя, – отвечает он. – Ты прекрасна, Диана. Настоящая принцесса.

– А почему не королева? – спрашивает она, не отрывая взгляда от его лица.

– Ты слишком юна для этого звания, – подмигивает ей Дастин. Диана немного болтает с ним ни о чем, не желая отпускать от себя, но ей приходится сделать это. Мать неодобрительно смотрит – гостей, которых стоит лично поприветствовать, еще много.

– Надеюсь, мой подарок понравится тебе, – говорит напоследок Дастин. Его подарок – картину известного японского мастера живописи – она оставила в своей комнате. Повесила рядом с картиной «Дом на краю неба».

Второй раз Диана искренне улыбается, когда к ней подходит Елена. Они уже общались, но обменялись лишь короткими приветствиями.

Елена пришла с Аароном, и старший брат был показательно холоден – так же, как и отец. То ли подражает ему, то ли виноваты гены, и они просто похожи. Хотя Аарон не поскупился на подарок – презентовал элитной марки часы с бриллиантами. Естественно, выполненные на заказ. Скорее всего, этим занималась Елена – она знает Диану куда лучше брата.

Сейчас Елена одна. И уж кто выглядит как настоящая королева – так это она. Елена не только красива и безупречна в выборе своих нарядов и украшений. Она умеет подать себя – с некоторой отстраненностью, но без высокомерия. Возможно, все дело в ее титуле – настоящая графиня. Возможно, это ее личное качество, выработанное с годами.

А еще Елена умна. Слишком умна, чтобы быть просто светской леди.

Глядя на невестку, Диана понимает, почему отец и брат выбрали ее.

Идеальная женщина. И напоминает Снежную королеву в своем закрытом вечернем платье сдержанного бледно-василькового цвета с благородной белоснежной отделкой, декорированной сверкающими камнями.

– Как дела? – спрашивает Елена. Она прекрасно понимает, что чувствует Диана. И та знает это.

– Отвратительно, – признается Диана. – Хочу домой.

– Потерпи еще немного, – тихо говорит Елена и вежливым кивком здоровается с проходящим мимо пожилым гостем. Диана механически повторяет за невесткой, показывая напускное гостеприимство.

– Где Аарон?

– Откланялся, – с усмешкой отвечает Елена. – Что-то срочное по работе. Просил еще раз поздравить тебя с днем рождения и извиниться, что ему пришлось срочно покинуть праздник.

Диана знает, что это ложь. И благодарна Елене за то, что та создает видимость братской заботы.

– Передай ему – ничего страшного, я все понимаю, – произносит она с полуулыбкой и вдруг неожиданно для себя спрашивает: – Как ты с ним живешь?

Елена молчит – улыбается одними глазами. Диана не понимает, почему она это терпит. И как мать терпит отца.

Диана бы так не смогла.

– Я видела Кристиана, – в какой-то момент говорит Елена. – Он выглядит отлично, но мало улыбается. Вы так и не помирились?

– Жаль, я не могу вышвырнуть его отсюда вон, – морщится Диана. Кристиан, как и все остальные представители семейства Уилшеров, здесь, в клубе. Они даже не взглянули друг на друга. Пока его родители поздравляли ее, он просто-напросто растворился в шумной толпе. Больше Диана его не видела. И видеть не хотела. После того что он устроил, после того как унизил ее при Дастине, она ненавидела его еще больше – всем своим сердцем.

Сегодня ночью ей снилось, что они полураздетые лежат в ее кровати. Целуются. Она – сверху. А он смотрит на нее абсолютно пьяными глазами и обнимает так нежно, что ее сердце плавится.

Во сне не было злости и обиды. Были проклятая нежность и желание быть вместе.

Когда Диана проснулась, щеки и губы ее горели – словно Крис и правда целовал ее.

После этого она едва уснула. А ненависть к Уилшеру, казалось, стала еще больше.

– А ты с ним жестока, – продолжает Елена.

– Заслужил, – отрезает Диана.

И как назло, в это же время она видит Кристиана внизу, у одного из столиков с пирамидой из бокалов шампанского. Он обнимает какую-то светловолосую девушку – кажется, это дочь одной из материных подружек. Крис что-то шепчет ей на ухо, а та смеется и делает вид, что смущается.

Подонок! Диана смотрит на него с презрением и отворачивается, чувствуя, как тошнотворные кружева все сильнее впиваются в ее кожу. Присутствие Уилшера ее невероятно раздражает.

– Это похоже на ревность, – вдруг задумчиво молвит Елена.

– Не хочу о нем говорить.

Елена переводит разговор на другую тему, а потом к ним подходят Эмма и несколько гостей. Минут десять спустя Елена растворяется в толпе, а Диана спускается вниз – она вновь вынуждена искусственно улыбаться и принимать фальшивые поздравления. Дастина она нигде не видит. Зато встречается с сыном Элинор Фелпс. Он приехал вместо матери со своей подругой – той, которая знает Санни. Ричард, как назло, снова вспоминает ее «потрясающий вокал». И выражает надежду, что еще не раз услышит его.

В какой-то момент Диана решает передохнуть в гостевой комнате, где остались ее вещи. Она вновь поднимается на второй уровень – уже по другой лестнице – идет по коридору – звуки ее шагов тонут в мягком ковре. Она хочет, чтобы этот вечер закончился как можно скорее. Кожа под кружевом саднит, а ноги устали в узких туфлях на каблуках.

Однако до своей комнаты Диана не доходит. В коридоре неожиданно появляется парень – кажется, его зовут Уилл – и буквально тащит ее в кальянную, где собралось больше дюжины ее сверстников и сверстниц. Они слишком устали от общей тусовки, поясняет Уилл и добавляет, что внизу «одни старики». Диана слишком поздно замечает среди них и Кристиан – развалился в кресле, а на его коленях – все та же блондинка. Так и льнет к нему, словно кошка. Но уйти Диана уже не может – слишком странно это будет смотреться.

Ее радостно приветствуют, поднимая бокалы, и Диана с абсолютно прямой спиной садится на диван, между Уиллом и Элли Шеффер, которая изо всех сил ей улыбается. Только Крис не обращает на нее внимания – он слишком занят блондинкой.

– Принеси вина, белого, – небрежно велит Диана Уиллу, и тот бросается выполнять поручение именинницы.

Завязывается разговор. Парни пытаются шутить и флиртовать с Дианой, девушки делают комплименты и всячески дают понять, в каком восторге они от вечера. Молчат только бармен за стойкой и Крис.

Диана знает, что в этой тесной компании она никому не нравится. Без нее они ведут себя совсем иначе, и в воздухе нет этой натянутости. Не будь она дочерью Николаса Мунлайта, ее бы с радостью выгнали прочь – как это было в средней школе, где она считалась изгоем. Подростки плохо понимали разницу между ее родителями и своими. Зато в старшей школе все изменилось.

Диана отказывается от кальяна и крохотными глотками пьет свое белое вино. Нужно уходить, но что-то держит ее в этой комнате, пропитанной сладковатым дымом. Диана не сразу понимает, что тут курят не только кальян, когда видит, как один из парней затягивается косяком. Она ненавидит наркотики, но надеется, что Крис тоже будет курить травку. Ей хочется, чтобы он показал себя хуже, еще хуже, чем он есть.

Докажи, что ты такой же монстр, как они все.

А Кристиан просто пьет виски и небрежно целуется с блондинкой, которая, кажется, прямо сейчас начнет раздеваться.

Диана чувствует себя такой же грязной, как эта девка – надо же, отдалась этому уроду, поддавшись его очарованию. Стала той, о ком так нелестно всегда отзывался отец.

Отвратительно.

Она смотрит на Кристиана, лицо которого закрывает затылок блондинки, и думает, что была права. Все его слова о какой-то там любви – ложь. Любил – не смотрел бы на других.

Он не доказал ей своих чувств. И все, что делал – только говорил, просил, обещал…

Именно за это Диана его и презирала.

Она наконец допивает вино, наблюдая, как Крис целует блондинку в шею. Его руки – на ее полуобнаженной спине. А лиф вечернего платья опущен несколько ниже положенного.

– Кажется, Уилшер ее прямо тут уложит, – смеется Уилл. Несколько парней подхватывают его шутку. Видимо, для них это – обычное дело.

Не глядя, Диана берет со столика один из бокалов, полных шампанского. И залпом выпивает сразу половину – она слишком раздражена. И не намерена смотреть на то, что вытворяет Уилшер.

На вкус шампанское очень странное. И Диана пытается запить его водой.

В тот момент, когда она хочет наконец уйти, странное шампанское слишком сильно ударяет в голову. Диана не понимает, что с ней происходит. Цвета становятся слишком яркими, звуки – резкими, и хочется смеяться и танцевать – настроение отчего-то становится отличным.

А еще хочется любви. Много. Прямо сейчас. Такой же, как у Уилшера и его блондиночки. Нет, еще жарче.

Диана встает со своего места и самозабвенно танцует под ритмичную музыку. Сейчас Диана любит себя. В ее голове – ощущение мягкого полета, как будто она поднимается в воздух на самолете, а на лице играет улыбка. Все тревоги пропали. Диане становится хорошо, и она чувствует себя облаком с картины «Дом на краю неба». Легким и свободным.

Это больше не бал монстров. Это карнавал ее радости. Беспечной и бесконечной.

Уилл смотрит на нее с беспокойством – он-то знает, что было в том бокале. И боится, что будут проблемы. Он пытается усадить Диану на место. Однако она отталкивает его и идет к одному из парней – высокому накачанному брюнету, чьего имени не помнит. У брюнета широкие скулы и пухлые губы, а еще – ямочка на подбородке. Он сбросил пиджак и стоит в рубашке, верхние пуговицы которой расстегнуты. Диану манит загорелая кожа, которую так оттеняет эта чертова рубашка.

– Поцелуй меня, – говорит она ему.

– Что, прости? – приподнимает тот бровь, глядя на Диану с интересом.

– Поцелуй, – повторяет она. Ее глаза блестят.

Ей нужна любовь.

Разве это проблема – получить любовь?

– Без проблем. В честь дня рождения, милая, – брюнет поднимает ее голову за подбородок, проводит костяшками пальцев по щеке и неожиданно целует – крепко и влажно. Не так, как Крис – с болезненной нежностью, а как-то небрежно, цинично, под одобрительные возгласы остальных.

– Как тебе? – спрашивает брюнет, так же резко отстраняясь.

Диана, смеясь, показывает большой палец вверх. А брюнет снова склоняется для поцелуя. Однако не успевает даже коснуться губ Дианы, как его хватают за плечо и с силой оттаскивают от нее.

– Какого черта?! – кричит он. – Какого черта ты делаешь, чувак?!

– Просто так, – отвечает ему Кристиан и с размаху бьет в лицо – сильно, со злостью. Брюнет отлетает в сторону и с трудом остается стоять на ногах. Удар пришелся ему в скулу, и, судя по всему, удар этот довольно болезненный.

Брюнет бросается на Кристиана – его глаза покраснели от ярости.

Начинается драка. Не слишком эффектная, некрасивая, с кровью.

Вместо того чтобы разнять их, другие парни смеются, и кое-кто даже снимает происходящее на телефон. Кажется, все наслаждаются зрелищем. А Диана сидит на диване и пытается понять, что с ее головой – почему она так кружится и почему ей так смешно наблюдать за дракой, хотя она никогда не оправдывала насилия. В какой-то момент она даже понимает, что, кажется, находится под воздействием наркотиков. И это ее ужасно смешит.

Однако долго драка не продолжается, и никаких особых увечий парни друг другу не наносят – бармен вовремя вызывает охрану. Та спустя минуту врывается в кальянную и быстро скручивает Криса и его противника. Действует охрана молча и, можно сказать, вежливо. Крепким ребятам в костюмах отлично известно, чьи это детки.

Парней уводят. И Диану тоже уводят.

– Идиотка! – кричит ей Крис с ненавистью.

– Он целуется лучше тебя, – отвечает она ему со смехом и касается указательным пальцем губ. – Иди к черту, Уилшер! К черту, к черту тебя.

– Все лучше меня, да? Все?! – вырывается Кристиан из рук охраны.

– Все, – отвечает Диана. – А ты – ничтожество. Мусор. Му-сор.

Она, не понимая, что говорит, смеется – ей хочется к Крису, но его уводят. Диана просит охрану вернуть ее к нему – ради любви, неужели они не понимают? Но суровые мужчины молча ведут ее в другую сторону.

Диана оказывается в гостевой комнате, не понимая, почему теперь цвета блеклые, очертания предметов смазаны, а звуки становятся глуше.

Там ее ждет мать – Эмма потеряла дочь и не понимает, что происходит.

– Ты что, напилась? – спрашивает она в изумлении, видя, как Диана плюхается на диванчик с глупой улыбочкой.

– Да, мамочка, – отвечает Диана.

– С ума сошла?! – выходит из себя Эмма. На дне рождения дочери собралось столько важных людей! Напиться перед всеми ними?! Это настоящий позор! Если Николас узнает…

Думать о том, что будет, если до мужа дойдет информация о поведении Дианы, Эмме совершенно не хочется. Он явно будет недоволен. И снова обвинит ее в том, что она не уследила за дочерью. Как будто бы она должна контролировать ее целыми сутками!

Эмма так готовилась к этому дню, и сейчас ей хочется отхлестать эту девчонку по раскрасневшимся от алкоголя щекам. Показывать Диану гостям нельзя. Ни в коем случае.

Пока она решает, что делать с дочерью, та засыпает.

* * *

Крис выходит из клуба в ярости – от нее, щемящей и пламенной, саднит сердце, а в жилах кипит кровь. Он все еще хочет надрать зад тому ублюдку, который приставал к Диане – целовал ее на глазах у всех. И хочет отхлестать саму Диану по щекам – за поведение. Крис знал, всегда знал, что за холодным образом Снежной королевы скрывается маленькая горячая стерва. И сейчас в очередной раз убедился в этом.

Перед его глазами все еще стоит картина, где Диана вешается на этого придурка, который тут же начинает лапать ее под всеобщий гул одобрения.

Кристиан не мог стерпеть этого.

Он хотел спровоцировать Мунлайт – не зря провел весь вечер с той хорошенькой блондинкой, чье имя уже забыл. Но нет – мяч забили в его ворота. Диана легко и просто спровоцировала его самого.

Сегодняшний счет 1:0.

Кристиан уверен, что поправит его. В свою пользу.

В гневе он бьет ногой по изящному декоративному забору – еще раз и еще. Пока тот не падает.

Охрана, сопровождающая его, деликатно просит Криса успокоиться. Но он просто посылает их. Какого черта Диана снова смогла нагнуть его? Почему она вообще решила, что может издеваться над ним? И почему он вообще по ней сохнет?!

В мире миллион красивых девчонок, которые станут его по щелчку пальцев. Но Кристиану Уилшеру нужна самая неприступная. Он не знает, как так вышло, что влюбился в нее. Он и не верил до той ночи под звездами, что проклятая любовь существует. А потом Мунлайт ловко отрезала кусок его сердца. Маленькая ведьма.

Крис вспоминает, как она целовала его недавно и как кончики ее светлых волос щекотали ему грудь. От этого ярость взрывается и жгучими искрами опаляет сердце. Кристиан с рычанием бьет по колесам чьей-то машины и возвращается в клуб, чтобы оторваться по полной. Он танцует под пульсирующие биты скоростного хауса. Пьет виски и фривольно общается с очередной доступной девушками. Однако забыться не может. Ему нужно что-то другое.

Пошатываясь, Крис идет к своей машине – ему плевать, что он пил, ему хочется нестись по дорогам и наслаждаться скоростью. Чтобы забыть Диану, ему нужен адреналин в крови, ветер в лицо и ощущение того, что он балансирует на грани между жизнью и смертью.

Он садится в машину.

И только днем приходит в себя в квартире старшего брата Адама, совершенно ничего не помня. У него жутко болит голова и откуда-то на лбу появилась ссадина. А может быть, это после той драки на дне рождения Дианы. В своем последнем воспоминании Кристиан стоит прямо на барной стойке с бутылкой в руках и что-то весело кричит. А потом наступает темнота.

Крис нехотя встает и идет под душ, пытаясь привести себя в порядок. Потом делает себе крепкий кофе и пьет его, глядя в одну точку. На душе у него отчего-то скверно. Как будто приснился плохой сон, позабывшийся, но оставивший неприятный осадок.

Брата дома нет – в отличие от Кристиана, он работает с отцом. Будущий наследник и все дела. Не то что незаконнорожденный Крис. Хоть семья отца и приняла его, а Софи заменила мать, Кристиан понимает, кто он.

Нет, он очень любит и Софи, и Сибил, и Адама, и знает, что они любят его, но осознает, как отличается от них. С самого детства чувствует себя виноватым перед ними. Перед теми, кто с искренностью и заботой принял его. Крис кажется легкомысленным, но отлично понимает, что это такое – узнать, что у твоего мужа есть ребенок на стороне.

Он – вечное напоминание о предательстве.

Его мать была любовницей отца. Обычной охотницей за чужими деньгами, которая плевать хотела на семью и детей. Какое-то время Каролайн была содержанкой Клинта Уилшера, у которого сорвало голову от свалившихся на него денег и власти. Потом она забеременела – скорее всего, случайно. Крис плохо помнили родную мать. В его памяти сохранились лишь пепельные блестящие волосы, едва уловимый запах пудровых духов и алые губы, глянцевые от слоя помады. Какие у матери были глаза, Крис не помнил. И лица ее тоже не помнил.

Каролайн бросила его, когда на нее обратил внимание другой миллионер – в отличие от Уилшера, довольно молодой, красивый и, самое главное, не обремененный семьей. Они вместе улетели в Европу. А Кристиана Каролайн оставила около особняка Уилшеров, где его, плачущего, и нашла Софи. Она же прочитала короткое письмо, которое Крис комкал в руках. Софи была самой доброй женщиной из всех, которых Кристиан знал. Она оставила его и никогда не делала различий между ним и Адамом, своим родным сыном.

С тех пор они жили вместе. Но несмотря на любовь Софи и отца, Крис всегда ощущал себя каким-то неправильным. Навязанным. Испорченным. Возможно, именно поэтому он предпочел вести такой образ жизни – свободный, независимый, безответственный.

С матерью он больше не встречался.

Кристиан допивает кофе и уходит из квартиры Адама. Почему он оказался у брата, Крис понятия не имеет – память так и не восстановилась.

Свою машину найти он не может. Ее нет на подземной стоянке, нет на парковке около дома Адама, и нигде поблизости ее тоже нет.

В недоумении Крис звонит брату.

– Ты как? – тотчас спрашивает тот.

– Фигово, – честно отвечает Крис. – Проснулся у тебя. И ничего не помню.

– Вообще ничего?

– Ничего.

– Даже то, как наблевал на мои ботинки? – ухмыляется Адам.

– Черт. Нет, – в недоумении говорит Крис. – Я это сделал? Извини, чувак. Ничего не помню. И где моя тачка – тоже. Не знаешь, где я мог оставить ее?

– Не знаю, – отвечает брат. – Я не знаю, приехал ли ты на своей машине или тебя кто-то привез. Ты просто позвонил в дверь под утро. И был в стельку пьяным. Да-да, Мэри, принесите мне те документы, – отвлекается он. – Может быть, ты оставил тачку у клуба?

– У клуба?.. – медленно переспрашивает Кристиан. Его голова все еще раскалывается на части. И он медленно соображает.

– Или где ты там провел ночь? Обычно в клубах торчишь, – говорит нетерпеливо Адам. – Может быть, тебя привезли друзья? Или ты приехал на такси?

– Не знаю, – честно отвечает Крис, взъерошивая волосы. – Ничего не помню. Надо съездить в клуб и посмотреть записи с камер.

Он нервничает. Если бы это была другая тачка – он бы забил. Но это – подарок Софи. Надо найти его.

– Отоспись, приятель, – усмехается Адам. – Я все сделаю. В каком клубе ты тусовался?

Крис отвечает на его вопросы, и братья прощаются.

Через двадцать минут Крис едет в ВИП-такси – такие не поймать на улице. И, откинув голову назад, пытается вспомнить события вчерашней ночи. Но ничего не выходит.

Его мысли снова занимает Диана Мунлайт.

Кружево на ее груди было потрясающим.

* * *

Диана просыпается – как по щелчку пальцев.

За окном в самом разгаре солнечный день, и часы показывают четыре часа пополудни.

Диана садится, не понимая, что происходит – казалось бы, только что была в клубе, а теперь приходит в себя уже дома… Чувствует она себя отвратительно. Голова болит – кажется, будто раскалывается напополам, губы совершенно сухие, лоб – горячий. Во всем теле странная слабость, ломит кости, дрожат руки. Диана чувствует себя отвратительно. Так, будто бы заболела. Еще и настроение ужасное – отчего-то хочется плакать, забившись в угол.

Переборов себя, Диана все же встает, идет к бару и жадно пьет кокосовую воду, но ощущение жажды не исчезает. Диана выпивает несколько стаканов – один за другим, а после идет в ванную комнату и принимает холодный душ, пытаясь понять, что вчера произошло. Воспоминания возвращаются к ней вспышками. И когда Диана видит перед собой картинку, на которой жарко целует высокого брюнета, ее начинает тошнить. Она помнит отвратительный вкус чужих губ.

Диана хватает щетку, выдавливает на нее пасту и начинает лихорадочно чистить зубы. Что с ней вчера случилось, девушка не понимает.

Неужели перепила? Но вроде бы пила она немного. Она стала странно себя чувствовать после того бокала шампанского, который взяла со столика.

В стакан было что-то подсыпано. Точно! Она взяла бокал, который предназначался не ей. Бокал с какими-то наркотиками. Черт!

Диана, не веря в происходящее, снова лихорадочно выдавливает пасту на щетку.

Когда она выходит из ванной, в комнату без стука врывается мать. Выглядит она, как и обычно, безупречно. И на лице ее играет победная улыбка. Странная улыбка.

Диана внутренне сжимается – наверняка мать вне себя от ярости после вчерашнего. Однако Эмма, к ее изумлению, не устраивает разбор полетов. Она подходит к дочери и склоняет голову набок.

– У меня для тебя сюрприз. Отличный подарок ко дню рождения.

– Какой? – пересохшими губами шепчет Диана, ничего не понимая.

Эмма кладет руку дочери на плечо и говорит:

– Дорогая, Санни Ховард дала согласие. Она станет твоим голосом.

– Что? – не верит Диана. Как такое возможно?

– Она согласилась. Пришла и сама просила об этом. – Эмма довольна. – Все будет хорошо, дорогая. Ховард – наш идеальный вариант. Мы подпишем договор, согласно которому она сама петь не сможет. Так что ни о чем не волнуйся.

– Где она? – резко спрашивает Диана, забывая про плохое самочувствие.

Она не поверит, пока сама не увидит рыжую. Пока сама не услышит ее.

Невозможно.

– В данный момент покидает наш дом, – отвечает Эмма. – Я велела ей…

Диана не слушает ее до конца. Она бросается вон из комнаты и бежит в библиотеку – ее окна выходят на главную дорогу, ведущую к особняку.

Санни Ховард, чьи рыжие волосы на солнце отливают красным золотом, шагает к одной из машин. Диана видит, как водитель открывает перед ней дверь. Перед тем как скрыться в салоне автомобиля, Санни поворачивает голову и смотрит прямо на Диану. Лицо у нее решительное.

Машина уезжает, и Диана, не понимая, что происходит, возвращается в свою комнату. В коридоре она сталкивается с матерью.

– Твое поведение становится все хуже и хуже, – хмурится Эмма.

– Почему она пошла на это? – игнорируя ее слова, резко спрашивает Диана.

– Потому что деньги решают все, – позволяет себе снисходительно улыбнуться мать. – Кто бы и что ни говорил, но деньги – это залог победы и поражения. Источник счастья. – И она улыбается портрету Николаса, который висит на стене.

Да-да, Диана прекрасно знает эту песню.

Деньги – наша религия.

Святой Николас – покровитель денег.

«Крейн Груп» – храм, в котором их почитают.

– Ей так понадобились деньги? – перебивает мать Диана. Она ненавидит рыжую Ховард, но ей сложно поверить, что она продалась.

Такие, как Санни и Николь, не продаются.

– Именно, – отвечает Эмма. – Так, что она плевать хотела на свою гордость. А ведь девчонка могла согласиться на сделку еще в прошлый раз, не строя из себя недотрогу. И все было бы куда проще. Диана! Ты куда?

– Хочу отдохнуть, – отрывисто отвечает та, не оборачиваясь, и захлопывает перед лицом матери дверь.

Санни Ховард предала музыку. Продала музыку.

Продала себя.

У нее было все, о чем так мечтала Диана. Талант, свобода. Своя группа, учеба в недосягаемом Хартли. Голос, который не пропадал.

Музыка.

А теперь у нее будут деньги. И не будет ничего.

Они станут на равных.

Диана нервно смеется. А потом отчего-то плачет. На ее шее и груди – следы. Но не от железного чугуна, а от ногтей.

У мечты моей нет срока годности,

Как у сердца, объятого пламенем.

Но сгорит она от безысходности,

Оставляя куски былой памяти.

Глава 8

Вересковая долина

В твоих глазах больше любви, чем во всем моем мире.

Чет, Оливер и Нейтан сидят на площади святого Адама, неподалеку от знаменитого фонтана Берни[4]. Как и всегда, площадь заполнена туристами, которые с восхищением разглядывают величественные здания двух соборов и Вандерхильского дворца. Это – исторический центр Нью-Корвена, который в шутку называют Районом семи дворцов. Почти каждое здание здесь – исторический памятник. И здесь же находится главная резиденция королевской семьи.

Это место контрастирует с деловым центром города. Разительно. Кажется, что даже воздух здесь другой, а время течет медленнее.

Район семи дворцов пользуется популярностью не только у туристов, но и у его жителей. При хорошей погоде они часами сидят на бортиках фонтана, а кое-кто даже на брусчатке. Группа «Связь с солнцем» любит здесь собираться. Правда, сегодня нет Санни – к ней приехали родственники.

Парни лениво провожают взглядами закат – солнце неспешно садится за горизонт, напоследок освещая величественные здания мягким сливочным светом. С наступлением темноты туристов не становится меньше – на площади святого Адама прекрасная иллюминация. И скульптурные композиции Берни подсвечены так нежно, что кажется, будто они – волшебные. Даже ночью здесь будет людно. И безопасно.

Парни болтают, смеются, обсуждают песни – все они собрались здесь после работы и хотят немного отдохнуть. Ближе к ночи они пойдут в какой-нибудь бар или клуб.

– Слышали песню той группы, которая победила на конкурсе? – в какой-то момент спрашивает Оливер.

– Слышали, – отрывисто отвечает Чет, сминая пустую банку из-под газировки. Нейтан ничего не отвечает – продолжает что-то наигрывать на своей гитаре, которая постоянно с ним.

– Не понимаю, чем они лучше нас, – продолжает Оливер. В его голосе нет зависти или возмущения. Скорее, он задумчив. Оливер действительно не может понять, чем.

– Жюри было виднее, – невозмутимо отвечает Нейтан, продолжая перебирать струны. – Возможно, они увидели в них потенциал.

– Либо у них есть связи, либо бабки, – ухмыляется Чет. Он куда более реалистичен. – В бабках всегда есть потенциал, приятель.

– Это верно, – роняет Нейтан. Видно, что он совершенно согласен с другом. – Хотя на выходе у них получилась неплохая песня. Да и девочка там горячая.

– Неплохая песня, да, – широко улыбается Чет. – Автотюн вообще неплохо работает. И звук у них стал довольно попсовый – большие боссы звукозаписи лучше знают, что сейчас в тренде. Рок в пролете. Рэп берет на себя функцию бунтарства.

– Настоящий рок никогда не умрет, чувак. А Санни куда горячее, – добавляет Оливер.

– С этим – не спорю, – смеется Нейтан. – Санни – просто огонь. Иногда я думаю, что бы было, если бы ее не было с нами?

– Не было бы и группы, – пожимает широкими плечами Чет. Сегодня он в джинсовых бриджах и белой майке – девчонки то и дело засматриваются на его мускулы и татуировки. Но ему все равно. – Ховард офигенная. Вокал, гитара, тексты, музыка – она просто дьявольски талантливая. Первое время я думал, как бы ее уложить в кровать, – признается он со смехом. – Но потом понял, что не могу спать с другом.

Парни тут же начинают подкалывать его на эту тему. И их шуточки продолжаются до тех пор, пока вдруг Оливер не замечает в пестрой толпе Кирстен и Эми. Рядом с ними двое: брюнет с оливковой кожей и светловолосый тип с неприятной улыбочкой.

– Это ведь они? – спрашивает Оливер у друзей.

– Они, – кивает Нейтан. – Нашли себе дружков, что ли? Эй, чувак, – говорит он Оливеру, который вглядывается в смеющуюся Кирстен, – тебе же нравилась блонди?

– Нравилась, – хмуро отвечает тот. – Но с ней сложно. Я хотел пригласить ее на свидание, но мы поругались в сообщениях, и она меня послала.

– Проблема, – хмыкает Чет и кладет руку на плечо друга. – Сегодня найдем тебе девочек получше. Забей.

Кирстен, Эми и двое парней скрываются из виду. Оливер хмурится. Кирстен его раздражает, но почему-то он чувствует ревность.

– А тебе кого-нибудь найдем, а, Далтон? – спрашивает Нейтан невинным тоном, но в его глазах – издевка.

– У меня есть, – довольным тоном изрекает Чет.

– Да, знаем. Любовь всей жизни, – закатывает глаза Оливер.

– Укротительница Далтона, – подхватывает Нейтан.

– Похитительница сердца.

– Королева каблуков.

– Вы уже перешли на «новый уровень отношений»? – мастерски пародирует девчонок Нейтан.

– Конечно! Она разрешила ему поцеловать руку, – хохочет Оливер. Парни знают, что у Чета и его «Прекрасной» ничего не было, и это их откровенно забавляет.

– Заткнитесь, придурки, – зевает Чет. Раньше он так прикалывался над друзьями, которые завели себе подружек. Теперь жертвой подобных шуток пал он сам. Но это мало заботит Чета. К тому же от друзей он может стерпеть подобное. Но стоит так сказать кому-то постороннему, и он тотчас узнает силу кулаков Чета.

– Когда ты покажешь нам свою малышку? – спрашивает Оливер.

– Или это малыш? – играет бровями Нейтан и тут же получает тычок в плечо.

– Серьезно, мы хотим с ней познакомиться.

– Да, чувак, почему ты ее прячешь?

Чет молча показывает им обоим средний палец.

– Когда-нибудь, – отвечает он.

Чет бы давно с радостью показал друзьям свою Елену Прекрасную. Но он знает, что их отношения должны оставаться в тайне. Ему все равно, узнает ли о нем ее муженек – с Мунлайтом он готов по-мужски разобраться хоть сейчас. Но Чет знает, что все это дерьмо может навредить Елене. Этого допустить нельзя. Он готов защищать ее до последнего.

Его мобильник разрывается громовым рифом, и Чет тут же вытаскивает его из кармана бриджей. Его сердце начинает биться чуть чаще – Елена. Звонит его Елена.

– Да, – тотчас отвечает он на звонок

– У меня несколько свободных часов. Встретимся? – тихо спрашивает она.

– Куда приехать? – тут же спрашивает Чет. Он готов мчаться на конец света. Елена называет адрес – она предлагает встретиться в отеле…

– Парни, мне срочно надо бежать! – вскакивает со своего места Чет и хватает рюкзак. Нейтан перестает играть на гитаре, Оливер непонимающе смотрит на друга – они оба удивлены.

– Что случилось? – спрашивает Нейтан.

– Мы же хотели зависнуть в баре! – восклицает Оливер.

– Все потом, – хлопает его по плечу Чет. – Дела.

– Какие, к черту, дела, чувак?! – возмущается Нейтан.

– Тебе опять она позвонила? – спрашивает Оливер. – Что вообще происходит?!

Чет поднимает ладонь, прощаясь, закидывает рюкзак на одно плечо и покидает площадь святого Адама. Все его мысли заняты предстоящей встречей. Он не замечает, как следом за ним идет неприметный мужчина средних лет.

Думал ли Чет Далтон еще несколько месяцев назад, что любовь существует? Нет.

Думал ли он, что полюбит чужую женщину – из высшего общества, с титулом и огромным состоянием? Нет.

Думал ли он о последствиях? Нет.

Все, о чем думал Чет Далтон – о предстоящей встрече с той, к которой его тянуло запредельно сильно.

О Елене – вот о чем были все его мысли.

* * *

Еще один бесполезный вечер. Часы, убитые на фальшивые улыбки, пустые разговоры и неживые взгляды. Пустота, прикрытая неоновым блеском, звоном бокалов и торжественными речами.

Елена с сожалением смотрит на Диану. Она красива и элегантна, однако ее лицо холодно и безучастно. В нем нет и толики счастья. Для Дианы этот день – не повод для веселья, а еще одно скучное мероприятие, на котором она должна выглядеть идеальной. Как и подобает Мунлайтам.

Глядя на Диану, Елена вспоминает своих младших сестер – Пэгги и Этел. На своих днях рождения они выглядят гораздо счастливее. Пусть их вечеринки в сотни раз скромнее, и подарки во столько же раз проще, зато настроение у девочек всегда праздничное. Даже в те нелегкие годы, когда Елена еще не была замужем, а кредиторы отца оставили их ни с чем, Пэгги и Этел смеялись на своих днях рождения. Пусть даже праздновали их втроем, сидя на кухне с испеченным Еленой вересковым пирогом.

Елене жаль, что Диана не знает, что такое нормальная жизнь, нормальные дни рождения и нормальные люди. В какой-то момент она подходит к одиноко стоящей на балкончике Диане и болтает с ней. И решает про себя, что на днях устроит ей второй день рождения – настоящий. Например, повезет ее вместе с Пэгги и Этел на пикник. Ей почему-то приходит в голову, что сестры могут подружиться с Дианой. Она должна познать мир до того момента, когда из золотой клетки отца ее не пересадят в золотую клетку мужа.

После разговора с Дианой Елена незаметно исчезает с вечеринки. Она решилась на очередное безумие. Аарон покинул клуб, сославшись на срочные дела, а значит, у нее есть несколько свободных часов. И эти часы она просто обязана подарить Чету. Елена знает, что это неправильно – все эти переписки, встречи украдкой, поцелуи… В первую очередь неправильно по отношению к Чету, и только в последнюю – по отношению к Аарону. Но она, всегда выдержанная и рассудительная, словно голову потеряла. И до сих пор все ее мысли только о Чете, парне из другого мира, свободном музыканте, чьи руки и плечи забиты татуировками, но в глазах – столько любви, сколько она никогда не видела. Она эгоистично не хочет терять эту любовь. Чет и его чувства слишком нужны ей. И Елена не понимает, как раньше жила без этого человека. Ей невыносимо больно от мысли, что им никогда не быть вместе и рано или поздно все прекратится. Но она не хочет думать об этом сейчас. Она просто хочет увидеть человека, которого полюбила.

Каждую их встречу Елена думает, что она станет последней. Но это самообман. Она не в силах отказаться от Далтона. И не в силах пойти до конца в своей супружеской неверности. Все, что она позволяет себе и Чету – объятия и поцелуи. Чет с пониманием относится к этому. Он во всем ее понимает. И хотя они такие разные, в их отношениях – гармония.

Елена не знает, любовь ли это и почему ее так сильно влечет к этому человеку.

Она словно тень скользит по улице, пересекает ее и ловит такси. Водитель с недоумением смотрит на красивую молодую женщину в элегантном вечернем платье. Он сразу понимает, что это не очередная разодетая девка из модного клуба, ищущая богатеньких джентльменов. И всю дорогу пытается разговорить ее, однако пассажирка лишь односложно отвечает и по большей части молчит, уставившись в окно.

Машина направляется на самую окраину Тауйэр-Хайнса, в небольшой тихий райончик Форстер, зеленый и безопасный, застроенный малоэтажными крепкими домами еще в начале прошлого века. Туристам там делать нечего. Зато у местного среднего класса подобные районы пользуются популярностью. Только водителю такси не кажется, что его пассажирка принадлежит к этому самому среднему классу. Она другая.

Водитель высаживает Елену на углу безлюдной, но ярко освещенной улицы.

– Вас проводить, мисс? – спрашивает он.

– Нет, спасибо, – отвечает она, протягивает ему крупную купюру и, не дожидаясь сдачи, выходит из автомобиля. Водитель видит, как Елена скрывается в узком проулке между домами, и уезжает, так и не поняв, зачем ей сюда. А Елена появляется на противоположной улице – такой же безлюдной и ярко освещенной. Она, оглядевшись по сторонам, направляется к отелю в ее верхней части. Это двухэтажное викторианское здание, позади которого примостился небольшой парк.

Елена заходит внутрь и выбирает номер на втором этаже – с видом на этот самый парк. Чет приходит через двадцать минут. Он забронировал соседний номер, но даже не заходит в него – сразу стучится в номер Елены. Она тотчас открывает ему и, прежде чем обнять, закрывает дверь. На всякий случай.

Чет крепко прижимает к себе Елену, и она, обвив руками его шею, облегченно вздыхает. Когда он рядом, Елена чувствует себя свободной. Это как глоток свежего воздуха после душной комнаты.

– Я скучал, – шепчет Чет, гладя Елену по волосам – они как всегда жесткие из-за лака. Но он снова чувствует аромат ее духов – зеленый чай и бергамот, и это его странным образом завораживает.

В его Елене прекрасно все.

– Я тоже, – искренне отвечает Елена и трется щекой о его грудь. Когда Далтон рядом, ее мысли путаются.

– Поэтому так мало писала мне? – усмехается Чет, гладя ее по спине и плечам. Чет – собственник. Он хочет, чтобы Елена была только его. Но вынужден делиться ею с каким-то уродом.

– Он был рядом, – тихо отвечает Елена, чуть отстраняется и поднимает взгляд. – Но я скучала. Правда. Очень.

– Знаю.

Их глаза встречаются. Чет берез ее руку за запястье, подносит к губам и начинает медленно целовать – от костяшек к запястью, от запястья – к внутреннему сгибу локтя. Поднимается к плечу, проводит губами по тонкой шее, прикусывает нежную кожу у ключиц, едва сдерживая себя от того, чтобы оставить на этой коже алые следы.

Елена оказывается прижатой к стене. Ее руки в руках Чета, и он приподнимает их – так, чтобы завести Елене за голову. Сам Чет продолжает неспешно целовать ее, опаляя дыханием и вдыхая запах духов.

– Что ты делаешь? – тая от каждого прикосновения, спрашивает Елена, и ее словно разряд электричества пронзает, когда он касается губами лифа ее бледно-василькового платья и целует сквозь плотную ткань с белоснежной отделкой.

– Чет…

– Тебе не нравится? – спрашивает он, поглаживая Елену по лицу одной рукой, а второй удерживая за поднятые запястья. Чет хочет сорвать с нее платье, но знает, что она не позволит ему сделать это.

– Нравится, – признается Елена, влюбленно глядя на Чета. Возможно, ей тоже хочется этого, но она не может переступить через себя. Смысла лгать Чету нет. Высоко вздымающаяся грудь все равно выдает ее.

– Тогда продолжим, – смеется Чет. – Может быть, ты его снимешь? – намекает он в шутку на платье. – Я не привык целовать одежду, малышка.

Его рука скользит по ее телу вниз, нетерпеливо сминая платье. Юбка кажется Чету бесконечно длинной, и желание разорвать ее в клочья только усиливается. Елена сводит с ума, даже если просто стоит у стены и разрешает играть с собой. Она восхитительна.

Они целуются – мягко и неторопливо. Руки Елены так и остаются поднятыми кверху – но теперь она сама удерживает их над головой, разрешая Чету касаться ее. Так, как ему захочется.

Он поднимает платье все выше и выше, не прекращая поцелуя. Елена в чулках – шелковых, телесного цвета, гладких, с ажурной резинкой. И мысль о том, что их можно снять, добивает Чета. Он поддевает резинку и чуть спускает один из чулок. Тончайшая шелковая ткань тут же рвется. Чету еще никогда не встречались такие хрупкие чулки.

– Прости, – виновато шепчет Чет, но продолжает медленно снимать чулок. – Я куплю тебе другие.

– В красную сеточку, – смеется Елена, обнимая парня за плечи. Чулок ей совершенно не жаль, хоть и стоят они немало.

– Наденешь для меня?

– Может быть, – улыбается она и снова тянется к его губам.

Чет не выдерживает и хватает Елену на руки.

Время для обоих замирает. Черное небо за окном – тоже.

Это поцелуй неистовый. Страстный. Болезненный. Со сбивающимся дыханием и срывающимися с губ вздохами. Поцелуй-забвение, поцелуй-невесомость, поцелуй-освобождение.

Елена чувствует вкус табака на губах – Чет снова курил. Но ей нравится это. Нравится, что Чет – живой человек. Губы Аарона были другими – сухими и стерильными, будто до поцелуя он полоскал рот.

В какой-то момент они оказываются на кровати – широкой, двуспальной, мягкой. Чет все-таки снимает с Елены оба чулка, а сам оказывается в одних лишь бриджах. Но когда он пытается зайти дальше, Елена останавливает его. И Чет понимающе относится к этому.

Как бы Чет ни хотел ее сейчас, он заставляет взять себя в руки и успокоиться. Елена сказала «нет», значит, он подождет. Однажды она все-таки скажет ему «да». И он сделает ее самой счастливой.

Они просто лежат на кровати – ее голова покоится на его вытянутой руке. И смотрят в окно, в котором видна луна, серебрящая верхушки деревьев парка. Просто лежать рядом друг с другом доставляет им столько же счастья, сколько и поцелуи.

– Прости, – шепчет Елена.

– За что? – спрашивает Чет. Хоть между ними ничего не было, он умиротворен.

– За то, что я не могу дать тебе того, что хочет любой нормальный парень в твоем возрасте.

– Ты так говоришь, будто старше меня на целую вечность, – морщится Чет. Он не чувствует разницы в возрасте.

– Ты ровесник моей младшей сестры, – возражает Елена.

– Сестры, а не дочери, – хмыкает он.

– В какой-то степени я заменила им мать, – замечает она.

Чет знает историю ее жизни так же хорошо, как Елена знает его историю. Они полностью доверяют друг другу.

– Раньше я думал, что такие, как ты, счастливы, – признается вдруг Чет.

– Такие, как я? – поворачивает к нему голову Елена.

– Богатые. С большими бабками и громкими титулами.

– Думаешь, в этом счастье?

– Раньше – думал, – Чет нежно целует Елену в лоб. – Когда я видел статьи про богатых и видел их высокомерные лица на фото, думал, что они счастливы. У них есть деньги и власть. А значит, есть все.

– Свет в чужих окнах всегда кажется ярче. А тьма в своем – гуще. Странно, что люди ведутся на статьи из журналов и репортажи на телеканалах, – улыбается Елена. – Полностью верят любой картинке из Интернета, забывая проверить ее на подлинность. Чет, у каждого свои испытания. Даже у тех, у кого есть деньги и власть. Поверь – те люди, о которых ты говоришь, я вижу их каждый день. Одна из старых подруг моей тети – баронесса Ирэн Редмонд – в свое время была одной из богатейших женщин страны. Однако ее огромные капиталы не дали спасти единственного сына. Он умер на ее руках от тяжелой болезни, хотя Ирэн готова была отдать все до последнего доллара. У каждого – свое испытание, – повторяет она.

– Я знаю, – кивает он. – Теперь я знаю, малыш. Знаю.

Елена поворачивается и обнимает его, положив голову на плечо. Она знает, что скоро их несколько часов закончатся, но не хочет думать об этом. Она ни о чем не хочет думать. Ей просто хорошо рядом с Четом.

– Давай убежим? – говорит вдруг Чет, играя с ее растрепанными пепельными волосами.

– Что? – поднимает голову с его плеча Елена.

– Давай убежим. Ты и я. Подальше от твоего мужа. Он ведь к тебе не пристает? – подозрительно спрашивает ревнивый Чет.

– Ты готов бросить все? – серьезно спрашивает она. – Группу, друзей, учебу, родных?

– А ты? Готова? Бросить Мунлайта?

– Его я готова бросить каждую минуту. Но я не готова бросить своих сестер. Побег – это не выход. Понимаешь?

Он понимает.

– Скажи, что любишь меня, детка, – просит Чет. – Скажи. Слышишь?

– Я люблю тебя. – Елена приподнимается и, опираясь ладонью о его грудь, склоняется к Чету и целует его.

Их время все-таки слишком быстро кончается. Серебряной стрелой пролетает над небосклоном. И когда луны из окна номера больше не видно, Елена начинает собираться.

– Я должна быть дома к утру, Чет, – с сожалением говорит она. – Я уеду сейчас. А ты отдыхай в своем номере. Выспись и позавтракай утром.

– Останься со мной, – просит он, зная, что она не сможет этого сделать.

– Прости, – Елена обхватывает его лицо ладонями и внимательно смотрит в красивое лицо, будто запоминая его. Зачем – и сама не знает.

– Однажды ты будешь моей, – обещает Чет. – Только моей, поняла?

Ей остается только улыбнуться. Глупый мальчишка. Уверенный в себе и… лучший на свете.

Перед тем как попрощаться, они долго целуются в полутемном коридоре, не в силах отпустить друг друга.

Елена выходит из номера, проходит несколько шагов – мелодичный стук ее каблуков разносится по сонному этажу – и оборачивается. Чет, не закрыв дверь, все еще смотрит на нее. В его лице столько сожаления, что сердце ее сжимается от боли. Но Елена не показывает вида, как ей плохо. Она лишь улыбается Чету и посылает воздушный поцелуй. Он «ловит» этот поцелуй в кулак и несколько раз стучит по сердцу.

Хоть Елене и грустно, но ее душа ликует.

Если это не любовь, то что?

Она последний раз смотрит на Чета и поворачивает за угол. Еще дюжина шагов, и будет лестница, ведущая на первый этаж.

Однако стоит ей повернуть, как она останавливается словно вкопанная. И, застыв, понимает, что это конец. Перед ней стоит Аарон. Ее муж. За его спиной – один из охранников.

Его лицо, как и обычно, ничего не выражает. Но в голубых глазах холодная злость. Битый лед.

Аарон все знает. Знает про Чета.

Эта мысль словно стекло режет Елене душу. Она не в силах сказать ни слова. Просто стоит и молча смотрит на мужа, который до сих пор одет в черный элегантный смокинг с бабочкой. Ей кажется, что это кошмар.

Аарон, так же ничего не говоря, открывает дверь в ближайший номер и кивком приглашает Елену войти туда. Она не может не подчиниться. И шагает за порог, не чувствуя ног. Страх завладел всем ее телом. От кончиков пальцев до волос. И даже дышать сложно.

В этом молчании, в этих жестах гораздо больше трагедии, чем в словах.

Дверь закрывается.

Аарон садится в кресло и закидывает ногу на ногу, не сводя с Елены взгляда. Он явно ждет, что говорить начнет она – это психологический прием, способ, заставляющий почувствовать вину.

Елена, из последних сил держа себя в руках, садится в кресло напротив. Рядом весело трещит электронный камин. Аарон постукивает пальцем по деревянному подлокотнику. Но Елена слышит лишь звуки своего отчаянно бьющегося сердца.

Аарон застукал ее с другим мужчиной.

Это конец.

Но она молчит. Минуту, вторую, третью.

На исходе третьей минуты Аарон смотрит на наручные часы и все-таки говорит первым:

– Долго я должен ждать объяснений, Елена?

Его тон довольно скучающий.

– Каких именно объяснений, Аарон? – спрашивает она, стараясь сделать так, чтобы голос не дрожал. Получается плохо.

– Мы довольно давно знаем друг друга, – морщится Аарон, не сводя с жены ледяных голубых глаз. – Не стоит играть, притворяться или иными способами отнимать мое время.

– Что ты хочешь, чтобы я сказала? – нервно спрашивает Елена, пытаясь высчитать, какой тактики ей следует придерживаться.

– Правду.

– Думаю, раз ты здесь, она тебе известна.

– Я хочу, чтобы ты подтвердила это. Или опровергла, – спокойно продолжает Аарон.

Елена молчит, глядя в окно – рассветает.

– Или мне стоит говорить за тебя?

Она все так же смотрит в окно.

Аарон устало потирает переносицу.

– Елена, думаешь, я ни о чем не знал? – спрашивает он спокойно. Но это спокойствие напускное, страшное. Елена сжимает на коленях пальцы в замок – они начинают трястись. А она должна выдержать этот разговор. И не подать виду, как боится мужа.

– Мне все о тебе известно, – продолжает Аарон все тем же голосом. – Все, за исключением разве что твоих снов. И мне было любопытно, как долго ты будешь возиться с этим мальчишкой. Я ставил на месяц, но ты продержалась дольше.

– Что ты от меня хочешь? – резко спрашивает Елена. – Извинений? Слов о том, как сильно я сожалею?

– Зачем мне это? – пожимает плечами Аарон. – Свои слова ты можешь оставить себе. И свои сожаления – тоже.

– Тогда чего ты хочешь?

– Чтобы ты знала свое место, – подается вперед Аарон. – Ты – моя официальная жена. Та, которая носит фамилию Мунлайт. И каждая собака в этой стране должна знать, что наша пара крепка и чудесна. Идеальна. А что делаешь ты, дорогая? Встречаешься с молодым парнем. Бедным, но гордым, верно? Изменяешь.

Елена, погруженная в свои страхи, пропускает тот момент, когда Аарон оказывается у нее за спиной.

– Ты изменяешь не мне, Елена, – размеренно произносит Аарон, кладя холодные руки на ее плечи. – Ты изменяешь нашей легенде. Легенде об идеальной семье.

Его пальцы перемещаются на ее шею, которую недавно горячо целовал Чет.

– Что скажут люди, если узнают об этом? Ты не думала, что репутация семьи Мунлайт может пострадать? – Аарон склоняется и говорит это Елене на ухо – по ее рукам бегут мурашки. Но она не двигается. Сидит, расправив плечи, словно каменная статуя.

– Ты же знаешь, что наш брак – это сделка. Я даю тебе деньги. Ты мне – титул. А мой отец благословляет нас. И мы все счастливы.

Аарон поглаживает ее шею – без тени нежности или эротизма. В каждом его жесте – опасность.

– Верно? – спрашивает он. – Ну же, что ты молчишь, Елена? Скажи хоть слово.

– Верно, – тихо отвечает она.

– Я никогда не нарушал свою часть сделки, – продолжает Аарон. – Я давал тебе столько денег, сколько ты хотела. Сколько хотел твой отец и милые сестры. Дома, драгоценности, платья, благотворительность – я хоть раз отказывал тебе, дорогая? – его руки чуть сжимают шею Елены. Ей не больно, но страшно. Ужасно страшно.

– Нет.

– Верно, ни разу. Так какого черта ты вытворяешь? – вдруг громко спрашивает Аарон, и его пальцы еще сильнее сдавливают шею Елены. Она видит его отражение в окне – муж больше не скрывает эмоций. На его лице гнев.

– Решила, что можешь жить так, как тебе хочется? Забыла о своих обязательствах? Забыла о том, кто ты?

Елена порывается встать, но сильные руки стоящего за спиной Аарона удерживают ее в кресле, давя на плечи.

– Сидеть. Если бы твои отношения с этим панком всплыли, поверь, всей вашей семье пришлось бы несладко. Источник денег, до которых ты и мой драгоценный тесть так охочи, моментально бы перекрылся. А кредиторы появились бы вновь, – говорит Аарон. Его глаза блестят. – Чем ты думаешь, нарушая договор? Чем думаешь, считая, что можешь обвести меня вокруг пальца? Мне казалось, ты умнее, Елена. Я ведь выбрал тебя не только за твои красоту и титул.

Его пальцы оказываются в ее волосах и тянут их вниз – так, чтобы голова Елены задралась. Мышцы на ее шее натянуты до легкой боли. И она вынуждена смотреть на Аарона снизу вверх. Унизительно.

– Ты когда-нибудь думала, что будет с твоими чудесными сестрами, если они лишатся денег и покровительства Мунлайтов? Возможно, им останется только один путь – в публичный дом?

– Перестань.

– А что случится с твоим отцом? У него и так здоровье подорвано тем образом жизни, который он вел. Ему придется доживать свой век в приюте для стариков. Ему – барону Манфорду. Какой позор, верно?

– Хватит.

– А виной всему будет твоя слабость, Елена, – задирает ее подбородок еще выше Аарон. – Как же так? Для чего?

Он резко отпускает ее волосы и отряхивает ладони.

Елена встает. Теперь она чувствует не только страх, но и злость.

– Ты видел когда-нибудь во мне женщину? – спрашивает она. Аарон удивленно приподнимает бровь.

– Что ты имеешь в виду?

– Я тебе настолько противна?

Аарон внимательно смотрит на нее. И улыбается – совсем как отец.

– Это сделка, Елена. Просто сделка. Ты знала, на что шла, – жестко отвечает он.

– Знала, но… – Елена запинается – ее колотит от эмоций, которыми охвачено сердце. – Я думала, что у нас будет хотя бы какое-то подобие семьи. Что у нас будет ребенок – тебе же нужен наследник? Твой отец постоянно говорит мне об этом. Да, я знала, что это сделка, – она глубоко вдыхает и выдыхает. – Но я старалась быть идеальной женой. Я все делала, чтобы понравиться тебе и твоему отцу. Нигде не допускала ошибок. Все – ради семьи Мунлайт. Но ты… ты просто отталкивал меня. Как будто бы я – чудовище. А ты ведь был единственным мужчиной в моей жизни, – говорит Елена, чувствуя, как ее одолевает нервный смех.

Все так хвалили ее красоту, но Аарон действительно был первым.

– Тебе не хватало мужского внимания, поэтому ты решила завести любовника? – спрашивает он. – Ты такая циничная. Как, впрочем, и вся наша знать.

– Ты не понимаешь.

– Действительно, куда мне?

Елена осознает, что любые ее слова о любви – искренней, настоящей – сейчас будут восприниматься Аароном неправильно. Но ведь она начала встречаться с Четом не потому, что ей не хватало мужского внимания. Чет действительно стал для нее особенным человеком.

Ее любимым человеком.

Господи, почему все так запутано?

– Почему ты не хочешь ребенка? Тебе ведь нужен наследник.

– Когда мне будет нужно, наследник появится, – роняет Аарон скупо.

– Его родит твоя любовница? Или все же любовник? – не сдерживается Елена. Ей не стоило говорить об этом, но она не в силах молчать.

– Замолчи.

– Или у тебя, как и у Виктора, есть семья? – продолжает Елена.

Аарон чуть хмурится. И она замечает это.

– Я просил тебя молчать.

– А что? Я думала об этом, Аарон. У тебя кто-то есть. И был до меня. Верно? Мне все равно – сейчас уже все равно. Но какого черта ты позволяешь себе встречаться с кем-то, а я должна гнить в одиночестве?

– Ты все сказала? – сквозь зубы спрашивает Аарон.

– Почему счастливым можешь быть только ты? Скажи, у тебя есть ребенок? Я тоже хочу детей. Я хочу детей и мужа. Нормальную семью.

– Ты хотела денег.

– Я хотела помочь своим сестрам и отцу. И я искренне хотела стать для тебя лучшей женой на свете. Чем я тебе не угодила? – спрашивает Елена. – Что я сделала не так?

Аарон смотрит на нее долгим оценивающим взглядом.

– Ты идеальная, – отвечает он. – Я не люблю идеалы. Ты противна мне – так же, как я и противен тебе. Но мы связаны договором. А я не терплю, когда мои партнеры по бизнесу ведут нечестную игру. Поэтому мне стоит наказать тебя, дорогая. Штраф. Сядь, – вдруг приказывает муж, поглядев на часы.

Елена продолжает стоять – ей кажется, что сейчас что-то случится. Что-то плохое. От ужаса ее начинает подташнивать.

– Я сказал, сядь, – в голосе Аарона становится больше льда. Битого, колкого.

Елена вновь опускается в кресло.

Аарон берет свой телефон и звонит секретарю.

– Все готово? – спрашивает он. – Отлично.

Аарон кладет телефон на стеклянный столик перед женой и переключается на видеовызов. На чуть подрагивающем экране – заброшенная строительная площадка, освещенная фарами какого-то автомобиля.

– Что это? – спрашивает Елена, не понимая, что происходит.

– Небольшое кино, – любезно отвечает супруг.

На заднем плане слышатся какие-то голоса, и спустя несколько секунд на площадке появляются люди – это личная охрана Аарона. Охранников трое. Они тащат Чета, который едва стоит на ногах, и бросают его на землю. Вид у него странный: Чет кажется пьяным – никакой координации. И он то и дело трясет головой как собака. На нем до сих пор только лишь бриджи. Чет пытается подняться, но у него это плохо получается.

Елена задерживает дыхание, не веря своим глазам.

Они забрали ее Чета. Нет.

Не мигая, Елена смотрит на экран, понимая, что сейчас будет. Страх достиг своего апогея. Сковал ее руки и ноги, перекрыл доступ кислороду. Холодными руками Аарона начал душить ее.

– Приступать? – спрашивает из-за кадра голос секретаря.

– Да, – равнодушно отвечает Аарон. – Начинайте.

– Начинайте! – кричит охране секретарь. И они начинают избивать Чета. Методично, хладнокровно, жестко. Он не может сопротивляться – лежит на земле, пытаясь закрыть голову от ударов, но в свете фар Елена видит кровь на его лице. А еще она слышит его приглушенные стоны и глухие звуки ударов.

Чету больно. Очень больно. Они накачали его чем-то и избивают: беспомощного, как ребенка.

Елене больно вдвойне – за себя и за него.

На жалкие несколько секунд охрана Аарона оставляет Чета в покое. И он находит в себе силы подняться. Но его тут же сбивают с ног и снова бьют – по лицу, по ребрам, в живот. Это не так зрелищно, как в кино. Но ужасно страшно.

«Чет, прости меня».

Внутри нее что-то обрывается. С тонким звоном, хлестко. И Елена знает – она никогда больше не станет прежней.

Елена переводит ошарашенный взгляд в пол – больше не может смотреть на это.

– Скажи им, чтобы они перестали, – шепчет Елена, сжимая руки в кулаки. – Скажи им… Пусть перестанут.

– Не отворачивайся, – спокойно говорит Аарон. – Смотри. Смотри на него. – И он поднимает ее голову за подбородок, заставляя смотреть в телефон, на экране которого продолжают избивать человека, которого Елена любит.

– Пожалуйста, скажи им прекратить, – снова просит Елена пересохшими губами. Она не в силах это терпеть.

Чет, бедный Чет. Она виновата в том, что с ним происходит.

Аарон молчит.

Чет теряет сознание.

– Хватит! – кричит вдруг Елена так громко, как только может. Она вскакивает, перестав контролировать себя. – Он не виноват! Перестаньте! Перестаньте! Не трогайте его!

У Елены – всегда выдержанной – начинается настоящая истерика. Все те эмоции, которым она много лет не давала выхода, прорываются наружу.

– Заканчивайте, – велит Аарон секретарю, и тот спешно передает команду охране.

Чета оставляют в покое, но Елена этого не видит. Она продолжает кричать, задыхаясь от собственного крика. Ее бьет дрожь, лицо в слезах, руки хватают воздух. Аарон никогда не видел ее такой и даже не предполагал, что Елена может вести себя так. Он всегда считал ее бесчувственной машиной, ради денег готовой продать саму себя.

– Успокойся, – велит Аарон. Но Елена не реагирует на него. Она ни на что не реагирует.

Аарон вздыхает и бьет ее по щекам – несколько раз. Только тогда она начинает приходить в себя. Аарон тащит ее в ванную, ставит под душ, не раздевая, как куклу, и включает холодную воду.

Истерика проходит так же внезапно, как и началась. И Елена превращается в каменную статую.

Ее отводят в машину – мокрую, с растрепанными волосами, изможденную. А секретарь, замечая красные следы на ее щеках, изумленно смотрит на босса – тот явно бил Елену.

– Отвези ее домой, – коротко велит Аарон секретарю. – Проследи, чтобы из дома – ни шагу.

А сам садится в другой автомобиль и резко срывается с места.

– Вы в порядке, миссис Мунлайт? – спрашивает Елену секретарь. Он никогда не видел жену босса в таком состоянии.

Она молчит. Сидит будто кукла, сложив на коленях руки, и молчит.

– Все будет хорошо, – зачем-то обещает секретарь. – Сейчас я отвезу вас домой. Никто ни о чем не узнает.

Елене все равно.

Внутри что-то оборвалось. И вряд ли станет прежним.

* * *

Аарон едет по рассветному городу – один, без охраны. Настроение у него не самое лучшее, однако он направляется туда, где оно наверняка поднимается.

Там всегда тепло.

Сегодня он в очередной раз поступил как ублюдок. Но Аарону все равно. Он защищал себя. И защищал то, что ему дорого. На войне хороши все средства.

Аарон давно в курсе, что Елена нашла себе какого-то мальчишку – в его доме не может быть тайн. Он даже благодушно дал ей время поразвлечься с ним. Хотя, признаться честно, выбор супруги удивил Аарона. Ей приглянулся нищий музыкант – без манер, зато с кучей татуировок. Смазливый, со спортивной фигурой и наглой улыбочкой.

Впервые увидев его на фото, Аарон не смог сдержать улыбку. Жена всегда казалась Аарону натурой довольно утонченной. И он бы понял, выбери она в любовники драматического актера, классического музыканта или, на худой конец, модель. Но она остановилась на вульгарном типе. Впрочем, дело вкуса.

Аарон понимал, что Елене скучно и ей нужен мужчина. Однако видел, что она все больше и больше привязывается к мальчишке. А ведь иметь любовника и любить кого-то – две разные вещи. Любовь может заставить человека совершить множество ошибок. А официальная жена Аарона Мунлайта не должна их делать – ни единой. Однако Елена была близка к провалу. Ею заинтересовался журналист, до которого дошли слухи, что жену Мунлайта видели вместе с каким-то парнем. Этого Аарон стерпеть не мог. В первую очередь он занялся журналистом. Затем решил устроить встряску Елене.

Аарона не трогает тот факт, что она изменяет ему – плевать. Куда больше его волнует другое – то, что Елена очернит их брак. Удобный брак.

Он дает ей деньги, обеспечивая сестер и отца, она играет роль идеальной супруги. Все по-честному. Они оба знали, на что шли, когда обменивались кольцами.

Елена Мунлайт должна оставаться верной женой, брендом, символом идеального брака. Елена Мунлайт – марка, в которую Аарон вложил немало сил и средств. Елена Мунлайт – олицетворение добродетели их семьи.

Его щит. От отца, от семьи, от общественности. И этот щит не может рухнуть. Иначе пострадает сам Аарон. И то, что он защищает. Стоит Елене запятнать свое имя, как удобного брака не станет – отец этого не позволит.

Хорошо, что он вмешался сейчас. Видимо, нищий музыкант слишком сильно запал в душу Елены. Подобное нужно пресекать на корню. Как говорил Эпиктет: «Владей страстями, иначе страсти овладеют тобою». Елена нужна Аарону хладнокровной и трезвомыслящей.

Он вспоминает, как она кричала в номере – громко, пронзительно, с болью в голосе. Аарон никогда не видел жену в таком состоянии. И даже считал, что она почти не способна выдавать живые эмоции, подобно прекрасной кукле. Однако Елена вновь удивила его.

Честно сказать, он просто хотел ее напугать. Показать, что и она, и Чет Далтон – в его власти. Но Елена заговорила о детях и о другой семье – даже Виктора упомянула. И Аарону пришлось действовать жестче, чтобы наглядно доказать Елене ее слабость. Чтобы она знала свое место. И чтобы не смела никогда больше открывать свой рот.

«Или у тебя, как и у Виктора, есть семья?»

Аарон раздраженно взлохмачивает темные волосы – жест, который он никогда не позволяет себе при отце или Елене. Убедившись, что за ним нет слежки, Аарон поворачивает в сторону тихого благоустроенного района, застроенного новыми двухэтажными домами. Тут не живут миллионеры, политики и знаменитости. Это район крепких середнячков – бизнесменов средней руки, чиновников и преподавателей из университетов. Здесь, в густой зелени, прячется дом, в который Аарон хочет попасть. Дом, который скрывает в себе его тайны.

Еще раз убедившись, что нет «хвоста», он заезжает в гараж, открывает незаметную дверь, ведущую не на второй этаж, а вниз, спускается по ступеням и попадает в длинный узкий коридор. Коридор ведет его к другому дому – это тайный ход. Всего лишь полминуты, и Аарон появляется на кухне соседнего особняка.

Тут стоит сонная уютная полутьма и едва уловимо пахнет свежей выпечкой. Аарон мимоходом хватает со стола печенье и пробует его – вкусно. Как и всегда.

Он рывком снимает надоевшую бабочку и бесшумно идет в гостиную. Поднимает с пола мягкого медведя, кладет его на диван – к доброй дюжине других игрушек. И привычно поднимается по лестнице, касаясь рукой дубовых перил.

Он бывал здесь тысячи раз.

Это его настоящий дом.

Аарон толкает дверь в одну из спален и переступает порог. Это большая комната с нежно-кремовыми стенами, светлым паркетом и белоснежной мебелью. Когда наступает день, в этой комнате много солнца и тепло даже самой холодной зимой. Но сейчас солнце только-только начинает вставать. И сквозь большие окна сюда льется мягкий прохладный полумрак.

Аарон садится на край огромной двуспальной кровати с мягким изголовьем и смотрит на спящую девушку. Ее лицо безмятежно, а светлые прямые волосы разметались по подушке. Лишь пухлые, ярко-красные губы слегка приоткрыты – Аарона это забавляет, и он касается этих губ кончиком пальца.

Девушка тотчас открывает глаза.

– Ты приехал, – сонно говорит она и улыбается. – Иди ко мне?

И Аарон молча обнимает ее. Вдыхает запах ее волос – ваниль и корица, и гладит по спине.

– Что-то случилось? – спрашивает она, касаясь щекой его груди.

– Нет, Кэт, все хорошо, – отвечает Аарон спокойно.

Кэтлин не такая красивая, как Елена. У Кэт нет ее манер, ее грациозности, ее статности. Нет титула. И денег нет. Кэт – обычная девушка, которая родилась в обычной семье. Училась в обычной школе, а затем – в обычном колледже, чтобы стать медсестрой. Но почему-то именно неидеальную Кэт Аарон любит вот уже семь лет. А к идеальной Елене холоден.

– Ты лжешь, – отстраняется Кэт. – С тобой что-то не так. Что-то случилось.

Она внимательно смотрит на Аарона, словно пытаясь читать мысли. Удивительно, но она понимает его как никто другой. Словно видит насквозь.

– Небольшие проблемы в компании, – отвечает Аарон. – А еще я ужасно голоден.

– Тогда я обязана тебя накормить, – улыбается Кэт. – Идем на кухню, любимый. Я все сделаю.

Только ей дозволено называть его так. Любимый. Глупо и мило. И Аарону нравится.

Он берет ее за руку, и они спускаются вниз, но на середине лестницы останавливаются и целуются.

Кэт – его чудо.

Его настоящая жена.

А Елена – их щит, который не позволит отцу узнать о настоящей семье Аарона.

Аарон не сожалеет об этом и в сотый раз говорит сам себе – Елена знала, на что идет, соглашаясь на эту сделку.

* * *

Чет приходит в себя тогда, когда рядом никого уже нет, а небо подернуто солнечной дымкой. Он лежит в грязи, в первые секунды не понимая, что произошло. Во всем его теле – тупая боль, а во рту сладковатый кровавый привкус.

Не без труда Чет поднимается на ноги – он едва держится. В голове гудит колокол, на разбитых губах запеклась кровь, в глазах двоится. Дышать больно – что-то с ребрами. Воспоминания возвращаются к нему вспышками. Вот он провожает Елену и падает на кровать, вот слышит стук в дверь и думает радостно, что она что-то забыла и вернулась, вот открывает дверь и получает в лицо струю какого-то газа, отчего теряет сознание. А приходит в себя на этом пустыре. Его начинают методично бить – без эмоций, со знанием дела, не нанося тяжелых травм, но выбирая болевые точки. И Чет не может ответить – из-за газа он с трудом двигается. Все, что он может – пытаться защитить лицо и голову.

В какой-то момент он пытается встать, но его сбивают с ног, и Чет падает, ударяясь головой, при этом теряя сознание. А когда приходит в себя, никого уже нет. Они ушли, оставив его одного.

Чет знает, кто это был.

Люди ее мужа. Мужа его Елены. Они сами ему сказали и намекнули, что спать с чужими женами – очень нехорошо. Как будто бы они спали… Как будто бы Елена – такая.

Проклятье.

В бессильной злости он рычит что-то небу, но оно явно его не слышит. Чет оглядывается по сторонам, пытаясь понять, где он, потом достает телефон и звонит Нейтану. Тот берет трубку не сразу – спит, но когда слышит голос друга, моментально приходит в себя и обещает забрать Чета.

Чет сидит на земле и думает о Елене. Он понимает, что не должен звонить ей сейчас, но боится, что Мунлайт что-то сделал ей. И разрывается между желанием услышать ее голос и не навредить своим звонком. На себя ему плевать. Ему на все плевать, кроме Елены.

Чет смотрит в голубое беззвучное небо, по которому ползут облака, словно трещины, и думает о Елене. Он не жалеет – эта женщина стоит любых драк. И он знает, что в это время она думает о нем.

Елена едет домой. Она сидит рядом с секретарем своего мужа, который старается не смотреть на нее, и думает о том, что должна сделать. Впервые в жизни ей не стыдно за свои эмоции – за ту истерику, которую она устроила Аарону. Но она ругает себя за то, что показала ему, как ей дорог Чет. Теперь Аарон знает ее слабое место. И это большой промах.

Елена не собирается сдаваться. Напротив, чувство болезненной ненависти к мужу держит ее на плаву. И она знает, что будет делать.

– Алтон, могу ли я задать вам вопрос? – спрашивает Елена спокойным голосом, хотя ее вид – растрепанный, мокрый – не вяжется с этим самым спокойствием. Секретарь поворачивается к ней и натянуто улыбается.

– Да, миссис Мунлайт.

– Что с ним, Алтон?

Секретарь поправляет очки в тонкой золотистой оправе.

– Не уверен, что могу говорить с вами об этом, – отвечает он.

– Алтон, он жив? Просто скажите мне это. Я не прошу многого, – Елена не сводит с него глаз.

– Да, миссис Мунлайт, он жив.

– Сильно… поврежден?

– Нет. Прошу извинить меня, но я действительно не должен больше ничего говорить.

Елена кивает и отворачивается к окну.

Чтобы омолодить вереск, его выжигают. Чтобы спасти свою любовь, Елена выжжет ее.

Аарон пожалеет о том, что сделал.

Лишь с тобой я хотела забыть обо всем.

После сумерек ты был рассветом.

Как потерю друг друга мы переживем?

Когда наша любовь – под запретом.

Глава 9

Прощание с солнцем

Если хочешь любви – будь сильным.

Я снова сижу в комнате ожидания отделения неотложной хирургической помощи Нью-Корвенского медицинского центра. Кроме меня, здесь нет ни души. И у меня, кажется, тоже души больше нет. Есть только страх, охвативший сердце черным пламенем.

Почему это произошло с моими родными?..

Держась за кулон в виде солнца, я смотрю в одну точку на белой стене – вокруг все белое, ни единого яркого пятна – и слушаю стук своего сердца. Сейчас за дверями, что всего лишь в шести ярдах от меня, до сих пор борются за жизнь Эша. Я толком не знаю, что с ним – знаю лишь то, что его состояние тяжелое, он потерял много крови и у него серьезные внутренние повреждения, в том числе пневмоторакс. Мэг час назад перевели в отделение реанимации и интенсивной терапии, и сейчас она находится в состоянии искусственной комы. Она подключена к аппарату искусственной вентиляции легких. Операция прошла успешно, но врачи не могут сказать, когда она придет в себя. Они вообще не могут дать какого-то однозначного ответа – говорят общими словами. Я не виню их – знаю, что они делают все для своих пациентов. Но…

Почему?..

Если бы я знала, как молиться, я бы молилась. Но все, что мне оставалось, крепко сжимать пальцы на коленях и просить небеса о помощи. Эш и Мэг не заслуживают подобного. Они должны жить дальше – как и прежде. Они заслуживают этого.

Я закрываю лицо руками. Время остановилось и теперь не течет, а застыло и давит на плечи. Я вижу перед собой настенные часы, но ничего уже не понимаю. Сколько я здесь нахожусь? Сколько длится операция Эштана? Сколько еще неизвестности меня ждет?

Я вспоминаю о Дастине и не могу поверить, что еще совсем недавно была счастлива с ним, а теперь мне кажется, будто меня разрывает на части из-за боли и страха. Я хочу слышать его голос, ставший вдруг родным, но мой телефон разряжен. Наверное, он меня потерял… Мне жаль, что так вышло – и я обязательно скажу ему об этом. Когда все закончится.

Ко мне подходит женщина с темной кожей и теплыми глазами. Она представляется социальным работником и угощает меня горячим кофе в стаканчике. Ее зовут Дженнифер Коэн, она участлива и заботлива. Дженнифер говорит мне о травмах Мэг и объясняет, что искусственная кома, в которую ее ввели, – это глубокий медикаментозный сон. Говорит, что обычно пациенты проводят в нем немного времени и он нужен для того, чтобы снять отек головного мозга. И что сейчас Мэг находится под тщательным наблюдением врачей и специальных мониторов. А значит, я могу волноваться меньше. Я понимаю, что миссис Коэн хочет успокоить меня, но мне все равно страшно.

– А что с Эштаном? – спрашиваю я.

– Пока говорить рано, но за его жизнь борются лучшие хирурги центра, – отвечает она мне. В ее глазах – искреннее сочувствие и, кажется, даже жалость. – Твоей тете и брату повезло, что их доставили сюда. Нью-Корвенский медицинский центр – один из лучших в стране.

– Повезло, – усмехаюсь я. Какое странное слово. – Им… очень повезло.

– Да, неправильное слово, – соглашается миссис Коэн.

Я зарываюсь пальцами в волосы. Мне кажется, что я нахожусь здесь уже век.

– У вас есть родственники или друзья, которые смогут приехать сюда и поддержать тебя? – осторожно спрашивает социальный работник.

– Нет, – шепчу я. – Мы друг у друга одни.

– Держись, дорогая. Ты сильная девочка.

Миссис Коэн вдруг кладет ладонь на мою ладонь и сжимает ее. Это странно, учитывая, что мы не знаем друг друга. Но, если честно, я благодарна ей за это. Я понимаю, что социальный работник не должен быть таким участливым, но ее тепло помогает мне.

Я благодарна ей за то, что она сидит со мной до конца операции Эштана. За то, что она не оставляет меня, когда приходят детективы, занимающиеся аварией, и задают мне какие-то вопросы. За то, что ободряюще улыбается. В какой-то момент я чувствую, что не одна, и это приносит немного облегчения.

Из разговора с детективами я понимаю, что в аварии виновата не Мэг – она не справилась с управлением, потому что кто-то подрезал ее машину на огромной скорости. Подрезал и скрылся, даже не остановившись посмотреть, что случилось с людьми в перевернувшемся автомобиле. Однако есть свидетели и, скорее всего, авария была запечатлена на уличную камеру – сейчас это проверяется.

Я слушаю полицейских и, кажется, не в полной мере осознаю случившееся. Сейчас на первом месте стоит следствие, а не причина. Меня тошнит от страха за жизнь тети и брата. И в голове все плывет, когда я понимаю, что где-то на земле есть человек, который виновен в том, что с ними произошло. Видя мое состояние, миссис Коэн мягко просит полицейских перенести разговор.

Через час выходят врачи – уставшие, молчаливые, с кругами под глазами. Один из них – вероятно, оперирующий хирург – останавливается рядом с нами. Я тут же вскакиваю и смотрю на него с надеждой.

– Вы опекун?

Я несколько раз киваю. Все документы оформлены на меня.

– Операция прошла успешно, – говорит хирург и трет глаза. – Мальчика перевели в отделение реанимации и интенсивной терапии. Состояние стабильно тяжелое. Будем отслеживать динамику.

Он кратко рассказывает о травмах Эштана – закрытые травмы брюшной полости и груди, клапанный пневмоторакс, перелом ребер и костей таза, повреждение крупных сосудов… Как и Мэг, он подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. Они не могут сами дышать, а я могу. Эта мысль не дает мне покоя.

Я молча слушаю врача, и когда он заканчивает, шепчу: «Спасибо», – а потом опускаюсь на диванчик, благодаря небеса за то, что и Эштан, и Мэган живы. Миссис Коэн хлопает меня по плечу и говорит что-то успокаивающее.

– Тебе нужно съездить домой, Санни, – говорит она. – Отдохнуть немного. Привести себя в порядок. От тебя ничего не зависит.

– Все зависит от врачей, понимаю, – тускло улыбаюсь я.

– И не только от них. – Миссис Коэн задумчиво смотрит на потолок, будто сквозь него хочет увидеть небо. – На все его воля.

Я не хочу, чтобы чья-то воля управляла моей жизнью и жизнями моих близких. Это несправедливо.

– Можно будет увидеть Мэг? – спрашиваю я. Я знаю, что тетя в коме, но мне непременно хочется ей сказать, что я позабочусь и о ней, и о Эштане. Я их не брошу. Я не такая, как моя мать.

– Конечно, ты ее увидишь, – заверяет меня социальный работник. – Но попозже. А теперь езжай домой, дорогая. Ты очень устала.

Мне ничего не остается делать, как послушать ее. Мы встаем и покидаем комнату ожидания, а когда идем по коридору, я вижу, как нам навстречу бежит какая-то женщина с бледным лицом и раскрасневшимися глазами. Она забегает в комнату, и я понимаю, что ближайшие часы эта женщина проведет там – она заняла мое место. Наверное, пострадал кто-то из ее близких. С какой-то странной ясностью я так же понимаю, что комната ожидания отделения хирургической неотложной помощи занята всегда. И кто-то постоянно ждет, когда белые двери откроются и выйдет врач, чтобы сказать, жив или мертв очередной пациент – чей-то ребенок, родитель или любимый. Это ужасно страшно – этот круговорот смертей и поломанных жизней. И у меня холодеет тело при мысли, что хирург мог сказать, что Эштана не удалось спасти. Скольким они так говорят?..

Мы спускаемся на этаж ниже – мне нужно подписать еще какие-то документы. И там, у сестринской стойки, случается еще кое-что страшное. Меня ставят в известность, что у Мэган и Эштана нет страховки. А это значит, что счет за операции будет огромным. Меня словно под дых ударили – перехватывает дыхание.

Нью-Корвенский медицинский центр – один из лучших, это верно. Но и стоимость его услуг высока!

– В смысле?.. – переспрашиваю я ошарашенно. – Как же так? Мэг всегда заботилась о страховке! Всегда! Это какая-то ошибка.

– К сожалению, это не ошибка, мисс Ховард. Мэган Винтер не успела продлить страховку для себя и для своего сына, – поясняет мне улыбчивая пластиковая девушка, глядя в экран компьютера. – Она закончилась две недели назад. Зато, – девушка снова смотрит в экран, – Мэган Винтер имеет стоматологическую страховку, а Эштан Винтер – офтальмологическую. Но, к сожалению, эти страховки не покрывают оказанную медицинскую помощь.

Она дает мне несколько документов, которые я, не глядя, подписываю как опекун, и счет – он огромен. Теперь его нужно как-то оплатить. Я смотрю на цифры, не понимая, как человеческая жизнь может быть такой дешевой и одновременно дорогой. Жизни бесценны, но у меня нет и той суммы, что указана в счете. И у Мэган с Эштаном их тоже нет. Возможно, Мэган имеет небольшие накопления, и можно будет продать наш старый дом. Наверное, тогда хватит. Должно хватить.

– Могу я быть вам чем-то еще полезна, мисс Ховард? – спрашивает пластиковая девушка.

Я качаю головой и медленно отхожу от стойки с отстраненным лицом, думая, что теперь делать. Миссис Коэн и медсестра, с которой она беседует, смотрят на меня жалостливо – понимают ситуацию. Я пытаюсь не казаться жалкой и улыбаюсь им.

– Где здесь туалет? – спрашиваю я, чувствуя, как снова горят щеки и лоб.

– Прямо и направо, дорогая, – отвечает социальный работник. Мои губы вновь расплываются в деревянной улыбке, которую и улыбкой-то назвать сложно – скорее, это оскал. Я иду в туалет и снова ополаскиваю лицо холодной водой, пытаясь справиться с жаром. Помогает плохо – пальцы ледяные, а щеки со лбом так и горят.

Я не хочу, чтобы мой Эштан попал в страну вечного детства Питера Пэна.

Вернувшись к стойке, я слышу разговор миссис Коэн с медсестрой.

– Бедная девочка, – говорит социальный работник. – Это ее единственные родственники. Состояние у обоих тяжелое. А тут еще и проблемы со страховкой. Такая большая сумма…

– И это только за «скорую» и за операции, – поддакивает медсестра. – А сколько на лечение и восстановление уйдет? Каждый день в ОРИТ стоит недешево!

– Если ее тетя очнется, ей понадобится длительная реабилитация, – вздыхает миссис Коэн. – У нее серьезная травма головы. Никто из докторов не дает на ее счет утешительные прогнозы. Да и мальчику придется еще много чего перенести. Несколько сложных операций. Он будет учиться ходить заново. Таким, как мы, без страховки оплатить все просто нереально. Всего две недели – как же так? – качает она головой.

– Наша система здравоохранения несовершенна, – разводит руками медсестра. – Зато врачи отличные!

Они дружно жалеют меня – понимают, что денег мне взять негде. И жалеют Эша с Мэган.

Деньги. Все упирается в деньги. Все – даже человеческие жизни. Я не понимаю, когда деньги стали дороже людей, и я не смогу это принять. Однако точно знаю, что должна где-то найти их, чтобы спасти родных. Но где? Даже если я устроюсь на несколько подработок, не смогу заработать необходимую сумму. Даже если не буду учиться и брошу музыку. Даже если пойду воровать. Больничные счета будут только расти и расти. И даже продажа дома не окупит их. Господи… Что мне делать? Что мне нужно сделать, чтобы спасти Мэган и Эштана? Где взять деньги?

На меня яростной птицей нападает отчаяние, и к горлу подступают слезы. Впервые в жизни я чувствую себя такой беспомощной. Когда умирали бабушка и дедушка, я чувствовала нечто подобное – свою неспособность противостоять этому миру. Сейчас же это ощущение усилилось. Я – ничто, песчинка в бешеной буре жизни. Я не имею права на свое мнение, на свою свободу и свою жизнь. Я должна покориться воле судьбы, хотя никогда не верила в нее. И перестать бороться – потому что это бессмысленно.

Сердце усыпано осколками разбитой души. Они ярко блестят на солнце.

Я всегда гордилась тем, что имею талант – голос и слух, что развиваю себя и иду вперед, что не отступаю от своих желаний и цели. Что я все делаю правильно в жизни, стараюсь радовать своей музыкой, мечтаю дарить ее людям… Хочу сделать этот мир лучше через рупор искусства. Однако сейчас я отчетливо понимаю – все это чушь. Высокопарная чушь. Миром правят не искусство и красота, а деньги. И если у тебя их нет, ты никто. Твоя жизнь и жизни твоих близких обнуляются. А жизни тех, кто существовал ради денег, – ценятся как редкие алмазы.

Мир несправедлив.

Миссис Коэн и медсестра продолжают разговор, а я вдруг неожиданно понимаю, что знаю, где взять деньги. Много денег. Столько, сколько потребуется на лечение тети и брата. Я знаю, у кого они есть. И что мне придется сделать, чтобы их получить.

От этой мысли у меня сводит зубы, но это единственный шанс – мой, Эштана и тети Мэг.

Если я не воспользуюсь им, то буду жалеть об этом всю жизнь. А еще ненавидеть – себя, за малодушие и трусость.

Я должна. Должна! Иначе – нельзя.

Я возвращаюсь, забираю документы и ухожу, вернее, убегаю. Ловлю такси и прошу отвезти меня в район для самых богатых жителей нашего города, застроенный утопающими в зелени особняками. Таксист явно не может понять, что я там забыла, но мы спешно направляемся в Верхний Ист-Хиллс. Я помню адрес Дианы Мунлайт, но не помню номер телефона ее матери.

Я готова продать себя.

Теперь – готова.

Я не смогу жить дальше, зная, что могла бы спасти своих близких, но не стала делать этого, боясь предать мечту. Когда есть выбор между мечтой и человеком, я выберу то, что реально. Пусть мечты стать настоящим музыкантом и выступать так и останутся мечтами.

Я продам свой голос Диане Мунлайт.

Когда мы подъезжаем к знакомому неприступному особняку со стенами из плит цвета кофе с молоком, мое сердце вдруг замедляется – больше не бьется как ненормальное. Я впадаю в эмоциональную кому и равнодушна ко всему – даже к своему выбору.

Такси быстро уезжает, а я остаюсь одна перед огромными воротами, за которыми начинаются владения Мунлайтов. И нажимаю на звонок. Охрана внимательно изучает меня через видеокамеру и интересуется, зачем и к кому я пришла.

– Я хочу встретиться с миссис Мунлайт. Передайте ей, что пришла Санни Ховард, чтобы обсудить ее предложение, – произношу я, отстраненно думая, что сейчас меня просто пошлют. Однако мне велят подождать, а через десять минут ворота неожиданно отъезжают в стороны, давая мне возможность пройти. Меня встречает знакомый охранник – в ту ночь, когда, перепутав с Дианой, меня привезли в этот роскошный дом, он держал в окне мою импровизированную веревку. Возможно, меня пустили только потому, что узнали. Это радует.

– Миссис Мунлайт ждет вас, – говорит охранник. – Позвольте вас проводить.

Она ждет.

Я покорно иду за ним – жаркий и пыльный воздух горит в легких. Наверное, никто не приходит к дому Мунлайтов пешком – от забора до дома нужно идти ярдов сто пятьдесят. Скорее всего, все приезжают на машинах. Меня встречает парадный фасад, украшенный портиком с колонной, который завершает треугольный фронтон. Над особняком сияет солнце в дымке – погода стоит безветренная. И прежде чем подняться по парадной лестнице, несколько мгновений я смотрю на это солнце, словно прощаясь.

В особняке стоит королевская прохлада – не то что на душной улице. Меня ведут по коридорам и лестницам, и в душе появляется ощущение дежавю – когда-то это все уже было. Однажды – совсем недавно! – меня вели по этому замку на встречу к миссис Мунлайт, которая хотела купить мой голос. Теперь я сама ищу встречи с ней, потому что хочу продать свой голос. Однако в тот раз наша встреча состоялась в зимнем саду, под стеклянным куполом которого росли прекрасные цветы и деревья. А сегодня меня отправляют в квадратную полутемную комнату, похожую на лаконичный кабинет. Здесь царит настоящий контраст цветов и фактур. Камень, глянец, кожа, стекло, блеск хрома. Здесь есть только белый, черный и серый цвета, и ни единого яркого пятна. Атмосфера – давящая. И холоднее, чем во всем доме. Ужасно мерзнут пальцы, и я пытаюсь согреть их дыханием.

Я сажусь на черный кожаный диван, скрещиваю ноги и жду. Эмоций нет. Ничего нет. И меня нет. Анестезия чувств.

Эмма Мунлайт появляется не сразу – лишь через полчаса. Она стремительно заходит в кабинет, оглядывает меня долгим пронзительным взглядом и садится в кресло за стеклянный массивный стол. Одета она под стать этому местечку – серые брюки, белая майка и черный жакет, накинутый на острые плечи. Лицо, как и всегда, неприступно-холеное. Миссис Мунлайт явно хотела заставить меня ждать. Однако я понимаю, что если бы я не была ей нужна, она бы не пустила меня в этот дом. Это обнадеживает.

Она закидывает ногу на ногу – я вижу ее тонкие шпильки – и резко спрашивает:

– Что ты хотела, Ховард?

Я не вижу смысла тянуть время. И мне не до обмена любезностями.

– Я согласна на ваше предложение, миссис Мунлайт, – говорю я прямо.

– Даже так? – приподнимает она бровь и вдруг начинает смеяться. Я слушаю ее смех с совершенно серьезным выражением лица. Мне не смешно.

– Ну и насмешила ты меня, – заявляет Эмма Мунлайт, пристально рассматривая мое лицо. – А ты забавная, Санни Ховард. Забавнее, чем я думала. – Она подается вперед.

– Почему ты передумала? Куда дела свою гордость? Или решила поиграть со мной, чтобы повысить ставки в нашей сделке? Ну же, отвечай.

– Мне нужны деньги. Много денег, – говорю я. Мой голос тише, чем мне бы хотелось.

– Деньги нужны всем. Что изменилось с прошлой нашей встречи? – миссис Мунлайт пытливо смотрит на меня. – Для чего они тебе, девочка?

– Мои родственники попали в аварию. Мне нужны деньги на лечение, – признаюсь я. Смысл скрывать? Она все равно узнает.

– Вот оно что. И ты сразу забыла о гордости, о которой так много кричала в прошлую нашу встречу? – откидывается на спинку кресла миссис Мунлайт. – Ах, предала свои идеалы. Как же так, Ховард?

– Мне нужны деньги, чтобы оплатить лечение, – устало повторяю я. – Я согласна на вашу сделку.

– Спасибо за то, что согласилась, – улыбается она хищно. – Но ты не думала, что я больше не нуждаюсь в твоих услугах?

Я сглатываю. Об этом я действительно не думала. Неужели они уже нашли кого-то, кто будет петь вместо Дианы? Лицо снова пылает, пальцы совсем ледяные. Я не знаю, что сказать. И мне снова становится страшно – неужели я не смогу помочь Мэган и Эштану?.. Неужели все зря?

Нужно что-то сказать, но я молчу. Просто смотрю на миссис Мунлайт и молчу, стискивая пальцы на коленях. Она звонко смеется. Не знаю, почему ей смешно. Не знаю, откуда в груди эта черная пустота.

– И сколько ты хотела получить? – спрашивает Эмма. – Мне просто интересно, во сколько ты оценила себя, Ховард.

– Какая разница, если в моих услугах вы больше не нуждаетесь. Спасибо, что уделили мне время, – я встаю, не чувствуя ног. Может быть, стоит умолять ее? Встать на колени?

– Сядь, – резким тоном велит мне миссис Мунлайт. Она недовольна, что поиграть со мной не удалось. – Мы не договорили.

Я снова опускаюсь в кресло. Еще не все потеряно?.. Она решила указать мне на мое место? Забавно.

Она смотрит на меня и говорит, постукивая ручкой о стеклянную поверхность стола:

– Ты не нравишься мне, Ховард. Меня раздражают твои принципы. Более того, я считаю их жалкими. Но ты обладаешь хорошим голосом – этого у тебя не отнять. Ты знаешь, что моя дочь оказалась в непростой ситуации. Ее голос временно пропал, но она должна записать свою первую песню. Отложить это мы не можем. И девушку с тембром, похожим на твой, мы все еще не нашли. Только поэтому я соглашусь на сотрудничество с тобой.

Что ж, по крайней мере, она честна.

– Во-первых, мне нужно знать, сколько ты хочешь, – говорит миссис Мунлайт.

– Я не могу назвать точную сумму.

Она поднимает бровь.

– Я хочу, чтобы вы оплатили лечение и реабилитацию моих родственников, – отвечаю я. Этот момент я обдумывала еще в такси.

– И все? – щурится она. – А на что ты будешь жить?

– Буду работать, как и раньше, – пожимаю плечами я.

– Господи Иисусе! Да ты еще наивнее, чем я думала, Ховард! – со смехом восклицает миссис Мунлайт. – Кроме этого тебе ничего не надо?

– Нет.

Я просто хочу спасти Эштана и Мэг.

– Хорошо-о-о, – тянет она задумчиво. – Во-вторых, мы заключим договор, Ховард. Мои юристы составят его в кратчайшие сроки. По договору ты будешь петь вместо Дианы и сохранишь это в тайне. Кроме того, ты оставишь свою музыкальную группу и учебу в Хартли – никто больше не должен будет слышать твой голос. Отныне он будет принадлежать Диане.

Миссис Мунлайт пытливо смотрит на меня, зная, что я соглашусь. У меня нет выбора, и она повышает ставки.

Дыра в груди становится все больше. Мне не отказаться.

– Так же ты должна будешь оборвать все свои связи, – продолжает миссис Мунлайт. – Оставить своих друзей и родных – ах, прости, твои родные в больнице.

Она отлично знает мою биографию. Это тоже забавно.

– Если ты хочешь заключить договор с нами, тебе придется пойти на это, Ховард, – жестко говорит миссис Мунлайт. – Придется начать жизнь с нуля – и я помогу тебе в этом. Если же тебе тяжело решиться на это, то, конечно, мы не станем заключать договор, – мило улыбается она. – Все зависит от тебя.

Я молчу, разглядывая руки. Я не думала, что условия договора будут такими. Знала, что больше не смогу петь, но не знала, что мне придется отказаться от своей жизни и от самой себя. Это больно. Но эту боль я буду чувствовать потом – когда анестезия чувств сойдет на нет.

Что я должна выбрать? Свою жизнь или две другие?

Я вспоминаю нашу встречу в аквапарке. То, как смеялась Мэг, когда я брызгала на нее водой. То, как сияли глаза восторженного брата, когда он бежал к водным горкам. Я вспоминаю наш последний разговор.

«И я знаю, что ты сможешь сделать больше, чем думаешь. Я верю в тебя», – слышу я голос Мэг в голове. И мне кажется, что я чувствую тепло ее пальцев на своей ладони.

Я не могу повернуть назад.

– Понимаю, что тебе тяжело, Ховард. Могу дать час на раздумье, – произносит миссис Мунлайт. – Взвесишь все «за» и «против».

– Я согласна, – хрипло отвечаю я.

Краски меркнут, звуки становятся глуше, и я так же отстранена от действительности.

Она испытывающе смотрит на меня.

– Уверена?

– Уверена.

– Если ты нарушишь договор, то заплатишь огромную неустойку. И твоя жизнь превратится в ад, – сообщает она. – Это не угроза, Ховард. А констатация факта. Если ты предашь меня, то тебе будет плохо. Ты же знаешь, кто я.

– Знаю, – мой голос едва слышен.

– Вот и отлично, – кивает миссис Мунлайт. – Сегодня мои юристы составят договор. Завтра подпишем. И приступим, – она трет сухие ладони. Кольцо на ее пальце ярко сверкает даже в полутьме.

– Мне нужен аванс.

– В смысле? – поднимает брови миссис Мунлайт.

– Оплатите счета за операции, – смотрю я ей прямо в глаза. Мне все равно, что она будет обо мне думать. Мне нужны гарантии.

– Хорошо, – соглашается она, зная, что я не соскользну с ее крючка.

Я сообщаю ей, как зовут тетю и брата и где они находятся. Миссис Мунлайт говорит, что деньги будут переведены сегодня. Для нее это – ничтожная сумма. Для меня – неподъемная.

– Мне тоже нужен аванс, Ховард, – пристально смотрити на меня миссис Мунлайт. Своего она не упустит.

– Что я должна сделать?

– Оборви свои связи с прошлым в течение двух дней. Послезавтра начинаем работать. Мы должны поторопиться. Поняла меня?

– Поняла, – покоряюсь я, до сих пор не осознавая, что я должна буду сделать.

– Деньги сделали тебя такой послушной, – усмехается миссис Мунлайт. – В последнюю нашу встречу ты вела себя совсем иначе. Может быть, они не так уж и плохи, верно? Деньги правят миром. А те, у кого есть деньги, правят людьми. Все просто, да?

– Вы правы, – шепчу я. – Вы – сильнее.

– Можешь идти, – резким тоном заявляет миссис Мунлайт. – Будь со мной на связи. И не вздумай выкинуть что-нибудь, поняла меня, малышка Ховард? Свободна.

Я встаю и подхожу к двери. Оборачиваясь, я вижу довольную улыбку Эммы. Она победила. Но я не чувствую себя проигравшей, я чувствую себя неживой. Внутри – пугающая пустота. А снаружи – жестокий мир.

Деньги побеждают людей. Деньги победили меня.

Охранник провожает меня к автомобилю – миссис Мунлайт распорядилась, чтобы меня довезли до дома. Я иду к нему на ватных ногах, стараясь держаться прямо и уверенно. В какой-то момент мне кажется, что спину мне прожигают взглядом. Я резко оборачиваюсь и вижу в окне второго этажа лицо Дианы. Она внимательно смотрит на меня. Я – на нее.

В этот момент я не могу ненавидеть ее или презирать – чувства заперты внутри. Я просто смотрю на Диану, вдруг понимая, что отдаю ей свой голос.

Наверное, Мунлайт довольна. Теперь она сможет стать настоящей певицей.

Русалочка отдала свой голос злой ведьме.

Я с трудом отрываю от Дианы взгляд и сажусь в черный автомобиль – водитель в строгом костюме тотчас закрывает за мной дверь и садится на переднее сиденье. Мы уезжаем. Я так погружена в себя и свои мысли, что дорога до дома для меня словно мгновение. В какой-то момент машина просто останавливается, и я понимаю, что мне нужно выходить.

– Спасибо, – благодарю я водителя – он снова открывает передо мной дверь.

– Когда за вами приехать, мисс? – спрашивает он.

– В смысле? – хмурюсь я.

– Мне велено сопровождать вас, – отвечает водитель.

– Вы уж сопроводили меня до дома, благодарю. Можете быть свободны, – говорю я и почти дружески касаюсь его предплечья – я не привыкла, что мне кто-то прислуживает. Водитель изумленно на меня смотрит, кажется, мое поведение слишком отличается от поведения его хозяев.

– Хорошо, мисс, – кивает он и уезжает. А я иду домой. Там никого нет – ни Кирстен, ни Лилит. Я чувствую себя роботом. Механически принимаю душ и мою голову, механически ем, хоть и не чувствую голода, механически ставлю телефон на зарядку. И так же механически ложусь в кровать, заведя будильник. Я знаю, что мне нужно поспать несколько часов, потому что я не спала больше суток, а мне понадобятся силы, чтобы действовать дальше. Я пытаюсь действовать логически, но вопреки логике я не могу сомкнуть глаз – все думаю о тете и брате. Очнется ли Мэг? И когда это произойдет? Завтра, через день, через неделю?.. Какой она будет, когда очнется? А что будет с Эштаном? Какой станет его жизнь после таких травм? Сможет ли он восстановиться? Сможет ли ходить?

Вернутся ли они к прежней жизни? А… я?

Я знаю, что не вернусь. Мне не дадут сделать этого. И все, что мне нужно – попрощаться со всеми за эти два дня. Понятия не имею, как это сделать. Собрать всех друзей, закатить прощальную вечеринку и сказать им: «Ребята, мы больше не общаемся, всем пока!» – так?

Я не знаю, как буду жить без своих Лилит и Кирстен – черт, я даже больше не злюсь на нее. Не знаю, как буду жить без «Связи с солнцем» – куда парни без меня, куда я без них? Не знаю, как буду жить без Дастина Лестерса, человека, которого я… полюбила?

Я лежу на боку, смотрю в белую стену и думаю о Лестерсе.

Мне вспоминаются его горящие глаза, сильные руки, ласковые губы. Его слова и прикосновения. И ментоловые сигареты, которые он обожает. Наша история началась так нелепо, что сейчас мне просто смешно – я бы смеялась, если могла, честно. Сначала мы возненавидели друг друга – я не сразу разглядела за маской знаменитости настоящего Дастина, а он не сразу узнал настоящую меня. Сейчас мы только-только начали это делать, и мне казалось, что будущее – за нами. Но все получилось иначе. Будущее – за чьими-то деньгами. Теперь наша история закончится – на моем внезапном уходе.

Я крепче сжимаю подушку. Интересно, когда я уйду, Дастин будет скучать? Будет вспоминать меня? А сожалеть, что ничего не вышло?..

Я буду. Это сожаление останется со мной на всю жизнь. Но я буду надеяться, что у Дастина все будет хорошо.

Стоящий на зарядке телефон разрывается от звонков – это Дастин. Я отключаю звук – не знаю, что скажу ему по телефону. Мне страшно слышать его голос.

Я все-таки забываюсь тревожным сном на несколько часов, а потом вдруг распахиваю глаза, понимая, что снова должна ехать в медицинский центр. Дома так никого и нет. Кирстен все еще обижена, а Лилит либо на работе, либо пропадает с Октавием, от которого ей сносит крышу. Я одеваюсь: черная футболка, черные джинсы, черные кеды, затягиваю волосы в высокий хвост, вставляю в уши наушники, чтобы не слышать этот мир, и ухожу. Дастин звонит и пишет, но я игнорирую его. В общем чате я вижу сообщения о том, что Чета избили. Моя первая реакция – испуг, потому что я понимаю, что не выдержу, если и с ним что-то случится. Но оказывается, что у Чета сломано ребро – ничего серьезного, если, конечно, не считать ссадин, шишек и синяков. Кто это сделал, я не понимаю до тех пор, пока Нейтан не пишет, что во всем виновата девушка Чета, та, которую он скрывал. Нейтан уверен, что это из-за нее. Они начинают ругаться, а я выхожу из беседы.

Через два часа я во второй раз за сутки попадаю в больницу, но уже не в отделение экстренной хирургической медицины, а в отделение инверсивной терапии – и Мэг, и Эш находятся там под наблюдением докторов и мониторов. Миссис Мунлайт сдержала свое слово – счета за операции покрыты, что безумно удивляет миссис Коэн, которая все еще находится на работе. Она уставшая, но ее улыбка все такая же теплая и сочувствующая.

– Где ты взяла их, милая? – осторожно спрашивает социальный работник.

– Одолжила, – отвечаю я. – У богатой родственницы.

– Я думала, у тебя никого больше нет.

– Я тоже, – фальшиво улыбаюсь я. – Но чудеса бывают. Вы верите в чудеса?

– Верю, – отвечает миссис Коэн. Она все еще настороженно смотрит на меня. Может быть, думает, что я украла эти деньги. Или заработала нечестным путем.

– Как думаете, когда Мэган выйдет из комы? – спрашиваю я.

– Ох, милая, это одному богу известно, – вздыхает она. – Но тебе лучше поговорить об этом не со мной, а с доктором. – Сейчас он в операционной, но в конце смены найдет для тебя время. Сегодня ты можешь увидеться со своей тетей. Знаешь, когда человек в таком состоянии, важно, чтобы кто-то из близких был рядом и поддержал. Я верю – они все слышат и понимают. Твоя поддержка очень нужна.

– Спасибо. А когда я смогу увидеться с братом?

Миссис Коэн отводит глаза. Я начинаю нервничать.

– Что случилось? Что произошло? – спрашиваю я севшим голосом.

– Перед твоим приездом его вновь увезли в операционную, – говорит миссис Коэн. – У него было внутреннее кровотечение. Не волнуйся, кровотечение удалось остановить, но сейчас Эштан в послеоперационной палате.

Она отводит меня в палату реанимации и интенсивной терапии – для этого мы обе надеваем бахилы, невесомые одноразовые халаты, смешные шапочки и маски. Это странное место – тут множество кроватей, и у каждой есть свои мониторы, которые позволяют осуществлять постоянный контроль показателей жизнедеятельности. Напротив кроватей, каждая из которых занята, – стол медицинских сестер, а рядом с ним стоит тележка для неотложной помощи. Я думала, что здесь должна царить тишина, но я слышу множество звуков, которые издают приборы, а еще – голоса. И это почему-то придает мне сил. Жизнь состоит из звуков, а тишина – песня смерти.

Миссис Коэн ведет меня к кровати, на которой лежит Мэг. Ее глаза закрыты – под ними глубокие тени, кожа – белее мела. К ней подключены респиратор и множество непонятных трубочек, голова обмотана бинтом. Я смотрю на тетю Мэг и не узнаю ее – она кажется маленькой, хрупкой и беззащитной. Мне дают стул, и я сажусь рядом, несмело беру ее за руку и молча прошу, чтобы она держалась. Наверное, я должна плакать, но слез нет – пустота все еще держится за меня. А возможно, пустота – это я.

– Все будет хорошо, – с трудом размыкаю я губы. – Мэг, все будет хорошо. Я обо всем позаботилась. Достала деньги. Тебе и Эшу ни о чем не надо волноваться. У вас будет лучшее лечение. Просто приди в себя, хорошо? Эш скоро очнется и расстроится, если ты будешь спать. Поэтому обязательно открой глаза, слышишь, Мэган?

Я надеюсь на то, что она слышит меня, и крепче сжимаю ее ладонь.

Резкий звук заставляет меня вздрогнуть и обернуться – это пищит монитор, подключенный к одному из пациентов. Медсестры тут же оказываются рядом, пытаясь понять, в чем дело – его жизненные показатели падают. Включается громкая связь – от нее у меня мурашки бегут по телу, и почти тут же появляется дежурный доктор, который начинает осмотр. Меня выводят из палаты – я даже толком не успеваю попрощаться с Мэган. А того пациента срочно увозят в операционную. Я не знаю, кто это, но мысленно желаю этому человеку выкарабкаться. Люди должны жить.

Затем я сижу в комнате ожидания – уже в другой, общей. И миссис Коэн со мной. Она рассказывает мне о том, какие операции понадобятся Эштану, когда ему станет лучше – лечение будет долгим, как и реабилитация. Теперь я знаю, что смогу обеспечить их брату – вопрос с деньгами решен. Что касается Мэг, нужно ждать, когда она очнется. Она может пробыть в таком состоянии долго – от нескольких дней до нескольких месяцев. Но чем быстрее очнется, тем лучше. Социальный работник очень добра со мной, ее спокойный голос успокаивает меня, и я благодарна миссис Коэн за эту теплоту – уже в который раз. Я приехала сюда рано утром, сейчас – поздний вечер, но мне кажется, что мы знакомы целую вечность.

– Почему вы не идете домой? – спрашиваю я, понимая, как она устала.

– Не могу бросить пациентов и их семьи, – отвечает миссис Коэн.

– А у вас есть семья?

– Есть, – улыбается она. – Мой сын женился пару лет назад. Они живут неподалеку от моего дома.

– Наверное, вы редко видитесь?

– Нечасто, – смеется она.

– Это потому, что вы почти не бываете дома, – улыбаюсь я.

– Нет, милая, – в голосе миссис Коэн гордость. – Мой Алекс – нейрохирург, и он круглыми сутками пропадает в клинике. Куда мне до него…

Я бы хотела иметь такую мать, как миссис Коэн. Она по-настоящему добрая. И любит сына. Не знаю, почему моя мать не стала такой, не знаю, почему она никогда не станет гордиться мной.

Я уезжаю поздним вечером, когда Эштана отключают от аппарата искусственной вентиляции легких. Кирстен была дома, но вновь ночует в другом месте, а Лилит, наверное, крепко спит. Я стою в темной гостиной у открытого окна, не зная, что делать. У меня остался последний день. Эта мысль ошарашивает меня.

Сзади меня кто-то обнимает – я оборачиваюсь и вижу Лилит, сонную и встрепанную.

– Где ты была весь день, Ховард? – спрашивает она, зевая.

– На работе, – лгу я. – Просили заменить заболевшую девочку.

– Я звонила тебе, но ты не отвечала, – замечает Лилит и зевает.

– Извини, было много клиентов, – я поворачиваюсь к подруге и улыбаюсь ей.

– Я бы подумала, что ты меня игнорируешь, если бы не знала, что ты никому не отвечаешь, – хихикает Лилит. – Тебя искали все – я, парни из группы, Лестерс. Слушай, это такая стратегия, да, Ховард?

– Какая? – я вытаскиваю из черных волос Лилит белое перышко.

– Я все знаю, – грозит она мне пальцем. – Ты приручаешь Лестерса. Да?

– И как я его приручаю? – любопытствую я.

– Включаешь полный игнор, заставляя его волноваться и искать тебя. Между прочим, он приезжал к тебе – пару часов назад. Мальчик волнуется, – нараспев говорит Лилит. – Думает, что с тобой что-то случилось, а я – с тобой в сговоре. Даже заставил звонить тебе, – вновь хихикает она, – потому что думал, будто я вру. Он такой ревнивый. Еще немного, и он будет стопроцентно ручным.

Дастин приезжал. Мне стыдно перед ним, но я не могу побороть себя и взять трубку, хотя безумно хочу услышать его голос.

– Это случайность, – отмахиваюсь я, стараясь оставаться внешне спокойной. – Перезвоню ему завтра. А где Кирстен? – перевожу я тему.

– Пришла и снова ушла к Эми, – дергает плечиком Лилит. – Раздражает. И Эми раздражает. Я сказала Кирстен, что вы должны помириться, а она наорала на меня и заявила, что я тебя защищаю! Я уверена, что Эми промывает ей мозги!

– Все будет нормально, – зачем-то обещаю ей я. – Мы помиримся. Как у тебя с Октавием?

Губы Лилит расплываются в широкой мечтательной улыбке.

– Он невероятный, – сообщает она. – Мы гуляли вчера всю ночь, и это было божественно. У меня от него сносит крышу. Сладкий так целуется, что кажется, будто уносит в космос, а в постели… – подруга замолкает и, теребя тонкую лямку сорочки, смущенно улыбается. – Наверное, ты думаешь, что я легкодоступная.

– Я ничего не думаю, – качаю головой я.

– Но я правда без ума от него. Знаю, что это недолго, но пытаюсь урвать свое. Хочу запомнить эти дни навсегда.

– Ты любишь его? – спрашиваю я.

– Не знаю. Но точно знаю, что в восторге от… – закончить фразу Лилит не успевает – ее телефон, который она держит в руке, используя в качестве фонарика, начинает звонить.

– Октавий?

– Нет, – морщится подруга, глядя на экран – номер скрыт. – Это какой-то идиот. Последние пару дней звонит и молчит. Алло! – гаркает она. – Алло, говорите! Опять молчишь? Хватит звонить мне, придурок! – злится Лилит. – Если тебе так скучно, найди занятия поинтереснее. А я поменяю номер.

И она отключается.

– Снова молчит. Достал, – хмурится она.

– Есть мысли, кто это? – спрашиваю я.

– Ни единой. Если только этот ненормальный Бен, – вспоминает она своего поклонника.

– Может быть, заявить в полицию? – осторожно спрашиваю я.

– На что заявить? На то, что мне звонят и дышат в трубку? – нервно смеется Лилит. – Меня пошлют. Просто пошлют. Пойдем спать, Ховард, – сладко тянется подруга. – Мне завтра рано вставать на работу.

– Можно я буду спать в твоей комнате? – вдруг спрашиваю я. – Плохие сны вчера снились.

– Можно, – великодушно разрешает Лилит. – Но у стены буду спать я!

Мы болтаем немного в кровати, и подруга действительно засыпает – во сне она улыбается. А я снова не могу заснуть. Просто дожидаюсь утра, проигрывая в голове разные сценарии прощания. Анестезия все еще действует. А может, я еще не до конца осознаю действительность.

Утром мы вместе завтракаем, и я притворяюсь, что спала, хотя Лилит замечает круги под моими глазами и усталый вид.

– Ты должна больше отдыхать, Ховард, – качает она головой. – Выглядишь ужасно. Лестерс сбежит от тебя, когда увидит. И не заигрывайся с ним – эти звезды через одного психи.

Она целует меня в щеку, напоследок говоря, что вернется только утром, потому что вечером у них с Октавием свидание. Лилит улыбается мне на прощание и убегает. А я, глядя на закрытую дверь, вдруг понимаю, что это был наш последний разговор. У меня опускаются руки, и я не верю, что наша дружба кончится так внезапно. Я опускаюсь на пол и просто смотрю в одну точку. Через какое-то время снова звонит Дастин, но я не беру трубку. Он прислал мне множество сообщений, но я не читаю их. Потом звонит Оливер и нервно интересуется, какого черта я вышла из беседы.

– Это глюк телефона, – говорю я ему, и он верит.

– Куда ты пропала, Санни? – спрашивает друг. – Что-то случилось? До тебя никто не может дозвониться.

– Очень много работы, – снова лгу я. – Но платят хорошие деньги.

– Репетиции придется перенести из-за Чета, – вздыхает Оливер.

– Как он?

– Отлеживается, – хмыкает друг. – На нем все заживает быстро, не переживай.

– С кем он подрался? Из-за чего?

– Чет молчит. Не хочет ничего говорить. Мы знаем только, что это была не драка – его избили. Впятером на одного – это всегда избиение, – усмехается Оливер. – Но мне кажется, это из-за той девчонки. С которой он встречался. Может, она – подружка какого-нибудь парня из банды.

– Чет – дурак, – тепло замечаю я. – Никогда не думала, что он способен влюбиться.

– Надеюсь, любовь – это не заразно, – хмыкает Оливер. – Не хочу заболеть этой фигней. Кстати, у Кирстен кто-то появился? – как бы невзначай спрашивает он.

– Насколько я знаю – нет, – отвечаю я. – Хотя… А почему ты спрашиваешь?

– Мы с парнями видели ее с подружкой и каким-то типом на площади святого Адама. Я подумал – может быть, она с другом?

– Кирстен нравится тебе?

– Ну-у-у… Она прикольная, – задумчиво отвечает он.

– Если нравится, не теряй времени, – советую я. – Серьезно, Оливер. Не будь идиотом. Если нравится – действуй. Кирстен любит белые розы, шоколадный брауни и «Гравити Фолз». Обожает, когда к ней проявляют внимание и заботу. На дух не переносит ананасы. И коллекционирует фигурки «Фанко». Она учится на факультете «Композиции в кино», потому что обожает кино и может часами говорить о нем. Дерзай, Оливер.

– Что ты несешь, Санни, – хмуро откликается он.

– Мы думаем – у нас много времени, чтобы все успеть, но это не так. Времени катастрофически мало. Разбрасываемся днями, хотя беречь нужно каждую минуту, – вдруг горячо говорю я.

– И давно ты стала пессимистом? – Оливер недоволен, что я затронула эту тему.

– Я реалист, – жестко откликаюсь я. – И вижу, что ты не можешь сделать первый шаг. А она думает, что тебе на нее плевать.

Мы прощаемся не на самой позитивной ноте – Оливер несколько обижен. Но я считаю, что все сказала правильно. Я дорожу ими обоими.

Я снова собираюсь и еду в Хартли. Он, как и всегда, оживлен – летний семестр в самом разгаре. Я иду по знакомым коридорам, мимо знакомых классов, вижу знакомые лица… Отовсюду слышу музыку, и сердце обливается кровью. Это место стало моим вторым домом. И я не хочу прощаться с ним, я должна проучиться здесь еще два семестра! Но мне придется уйти сейчас.

Когда в учебном отделе узнают, что я хочу забрать документы, на меня смотрят как на идиотку.

– Вы уверены, мисс Ховард? – спрашивают меня.

– Уверена, – отвечаю я. – Какие документы я должна подписать?

– Ховард, ты с ума сошла?! – гремит надо мной знакомый голос. Я поворачиваюсь и вижу профессора Бланшета – грузного мужчину в очках. – Хочешь бросить Хартли?

– Так вышло, профессор Блашнет, – печально улыбаюсь я. Мне радостно его встретить – еще бы, экзамен по гармонии остался позади. Но становится неудобно. Во мне живет очень странное чувство. Как будто бы я предаю школу музыки. Как будто бы я предаю лично профессора Бланшета.

– Так вышло? – переспрашивает он и вдруг хватает меня за руку. – А ну, иди за мной, Ховард.

Он выводит меня из учебного отдела и тащит за собой в пустой класс. Сопротивляться я не могу – слишком уважаю его. Да и сил на это нет.

– Что случилось, Ховард? – сердито гремит он. – Какого черта драного ты решила оставить Хартли?

– Проблемы с деньгами, – я снова вру, ненавидя себя за это.

– Серьезно? – хмыкает он. – А не ты ли одна из нескольких студентов, у которых стипендия почти покрывает оплату за учебу? А? Ты, Ховард, ты! – он тыкает пальцем в воздух. – Я лично был в комиссии, которая решала, кому дать эту стипендию!

Я отвожу взгляд в сторону – не знала, что профессор Бланшет в курсе этого. Мне вообще казалось, что ему плевать на студентов.

– Отвечай, – требует он. – Почему решила уйти?

– Я не могу объяснить, профессор, – я набираюсь смелости и смотрю в его лицо. – Но я должна, понимаете?

– Не понимаю! – рявкает он. – Не понимаю людей, которые по своей воле разбрасываются перспективами! Которые чихать хотели на свой талант и на то, что вкладывают в них другие! Которые предают музыку, в конце концов!

– Я не… – я хочу сказать, что не предавала музыку, но… это ведь так и есть. Я предательница.

Профессор Бланшет пытливо смотрит на меня.

– Ховард, отвечай, что случилось!

– Не могу. Я просто должна уйти.

– С твоим потенциалом нельзя уходить, Ховард! – хлопает он ладонью по столу в порыве чувств. – Что ты несешь? Влюбилась, что ли? Беременна?

– Нет!

– А что тогда у тебя там могло случиться?! Боже, Ховарды, вы доведете меня! Твоя мать… – профессор вдруг замолкает.

– Моя мать – что? – спрашиваю я.

– Твоя мать училась здесь, ты же в курсе, – бросает он хмуро. – Дорин Ховард – твоя мать. Я сразу понял. Вы похожи лицом. Когда-то она была моей студенткой. И тоже выбрала класс гитары, а не класс по гармонии.

Я ненавижу, когда кто-то говорит, что я и Дорин похожи. Я не хочу даже слышать о ней.

– Она ведь бросила Хартли, – усмехаюсь я. – Потому что забеременела мной. И потому что мой отец оказался мудаком.

– Что-то вроде этого, – хмурится профессор Бланшет.

– А теперь я бросаю, да? Но я не беременна. И я не сошла с ума из-за любви. Я не пью и не балуюсь травкой. Я другая, слышите, профессор? – говорю я, с трудом понимая, что мой голос становится звонче и звонче. Бланшет тоже замечает это и почему-то успокаивается.

– Я знаю, что ты другая. Тебе и таланта с терпением отсыпано больше. И ума. Поэтому я не позволю тебе уйти. Отвечай, что у тебя случилось, – снова требует он.

Я молчу.

– Ховард, не гневи бога. Рассказывай. Я не собираюсь отпускать одну из лучших студенток.

– Я – не лучшая. Да и вы этого никогда не говорили.

– Я что, идиот, хвалить студентов? – ухмыляется он. – Стоит только кого-то похвалить, как вы считаете, что можно перестать усердно учиться. Ну же, Ховард.

– Профессор Бланшет, я не могу вам ничего сказать. Но от моих поступков сейчас зависят жизни двух близких мне людей. Пожалуйста, не мешайте мне. Это действительно тяжело. Или вы думаете, что я просто так отступилась бы от Хартли, от музыки, от всего этого? Серьезно, вы так думаете? – спрашиваю я. Возможно, вид у меня такой, что Бланшет вдруг отступает.

– Хорошо, Ховард. Я тебя понял. Но давай придем к компромиссу? – вдруг миролюбиво предлагает он. – Я помогу тебе оформить академический отпуск. На год или на два. С сохранением стипендии. Как тебе? Ты решишь свои проблемы и доучишься.

Я не хочу, но он уговаривает меня на это. И я соглашаюсь – наверное, психологически это не так болезненно, когда знаешь, что однажды сможешь вернуться. Профессор Бланшет ведет меня в учебный отдел и сам всем занимается, поднимая свои связи. Через несколько часов он отдает мне документы и говорит, что отныне я в академическом отпуске.

– У кого ты в классе? У Фолка? Бедняга, он вечно тобой хвастался. Надеюсь, все твои проблемы решатся, Ховард. И ты вернешься. В конце концов, я потратил на тебя уйму времени, – ворчливо сообщает он.

– Спасибо вам, профессор, – искренне говорю я. – Я буду это помнить.

– Я тоже, Ховард, – его голос звучит угрожающе. – Возвращайся. Не будь как мать. И… что там с Дорин? – вдруг спрашивает он. – Чем она занимается, бросив музыку?

– Ничем, – отвечаю я и рассказываю о матери. Профессор слушает меня и задумчиво кивает головой. Лицо его не меняется, но в глазах появляется легкий налет печали. Ему жаль, что некогда талантливая студентка стала такой.

– А они оба подавали большие надежды, – вдруг вздыхает профессор Бланшет. – Твоя мать и твой отец. Полагаю, что твой, – добавляет он. – Дорин ни на кого больше не смотрела.

Я пожимаю плечами. А что мне сказать?

– Не хочу быть жестоким, но это плата твоей матери за свой выбор, – говорит он. – Отчасти я чувствую себя виноватым – не смог ее в свое время остановить. Поэтому и в тебя так вцепился, Санни Ховард. – Он неловко хлопает меня по спине – неведомое проявление чувств со стороны профессора Бланшета. – А твой отец, вы общаетесь?

– Я понятия не имею, кто он, – отрезаю я.

У профессора приподнимаются брови.

– Вот козел, – фыркает он. – Не общается с ребенком. А потом жалуется, что у него нет детей. Ха!

– Вы знакомы? Хотя странный вопрос… Если он учился у вас, то, конечно, знакомы, – говорю я.

– Хочешь с ним встретиться и плюнуть в рожу? – спрашивает профессор. Он невероятно щедр.

– Мне не до этого, но спасибо, – усмехаюсь я. – Спасибо вам, правда. Вы сделали для меня слишком много.

И я ухожу – снова.

– Ховард! – кричит мне в спину профессор Бланшет. – Есть студенты талантливее тебя! Не зазнавайся! И играй каждый день!

Мне нужно ехать в больницу, а потом – домой, забрать вещи и… раствориться. Я должна попрощаться, но не знаю, как это сделать. Мне страшно. В метро я думаю, а что бы я делала, если бы исчезли Лилит или Кирстен? Поверила бы я в это? Нет. Наверное, если бы моя подруга исчезла, я бы пошла в полицию. Даже если бы она оставила записку с объяснением, я все равно бы решила, что с ней что-то случилось. И стала бы ее искать. Я уверена, что мои друзья будут искать меня. И Дастин – тоже.

Но мне этого не нужно. Значит, я должна сделать что-то, что заставит друзей не искать меня, а убедить в том, что я исчезла по своей воле. Как это сделать? Что я должна придумать? Как мне обрезать нити, соединяющие меня с прошлым?

Мне вновь звонит Дастин, и я опять вспоминаю его лицо и запах ментола. Мне безумно хочется обнять этого человека, прижаться к его груди и услышать ласковый шепот. Чтобы Дастин сказал мне, что все хорошо, и чтобы я поверила ему.

Я снова отклоняю его звонок.

Прости меня, Дастин.

Решение приходит в больнице, когда я снова сижу в знакомой комнате ожидания, и пространство вокруг меня вязкое, тягучее. Я понимаю, что должна сделать. Это отвратительно. Я заранее ненавижу себя. И чувствую, как внутри копится боль – она густеет, как колдовское зелье в котле ведьмы.

Я увижу Дастина и сделаю то, что убедит его и моих друзей не искать меня. Никогда. Возможно, он возненавидит меня. Но так даже лучше. Пусть лучше это будет острая, но короткая боль, чем долгая и мучительная болезнь.

Прости меня, пожалуйста.

Я должна так поступить.

Это мой долг. Я должна спасти тех, кого люблю, тех, кто не может спасти себя. У Эштана и Мэг нет никого, кроме меня.

«Я в тебя верю», – вновь слышу я ее голос.

Мне нужно просто набраться смелости.

Захлебнувшись кровавым закатом,

Солнце вспыхнуло и растворилось.

В искры ночи оно превратилось.

Небо пламенем черным объято.

Небо плавится, сердце сгорает.

Я любила тебя – до отказа.

Чувства пусть появились не сразу,

Но душа без тебя изнывает.

Глава 10

Если можешь, не уходи

Твой пульс – моя музыка.

Твои мысли – мое дыхание.

Твои звезды – моя Вселенная.

– …И последний вопрос, Дастин. Полагаю, он волнует женщин не только в этой студии, но и по всей стране, – весело говорит Роналд Ламберт – ведущий одного из самых рейтинговых развлекательных шоу «Вечер с Ламбертом». – Ты же в курсе, что стал самым завидным женихом по версии «Нью-Корвен пост»[5]?

Дастин, сидящий в кожаном кресле напротив, кивает. Он выглядит потрясающе в темных джинсах и небесного цвета рубашке, рукава которой закатаны до локтей. Он слегка загорел – и это оттеняет яркость его голубых глаз, темные, кажущиеся почти черными волосы зачесаны назад, на губах играет полуулыбка. Он расслаблен – нога закинута на ногу, в руке – фирменная чайная кружка шоу с его логотипом, красивое лицо – спокойно. Дастин Лестерс чувствует себя отлично, зная, что это – прямой эфир и сейчас на него смотрят миллионы глаз. По крайней мере, так кажется со стороны.

– Так вот, Дастин, – продолжает Роналд, – всем незамужним женщинам – ну и нам, конечно, тоже, – подмигивает он зрителям в зале, – интересно. Действительно ли у тебя никого нет? Ты одинок?

– Увы, у меня действительно никого нет, – говорит актер. – Хотя…

Он выдерживает загадочную паузу, потирая указательным пальцем подбородок.

– Что – хотя? – подается вперед заинтересованный ведущий. – Дастин, мы должны знать! Все эти влюбленные в тебя женщины должны знать правду! Ну-ка, ты вернулся к Марго Белл?

– Увы, мы просто друзья, – улыбается Дастин.

– Тогда кто успел похитить твое сердце?

– Есть одна девушка, – задумчиво произносит Дастин. – Она – особенная.

– Так ты влюблен? – спрашивает Роналд.

– Не то чтобы влюблен, но она определенно меня интересует, – сообщает актер.

– И кто это? Твоя коллега? Ну же, расскажи нам о ней все! – требует Роналд. А стоящий рядом с одним из операторов менеджер Дастина Джим закрывает лицо – не понимает, зачем актер делает это. Какого дьявола он рушит свой образ свободного холостяка! Хью тоже не понимает, но ему весело – он знает, о ком говорит Дастин. Ему нравится Санни Ховард, и он хотел бы, чтобы у них с Дастином что-нибудь получилось.

Ведущий шоу пытается узнать у Дастина подробности, однако тот даже не называет имени девушки, которая его «интересует». Все, что он говорит, так это то, что она – рыжая. Ведущий шутит, что все рыжие – ведьмы и что она заколдовала Дастина, тот соглашается, и шоу заканчивается – его эфирное время вышло.

Актер улыбается, раздает автографы – этого желает едва ли не весь зал, делает несколько селфи и наконец уходит в гримерную в сопровождении менеджеров и личного гримера. Там улыбка с его лица буквально стирается, спокойствие испаряется, и он первым делом хватает телефон, чтобы в который раз набрать номер Санни. Она не отвечает – уже второй день. Дастин рычит и кидает телефон на пол. Он вне себя от ярости.

– Дастин, какого черта ты делаешь? – спрашивает Джим, скрещивая руки на груди. Остальной персонал молчит. Хью поднимает телефон – с ним ничего не случилось.

– Не лезь ко мне, – велит раздраженно Дастин. – Просто оставь в покое.

– Что с тобой творится, приятель? – повторяет Джим. – Эта девчонка так вскружила тебе голову? Поэтому ты на всю страну объявляешь, что у тебя кто-то есть?

– Мне никто не вскружил голову. Что за чушь? Вы можете помолчать? Черт побери, я многого прошу? – кричит он и ударяет кулаком по столу. Ярость искрится в его крови.

– Успокойся, – говорит Джим настороженно. Он хочет сказать что-то еще, но Хью, который гораздо лучше знает Лестерса, делает предупреждающий жест, чтобы тот молчал. Дастину нужна тишина. Он успокоится сам, без чьей-либо помощи.

Спустя полчаса они выходят из здания телекомпании – Дастина тут же начинают фотографировать – и садятся во вместительный золотистый универсал. Дастин молчалив – и он продолжает поглядывать на свой телефон со смесью злости и нетерпения. Сейчас он совершенно не похож на того обаятельного и спокойного актера, которого только что показывали в одном из самых популярных шоу страны. Дастин нервничает и злится, и гример незаметно пишет Хью сообщение: «Д.Л. в кого-то влюбился, а его отшили?» Хью смотрит на актера с едва заметной улыбкой и отвечает: «Похоже, что да». Гример пожимает плечами: «Кем нужно быть, чтобы отшить Д.Л.?!» Улыбка Хью становится чуть шире. Нужно быть Санни Ховард.

– Хватит меня обсуждать! – сердится проницательный Дастин. – Да, мне фигово!

– Все проблемы решаемы, – замечает менеджер. – Что случилось? Я все решу.

Он привык подчищать за своими актерами.

– Поверь, ты ничего не сделаешь, – едко сообщает ему Дастин.

– Если никто ничего не в силах сделать, это нужно просто принять, – говорит Джим. По виду Лестерса не скажешь, что он готов сделать это. Он не может принять тот факт, что та, которая вдруг стала ему дорога, игнорирует его. Пропала и не отвечает. Он даже домой к ней ездил! Но застал лишь ее подружку из Хартли.

Может быть, снова поехать к ней? Может быть, Санни сейчас дома?

Дастин волнуется, безумно волнуется за нее. И злится. Он командует водителю, чтобы тот поворачивал, и называет ее адрес. Тот тут же перестраивается в другой ряд.

– Нет, ты с ума сошел?! – кричит менеджер. – Через час ты должен быть в клубе, на вечеринке в честь нового фильма Лэмба! Эй, идиот, поворачивай обратно! – командует он водителю. – Дастин, приди в себя, – поворачивается он а актеру. – У тебя работа, ты не можешь так просто бросить свою работу.

– Тусовка в пафосном клубе – отличная работа, – фыркает тот.

– Сам выбрал, – жестко замечает Джим. – Прекрасно знаешь, что актер работает не только на съемочной площадке. Нам нужно заполучить расположение Лэмба. Ты должен сняться у него. Или ты думаешь, что твоя слава после «Беглеца» будет вечной? Нет, приятель, это не так. Слава – огонь, который ты должен поддерживать всегда. Иначе он потухнет. И ты сдохнешь от переохлаждения.

Дастин шипит какое-то ругательство.

– Твоя девчонка никуда не денется, – уже более миролюбиво говорит Джим. – Если хочешь, съезди к ней ночью, после клуба. А сейчас возьми себя в руки и сыграй перед Лэмбом самого большого его поклонника. Его следующий фильм должен стать твоим. Это не ради меня, – поясняет менеджер. – Это ради тебя, приятель. Ради твоей славы. Ты ведь отличный актер! Ты достоин того, чтобы сниматься у отличных режиссеров! Ты достоин «Оскара»!

Дастин молчит.

Они приезжают в клуб – вокруг него полно папарацци, и вспышки из камер ослепляют Дастина, но он привык к этому. И, нацепив на лицо обаятельную улыбку, идет вперед. В какой-то момент он видит того парня, который сфотографировал его и Санни на крыше в Хартли – тот издевательски машет рукой в знак приветствия. Улыбка Дастина становится шире – так просто его не спровоцировать на людях.

В клубе полно знаменитостей: актеров, музыкантов, моделей, спортсменов, селебрити. Питер Лэмб – один из самых ярких режиссеров, давно уже переехавших в Голливуд. У него множество престижных наград и высокие оценки от кинокритиков. Попасть к нему в фильм – дело чести. Даже известные актеры вынуждены проходить пробы. Дастин пытается показать режиссеру все свое уважение, не опускаясь при этом до откровенной лести. Для этой встречи он внимательно ознакомился с биографией и фильмографией Лэмба и в итоге добился слов: «Было бы интересно поработать с вами, Дастин». Это не означало, что Лэмб всенепременно позовет Лестерса на новые съемки. Но это означало, что он запомнил его имя.

До полуночи Дастин находится в клубе. Ему плевать на алкоголь, на девушек, которые подсаживаются к нему, на всеобщее веселье. Он потягивает виски и смотрит на танцпол с балкончика второго этажа. Ему надоело улыбаться – настроение хуже некуда. И ждать вестей от Санни тоже надоело – теперь Дастин даже не достает свой телефон.

В какой-то момент к нему подсаживается шикарная молодая женщина с белокурыми локонами и широким алым ртом. Она садится с ним рядом, небрежно, но при этом изящно закидывая ногу на ногу, и закуривает.

– Грустишь, Лестерс? – спрашивает она, выдыхая белые кольца дыма.

– И тебе здравствуй, Белл, – отзывается Дастин. Он не в восторге от встречи. Марго достала его еще тогда, когда они притворялись парой. Она раздражала его от кончиков своих ухоженных ногтей на ногах до кончиков наращенных волос. Марго Белл считалась настоящим секс-символом, но Дастин ненавидел с ней целоваться – ему всегда казалось, что Белл съела что-то несвежее. Никакого притяжения.

– Здравствуй, – ухмыляется она. – Почему один? Тебя нужно утешить?

– Утешь себя, – отмахивается Дастин. – Что вообще тебе нужно?

– Кто у тебя появился, Лестерс? Что за рыжая? – пытливо спрашивает Марго. – Мне, конечно, плевать, с кем ты там спишь, но ты не думал, что слишком рано объявлять об отношениях? Наши «отношения» официально прекратились совсем недавно. Не хочу, чтобы завтра таблоиды пестрели новостями о том, что Дастин Лестерс слишком быстро после разрыва с Марго Белл нашел новую любовь.

Дастин усмехается – вот что ее беспокоит. Марго боится, что общественность решит, будто Лестерс слишком быстро ее позабыл. Она все еще играет роль той, которая переживает из-за разрыва – многие с удовольствием это едят. Жалеют ее. Людям свойственно считать себя благородными, если они кого-то жалеют. И Марго Белл с успехом пользуется этим.

– Ну, кто она? Из нашей тусовки? – спрашивает актриса.

– Нет, Белл, не переживай, – отвечает Дастин, откидываясь на спинку дивана.

– Очередная моделька? Ты же любишь моделек, Лестерс.

– Нет, Белл.

– Так кто она? – капризно спрашивает Марго.

Дастин пожимает плечами.

– А это не Мунлайт? – спрашивает актриса, щурясь. – Тебя видели с ней несколько раз. Ходят слухи, что ты окучиваешь дочку Николаса. Если это так, я искренне тебе сочувствую. Мунлайт тебя убьет, если ты посмеешь…

Она не успевает договорить – Дастин закрывает ей рот ладонью.

– Хватит нести чушь. Бесишь.

– Идиот! – кричит она, а Дастин берет со стола салфетку и тщательно вытирает руку, хотя следов помады на ней нет – она водостойкая. – Боже, Лестерс, ты все такой же. Так что за девочка запала в твое бесчувственное сердце? Ноунейм? – догадывается Марго и смеется. – Если ты запал на обычную девчонку, это будет что-то! Бомба!

– Утомила, – говорит Дастин, залпом допивает виски и уходит. Через полчаса он уезжает из клуба, решив ехать домой. В машине он втыкает в уши наушники и включает медитацию, решив расслабиться. Плавный женский голос предлагает Дастину закрыть глаза и погрузиться в себя. Голос ведет его к морскому пляжу, на который накатывают синие волны. И в каждой волне – частичка пламенного заката, разлившегося над горизонтом. Дастин лежит на песке – его ноги и тело накрывает теплая соленая вода, смотрит на закатное небо и думает о Санни. Он вспоминает, что ее рыжие волосы отливают красным золотом на солнце и в медовых глазах играют солнечные зайчики. Он чувствует тепло ее рук, вдыхает лавандовый аромат, касается бархатистой кожи. И хочет поцеловать. Но едва только Дастин в своих видениях склоняется к Санни, как к нему возвращаются обида и ярость. Он не мальчишка, чтобы она с ним так играла! Что эта девица вытворяет? Кидает его посредине свидания и прячется! А он должен искать ее, словно верный пес? Пошла она!

Дастин с раздражением срывает с себя наушники, наплевав на медитацию. И понимает, что машина въезжает на подземную парковку жилого комплекса, в котором он живет.

– Быстро приехали, – хмурится он.

– Ночью пробок почти нет, – весело откликается Хью – в машине, кроме него, никого нет. – Дастин, – говорит он тогда, когда они оба выходят из машины. – Что происходит между тобой и Санни? Вы поссорились?

– Поссорились? – хмыкает актер. – Нет, мы не ссорились. По крайней мере, я. А ссорилась ли она со мной, я не знаю. Потому что рыжая меня игнорит.

– Ты обидел ее? – любопытствует Хью. Ему кажется, что такая боевая девушка, как Санни, не будет прятаться и убегать. Скорее, она ударит обидчика между ног.

– Не обидел! Сделал все как надо! Ей понравилось свидание. Понравился мой подарок. И я сам ей тоже понравился! – Дастин в сердцах пинает колесо машины и упирается руками в пояс. – Она просто сбежала. Ей кто-то позвонил, и она, ни слова не говоря, смылась.

– Может, с ней что-то случилось? – предполагает Хью.

– Что? Она ночует дома, общается с друзьями. Отклоняет мои звонки. Бесит, черт побери, как же она меня бесит! – Дастин сам не чувствует, что повышает голос.

– Хочешь, я съезжу к ней и поговорю? – предлагает Хью.

– Завтра. Съезди к ней завтра утром, – просит Дастин. – И скажи, что, если она не объявится в течение суток, может не попадаться мне на глаза. Почему меня вечно кидают? – спрашивает он сам у себя.

– Имеешь в виду Сальму? – осторожно интересуется его менеджер. – Санни не такая.

Дастин ничего не отвечает и размашистым шагом направляется к лифту. Хью уезжает – сегодня он ночует дома.

В холле Дастин сталкивается с соседом – Джонатаном Тейджером. Тот возвращается из спортивного зала. Они пожимают друг другу руки и заходят в лифт. Их сложно назвать друзьями, скорее – добрыми приятелями. Дастин уверен – это все потому, что они работают в разных сферах шоу-бизнеса и не конкурируют между собой.

– Как твои дела? – спрашивает Джонатан добродушно. – Вид мрачноватый.

– Устал, – коротко бросает Дастин.

– Я заметил, что вы с Санни друг ко другу… неравнодушны, – замечает композитор. – Между вами что-то есть?

– Не знаю, – отвечает актер. Ему не хочется говорить об этом.

– Не обижай ее, – смеется Джонатан. – Конечно, мы с ней мало знакомы, но она не только талантливый музыкант, но и хороший человек.

Дастин с некоторым сомнением косится на соседа. Хорошие люди не стали бы заставлять волноваться других. И не игнорировали бы тех, кто за них переживает.

– Ты слишком сильно интересуешься этой девчонкой, – замечает Дастин.

– Не подумай ничего такого, – Джонатан хлопает его по плечу. – У меня к ней отцовские чувства. Была бы у меня такая дочь…

Джонатан не договаривает – створки лифта раскрываются.

– Доброй ночи, – говорит Дастин, направляясь к двери своей квартиры. – Передавай привет Саманте.

– Доброй. А ты – Санни! – кричит Джонатан, не видя, как на лице актера появляется злое выражение.

Дастин попадает домой и с шумом захлопывает дверь. В квартире темно, но он не включает свет – ему хватает отсветов ночного города. Дастин сбрасывает надоевший пиджак прямо на пол и идет на лоджию – хочется курить. На улице свежо – настоящий контраст с жарким днем, и Дастин наслаждается прохладой, сидя в кресле и наблюдая, как растворяется в ночи ментоловый дым. В какой-то момент он вспоминает про телефон и вытаскивает его из кармана брюк. Дастин смотрит на ярко светящийся экран и не может поверить своим глазам – Санни звонила ему несколько раз!

Она звонила ему, а он не слышал, потому что включил медитацию и поставил телефон на беззвучный режим.

Звонков несколько.

Час назад. Пятьдесят. Сорок. Тридцать. Двадцать минут назад.

Дастин спешно тушит сигарету и перезванивает Санни. Он боится, что она не возьмет трубку – длинные гудки идут слишком долго.

«Ну давай же, Франки», – просит он про себя, решив, что выскажет рыжей все, что о ней думает. И пока она не извинится, пока он не поверит в ее раскаяние, он не будет общаться с ней так, как прежде.

Гудки продолжают идти. И когда Дастин уже готов сбросить звонок, он слышит тихий голос Санни Ховард.

– Здравствуй. Я очень скучаю.

Вся злость куда-то пропадает. Остается странное беспокойство.

– Что случилось? – хрипло спрашивает Дастин.

Санни молчит несколько секунд, словно набирается сил.

– Прости, – говорит она наконец. – Я не хотела, чтобы так вышло.

– Что с тобой? – повторяет Дастин. – Куда ты пропала? Почему не отвечала, черт побери?

– Прости, – повторяет девушка. – Я хочу встретиться с тобой. Я ждала тебя неподалеку от твоего дома. И звонила тебе. Но ты был занят.

Дастин запускает пальцы в волосы.

– Где ты сейчас? – спрашивает он отрывисто.

– В парке напротив.

– Жди меня там, – велит Дастин. – Я только приехал домой и сейчас приду.

– Тебе не стоит выходить на улицу, тебя могут узнать – тут много людей, – говорит Санни.

– Я лучше знаю, стоит или нет, – отвечает Дастин, широким шагом направляющийся к гардеробной. – Жди меня, поняла? Если уйдешь – пожалеешь.

– Я буду ждать тебя, – слышит он в ответ.

Связь обрывается.

Дастин пробует перезвонить, но телефон Санни выключен. Он чертыхается, достает первые попавшиеся джинсы, черную толстовку с капюшоном, бейсболку и солнцезащитные очки. Дастин знает, что не должен медлить ни минуты, но его не должны узнать папарацци, которые часто дежурят около жилого комплекса – слишком много знаменитостей в нем живет.

Пара минут – и Дастин уже в лифте. Еще несколько – и он уже в парке, что разбит неподалеку от дома. На улице темно, но здесь горят яркие фонари, а народу довольно много, несмотря на поздний час. На лужайке сидит большая компания подростков со скейтами и рюкзаками, по узким дорожкам гуляют несколько пар – скорее всего, супружеских, в отдалении бегают любители спорта. Жизнь кипит. Только Санни Ховард нигде нет.

Дастин оглядывается по сторонам, но не видит ее. И снова начинает злиться. Если она его обманула, он найдет ее и устроит конец света. На этой невеселой мысли Дастин запинается о собственный развязавшийся шнурок. И с недовольным видом опускается на корточки, чтобы завязать его. Только он выпрямляется, как кто-то вдруг обнимает его сзади. Дастин замирает – ему достаточно мгновения, чтобы понять – это Санни.

Она прижимается к его спине щекой, а ее руки – на его плечах. Дастин чувствует тепло и облегченно вздыхает. Она пришла. Она сдержала свое слово. А могло быть иначе?

Дастин наслаждается объятиями несколько секунд, а потом поворачивается к Санни. Она широко улыбается ему. Все такая же красивая, яркая, с огненными волосами, собранными в высокий хвост. Только солнца в ней совсем мало. И лицо осунулось. Или ему кажется?

Дастин хочет сказать, что скучал и ему обидно, что она взяла и так просто пропала из его жизни. Но вместо этого он говорит, нахмурившись:

– Какого дьявола, Ховард?

Она молча смотрит на него – улыбка несколько меркнет.

– Ты решила со мной поиграть? Что ты вытворяешь? Показалось, что я буду твоей личной марионеткой? – спрашивает Дастин сквозь зубы. Его разрывает на части от желания обнять рыжую и высказать ей все, что он думает. У него сносит от нее голову, и его это ужасно напрягает.

– Нет, мне так не показалось, Дастин, – спокойно отвечает Санни и касается шнурка, продетого в капюшон его толстовки. Он убирает ее руку. Но его пальцы задерживаются на ее запястье чуть дольше, чем нужно.

– Тогда что ты о себе возомнила? – спрашивает Дастин. – Почему вела себя так?

– Я не хотела обидеть тебя, поверь. У меня были неприятности. Прости, – она на миг прикрывает глаза.

– Какие, позволь узнать? – он смотрит на нее, не мигая.

– Я не хотела тебя втягивать в это. Вот и все.

– Криминал? – спрашивает Дастин, пытаясь понять, что не так с Ховард.

– Проблемы с родственниками, – отвечает Санни. И он почему-то делает для себя вывод, что это все-таки криминал. – Мне позвонили и сообщили об… этих проблемах. Пришлось их решать.

– Ты мне скажешь, что это за проблемы? Или…

Договорить Дастин не успевает – его перебивают.

– Я люблю тебя, – шепчет Санни. Она становится на носочки и, обхватив его лицо горячими ладонями, крепко целует в губы. Наверное, он должен оттолкнуть ее и послать – она этого заслужила своим поведением! Но Дастин отвечает на этот странный поцелуй против воли. Ее мягкие губы его пьянят, словно вермут, ее требовательные объятия волшебны – мозг парня тут же отключается. А тело уверено, что она – его.

Она его любит.

Дастин целует эту рыжую предательницу, досадуя на то, что она в одежде, играет с волосами, оставляет следы на нежной коже.

Ее губы – к его губам. Его руки – к ее рукам. Одно на двоих дыхание. И застывшая вечность, над которой поет черничное ночное небо. Каждое его слово – звезда, каждый куплет – созвездие. И огни большого города подхватывают эту безмолвную песню.

Дастин с огромным трудом отстраняется от Санни, но его руки остаются на ее талии. А она продолжает сжимать его плечи. И смотреть в глаза. Ее рыжие волосы золотятся под теплым светом фонаря.

– Франкенштейн, ты с ума сошла? – спрашивает Дастин, чувствуя, как колотится сердце. Санни слабо улыбается – поцелуй опьянил и ее.

– Я люблю тебя, – повторяет она. И, кажется, готова повторить это еще несколько раз.

Что? Дастин пытается взять себя в руки и прогнать эмоции и желание.

– Стоп, – его указательный палец оказывается на ее губах. – Зачем ты говоришь мне это? Ты понимаешь, что это за слова? Больше всего на свете я ненавижу, когда их говорят просто так. Признание в любви – отличный способ манипулировать, заставляя человека поверить в то, что он – нужный. Избранный. Я уже проходил это. И во второй раз не поведусь.

Дастин вспоминает Сальму.

– Я говорю эти слова искренне, – возражает Санни. Ее глаза лихорадочно блестят. – Что бы ты ни думал обо мне, какой мразью бы ни считал, как бы ни ненавидел, но я люблю тебя, Дастин Лестерс. Твое право – верить мне или нет. Мое – говорить.

– Все эти дни ты молчала, а не говорила, – с усмешкой замечает он. – Знаешь, каково мне было? Я думал, что с тобой что-то случилось. Места тебе не находил. Писал, звонил, приезжал. И только когда твоя подружка сказала, что с тобой все хорошо, я стал нормально дышать.

– Не знаю, как оправдаться.

– Это были фиговые дни, рыжая.

– Пожалуйста, поверь мне… Боже, – Санни на мгновение закрывает лицо ладонями, – это звучит так фальшиво. Но у меня не было ни единой мысли сделать тебе больно. Ты стал для меня особенным человеком. Ненавижу себя, когда признаюсь в этом, – выдыхает девушка и своим привычным жестом пинает камешек.

Она его любит. Серьезно?

Почему-то его настроение ползет вверх.

– Я тебя не ненавижу, – отвечает Дастин. – И не считаю мразью, хотя, признаюсь честно, я хотел найти тебя и придушить за твои игры, Франкенштейн.

– Это не игры, поверь.

– Верю, – зачем-то говорит Дастин.

– Прости меня, – снова повторяет Санни. – Я не хотела тебя втягивать во все это.

– Во что же?

– Не хочу говорить об этом. Уже все решилось.

– Я могу тебе чем-то помочь? – голос Дастина осторожен.

– Нет. Я же сказала – все хорошо.

– Ты из тех, кто решает свои проблемы самостоятельно? – усмехается Дастин, не отводя взгляда от ее лица.

– Я из тех, кто может положиться только на саму себя, – серьезно отвечает Санни, не выдерживает и гладит его по щеке. – Я поняла это после того, как в выпускном классе мне пришлось заниматься похоронами, потому что тетя опаздывала из-за непогоды.

– Это страшно, – соглашается Дастин.

– Страшно, – эхом откликается Санни. – Но быть беспомощной еще страшнее. Бабушка часто повторяла за пастором из нашей местной церкви, что человек должен научиться быть сильным, потому что тьма искушает нас слабостью.

– Просить о чем-то – значит, быть слабой? – переспрашивает Дастин. Он действительно не понимает ее.

– Нет, – Санни качает головой. – Быть слабым – перекладывать свои испытания на других. Если бы у меня не было выбора – я бы просила, – вдруг говорит она странную фразу. – Но выбор был. Я могла все решить сама и своими силами.

– О чем ты?..

– Все хорошо, – повторяет Санни. – Я так по тебе скучала. Да, знаю, я пропала, не звонила и не писала – это действительно по-свински. Но это не значит, что я не думала о тебе. – Она целует Дастина в щеку.

– И что ты обо мне думала? – смеется он.

– Что я хочу…

Санни замолкает, глядя на его губы. Их пальцы переплетаются. Они медленно идут по дорожке вперед.

– Меня? – шутит Дастин. Он был бы не прочь, если бы Санни думала об этом. Он сам думал об этом сотни раз и с дюжину раз представлял. Невольно, разумеется.

– Быть с тобой, – поправляет его Санни.

– И что тебе мешает быть со мной? – Дастин не сразу осознает, что гладит Санни по шее и его пальцы спускаются все ниже и ниже.

– А тебе? – вопросом на вопрос отвечает Санни.

– Наверное, то, что ты пряталась от меня? – резонно замечает он.

– Я не пряталась, – возражает она. – Я решала проблемы.

– Ты должна рассказать мне все, Франкенштейн.

– Расскажу. Потом.

– Когда?

– Завтра, – шепчет она. – А сегодня я хочу быть с тобой.

– Ты хочешь меня, – поправляет ее Дастин весело – и куда только подевались ярость и обида?

Санни заставляет его склониться к ней и поцеловать в губы – но теперь поцелуй короткий и смазанный, хотя чувственности в нем не меньше.

– Пойдем, – крепче сжимает Санни руку Дастина. – Пойдем к тебе. Пожалуйста.

И Дастин слушается ее. Они направляются к его дому, держась за руки. Целоваться начинают в лифте – едва только его створки закрываются. На них нападает полнейшее безумие, как в ту ночь, когда они были пьяны. И как магнитом Санни и Дастина тянет друг к другу.

– Что ты со мной делаешь? – шепчет Дастин, покрывая шею Санни поцелуями. Ответить она не успевает. Лифт вдруг останавливается, не доехав до нужного этажа, створки открываются, и в него заходит немолодая дама в чопорной шляпке. Дастину и Санни приходится оторваться друг от друга – они стоят, взявшись за руки. А когда выходят на своем этаже, дама вдруг говорит им вслед довольно бодрым голосом:

– Если вы не продолжите делать то, чем занимались до моего появления, я буду чувствовать себя виноватой. Не расстраивайте пожилую леди.

– Постараемся, – отвечает Дастин и увлекает Санни за собой в квартиру.

Там на них волной накатывает безумие – одно на двоих. Санни хочет, чтобы Дастин был только ее. В голове Дастина те же самые мысли, но относительно Санни.

Он целует ее, прислоняя к стене, и то, как она отвечает ему, сводит с ума. Санни – настоящее солнце: жаркое, обжигающее. Дастин тянется к этому солнцу – оно должно быть только его. И с каждым его прикосновением оно разгорается все ярче и ярче. Дастин помнит, что нравится Санни. Она обожает, когда его пальцы перебирают ее огненные волосы и слегка натягивают пряди. Без ума от того, как он слегка покусывает кожу на шее или мочку уха. В восторге, когда его сухие жесткие ладони скользят по ее тонкой фигуре и оказываются под футболкой – это прикосновения на грани. А эту грань им еще только предстоит перейти – они оба хотят этого. Дастин чувствует, что Санни хочет этого не меньше, чем он.

Все так же целуясь и не размыкая объятий, они направляются в его спальню. Футболка Санни и толстовка Дастина остаются где-то в гостиной, его ремень и ее джинсы – в коридоре. По пути в спальню они умудряются врезаться в косяк, и оба смеются, гладя друг друга: он ее – по волосам, она его – по обнаженным загорелым плечам. Их движения порывисты и полны страсти – ничего общего с романтическими сценами из фильмов, в которых снимался Дастин. Ему не нужно думать, как обнять девушку, как повернуться к камере нужным ракурсом, как выглядеть мужественно. А Санни не делает вид, что ей хорошо, как никогда, – она действительно наслаждается каждой секундой.

Любовь – это естественно. Упоительно. Ярко.

– Я схожу с ума, – шепчет Санни Дастину в горячие губы. Каждое ее прикосновение заставляет его мышцы напрягаться.

– А я уже сошел, – отвечает Дастин, или может быть, ему только кажется, что он отвечает.

Он снова целует Санни в шею, зубами стягивает лямку черного лифчика без кружев, простого, но до головокружения соблазнительного, касается губами ее плеч, ямочки на шее, выпирающих ключиц, спускается ниже, опаляя дыханием нежную кожу… И слышит сдавленный полувскрик – пальцы Санни, зарывшиеся в его волосы, сильнее сжимают их.

Зная, что Санни нравится все то, что он делает, Дастин подхватывает ее на руки и кружит, а она смеется и обнимает его. Они падают на широкую мягкую кровать, по которой стелится серебряный лунный свет. Санни оказывается сверху, сидя на Дастине и упираясь голыми коленками о постель. Несколько мгновений Дастин любуется ее гибкой фигурой. Затем Санни склоняется к нему – кончики ее волос щекочут грудь. И ее губы вновь требовательно накрывают его губы. Дастину кажется, что время взорвалось и разлетелось на миллионы осколков. И он лишь крепче прижимает Санни к себе – его пальцы на ее обнаженной спине оставляют следы.

Она – его.

И это ощущение – ощущение нереальной близости – просто срывает крышу. Одежда валяется на полу. Дыхание сорвано. Воздух вокруг – раскаленный.

В какой-то момент, прекратив контролировать себя, Дастин поднимается, прижимая Санни к себе, и между ними завязывается шуточная борьба. Дастин побеждает – теперь он укладывает Санни на лопатки и нависает над ней, опираясь руками о кровать. Его колени плотно сжимают ее бедра. Теперь Санни не убежит.

Девушка смотрит на него влюбленно и мягко. Но Дастину кажется, что за этим взглядом скрывается что-то еще. Боль? Отчаяние? Он не понимает – сейчас им владеют чувства и желание быть с этой девушкой.

Дастин касается лба Санни, словно спрашивая разрешения, и она в ответ гладит его обеими руками по волосам.

«Ты хочешь этого?» – спрашивает его взгляд. Дастин помнит отношение Санни к мужчинам. Он не хочет заставлять ее.

«Хочу», – отвечают ее глаза. Санни нет смысла отказываться от этой ночи. Она не хочет останавливаться.

– Если что, ты можешь меня ударить, Франки, – шутит он.

– Я могу ударить тебя сейчас, – смеется Санни.

И больше они не говорят ни слова.

Ее рыжие волосы на подушке – словно огненный ореол. В широко открытых глазах Санни – целое небо. И Дастин тонет в этом небе. Весь, без остатка. Это небо – его.

Жаркие прикосновения. Закушенные губы. Железные объятия. Ласковые касания. От поцелуев Дастина на животе девушки остается чуть влажный след, а кожа покрывается мурашками. От настойчивых касаний Санни Дастин сильнее сжимает в кулаке ее волосы. Обоим становится душно, и на коже блестят капельки пота. То нежность – легкая, как дуновение южного ветра, то страсть – алая, словно кровь на белоснежных лепестках подснежников. Санни и Дастин без ума друг от друга, без ума от своего неба – одного на двоих.

Под его загорелой кожей – крепкие мышцы. Санни чувствует их – теперь она может касаться Дастина так, как захочет, там, где хочет. Ее глаза закрыты, но его образ перед ее глазами. А еще она слышит плавную музыку – сначала она доносится издалека. Но потом становится все громче и громче, все настойчивее, объемнее, ярче, и, в конце концов, обрушивается на них обоих. Накрывает с головой, погребает под собой – так, что не хватает кислорода. Санни хочет крикнуть, что она любит его, любит своего Дастина, но не может этого сделать.

…И наступает тишина. Из музыки остается только их сбивчивое дыхание и биение сердец – в унисон.

Дастин прижимает Санни к себе – ее волосы теперь покоятся на его груди, и издалека кажется, будто это огненная рана на сердце. Девушка медленно гладит его по щеке, пряча лицо. Они приходят в себя.

– Ты плачешь? – вдруг тихо спрашивает Дастин. Ему кажется, что на разгоряченную кожу попало что-то влажное. – Эй?

– Нет, – глухо отвечает Санни, не поднимая головы и еще плотнее прижимаясь щекой к его груди.

– А что тогда?..

Она перебивает Дастина.

– Тш-ш-ш. Я хочу послушать его.

– Кого? – шепотом спрашивает Дастин.

– Твое сердце.

– Надеюсь, это не сопли, – ворчит Дастин.

– Ты такой дурак, – Санни умудряется укусить его. – Тихо, пожалуйста.

И они лежат обнявшись под светом задумчивой луны, серебрящей кровать и спину Санни.

Им хорошо вдвоем.

«Я люблю тебя».

«Пожалуйста, будь со мной».

* * *

В который уже раз Лилит оказывается в шикарной квартире Октавия. Ей привычны эти стены, окна и мебель, и она знает, где и какая комната расположена, но она силой воли заставляет себя не думать о том, что однажды могла бы оказаться настоящей хозяйкой этого дома. Фантазии рвутся наружу, но Лилит отлично понимает, что ей не стоит так утопать в иллюзиях. Реальная жизнь мало похожа на мечты, даже самые искренние. Чтобы ей стать хозяйкой этой квартиры, то есть женщиной Ричарда, должно произойти чудо. Лилит росла в католической семье, но в чудеса не верит. Она верит только в себя. И сейчас просто наслаждается моментом.

Она сидит в кресле – сегодня Лилит женщина-вамп. На ней кроваво-красное обтягивающее платье с декольте, собранные в элегантный пучок волосы, эффектный макияж – чего стоят алые пухлые губы. В ее руке – ногти под стать платью тоже красные – бокал вина. Сухого, с горчинкой и невероятным ароматом. Такое вино жалко пить – оно пахнет лучше, чем духи.

Лилит чувствует себя девушкой из высшего общества – она сроднилась со своей ролью. И понимает, что ничем не отличается от настоящих светских леди, чьи наряды стоят столько, сколько стоит аренда квартиры за несколько месяцев. Она – такая же. Просто у нее нет столько денег.

Лилит чувствует себя достойной.

Ричард тоже пьет вино и разговаривает по телефону у барной стойки с мягкой серебристой подсветкой – это единственное освещение в гостиной. Лилит сидит с абсолютно прямой спиной и слушает разговор. Это звонит менеджер «Красных лордов». Кажется, Октавий должен возвращаться в Нью-Йорк. Лилит не хочет этого. Она боится этого. Боится, что кумир ее детства так просто сорвется и улетит, оставив ее одну.

– Нет, на днях я точно не смогу прилететь, – раздраженно говорит Октавий. – Нет, серьезно, ты давал нам больше дней отпуска. Почему я должен возвращаться раньше?

Лилит слышит это, облегченно выдыхает и залпом допивает вино. Звонит ее телефон, но она отключает его – снова неизвестный номер.

– Что? – продолжает разговор Ричард. – Какая мне разница, чего хочет Гектор? Мужик, ты же знаешь его, он просто помешанный. Нет, конечно, я понимаю – Гектор наше все и даже больше, и без него мы – никто, – в его голосе появляется усмешка, – но я не собираюсь по его первому требованию все бросать и ехать обратно.

Лилит подходит к Октавию и обнимает его. Зачем – и сама не знает. Ее просто тянет к нему. Такому прекрасному, такому идеальному, такому… Лилит останавливает внутренний монолог и думает, стал ли за это время Ричард для нее родным.

Она не должна к нему так привязываться.

Октавий машинально обнимает девушку, продолжая разговаривать по телефону. Он злится.

– Иди к черту, мужик, – сообщает он менеджеру. – И нет, я не знаю, что с Кеззи. Какая еще рыжая? – так искренне удивляется он, что Лилит подозревает его во лжи. И это ее веселит. – Вообще-то, я играю. Окей, поговорим потом. Я занят.

– Раздражает, – хмурится он, когда кидает телефон на барную стойку.

– Они хотят, чтобы ты вернулся? – трется об его плечо Лилит.

– Хотят, – фыркает Октавий. – Но какой смысл быть звездой, если твоей жизнью распоряжаются другие? Так ведь? – Он гладит девушку по волосам.

– Так, – соглашается она, не отводя от музыканта взгляда. – Ты волен сам распоряжаться собой и своим временем.

Октавий целует ее в щеку и наливает вино в их пустые бокалы.

– Сладкий, – вдруг говорит Лилит, – по телефону ты сказал, что играешь? Я хочу посмотреть, как ты это делаешь. Можно?

– Без проблем. Идем, – беря Лилит за руку, Октавий тянет ее за собой в одну из комнат. Это настоящая домашняя студия со звукоизоляцией, музыкальными инструментами и непонятными Лилит здоровенными штуковинами, которые Санни называет мониторами и комбиками. Главное место в этой комнате с синими стенами, конечно же, занимает огромная барабанная установка. Она стоит посредине, и Лилит с искренним восхищением рассматривает ее.

– Какая большая, – Лилит кончиками пальцев касается одной из тарелок. – Мне всегда было интересно, как барабанщики таскают их за собой?

– Открою тебе секрет, крошка Лил, – ухмыляется Октавий, – установку можно собрать и разобрать.

– А ты умеешь? – невинным взглядом смотрит на него Лилит. Она знает, что Сладкому нравится показывать свою значимость.

– Естественно, Лил. Правда, это не быстрый процесс, но это довольно легко. И это умеют делать все, кто работает с барабанами. – Октавий берет палочки и ловко вращает их в пальцах. Лилит пытается повторить, но у нее ничего не получается, и он смеется. Эта девушка кажется ему слишком милой, несмотря на сегодняшний броский макияж.

– Хочешь попробовать поиграть? – предлагает он девушке.

– Конечно! – Ее глаза горят.

Октавий усаживает Лилит на круглый табурет – она осматривается, ей все интересно. А он начинает рассказывать про правильную постановку рук и ног.

– Тут есть педали! – восклицает Лилит с каким-то детским восторгом.

– Еще бы, – смеется Октавий. Лилит пытается извлечь звук с помощью педали и колотушки, но у нее не слишком хорошо получается – это смешит музыканта.

– Я знаю, что это тарелки. А как называется эта штука?

– Бочка или бас-барабан.

– А эта?

– Хай-хэт. Хэт. Педали как раз и нужны для игры на хэте и бочке.

– А вот это?

– Навесной том.

– А это?..

– Малый барабан. Оснащен подструнником, видишь?

Лилит не умолкает – с горящими глазами задает вопрос за вопросом, а Октавий отвечает ей. Он рассказывает о составе и конфигурации ударных установок, говорит что-то об истории инструмента, показывает звучание – в его ловких пальцах палочки словно живые. Лилит с удовольствием наблюдает за Ричардом – когда он рассказывает о своем инструменте, словно становится другим, каким-то ей совсем незнакомым. Оживает, сияет. И даже улыбка у него другая.

– Сладкий, а почему барабанщики часто выступают в наушниках во время выступления или во время записи? – живо интересуется Лилит, замечая наушники.

– На студии включают метроном, чтобы записываться ровно, – отвечает Октавий. – На живых выступлениях – тоже. Но помимо этого звукрежи подают в наушники то, что играют другие музыканты, потому что их может быть банально не слышно. И «подмешивают» клик, барабаны…

– Что такое клик?..

– Запрограммированный метроном. Давай, Лил, попробуешь сыграть свой первый бит, – смеется Октавий. – Это совсем просто. Так, бери палочки. Нет, ты взяла слишком близко к концу, пальцы должны быть выше.

Он поправляет палочки в руках Лилит, будто бы терпеливый учитель, и объясняет, что делать. Сначала Лилит учится стучать одной палочкой по хэту – при этом Ричард заставляет ее считать вслух до четырех, потом второй палочкой – по малому барабану, а затем объединяет удары. По крайне мере, пытается сделать это – у нее плохо получается управляться обеими руками. Когда же музыкант говорит ей начать нажимать на педаль баса, Лилит совсем сбивается. У нее совсем не получается поймать ритм.

Октавий только смеется, слушая ее игру. Лилит надувает губы и заявляет, что раз ему так весело, то пусть он покажет экстра-класс. Октавий легко соглашается. Он закатывает рукава рубашки – сегодня они вновь были у его матери на вечеринке, – и садится за установку, моментально преображаясь. Нет больше скучающего красавчика, появляется увлеченный своей игрой барабанщик, каждое движение которого выверенное и четкое.

Лилит смотрит на него с упоением, вдруг как-то резко осознавая, что Сладкий – не просто ее бывший кумир, воплотившаяся мечта, которая некогда был секс-символом подростков, он – музыкант. Талантливый. Сильный. Настоящий. Как Санни. И выражение его лица точно такое же, как и у Санни, когда она берет свою гитару в руки и начинает перебирать струны.

Лилит смотрит на Октавия с теплой улыбкой. Он хорош. Действительно хорош, хоть она плохо разбирается в музыке. Лилит не понимает, как Октавий физически успевает ударять по всем этим тарелкам, бочкам, томам, не понимает, как он не сбивается с заданного темпа. Она наблюдает за каждым его движением и видит, как напрягаются мышцы на его предплечьях. А еще видит свет в глазах. И это ее почему-то радует.

Когда Октавий заканчивает, напоследок ударяя палочкой по звонкой тарелке, Лилит хлопает в ладоши, а он улыбается.

– Как тебе?

– Понравилось, – искренне отвечает девушка. – Ты талантливый, Ричард. Очень.

– Не зря ушел из «Пепельных цветов»? – усмехается музыкант, подходя к Лилит.

– Не зря, – качает она головой. – Ты правильно сделал. Талант нельзя зарывать в землю.

Ричард обнимает ее.

– Моя подруга такая же, – говорит вдруг Лилит, уткнувшись носом в его грудь.

– Рыжеволосая? – уточняет Октавий.

– Да. Санни. Она играет на гитаре. И это что-то невероятное. Иногда душу вынимает. А когда поет…

Завершить фразу Лилит не успевает – вновь звонит ее телефон. И вновь неизвестный номер.

– Как достал, – хмурится девушка, отстраняясь.

– Кто это? – спрашивает Октавий.

– Не знаю. Какой-то идиот, который постоянно звонит и молчит. Бесит!

– Дай-ка мне, – вдруг решает Октавий и выхватывает телефон из руки Лилит. – Слушаю, – говорит Октавий. – Эй! Хватит молчать. Или ты думаешь, я не пробью номер, приятель? Сбросили, – возвращает он телефон Лилит.

– Зачем ты это сделал? – удивленно спрашивает она.

– Не хочу, чтобы тебе звонили левые парни.

– Парни? – хихикает Лилит. – Почему ты думаешь, что это парень?

– А кто еще может звонить, молчать и возбужденно дышать в трубку? – веселится Октавий. – Лил, наверняка ты пользуешься популярностью. Ты красивая.

Она только смеется в ответ. Лилит знает, что хорошо выглядит, но слова Октавия заставляю чувствовать себя не просто красивой – прекрасной.

– А сыграй что-нибудь еще? – просит девушка.

И Октавий снова садится за установку. Его музыка не такая, как музыка Санни. В ней нет столько воздуха, легкости и света. Она чужая и громкая, мощная и скоростная – Лилит не успевает следить за его движениями, с жесткой манерой игры, – но объемная. Эта музыка темная, она с головой наполняет Лилит. Ей кажется, что сам Октавий растворяется в этой музыке – на его лице столько эмоций, что впервые Лилит любуется не внешней его красотой, а внутренней. Октавий прекрасен. В какой-то момент Лилит думает, что в этой комнате нет ничего, кроме барабанного ритма и их самих тоже нет – они стали частью музыки.

Завершающие яркие удары – и Октавий заканчивает играть, эффектно подбрасывая палочку и ловко ловя ее. Лилит аплодирует.

– Нереально! Вживую это выглядит круче, чем на видео! – говорит она, не уточняя, что пересмотрела все видео с ним на Ютубе.

– Ты смотрела видео со мной? – уточняет Октавий с улыбкой.

– Смотрела, – признается Лилит. – Конечно, в «Пепельных цветах» ты был главным красавчиком, но в «Лордах» – ты главный музыкант. Правда. Нет, ты думаешь, я шучу? Серьезно.

– Тебе понравилось? – удивленно спрашивает Октавий.

– Да, – энергично кивает она. – Я не понимаю твою музыку, но она мне нравится.

– И какая она, моя музыка? – интересуется он.

– Напористая, объемная, темная, – не задумываясь, отвечает Лилит.

– Темная? – приподнимает бровь Октавий.

– Когда я слушаю Санни, я вижу свет – много солнечного света – и чувствую легкость. А когда я слушаю тебя, я вижу тьму, ночную, прохладную, и чувствую дрожь – как будто бы вот-вот затянет в торнадо.

– Интересно, – потирает подбородок Октавий. Таких вещей ему никто не говорил. Он слышал, что его партии были жесткими и скоростными, слышал много слов о своей технике – и хороших, и плохих, но никто еще не заявлял, что его музыка – это тьма. Забавно.

– Это плохо? – спрашивает он задумчиво.

– Почему плохо? – пожимает плечами Лилит. – Тьма – это тоже свет.

– Да? – смеется Октавий. Ему нравятся ее слова.

– Да. Темные объекты поглощают видимый цвет. Но поскольку видимый свет, как и другая любая энергия, не может быть создан из ничего или уничтожен, то он преобразовывается. Темные объекты испускают энергию в виде инфракрасного излучения. Эта штука выглядит черной, – указывает Лилит на гитарный усилитель. – Но на другой частоте, которую мы не видим, она яркая. Тьма – это тоже свет, – повторяет девушка с улыбкой, глядя на Октавия.

– Какие познания, – усмехается тот.

– Я любила физику, – пожимает плечами Лилит. – Вообще, мне нравилось учиться в школе, но мне не нравились люди, поэтому я часто прогуливала. Но в класс физики приходила всегда. И даже как-то решила, что если не смогу стать актрисой, то поступлю в колледж и стану учителем физики.

– Ты была бы очень соблазнительным учителем, – улыбается Октавий. – Я тоже много пропускал.

– Ты был идолом подростков, – смеется Лилит. – Наверняка ваш директор был в восторге, что в школе учится сам Ричард из «Пепельных цветов», и велел учителям особо тебя не трогать.

– Это было до того, как я стал играть в группе, – отвечает Октавий. Он идет обратно в гостиную, чтобы наполнить бокалы, и Лилит шагает следом. – Я учился в престижной школе для мальчиков, но меня там не особо любили. Был тихим, застенчивым и не мог как следует постоять за себя. Друзей у меня не было. И желания ходить в школу – тоже. Поэтому я часто сбегал.

– Они тебя… обижали? – осторожно спрашивает Лилит.

– Ну да, я был изгоем, – пожимает плечами Октавий.

– Разве они не знали, кто твоя мама? – удивленно спрашивает Лилит. Элинор Фелпс – одна из самых ярких и влиятельных звезд страны уже лет тридцать. Во всем мире ее обожают. Как ее сына могут сделать изгоем?!

– Знали, – ухмыляется Октавий. – Поэтому особо не любили. Они были сыновьями политиков, бизнесменов и аристократов, а я – сыном певички, которую их отцы приглашали на праздники.

Лилит хмурится. Ей жизнь богатых детей всегда казалась слаще сахара. Ведь есть деньги – а значит, есть все.

– Правда, все изменилось, когда в школу пришел Аарон Мунлайт. Он был старше меня, но мы общались – его отец и моя мать дружат. Несколько слов Аарона – и меня перестали замечать. А потом я начал заниматься музыкой и почти не посещал школу.

– Значит, твое детство было не таким уж и безоблачным? – спрашивает Лилит, пока Октавий достается из холодильника содовую.

– Сам виноват, – усмехается Октавий. – Надо было уметь драться. Но мама всегда говорила мне, что настоящий мужчина должен уметь решать конфликты не кулаками, а словами.

– Твоя мама права, – замечает Лилит. Она не любит, когда споры решают физической силой.

– Иногда ты слишком сильно напоминаешь ее, – говорит Октавий и наполняет бокал Лилит дорогим ароматным вином, но девушка не спешит его пить.

– Чем же?

– Поведением. Рассуждениями. Некоторыми жестами, – отвечает он. – Я давно заметил.

– Твоя мама классная. И я бы хотела быть на нее похожей. Хотя я немного ее боюсь, – признается в порыве откровенности Лилит. – И мне все время кажется, что она вот-вот все поймет. Что мы никакая не пара и что я – не дочь посла, а обычная студентка – без денег, но с большими амбициями. А можно мне тоже содовую? Если честно, во рту горечь от этого вина, – смущенно признается она.

– Не беспокойся на этот счет, Лил, – отмахивается Октавий и наливает ей шипящий напиток. – А каким было твое детство? Почему ты не любила одноклассников?

– В старшей школе они стали считать меня ненормальной, – смеется Лилит. – Я ведь была помешана на театре и плевать хотела на их тусовки на озере и вечеринки у кого-нибудь дома. А еще я ходила во всем черном, и они думали, что я – гот. А мне просто нравился черный цвет. Но я умела ставить их на место. Никто не трогал меня и моих друзей. Жаль, что мы теперь не общаемся, – вздыхает она. – Все разъехались по стране. В нашем городке нечего делать молодежи. Хотя родители хотели, чтобы я стала учительницей младших классов – выучилась и вернулась. Им казалось, что эта профессия дает какую-никакую стабильность. А я мечтала блистать на сцене.

– И поступила в Хартли, – задумчиво произносит Октавий. – Сложно учиться?

– Сложно, – закатывает глаза Лилит. – И ужасно дорого – не все получают такую стипендию, как моя Санни. Но ты бы видел, как я прыгала и кричала, когда узнала о зачислении!

Лилит эмоционально рассказывает Октавию о своей учебе в Хартли. У нее это получается ярко и весело – слушать ее одно удовольствие. И Октавий будто заново знакомится с Лилит – ее привычный кукольный образ рушится, и он видит живую девушку с подвижной мимикой и выразительными жестами. Почему-то Лилит напоминает ему итальянок, и он даже спрашивает, нет ли у нее в роду итальянцев, на что Лилит отвечает – ее бабушка приехала с Сицилии.

– А хочешь, я сделаю тебе мохито? – спрашивает вдруг Лилит, прерывая рассказ. – Я обожаю мохито. А алкоголя у тебя море.

– Сделай, – соглашается Октавий.

Они достают белый ром, еще одну бутылку содовой, колотый лед и веточки свежей мяты, правда, лайм приходится заменить лимоном. Пока Лилит занимается приготовлением коктейля, она продолжает рассказывать об учебе в Хартли, а Октавий внимательно ее слушает, сидя за барной стойкой. Потом они сидят друг напротив друга и пьют мохито. Лилит достает мороженое и ест его пластиковой розовой ложечкой. Вторую ложечку из комплекта – голубую – она отдает Октавию. И тот впервые в жизни ест с кем-то мороженое из одного ведерка. Потом приходит его черед говорить. И Октавий рассказывает о забавных случаях, происходивших с ним на гастролях.

Они не замечают, как проходит несколько часов. И лишь потом осознают, что это первый совместный вечер, который закончился не постелью, а разговорами. Октавий не жалеет об этом – было интересно.

– Если ты хочешь спать, Лил, – говорит он, – выбирай любую комнату.

– А можно я выберу твою? – тут же спрашивает она. – Ну, просто, понимаешь, на твоем плече спать удобно.

– И жарко, – замечает Октавий.

– Ты не любишь обнимашки?

– Я не люблю, когда на мне целую ночь кто-то лежит, закинув свои руки и ноги на меня, – морщится он.

– Я буду спать на другом краю кровати, – обещает Лилит.

– Нет, – остается непреклонным Октавий.

– Мы положим между нами одеяло.

– Нет.

– Я расскажу тебе сказку на ночь.

– Нет.

– Сделаю массаж…

– Это уже интереснее.

– Ах, ты ж мой Сладенький, – тянет к его щекам руки Лилит. Иногда ей безумно хочется потискать этого человека, будто плюшевого песика.

Они направляются в спальню. Октавий распахивает окно, впуская внутрь ночную прохладу, а Лилит пытается отыскать на полочках в ванной какое-нибудь масло. Естественно, не находит. А еще не может найти хоть какой-нибудь крем, кроме крема для бритья. Не с гелем же для лица ей делать массаж Октавию. Тогда она лезет в свою сумку, с которой сегодня приехала к музыканту, прежде чем из нее сделали женщину-вамп и нарядили в алое платье. Сумка огромна, и в ней помещается куча вещей. Крем там тоже есть, вернее, целых два. Один – для лица, увлажняющий и довольно дорогой, по крайне мере, для экономной Лилит. Второй – для ног, снимающий усталость и приятно холодящий кожу. После работы в кафе, где нужно ходить не только в униформе, но и в туфлях на каблуках, ноги Лилит ужасно устают. Поэтому она постоянно покупает подобные кремы.

Для массажа Лилит, недолго думая, выбирает второй вариант.

– Раздевайся, – велит она Октавию. Он почему-то берется за ремень, одновременно с кем-то переписываясь. Лилит звонко смеется.

– Сладкий, вообще-то я буду делать тебе массаж на спине! Снимай рубашку, а не джинсы.

Октавий отмахивается, продолжая переписку. И тогда Лилит подходит к нему и сама начинает расстегивать пуговицы. Близость Октавия будоражит ее мысли. И Лилит, не слишком осознавая, что делает, целует его в шею – знает, что ему это нравится. Ее пальцы пробегаются по мышцам его обнаженной груди, спускаются к солнечному сплетению, касаются твердого пресса, игриво проводят по коже над ремнем, задевают пуговицу на брюках, но, прежде чем Лилит успевает что-либо сделать, Октавий кидает телефон на кровать и ловит ее пальцы.

– И что ты собралась делать, Лил? – мягко спрашивает он.

– Массаж, – невинно хлопает она ресницами.

– Ты же хотела делать его на спине? – Октавий сбрасывает рубашку на пол – он никогда не заботится о вещах. Зато Лилит едва ли не физически больно наблюдать за тем, как дорогая вещь валяется на полу. И она тут же поднимает ее, чтобы аккуратно повесить на стул.

– Ложись на живот, – велит она.

Октавий оказывается на кровати, положив под голову руки. Лилит задирает алое платье и садится рядом с ним на колени. Она выдавливает на ладони пахнущий мятой крем и растирает его по спине Октавия. Ее движения – приятны и умелы, и он расслабляется под теплыми руками Лилит, которые разминают его мышцы. От крема по коже гуляет холодок, но ему это нравится. Октавия накрывает безмятежность.

– Ну как тебе? Нравится? – спрашивает Лилит – теперь она сидит прямо на нем – ее острые коленки стискивают его бедра.

– Нравится, детка, – соглашается Октавий, кайфуя.

Лилит склоняется к нему и целует в щеку. У нее приятно кружится голова и хочется остановить время.

– Жаль, что ты не помнишь Дэншорт, – неожиданно говорит она, массируя плечи музыканта. – Хотя неудивительно, это было давно. И это был пик популярности «Пепельных цветов».

– Ты уже второй раз говоришь про Дэншорт, – отвечает Октавий.

– Я была на этом концерте. Я и мои подружки. Мы сбежали из дома и приехали на ваше выступление. Были в фан-зоне. А ты поцеловал меня в щеку.

– М-м-м, не помню такого, – сонно отвечает Октавий.

– А для меня это одно из самых ярких воспоминаний, – продолжает Лилит с теплотой в голосе. – В тот вечер я была самой счастливой в мире. Из всех десятков тысяч девчонок на стадионе ты поцеловал меня. А потом я выросла и встретила тебя. Своего кумира. И теперь могу целовать тебя, сколько угодно. Разве это не чудо? Ты веришь в такие совпадения?

«Может быть, мы связаны чем-то незримым?» – хочет спросить Лилит, но не делает этого. Знает, что не стоит. И ей становится немного грустно.

– Чудо, – откликается Октавий. – Чудес вообще много, если называть все совпадения чудесами.

Лилит фыркает.

– Но я рад этому совпадению, Лил.

Она улыбается.

– Надеюсь, теперь ты не целуешь своих фанаток? – спрашивает она.

– Через маску? – ухмыляется Октавий. – Нет.

– И что, совсем никто не знает, как ты выглядишь?

– Те, кому нужно, знают.

– А девушки, с которыми ты развлекаешься? – ревниво спрашивает Лилит. Она не дура и прекрасно понимает, что явно не одна такая у Октавия.

– Смотря какие, – отвечает он. – Я не общаюсь с девушками в образе барабанщика «Лордов». Разделяю личную жизнь и работу.

– А в турне? Неужели в турне ты ведешь аскетический образ жизни? – пальцы Лилит больно сжимают его плечи.

– А в турне поцелуи не обязательны.

– Без поцелуев нет страсти, – заявляет Лилит. Для нее это немыслимо – секс без поцелуев. Это как конфета без сахара.

– Есть, и еще какая, – хмыкает Октавий. – Доказать?

– Не надо, – отрезает Лилит. – Меня ты обязан целовать, понял?

Она тут же осекается – не хочет показаться Октавию ревнивой идиоткой, ставящей условия.

Но он только смеется. Слова Лилит его забавляют. С ней легко и приятно. И сегодня она открылась ему с новой стороны.

– Интересный крем – от него холодит кожу. Что за марка? – Октавий тянется к лежащему на кровати тюбику и читает название. – Лил, что это? – с недоумением спрашивает музыкант. – Это крем… для ног?

– Он хороший, – ангельским голоском говорит Лилит, злясь на себя за то, что не убрала крем подальше.

– Но он для ног!

– Ничего страшного, он ведь качественный.

– Но для ног.

– У меня не было другого, Сладкий, – сознается Лилит. – И вообще, не переживай – он уже успешно впитался в кожу на твоей спине. Но если хочешь, – торопливо добавляет она, – можешь помазать им ноги.

– А почему сразу не лицо? – смеется он и садится. – А давай я сделаю тебе массаж зоны декольте, Лил?

– Этим кремом? Знаешь, все же не стоит, – торопливо отказывается девушка. – Хотя ты тоже можешь сделать мне массаж на спине.

Октавий неспешно и глубоко целует ее, придерживая за подбородок. На ее губах – вкус мохито с нотками мороженого. Он поднимает Лилит на ноги и помогает ей снять алое платье, любуясь изгибами ее тела. А после велит девушке занять его место на кровати. Теперь на животе лежит она. А его руки неторопливо гладят ее спину. Октавий проводит ладонью вдоль ее позвоночника, целует в ямочку на пояснице и плавно переходит к плечам. Он хочет превратить этот массаж в игру, которая должна закончиться его победой, но проигрывает почти сразу. Лилит засыпает под его руками. И он не решается будить ее – просто укрывает легким одеялом и ложится рядом. Сначала просто смотрит в ее безмятежное лицо, пытаясь вспомнить события многолетней давности в Дэншорте, потом думает о том, смогут ли они видеться, когда он уедет. Октавий уверен, что время от времени – смогут. Он без труда оплатит ей приезд в любую точку мира – такое в его жизни уже было. Но он почему-то не уверен, что Лилит согласится на это.

Актриса… Может быть, попросить мать помочь ей с какой-нибудь ролью? Шоу-бизнес – это матрица связей. Без них пробиться можно, но ужасно сложно. И в определенный момент времени любой, кто попадает в эту сферу деятельности, обрастает связями. Без них – никуда.

Октавий и сам начинает засыпать, когда его будит громкая настойчивая мелодия. Он нащупывает телефон и видит, что это видеозвонок. Кезон. Его довольная физиономия занимает весь экран. Октавий встает с кровати и уходит в полутемную гостиную, по стенам которой пляшут блики далеких огней.

Октавий принимает вызов.

– Привет, – говорит он, вытягивая вперед руку с телефоном.

– Привет, чувак, – доносится до него веселый голос Кезона. Он сидит с гитарой на коленях в незнакомой комнате. – Занят?

– Вообще-то, я сплю.

– Да? Ну плевать. У нас разные часовые пояса. Я тут набросал в проге песню – послушай, а? Барабанную партию, кстати, тоже написал. С офигенным соло.

– Ты же знаешь, что я ненавижу, когда ты или Феликс пишете мне мою партию! – моментально реагирует Октавий. – Какого черта? Вы вообще не имеете представления о барабанах.

Свои соло он всегда пишет сам. А потом вся команда критикует его, что безумно выводит из себя.

– Мои знания не сравнятся с твоими, о, великий, – скромно улыбается Кезон. – В общем, я скидываю тебе партию и надеюсь, что тебе она понравится. Я придумал такой крутой рисунок сбивки, чувак! У тебя язык вывалится, когда ты увидишь.

Октавий не согласен с Кезоном. Скорее, у него вывалятся глаза, когда он это увидит. Хотя, честно говоря, ему интересно, что там накорябал этот псих.

– Сомневаюсь, – хмуро говорит он, – в прошлый раз ты придумал такую лажу, которую просто физически невозможно было играть.

– Просто ты не смог это сыграть. Может, нам лучше обзавестись драм-машиной? – довольно ухмыляется Кезон. – Драм-машина может все.

– Пошел ты… – Октавий не сдерживается, и хлесткие, но привычные слова сами собой слетают с его языка.

– Как невежливо, – качает головой Кезон. Он – мастер выводить людей из себя. Но Октавию нравится эта его черта. Он готов прямо сейчас сесть за установку и записать то, что получится. Чтобы доказать Кезону его тупость, разумеется. Тот реально не сечет в барабанах – Октавий искренне так считает. Вообще, мало кто в них сечет.

– Я посмотрю, что ты придумал, – обещает Октавий. – Но я уже уверен, что это дерьмо.

– Ты угадал с названием песни, – снова смеется Кезон. – И, чувак, извини, если оторвал от девчонки.

– Я действительно спал. Мы, – поправляется Октавий.

– А она горячая, – Кезон потягивается.

Октавий не знает, что позади него, прячась в густой тени, стоит Лилит – звонок Кезона разбудил и ее, потому она, завернувшись в одеяло, пошла следом за Октавием – хотела напугать его, неожиданно напрыгнув в темноте. А теперь против своей воли слышала весь разговор. И улыбалась – Кезон назвал ее горячей.

– Привык к ней?

– С чего взял? – морщится Октавий. – Ты видел, чтобы я к кому-то привыкал?

– Все бывает в первый раз, – загадочно улыбается Кезон. – Ты постоянно тусуешься с ней.

Лилит улыбается еще шире. В ее сердце поселятся слабая надежда, что, может быть, Октавий все-таки к ней неравнодушен и у нее есть шансы быть с ним. Она задерживает дыхание, чтобы не пропустить ни единого его слова.

Лилит верит в чудо.

– Она ничего, – делано равнодушным голосом отвечает Октавий. – Долго еще это будет длиться?

– Чувак, думаю, ты продержался достаточно, – заявляет Кезон. – Срок подходит к концу. Завершаем.

– Ничья? – спрашивает Октавий.

– Ничья в мою сторону, – отзывается Кезон легкомысленно.

Лилит не понимает, о чем они говорят, но ее накрывает плохое предчувствие.

– С чего вдруг в твою? Моя девчонка, в отличие от твоей, от меня без ума, – усмехается Октавий. – А значит, выиграл я.

– Мы идем на равных! – возмущается Кезон. – Со своей смазливой мордой ты должен был дать мне фору! Я проигрывал еще до старта. Но теперь мы наравне, – снова подчеркивает он.

Октавию нечего возразить.

Лилит кусает губы. О чем они говорят?..

– А давай-ка еще неделю подержимся, чувак? – предлагает Октавий.

– Через несколько дней мы все должны быть в сборе на студии, – чешет медиатором подбородок Кезон. – Какая неделя?

– Ты просто боишься проиграть, детка, – говорит Октавий.

– Уверен в своей победе, малыш? – эхом откликается Кезон.

Лилит плотнее прижимает к груди одеяло. И все еще верит в чудо. Все еще.

– Уверен. Моя девочка без ума от меня. А вот твоя… Ты не смог так качественно сорвать ей крышу.

– Рыжая – просто чертовка, – честно признается Кезон. – Она меня достала. Мое маленькое чудовище. Но я не хочу проигрывать тебе. Эй, я ненавижу проигрывать.

– Продолжаем?

– Продолжаем.

– Не думал, что это будет весело, – признается Октавий.

– Да, это веселый спор – кто дольше продержится с девочкой, которая нереально бесит, – смеется Кезон. – Я думал, ты сдуешься в первый день. Но ты втянулся. Мое одобрение, Сладкий.

Лилит словно кто-то бьет под дых – резко и коротко. Она не может выдохнуть – стоит, замерев, слушая этот странный разговор. Она ничего не понимает – кроме одного. На нее спорили. На нее и на какую-то там рыжую. Просто спорили.

– Мне просто было скучно, – отвечает Октавий, не подозревающий, что его слышит Лилит.

Никакой любви, никакой симпатии. Никакого чуда.

Просто спор. Спор двух придурков, которым было нечем заняться – ведь у них все есть: и деньги, и слава, и… власть. Над такими наивными и безмозглыми идиотками, как она.

Спор из-за скуки.

Лилит до боли сжимает одеяло. Ей нехорошо – по щекам бьет гневное пламя, глаза застилает странный туман – может быть, это слезы? Лилит проводит дрожащей рукой по глазам – они сухие.

– Может, поднимем ставки? – предлагает Кезон, который тоже не видит Лилит. – Проигрываешь ты – споешь песенку «Пепельных цветов». На стадионе «Уэмбли» – кажется, он откроет следующий тур?

– Рехнулся? – хмурится Октавий. – На такое я не буду подписываться.

– Потому что боишься проиграть, малыш Ричард.

– Тебе не взять меня «на слабо», успокойся. Но если хочешь – можем поднять твою ставку. Проиграешь и скажешь Кею – Кей ведь, верно? – что сходишь по нему с ума и дичайше хочешь. Публично. Эта новость взорвет таблоиды.

– Иди ты. Не упоминай его при мне. – В глазах Кезона вспыхивает пламя и тотчас гаснет.

– Оставляем старые ставки? Гитары?

Они оба коллекционируют редкие инструменты, принадлежащие некогда величайшим музыкантам. Обоим есть что терять. И обоим есть, на что спорить.

– Твоя «Элис» скоро станет моей, – кивает Кезон. – А ведь когда-то на ней играл сам Шоу[6]!

– Я тебе ее не отдам, – отзывается Октавий.

Лицо Кезона вдруг меняется – становится озадаченным. Но Октавий не успевает спросить, что случилось.

– Ты можешь сделать это прямо сейчас, – раздается неожиданно звонкий голос Лилит. – Можешь отдать свою «Элис» прямо сейчас. Потому что ты уже проиграл.

Октавий резко оборачивается – позади стоит Лилит, завернувшаяся в одеяло. Он не узнает ее лицо – резкие тени падают на него, искажая. Лилит в ярости. Зла. Обижена.

– Черт, – только и молвит музыкант, опуская руку с телефоном. Он растерян. Ему и в голову не приходило, что она может слышать их разговор.

– Кто-то звонит в дверь, пойду открою, – говорит Кезон с веселым сочувствием. – Вы уж разберитесь как-нибудь, пока-пока.

И отключается.

Лилит медленно подходит к застывшему Октавию и дает звонкую пощечину.

– Я все слышала, – сообщает она и горько усмехается.

Он все так же молчит. Просто смотрит на нее и молчит.

– Какая же ты тварь, – Лилит прикрывает глаза. – А ведь я решила, что ты хороший человек. Зря.

Октавий видит, как трясутся ее пальцы.

– Заслуженно, не спорю, – касается он горящей щеки – удар получился хлестким и болезненным. – Но давай поговорим.

– О чем? – выкрикивает Лилит. – О том, что ты и твой дружок решили на спор захомутать двух девчонок? Как ты сказал? Которые нереально бесят? Хотели доказать друг другу свою крутость?

Она запрокидывает голову и смеется – громко и страшно. Октавию не нравится этот смех. И эта ситуация ему не нравится. Он не хотел, чтобы Лилит что-то узнала. И он действительно думал о том, чтобы встречаться с ней.

– Какая же я дура! Дева Мария, какая же наивная идиотка! Меня ослепили деньги, которые ты предложил за роль подружки! Деньги. Деньги. Ненавижу деньги, – вдруг переходит Лилит с крика на хриплый шепот. – Ради них я столько раз прогибалась, терпела, унижалась. Ради денег согласилась стать твоей подружкой, чтобы обмануть твою мать. А ведь дело было не в этом, верно? Ты просто поспорил со своим другом. Кто дольше… Продержится…

У нее во взгляде столько боли, что Октавий окончательно теряется.

– Мать действительно хотела, чтобы у меня кто-то появился, – сухо говорит он. Как себя сейчас вести, Октавий не знает. Девушки его ни разу не били.

– Какая я жалкая. Сначала повелась на деньги и то, что когда-то ты был моим кумиром. А потом решила, что ты прекрасный человек. Знаешь, Ричард, каждый день с тобой был словно сказка, – Лилит улыбается, но эта улыбка словно оскал. – Я знала, что однажды сказка закончится – у таких Золушек, как я, часы всегда пробивают полночь и волшебство исчезает. Но я не знала, что ты никакой не принц. А обыкновенная мразь. Господи Иисусе, какая же я жалкая, жалкая, жалкая!..

Лилит бьет себя по щеке, и Октавий хватает за ее за тонкое запястье, чтобы она перестала это делать.

– Не трогай меня! – вырывает руку девушка. – Не смей меня касаться!

– Нам нужно поговорить, – как робот, повторяет он.

– Поговори со своим другом. Может быть, найдете еще несколько таких же идиоток, как я. Убери руку, я сказала.

Она уходит – не убегает в слезах, а уходит, придерживая свое дурацкое одеяло, словно обноски некогда шикарного платья. Хочет казаться несломленной. Уйти с прямой спиной. Сохранить остатки достоинства. Но в спальне, где лежат ее сумка и платье, она не выдерживает и ревет, закрывая рот рукой, чтобы Октавий не слышал. Он стучится в дверь, явно переборов себя, и снова просит ее успокоиться, но Лилит не открывает ему. Молча плачет.

И он уходит.

Она с трудом успокаивает себя, надевает алое платье – не помнит, где ее вещи, потому что чувствует себя будто в тумане, хватает сумку и идет, громко стуча каблуками, к двери.

Ей сложно дышать, и все, чего Лилит хочет – так это оказаться на улице, подальше от этого дома. Подальше от Ричарда.

Она верила в чудеса. Какая, должно быть, она жалкая в его глазах.

Забыла, что такие, как он, привыкли ставить себя выше таких, как она. Октавий считал ее развлечением, играл с ней, словно с куклой – наряжал, красил, надевал украшения. И пользовался – потому что поспорил.

Если бы Лилит было на него плевать, ей не было бы так больно. Но она чувствовала к нему непреодолимую симпатию, разглядела в нем, как ей казалось, настоящего Ричарда, а не человека в маске, прячущего ото всех свое лицо, привыкла к нему.

Он предал ее. Нет, не так – он никогда и не относился к ней так, как она относилась к нему. Это она сама предала себя. Ее сердце предало себя.

«Не смей плакать!» – кричит внутренний голос Лилит. И она держится, гордо идя по холлу. Октавий уже там. Его руки скрещены на груди, и кажется, будто на лице невидимая каменная маска. Его лицо неживое.

– Успокойся и выслушай меня, – говорит Октавий. Он очень зол. На Кезона, на Лилит, на самого себя. И не знает, что ему нужно делать. В подобные ситуации он еще не попадал.

– Я уже все услышала, – отрезает Лилит, делая вид, что в порядке, хотя внутри ее просто трясет от происходящего и ужасно хочется кричать и плакать. Но она загоняет эмоции внутрь. – Я свою часть сделки выполнила и возвращать деньги тебе не буду. А платье, пожалуй, верну. Пришлю курьером. Можешь передать его следующей идиотке, которая согласится играть твою подружку и спать с тобой. Украшения лежат на кровати. Я не воровка.

– Успокойся, Лил, – медленно повторяет он.

– Я не Лил, кусок ничтожества. Меня зовут Лилит, – с достоинством отвечает она и уходит, чувствуя, как спину буквально пронзает тяжелый взгляд Октавия.

Он идет в гостиную и швыряет об стену бутылку с вином, которую они так и не допили. Вино растекается кровавой лужей.

Проклятье.

Ему вспоминается тот день, когда это началось.

* * *

После концерта в Нью-Корвене «Красные Лорды» берут перерыв, и менеджер отпускает всех в отпуск. Октавий решает остаться в родном городе – он хочет пообщаться с матерью, сестрой и старыми приятелями. Кезон тоже остается – на пару дней. Ему интересен город – не архитектура и достопримечательности, а культура и люди. Если есть время и возможность, Кезон надевает кепку, солнечные очки – универсальную защиту от чужих взглядов – и гуляет по улицам городов, оставаясь неузнанным. Октавий перенял у него эту привычку.

Кезон живет у Октавия – тот сам его пригласил. И в ночь, после того как Октавий побывал в квартире Лилит, чтобы забрать телефон, они с Кезоном пьют. Пьют, курят какие-то дорогие сигары и разговаривают о всякой ерунде, сидя в креслах на лоджии. В какой-то момент они переходят на тему женщин – оба пьяны, и языки у них развязаны.

Октавий говорит, что ему надоели все эти одноразовые девушки, от которых нужно либо прятать лицо, либо скрывать свою работу.

– Одноразовые, – смеется Кезон, держа в руке бутылку с пивом, которой он размахивает. – Как зубочистки. И всем хочется попасть в твой рот.

Октавию кажется это смешным, и он усмехается.

– Да, точно. Зубочистки. Использовал – выбросил. Это утомляет. Я перестал запоминать лица, понимаешь? Это долбаный конвейер.

Октавий ерошит светлые волосы.

– Хотя одно лицо я запомнил.

И он рассказывает Кезону о девице, которая утащила его телефон. Тот, откинувшись на спинку кресла, громко смеется.

– Она догадалась, что ты – барабанщик «Лордов»? Реально? – с восторгом переспрашивает Кезон. – Огонь! Ты такой идиот! Чувак, ты так боялся, что кто-то узнает о твоем гребаном прошлом, а какая-то девчонка тебя сделала на раз-два! Передай ей мои поздравления.

– Теперь с ней нужно будет заключать договор, чтобы не болтала, – морщится Октавий, вспоминая эту прилипчивую заразу. – И с ее подружками. И с этим актером – тоже.

Кезон снова смеется. Октавий затягивается и выдыхает сладковатый дым. Обычно эти сигары его порядком расслабляют, но сегодня они не помогают. Октавий продолжает чувствовать себя глупо. Эта Лилит так к нему клеилась…

– Как все это раздражает. Раздражают эти идиотки, сходящие с ума от смазливых рож, – делает новую неторопливую затяжку Октавий. Это его личный пунктик.

– Но зато ты запомнил ее лицо, Окт. Милашка?

– Ничего так. Но не в моем вкусе. Люблю блондинок. А вот ее подружка тебе бы понравилась – рыжая, – веселится почему-то Октавий.

Кезон ухмыляется. Рыжая. Но говорить о ней он не хочет.

– Значит, тебе нужно что-то большее, чем одноразовая подружка? – спрашивает он.

– Может быть.

– Брось, чувак, ты же не способен на отношения! – восклицает Кезон. – Серьезно. Отношения – это ответственность, если ты, конечно, знаешь, что означает это слово. Компромиссы. И куча всего тебе непонятного, Сладкий.

– Это говоришь мне ты? – склоняет голову набок Октавий. – У тебя нет никого постоянного. Ни одна девчонка больше месяца не задерживалась. А после твоей Кэтрин вообще…

– Окт, заткнись, а? – хмурится Кезон. Про Кэтрин он говорить не любит. Табу.

– Тогда какого дьявола ты начинаешь читать мне нотации об отношениях? – вспыхивает Октавий.

– Потому что я, если захочу, смогу их иметь, а ты – нет. Понимаешь разницу?

– Понимаю, что ты конченый идиот.

– Слабо с одной больше двух недель? – вдруг предлагает Кезон.

– Мне? Нет, – пожимает плечами Октавий. – А тебе слабо.

– Спорим?

– Спорим.

– На что?

– Гитары? Любая из коллекции? – предлагает Октавий. Они оба любят коллекционные редкие инструменты.

– Говорю сразу – заберу «Элис»! – Кезон уверен в победе.

– Идет, – хмыкает Октавий.

– Девчонок выбираем друг другу. Согласен? – добавляет Кезон.

– Окей, – соглашается его друг, не понимая, на что идет. На трезвую голову он бы не согласился. И если бы заметил сейчас улыбку Чеширского кота на лице Кезона – тоже. Но Октавий был непростительно легкомыслен.

Они пожимают руки. Спор заключен.

Кезон выбирает ему Лилит. Конечно же. Кого еще? Октавий останавливается на рыжей, которая раздражает Кеза.

– Криповый спор, – смеется он. – Но за него мы должны выпить!

И они поднимают бутылки.

Октавий не знает, к чему приведет это все.

* * *

Лилит шагает по ночным улицам города, словно королева тьмы, – алое платье с разрезом спереди, высокие каблуки, прическа, почти не смазавшийся от слез стойкий макияж, гордо расправленные плечи, быстрая походка. На ее лице – ни единой эмоции, но внутри царят все те же чувства странной глухой боли, разочарования и обиды. Но этого никто не увидит. Никто и никогда.

Она сильная. И больше не верит в чудеса.

Лилит успокаивает себя тем, что этот козел был всего-навсего ее работодателем – плохим работодателем. Однако заплатившим ей неплохие деньги за сопровождение его на вечеринки. Да, они спали. Но это не было ее работой. Это был ее бонус. По крайне мере, так Лилит убеждает себя. Она не хочет считать себя продажной, не хочет, чтобы Октавий – или любой другой человек в этом мире – считал, что она продает себя за деньги. Она не такая, не такая, черт возьми. И она докажет это.

Каждый шаг Лилит – вызов. Самой себе, Октавию, этим искрящимся улицам. Каждое ее движение наполнено решимостью. Каждый вдох – желанием отомстить. Показать Октавию, чего она стоит. Она не такая дешевка, какой он считал ее.

И она идет дальше, зная, что в этот момент быстра и грациозна.

На нее оборачиваются – Лилит слишком сильно выделяется. И люди на никогда не засыпающей улице смотрят на нее кто с удивлением, а кто – с интересом. Какие-то парни, только что вышедшие из бара, пытаются с ней познакомиться, но Лилит легко и непринужденно отшивает их. И шагает дальше, громко стуча каблуками. Гордая, независимая и с разбитым сердцем.

В полупустом метро с ней тоже пытается познакомиться какой-то мужчина, но и его Лилит отшивает. В своем шикарном алом платье она садится на пустое место и смотрит в окно вагона немигающим взглядом.

Она. Покажет. Ему. Чего. Стоит.

Лилит выходит их метро в своем районе и направляется к дому. Ей плевать, что сейчас глубокая ночь, темно и безлюдно – это не центр города. Она чувствует себя сильной – таким, как Октавий, не сломить ее.

Неподалеку от дома Лилит вдруг кажется, что на нее смотрят. Она резко оборачивается, но никого не видит, хотя ей почему-то кажется, что в тени за кустами кто-то есть. Лилит ускоряет шаг. Еще немного, и она попадет домой – уже видит знакомые окна.

В ее сумке звонит телефон, и Лилит достает его. Это Октавий.

Она стискивает зубы, потому что одно только фото этого подонка, появившееся на телефоне, рушит всю ее хрупкую уверенность и пробуждает затаившуюся обиду. На глазах снова появляются слезы.

Почему она?

Лилит ужасно хочет услышать Октавия – более того, она не отказалась бы от его извинений, чтобы просто послать его к черту. Но она не понимает – стоит ли принимать звонок или нет.

А Октавий все звонит и звонит.

Палец Лилит застыл над экраном. И когда она уже собирается провести по нему, вдруг слышит позади себя тихие шаги.

Лилит резко оборачивается и видит человека в маске. А потом получает чем-то тяжелым по голове. И теряет сознание.

Погружаясь в глубокое море тьмы, она почему-то думает об Ричарде.

Тьма – это тоже свет.

Я попала одна на небесный вокзал.

И теперь только тьма впереди.

Помню, как ты однажды мне тихо сказал:

«Если можешь, не уходи».

Глава 11

По ту сторону горизонта

Быть несчастливым – тоже выбор.

Я смотрю на безмятежное лицо Дастина и глажу его по влажным после душа волосам. Он улыбается – тепло и искренне. Я провожу пальцами по его лицу, касаюсь губ, кончиков ресниц, едва заметного шрама. Дотрагиваюсь до кулона в виде пули. Эта ночь – лучшее, что было в моей жизни, и сердце готово разорваться от нежности.

Это был мой самый неправильный поступок в жизни – тот, о котором я буду вспоминать с замиранием сердца и жалеть. Но я просто хотела почувствовать себя любимой – в первый раз и в последний. А потом я обо всем забуду, если, конечно, смогу.

Пусть и он забудет.

Я хочу запомнить себя любимой. А его – любимым.

Во всем теле – странная легкость. И веки тяжелеют – я хочу спать, но мне нельзя засыпать.

Губы тянутся за пальцами, я ласково целую Дастина и снова кладу голову ему на плечо, а он прижимает меня к себе. Мы ни на что не обращаем внимания – ни на прохладный воздух из открытого окна, ни на упавшее на пол одеяло. Просто лежим, наслаждаясь друг другом, и наши ноги переплетены. Тело Дастина – горячее и жесткое, на подушке лежать гораздо комфортнее, но зато оно умиротворяюще-родное. Сейчас от него пахнет лавандой – я в шутку забрызгала его лавандовым гелем для душа, когда мы были в ванной.

– Все хорошо? – зачем-то спрашивает Дастин. Забавно видеть его с влажными волосами, убранными назад – они кажутся еще темнее.

– Да. Почему ты спрашиваешь? – делано удивляюсь я. Ничего хорошего нет, но я учусь врать, и у меня неплохо получается.

– Ты странно вздыхаешь.

– Потому что ты меня утомил, – смеюсь я.

– Я был хорош? – спрашивает он.

– Не знаю, мне не с чем сравнивать, – я не могу перестать улыбаться.

– Эй, Франки, – приподнимается Дастин, опираясь на локоть, – могла хотя бы сделать вид, что тебе понравилось. А, ты же принципиально говоришь только правду, да? – он щелкает меня по носу и встает. – Знаешь, за правду людей вообще-то убивают.

– Почему ты думаешь, что мне не понравилось? – спрашиваю я. – Это было здорово. Правда.

Наконец я не лгу. Дастин был чудесен, и даже легкая боль ничего не испортила.

– Тогда повторим, – улыбается он.

– Ты куда? – спрашиваю я, разглядывая его плечи и торс. Мне нравится его фигура, но еще больше мне нравится нежность его рук.

– До бара. Хочешь чего-нибудь выпить?

– «Колу», – говорю я. Весь холодильник Дастина забит полуфабрикатами и бутылками.

– Как ребенок, – трогает улыбка его губы. – Может, чего-нибудь покрепче?

– Нет, не хочу, спасибо.

Алкоголь мне сейчас не помощник.

Видя, что по моей коже ползут мурашки, Дастин прикрывает окно и накрывает меня одеялом.

– Сейчас вернусь, – обещает он. Проходит не больше минуты, как он появляется в спальне с круглым подносом, на котором стоят два высоких стакана, бутылка колы, содовой и фрукты.

– Ваш заказ, леди, – безукоризненно вежливым тоном говорит Дастин. – Позвольте?

Он ставит поднос на кровать и садится рядом. Я встаю.

– Откройте ротик, мисс Ховард, – просит Дастин, беря гроздь винограда. – Пожалуйста, не так широко, иначе вы вывихнете челюсть.

– Дурак! – смеюсь я. Он тоже смеется и кормит меня виноградом с рук. Это романтично, но мы начинаем дурачиться – Дастин пытается закинуть виноградинки мне в рот с расстояния. Получается это у него плохо. Вся постель вокруг меня в винограде.

– Ты плохой баскетболист, – заявляю я. – Но не унывай – зато ты хороший официант.

– Еще бы, – хмыкает он. – У меня неплохой стаж. Я был официантом, барменом и даже пытался делать суши, но это у меня получалось скверно.

Мы сидим бок о бок, едим кусочки арбуза и клубнику, и Дастин рассказывает о себе, о том, как начинал работать в киноиндустрии и как вообще к этому пришел. Я молча, но внимательно слушаю. Я знаю его биографию – читала в интернете. Но одно дело прочитать несколько дюжин строк, а другое – услышать живой рассказ. Жизнь Дастина не была простой, но определенно он был счастливчиком.

– Ты молодец, что добился того, о чем мечтал, – серьезно говорю я.

– Это было тяжело. И однажды я почти сдался, – признается Дастин.

– Расскажи? – прошу я, тревожно поглядывая на небо за неимением часов. Оно еще темное, но скоро наступят сумерки.

– Это было в городке неподалеку от виллы Мунлайтов. Я отпахал почти целый сезон. Если честно, это было не очень хорошее время. Я мечтал играть, но меня никуда не хотели брать. У меня не было денег, не было связей, не было образования – только идиотская мечта стать актером. И мне казалось, что эта мечта никогда не сбудется. Сколько бы я ни работал. Сколько бы ни шел вперед. Это было дно. И себя я тоже считал дном. Но знаешь, что меня тогда спасало? Море и пение девчонки.

И он рассказывает мне о том, что каждый поздний вечер приходил после смен на берег и слушал, как поет какая-то девушка. А потом услышал, как поет Диана Мунлайт, и понял, что это – она.

– И ты до сих пор думаешь о ней? – спрашиваю я потрясенно.

– Нет, – отвечает Дастин задумчиво. – Я не думаю о ней. Она хорошая девушка…

– Мне ревновать? – перебиваю я его. В горле ком.

– Ты не дослушала, Франки. Она хорошая, но не мой человек. Я не вижу в ней женщину, – признается Дастин. – Хотя когда я понял, что она и есть тот самый голос, который я слышал каждый вечер, то подумал – может быть, это какой-то знак? И мне нужно попробовать с ней? Ее голос действительно очаровывает. Но влюбляемся мы не в голос, а в душу. Мы встречались несколько раз, но она для меня как младшая сестра. С волшебным голосом. Буду рад, если у нее получится стать певицей.

У меня щемит сердце.

Это какое-то проклятье. Все перепуталось. Переплелось. Переломилось.

Это я пела вместо Дианы на том проклятом вечере. И когда-то давно отдыхала с бабушкой и дедушкой в городке неподалеку от виллы Мунлайтов. Это было счастливое время. В домашнем отеле, в котором мы остановились, я петь не могла – не разрешали из-за слышимости. И каждый вечер я уходила на пляж, в уединенное местечко, чтобы петь морю. Выходит, Дастин слышал меня. И на вилле Мунлайтов он тоже слышал меня.

Это несправедливо, но вместо слез у меня смех.

– Я бы, может, попробовал с ней дальше – знаю, что нравлюсь ей, – говорит задумчиво Дастин. – Но смысл, если есть ты?

Он целует меня в шею, и во мне тотчас просыпается только что уснувшее желание обладать этим человеком.

Я откидываю голову назад – распущенные волосы начинают щекотать обнаженную спину.

– Ты прекрасна, Франки, – шепчет Дастин и, не сдержавшись, добавляет: – Особенно когда молчишь.

Его ладони скользят по моему телу, и от поцелуя голова идет кругом. Я не знаю, откуда во мне столько нежности.

– А как ты поешь, я никогда не слышал, – вдруг говорит Дастин – его пальцы на моих щеках. – Спой мне?

– Я спою тебе завтра, – обещаю я. – Сегодня голос уже пропал. Хорошо?

Это какая-то ерунда, но он верит в нее. Он верит мне. А я только этого и добиваюсь.

– Хочу спать, – бормочу я сонно. – Давай поспим?

– Хорошо, продолжим завтра утром, – подмигивает Дастин. – Я удивлю тебя.

– Чем? – спрашиваю я, поудобнее устраиваясь на его вытянутой руке.

Он не отвечает – лишь желает мне спокойной ночи. И он не знает, что завтра я его удивлю.

Дастин засыпает на удивление быстро, и ему что-то начинает сниться – его смоляные ресницы подрагивают. Мне хочется, чтобы ему снилась я. А в моих снах всегда найдется место ему.

Я лежу и смотрю на него, дожидаясь, когда наступит более глубокая фаза сна. А потом тихонько выбираюсь из его объятий и выхожу из комнаты, чтобы собрать разбросанные вещи и найти в рюкзаке маникюрные ножницы. Я чувствую себя вором – неслышно, словно тень, брожу по дому. Хотя я и есть вор.

Я склоняюсь над Дастином, который так и не разомкнул глаз, с ножницами в руках. Мои волосы едва не падают ему на лицо, но я вовремя перехватываю их. Поддеваю черный шнурок, на котором висит кулон, и аккуратно срезаю его.

Черная пуля оказывается в моих руках, и сердце начинает стучать как сумасшедшее – играет дробь двойками. Я сжимаю свою добычу и последний раз смотрю на спящего Дастина. Улыбаюсь ему и ухожу, запомнив его таким – безмятежным и любимым.

Если бы я осталась чуть дольше, возможно, я бы уже не смогла уйти.

Прости меня. Дастин. Прости. Жаль, что ты запомнишь меня воровкой.

В гостиной я быстро одеваюсь, хватаю рюкзак и ухожу. Не просто из квартиры Дастина Лестерса, а из его жизни. Я спускаюсь на лифте вниз, быстрым шагом пересекаю холл, чувствуя, как меня провожает взглядом охрана, и наконец оказываюсь на улице. Почти бегом я бросаюсь на другую сторону, пересекаю пару кварталов и ловлю такси, отдав свою последнюю наличку. Пока еду, я открываю кулон-пулю и достаю скрученную бумажку, исписанную мелким почерком. Это – пароли Лестерса к его картам и счетам, но что-то подсказывает мне, что они давно уже нерабочие. Однако это не важно. Важно то, что у меня с собой есть несколько карт Лестерса и наличка из его бумажника. Я прошу водителя остановить машину около банкомата, вставляю в него одну за другой карты Дастина, наугад набирая пароли, и спустя три попытки карты блокируются. Наверное, сейчас ему придут сообщения об этом, но я заранее выключила звук на его телефоне, чтобы он не проснулся раньше времени.

Я ломаю карты, выбрасываю их и еду дальше. У дома мы оказываемся уже в предрассветных сумерках. Меня охватывает странное чувство страха – кажется, оно витает в воздухе, но я не понимаю, в чем дело. А когда вижу рядом с кустами одиноко лежащую черную туфлю, мне становится нехорошо. Кто ее потерял? Видно, что это дорогая обувь.

В округе никого нет – лишь тишина. И я, то и дело нервно оборачиваясь, направляюсь в квартиру. Там царят тьма и тишина. Лилит нет дома – наверное, она у Октавия, и это открытие ранит меня – я хотела бы увидеть ее напоследок. Зато Кирстен наконец дома – спит в своей комнате, по привычке раскинув руки.

Я тихо собираю вещи в сумку и зачехляю любимую классическую гитару. Все унести с собой я не смогу, только самое необходимое. Но это неважно. Важно просто уйти, оставив после себя беспорядок.

Перед тем как навсегда покинуть свою комнату, я достаю кулон-пулю и кладу ее на стол в разобранном виде. Рядом кидаю свою поломанную сим-карту. А потом иду к Кирстен, которая все еще спит.

Я стою в дверях и смотрю на ее лицо, на которое падает косой луч фонаря. За окном занимается терпкий лимонно-янтарный закат, изрезанный верхушками небоскребов.

Я больше не злюсь на Кирстен – больше незачем. Просто смотрю на подругу, понимая, что все наши ссоры и недомолвки были пустыми. А потом бужу ее.

– Кирстен, Кирстен, – трясу я ее за плечо.

– Что? – нехотя распахивает она глаза. – Что случилось, Санни?

Спросонья она не помнит, что мы поругались.

– Я должна уйти, – говорю я.

– Куда? – резко поднимается она. – Ховард, что с тобой?!

– Я не могу сейчас объяснить, – закусываю я губу. – Но я должна уехать. Надолго. Пожалуйста, присмотри за моими гитарами, ладно?

Кирстен вскакивает с кровати – она видит набитый рюкзак за моей спиной. Ее волосы взъерошены и она в одной футболке.

– Ховард, ты с ума сошла?! Куда ты? Что случилось? Отвечай! – требует она.

Я достаю из кармана джинсов смятые купюры и сую ей. Для Дастина это немного, но подругам пригодится.

– Это тебе и Лилит. Возьми, только никому не показывай. Поняла? Ты поняла меня, Кирстен?

Она держит эти смятые деньги, испуганно на меня глядя, и не знает, что делать.

– Ты скажешь, что случилось или нет? – жалобно спрашивает Кирстен. Она напугана.

– Я вляпалась в дерьмо, – улыбаюсь я. – Возможно, за мной придут.

– Кто?!

Я пожимаю плечами.

– Позаботься о моих гитарах. Пожалуйста, – повторяю я. – Обещаешь? И обними за меня Лилит. Я вас очень люблю.

– Обеща… Ховард! – кричит Кирстен, видя, что я разворачиваюсь и ухожу. – Куда ты?!

Она догоняет меня в прихожей и пытается развернуть за плечо. Я не сдерживаюсь и обнимаю ее напоследок, а после отталкиваю и выхожу.

Кирстен выбегает за мной на лестничную площадку – босиком.

– Вернись! Санни! – кричит она. – Санни! Объясни мне, что случилось!

Но я не останавливаюсь и выбегаю из дома.

– Это не я! – вдруг слышу я крик Кирстен. – Это не я сделала!

Я оборачиваюсь и вижу ее в окне – она высунулась так, что вот-вот выпадет. Я машу ей рукой и сажусь в дожидающееся меня такси. Странно, но я настолько от всего отстранена, что не думаю – а сколько натекло по счетчику за ожидание?..

Мы уезжаем – теперь мне нужно встретиться с миссис Мунлайт.

С рассветом в городе появляются пробки, и я провожу в дороге почти три часа, но я настолько не в себе, что не замечаю времени. Я думаю о Дастине, о нашей первой и последней ночи с ним, о том, как себя чувствуют Мэг и Эш, о деньгах. О своем поступке. Не знаю, правилен ли он или нет, но я должна была сделать так, чтобы обо мне забыли друзья и Дастин. И чтобы они не искали меня.

В какой-то момент я подумала, что, наверное, могла попросить деньги у Дастина. Возможно, если бы у меня вообще не было возможности заработать, я бы так и сделала. Но у меня был выбор. И я выбрала заработать их самой. Странным способом, но самой. Как я могла попросить о такой сумме Дастина, человека, с которым меня связывали лишь несколько поцелуев? Он не был моим мужем, не был моим женихом и даже парнем не был. Что бы он мог подумать обо мне? Что я иждивенка? Что мне нужны только его деньги? И даже если бы он дал мне их и давал бы до тех пор, пока тетя и брат не вылечились, как бы я отплатила ему за его доброту? Была бы все время рядом? Делала бы то, что он пожелает? А что бы он чувствовал ко мне? Сомневался, действительно ли я люблю его или рядом, потому что благодарна за его доброту?

Мне не все равно, перед кем унижаться и кого умолять. Лучше я попрошу о деньгах Мунлайт, чем Дастина. Он слишком дорог мне.

Я зажимаю виски руками. Моя эмоциональная анестезия постепенно проходит. Щеки и лоб опять горят.

– Мисс, с вами все в порядке? – спрашивает таксист.

– Немного болит голова, – неискренне улыбаюсь я. – Но все в порядке.

– Вы слишком бледная.

– Ерунда, – отмахиваюсь я.

Мы подъезжаем к месту встречи с Мунлайт тогда, когда солнце заходит за тучи – кажется, будет дождь. Мы должны встретиться в номере огромного пятизвездочного отеля на углу Седьмой авеню и 34-й улицы, который выходит фасадом на знаменитую площадь Трех святых. В этом отеле снимали многие известные фильмы, и он считается памятником архитектуры бозар, а соответственно, цены за номер там высоки – не каждому по карману. Мне нужно просто назвать администратору на ресепшен фамилию и номер – он должен быть арендован миссис Мунлайт. Я расплачиваюсь с таксистом, который зачем-то желает мне хорошего настроения и уезжает, и смотрю на огромное величественное здание отеля. Он кажется замком злой ведьмы, в который я должна попасть.

Я делаю глубокий вдох и поднимаюсь по лестнице ко входу – швейцары тут же услужливо распахивают передо мной стеклянные двери. Через них я попадаю в шикарный холл, который просто поражает своими размерами и роскошью. Мозаичная плитка на полу сияет чистотой, огромные хрустальные люстры сверкают, словно тысячи звезд на ясном небе, вода в белоснежном фонтане с нежной подсветкой течет умиротворенно и как-то по-особенному неспешно, и кажется, что ты попал в другое измерение. Позолота, мрамор, зеркала, витражи, колонны, кожаные диваны, пальмы, – голова идет кругом от этого пышного изящества. Но кроме восхищения появляется странное чувство неуверенности – роскошь так давит со всех сторон, что возникает ощущение, будто ты даже становишься меньше ростом. Богатство незримо душит.

Я иду по плитке, чувствуя себя чужой, но стараюсь казаться уверенной. На ресепшен мне улыбается красивая молодая женщина в темно-синей униформе, которая сидит на ней как влитая. Я называю ей свое имя, и она начинает улыбаться мне еще шире – администрацию заранее предупредили насчет некой Санни Ховард. И вообще, как выяснилось позднее, этот отель принадлежит Мунлайтам.

Меня провожают в номер на одном из последних этажей. Это шикарный двухуровневый сьют с несколькими спальнями, гостиной, двумя ванными комнатами и приватной террасой, которая выходит на площадь – с нее отлично виден город. Мне услужливо предлагают напитки и завтрак, но я отказываюсь, и тогда меня оставляют одну.

Я осматриваюсь, сажусь на кожаный диван цвета кофе с молоком и смотрю в окно на графитно-серое небо. Это не просто номер – это один из лучших номеров, за ночь в котором нужно заплатить сумасшедшие деньги. Мне не зря назначили встречу здесь – хотели ткнуть носом в шик и деньги, показать мое место, заставить сбросить остатки гордости. Но, честно сказать, мне все равно. Здесь так здесь.

В голову снова лезут мысли о Дастине. И я вижу перед собой его спокойное и умиротворенное лицо. Ночь с ним была потрясающей – не из-за того, что он стал моим первым мужчиной, а из-за накала чувств. Я знаю, что не смогу его забыть так просто, но мне следует сделать это. Ведь это мой выбор. Я не могу жаловаться – не имею на это права. Но на душе становится все тоскливее.

Наверное, Дастин уже проснулся и все понял.

В ожидании я решаю воспользоваться гостиничным телефоном и звоню в больницу. Мне говорят, что давно пытаются дозвониться до меня, чтобы сообщить важные новости о состоянии Мэган.

– Что с ней? – затаив дыхание, спрашиваю я. И почему-то готовлюсь к самому плохому.

– Миссис Винтер пришла в себя, – сообщает медсестра. – Отек мозга спал, но ей предстоит длительная реабилитация. В госпитале Керри – лучшие реабилитационные программы, мисс Ховард, и…

– Госпиталь Керри? – перебиваю я ее. – Что вы имеете в виду?

– Разве вы не собрались перевозить своих родственников в госпиталь Уильяма Керри?[7] – удивленно спрашивает медсестра.

– Да, – с некоторой запинкой отвечаю я. – Собралась. Конечно.

Мы прощаемся, и я тру лицо ладонями. Это Эмма Мунлайт – она решила перевести тетю и брата в лучшую больницу страны. Либо она решила показать, что выполняет свои обязательства, либо таким образом берет Мэг и Эштана в заложники, чтобы закрутить гайки в контроле надо мной. Я все же надеюсь, что первое.

Миссис Мунлайт, которую сопровождают Джессика, незнакомый мужчина в очках и трое охранников, приезжает час спустя. Она свежа и улыбчива – кажется, у нее хорошее настроение. Безукоризненно элегантный костюм цвета розового шампанского, тщательно уложенные волосы, жемчуг с бриллиантами, духи с ароматом орхидей, ветивера и темного шоколада – миссис Мунлайт кажется идеалом женщины из высшего общества. Она садится на диван напротив меня и скрещивает ноги. Незнакомый мужчина в очках садится в кресло так, что оказывается от меня по левую руку, а от миссис Мунлайт – по правую. Мне представляют его как мистера Роналда Дженнингса, личного юриста Эммы Мунлайт.

Он достает из дипломата документы и протягивает их мне. Это договор, который я должна подписать.

– Прочитайте, прежде чем ставить подпись, мисс Ховард, – говорит мистер Дженнингс, и Эмма задумчиво кивает.

Я читаю, с трудом пробираясь через незнакомый юридический язык. Основные тезисы договора таковы: я должна петь за Диану Мунлайт в течение пяти лет, держать это в тайне, а в случае раскрытия условий нашего сотрудничества я обязана буду выплатить невероятную сумму денег ее семье. Условий нашего «сотрудничества» множество – юристы, казалось, предусмотрели все. Мне некуда будет отступать. Взамен Эмма Мунлайт обязывается платить за лечение Эштана и Мэган до тех пор, пока им требуются медицинские услуги. Кроме того, каждый месяц она будет выплачивать мне определенную сумму денег. Если честно – довольно большую.

– Я сама заработаю, – тихо говорю я. – Вы оплачиваете лечение моих тети и брата.

Губы стоящей за диваном Джессики дергаются в странной улыбке. Но она тут же берет себя в руки, и ее худое лицо становится каменным.

– Ты думаешь, я хочу тебя содержать, Ховард? Включи голову. Ты должна сосредоточиться на музыке для моей дочери, – холодно кидает миссис Мунлайт. – Мне не нужно, чтобы ты бегала по подработкам, вместо того чтобы петь. Ты должна стараться изо всех сих, чтобы не огорчить Диану. Теперь ты работаешь на меня. Воспринимай это как трудовой договор, – она позволяет себе насмешливо улыбнуться и отбрасывает в сторону свой экземпляр договора – листки падают, и Джессика тотчас начинает собирать их.

– И помни, Ховард, пока ты со мной, у тебя и твоих родственников все будет хорошо. Попытаешься сделать глупость – пожалеешь, – продолжает миссис Мунлайт. Я знаю, что она не шутит.

Мы подписываем договор. Перед тем как я ставлю свою первую подпись, мои пальцы с зажатой в них ручкой замирают над бумагой. Мне страшно делать это, но пути назад нет. Я закрываю глаза и расписываюсь – на каждой странице, а потом еще в самом конце. После меня свою подпись лениво и небрежно ставит миссис Мунлайт.

Договор заключен.

Теперь начнется новая жизнь – не моя, а чужая. Я уйду в тень.

Мой выбор.

Я все еще не могу осознать этого. Просто принимаю как должное. Я в прострации – даже тело свое не чувствую. Кажется, словно за всем происходящим я наблюдаю с высоты. Превосходство денег так велико, что я чувствую себя крохотной и ничтожной.

– Жить пока будешь здесь, – кидает миссис Мунлайт, прежде чем уйти. – Никуда не выходи и всегда будь на связи.

– Мне нужен новый номер. Старый уничтожила, – хрипло сообщаю я. – Чтобы никто не мог найти меня.

– Позаботься об этом, – кидает миссис Мунлайт Джессике. Та тут же кивает.

– Деньги будут ежемесячно переводиться тебе на счет, – не глядя на меня, сообщает Эмма. – Будут проблемы – обратись к Джессике. Но надеюсь, проблем ты не доставишь.

Уже около двери она вдруг поворачивается ко мне, безвольно сидящей на диване. Что-то странное творится в моей голове. И пожар уже не только на щеках, но и на спине.

– Ты действительно такая? – спрашивает миссис Мунлайт. Ее пронзительный взгляд обжигает.

– Какая – такая? – тихо спрашиваю я.

– Такая добренькая? Такая благородная? Столько самопожертвования, – наигранно вздыхает она.

– Если бы у вас не было денег, чтобы спасти Диану, вы бы поступили так же, – отвечаю я.

Эмма почему-то усмехается, грозит мне пальцем и уходит вместе со своей свитой. Двери зарываются. Я остаюсь одна.

Сначала я просто пялюсь в одну точку. А потом неожиданно начинаю плакать. Впервые за все это время.

Сначала это просто слезы в глазах, беззвучный плач и сжатые на коленях кулаки. Но в какой-то момент во мне что-то происходит. Что-то взрывается в моей голове. Срывается какой-то внутренний стоп-кран. И меня ударяет волной эмоций. Я бессильно кричу, цепляясь пальцами за подушку. Рыдаю в голос, вспоминая Дастина, Лилит, Кирстен, Чета, Оливера, Нейтана… Вспоминая Хартли и свою беспечную жизнь. Свою музыку. Свои мечты.

Я захлебываюсь своими слезами, своей болью, прахом своих несбывшихся надежд. Своим выбором. И не могу остановиться. Все мое тело горит, и сердце горит, и душа – тоже. Я плачу, как в детстве, когда ждала мать, а она все не возвращалась и не возвращалась. Я хочу, чтобы она пришла, обняла меня и сказала, что все будет хорошо. И чтобы рядом был отец, которого я никогда не видела, – чтобы он защитил меня. Но я одна.

Не знаю, сколько это продолжается. Когда я успокаиваюсь, то не могу понять, день или вечер на улице – за окном плотная серая пелена дождя. Я встаю с пола, чувствуя слабость в ногах, и, покачиваясь, иду в столовую, чтобы выпить воды. Падаю. Оказавшись на полу, я думаю, что надо встать, но вместо этого проваливаюсь в объятия Морфея.

* * *

Дастин просыпается поздно – часов в десять, и не сразу понимает, почему его не разбудил Бен. Наверняка ведь сегодня очередные съемки в рекламе или интервью. А потом вспоминает, что сам написал менеджеру сообщение, чтобы тот не тревожил его до полудня.

Санни рядом нет – все это время Дастин обнимал подушку, но он думает, что она в ванной или на кухне, просто встала раньше него. Дастин улыбается – ночь была просто волшебной. Рыжая – страстная штучка, и он не прочь повторить с ней все то, чем они занимались вчера. Вспоминая ее лицо с закушенными от переизбытка чувств губами, Дастин чувствует непреодолимое желание найти Санни и обнять. Он уверен – вчера ей было чертовски хорошо. Он пытался быть нежным и аккуратным.

Подушка пахнет теперь так же, как огненные волосы Санни – это какой-то особый аромат, от которого у Дастина срывает крышу. Он потягивается, разминая затекшие мышцы, встает и, накинув халат, идет искать своего Рыжего Франкенштейна. Все его мысли – о ней. Дастину кажется, что он влюблен.

– Детка! – кричит он, не найдя ее на кухне. – Ты где? Выходи!

В гостиной ее тоже нет. И в столовой. И ни в одной из спален. Дастин методично проверяет комнату за комнатой, но не может отыскать свою гостью. В ванных комнатах и на лоджии ее тоже нет.

Она снова пропала.

Начиная злиться, Дастин возвращается в спальню и понимает, что вещей Санни тоже нигде нет – на полу валяется лишь его одежда, сброшенная вчера в порыве страсти. Он чертыхается и звонит ей – ее телефон недоступен.

– Что за… – говорит Дастин и осекается. Он вдруг кладет ладонь себе на грудь и понимает – шнурка с кулоном на нем нет.

Когда Дастин находит обрывок этого шнурка в кровати, он вдруг начинает что-то понимать, но не хочет в это верить. Ведь Санни не могла так поступить с ним. Не могла ведь, верно? Она ведь не такая, как Сальма.

Однако стоило ему об этом подумать, как он видит на полу свой бумажник. В нем нет ни единой банкноты и банковских карт тоже нет. В ярости Дастин отбрасывает бумажник в сторону и вновь начинает звонить Санни. Ее телефон по-прежнему недоступен. Дастин смотрит входящие сообщения и понимает, что все его карты заблокированы – кто-то неверно ввел пароль более трех раз.

И он знает кто.

Санни украла его карты, думая, что сможет ввести правильные пароли – он сам сказал ей, что хранит их в кулоне. Она поверила. Дура. Пароли-то он поменял сразу, как лишился кулона в первый раз. Он не такой идиот, чтобы снова хранить их у себя на шее. К тому же пароли от банковских ячеек и заграничных счетов у него в голове. Пришлось научиться запоминать их.

Дастин звонит Хью, и буквально полчаса спустя они оба едут к Санни домой, хотя менеджер уверен, что ее там нет. А в Дастине все еще теплится слабая надежда, что все это недоразумение или розыгрыш.

– Она ведь не могла меня обокрасть? – все время спрашивает он. – Не могла же? Не могла? Не могла?

– Я не знаю, – отвечает Хью. – Честно, не знаю. Нам нужно ее найти.

– Может, с ней что-то случилось?

– Что могло с ней случиться в твоей квартире?

– Не знаю. Она говорила, что у нее неприятности и… Твою мать! – кричит вдруг Дастин и бьет кулаком по панели. – Чертова стерва!

– Что такое? – едва не вписывается в машину впереди Хью.

– Вчера она сказала, что пропадала из-за каких-то проблем у ее семьи. Финансовых, – закрывает лицо ладонями Дастин. В нем бушуют эмоции. – Она вернулась не потому, что хотела ко мне. Она вернулась за деньгами. Решила украсть их. А может, с самого начала планировала сделать это. Ненавижу, – снова бьет он кулаком по панели. А потом еще раз и еще.

– Успокойся, – просит его Хью. – У тебя показ скоро, ты должен беречь руки.

– Меня снова развели, да, приятель? – с горящими от ярости глазами спрашивает Дастин. – Сначала Сальма, потом эта рыжая сучка. А я ведь их любил. Реально любил. Санни меня с ума свела, понимаешь? Да если бы она меня попросила, я бы ей дал эти бабки. Черт! – кричит он. В его голосе отчаяние.

Они приезжают к ее дому. Дверь квартиры открывает светловолосая подружка Санни – вид у нее испуганный, а глаза – заплаканные.

– Где она? – рывком распахивает дверь Дастин. – Где она?!

Кирстен отскакивает в сторону.

– Что случилось? – дрожащим голосом спрашивает она.

– Где твоя подружка? – хватает ее за руку Дастин. – Где?

– Я не знаю, – сглатывает она. – Не знаю! Она приходила ночью, но убежала!

– Куда?

– Не знаю, – повторяет Кирстен и мотает головой – ее хвостики смешно подпрыгивают. – Санни собрала вещи, забрала любимую гитару и убежала. – Что с ней? – сквозь подступающие слезы спрашивает она у Дастина. А тот смеется.

– Она ничего тебе не сказала? – спрашивает Хью терпеливо.

– Сказала, что кое-что случилось и она должна уехать. И сказала, чтобы я присмотрела за ее гитарами. Да что случилось?

– Твоя подружка – маленькая воровка, – заявляет Дастин. – Стащила мои бабки и свалила.

– Что? – помертвевшими губами спрашивает Кирстен. – Санни не могла! Она не такая!

– У нее были проблемы с родственниками? – спрашивает он. – Отвечай. У нее были проблемы с родственниками в последнее время?

– Н-нет, – отвечает Кирстен.

И Дастин решает, что раз подружка Санни ничего не знает, значит, рыжая его обманула. Ему сложно это принять. Он ведь был так искренен с ней.

И даже хотел сказать, что любит.

– О, Дастин Лестерс собственной персоной! – вдруг раздается смутно знакомый голос, и актер поворачивает голову. В узкой прихожей, скрестив на груди руки, стоит тот самый папарацци, который поймал их тогда на крыше. Светлые вьющиеся волосы, голубые внимательные глаза за тонкими стеклами очков, кривая улыбка, выпирающий кадык и нервные тонкие пальцы. Этот придурок доставил немало проблем многим известным личностям.

Он улыбается, внимательно разглядывая Дастина. За его спиной стоит еще одна девушка, которая, кажется, тоже ничего не понимает.

– Отпустите мою подругу, мистер Лестерс, – говорит папарацци и убирает его руку с запястья Кирстен.

– Что ты здесь делаешь? – сквозь зубы спрашивает Дастин, вдруг подумав, что тогда, на крыше, рыжая со своей подружкой появились не просто так. Наверняка они были связаны с этим уродом. А потом попытались сбыть совместные фотки ради денег и хайпа. Его мозг затуманен яростью.

– Пришел в гости, – пожимает плечами папарацци. – Кстати, меня зовут Маршалл Ленингтон. Приятно познакомиться с такой… неоднозначной личностью, мистер Лестерс. Увы, не являюсь вашим фанатом, поэтому не могу оценить ваши фильмы и ваши роли.

– *Запрещено цензурой*! – откликается Дастин, но Хью толкает его в бок. Он знает, как может быть опасен Ленингтон.

– Мне нужно увидеть комнату Санни, – заявляет Дастин и, оттолкнув плечом Маршалла, уходит.

– Какая может быть шикарная статья, – притворно вздыхает Маршалл. – Дастин Лестерс состоит в связи с начинающей певицей. Как называется ее группа? «Связь с солнцем»?

– Маршалл! – возмущенно восклицает Кирстен.

– Это моя профессия, дорогая, – улыбается тот ей.

– Эми, скажи ему, – поворачивается она ко второй девушке, но та лишь беспомощно пожимает плечами. Что она сделает?

– Было удивительно увидеть вас здесь, – говорит Хью дипломатичным тоном. – Но вы же понимаете, что этот визит носит частный характер и никак не связан с публичной жизнью мистера Лестерса?

– Вы же в курсе, что фото, на котором мистер Лестерс целует рыжую девушку, сделал я? – с неприятной улыбкой интересуется Маршалл.

– Да, конечно, – согласно кивает Хью. – Надеюсь, вы, в свою очередь, в курсе, что я помог сделать так, чтобы это фото не разошлось?

– Теперь да.

– Я понимаю, – продолжает Хью, – что вам, как кхм… журналисту, специализирующемуся на хрониках светской жизни, нелегко будет забыть сегодняшнюю встречу с мистером Лестерсом.

– Еще как, – ухмыляется папарацци. Этот тип с круглым лицом и мягкими руками веселит его.

– Тогда я предлагаю вам обмен. Вы забываете о мистере Лестерсе и сегодняшней встрече с ним, а я рассказываю вам кое-что интересное о… – Хью делает паузу, наблюдая за Маршаллом.

– О Марго Белл, – заявляет тот.

– Отлично. Это моя визитка, – протягивает ему Хью прямоугольный кусок белого картона с черными буквами и золотистым тиснением. Такие есть у каждого работника агентства. – Позвоните мне через три часа. И я расскажу вам кое-что интересное. Гораздо более интересное, чем сегодняшняя встреча с мистером Лестерсом.

– Идет, – соглашается Маршалл и прячет визитку. – А вы забавный, – хмыкает он вдруг. – Вы ведь помощник его менеджера? Тот, кто выполняет все капризы звезды? Вам не надоело подчищать за ним? Наблюдать его звездные истерики, исполнять любые капризы?

– Мистер Лестерс – мой друг, – говорит Хью.

– Поэтому он ведет себя с вами так… по-дружески? – спрашивает Маршалл. – Бросьте, я ведь знаю о нем больше, чем пишут мои коллеги.

– Наверное, вы ясновидящий, – раздается позади мрачный голос Дастина. Он вернулся из комнаты Санни, где нашел свой кулон и пароли. Все встало на свои места. – Уходим.

Ничего не говоря, Дастин выходит из квартиры, громко хлопнув дверью. Хью подчеркнуто вежливо прощается, просит извинить за беспокойство и идет за ним. Они не видят, как Маршал выскальзывает следом. И он делает это не зря.

Пройдя два пролета, Дастин вдруг бросает резким голосом:

– Я же сказал – не называй меня своим другом. Мы не друзья.

– Ты просто нервничаешь, успокойся.

– Когда ты переспал с Сальмой, ты говорил то же самое. С тех пор ты – помощник моего менеджера, а не друг. Понял? Черт, как же все бесит. Где эта…

Следующие слова Маршалл уже не может разобрать. С мыслями о Сальме он возвращается в квартиру, где его ждут Кирстен и Эми. Кирстен позвала их рано утром, потому что не знала, что делать – испугалась за Санни.

– Что делать? – спрашивает Кирстен, заламывая руки. – Идти в полицию?

– Заявлять на подружку? – поднимает бровь Маршалл. – Она обокрала актеришку и спряталась. Все просто.

– Санни мне денег дала, – вдруг начинает плакать Кирстен. – Неужели это… его деньги?!

Маршалл смеется, а Эми обнимает подругу.

– Все хорошо, – гладит она ее по волосам. – Я уверена, что через пару дней Санни вернется.

– И Лилит нигде нет, ее телефон отключен. Может, они вместе убежали? Хотя нет… Санни просила обнять за нее Лилит… Господи, да что происходит!

Она бросается на диван и обхватывает подушку. А Эми льнет к Маршаллу, и он небрежно ее целует.

– Спасибо за то, что вернула мне те фотографии, – шепчет он ей на ухо.

– Не за что, – отзывается она. – Ховард всегда меня бесила.

Они снова целуются, сожалея, что не могут остаться вдвоем, и Эми садится рядом с Кирстен, чтобы успокоить ее. Она всегда ревновала Кирстен к ее глупым подружкам. И когда появился шанс отомстить рыжей, не упустила его.

Эми всегда была собственницей.

* * *

Сквозь сон я слышу, как кто-то зовет меня по имени, хочу поздороваться в ответ, но не могу разлепить глаза. Мне ужасно жарко, и дыхание тоже горячее, но что со мной, во сне я не понимаю. В какой-то момент я приоткрываю глаза и понимаю, что меня несет на руках какой-то незнакомый мужчина, а за его плечом вижу лицо Джессики. И снова засыпаю.

Я открываю глаза только утром и не сразу понимаю, где я. Незнакомая шикарная комната с огромным окном, плотно занавешенным тяжелыми портьерами, кажется совершенно чужой. Я с трудом сажусь, плохо осознавая реальность. Во всем теле странная теплая слабость, голова кружится, а от сгиба локтя тянется странный шнур – я перевожу взгляд и вижу рядом с кроватью капельницу.

Я убираю иглу из руки и встаю. И в это же время в комнату заходит Джессика. Как и всегда, она во всем черном. Но кажется не такой чопорной, как обычно.

– Пришла в себя, – констатирует она.

– Что произошло? – спрашиваю я.

– Это я хотела спросить у тебя, – пожимает она острыми плечами.

– Ничего не помню.

– Да? Жаль. Когда я приехала, чтобы привезти сим-карту, нашла тебя на полу без сознания. Ты вся горела, – отвечает Джессика, внимательно разглядывая меня. – Пришлось вызывать врача. Ты заболела, Ховард.

– Я редко болею, – возражаю я. Голова начинает кружиться сильнее, и я хватаюсь рукой за шкаф.

– Могу предположить, что это нервное. Нелегко тебе было решиться? – вдруг спрашивает Джессика, подходит ко мне и помогает дойти до кровати.

Я не знаю, что ответить. Нелегко, но я решилась.

– Миссис Мунлайт в ярости, – добавляет она, и мне кажется, что я слышу какую-то насмешку в ее голос. – Если и ты потеряешь голос, она тебя разорвет.

– Я не потеряю голос, – спешно сообщаю я, потому что знаю – только мой голос спасет тетю и брата.

– Кое-кто тоже так думал, – неопределенно говорит Джессика. – Миссис Мунлайт дала неделю на то, чтобы ты пришла в себя. И если этого не произойдет, нам обеим будет плохо.

– А при чем здесь ты? – спрашиваю я.

– Теперь я буду присматривать за тобой, – с досадой сообщает Джессика. – А мне совершенно некогда заниматься этим, Ховард. Я – личный секретарь, а не нянька. Ложись, – командует она и укрывает меня одеялом. – Сейчас тебя снова осмотрит доктор. А если ты еще раз уберешь капельницу… – Она вдруг проводит большим пальцем по шее, и я почему-то улыбаюсь. А Джессика все же забавная.

Она идет к двери.

– Эй, – хрипло окрикиваю я ее. – Я знаю твою тайну.

Джессика поворачивается и с возмущением на меня смотрит.

А я смеюсь, потому что на сердце снова появляется боль. Но я решаю для себя – больше плакать не буду. Я выдержу. Со всем справлюсь.

Однако образ Дастина из головы выбросить не могу.

Прости меня. Если бы я могла, я бы сказала тебе это миллион раз.

Я люблю тебя.

По ту сторону горизонта солнце восходит ночью,

И лиловым светом оно освещает десятки путей-дорог.

Стало его сияние тусклым, стали лучи короче,

Но потушить это солнце так и никто не смог.

Глава 12 Ложное солнце

Людям несвойственно быть людьми.

Год спустя

– Сегодняшний гость нашей программы – восходящая звезда Диана Мунлайт! Молодая, но яркая певица, покорившая сердца миллионов! – громко и радостно говорит ведущий Роналд Ламберт. И протягивает руку в сторону. – Давайте поприветствуем ее!

Звучит задорная музыка, зал взрывается аплодисментами, и в студии появляется девушка с белыми, как снег, волосами, собранными в высокий хвост. Она молода и привлекательна, и ее красота необычна – холодная, отстраненная и завораживающая. Фарфоровая кожа, прямые брови, ярко подведенные пепельные глаза с поволокой, бескровные губы, хрупкая фигура. Ледяная печать равнодушия на нежном лице. По-кошачьи плавные движения. Унизанные перстнями тонкие пальцы. Одежда в стиле гранж: расстегнутая кожаная косуха, футболка с принтом в виде полумесяца, пронзенного тремя стрелами, короткие шорты из потертой джинсы, фланелевая клетчатая рубашка, завязанная на поясе, черные колготки, армейские ботинки… Образ Дианы Мунлайт – яркий и загадочный. Не девушка, а луна.

– Отлично выглядишь! – говорит ведущий. – Лучше, чем по телевизору!

– Я знаю, – отстраненно отвечает Диана.

– А как выгляжу я? Лучше, чем по ТВ?

– Сложно сказать. Я не смотрела твою программу.

Зрителям ее ответ кажется смешным. Ведущий, глядя в камеру, лишь комично разводит руками, словно говоря: «Как так? Кто же не смотрит вечернее шоу с Роналдом Ламбертом?» Он известен своими шутками над гостями и богатой мимикой на подвижном лице.

Ведущий приглашает Диану сесть в кресло, а сам садится напротив, не переставая улыбаться. Между ними – столик с фирменными кружками программы. В этих кружках гости частенько обнаруживают сюрпризы.

– Безумно приятно видеть тебя сегодня у нас в гостях, – объявляет Джастин. – Это ведь одно из твоих первых появлений в шоу, верно? Как ты к этому пришла? – он закидывает ногу на ногу, устраиваясь поудобнее, и потирает подбородок указательным пальцем – копирует психоаналитиков, на прием к которым приходят клиенты.

– Вы названивали моему менеджеру в течение нескольких месяцев, – говорит Диана. – Он не выдержал и заставил меня прийти к вам.

Зрители снова начинают смеяться, а ведущий делано озадаченно смотрит в камеру, будто пытаясь сказать, что он ни при чем.

– Главное, что ты все же пришла, – изрекает он. – Особенно рад я. Потому что наши продюсеры устали звонить твоему менеджеру и уже хотели навалять мне за то, что я попросил уговорить тебя. Кстати, тебе не жарко в куртке?

– А должно быть? – роняет Диана.

– Мне кажется, что в студии душно, – отвечает ведущий и подмигивает камере. – Когда ты вошла, сразу стало жарко. Сразу захотелось раздеться, – и он расстегивает первые пуговицы на рубашке.

Людям в зале его слова снова кажутся забавными.

– Может, разденешься? – предлагает Роналд, а потом закрывает себе рот рукой. – Что же я говорю! Вдруг это услышит твой отец? Я пока дорожу этим местом.

Всем известно, кто отец Дианы. И всем снова смешно. Только на ее лице нет улыбки.

– Ты можешь просто снять куртку. Обещаю, мы сохраним ее в целости и сохранности! – громко объявляет Роналд.

На этом мне надоедает смотреть дурацкое шоу. Я встаю и иду на кухню – делать кофе. Если честно, я зла. Меня раздражает то, что Диана стала носить фланелевые рубашки в клетку – они всегда были моей одеждой, а не ее. Это так странно. Я должна злиться из-за того, что мой голос стал ее голосом, но спустя год после заключения договора я злюсь из-за рубашки. Я так же повязывала ее на пояс, под кожаной курткой. Это мой стиль!

Человек ко всему привыкает. Даже к несчастьям и боли.

Но я не чувствую себя несчастной – я запретила жалеть себя. Просто я… Стала относиться к этому иначе. Как к нелюбимой работе, которую нельзя бросить. Мне не хочется думать, что привыкнуть – значит, сломаться. Я просто живу. По-новому.

Я подхожу к блестящей серебряной кофемашине и засыпаю в нее зерна. Она все сделает сама – перемелет их, спрессует и заварит. Пока кофемашина занимается этим, я беру питчер, наливаю в него немного молока и погружаю в него паровой кран, чтобы оно взбивалось. А потом осаживаю пену и добавляю ее в эспрессо. Я научилась делать простые рисунки, и теперь в моей чашке сердечко. Кофе с рисунком становится немного вкуснее.

Я наслаждаюсь им, сидя на подоконнике огромной кухни моего нового дома, к которому я так и не привыкла. Кухня сплошь стекло и металл – все новое, стильное, дорогое. Чужое. Эмма Мунлайт позаботилась о том, чтобы моя клетка была золотой. Здесь есть все. Но я пользуюсь только кофемашиной, холодильником и изредка – микроволновой печью.

Теперь я живу в квартире с огромными окнами, холодным дизайном и выходом на крышу в Парк-Хайтс – спокойном и тихом районе на северо-востоке Нью-Корвена. Низкий уровень преступности, отсутствие туристов, обильная зелень, частные школы, уютные кофейни и размеренная жизнь – этот район выбирают семьи с детьми и хорошим уровнем достатка. Это не тот шумный и яркий Нью-Корвен с его достопримечательностями, переполненными улицами и быстрым течением времени, к которому я привыкла. Это другой Нью-Корвен, похожий на аккуратную деревушку с ухоженными, но однотипными домами, среди которых редко встречаются дома выше четырех этажей. В центре района расположен огромный парк, в котором находится одна из резиденций королевской семьи, закрытая для посещения. И больше ничего интересного тут нет. Идиллия и безопасность правят этим местом. А это место правит мной.

Кофе получился отличным. И вместе с чашкой я выхожу на крышу – проводить закат, похожий на пламя. Он льется по прозрачному летнему небу, и цвета плавно перетекают друг в друга: сверкающий алый у горизонта на востоке переходит в слепящий янтарь, тот растворяется в нежной карамели, которая постепенно плавится в густой синеве на западе. С крыши видно не только небо, но и парк. Это мое любимое место в доме. Я часто играю здесь на гитаре, глядя на небо. Иногда мне даже кажется, что оно мне аккомпанирует.

Мы обе выполняем наши обязательства по договору – я и Эмма Мунлайт. Я пою за Диану все то, что мне скажут. Эмма дает деньги на лечение Эштана и тети Мэг. С ними все хорошо – относительно хорошо, разумеется. Мэган продолжает восстановление после комы – реабилитация очень длительная и сложная. Сейчас она находится в Хердмангтоне, в госпитале Керри, в одноместной комфортной палате с самым современным медицинским оборудованием. С ней постоянно занимаются лучшие специалисты, и прогресс налицо. Ее речь, зрение, мелкая моторика и память неплохо восстановились, она может обслуживать себя и ходит, правда, с палочкой. Эштан тоже находится в госпитале Керри. Он перенес несколько сложных операций, во время одной из которых мы его едва не потеряли, но, слава богу, все обошлось, и его реабилитация также проходит успешно. Я разговариваю с ними по телефону или по скайпу почти каждый день. Эштан борется изо всех сил, а Мэг не теряет силы духа и чувства юмора, но я знаю, что ей тяжело. Она постарела лет на десять, ее и без того худое лицо осунулось, под глазами появились круги, а в волосах – седина. Когда мы увиделись в после аварии, она впервые заплакала при мне. Беззвучно, горько, отчаянно пытаясь что-то сказать – но в тот момент с ее речью были проблемы, и я не поняла ни слова. Только потом до меня дошло, что Мэг благодарила меня за спасение Эштана. Как будто бы я могла поступить иначе. Тогда я просто обняла ее, гладила по спине и говорила, что все будет хорошо – и с ней, и с Эштаном. Я обо всем позабочусь. Я знаю, что она не понимала, где я беру деньги – такие огромные деньги, чтобы не просто оплатить счета за медицинское обслуживание, но еще и перевести их двоих в столь престижное и дорогое место, как госпиталь Керри. Когда я смогла приехать к ним в Хердмангтон, тетя, которая к тому времени стала говорить лучше, обо всем узнала – заставила меня рассказать. Она снова заплакала – так же тихо и горько, и прошептала: «Спасибо».

– Ты загубила свою жизнь из-за нас, – сказала, чуть успокоившись, Мэган. – Мы в неоплатном долгу перед тобой, Санни.

– Нет, Мэг, – весело сказала я. – Я ничего не загубила. Я же знала, что не стану известным музыкантом – у меня нет связей и денег, а без них и шансов почти нет. Для меня это просто работа. Понимаешь?

А она только опустила голову. Больше я старалась не говорить с ней об этом. И всегда улыбалась.

Я скучаю по друзьям, своей группе и Дастину. Но каждый раз, когда вспоминаю о них, я думаю – это мой выбор. Мой – и ничей больше. А значит, у меня нет права на грусть.

Честно сказать, в первые дни мне безумно хотелось позвонить Лилит или Кирстен и обо всем рассказать. И я пыталась сделать это. Однако до Лилит я так и не дозвонилась – ее телефон был отключен, а нашему разговору с Кирстен помешала Джессика. Она вдруг просто вошла в номер отеля, в котором я тогда оставалась, и скрестила руки на груди, давая понять, чтобы я заканчивала. Я сказала Кирстен, что нахожусь не в Нью-Корвене и что совершила ошибку, потому меня не нужно искать, а затем сбросила вызов.

– В следующий раз мне придется рассказать обо всем миссис Мунлайт, – сказала мне тогда Джессика. Так я поняла, что мои телефонные звонки прослушиваются, а аккаунты, возможно, взломаны. Я не могла рисковать.

Мой выбор. Мой чертов выбор.

Я допиваю кофе в тот момент, когда солнце почти скрылось за горизонтом, смазав последними лучами небесные цвета, которые все больше и больше темнели. Затем ухожу в дом. Телевизор все еще работает – передача с Дианой продолжается. Я снова смотрю на ее фланелевую клетчатую рубашку и фыркаю. Мы бесим друг друга. Она – меня. Я – ее. Между нами вооруженный нейтралитет, которого мы с трудом придерживаемся.

– …а вот интересно, мистер Мунлайт слушает твои песни? – спрашивает ведущий.

– Думаю, что нет.

– Мой папа тоже тебя не слушает, – шутит в своей манере Роналд. – Кстати, Диана, тебе не обидно, что многие считают, будто ты стала популярной только из-за папы? – спрашивает Джастин, прищурившись. Диана смотрит на него все так же отстраненно, но я-то вижу, что в ее глазах загорается нехороший огонь. СМИ любят смаковать историю ее взлета. Мол, только благодаря деньгам богатого папочки она смогла так быстро стать популярной.

И благодаря мне.

Девчонку это бесит.

– Нет, – говорит она и даже улыбается уголками губ, – ведь это не так. Почему мне должно быть обидно из-за того, чего не было?

Я усмехаюсь. Да, конечно, деньги ее родителей ни при чем.

– То есть ты всего-всего добилась сама? – спрашивает ведущий. – Без поддержки родителей?

Диана гневно на него смотрит, но все равно продолжает улыбаться. Странно, что они посмели коснуться этой темы на программе.

– Мои родители поддерживали меня. Они ведь мои родители. В нашей семье все и всегда поддерживают друг друга.

– То есть все-таки они помогли тебе стать знаменитой?

Роналд Ламберт ходит по острию ножа. Из разговоров, которые я невольно слышала на студии звукозаписи, отец Дианы, мистер Мунлайт, человек с крайне сложным характером.

Диана молчит – ее взгляд остр, словно лезвие.

– Но ты и поешь неплохо, – добавляет он насмешливо.

Я хмыкаю – вообще-то, я думаю, что пою лучше, чем просто «неплохо».

– Спасибо, – благодарит его Диана. – А на тебе – неплохой костюм. Думаю, с экранов он кажется ярким.

У нее странный юмор – его не все понимают. Наверное, сейчас она имела в виду, что Роналд настолько никчемный ведущий, что из хорошего у него только костюм и есть.

Я выключаю телевизор – смотреть шоу совершенно не хочется. И какое-то время я просто сижу на диване в полутьме, бездумно наблюдая за догорающим закатом.

Раньше у меня была занята каждая минута – учеба, репетиции, работа, встречи с друзьями, и так по кругу. Теперь вечерами мне нечего делать. Учебы нет, репетиций – тоже, на работу я устроиться не могу, Небесное радио больше не работает, а когда я беру в руки гитару, то исполняю старые вещи – у меня нет ни одной новой. Репетирую и занимаюсь вокалом я каждый день – я должна быть в форме. У меня есть преподаватель – та самая Эвис, которая в курсе нашей тайны. Но мы занимаемся днем, а вечерами я остаюсь одна. Иногда я гуляю. Иногда бездумно смотрю сериалы. Иногда сижу, забыв о времени, и прихожу в себя спустя часы. Несколько раз в месяц ко мне заглядывает Джессика – она должна меня контролировать и докладывать обо всем своей хозяйке. Она неплохая, хоть вначале и казалась сухой и неприветливой. Мы пьем вино и разговариваем. Джессика кажется верной собачкой миссис Мунлайт, без эмоций и без желаний. Но на самом деле это не совсем так. Она тоже своего рода добровольная пленница семьи Мунлайт. Возможно, это нас и сблизило. Джессика получает огромные деньги, но вынуждена постоянно быть при Эмме. У нее нет выходных, отпусков и личной жизни. В своей квартире она бывает довольно редко и с родственниками почти не видится. Это тоже ее выбор, и она не жалеет. Однажды Джессика выпила больше, чем было нужно, и призналась, что у нее есть родная сестра, которая стала любовницей замужнего человека. У них есть ребенок, которого они скрывают. И она, Джессика, должна защищать сестру и племянницу. От чего и почему – так и осталось для меня загадкой. Джессика просто уснула на полуслове.

Этим вечером я решаю пойти в парк. Небо сегодня чистое, и, если повезет, я увижу звезды. Я собираюсь, стягиваю волосы в хвост, надеваю джинсы, футболку, тянусь к любимой клетчатой рубашке, но вспоминаю Диану и отдергиваю руку. Вместо рубашки я натягиваю длинный тонкий черный кардиган – августовскими вечерами стремительно холодает.

До парка мне идти всего лишь несколько минут. Я покупаю рядом со входом хот-дог, шоколадный батончик, бутылку с водой и иду по знакомым дорожкам. Народу в парке много – выходной день, многие пришли сюда семьями, чтобы отдохнуть. Все зоны для барбекю заняты, и в воздухе витает аромат жареного мяса. Мне стало нравиться наблюдать за людьми. Я смотрю на большую шумную семью, которая сидит прямо на траве: две молодые пары, одна – пожилая, четверо детей и собака, которая на лету ловит фрисби. Эти люди громко разговаривают, о чем-то спорят, смеются, и мне кажется, что их семья – очень теплая. Самая маленькая девочка – такая же рыжая, как и я, – смотрит на меня, и я машу ей рукой. Она несмело машет в ответ, и мы улыбаемся друг другу.

Я иду дальше с мыслями о том, что я хотела бы иметь свою семью. Большую и такую же громкую. Настоящую. Когда я смогу приехать в Хэрдмангтон, то обязательно поведу Эштана и Мэг в местный парк на барбекю. Не в тот, что разбит под стенами госпиталя, а в другой, большой и многолюдный. А потом, когда все закончится, мы обязательно поедем на машине в Национальный парк – братик мечтает о кемпинге. Хочет ночевать в палатке под открытым небом, наблюдать за звездами в телескоп и жарить на костре маршмэллоу. Я пообещала ему, что мы поедем, когда он окончательно поправится.

В мое плечо внезапно врезается какая-то девушка. Она спешно извиняется, обгоняет меня и продолжает разговор со своей подружкой. И куда они только так спешат? В парке жизнь еще более размеренная, чем во всем районе, хотя кажется – куда сильнее?

– Они точно здесь! В чате только что написали! – возбужденно сообщает девчонка, размахивая телефоном. – Съемки идут где-то здесь! Дана, мы должна найти его! Должны, понимаешь?!

И она тащит свою подругу за руку куда-то в сторону. А я иду дальше, направляясь в самую глубь огромного парка, туда, где мало людей. Спустя почти полчаса я поднимаюсь на холм и нахожу свое любимое место – уединенную скамью, закрытую с трех сторон густой кроной деревьев. С четвертой же с нее открывается вид на парк и торчащие из-за деревьев верхушки домов. Я сажусь на скамью и вытягиваю ноги. В моем телефоне негромко играет музыка, в лицо дует свежий ветерок, и я ем батончик «Кристис». Спокойно. Скоро появятся звезды.

Это место напоминает мне о той ночи, которую мы с Дастином провели в Хай-Хадсон парке, на лавочке у костра, впервые узнавая друг друга и целуясь. Возможно, я специально искала похожее место в этом парке, но не осознавала этого до тех пор, пока не нашла. Когда я прихожу сюда, я закрываю глаза и думаю о Дастине. Я помню его прикосновения, его губы, его дыхание – я все помню. Но он, скорее всего, не помнит меня. Иногда я читаю о нем новости и радуюсь, что в его карьере все хорошо. Дастин снимается в фильме, съемки проходят в США, поэтому его давно нет в стране. С фейкового аккаунта я подписана на его Инстаграм, но не разрешаю себе часто заходить к нему на страницу – чем больше смотрю на его фото, тем хуже мне становится. Девушка у него так и не появилась, хотя ходят слухи о том, что Дастин снова встречается с Марго Белл. Я знаю, что он не будет одинок, но мне страшно однажды узнать из новостей, что Дастин женится.

Я сижу, смотрю на слабо мигающие звезды и вдруг начинаю петь старую песню Элинор Фелпс – «Вспомни меня» – сначала тихо, потом все громче и громче. Искреннего желания петь у меня уже давно не было – я пою и занимаюсь вокалом, потому что так надо, а не потому, что я так хочу. Нет, я стараюсь отлично выполнять свою работу, но нет того, что люди называют вдохновением.

Я пою эту песню два или три раза, прежде чем понимаю, что мне не стоило этого делать. Кажется, что рядом никого нет, но это может быть обманчивым ощущением. Голос, принадлежащий теперь Диане Мунлайт, нельзя «светить», хотя он несколько отличается от моего настоящего голоса. Я встаю с лавочки и иду по петляющим тропинкам дальше, вставив в уши наушники. Спустя семь песен я оказываюсь на противоположном от моего дома конце парка – там, где находится зарытая королевская резиденция. Уже довольно поздно, и я думала, что там будет безлюдно, однако я ошибалась. Людей множество. На территории резиденции, обнесенной забором, идут съемки. Я вижу операторский кран, осветительные приборы, камеры, мониторы, слышу чьи-то выкрики, отмечаю постоянное суетливое движение. По периметру забора стоит охрана и полицейские, которые никого не пускают за ограждение, хотя желающих вокруг немало. Среди них куча девушек с какими-то плакатами, а также людей с фотоаппаратами, которые пытаются сделать снимки – их вспышки то и дело озаряют тьму.

Я стою под деревом, наблюдая за съемочной группой. Какой-то девушке, наверное, актрисе, поправляют макияж. Группа мужчин что-то бурно обсуждает – скорее всего, технические моменты, какие-то парни поправляют свет. Особое внимание привлекает пожилой загорелый мужчина с бородкой, который за что-то отчитывает нескольких человек, опустивших головы, и то и дело поглядывает в сторону деревьев, словно ждет кого-то. Мне кажется, что это режиссер.

Больше ничего необычного не происходит. Интересно, что это за фильм и почему он вызывает такой интерес?

Я уже хочу уйти, когда слышу вдруг знакомый голос – голос той самой девчонки, которая врезалась в мое плечо. Она и ее подружка стоят неподалеку от меня и с восторгом таращатся на съемочную группу.

– Они скоро начнут, перерыв заканчивается! Но где Дастин?! Куда он делся?!

Услышав это имя, я вздрагиваю. Дастин? Дастин Лестерс? Это съемки фильма Доставки? Но как?.. Он же в США.

– Наверное, сейчас появится, – говорит ее подружка. – Они же не могут начать без него. А в Нью-Корвене съемки проходить будут только здесь?

– Нет, будет еще несколько локаций, но эта для нас самая доступная! Вот бы взять автограф Дастина…

– Думаешь, получится?

– Надеюсь! Дастин любит своих поклонников! Хоть бы… Господи Иисусе, это он! – кричит вдруг девушка. – Дастин! Дастин!

Я резко поворачиваю голову и вижу его. Дастина Лестерса. Доставку пиццы. Единственного в мире человека, который называл меня Рыжим Франкенштейном. Он выходит из-за деревьев, и, если честно, я не сразу узнаю его: темные, собранные в короткий небрежный хвост волосы, расстегнутая кожаная куртка, визуально увеличивающая ширину плеч, худи с капюшоном, узкие джинсы, ботинки на тяжелой подошве. Образ рок-музыканта очень ему идет, и Дастину не хватает только гитары.

Он все-таки смог освоить ее?

Засунув руки в карманы куртки, Дастин быстрым шагом направляется к съемочной площадке. К нему тут же кидаются поклонницы и журналисты, но им наперерез бросается охрана. Она же ведет актера к резиденции, всячески закрывая собой. Вспышки мигают одна за другой, освещая его сосредоточенное лицо, поклонницы кричат и пытаются дотронуться до кумира, кто-то просит автограф, кто-то – совместное селфи, кто-то даже признается в любви, но Дастин не останавливается. Я смотрю на него с замершим сердцем и не могу оторвать взгляд. Кажется, он похудел и стал более поджарым, черты его лица заострились, в глазах появилось незнакомое хищное выражение. Может быть, находится в роли? Даже походка стала другой.

Дастин все-таки пробирается сквозь всю эту толпу на съемочную площадку. Режиссер, увидев его, кажется, говорит что-то резкое, но Дастин лишь отмахивается и с размаху садится в кресло. К нему тут же подлетают гримеры и плотный молодой мужчина, в котором я узнаю Хью – он протягивает Дастину сценарий.

Я не могу покинуть парк просто так. Знаю, что не должна оставаться и смотреть на Дастина, но малодушно не могу заставить себя уйти. Я стою в тени под деревом и смотрю на него, зная, что он не видит меня.

Он помнит мое имя?

Съемки начинаются не сразу. К ним долгое время готовятся, снова о чем-то спорят, что-то настраивают, режиссер объясняет какие-то нюансы Дастину и актрисе – белокурой девушке с нежным лицом, а перед началом съемок помощник режиссера убедительно просит присутствующих не мешать процессу.

Я впервые вижу, как снимают настоящий фильм. Но лучше бы я ушла, потому что снимаемая сцена оказалась романтической. Дастину нужно поцеловать актрису, которая по фильму, видимо, является его любимой девушкой.

Они переснимают эту сцену несколько раз – команде требуется несколько дублей. А я стою и смотрю, как Дастин целует другую девушку, нежно беря ее лицо в ладони и что-то тихо говоря. Я знаю, что это его работа, и я не ревную, потому что у меня нет на это права. Но сердце становится тяжелым, и на душе пасмурно. Я сама отказалась от этого человека. И все, что я могу позволить себе – смотреть на него издали.

Когда он целует девушку, мне кажется, что его губы мягко касаются моих. И я с трудом оправляюсь от этого нежного наваждения.

Когда они заканчивают съемку – фанаты Лестерса тут же начинают орать и размахивать плакатами, – я ухожу. Но направляюсь не в сторону огромного парка, а к ярко освещенной улице. Мне нужно около часа, чтобы добраться до дома.

Около выхода меня вдруг кто-то догоняет и касается моего плеча. Я цепенею – в первые секунды мне кажется почему-то, что это Дастин. А когда резко оборачиваюсь, вижу Хью. За год он ничуть не изменился. Но теперь в его светлых глазах нет былого добродушия.

– Санни Ховард, – улыбается он мне. – А вот и ты.

Меня заметили. Я была слишком беспечной. Но хорошо, что меня заметил Хью, а не Дастин.

Я с трудом беру себя в руки.

– Добрый вечер, – улыбаюсь я Хью.

– Добрый ли? – приподнимает он светлую бровь. – Что ты хочешь, Санни?

Я изумленно смотрю на него.

– Что ты имеешь в виду?

– Не притворяйся, – еще шире улыбается он. – Я давно наблюдаю за тобой. Ты пришла сюда, потому что узнала о съемках. Значит, ты что-то хочешь от Дастина. Верно?

Его логика – железная, и я не думаю, что Хью поверит в совпадения. Я сама не слишком в них верю.

– В тот раз не повезло с паролями, – неискренне сочувствует Хью, – думаешь, повезет в этот с чем-нибудь другим? Санни, ты слишком сильно меня разочаровала.

– Жаль, что так вышло, – медленно отзываюсь я.

– Я верил тебе не меньше, чем Дастин. Ты была по-настоящему ему дорога. Но если ты думаешь, что такой человек, как он, до сих пор влюблен в тебя, то ты ошибаешься, – говорит Хью уже серьезным голосом. – Конечно, он расстроился из-за того, что ты оказалась обычной воришкой.

Я сжимаю зубы.

– Злишься из-за того, что ничего не получилось? Дастин не такой болван, каким мог тебе показаться. Оставь его в покое, Санни Ховард, иначе ты пожалеешь. Я не скажу ему о нашем разговоре, а ты перестань искать с ним встреч. Поняла?

– Я и не ищу этих встреч.

– Так я тебе и поверил. И если тебе интересно, у Дастина есть подруга, и я надеюсь, что они поженятся. Он настроен серьезно.

От его слов в груди холодеет, а сердце становится янтарем.

– Какая мне разница? – холодно спрашиваю я. – Мне плевать на Лестерса и его подруг. Я оказалась здесь случайно. Я спешу, до свидания, Хью.

– Я предупредил тебя, – доносится мне вслед.

Я ухожу. Шагаю по ночным улицам, думая о встрече с Дастином, и по губам бежит ночная прохлада. Она замораживает меня изнутри еще больше, и янтарь, в который превратилось мое сердце, покрывается инеем. Хорошо, что он не слишком горевал после моего ухода и нашел себе девушку. Наверное, ее скрывают так же тщательно, как и меня.

До дома я добираюсь порядком уставшей и сразу же набираю себе полную ванную, а потом погружаюсь в лавандовую пену с головой. Горячая вода расслабляет мышцы, но вот сердце согреть не может. И одеяло, которым я укрываюсь, когда выхожу из ванной комнаты, – тоже. Мой сон – хрупкий и зыбкий, и всю ночь я вижу Дастина Лестерса.

Следующий день – точная копия предыдущего. Утром – занятия с Эвис. Днем – гитара, которая не хочет меня слушать. Вечером – тоска. Я не выхожу гулять, а сижу на крыше с ноутбуком на коленях. Сначала смотрю сериал, потом захожу на страницы друзей в соцсетях. Благодаря им я знаю, что происходит в жизнях когда-то близких мне людей. Кирстен встречается с Оливером – у них есть общие фото, на паре из которых они обнимаются или целуются. И я рада за них – Оливер добрый и верный, а в отношениях Кирстен отдает партнеру всю себя без остатка. А вот Лилит почему-то удалила все свои фотографии и не постит новые, и я не понимаю, что с ней случилось. Время от времени она светится «онлайн», и я с трудом подавляю в себе желание написать ей. У Чета все отлично – он, как и прежде, тусуется, ходит на вечеринки и развлекается с девушками, не забывая делать фото. Его Инстаграм становится все популярнее и популярнее – количество подписчиков растет. Красивый парень с набитыми «рукавами» привлекает внимание. Плохих мальчиков любят все девушки. А парней он привлекает видео, в которых играет что-либо на гитаре или занимается в спортзале. Что случилось с той девушкой, в которую Чет был так сильно влюблен, я не знаю. Наверное, они расстались. У Нейтана, кажется, тоже все хорошо. Именно на его странице я узнала о том, что группа «Связь с солнцем» обрела новую солистку – высокую девушку с белыми короткими волосами. У нее дерзкая улыбка и неплохой голос – парни выкладывали несколько видео с их совместными выступлениями. Ее зовут Конни, и она закончила школу музыки Фэрланд. Конни – профессионал. Однако ужасно странно слышать, что твои песни поет кто-то другой. И не просто поет, а чувствует их иначе, и подача этого человека тоже совсем другая, не плохая, но чужая, непривычная. Там, где я видела рассвет, она видела закат, там, где была надежда, она видела борьбу, там, где нужно было шептать, она кричала. Мы были абсолютно разными. И с ее приходом группа «Связь с солнцем» тоже стала другой. Однако я была рада, что парни нашли себе вокалистку – я слишком сильно подвела их, уйдя и оставив втроем.

Я скучаю по ним.

* * *

Мой сон обрывается из-за того, что меня кто-то зовет по имени. Я распахиваю глаза и вижу стоящую на пороге Джессику. За окном – серо и тоскливо. Такая погода стоит уже почти неделю – то дождь, то туманы. Я не видела ярких закатов с тех пор, как увидела в парке Дастина.

– Доброе утро, Санни. Сегодня тебе нужно быть на студии, – сообщает Джессика и открывает окно, впуская в комнату влажный воздух.

– Зачем? – удивленно спрашиваю я, поднимаясь. – Мы ведь записали альбом.

– Диане поступило предложение поработать над саундтреком к фильму, – отвечает Джессика. И это предложение отклонить нельзя – имя режиссера слишком известно.

Вот как.

– И что, – хмуро спрашиваю я. – Песня уже готова? Слова, музыка?

– Не могу сказать точно, но Уолтер распорядился привезти тебя. Возможно, – трогает улыбка ее тонкие губы, – ему нужны твои… хм… подсказки.

Я усмехаюсь. Макс Уолтер – тот самый, что однажды не дал зеленый свет нашей группе, пригласив, подарив надежду и продинамив, обо всем знает. И его команда – тоже. Но все они хранят молчание. Уолтер – продюсер Дианы Мунлайт, работающий на звукозаписывающий лейбл «Биг-Скай Рекордс», принадлежащий ее отцу. И когда он узнал от миссис Мунлайт, что вместо Дианы петь буду я, то едва не упал. В тот день я не слышала их разговора, видела только, что Макс, красный, как помидор, вылетел из своего кабинета, мысленно проклиная все на свете, но не смея ругаться перед Эммой. Он подлетел ко мне, совершенно не узнавая, и глаза его были дикими от гнева и растерянности. Я думала, он ударит меня, но Уолтер сквозь зубы прошипел, что рад сотрудничать. Возможно, он хотел задушить меня или прибить каким-либо иным способом, но присутствие миссис Мунлайт не давало ему сделать это.

Однако надо отдать должное, Уолтер быстро свыкся с этим столь неожиданным поворотом судьбы, и мы принялись за работу – нужно было срочно записать первую песню Дианы. Работать с ним терпимо. Хоть Уолтер и обладает жестким и взрывным характером, о своем деле он знает все и вкладывает в него много сил. Уолтер деспот и трудоголик, но отличается щедростью по отношению к своей команде. Однако если кто-то ошибается, Уолтер приходит в ярость. Он профи и требует профессионализма от остальных. Поначалу Уолтер относился ко мне с большой долей скептицизма, явно не понимая, откуда я вообще взялась, и частенько срывая на мне зло, которое он не мог сорвать на миссис Мунлайт. Однако я смогла доказать ему, что тоже могу называть себя профессионалом. С тех пор наше сотрудничество стало гораздо продуктивнее, и Уолтер даже стал прислушиваться к некоторым моим словам. А еще я написала для него, то есть для его исполнителей и групп, несколько песен, – тайно, разумеется. Нет, это не те песни, которые я раньше слышала по Небесному радио, не те, которые шли из глубины души. Это песни, написанные разумом, а не сердцем. Одну из них теперь исполняет группа «Стеклянная мята», та, которая выиграла в конкурсе «Твой рок». И это хит.

Для Дианы я песен не пишу – это делают сотрудничающий с Уолтером Джонатан и неизвестный мне композитор, очень талантливый. Забавно, но, как я и упоминала, Уолтер сначала даже не узнал меня, что понятно – через продюсеров проходят тысячи лиц и тысячи голосов. Однако мой голос узнал Джонатан, которому не было известно о подмене. Максу пришлось изрядно попотеть, чтобы убедить Джонатана, что так поет именно Диана Мунлайт.

Все стало слишком запутанно – из-за капризов одной принцессы, отчаянно желающей стать известной певицей.

– Приводи себя в порядок и одевайся, – говорит Джессика. – Я приготовлю тебе завтрак.

Она уходит, и я вскоре присоединяюсь к ней – полностью собранная. Завтракаем мы вместе – видимо, как и всегда, Джессика не успела сделать это дома. Всего лишь один звонок Эммы Мунлайт – и Джессика срывается с места, выполняя любое ее поручение.

Она неплохо готовит, и я говорю ей об этом.

– Это семейное, – усмехается Джессика. – У нас хорошо готовят все женщины. Но у моей сестры просто божественные блюда. Она могла бы быть настоящим шеф-поваром – всегда мечтала работать в ресторане.

– Но не работает? – уточняю я.

– Верно.

– Этого не хочет мужчина, с которым она встречается?

– Он разрешает моей сестре делать все, что ей захочется. Дело не в этом. Дело в том, что сестра не должна где-то светиться. Знаешь, чего я жду? – вдруг задумчиво спрашивает Джессика. – Когда этот мужчина заберет в своей семье власть. Тогда моя сестра и племянница больше не должны будут прятаться, – вдруг улыбается она холодно, а потом осекается и переводит разговор на другую тему. Я зачем-то рассказываю ей, что видела Дастина – Джессика в курсе наших взаимоотношений, я тоже много болтала за бокалом вина. В обычной жизни мы бы не сдружились, а теперь она стала единственной, с кем я могла поговорить. Полное одиночество терзало, гнуло, пыталось сломить, а мне не хотелось ломаться.

– Скучаешь? – только и спрашивает Джессика.

– В какой-то момент я думала, что почти забыла его. А сейчас понимаю, что это не так, – признаюсь я. – У тебя было такое? Привязанность к человеку, с которым, по сути, ничего и не было?

– Нет, – пожимает острыми плечами она. – Но у моей сестры – было. И остается до сих пор. Глядя на нее, я понимаю, что все влюбленные – идиоты.

– Ты никогда не влюблялась? – спрашиваю я. Джессика тонко улыбается. Я понимаю по ее взгляду, что нет. Не влюблялась.

– Ты не должна приближаться к Лестерсу, помни о договоре, – медленно произносит она и смотрит на меня странно-оценивающе. Я не понимаю ее взгляда.

– И не собираюсь.

Мы садимся в машину и едем – но не в одну из студий лейбла, чья штаб-квартира находится в сердце Нью-Корвена, а в тихий богатый район, где под современную студию оборудован один из особняков девятнадцатого века. Все без исключения песни Дианы Мунлайт записываются там. На территории особняка суровая охрана – она не пропустит чужаков. Всюду камеры, а весь периметр обнесен высоким забором, находящимся под напряжением.

На половине пути Джессика, оторвавшись от ноутбука, раскрытого на коленях, вдруг спрашивает:

– Ты жалеешь, что так поступила?

– Нет, – отвечаю я. – Я не жалею, что спасла своих родных. Ты бы поступила так же, если бы дело касалось твоей сестры. Ты бы отдала все.

Я знаю, что Джессика любит ее – они выросли без родителей, и у них никого нет, кроме друг друга.

– Сначала я не могла понять одну вещь, Санни, – продолжает Джессика. – Зачем ты так поступила? Ты ведь могла пойти к этому Лестерсу и попросить денег у него. Я думала, дело в гордости. Неужели гордость для тебя важнее жизни родных? Неужели ты не хотела унижаться перед тем, кого любишь? А потом поняла, дело не в гордости и не в унижении. Ради них ты поставила на кон все, что у тебя было. И получила куда больше, чем рассчитывала. Смог бы Лестерс обеспечить им такой уход и лечение? Нанять лучших специалистов? Отправить в госпиталь Керри? Дело ведь не только в деньгах, но и в связях. Благодаря связям Мунлайтов у них все не так плохо, как могло бы быть. Ты умная девочка. И сильная.

– Я просто хотела их спасти, – тихо произношу я.

– Понимаешь, к чему я клоню? – спрашивает Джессика. – Если ты тогда поступила так, то сейчас не должна сдавать назад. Понимаешь?

Я понимаю это, но не понимала, для чего она говорит мне об этом. Все становится понятно вечером.

Этот день – насыщенный и интересный, и, находясь в студии, я даже начинаю чувствовать, как во мне просыпается солнце. Нужно срочно записать саундтрек для нового фильма Джона Мак-Олиффа – его обожает Лилит, но мне про него мало что известно. Один из продюсеров фильма связался с Уолтером и предложил сотрудничество. Уолтер не мог отказаться – фильм обещал быть бомбой. Он еще не вышел, но его уже все обсуждали.

– Над одним из саундтреков должна была работать Элис Данэм, но по каким-то причинам так и не приступила к работе. Хотя, – хмыкает Уолтер, – все мы знаем, что это за причины. Ей стоит меньше забавляться с порошком и пить. Короче, они разорвали с ней контракт, – говорил возбужденно продюсер, потирая ладони. – И решили поработать с нами. Для тебя… – он осекается и тут же поправляется: – Для Дианы это отличная возможность еще громче заявить о себе. Особенно перед предстоящим концертом.

Я кусаю губы. Это первый концерт Дианы и… мой. Она будет на сцене, а я – за кулисами. Странно ощущение. Но не время думать об этом.

– Пишем в короткие сроки. Времени мало. Сначала смотрим черновой материал, который нам прислали, потом начинаем работу. Они хотят что-то лиричное, проникновенное и глубокое – специально для флешбеков, в которых герой вспоминает свою любовь, – продолжает Уолтер. – Алекс уже приготовил текст песни. Наша задача – музыка. А твоя, Ховард, – исполнение, – смотрит на меня Уолтер. Кажется, он до сих пор не может прийти в себя из-за подмены, хотя прошел уже год. – Но я хочу поработать с тобой и над музыкой. У тебя бывают хорошие идеи.

– Без проблем. Что за фильм? – спрашиваю я.

– «Сияние бездны», разве не слышала? С Дастином Лестерсом, Ханной Дезмонд и Тимом Бриттаном. Съемки проходят в США, но на днях съемочная группа прилетела в Нью-Корвен, чтобы кое-что отснять и у нас.

Уолтер продолжает говорить о фильме, а я снова чувствую, как холодеет сердце. Джессика знала о Дастине и своеобразно предупредила меня.

– Конечно, я бы поработал с Джонатаном, но он все еще в США, а сроки поджимают, – продолжает продюсер, не подозревая о буре в моей душе.

Сначала мы смотрим черновые сцены фильма – их не так уж и много, и по времени они занимают около тридцати минут. Почти в каждой – Дастин. Он играет известного талантливого музыканта, который отправляется в грандиозное турне со своей группой. Однако во время концертов происходят загадочные и жестокие убийства девушек-фанаток. Их волосы и кровь находят в вещах музыканта, поэтому его тут же обвиняют в преступлениях, хотя он невиновен. Сам музыкант получает послание от настоящего маньяка – тот сообщает, что это – только начало, и обещает убить всех женщин, которые ему дороги. Музыкант должен найти ту, которую когда-то любил, прежде чем до нее доберется убийца.

– Почему ты все время улыбаешься, Ховард? – спрашивает меня Уолтер, развалившись на диване. – Что смешного в этой кровище?

Я пожимаю плечами – и сама не понимаю, как это получается, почему на лице появляется странная улыбка, стоит мне увидеть Дастина. Он хорош. В фильме совершенно не похож на самого себя, меняется так, словно потерял память и стал вдруг совершенно другим человеком. Его образ – дерзкий и яркий, болезненный и глубокий. Его голос – ниже, чем раньше, в нем появился бархат, от которого по рукам бегут мурашки. Его движения – резкие и немного развязные. Ничего общего с настоящим Дастином Лестерсом. Но он остается для меня все таким же притягательным.

– Дурацкий сюжет, – бормочет Уолтер, который недоволен всем на свете. – Но у нас должна быть крутая песня.

Нам показывают выступление группы главного героя – сцены идут вразнобой. Это настоящий стадионный рок-концерт: громкий, неистовый, эмоциональный, с заряженной публикой и огнем на сцене. Кадры невероятно хороши, операторская работа – на уровне, да и режиссер удивляет нестандартным подходом.

Прислушиваясь к музыке и мощному голосу, я широко открываю глаза.

– Это ведь не Дастин поет… – изумленно произношу я. – Это Гектор и его «Красные Лорды».

– Да, Ховард, точно. Ребятки сотрудничают с Лестерсом. Говорят, их барабанщик – дружок Лестерса, и он снялся в нескольких эпизодах, – кивает Уолтер. – Кстати, часть съемок проводили на их концерте. Их саунды – просто бомба, так что и мы должны хорошенько поработать.

Мы приступаем.

Но я не могу перестать думать о Дастине и о нашем расставании. Сидя в полутемном углу, я вспоминаю нашу единственную ночь. Я не жалею, что так поступила, и я навсегда сохраню в себе ту нежность, которую подарил мне Дастин. Его пальцы, волосы, губы, запах ментола, голос, взгляд голубых, словно весеннее небо, глаз. Я не знаю, были бы мы вместе, если бы с Мэг и Эштаном ничего не случилось. Но я знаю, что не забуду его.

И словно наяву я слышу его голос.

«Удивлен. Франки может быть девушкой. Красивой девушкой. Это слишком большое потрясение. Кажется, кружится голова…»

«Франки, ты такая глупая и так раздражаешь. Но сегодня слишком красивая, чтобы я на тебя злился».

«Ты сегодня мне снилась, Франки».

А спустя какое-то время слышу, как сквозь удары сердца тихо начинает играть «Небесное радио» – впервые за год. Я замираю – даже боюсь дышать, прислушиваюсь к нему и запоминаю. Потом спешно делаю наброски мелодии, используя чужую гитару, а затем показываю их Уолтеру и музыкантам Дианы – каждый, естественно, в курсе нашей тайны, и у каждого – договор с миссис Мунлайт. Других людей на этой уединенной студии просто нет. Моя мелодия нравится им, и начинается работа над созданием партий. Слова уже есть – их прислал автор текстов Алекс, с которым также сотрудничает Уолтер. Я давно не была «в деле», и все происходящее для меня словно глоток свежего воздуха. Я не замечаю, как бегут часы, как наступает ночь, утро, день, вечер. Для сна нет времени – я, как и все остальные члены команды, не уезжаю из особняка уже сутки, и мы все живем на кофе. Я так увлекаюсь, так сильно забываюсь в музыке, что следующим вечером называю басиста Четом – в какой-то момент мне чудится, что я снова в гараже Оливера, на нашей репетиционной базе.

– Я не Чет, – удивленно говорит бас-гитарист. – Санни, ты что-то перепутала.

– Извини, Майк, – касаюсь я его предплечья. – Случайно. Не спала больше суток.

Я одним глотком допиваю оставшийся кофе, а он задумчиво на меня смотрит.

– Ты ведь раньше где-то играла? – спрашивает вдруг Майк. Он – полная противоположность Чета. Светловолосый, сероглазый, с легкой щетиной, худой и всегда ходит в светлых рубашках навыпуск. Он очень техничен, такой же профи в своем деле, как и Уолтер – в своем, но, возможно, Майку не хватает задора.

– Конечно, – отвечаю я. – Почему ты спрашиваешь?

– Я не могу понять, почему ты согласилась на это, – медленно говорит басист. – Петь вместо дочери миллиардера. И оставаться в безызвестности.

– Потому что мне заплатили, – сдержанно отвечаю я. Ненавижу эту тему. – Разве не ясно, Майк?

– Не злись, Санни, – миролюбиво улыбается он. – Мне просто интересно. Ты шикарная вокалистка. Могла бы сделать головокружительную карьеру.

Я склоняю голову набок.

– А почему ты не играешь в какой-нибудь банде – сам ведь говорил, что мечтал об этом, – а остаешься музыкантом по найму? – спрашиваю я. – Тоже ведь из-за денег, верно?

– Верно, – легко соглашается Майк.

– Мы оба здесь из-за денег. Мы почти на равных условиях.

– Без твоего голоса Диана Мунлайт не стала бы такой популярной. А без моей басухи – вполне, – замечает Майк. – Мы не на равных условиях. Играю я здесь потому, что мне нужен стабильный доход – жена недавно родила дочь. Если бы не дочь – не пошел. А что случилось у тебя?

У нас с Майком хорошие приятельские отношения, и мне хочется вдруг все ему рассказать, однако я не успеваю. В студии появляется Диана. Без свиты из охраны и гримеров, ее сопровождает лишь менеджер.

За год Диана Мунлайт изменилась. Стала увереннее, ярче и холоднее. Ее волосы теперь белые, ярко подведенные глаза кажутся не уставшими, а насмешливыми, в каждом жесте – уверенность и женственность. Она сделала на предплечье татуировку в виде собственного символа – полумесяца, пронзенного тремя стрелами. И носит вызывающую одежду в стиле гранж, множество перстней, цепочек и серег, среди которых много лунных символов и знаков. Ей идет. И мой голос ей тоже идет. Хотя мне с трудом удалось убрать из него мои эмоции. Слишком яркие и солнечные, как сказал звукорежиссер. Диана должна петь более холодно и отстраненно. Это ее образ. Образ Луны – загадочной и далекой.

Поклонники называют Мунлайт Ледяной королевой, сотрудники лейбла – Королевой равнодушия, а те, кто знает о ее тайне, шутят, что Диана – Льдина. Она почти ни с кем не общается – только по работе. Она не показательно высокомерна – напротив, спокойна и вежлива, но люди чувствуют отстраненность и нежелание общаться с ними, а потому пытаются держать дистанцию.

Я тоже пытаюсь это делать. Первое время мне было сложно смотреть на Мунлайт и не винить в том, что я теперь стала Русалочкой, продавшей ее матери-колдунье свой голос. Но я раз за разом повторяла себе, что это мой выбор. Это стало моей мантрой, моим заклинанием, моей молитвой.

Мой выбор. Мой.

Однако я ни разу не сказала ей об этом. А потом и сама привыкла к ее вынужденному присутствию в своей жизни.

Диана приезжает на студию только для того, чтобы у следующих за ней папарацци сложилось впечатление, что она действительно записывает свои песни сама. Будет странно, если Мунлайт всю неделю прошатается по клубам, показам и вечеринкам, а потом вдруг появится ее саундтрек. Она соблюдает конспирацию.

Диана проходит мимо нас с Майком – ее длинный белый кардиган похож на крылья. Мы обмениваемся с ней взглядами: мой огонь против ее льда. И она идет дальше, вздернув подбородок. Уолтер спешит следом за ней и рассказывает о работе над саундтреком. С Дианой и ее матерью Уолтер ведет себя подобострастно, однако с остальными суров. Только что орал на ударника, потому что тот никак не мог сделать нужный рисунок – нужный Уолтеру, разумеется.

Мунлайт также смотрит черновые сцены, а потом изучает наш материал. Он ей не нравится.

– Слова еще ничего, но музыка – убожество, – говорит она, закинув ногу на ногу.

Я поднимаю на нее взгляд – какого черта? Все остальные тоже напрягаются – сил в музыку было вложено уже немало. Сам Уолтер на время оставил все остальные проекты, чтобы сосредоточиться на саундтреке.

– Что именно тебе не нравится, Диана? – осторожно спрашивает Уолтер. Он был доволен результатом – моим и парней из команды.

– Все, – повторяет она и почему-то смотрит на меня. – Мне не нравится все. Мелодия, гармония, ритм. Слишком скучно.

– Но у нас нет времени! – восклицает Уолтер. – Мы должны как можно скорее записать саундтрек.

– Я понимаю, Макс. Но, – Диана обводит взглядом всю притихшую команду, – это не повод писать дерьмо. Даже если я не пою, это не значит, что мне все равно. Более того, на сцене нахожусь я – не кто-нибудь из вас, а я. А значит, если песня не понравится, отвечать за это тоже буду я.

Уолтер пытается образумить ее, но у него не получается. Он начинает нервничать. И в результате обещает связаться с композитором, который несколько раз писал музыку для песен Мунлайт. После этого Диана уходит на второй этаж, а мы расходимся – делать больше нечего, несмотря на ограниченность во времени. Я разговариваю с парнями-музыкантами, а потом мы разделяемся. Несколько парней и звукорежиссер идут курить, а я и Майк решаем поехать домой. У дочери Майка сегодня день рождения, и он хочет побыть с ней и женой. А мне нужно привести себя в порядок, переодеться и поспать, к тому же завтра утром занятие по вокалу. Майк обещает подвезти меня. По идее, я должна просить об этом Джессику, но она находится на другом конце города, на каком-то светском мероприятии, сопровождая миссис Мунлайт, и она разрешает мне воспользоваться предложением Майка. Мы направляемся на парковку перед домом, которая заставлена машинами. Мы идем неспешно, перебрасываясь шутками и обсуждая произошедшее – ни мне, ни Майку не понравилось поведение Дианы, но мы ничего не можем поделать. Я не обращаю внимания на въехавший на территорию особняка автомобиль – охрана ведь не пропустит кого попало.

Мы подходим к машине Майка, и он услужливо открывает мне дверь. Однако не успеваю я сесть, как вдруг слышу за спиной знакомый голос – слишком знакомый, для того чтобы это было правдой.

– Какая встреча. Неожиданно.

Внутри что-то обрывается. Сердце падает в пропасть. У меня подгибаются коленки. И бросает в холод. Я медленно-медленно оборачиваюсь и вижу Дастина. Он только что вылез из приехавшей машины и насмешливо смотрит на меня, засунув руки в карманы серых джинсов. За его спиной стоит недовольный Хью.

Дастин такой же, каким я запомнила его в ту ночь. Яркий. Красивый. Любимый. И он до сих пор курит ментоловые сигареты – я чувствую этот ставший родным запах.

Только прическа у него другая – отращенные для роли волосы.

И другой взгляд – полный презрения. Никакой нежности, никакой теплоты, никакой мягкости. Холодное презрение. Которого раньше я никогда не видела в его глазах.

Наверное, я должна радоваться, что год назад мой план сработал, но меня накрывает. Я перестаю чувствовать себя, и я с трудом ощущаю реальность. Все, что для меня сейчас существует, – это Дастин Лестерс. И его презрение вместо былой любви.

– Здравствуй. – Я с трудом нахожу в себе силы сказать всего лишь одно слово.

– Ну, здравствуй, – усмехается Дастин, не отрывая от меня взгляда, а я боюсь смотреть на него. – Скучала?

Его голос пробуждает во мне воспоминания и чувства – меня словно бьют по щекам наотмашь. Я думала, что схожу с ума, видя сны с Дастином, или в парке, глядя, как он целует актрису, но это были лишь отголоски того безумия, что происходит в моей головой сейчас.

Взять себя в руки нереально сложно, но я почти справляюсь с этой задачей.

– Не было времени скучать, – мои деревянные губы раздвигаются в улыбке. – А ты?

Он смеется – коротко и зло.

– Ты забавная. Как там тебя – Санни? Серьезно, ты думала, что я буду скучать? – у него жестокая улыбка.

– Что происходит? – спрашивает Майк удивленно. – Вы знакомы?

Он узнает популярного актера, но не понимает, в чем дело.

– Садись в машину, – тихо говорю ему я. – Я сейчас тоже сяду.

Майк пожимает плечами, бросает еще один удивленный взгляд на Дастина и садится за руль.

– Твой новый парень? – снова кривит губы в страшной улыбке Дастин. – По тачке не скажешь, что он при деньгах.

Дастин хлопает машину басиста по капоту.

– О чем ты? – только и спрашиваю я.

– Как о чем? – в деланом удивлении вскидывает он темные брови, а я вдруг замечаю, что в ушах у него серьги – Дастин серьезно подошел к роли музыканта. – Ты ведь выбираешь тех, кто побогаче. Чтобы потом смотаться с бабками. Или не суметь сделать это, – смеется он.

Я не знаю, что мне на это ответить, и отвожу взгляд.

– Что ты тут делаешь? – вмешивается Хью, но Дастин лениво поднимает ладонь, давая ему понять, чтобы тот не вмешивался.

Что отвечать на это, я тоже не знаю. Я не понимаю, что происходит, почему Дастин оказался на территории особняка и что мне теперь делать.

– Жаль, что в тот раз тебе не удалось поживиться за мой счет, всего лишь наличка из кошелька, – продолжает Дастин. – Ты так просчиталась, детка. А ведь могла получить намного больше. Я привык дарить своим любовницам хорошие подарки.

Любовница. Это слово словно стрела. Она пронзает меня в солнечное сплетение, и я начинаю задыхаться. А Дастин продолжает:

– Серьезно. Я мог подарить тебе дом, тачку, украшения. Мы даже могли бы установить цену за каждую ночь, проведенную вместе, раз тебе так хотелось денег. Ты тогда нравилась мне, да и в постели оказалась горячей.

Вместо холода теперь меня бросает в жар. Кажется, даже янтарное сердце горит. Как он смеет, черт побери! Мне хочется ударить его, но я снова сдерживаюсь, сцепляя руки за спиной в замок.

– Думай, что хочешь, – отвечаю я.

– Я не хочу о тебе думать, – отвечает он равнодушно. – Но ты снова встретилась мне. Забавно, – Лестерс тянет гласные, рассматривая меня пристально и насмешливо.

– Дастин! Ты приехал! – слышу я звонкий голос Мунлайт – она спешно сбегает с лестницы и направляется к нам. Кажется, Льдина тоже не ожидала, что я и Лестерс встретимся.

Вот почему он здесь – его пригласила Мунлайт. Между ними что-то есть? Они до сих пор общаются? Она… девушка Дастина?

– Здравствуй, – улыбается ей Лестерс – в его взгляде гребаная искренность. И нежность – до боли знакомая. Диана возвращает ему улыбку, и они обнимаются, как старые добрые друзья. Мунлайт жадно смотрит в его лицо, и мои мысли темнеют от ревности, которую я так старательно сдерживаю. Одно дело твердить себе, что все в порядке и Дастин в прошлом, когда ты находишься далеко от него. Совсем другое – когда Дастин близко, запретно близко.

– Безумно рад встрече, – говорит он.

– Спасибо, что дал шанс, – отвечает она.

Шанс? Шанс на что? На отношения?

Ревность закрывает мне глаза.

Дастин заправляет белую прядь Диане за ухо. Она опускает взгляд – смущенный и радостный. Заигрывает с ним. Смешно.

Я не понимаю, что ненавижу, – мысли о том, что между ними что-то есть, или мысли о том, кто я теперь в глазах Дастина. Честно говоря, я не планировала видеться с ним – больше никогда. Но мои планы нарушены. Он – передо мной. И мне приходится бороться с собой и своими чувствами, желанием коснуться хотя бы его пальцев.

Пока Дастин не видит, Мунлайт взглядом дает мне понять, чтобы я уезжала, а я касаюсь средним пальцем переносицы, поправляя невидимые очки. Этот жест всегда ее бесит.

– Можешь ехать, – бросает она мне.

– Спасибо за разрешение, теперь я могу быть свободна, мисс Мунлайт, – отвечаю я, глядя ей прямо в глаза – серые, словно речной лед.

– Ты все еще здесь? – оборачивается ко мне Дастин. – Кстати, Ди, что она тут делает?

– Работает на моего продюсера, – отвечает Мунлайт.

– Будь осторожна и не оставляй где попало ценные вещи, – советует Дастин.

– В смысле? – не понимает Мунлайт.

– В самом прямом. Никогда не знаешь, где можешь встретить вора, – весело говорит Дастин.

– Да, верно, – улыбаюсь я. Теперь улыбка не деревянная, она стала каменной. – Никогда не знаешь, кто окажется дураком.

Вся его напускная веселость моментально испаряется – я вижу это по взгляду Дастина. И замечаю, как его пальцы дергаются, словно он хочет сжать их в кулак, но сдерживает себя.

– Езжай, Ховард, – холодным тоном приказывает Мунлайт. – Спасибо за работу. Завтра продолжим с новыми силами.

– Да, конечно. Отлично поработали, мисс Мунлайт, – тряхнув волосами – так, что они рассыпались по плечам, отвечаю я. – Вы тоже отдохните, ведь сегодня тоже много работали.

Диана награждает меня обжигающим взглядом. В студии сегодня она ничего не делала – только заявила, что ей ничего не нравится.

– Тебя ждет парень, – напоминает мне Дастин.

– Да, точно, – улыбаюсь я. – Мы ведь собирались в клуб, а теперь опаздываем. Пока-пока, – машу я им обоим и забираюсь в машину со словами: – Дорогой, время веселиться! Едем!

И тут же захлопываю дверь, чтобы они не услышали изумленный возглас Майка.

– Что-о-о?

– Едем, – отрывисто прошу я. – Пожалуйста, едем.

У меня больше нет сил улыбаться. Но больше этого и не нужно делать – машина трогается.

– Это Лестерс? Актер, верно? – спрашивает Майк.

Я киваю.

– Ты его знаешь? – любопытствует он.

– Так, общались немного, – отмахиваюсь я.

– Кажется, у них с Ледышкой что-то есть, – усмехается Майк. – Она так на него смотрела. Неужели Ледяной королеве может кто-то нравиться?

Я пожимаю плечами – говорить об этом не хочется. Майк включает музыку – кажется, это кантри – и всю дорогу о чем-то болтает, а я лишь поддерживаю разговор односложными фразами. В голове – Дастин Лестерс. И он не торопится уходить из моих мыслей. Я не понимаю парадокса – мы не виделись больше года, но я так много думала о нем, что он стал мне еще ближе, чем был. Как это возможно?

Я все еще люблю его.

* * *

Дастин идет следом за Дианой – они гуляют по саду, разбитому рядом с особняком, в котором находится студия. Этот сад большой и ухоженный – высокие фруктовые деревья, цветы в клумбах, дорожки, посыпанные гравием, деревянные лавочки, фонари – вдоль тропинок и на ветвях. С неба на сад опускаются сумерки, и нежный свет этих фонарей добавляет долю романтики.

Это их первая встреча с того времени, как он уехал в США на съемки нового фильма. Его сердце стучит так, словно он пробежал несколько километров. Дастин медленно отходит от столкновения с рыжей.

– Присядем? – спрашивает Диана, взглядом указывая на садовые качели, обитые мягким материалом, и Дастин кивает.

Она забирается на качели с ногами, как ребенок, и обнимает подушку, а Дастин отталкивается ногами.

Они качаются и разговаривают. Диана улыбается, а Дастин постепенно успокаивается. Он не понимает, что с ним происходит, и пока Диана рассказывает ему что-то об одной из своих песен, украдкой рассматривает ее лицо. Безусловно, она красива, и ее красота незаурядна, нетипична. Это изысканная красота, печальная, но изящная. Серые глаза Дианы – с поволокой, и в них – целое лунное море. Она – настоящая загадка.

– Ты изменилась с нашей последней встречи, – невпопад говорит он. Девушка замолкает и удивленно смотрит в его лицо.

– Сильно? – спрашивает она.

– Достаточно. Стала более уверенной, яркой. Ты очень красивая, – признается Дастин и вновь заправляет белоснежный локон за ухо девушки, отмечая, что у нее симпатичные серьги – гвоздики в виде серебряных полумесяцев. – И твой голос – просто потрясающий.

– Спасибо, – нервно сжимает тонкие пальцы на коленях Диана.

– Серьезно, когда я слышу, как ты поешь, во мне что-то переворачивается, – признается Дастин. – Не знаю, что со мной. Не знаю, почему мы перестали общаться. Не знаю, как ты это делаешь.

– Что? – тихо спрашивает Диана.

– Завораживаешь меня своим голосом, – прикрывает глаза Дастин. – Спой мне что-нибудь. Пожалуйста.

Взгляд Дианы становится отсутствующим.

– Извини, сейчас не могу, – отвечает девушка. – У меня… речевой режим. Потом, хорошо?

Дастин не знает, что такое «речевой режим», но понимающе кивает.

– Да, конечно, прости. Ты же теперь певица. Наверняка ты не можешь петь постоянно. Бережешь голос, верно?

– Верно, – Ладонь Дианы оказывается вдруг на его ладони – она холодная, и Дастин переплетает их пальцы, чтобы согреть ее.

– Тебе нравится петь? Быть певицей? – спрашивает он.

– Да… Это то, к чему я стремилась, – в ее голосе едва заметная дрожь.

– Тогда я рад за тебя, Ди. Шоу-бизнес кажется ярким и притягательным, но это яма с ядовитыми змеями и пауками. Выбраться из нее могут только те, кто смог залезть на плечи других.

– Тебе было тяжело? – спрашивает девушка.

– Было, – признается Дастин. – Безумно. Но мне повезло с агентством и менеджером. Да я вообще удачливый, – улыбается вдруг он. – Первую большую роль получил, можно сказать, случайно. Я пробовался на роль в другом фильме, и неудачно, но меня заметил помощник режиссера – оказывается, они искали актеров моего типажа. Меня позвали на кастинг, и я как-то смог его пройти. А потом все само закрутилось.

– А сейчас тебе легко? – Диана смотрит на него в упор.

– В шоу-бизнесе никогда не бывает легко, – отзывается он. – И ты либо принимаешь это, либо уходишь. Ди, если тебе нужна моя помощь, обращайся. Я сделаю для тебя все, что смогу.

– Не стоит. У меня ведь отец… – Она замолкает.

– Знаю-знаю, – усмехается Дастин. – Всесильный Мунлайт, за плечами которого «Крейн Груп». Но все же.

Он снова с силой отталкивается ногами, и они раскачиваются – в какой-то момент Диане вдруг даже кажется, что еще немного – и они подлетят к самым звездам, которых отсюда почти не видно. Огни большого города перебивают их свет. Небо кажется темно-синим океаном без единой волны.

– К тому же ты уже мне помог, – продолжает Диана. – Спасибо, что предложил поработать с твоим фильмом.

– Это не я, – отвечает Дастин, раскачиваясь все сильнее. – Это продюсер. Я просто предложил ему пригласить для совместной работы певицу Диану Мунлайт вместо Элис Данэм. Вот и все.

Дастин лукавит – он настоял на этом. Хотя продюсер не слишком-то противился.

Все началось в тот поздний вечер, когда они снимали несколько сцен на территории закрытой королевской резиденции. Эти съемки были запланированы на более позднее время, однако министерство культуры и спорта, которое выдавало официальные разрешения на подобные мероприятия, изменило сроки. Из-за событий в королевской семье всей съемочной группе пришлось вылетать в Нью-Корвен раньше, чем было запланировано. Широко об этом известно не было – режиссер хотел закончить съемки как можно скорее, поэтому СМИ не уведомили. Однако фанаты узнали о возвращении Лестерса и всюду разнесли эту весть – в итоге на съемки приехали и поклонники, и журналисты, что нервировало режиссера. Дастина это тоже раздражало – он привык работать в студиях, где людей хоть и было много, но все были заняты своим делом. А потому во время перерыва он незаметно покинул резиденцию и отправился в парк – погулять и помедитировать. Ему предстояла сцена с романтическим поцелуем, поэтому Дастин хотел эмоциональной стабильности. Природа всегда ему помогала. Он нашел уединенную полянку в глубине парка и опустился на землю, все еще нагретую после солнечного дня.

Помедитировать ему не удалось. Едва Дастин закрыл глаза, глубоко вдохнул воздух, пропитанный ароматом горьковатых трав, и стал погружаться в самого себя, как ему помешали. Сначала это была лающая вдали собака. Затем неподалеку от его тайного убежища пробежали какие-то шумные девицы. А когда Дастин все же вошел в нужное состояние, кто-то вдруг запел. Громко, красиво, пронзительно. И неожиданно знакомо.

Дастин мгновенно распахнул глаза и рывком сел – кожаная куртка натянулась на плечах. Этот голос он прекрасно знал – Диана Мунлайт. Та девчонка, которая сохла по нему и недавно стала певицей. Та, которая пела на ночном берегу несколько лет назад – тогда ему казалось, что только лишь для него.

И сейчас ему так казалось.

По рукам побежали волны прохлады, пульс зачастил, и даже волосы на его руках стали дыбом от этого чудесного голоса.

А она все пела и пела. И мир вокруг играл новыми яркими красками.

Дастин не понимал, что с ним происходит. Он, зная, что Диана занялась вокалом, слышал несколько ее песен и решил для себя, что хоть она неплохо поет, но ее голос больше не производит такого эффекта, как тогда, несколько лет назад. Думал даже, что во всем виновата рыжая – из-за чувств к ней все прошло, волшебство голоса Дианы исчезло.

А сейчас Дастин снова услышал ее вживую и понял, что ее голос еще раз цепляет его – до глубины души. К тому же это была песня, которую она пела тогда, на морском берегу. Элинор Фелпс, кажется.

Но откуда здесь взяться Диане?

Или это не она? Но кто еще?

Дастин вскочил с места, полный решимости найти Мунлайт. И он искал ее, бежал по петляющим между деревьями тропинкам, даже выкрикивал ее имя, но тщетно. Его певица испарилась, словно ее и не было. А он вернулся на место съемок, злой и вдохновленный. Ее голосом? Дастин и сам не знал. Уже ночью, по пути домой, он слушал песни Дианы Мунлайт – но ни одна из них не произвела на него особого впечатления. Да, красиво и качественно. Вылизано. Модно. Не его. То ли стиль, то ли подача, то ли слова. Но как же так? Когда она пела сегодня в парке – у него что-то переключилось в голове. И все мысли были только об этом голосе, как когда-то – о Санни Ховард.

Дастин вырубил популярную песню Дианы, возглавлявшую национальный хит-парад. И вдруг до него дошло – он должен ей позвонить. Ее номера у него не осталось – со злости Дастин разбил свой телефон в тот день, когда рыжая ушла. И больше они с ней встречались.

– Найди мне номер Дианы Мунлайт, – сказал он Хью.

– Зачем? – удивился тот.

– Просто найди. Мне нужно срочно с ней связаться.

Перед тем как позвонить ей, Дастин сделал предложение продюсеру – позвать для исполнения саундтрека Диану. Все равно контракт с популярной певичкой, которая должна была записать песню для фильма, разорвали. Скандалы с наркотиками никому не идут на пользу. А Мак-Олифф в этом вопросе принципиален. Дастина послушали. Мунлайт неплохо выстрелила – почему бы и не украсить ее песней фильм? К тому же всем известно, кто ее папочка. Может быть, через девчонку удастся раскрутить его на финансирование очередного блокбастера?..

Все произошло быстро. Один из продюсеров фильма связался с продюсером Мунлайт, и они договорились о сотрудничестве. Затем Дастин связался с Дианой – она не ждала его звонка и была удивлена. Они проговорили несколько часов. И все это время Дастин, куря на лоджии и глядя на ночной город, опутанный сверкающими нитями огней, пытался понять – какие чувства в нем вызывает ее голос. По телефону – никаких. Поэтому Дастин решил встретиться с Дианой лично. Честно сказать, это было нелегко. У него съемки, у нее – запись в студии, интервью и шоу. Однако Дастину удалось выкроить немного времени, и он, недолго думая, направился к Диане, зная, что она находится в студии. Он позвонил ей за несколько минут до приезда – чтобы она предупредила охрану. И на территории особняка встретил рыжую стерву.

Красивой – она оставалась такой же красивой, какой он ее запомнил. Разве что похудела немного – черты ее смешливого лица чуть заострились, а под глазами появились тени. Но эти ее кофейные глаза все так же казались солнечными лучиками. Огненные волосы рассыпались по плечам, и Дастин, видя ее, чувствовал странное, почти необъяснимое желание поправить их, собрать вместе – так, как он делал это раньше, год назад. Целую вечность назад.

На Санни были простые джинсы, серая футболка и белые кеды. Никаких украшений, никакой косметики, но она все равно оставалась яркой и манящей. Сидящий в машине Дастин не мог оторвать от нее взгляда. И даже не сразу заметил, что Санни не одна, а с каким-то типом. Как обычно. Они шли, касаясь друг друга предплечьями, и смеялись.

Снова кого-то подцепила?

Глядя на них, Дастин словно по щелчку чьих-то пальцев все вспомнил – то, что она сделала, как поступила с ним, выбрала деньги, а не его чувства. И просто попыталась украсть их. Это было глупо. Ведь он мог дать ей гораздо больше! Но она все равно сделала это. Несколько дней игнорировала, заставляя нервничать и ждать ее каждую минуту, потом неожиданно вернулась и затащила в постель. Обвела его вокруг пальца, поиграла с ним, обманула. Дождалась, когда он уснет, и стащила банковские карты и кулон, наивно полагая, что там до сих пор хранятся пароли. Дастин повелся на ее поцелуи и взгляды – не мог не повестись, ведь был влюблен в рыжую. И поплатился за это.

Санни улыбнулась своему спутнику – так же тепло, как когда-то улыбалась самому Дастину. Темная пелена застелила голубые глаза. И вся его нерастраченная нежность превратилась в ненависть. Опять на его пути появилась она. Санни Ховард. Рыжая стерва.

Он вышел из машины прежде, чем Хью, тоже заметивший Санни, успел сказать ему хоть что-то. И тогда она тоже наконец увидела его. Чуть побледнела, но не опустила взгляд – смотрела на Дастина в упор, и его это неожиданно разозлило еще больше. Слишком дерзко себя ведет.

Он не жил, а играл. Играл роль того самого рок-музыканта, из-за которой пришлось отпустить волосы: дерзкого, самоуверенного, опасного, взбалмошного, знающего, сколько стоит каждая женщина. Дастин не мог выйти из этого крутого образа, потому что знал – стоит ему это сделать, и… она все поймет.

Поймет, что этот год был для него тяжелым, что он не мог перестать думать о ней, что даже пытался найти, но у него ничего не вышло.

Поймет, что снилась ему: красивая, смеющаяся, с распущенными огненными волосами, закрывающими грудь. И целовала его, гладила по волосам, выводила на его коже мудреные узоры пальцем.

Поймет, как плохо ему было, с каким трудом он пережил ее предательство, каково ему было понять – и принять, – что любимая девушка – просто воровка. Маленькая рыжая авантюристка, которой он был безразличен. Дрянь.

Сначала он пил – много, до бессознательного состояния. А потом только работа помогала ему – Дастин с головой погрузился в проекты, отдавая им всего себя. Критики и поклонники стали отмечать, что его актерская игра улучшилась, и даже рейтинги поползли вверх, однако никто, кроме самых близких, и понятия не имел, что стоит за всем этим.

Искусство и боль неразрывны. Как любовь и боль.

Через какое-то время солнечный образ Санни Ховард стал стираться из его головы, и Дастин стал думать о ней все меньше и меньше. Сначала он обрадовался – его отпустило. Потом понял – его чувства просто затаились. И раз в месяц на него вдруг что-то находило. Он замыкался в себе, закрывался в номере и снова пил. А потом снова, на износ, работал. И так по кругу.

Другой девушки у него не появилось – Дастин не собирался заводить подружек. Нет, у него были женщины, с которыми он проводил ночи, – с одной не больше двух раз, чтобы не привыкнуть. Но не больше. При этом он никогда не был нежен – делал с ними, что хотел, и оставлял. И не запоминал имен, хотя однажды в порыве чувств назвал какую-то девушку именем Санни. А еще Дастин не мог заставить себя целовать кого-то из них в губы. Глупо, по-детски, но каждый раз актер испытывал отвращение.

Поцелуи стали запретом.

Санни Ховард стала запретной темой.

А теперь Дастин снова видел ее глаза. И его снова тянуло к ней, несмотря на ее ложь и предательство. Злость Дастина распалялась все больше и больше, ярче и ярче, и словно костер горела над его головой, опаляя искрами и душу.

Дастин не особо помнил, о чем они говорили – кажется, он ей нагрубил, а Санни уехала вместе с очередным дружком. Он вообще чувствовал себя в какой-то прострации и, лишь уединившись в саду вместе с Дианой, более-менее пришел в себя – сорвал с лица невидимую маску своего киногероя. А затем попытался вновь присмотреться к Диане, стараясь забыть рыжую девицу.

– Ты была на прошлой неделе в Парк-Хейт? – спрашивает между делом Дастин, не понимая, почему от голоса Дианы с ним ничего не происходит, а ее пение сводит его с ума.

Девушка морщит лоб, вспоминая.

– Кажется, нет, – наконец говорит она. – Не уверена, что я знаю, где находится это место.

– Старая королевская резиденция, – подсказывает Дастин. – Эйлер-хаус.

– Почему ты спрашиваешь? – удивляется Диана.

– Я слышал там твое пение, – зачем-то признается Дастин. – Во время перерыва между съемками я гулял по тому парку и услышал, как ты поешь. Чуть с ума не сошел.

Диана закусывает губу.

– Ты ведь была там? – повторяет Дастин.

Она кивает.

Дастину отчего-то становится смешно. Возможно, эта глупышка приехала туда специально из-за него, потому что знала, что там будут проходить съемки? Он произносит это вслух, но Диана никак не реагирует – смотрит на собственные колени. Дастин находит, что она мило смущается.

– Ты пела так, что у меня сердце чуть не остановилось. Не понимаю, почему такая реакция. Просто знай, что ты талантлива, ты очень талантлива! И все что говорят о тебе – про деньги, про связи отца – забудь об этом. Не было бы у тебя такого голоса, ты бы не смогла стать такой яркой звездой, – говорит Дастин.

В его голосе – искренность. Но Диана так и не смотрит на него – собственные коленки ей гораздо более интересны.

– Да брось ты, перестань, – устало улыбается актер. – Эй, Ди, посмотри на меня?

Он осторожно приподнимает ее подбородок и видит, что ее глаза полны слез.

– Почему ты плачешь? – изумленно спрашивает Дастин. – Я тебя обидел?

– Нет, – качает головой та, смахивая слезы. – Прости, я… Это все эмоции. Проклятье. Наверное, я кажусь тебе идиоткой.

– Все в порядке, Ди, – Дастин не любит успокаивать плачущих женщин, потому что не понимает, что должен делать. Он несмело касается белых волос Дианы.

– Но я так устала, – вдруг выдыхает Диана и смотрит ему в глаза странным взглядом. – Дастин, – шепчет она, тянется к нему всем телом и, замерев, словно перед прыжком, вдруг целует его.

Ее руки цепко держат его за плечи, ее губы настойчиво касаются его губ, требуя поцелуя, жаркого и глубокого, ее тело прижимается к его телу, ища то ли поддержки, то ли защиты.

– Диана, – мягко отстраняется от нее Дастин. – Что ты делаешь?

Этот поцелуй – великое искушение. Но он не может допустить того, чтобы Мунлайт стала одной из тех, кого он оставил после бурной ночи. Это неправильно. Диана этого не заслужила.

И никто не может целоваться так, как рыжая.

– Я думала, у нас что-то может получиться, – шепчет девушка. – Там, на том острове… Ты был нежным и внимательным. А потом… Потом все пошло не так, как нужно.

Потому что тогда для него существовала только Санни Ховард.

А сейчас?..

– Это моя вина, да? – спрашивает Диана, гладя его по лицу. Слезы так и стоят в ее серых глазах. – Я что-то опять сделала не так. Она была лучше, да?

Дастин тотчас понимает, что под словом «она» Диана имеет в виду Санни.

– Это все очень сложно, Ди, – спокойно говорит он и дружески ее обнимает. – Это не твоя вина.

– А чья?..

– В этом никто не виноват, это просто жизнь, – философски отвечает Дастин, гладя ее по волосам и смотря вдаль, будто может видеть сквозь деревья.

Девушка затихает в его объятиях и успокаивается. А потом поднимает голову – уже совершенно спокойная, без следов былых слез.

– Прости, – улыбается она холодно. – Я слишком эмоциональная в последнее время. Пока ты здесь, может быть, обсудим фильм? Я хочу знать некоторые нюансы для того, чтобы попасть в точку с музыкой и словами.

– Конечно, – отвечает Дастин.

Они разговаривают до самой ночи, укрывшись пледами. Потом Диана возвращается на студию, а Дастин едет домой. Как и всегда, за рулем верный Хью, а за окнами проносятся сияющие огни, нанизанные на небоскребы.

– Ну как? – спрашивает он.

– Что – как? – не понимает Дастин.

– Как тебе Диана? Ты ведь не зря так рвался к ней.

– Я схожу с ума, – медленно отвечает Дастин.

– Знаю, – хмыкает Хью. – Это твое обычное состояние.

Дастин тут же пинает ногой водительское сиденье.

– Идиот! Я серьезно.

– Я тоже, – весело откликается Хью, и Дастин снова пинает его сиденье. – Или ты знал, что там будет Ховард, приятель?

– Если бы я знал, что там будет эта стерва, никуда бы не поехал, – сквозь зубы выдает Дастин. – Не говори о ней. Бесит.

– Если бы она захотела снова с тобой встречаться, ты бы согласился? – вдруг спрашивает Хью.

– С ума сошел? Конечно же, нет, – небрежно отвечает Дастин. И этой же ночью ему снится, как Санни Ховард целует его на огромной белоснежной кровати, и на них падают полоски солнечного света из-за жалюзи.

Поцелуи

стали запретом.

Я срываюсь —

уже на грани.

Кем любовь

была так воспета?

Прямо в сердце

она меня ранит.

Глава 13

Собрать тишину по осколкам

– Хотелось бы мне стереть память и забыть некоторых людей. Словно их и не было в моей жизни.

– Стереть свою память – значит, признать свое поражение.

Диана смотрит вслед машине, в которой уезжает Дастин. И чувствует себя странно, двойственно.

Ее губы все еще горят после того неожиданного поцелуя – и как только она позволила себе сделать это? Прикосновения Дастина были нежны и приятны, и Диана чувствует себя рядом с ним спокойно и защищенно.

Но при этом девушка ощущает плохо контролируемую злость – на себя, на него и на Санни Ховард. Дастин услышал где-то пение рыжей и снова решил, что это поет она, Диана. Неужели именно поэтому и приехал? Ему так нравится ее чертов голос? Чем Ховард его так зацепила? И почему рыжая открывает свой рот там, где не должна делать этого? Не боится, что ее могут услышать посторонние, как Дастин на днях?

Дура. Просто дура. Беспечная продажная идиотка.

Диана не видела договора, но знала, что мать отвалила Ховард неплохую сумму. В ее белокурой голове до сих пор не укладывается – как такая, как Ховард, смогла обменять свой талант на деньги? Она, в отличие от Дианы, совершенно не ценит ни свой голос, ни свою свободу. И это ужасно раздражает Ди. Если раньше Диана не любила, но невольно уважала Ховард, то теперь и этого не осталось. Только презрение.

Променяла. Талант. На. Деньги.

Свой голос.

Свою музыку.

Своих друзей.

Свою свободу.

Даже свою любовь.

Диана не может понять Санни – только злится на нее за то, что та так беспечна с вещами, которыми сама она безумно дорожит.

Ведь у нее нет ничего из этого.

Ни голоса.

Ни друзей.

Ни свободы.

Ни любви.

Только музыка. Ее музыка, в которой Диана растворяется, будто в космосе.

Даже проклятый Кристиан пропал. Мать сказала, что отец снова отправил его куда-то – на этот раз в Европу вместе со старшим братом. Клинт надеялся, что Крис будет помогать Адаму, назначенному главой одной из компаний, входящих в «Крейн Груп», однако, по слухам, его младший сын не оправдал надежд. Он снова прожигал жизнь с девчонками, шикарными вечеринками, шампанским за несколько десятков тысяч евро и спортивными тачками. Развлекался, как мог. И плевал на все и всех. Даже на Диану – не писал ей, не звонил и, вообще, будто забыл о ее существовании. Не то чтобы она страдала по отсутствию внимания со стороны Криса, но это было… непривычно. Непривычно и неприятно. Впрочем, ничего нового – этот придурок всегда был ветреным. Все его слова о любви – полная чушь.

Казалось бы, у Дианы было все, о чем она раньше грезила, – слава, поклонники, имя, однако счастливой себя она не чувствовала. Только уставшей. Уставшей от всего: постоянного пристального внимания, грязных сплетен и мерзких слухов, нелестных комментариев под видео и фотографиями, насмешливых взглядов тех, кто был посвящен в ее постыдную тайну. Диане всегда казалось, что они смеются над ней за ее спиной, не смея сказать в лицо ни единого слова против. И она училась держать себя в руках, быть гордой, независимой, равнодушной. Диана и раньше носила маски, но теперь она почти не снимала их – боялась показаться слабой.

Но больше всего Диана устала от собственных мыслей, беспокойных, как змеи в яме. Они одолевали ее постоянно, душили, жалили прямо в сердце, и в какой-то момент Диана перестала засыпать. Даже если девушка хотела спать, она не могла этого сделать без таблеток.

Сегодня она их не взяла, а значит, впереди очередная бессонная ночь.

– Диана, дорогая, почему ты стоишь здесь? – раздается за ее спиной голос Уолтера.

– Дышу воздухом, – отзывается она. Продюсер ей не нравится. И змеи шепчут, что наверняка он тоже издевается над ней за спиной.

– В Нью-Корвене грязный воздух, – машет рукой Уолтер. – Но через пару недель у тебя рекламная съемка на побережье, вот там воздух отличный: морской, соленый! Кстати, завтра нужно будет заехать в штаб-квартиру, подписать кое-какие документы. И тебя там ждут подарки от фанатов.

Уолтер продолжает говорить что-то, но Диана не слушает его – она разворачивается и, зябко кутаясь в плед, направляется обратно к особняку. Диана не спит всю ночь, а утром идет к Уолтеру и приносит ему музыкальный материал для саундтрека. Тот слушает его, поначалу хмурит брови, а потом улыбается.

– Отлично, отлично! – говорит Уолтер громко – Диана ненавидит такие голоса и едва заметно морщится. – Это прислал твой композитор?

Диана молча кивает.

– А ведь это неплохо. Гармония нестандартная, но цепляет. Сделаем аранжировку – и будет то, что нужно. – Продюсер прикрывает глаза, снова вслушиваясь в музыку. – Пронзительно, нежно и утонченно. Я уже слышу этот контраст между припевом и куплетом: небесный голос Санни разбивается о квинты, как морские волны о скалы, – Уолтер улыбается – он явно доволен своей поэтичностью.

– Контраст между прошлым и настоящим, – вдруг замечает Диана.

– Точно! – щелкает пальцами продюсер. – Именно! Фильм Мак-Олиффа хоть и дурацкий – почему бы не снять хороший боевик? – но он тоже построен на контрастах. О, так ты показывала черновой материал своему композитору? – щурится Уолтер.

– Как он должен был написать музыку, не видя сцен? – пожимает плечами Диана.

– Охренела? – забывшись, спрашивает он, но, видя пронзительный взгляд ледяных глаз Дианы, замолкает, закашливается и вдруг начинает улыбаться. – Кхм… Прости меня, милая. Я слишком эмоционален сегодня. – Ты должна нас познакомить. Меня и этого твоего композитора.

– К сожалению, он не хочет этого, – равнодушно роняет Диана.

– Он дурак? – снова вырывается у него, но Уолтер опять начинает улыбаться. – Диана, со мной мечтает познакомиться добрая половина музыкантов, певцов и продюсеров этой страны. В моих силах сделать так, чтобы действительно талантливый человек стал звездой. Понимаешь? Ты который раз показываешь мне материалы этого композитора, и они… классные. Этот парень шарит в музыке. Мы можем сотрудничать. Он будет писать для меня, а я сделаю так, чтобы с ним работали отличные исполнители.

– Я передам ему твои слова, – пожимает плечами Диана. – Но не думаю, что ему будет это интересно.

Уолтер смотрит на нее, как на дурочку.

– Передай ему, что это отличные возможности и неплохие бабки.

– Этот парень не нуждается ни в том, ни в другом, – вдруг искристо смеется она. – Он из довольно обеспеченной семьи.

– Вот оно как. Погоди-ка, а не он ли писал песни для «Стеклянной мяты»? – спрашивает вдруг Уолтер.

– Может быть, – пожимает плечами Диана. Макс не знает, что раньше она была в составе этой группы. – Думаю, мне пора ехать.

– Да, конечно, милая. И скажи ему – под моим руководством через десять лет он станет новым Джонатаном Тейджером!

Диана, ничего не отвечая ему, уходит.

– Я поеду с тобой, дорогая! – спешит следом за ней продюсер.

Спустя два с половиной часа они оказываются на Рич Авеню – именно в ее сердце высится небоскреб, в котором находится «Биг-Скай Рекордс», один из самых успешных музыкальных лейблов. Диане нравится это место – настоящая музыкальная Мекка. Здесь можно встретить множество знаменитых музыкантов и исполнителей, а также продюсеров, композиторов, авторов текстов. В стенах лейбла все пропитано творчеством. Несмотря на стильный холодный дизайн, здесь тепло и интересно – носятся туда-сюда толпы вечно занятых людей, отовсюду раздается музыка, на стенах висят афиши и фотографии знаменитостей. Ее – тоже висят, но Диана не любит смотреть на саму себя и каждый раз опускает взгляд. Остальным кажется, что этот взгляд из-под ресниц – равнодушный, а сама Диана – высокомерная, но на самом деле это не так. Она просто не хочет встречаться с этим миром глазами.

В лифте «Биг-Скай Рекордс» Диана неожиданно сталкивается с группой «Стеклянная мята» и делает вид, что не узнает тех, кто когда-то были ее самыми близкими друзьями. Уолтер до сих пор работает с ними, и они неплохо поднялись.

– Поздоровайтесь с мисс Мунлайт, ребятки, – громогласно говорит Уолтер, который ни о чем не догадывается. Те нехотя приветствуют Диану, и она роняет холодное: «Добрый день», – в ответ.

Дэвид, Брайан, Аллигатор и Николь были ей второй семьей, а сейчас она для них – предательница. Во взгляде Николь, развязно жующей жвачку, – презрение. Взгляд Дэвида – отстраненный. А взгляд Аллигатора – злой. Он смотрит на нее и молчит, едва сдерживая нехорошую ухмылку. А ведь когда-то он называл ее сестренкой и готов был защитить ото всех в мире. Единственный, кто не смотрит на Диану с осуждением – это Брайан. Его взгляд полон боли. И в лифте он словно случайно касается пальцами ладони Дианы. Но она тотчас одергивает руку.

– Скоро будем писать новый альбом, – продолжает Уолтер, не замечая накалившейся обстановки в лифте. – У вас уже готов материал, верно?

– Готов, – отвечает Брайан, не отрывая взгляда от Дианы.

– Вам нужно поработать с тем же композитором, – говорит Уолтер. – Его музыка сделала ваши песни хитами.

Аллигатор и Дэвид хмыкают и переглядываются.

– Материал, который я вижу у вас сейчас, на порядок хуже, – продолжает Уолтер. Он бы давно бросил этих ребяток, если бы не заступничество Мунлайта. Нет, они неплохие, но он привык работать со звездами, а не тянуть кого-то к этому званию. Николь – незаконнорожденная дочь Николаса. И, скорее всего, Диана об этом знает, раз они обе знакомы с загадочным композитором.

– Мы больше не работаем с «тем композитором», – насмешливо говорит Николь, растягивая слова и рассматривая свое отражение в зеркальной стене лифта. Вместо синих дред у нее короткие розовые волосы с голубыми прядями, а на предплечье появилась новая татуировка – скалящийся череп в ярких цветах. – Он – полное дерьмо, Макс.

– Не пори чушь, – хмурится продюсер. – Полным дерьмом будет провал вашего альбома.

– Он не провалится, – самоуверенно заявляет Николь и первой выходит из лифта, оттолкнув Диану плечом. Уолтер замечает это и делает про себя вывод, что сестренки не дружат, а значит, нужно попытаться сделать так, чтобы они больше не сталкивались.

Они расходятся, но встречаются вновь – случайно – в круглом холле с диванчиками и, как говорит заместитель генерального директора лейбла, «стеной славы». На ней изображены все самые популярные музыканты и певцы, которые работали с «Биг-Скай Рекордс» за все время ее существования. Настоящие звезды. До них даже Диане еще тянуться и тянуться, хотя ей прочат отличную карьеру. Среди тех, кто особенно ею восхищается, – Элинор Фелпс. Она постоянно зовет Диану на свои камерные вечера, как сама смешливо их называет, и знакомит со многими знаменитостями – вводит дочь своего друга в высший свет.

Диана идет к кабинету генерального директора, ничего не замечая – она погружена в свои мысли о Дастине. Николь сталкивается с ней – то ли специально, то ли нечаянно. Они останавливаются друг напротив друга. В холле, кроме них, никого нет – парни из «Стеклянной мяты» где-то далеко позади, а менеджер Дианы направился за кофе, холодным, как она любит.

– Как дела? – склонив голову набок, спрашивает Николь.

– Неплохо. Я могу пройти? – говорит Диана безэмоционально. Ей хочется сказать Николь, что она безумно по ней скучает, но нельзя. И Диана в который раз прячет эмоции внутри себя.

– Без вопросов, – отвечает с вызовом Николь. – Но сначала я кое-что хотела бы спросить у тебя.

– Спрашивай, – голос Дианы приобретает странные интонации, словно она велит Николь сделать это. Интонации отца.

– Спасибо за разрешение, – ярко-фиолетовые губы Николь раздвигаются в нехорошей улыбке. – Ты не хотела бы извиниться?

– За что? – приподнимает брось Диана.

– За то, что толкнула меня плечом.

– Это было случайно.

– То есть такие королевы сцены, как ты, не собираются извиняться перед такими, как я? – насмешливо спрашивает Николь.

Диана просто молча хочет уйти, но бывшая подруга широко расставляет руки, не давая ей этого сделать. Это первая их близкая встреча с того момента, как отец заставил Диану позвонить друзьям и отказаться от них. И Николь до сих пор зла. Она хочет высказать Мунлайт все, что о ней думает – та кожей чувствует ее неприязнь, обиду и жгучую ненависть, от которой начинает остывать сердце.

– Значит, не собираешься, да? – спрашивает Николь.

– Отойди. Я спешу, – цедит сквозь зубы Диана.

– Ах да, конечно. Когда такие, как ты, спешат, таким, как я, стоит освободить дорогу. Верно, детка?

Диана хмурится.

– Такие, как я – что ты имеешь в виду под этим?

– Богатенькие сучки, которые бросают своих друзей, чтобы стать знаменитостью. Мы ведь тебе мешали, правда? – вырывается у Николь, в душе которой кипят эмоции. – Попользовалась и бросила, потому что папочка пообещал сделать тебя известной певичкой. А вот мы были ненужным элементом, поэтому ты легко от нас избавилась, Мунлайт. Ты всегда так ныла, что у тебя такой плохой папочка, а сама ничем не лучше его. Я считала тебя подругой, черт побери, Брайан до сих пор любит тебя и клал болт на всех девчонок, потому что, кроме, тебя ему никто не нужен! Если бы мы знали, какая ты свинья, прошли бы мимо, даже если бы ты пела, как Уитни Хьюстон, – бросает Николь.

Диана молча на нее смотрит, не чувствуя, как леденеют руки.

– Кстати, малышка, что с твоим голоском? У тебя на нем столько автотюна, что я просто его не узнаю. Его никто из нас не узнает, – улыбается Николь. Но ее глаза, которые в линзах кажутся пронзительно-синими, не смеются. Они злы. И до сих пор обижены. – Хотя ты можешь делать все, что захочешь, верно? Все дело в папочкиных деньгах.

Диана вдруг поднимает руку и, прежде чем успевает понять, что делает, бьет Николь по лицу. Хлестко. Как мать. Николь совершенно не ожидает этого. Раньше Диана никогда себя так не вела – была мила и спокойна. А теперь может позволить себе пощечину.

– А ты выросла, детка, – шипит Николь, занося руку, однако ответить не успевает – почти одновременно появляются парни из «Стеклянной мяты» и менеджер Дианы. Они хватают рвущуюся в бой Николь и не дают ей ударить Диану.

– Чертова дрянь! – кричит девушка с розовыми волосами. – Отпустите меня, я проучу ее!

– Хватит, – просит ее Брайан, – Николь, прекрати.

– Эта стерва считает, что лучше нас! – кричит Николь, не в силах взять себя в руки. – Пошла ты!

– Хватит! – кричит Брайан. Он один знает, что «Стеклянная мята» поднялась благодаря Диане. – Перестань!

– Затыкаешь меня? – выдыхает Николь, с яростью глядя на Мунлайт. – Ради нее?

– Я прошу тебя. Перестань, – снова просит Брайан, глядя на застывшую Диану. Выбежавший на шум Уолтер велит одному из помощников увести Николь, а сам спешно отводит Диану в свой кабинет – огромный, с панорамными окнами, из которых открывается захватывающий вид на большой город. Он усаживает ее в удобное кресло из алой кожи, а сам опускается в кресло напротив.

– Что с тобой? – спрашивает Уолтер преувеличенно заботливо.

Диана молчит. Она снова кажется всем им зазвездившейся истеричкой.

– Я понимаю, – мягко продолжает продюсер, – что ты ревнуешь отца к сестре, но стоит быть сдержаннее. Здесь всюду уши и глаза.

– Что? – переспрашивает Диана изумленно. – Кого?

– Свою сестру. Да-да, я все знаю. И хотя я занимаюсь вами обеими, ты должна понимать, что я на твоей стороне. Ты – номер один. Лучшая.

Диана смеется в кулак. Уолтер, кажется, совершенно сошел с ума, раз решил, что Николь – ее сестра. Но тут же она замолкает. Если Уолтер пришел к выводу, что Николь – дочь Николаса Мунлайта, он никогда не оставит «Стеклянную мяту». Да, Диана сейчас зла на них, и все внутри искрит от обиды, но она хочет, чтобы те, кого она считала друзьями, продолжали заниматься музыкой и подниматься дальше.

– Хорошо, что ты на моей стороне, – говорит Диана. – Я ценю это. Надеюсь, саундтрек будет готов в ближайшие дни.

– Не переживай из-за этого, – успокаивает ее Уолтер. – Лучше думай о том, что вскоре ты сама сможешь петь.

Диана ухмыляется. Вскоре. Сама. Петь.

Смешно.

Да, она лечится, постоянно наблюдается у фониатра и даже вновь начала заниматься вокалом, но ее голос теперь не тот, что был прежде. Диане говорят, что дело в ее голове, а не в голосовом аппарате. Она не хочет петь. Поэтому ее реабилитация идет так медленно. И поэтому голос с таким трудом возвращается к ней обратно. Фониатр мягко намекает, что Диане нужен психотерапевт, но она каждый раз молча посылает его взглядом. Она нормальная. Просто… у нее слишком сложная голова.

Бессонница, раздражение, один и тот же повторяющийся сон, нервные срывы, истерики – под холодной маской у Дианы слишком горячая кровь. Облегчение приносят только музыка и боль – физическая, притупляющая боль душевную. Теперь Диана не может резать руки – они всегда на виду, потому порезы появляются на бедрах. С одной стороны, в такие моменты Диана не совсем понимает, что делает – ее охватывает безумие, но с другой, все же осознает, что не должна портить себе кожу на видных местах.

Возможно, она все-таки ненормальная.

Ее взгляд становится отсутствующим, и Уолтер неправильно интерпретирует его.

– Не переживай. Я и твоя мать все обдумали. После концерта на «Скай-Арена» ты «повредишь» голосовые связки и вернешься через несколько месяцев. Скажем, что у тебя была операция. Это прекрасно объяснит тот факт, что у тебя изменился голос. К тому же нам всегда поможет автотюн. Ты будешь петь сама, как и мечтала.

Мечтала… Хорошее слово. Теперь Диана мечтает вернуться в прошлое, в тот день, когда ее перепутали с Санни Ховард, чтобы остаться дома. Даже Дастин Лестерс не вызывает в ней теперь столько эмоций, как раньше. А ведь она любила его. Грезила о нем.

– О твоей тайне никто не узнает, – по-отечески улыбается ей Уолтер. Диана молчит.

Продюсер показывает ей расписание на следующую неделю, рассказывает что-то про съемку в рекламе духов известного Дома моды, Диана подписывает какие-то документы, а потом уходит – впереди интервью. И наверняка там снова будут спрашивать о том, помогал ей папочка или нет.

Все знают, что помогал, все усмехаются за ее спиной. Только голос, принадлежащий Ховард, не дает им полностью растоптать ее. Они вынуждены признать ее талант. Талант рыжей. Диана тоже его признает.

Настроение ее уходит в ноль. А окружающие снова видят в ней Снежную королеву – холодную и равнодушную.

Вечером Диана едет в особняк родителей. Сегодня – семейный ужин, на котором отец решил собрать всех, кроме, разве что, Виктора. Он до сих пор находится в изгнании. Мать несколько раз звонит ей и говорит, что, возможно, сегодня отец скажет что-то про завещание. Диана должна быть паинькой и ловить каждое его слово. Получив известность, она заработала неплохие очки, а это значит, что она может получить по завещанию больше, чем они рассчитывали. Диана несколько отвыкла от такой опеки матери, но понимает, что та волнуется из-за денег и страха ничего не получить. Она слушает Эмму, бездумно глядя в окно машины, и почему-то думает о том, что это неправильно и глупо. Странно, что мать и отец не любят друг друга – а ведь в детстве ей казалось, что браки заключают только по любви, а не по расчету. Однако мать быстро объяснила ей, что чувства – самая бесполезная вещь в мире, а любовь всегда лжива, если это, конечно, не материнская любовь.

Диана давно не была в доме родителей – несколько месяцев. Она жила в своей квартире – в той самой, которая находилась над апартаментами Лестерса. Правда, и там она появлялась нечасто, только на ночь.

Особняк родителей сияет огнями в наступающей тьме. Диана хотела убежать из этого места и никогда больше не возвращаться, но теперь, шагая по знакомому холлу, чувствует странное умиротворение. И понимает, что хочет зайти в свою комнату, которую покидала в спешке, словно сбегая. Она обнимает мать, которая в платье в греческом стиле похожа на богиню с Олимпа, а потом поднимается на второй этаж, приподняв подол струящегося темно-синего платья с богатой вышивкой.

Комната ждала ее – в ней ничего не изменилось, и всюду царит идеальный порядок. Даже пыли нет, здесь постоянно убираются. Только живых цветов, которые так любила Диана, нет. В гардеробной до сих пор остаются ее вещи, на полках стоят учебники, а в прикроватной тумбочке она вдруг находит старый медиатор, которым пользовалась еще в «Стеклянной мяте». Он вручную сделан из небьющегося стекла. Когда-то давно его ей подарила Николь – увидела, что Диана заинтересовалась им, и просто отдала со словами: «Чтобы делать хорошую музыку».

Диана сжимает медиатор в тонких пальцах. Ей вновь вспоминается сцена с пощечиной, которую она дала Николь сегодня. Диане стыдно, но она не могла слышать этих слов. Это было слишком несправедливо. На глаза отчего-то просятся слезы, но она не разрешает себе плакать. И запрещает думать о прошлом. Это невыносимо. Она увязла в нем, как в болоте.

Перед тем как выйти из комнаты, Диана смотрит на картину, подаренную Дастином – «Дом на самом краю неба». И думает почему-то, что хотела бы там оказаться. Среди тонн солнечного света, облаков и свободы.

Когда Диана возвращается, почти все родственники уже в сборе – они разбрелись по группкам и недобро поглядывают друг на друга, попивая шампанское и сплетничая. Здесь не только дети и жены Николаса Мунлайта, присутствует почти вся его родня, а также Уилшеры.

Диана здоровается с дедушкой по материнской линии – он все еще сенатор и будет оставаться на посту еще пару лет. Для Эммы это хоть какая-то гарантия того, что Николас не решится развестись с ней за это время. Затем приветствует бывших жен отца – Валери и Милдред, которые стоят поодаль и о чем-то шепчутся. Они оценивающе смотрят на Диану – на их глазах из глупой девчонки за год она стала звездой сцены, популярность которой поддерживает Николас. А значит, Диана – еще один соперник в борьбе за наследство.

Глядя, как бывшие жены смотрят на Диану, ее мать улыбается с гордостью. Ее девочка – молодец. Она получит свое. Они получат.

В какой-то момент появляются Джек и Уилсон – сыновья Милдред, братья Дианы. Джек недавно вернулся из армии и теперь, как говорят, открывается по полной. Только с наркотой осторожен – лишиться денег отца и снова на пару лет стать солдатом ему больше не хочется. Уилсон, которого отец временно лишал финансовой поддержки, тоже осторожен, хотя Диана уверена – он так и не бросил гонки.

Видя младшую сестру, Джек и Уилсон, которые в смокингах смотрятся глупо, подходят к ней и небрежно по очереди обнимают, касаясь модно небритыми щеками ее щеки – ей кажется это неприятным. Для нее они – чужие люди.

– А ты неплохо смотришься с экрана, сестренка! – восклицает Джек, отстраняясь, держа Диану за предплечья и рассматривая, как куклу. В детстве он делал точно так же. Только еще и морщился.

– Да, ты офигенно изменилась, детка, – вторит ему Уилсон. – Почему я не знал, что ты так круто поешь?

– Потому что мы не общались? – логично спрашивает Диана.

Они смеются.

– Отец так помогает тебе, наша малышка Ди стала любимицей? – хмыкает Джек. – Или Угрюмый Аар все еще в фаворе? – насмешливо смотрит он на Аарона, который держит под руку Елену и общается с Клинтом Уилшером, также приглашенным на ужин. Видя его, Диана вдруг думает о Кристиане. Будет ли он на ужине? А, да, он же в Европе вместе со старшим братом. Нет.

– Отцы всегда больше любят дочек, чем сыновей, – улыбается Диана, стараясь, чтобы ее слова достигли ушей Валери и Милдред. – Особенно, если дочка у них одна, а сыновей много.

Затем Диана подходит к Аарону и Елене. Они с братом все так же безразличны друг другу и лишь вежливо здороваются, однако по Елене Диана даже немного соскучилась. Они тоже давно не виделись. Елена много времени стала проводить за границей – почему, Диана понятия не имеет. Они только изредка переписываются.

– Ты такая молодец, – улыбается ей невестка. В отличие от остальных родственников, в ее улыбке Диана чувствует теплоту. – Я видела твои клипы и интервью. Горжусь тобой.

– Спасибо, – отвечает Диана, удивленная выбором наряда Елены – прежде та предпочитала спокойные классические цвета, а сегодня ее вечернее платье алое, словно кровь. Закрытое, с длинными полупрозрачными рукавами и тонким пояском, делающим акцент на талии – этот наряд яркий и одновременно аристократически-строгий. Блеск бриллиантов в ушах и на пальцах добавляет шикарности в образ Елены. И, кажется, Аарон, который никогда не изменяет любви к темным оттенкам, недоволен выбором жены.

– Мои младшие сестры в восторге, – добавляет Елена. – Они очень просили твой автограф.

– Без проблем, – кивает Диана.

Они разговаривают – легко находят общую тему. Но Диане кажется, что с Еленой что-то не то. Ее зеленые глаза стали другими, и каждый раз, когда она кидает взгляд на Аарона, в них появляется жесткость. Сама Елена тоже видит, как поменялась Диана. И говорит ей об этом:

– Знаешь, а ведь ты стала другой.

– Взрослой? Красивой? Яркой? – усмехается Диана. Она часто слышит о том, как повзрослела, похорошела и приобрела свой стиль.

Елена качает головой.

– Без сомнения, ты выглядишь иначе, чем раньше. Но я о другом. – Елена касается кончиком пальцев своих ресниц. – Глаза, Диана. Твои глаза стали другими. Я могу тебе чем-то помочь? – вдруг мягко спрашивает она.

Диана чуть хмурится.

– В чем?

– Не знаю, – отвечает серьезно Елена. – Я не знаю, что у тебя на душе. Но если тебе нужна помощь – я всегда помогу тебе, Диана.

Та кусает губы. Слова Елены не нравятся ей.

– Ты когда-нибудь слышала выражение: «Глаза, полные боли»? – спрашивает Елена.

– К чему ты клонишь?

– У тебя такие глаза. Если я могу помочь, скажи мне.

Диана усмехается про себя. Чем ей может помочь та, которая сама зависит от ее старшего брата? Она смотрит на Аарона, и тот, чувствуя ее взгляд, поворачивается и холодно улыбается им с Еленой.

Когда приходит Николас Мунлайт, все замолкают и подобострастно на него смотрят. Словно на пастора, готовые внимать каждому его слову. Диана тоже смотрит на него, но, скорее, не восторженно, а обреченно.

Их взгляды с отцом встречаются, и тот, к ее удивлению, чуть улыбается ей – уголком тонких бесчувственных губ.

Начинается ужин – как и всегда, торжественный до абсурда, и Диана вспоминает те вечера, которые она, бывало, проводила с ребятами из «Стеклянной мяты» – они сидели в парке прямо на газоне и ели хот-доги, запивая газировкой из банок. Им было тепло и весело. Диана смеялась так, что у нее начинали болеть щеки. А как-то раз она попала в дом Аллигатора, и его мать – веселая необъятная женщина – посадила ее ужинать с семьей, хотя Диана и сопротивлялась. Тогда, наверное, она впервые увидела, как едят вместе люди в обычных семьях.

Елена вновь оказывается рядом с Дианой, но ей не хочется продолжать разговор на тему несчастных глаз. И Диана больше слушает, чем говорит. Когда до нее доносится имя «Кристиан», она поднимает голову.

– …Кристиан сейчас в Париже, – рассказывает его отец. – Вникает… кхм… в дела компании.

– Я слышала, у него появилась невеста? – спрашивает Валери.

Диана чуть хмурится. Невеста? Забавно.

– Уже поползли слухи? – усмехается Клинт.

– Уже. Ты же знаешь, слухи, как сорняки, – и воды не надо, чтобы выросли. Интересно, что это за девушка? Из какой семьи? Он сам ее выбрал или ты помог ему? – продолжает Валери.

– Или Крис пошел по стопам Виктора и поддался чувствам? – милейше улыбается Эмма, зная, что Виктор – слабое место первой жены Николаса.

Ответа Диана не слышит – в это время отец решает что-то сказать присутствующим. Он поднимается со своего места во главе стола. Выглядит Николас Мунлайт внушительно: высокий, статный, с наполовину седыми волосами и волевым взглядом, от которого цепенеют люди. Он держит в руках бокал с красным вином, которое доставили ему с личной винодельни, и, обведя всех присутствующих, которые затаили дыхание, тяжелым взглядом, говорит:

– Буду краток. Рад видеть вас всех сегодня в этом доме. Если я пригласил вас сюда сегодня, значит, мои двери открыты для вас всегда. Но стоит помнить, что без хозяина нет и дома. А потому предлагаю выпить за мое здоровье, – он поднимает искрящийся в ярком свете хрустальный бокал еще выше. – Чтобы хозяин прожил до ста лет.

Диане становится смешно – родственники ждали абсолютно другого. Почему-то они все были уверены, что отец будет говорить о завещании – иначе зачем ему собирать их всех? Однако он всех перехитрил – дал понять, что ни о каком наследстве речи и быть не может. Он, Николас Мунлайт, собирается жить сто лет. И никак не меньше.

Гости послушно поднимают бокалы, переглядываясь – они явно разочарованы. А Диана вдруг тоже поднимается – сама не знает, зачем. И произносит звенящим голосом:

– Ты должен прожить больше ста лет, папа. Если в доме не будет хозяина, то ничего не будет.

Мать смотрит на нее, как на сумасшедшую, и жестом велит сесть, дед сурово хмурится, Аарон усмехается – выходка сестры кажется ему непростительной. Но отец вдруг начинает хохотать.

– Неплохо, девочка, неплохо! – говорит он со странным одобрением, которое все еще чуждо Диане. – Выпьем и за это, мои дорогие гости.

У них нет выбора. Слова пастора – закон для послушной паствы.

И они пьют. Красное вино тает на их губах.

Диана тоже пьет. Несколько бокалов, и она чувствует странную легкость в голове – ее быстро накрывает алкоголем. Когда гости выходят из-за стола и снова разбиваются на группки в холле, обсуждая происшедшее, к Диане подходит Елена в своем алом платье.

– Я не обидела тебя? – осторожно спрашивает она. Диана мотает головой. Елена садится рядом с Диваной на изящный диванчик.

– Скучно? – спрашивает ее Диана, касаясь прохладным бокалом своих губ.

– Как и всегда, – пожимает плечами Елена.

– Мне кажется, они в шоке, – хихикает Диана. – Так надеялись услышать что-то про наследство папочки. Думаешь, наследником станет твой муж?

Елена пожимает плечами.

– Как знать. Если честно, мне все равно.

– Мне тоже. Я устала. Почему ты столько времени проводишь за границей? – вдруг спрашивает Диана. – Раньше ты всегда была в Нью-Корвене, рядом с Аароном. Как примерная жена.

– Он решил, что мне стоит пожить в Европе какое-то время, – спокойно отвечает Елена.

– А ты? Ты тоже так решила?

Елена тихо смеется. «Кто я такая, чтобы решать?» – говорит взгляд ее зеленых глаз.

– Он дурак, – запальчиво отвечает Диана. – Ты не должна слушаться его. В конце концов… Елена, ты же графиня. Аристократка.

– Это ничего не меняет. Кстати, в Париже я видела Кристиана. Не скучаешь по нему? – спрашивает Елена.

Диана передергивает плечиками.

– Конечно, нет.

– Тогда хорошо. Он тоже по тебе не скучает.

Эти слова раздражают Диану. И она переводит разговор.

– Знаешь, почему отец так хотел, чтобы у Аарона была жена с титулом? – спрашивает она. – Однажды он заказал свою родословную. И выяснил, что все его предки были крестьянами. Пока его прадеду не удалось разбогатеть за счет колоний. Его это дико бесило. А твои предки правили народом. Ваш с Аароном ребенок тоже будет иметь титул. Граф. – Почему-то Диане это кажется смешным.

– Неплохая партия, верно? – раздается рядом с ними грозный голос Николаса Мунлайта. Девушки вскакивают с диванчика. Диана тотчас перестает смеяться, Елена опускает взгляд в пол. Однако они зря боятся – глава семьи в отличном настроении, что бывает с ним крайне редко.

– Мой внук будет графом и наследником империи Мунлайтов, – говорит Николас. – Это тешит мое самолюбие. Только мне интересно, когда появится мой внук?

И Мунлайт пристально смотрит на Елену. Та сжимает пальцы – так, что белеют костяшки. Она не знает, что ему сказать.

– Я жду ответа, невестка. Вы несколько лет женаты, но детей у вас нет.

– Мы работаем над этим, отец, – откуда-то появляется Аарон и берет Елену под руку.

– Плохо работаете, – хмыкает Николас. – У кого-то из вас проблемы со здоровьем? Почему твоя жена провела весь год заграницей? Лечилась? – он снова изучающе смотрит на Елену.

– Мы не хотим говорить об этом, отец, – сильнее сжимает локоть супруги Аарон. – Это личное.

– Личное – это то, что ты делаешь у себя в постели, сынок. А я должен знать, когда у меня появятся наследники. Пятеро детей, и ни у одного нет ребенка.

– У Виктора есть, – зачем-то вставляет Диана. И когда она только так осмелела? Снова виноват алкоголь?

Хорошее настроение отца моментально пропадает.

– Не упоминай этого выродка при мне. Пусть живет своей жизнью, как хочет.

Диана замечает, как Елена вздрагивает – Аарон слишком сильно сжал ее руку. Но она молчит. И Диана молчит.

Аарон уводит отца к гостям, и, как кажется девушке, делает это специально, чтобы тот не задавал вопросов его жене. А Елена стоит, глядя в спину мужа, и кажется, что красивое лицо ее высечено из камня.

– Твои глаза, – Диана смотрит на Елену. – Они – тоже.

– Что – тоже? – не понимает та.

– Полны боли.

– Ночь не длится вечно, – отзывается Елена.

Еще некоторое время они болтают, и Елена уезжает – так решает Аарон. А сама Диана привычно идет на второй этаж и долго рассматривает себя в зеркало. Пытается понять, есть ли в серых глазах боль.

Все говорят, что она изменилась, но она осталась такой же. Такой же, какой и была. Только маску поменяла.

Не выключая свет и не снимая туфель, Диана падает на постель и, рассматривая картину, засыпает – алкоголь тоже неплохое снотворное. Однако подарить хорошие сны он не может. Диана снова идет по длинному белому туннелю, залитому холодным светом. И снова слышит шум приближающегося поезда. И снова пытается убежать от него, надеясь, что туннель вот-вот закончится и она сможет спастись. Но тщетно. Громыхание поезда все ближе и ближе, стены вибрируют все больше, и страх заливает сердце ледяной рекой.

А потом Диана просыпается. Распахивает глаза, прислушиваясь к собственному сердцебиению, и не сразу понимает, где находится. До нее не сразу доходит, что это ее старая комната. И что кто-то укрыл ее одеялом и снял туфли.

За окном тают сумерки, и вот-вот начнет медленно рассветать. Диана подходит к окну, распахивает окно и видит в саду фигуру отца, стригущего белые розы.

Свет вспыхнул ярко-алым, после чего померк.

Тени стали неясными, воздух – суше.

Будто кто-то невидимый тихо душит,

И внутри рассыпается фейерверк.

Глава 14

Цветы в огне

Звезды ярко горят лишь ночью.

Иногда, чтобы стать счастливым,

нужно впустить в сердце тьму.

Елена и Аарон уходят с ужина одними из первых. Ему не понравились расспросы отца об их будущем ребенке, к тому же он явно был не слишком доволен речью Николаса. Хоть Аарон и не показывал вида, но Елена знала, что вопрос о наследстве волнует его. И она молча шла за мужем, чувствуя спиной пристальный взгляд. Теперь она знала, чей это взгляд, и ее это порядком забавляло.

Сестра той женщины, Кэт. Однажды Валери будет порядком удивлена. Но это потом, позже. Елена умеет ждать.

Аарон молча открывает ей дверь машины. Прежде чем сесть внутрь, Елена оборачивается украдкой и ловит на себе новый взгляд – взгляд Алтона, секретаря мужа. Она улыбается ему кончиками губ, и тот нервно сглатывает. Аарон ничего не замечает. Оказавшись в салоне, он почти тут же достает ноутбук и начинает работать – настоящий трудоголик.

Елена провожает задумчивым взглядом пылающий огнями особняк Мунлайтов и говорит задумчиво:

– Диана так изменилась. Твоя сестра растет.

Аарон ничего не отвечает – продолжает просматривать какие-то документы.

– Может быть, стоит пригласить ее к нам в среду?

– Зачем? – спрашивает Аарон, не поднимая глаз.

– В среду приезжают журналисты, – отвечает Елена, глядя на алую ткань платья, обтягивающую ее колени. – Они могут показать тебя не только как хорошего мужа, но и как отличного брата. Популярность Дианы становится все выше.

– Хорошо. Проследи, чтобы она была подобающе одета. Никаких коротких юбок, мужских рубашек и рваных джинсов.

– А еще я подумала… Может быть, стоит позвать к нам твоего брата? Не в этот день, а в другой. Поужинаем вместе с его семьей.

Аарон медленно поворачивается и смотрит на жену.

– Мне жаль Виктора, – говорит Елена серьезным голосом. – Это ужасно, что отец отказался от собственного сына и внучки только потому, что Виктор женился на не подходящей женщине. Но вы все-таки кровные братья. Должны поддерживать отношения.

Теперь, когда она знает правду, ей нравится давить на самое слабое место мужа. Та семья – его ахиллесова пята. Виктор лишь прикрывает старшего брата. Когда стало известно о той женщине и ее ребенке, он взял на себя ответственность, чтобы разозлившийся Николас не выкинул из «Крейн Груп» Аарона. Валери верно рассудила – у старшего сына больше шансов стать законным наследником, чем у Виктора. Аарон стремился к этому, а Виктору было все равно. У него не было лидерских качеств, железной силы воли и крепких нервов. Он занимался живописью и куда больше любил искусство, чем бизнес. И брата с матерью тоже любил. А может, любил деньги, как и все Мунлайты. Елена не знает Виктора, поэтому не может быть уверена.

Она просто знает правду.

– Тебе не следует влезать в это, – отвечает Аарон. Его голос все такой же спокойный, даже отстраненный, но внимательная Елена чувствует раздражение мужа. И это ее радует, хотя она также не подает вида.

– Я беспокоюсь за вас, – продолжает она. – Не могу представить, что перестану общаться с сестрами так же, как ты с братом.

– Елена, может быть, тебе стоит беспокоиться о другом? – спрашивает Аарон. – Например, об отношениях с собственным отцом.

– Отношения с моим отцом закрыты для сплетен и обсуждений, – улыбается Елена. – Ты ведь настоял, чтобы он уехал в Швейцарию, подальше от журналистов. А вот Виктор все еще остается в Нью-Корвене. Вдруг журналистам станет что-либо известно о…

Аарон перебивает ее.

– Елена, я ведь сказал – тебе не стоит беспокоиться о делах моей семьи.

Она улыбается, глядя в его серые глаза. Ей хочется сказать: «А разве я – не твоя семья?» – но Елена понимает, что не стоит раззадоривать Аарона. Пусть думает, что она – смирившаяся со своим положением покорная жена.

– Хорошо, – говорит она. – Я хотела как лучше.

Оставшуюся дорогу они молчат. Он смотрит в экран ноутбука, она – на огни бездушного города. Она хочет увидеть звезды, а что хочет увидеть Аарон, Елена не знает. Возможно, ту женщину, Кэт, Кэтлин. А может, их ребенка.

Думать о его ребенке больно, несмотря на то, что Елена настраивает себя быть сильной.

Когда они приезжают, Алтон открывает ей дверь вместо Аарона, и их пальцы на несколько мгновений соприкасаются. Елена знает, что Алтон сделал это специально – он сходит от нее с ума. Она добилась своего.

А Аарон вновь ничего не замечает – думает о чем-то своем.

Он не знает, что Алтон, его верный пес, влюблен в Елену.

Это началось тогда, когда Аарон отправил ее в Европу прошлым летом, после того как узнал о ней и Чете. Для надежности он отправил с женой того, кому доверял, – секретаря, который должен был контролировать каждый шаг Елены. И она воспользовалась этим, решив, что на войне хороши все средства.

Раньше Елена никогда не задумывалась над тем, какое впечатление она производит на мужчин, и только к тридцати годам поняла, что это – ее главное оружие. И она должна пустить его в ход. Если, конечно, хочет быть счастливой. Она затаилась, решив сделать вид, что сдалась. А сама разработала настоящую стратегию.

Сначала Елена решила, что должна подружиться с молчаливым Алтоном, который докладывал Аарону о каждом ее шаге. Во многом Алтон подражал боссу: зачесанные набок волосы, строгие костюмы, начищенные до блеска ботинки, скупые движения и слова. Для того, чтобы сблизиться с ним, Елена стала активно ходить в театр, оперу и балет – в Париже, одном из ее любимых городов, язык которого она прекрасно знала, таких мест было предостаточно. Алтону пришлось всюду сопровождать ее. Несколько часов в день они проводили вместе. Елена чувствовала, что Алтон не слишком доволен своим нынешним положением – быть охранником жены босса ему не слишком нравилось, однако спорить с Аароном он не мог. Поэтому Елена не спешила. Все делала плавно и медленно. И Алтон постепенно привыкал к ней. Как собака к новому хозяину.

Позднее Елена, узнав, что Алтон любит гольф (первое отличие от мужа!), стала ездить в гольф-клубы. И Алтон снова сопровождал ее. Сначала он стоял в сторонке, наблюдая за ее неумелой игрой, потом стал давать советы, а через какое-то время и сам включился в игру. Постепенно, шаг за шагом, Елена смогла сделать так, что их отношения с Алтоном стали дружескими. Между дружбой и любовью расстояние гораздо меньше, чем между равнодушием и любовью.

Удивительно, но все шло по ее плану.

Ближе к Рождеству Елена стала чаще посещать рестораны, где их с Алтоном частенько принимали за семейную пару. Ее это смешило, а его – смущало. Однако, как говорится, человек привыкает ко всему, и вскоре Алтон перестал испытывать неловкость. В канун Рождества они гуляли по нарядной Вене, искрящейся огнями, как новогодняя елка гирляндами. Смотрели фейерверки на Ратушной площади, вместе смеялись и вместе пили горячий глинтвейн в кафе. А потом она уснула на диване в гостиной шикарного номера, который снимала, и Алтон накрыл ее одеялом. Тогда он впервые не сказал Аарону о том, что они вместе встречали Рождество – сухо отчитался, что Елена провела Рождество в Старом городе и ничего из ряда вон выходящего не произошло. Однако взгляд его стал другим. Елена чувствовала в нем тепло.

Постепенно она усиливала нажим, прекрасно понимая, что такие люди, как Алтон, любят хрупких беспомощных женщин, которым нужно подставить свое плечо. После Нового года она сделал вид, что упала в обморок в ванной комнате. Прибежавший на шум Алтон увидел ее, лежащую на полу в одном лишь коротком полотенце, обернутом вокруг тела. Он взял Елену на руки и отнес на кровать, где она и пришла в себя, прекрасно зная, какое впечатление произвела. Еще через несколько дней Алтон нашел ее в баре отеля, печальную и с покрасневшими глазами.

– Что с тобой, Елена? – спросил он, глядя на нее с тревогой. – Что случилось?

– Ничего, Алтон, – улыбнулась она ему. – Просто сегодня… плохая погода. Серо.

– Я вижу по твоему лицу – что-то случилось, – не поверил ей Алтон и отобрал стакан с виски, который Елена поднесла к губам.

Какое-то время они сидели молча.

– Я жалкая? – спросила вдруг она, поднимая на него взгляд. Длинные светлые распущенные волосы закрывали ее лицо, визуально делая еще более тонким. Елена знала, что выглядит потерянно. Даже алкоголь не мешал ей контролировать себя.

– Что? – нахмурился Алтон. Он сразу проглотил эту наживку.

– Я действительно жалкая? – спросила Елена.

– Кто тебе это сказал?

– Неважно. Да я и сама знаю, – она опустила голову и прикрыла глаза, словно не могла больше сдерживать слез.

– Елена… Ты… Это он сказал?

– Неважно. Извини. Я порчу тебе настроение, – Елена закрыла глаза подрагивающими пальцами. – И прости, что вместо того, чтобы быть в Нью-Корвене и заниматься делами, ты вынужден таскаться за мной.

– Тебе не за что просить прощения, – мягко отозвался Алтон, глядя на нее блестящими глазами.

– Я скажу ему, чтобы он отправил тебя в Нью-Корвен, – Елена снова потянулась к бокалу, но Алтон не дал ей взять его.

– Я хочу оставаться рядом. Ты не жалкая. Ты одна из самых потрясающих женщин, которых я встречал, – тихо, но твердо сказал Алтон. – Ты красива, умна, образована, интересна. Идеал.

Елена рассмеялась, но когда он накрыл ее руку своей, вздрогнула.

– Это не так.

– Так. За эти месяцы, что мы пробыли рядом, я открыл в тебе другую Елену. Не ту холодную красавицу, безучастную жену босса, которую знал все это время. А яркую, добрую и нежную Елену, которая умеет смеяться и грустить. Елену, у которой болит душа.

Он обнял ее, и Елена прикусила губу от острого приступа вины перед Алтоном, но почти тут же ей вспомнилось, как люди мужа избивали Чета, вспомнились слова Аарона о ее отце и сестрах, и жалость выветрилась из ее сердца.

Она обняла Алтона в ответ, видя перед собой лицо Чета. Его глаза. Его улыбку. На миг ей даже показалось, что ее обнимает не Алтон, а Чет, и оттого на глазах выступили слезы – настоящие слезы, на которые купился Алтон.

Между ними ничего не было – любовь Алтона была платонической, какой была любовь средневекового рыцаря к прекрасной даме. И Елена активно подпитывала эту иллюзию настоящей любви словами и действиями. И вскоре Алтон внушил сам себе, что должен спасти свою даму, подарить Елене свободу и сделать ее счастливой.

Однажды он рассказал ей о семье Аарона.

Рассказал о том, что у него есть любимая женщина, ее зовут Кэтлин, и она – простая продавщица, без титулов, денег и модельной внешности.

О том, что вместе они уже почти семь лет – встретились за два года до свадьбы с Еленой.

О том, что у них есть ребенок – очаровательная девочка, которую зовут Алиса. Ей около шести, и она очень похожа на мать, а Аарон в ней души не чает.

Почему-то именно это выбило Елену из колеи – не измены, не жена, а то, что девочку зовут так, как зовут ее любимую с детства книжную героиню. Так, как она хотела назвать свою дочь.

Алиса.

Елена сотни раз пыталась представить, каким отцом для их детей будет Аарон. Она всегда думала, что хорошим – в меру строгим, но заботливым. Пусть он будет холоден к ней, но станет любить дочку или сына, которых она могла бы ему родить. И он действительно любит своего ребенка. Ребенка от другой женщины. А ей, законной жене, он не дал даже шанса родить ребенка.

А еще Алтон рассказал Елене о том, что Виктор лишь прикрывает брата.

– Когда мистер Мунлайт узнал о существовании Кэтлин и Алисы, Аарон хотел признаться отцу, но Валери остановила его, – рассказывал он, сидя с Еленой перед в полутемной гостиной, которую обогревал электрический камин – искусственный огонь плясал на панели и отражался в глазах молчащей Елены. – Аарон был ее надеждой. Он единственный из всех детей мистера Мунлайта подходил для управления корпорацией – амбициозный лидер. Она знала, что мистер Мунлайт порвет с Аароном все связи, ведь только-только прошла ваша с ним свадьба, которую все таблоиды называли самой идеальной свадьбой последних десятилетий. А тут такой позор. Поэтому Валери попросила Виктора помочь брату. Они всегда неплохо ладили, кроме того, Виктору была обещана финансовая поддержка после того, как «Крейн Груп» полностью перейдет в руки Аарона. К тому же после разрыва с отцом Виктор стал свободным – он сам так говорит. Мать и брат поддерживают его деньгами, а он занимается творчеством, путешествует по всему свету и учится у самых лучших мастеров живописи. Это было выгодно всем, – подытожил Алтон и грустно взглянул на задумчивую Елену. – Только ты ничего не знала.

– Все правильно. Я ничего и не должна была знать, – согласилась Елена. – Кто рассказал Николасу о семье Аарона?

Имя «Алиса» она не могла произнести вслух.

– Точно не известно. Но, скорее всего, Эмма, – ответил Алтон. – Хоть она и последняя жена мистера Мунлайта, ее позиции самые шаткие. У них лишь одна общая дочь, которая не будет бороться за права на наследство. Эмма всегда боялась, что ей почти ничего не достанется. И всегда пыталась избавиться от конкурентов.

Елена лишь улыбнулась. Эмма, Валери, Милдред – они готовы были глотки перегрызть друг другу. Потому их дети никогда не общались и были друг другу словно чужие.

– Как вышло так, что Виктор смог выгородить Аарона?

– Когда люди мистера Мунлайта поехали к Кэт, Виктор как раз находился там – приехал в гости, он знал про племянницу. А дальше все сложилось одно к другому, – ответила Алтон, не отрывая от Елены влюбленного взгляда.

– Он счастлив с ними? – последнее, что спросила Елена. И Алтон кивнул. Счастлив. Очень.

Еще Алтон пообещал достать для Елены кое-какие документы, в том числе данные об офшорах, которые использовал Аарон для уклонения от налогов. Об этом Елена теоретически знала – бизнес не бывает чистым, бизнес такой империи, как «Крейн Груп», имеет множество тайн.

Заполучив в руки эти козыри – семью и офшоры, – Елена могла не только покинуть свою золотую клетку, но и обезопасить Чета. Нужно лишь еще немного выждать. И она прижмет мужа – так, что ему не останется ничего другого, кроме как пойти у нее на поводу.

Елена смотрит на сосредоточенное лицо Аарона, освещенное экраном ноутбука, и думает, что могла бы быть отличной женой для него: если не любящей всем сердцем, то верной, заботливой и всепрощающей. То, как она собирается поступить – это последствия его выбора.

Машина тормозит. Они идут в дом – огромный, стильный, холодный. Елена не чувствует себя в нем счастливой и, глядя на Аарона, который теперь разговаривает по телефону с кем-то из подчиненных, понимает, что и ему этот дом не по нраву. Но если раньше она чувствовала перед мужем отголоски странной вины, то теперь в ее сердце только злость. А перед глазами стоит окровавленное лицо Чета. Елена безумно по нему скучает.

Аарон уходит в свой кабинет, а Елена берет вино и направляется в сад. Сад – единственное место, в котором она чувствует себя уютно. Она сидит в плетеном кресле, бездумно потягивает вино, кутаясь в шаль, и думает о Чете. Ее любовь – словно болезнь, но выздоравливать Елене совершенно не хочется. После встречи с Четом она снова почувствовала себя живой. И пусть сейчас ей больно, но она до сих пор чувствует себя живым человеком, а не ходячей куклой.

Нет, любовь к Чету не болезнь. Это – вакцина.

Звук мотора машины заставляет Елену вздрогнуть и вернуться из своих мыслей в реальность. Она видит отсветы фар, идет к деревьям и понимает, что Аарон куда-то уезжает – его автомобиль мчится к воротам.

Куда-то.

К своей настоящей жене. И к своему ребенку.

Елена уверена, что именно туда Аарон едет посреди ночи. Домой он не возвращается – сразу едет на работу. А Елена занимается подготовкой к интервью. Они в очередной раз должны дать понять всем окружающим, что их семья – идеальна. И она надеется, что этот раз – последний.

Елена занимается всем машинально, а ее мысли скачут то к Алисе, то к мужу, то к Чету – единственному ее лучу яркого света. Елена понимает, что слишком зависима от своих чувств, несмотря на то, что прошел почти год. Возможно, это показатель искренней любви. Елене хочется так думать.

Сначала она считала, что их отношения с Четом – своего рода игра, и для нее, и для него. И что волны времени обязательно смоют их чувства с берега жизни. Однако этого не происходило. И он, и она ужасно скучали друг по другу, каким бы глупым это ни казалось. Их общение ограничивалось короткими переписками, несколькими звонками и одной встречей.

Когда Елена впервые после долго времени услышала голос Чета, родной до слез, она стояла на балконе отеля, с которого был виден ночной Париж и сверкающая Эйфелева башня. Дул ветер и, кажется, вот-вот должна была начаться гроза, однако Елене было все равно. В тот момент для нее существовал только один лишь Чет. Услышав его голос, она сразу поняла, как сильно скучает по нему и как ярко горят ее чувства в груди – пылают, словно подожженные сухая трава. Однако она произнесла, стискивая пальцами перила:

– Ты свободен, Чет. И должен делать то, что хочешь.

– В смысле? – не понял тот и напрягся. – Что ты этим хочешь сказать, детка?

– Я знаю, что твои чувства ко мне – своего рода приключение, – делано спокойным голосом ответила Елена. – Мальчикам это свойственно. Но ты не должен зацикливаться на этом. Забудь об этом приключении и найди другое.

– Ты знаешь меня лучше, чем я – себя? – с усмешкой в голосе спросил Чет.

– Нет.

– То есть ты хочешь сказать, что бросаешь меня? – тихо спросил он, и Елена с трудом расслышала его из-за завывания ветра.

– Я не хочу, чтобы ты терял время, – терпеливо пояснила Елена и сильнее сжала перила.

«Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня снова».

– Из-за тебя я потерял себя, а не время, – заявил Чет. – Ты мне нужна. Понимаешь? Нужна. И, черт побери, никакое это не приключение. Это гребаные чувства. Мать их!.. – кажется, он что-то пнул.

– Чет… – попыталась что-то сказать она, но ее перебили.

– Помолчи. Выслушай меня. Елена, малышка, я тебя люблю. Дьявол, я никогда в жизни не думал, что скажу это, но я говорю – вот до чего я опустился! Я тебя люблю, – повторил Чет. – Постоянно думаю о тебе – сам не свой. Хочу увидеть тебя. Обнять. Забрать себе у этого выродка. И не отпускать. Никогда. Поняла меня?

– Поняла, но… – порыв ветра поднял в воздух светлые волосы Елены, которая слушала слова Чета с замиранием сердца.

– Мне плевать, что мы такие разные. Плевать, сколько тебе лет, кто ты и кто твой муженек, – хрипло сказал Чет. – Я просто хочу быть с тобой, моя Елена Прекрасная. Плевать на твоего Менелая. Если нужно – я развяжу свою Троянскую войну. Но ты будешь моей. Я не дурак, малышка, понимаю, что ты думаешь обо мне: нищий идиот, который польстился на твою красоту и бабки. Но это не так. Ты для меня – половина мира. Без тебя фигово, – совсем тихо добавил он. – Я как наркоман. Постоянная ломка.

Он говорил ей это и что-то еще, а Елена стояла, не обращая внимания на начавшийся дождь, слушала Чета, и в ней поднималось странное чувство. Она должна выгрызть свое счастье. Должна победить Аарона. Должна защитить их с Четом любовь.

После этого разговора она и решила действовать.

За год они встретились лишь раз – в феврале, когда Елене нужно было приехать в Нью-Корвен на день рождения Аарона. Она, как и всегда, должна была играть роль гостеприимной хозяйки его дома, и именно в то время, при незримой помощи Алтона, ей удалось встретиться с Четом в доме у сестер.

Это был всего час. Жалкий час, показавшийся им обоим мгновением.

Когда они увидели друг друга, то просто обнялись. Елена сидела на коленях Чета, положив голову ему на плечо и не веря своему счастью. А Чет гладил ее по волосам и шептал что-то теплое. Поцеловались они лишь на прощание, и от этого поцелуя, долгого и глубокого, переполненного такой светлой щемящей нежностью, что хотелось кричать, у нее закружилась голова.

А еще они говорили. Елена просила Чета вести привычный образ жизни, чтобы Аарон ничего не заподозрил, и сказала ему, что сама обо всем позаботится – и о муже, и об их с Четом будущем, а он должен просто дождаться ее. И не наделать глупостей. Чет обещал. Гладил ее волосам, рукам, целовал тонкое бледное запястье и обещал сделать все так, как Елена скажет ему. И если сначала Елена боялась этой встречи – вдруг их чувства остыли? – то после нее стала более стойкой. Чет был для нее словно личная батарейка.

Она будет идти вперед и все доведет до конца.

Ради него. Ради самой себя.

Ради них. И их общего будущего.

Елена продолжает свою тайную борьбу за счастье.

Днем она получила от Алтона фотографии, которые ему удалось наконец сделать. На них Аарон запечатлен вместе со своей семьей: невысокой светловолосой девушкой с пухлыми губами и выразительными глазами и девочкой лет шести. Они стоят на заднем дворе какого-то дома. Судя по всему, Кэт провожает Аарона.

Елена никогда раньше не видела Кэтлин и смотрит на нее с интересом – хочет понять, чем та так сильно привлекла Аарона. Но не видит в ней ничего необычного – обычная симпатичная девушка: невысокая, с женственными формами, приятная и улыбчивая, одета в голубые джинсы и простую футболку. Но на фото Аарон держит ее за руку и улыбается.

Елена даже увеличила снимок, разглядывая лицо мужа.

Да, оказывается, Аарон умеет искренне улыбаться. Это было настоящее открытие. Улыбку мужа Елена видела только во время фотосессий. А тут он улыбается этой Кэт, и в его взгляде нет привычного холода. И Кэт улыбается ему в ответ. Кажется, Аарону плевать, что у нее не слишком ровные зубы, и что на ней нет брендовых шмоток, и что она – совсем не идеальная.

Алиса – малышка с двумя высокими светлыми хвостиками – стоит рядом с родителями, уперев руки в боки. Кажется, она недовольна, что папа уходит. И, глядя на нее, Елена вдруг даже улыбается – надо же, какая у ледяного айсберга по имени Аарон дочь.

Его дочь.

Не их.

Его.

Он неплохо устроился. А она должна прожить эту жизнь в одиночестве.

Этому не бывать. Елена отстоит свое право на счастье.

* * *

Во время съемок для популярной передачи, в которой рассказывается, как живут современные бизнесмены и аристократы, Аарон разбивает чашку из чайного сервиза, некогда принадлежащего тетке Елены.

Это антикварный сервиз, произведенный почти два столетия назад на русском Императорском фарфоровом заводе и считающийся семейной реликвией. По преданию, этот сервиз был подарен одним из членов императорской семьи предкам старой графини и стоил больших денег. А потому доставался в исключительных случаях и для исключительных людей. Сегодня исключение сделали специально для съемок. Журналистка, бравшая у Мунлайтов интервью, хотела придать атмосфере в доме еще больше утонченности и изящества. И показать их не только как современную яркую пару, на которую должны равняться простые жители мегаполиса, но и как молодую семью, следующую культурным традициям и устоям.

Как это случилось, Аарон и сам не понимает. Только что он спокойно сидел перед чайным столиком, обнимая Елену за точеные плечи и отвечая на вопросы журналистки, а затем одно неловкое движение рукой – и разбитая чашечка лежит на полу у его ног.

Аарон всегда был пунктуальным, обязательным и осторожным. Он не попадал в глупые ситуации, знал, как нужно вести себя, и был готов хладнокровно отражать любые атаки. Однако эта чертова чашечка выводит его из себя, хотя, разумеется, он не подает виду. Ему безумно неловко, потому что на разбитую чашечку смотрят все присутствующие в гостиной его дома. И он чувствует себя глупо. Но еще более глупо Аарон чувствует себя тогда, когда Елена улыбается журналистам, говорит: «Ничего страшного», – и начинает собирать осколки голыми руками.

Естественно, она порезалась – на белом пальце появляется алая кровь. Елена вздрагивает от боли, но продолжает улыбаться. Почти тут же к ней подскакивает горничная, которая моментально убирает осколки. А Аарону приходится перевязывать ей палец. Он знает, что должен сделать это, чтобы показать свое отношение к Елене. Но при этом Аарон не смотрит в ее лицо, которое находится слишком близко к его лицу.

Журналисты клюют – они считают их поведением безумно милым. Такая безупречная пара – и столько заботы друг о друге. Слыша их, Аарон лишь хмыкает про себя. Почему люди такие глупые? Разве они не могут отличить фальшь от искренности? Разве не понимают, что между ним и этой женщиной ничего нет, не было и быть не может?

– Извини, – бросает он Елене уже после того, как интервью и фотосъемка закончены и журналисты покидают их особняк.

Жена вопросительно смотрит на него.

«За что?» – спрашивают ее равнодушные серые глаза.

– За чашку из сервиза твоей тетки. Я куплю тебе новый.

– Такой – не купишь, – улыбается уголками губ Елена. – Он был выполнен в единственном экземпляре.

Аарон отчего-то начинает злиться. Она специально говорит ему это? А Елена словно чувствует его состояние и уточняет:

– Ничего страшного. Это не мой любимый сервиз. Не нужно покупать новый.

– Тогда купи себе что-нибудь другое, – отвечает Аарон. – Я чувствую себя виноватым.

Он ненавидит это чувство. Наверное, потому что оно почти всегда с ним. Он виноват перед Кэт, перед своей дочерью, перед Еленой. И даже перед отцом, который в последнее время стал просто невыносим.

– Если чувствуешь себя виноватым, не отправляй меня в этом месяце в Европу, – просит Елена.

– Разве тебе не нравится там? – склоняет голову набок Аарон.

С того дня, как он увез ее домой из того тихого отеля, в котором она была с Четом, муж ни разу не вспомнил об этом. Как будто бы у Елены и не было другого мужчины. Как будто бы она сама хочет жить в Европе. Как будто бы все хорошо.

– В ближайший месяц будут дни рождения у Этел, моей подруги и твоей матери. Мне нужно будет присутствовать на каждом из них. Кроме того, через три недели ты открываешь свой фонд, и я также должна присутствовать на этом событии. Я не говорю о том, что меня потеряли в высшем свете и начинают ходить непонятные слухи. Зачем они нам?

Все логично. Зачем? К тому же со своим музыкантом Елена больше не общается. И не общается ни с одним мужчиной. Аарон принимает решение:

– Хорошо. Оставайся, Елена. Однако Алтон продолжит тебя сопровождать. Всюду, разумеется.

– Это так необходимо? – спрашивает она.

– Безусловно, – пристально смотрит на нее муж. – И не наделай глупостей.

– Не наделаю, – обещает она. – Что мне отвечать твоему отцу, если он снова затронет тему детей?

– Скажи, что лечишься, – сухо отвечает Аарон.

– Может быть, нам все-таки стоит подумать над этим? – вдруг спрашивает Елена, глядя в ледяные глаза мужа. – Я была бы хорошей матерью.

– Поговорим об этом в другой раз, – отвечает Аарон. – Мне пора ехать на деловую встречу.

– Да, конечно, – тихо соглашается Елена. – Хорошего дня.

Аарон уходит и до ночи работает – бесконечные совещания, встречи, звонки, куча бумаг, каждая из которых требует его подписи. Из офиса он уезжает в первом часу ночи. Однако едет не домой, а к Кэт. Она давно привыкла к тому, что Аарон приезжает к ней внезапно, чаще всего рано утром или поздно ночью. И она всегда его ждет – он видит это по ее медовым глазам, полным тепла.

Аарон благодарен Кэт за то, что она ждет его и принимает, за то, что согласилась на роль любовницы, хотя это слово терзает его самого. Благодарен ей за Алису и за заботу. Он может доверять только ей, никому больше. И только рядом с Кэт Аарон может расслабиться.

…Они познакомились почти семь лет назад, совершенно случайно. Кэт забегала к своей Джессике, которая в это время работала в штаб-квартире «Крейн Груп», чтобы принести важные документы, забытые сестрой дома. Она передала ей документы и поспешила назад – в это время Кэт училась в колледже и подрабатывала в супермаркете. Она зазевалась на пешеходном переходе, а какой-то мальчишка вырвал из ее рук сумочку и оттолкнул ее на оживленную дорогу. Прямо под колеса машины Аарона Мунлайта, который ехал на работу. Он едва не сбил Кэт, но все же успел резко затормозить. Капот его дорогого автомобиля остановился в нескольких сантиметрах от упавшей девушки. Аарон тогда испугался – не того, что мог лишить жизни или покалечить незнакомку, а гнева отца, когда тот узнает, что сын вляпался в скандал. Аарон выбежал из машины и посадил Кэт на заднее сиденье, решив отвезти ее в больницу, чтобы удостовериться, что с ней все хорошо. Кэт отчаянно отбивалась, но ей пришлось ему уступить. А потом Аарон зачем-то потащил ее в ресторан, в ВИП-зону, чтобы их никто не смог увидеть.

Кэт ужасно стеснялась, и Аарон нашел это забавным – на тот момент его окружали девушки из богатых семей, которым уверенности и самолюбия было не занимать. Кэт казалась зверушкой из зоопарка, которую он с интересом изучал. Очень милой, светловолосой, с улыбчивым лицом, большими голубыми глазами, чуть вздернутым носиком и пухлыми губами. Она была невысокой и, хотя не могла похвастаться идеальными формами, казалась Аарону женственной даже в джинсах, футболке и кардигане. Кроме того, она понятия не имела, кто он на самом деле. Девушка не отличала дорогих часов от поддельных, не видела особой разницы между простыми костюмами и брендовыми. И все, что смогла заметить, так это дорогую машину. Они провели с ней пару часов. Кэт немного освоилась, и они разговорились. А продолжили разговор на следующий день, когда Кэт в ответ пригласила Аарона в какой-то шумный бар, где ему приходилось прятать лицо. Потом они целую ночь гуляли по ярко освещенным улицам Нью-Корвена. И поцеловались на рассвете, стоя на крыше какого-то здания, на которую его протащила Кэт.

Аарон до сих пор помнил этот поцелуй. Легкий, невесомый и будоражащий. Ни с одной другой девушкой он не чувствовал ничего похожего – только мимолетную страсть. Они целовались, и небо над ними было залито теплой сиренью и мягким золотом. Аарон, не понимая, что делает, перебирал густые волосы Кэт, а она обнимала его за пояс.

Их встречи продолжились. И вскоре он понял, что не может без Кэт. А она – без него.

Эта девушка была самым искренним и добрым человеком из тех, кого он встречал в своей жизни. В ней было столько света, столько тепла и столько желания сделать его счастливым, что Аарон, глядя в лицо Кэт, невольно начинал улыбаться, хотя всегда считался человеком сухим и холодным.

Он стал ее первым мужчиной – с одной стороны, Аарона это удивило, но с другой, он был доволен этим. Будучи собственником, Аарон не любил делиться своими вещами и своими людьми с другими. Тогда он твердо решил, что останется с Кэт навсегда. Но при этом он знал, что отец не примет его выбор – Николас настаивал на выгодной партии.

«Ты – будущий наследник моей империи. Рядом с тобой должна быть не просто богатая красотка, а женщина с головой, достойная того, чтобы взять твою фамилию», – неоднократно говорил отец. И Аарон не спешил знакомить его с Кэт. Он решил, что сначала возглавит «Крейн Груп», а затем уже объявит о своей женщине. И та была с ним согласна – никогда не перечила любимому.

Потом Кэт забеременела – случайно – и родила ему дочь, Алису, в которой Аарон души не чаял. Кэт и малышка стали для него самыми важными людьми на свете. Однако в этот же год ему пришлось жениться на Елене. Это была вынужденная мера – с одной стороны, отец давно настаивал на этом, с другой, откуда-то ему стало известно про Кэт и дочку. Виктор прикрыл брата от гнева отца, но Аарону требовался дополнительный щит – официальная жена.

Ему пришлось согласиться на свадьбу скрепя сердце. Довольный отец предоставил ему досье на нескольких отобранных им женщин, потенциальных жен для старшего сына: три благородные аристократки, две дочери миллиардеров, с которыми сотрудничал отец, и любимая племянница влиятельного политика. Аарон выбрал ту, которая, по его мнению, была бы самой кроткой. Ту, которой он смог бы закрыть рот в случае непредвиденной ситуации. Потому его выбор пал на Елену. Голубая кровь, образование, титул и… нищий отец в долгах. Такая не должна будет упрямиться и закатывать скандалы. Такая все вынесет ради того, чтобы ее отцу и сестрам помогли. По случайности Елена оказалась и самой красивой среди претенденток в его будущие жены.

Елена Мунлайт была идеальной – красивой, грациозной, воспитанной, умной. С ней не стыдно было показаться в высшем свете. Она могла стать совершенной женой в глазах отца и общественности. К тому же передавала свой титул наследнику. Для такого, как Аарон Мунлайт, Елена была лучшей партией. Взамен она получала деньги, много денег, которых хватило и на покрытие долгов отца, и на обучение сестер, и на красивые наряды.

Да, Елена была невероятной, но какой же она оказалась холодной! Привыкший к свету Кэт Аарон не мог находиться с ней долгое время рядом. Она его раздражала: своим голосом, жестами, даже запахом – он ненавидел аромат зеленого чая. Однако Аарон послушно приглашал ее на свидания, разговаривая с ней, словно робот, а потом сделал предложение. После этого он впервые за долгое время напился и со злости разбил кучу дорогих бутылок в домашнем баре. А потом сидел на полу, не замечая, что порезался, и думал о Кэт. И о том, что он предал ее.

Но любимая женщина поняла его. И сказала, что если нужно, он должен жениться. Она не станет мешать – знает, что ему не ровня. Аарон обнимал ее, целовал в висок, щеку и шептал, что она не должна так говорить. И что он очень любит ее. И никогда не оставит.

Свадьбу Аарона и Елены называли одной из самых шикарных и ярких за последние десятилетия. На нее были потрачены миллионы долларов, а на торжественной церемонии присутствовала вся элита страны. Елену и Аарона называли образцовыми мужем и женой, говорили, что они созданы друг для друга, провозглашали идеальными. Но никто не знал, что на самом деле они были друг к другу равнодушны. Елена приняла предложение только из-за денежной нужды, а у Аарона есть настоящая семья. Жена и дочь. И он никогда о них не забывал. И всегда защищал.

Сейчас Аарон тоже едет к ним, несмотря на ночь за окном. Он привычно заходит в дом на тихой улочке, спускается вниз и по тайному ходу попадает в их с Кэт дом, в котором чувствует себя счастливым.

Она не спит. С ногами сидит на диванчике в гостиной и смотрит какой-то фильм. На ней – легкая ночная рубашка, короткая и открывающая покатые плечи. Не такая изысканная, какие обычно носит Елена, но Аарон чувствует, как его сердце, в шутку называемое подчиненными железным, начинает биться быстрее. Идеальная Елена никогда не вызывала в нем желания, а вот Кэт его просто манит. Он всегда хочет ее.

Аарон собирается неслышно подойти к ней и обнять со спины, однако она словно чувствует на себе его взгляд и поворачивается. Улыбка тотчас озаряет ее лицо.

– Аарон! Ты приехал! – она встает с дивана и бежит к нему, а он обнимает Кэт, вдыхая аромат ее волос. – Я так скучала.

– И я скучал, – отвечает он и наконец нежно целует Кэт. Однако она быстро отстраняется, держа теплые ладони на его лице.

– Ты голоден? Я приготовила ужин, мясо, как ты любишь, и…

– Я не голоден, – перебивает ее Аарон. – Просто немного устал.

– Сделать тебе кофе?

– Нет, просто посиди со мной.

Он стаскивает с себя пиджак, галстук и ложится головой на ее колени, а Кэт перебирает его волосы. Они смотрят друга на друга и улыбаются.

– Как прошел день? – спрашивает Кэт.

– Как и всегда. Много работы. А у тебя?

– С утра мы были в торговом центре, и Алиса очень капризничала – ты должен поговорить с ней на эту тему, хорошо, дорогой? Тебя она слушает больше, чем меня, – просит она, не отрывая взгляда от его лица.

– Хорошо, солнце. – Аарон ловит руку Кэт, целует в костяшки и кладет себе на грудь. Присутствие этой женщины всегда его успокаивает. Она его личный антидепрессант. – Что вы делали в торговом центре?

– Покупали подарок для подружки Алисы. У нее был день рождения. Вечером мы ходили на праздник и вернулись почти в одиннадцать. Алиса так набегалась, что почти сразу уснула.

– А ты? – спросил Аарон.

– А я ждала тебя, – Кэт склоняется к нему и, щекоча кончиками волос, целует в губы. – Знала, что ты приедешь.

Аарон, поддавшись порыву, хочет сказать, что любит ее, но не успевает. По телевизору начинается реклама. Показывают кадры из будущей передачи, той, для которой сегодня снимали Елену и Аарона – телевизионщики оперативны.

Кэт видит своего Аарона и его законную жену, сидящих в гостиной их шикарного дома. Они красивые, уверенные, стильно одетые. Подходящие друг другу. Муж и жена. Настоящие.

Кэт замирает, вглядываясь в экран.

Слова любви так и остаются на губах Аарона. Он медленно встает. И замечает, что на экране та чертова чашка еще цела – стоит рядом с ним.

Телезрители и не догадываются, что сейчас она уже разбита. И они видят то, чего нет.

И никогда не было.

– …Интервью с одной из самых ярких и крепких пар нашего времени, – говорит мелодичный женский голос за кадром. – Елена и Аарон Мунлайты. Она – аристократка, бывшая балерина, магистр прикладной лингвистики, светская львица и филантроп, он…

Аарон выключает телевизор на кадре, где он обнимает Елену, а та заботливо поправляет его двубортный пиджак. И поворачивается к Кэт. Она сгибает коленки и прижимает их к груди. В ее глазах – тысячи невыплаканных слез. Но она сдерживается.

– Кэт, – мягко произносит Аарон, не понимая, почему она так остро реагирует.

– Я всегда думаю, насколько хуже нее, – вдруг произносит она вмиг пересохшими губами. – Она умна, красива, образована – действительно под стать тебе, Аарон. Она идеальная.

– О чем ты говоришь? – хмурится он. – Ты же знаешь, что мне нужна только ты.

Аарон берет ее за руку.

– Я все понимаю, милый, – шепчет Кэт, сжимая его ладонь крепче. – Но я безумно ревную тебя к ней. Она – твоя настоящая жена. Законная. Одобренная твоим отцом. А я – просто любовница, и даже наш ребенок – незаконнорожденный. Когда ты с ней, я ревную… Безумно ревнукю. Постоянно думаю, насколько я – хуже, а она – лучше. Хотя ревновать должна она, а не я. Ревновать должна жена, а не любовница. Я ужасная. Почему любовь делает нас монстрами? – шепчет она.

– Кэт, перестань. Для меня ты – лучшая женщина этого города. Этой страны. Этой планеты, – тихо, но твердо произносит Аарон. Он не очень понимает все эти нежности и откровения, но иногда они необходимы.

Кэт закрывает лицо свободной рукой – она не любит, когда он замечают ее слезы. Особенно Аарон – рядом с ним Кэт хочет быть сильной и смелой, но иногда у нее это не получается.

– Я вижу ее на обложках журналов, слышу о ней по телевизору, читаю про нее статьи в Интернете, – глухо говорит Кэт. – Елена Мунлайт – всюду. Идеальная женщина. Волшебная жена. Бренд. Вчера по радио рассказывали о том, как она помогает больным детям. И в такие моменты я чувствую себя еще более жалко, чем обычно. Она хороший человек, твоя жена. А ты изменяешь ей со мной.

– С тобой мы познакомились раньше, – как бы невзначай роняет Аарон. Он ненавидит эти разговоры.

– Но она законная супруга, – продолжает Кэт. – Мне так перед ней стыдно, но я не могу тебя отпустить. И… Аарон, не думай, что я хочу, чтобы ты бросил ее и женился на мне. Я все понимаю. Но я так боюсь, что однажды ты вернешься ко мне после нее и поймешь, какая я жалк…

Аарон закрывает ей рот ладонью.

– Перестань. Не говори так про себя. Меня это злит, – предупреждает он. – Ты ведь не хочешь ссоры?

Кэт мотает головой. Не хочет. Она хочет к нему на ручки. Хочет обнять его и не отпускать.

Аарон понимает ее без слов и прижимает к себе. Он терпеливо ждет, когда Кэт успокоится, а потом ведет за руку на кухню, где делает для нее успокаивающий травяной чай. Правда, Кэт делает лишь пару глотков – больше не может, говорит, что ее тошнит.

– Съела что-то не то, – вздыхает она. – Плохо чувствую себя второй день. Можно мне просто холодной воды? И прости за слезы. В последнее время я слишком нервная.

Аарон исполняет ее просьбу, не сводя пристального взгляда с ее ног – и без того короткая ночная рубашка высоко задралась, оголяя светлую кожу. А потом он сажает ее на подоконник и начинает целовать – больше не может ждать. Кэт отвечает на его поцелуи нежно и неспешно, расстегивая пуговицы на рубашке и шепча какие-то глупости на ухо. Аарону слишком сильно нужно ее тепло, и он собирается заполучить его прямо здесь и сейчас. Однако не успевает – в коридоре слышится топот детских ног. Аарон отходит от Кэт, быстро застегивая рубашку, а она спрыгивает с подоконника и быстро поправляет ночнушку, которая стараниями Аарона задралась почти до талии.

Они оба делают вид, что просто разговаривают, когда в кухню вбегает Алиса с радостным криком:

– Папа приехал!

И обнимает Аарона.

– Я скучала! – заявляет она ему.

– Я тоже, котенок, – Аарон смотрит на дочку с любовью. Она в полосатой пижаме и босиком, а светлые – как у мамы – волосы взъерошены.

– Почему ты не спишь? – спрашивает Кэт строго.

– Потому что я хочу к папе! Папа, ты должен прочитать мне сказку на ночь, ты еще в прошлый раз обещал, но уехал!

И Аарон идет в спальню Алисы, чтобы выполнить обещание. К Кэт он возвращается спустя полчаса – она уже спит. Он решает ее не будить и какое-то время просто сидит рядом, рассматривая ее лицо.

Аарон разбудит ее рано утром, когда начнет вставать солнце.

Ее, свою настоящую жену.

Твой взгляд словно стрела. Пронзает.

Я покорен одной тобой.

Ты слишком теплая. Живая.

И я с тобой такой. Живой.

Глава 15

Снежные птицы

Мы не можем быть идеальными.

Но мы можем искренне любить.

Октавий смотрит в иллюминатор самолета, пересекающего Атлантику.

Он уже столько раз бывал в небе, что если сложить все эти разы вместе, получится целый год беспрерывного полета, а то и больше. Но каждый раз он ждет рассвета или заката. Сколько бы ни смотрел на них, никогда не видел одинаковых.

Кезон подшучивает над Октавием и говорит, что тот – чертов романтик. Октавию все равно. Он не считает себя романтиком. Скорее, реалистом. Хотя, надо признать, иногда его мысли уносятся к той девчонке, которая осталась в Нью-Корвене. К ее жгучим темным глазам, бледной полупрозрачной коже, под которой прячутся тонкие вены, красным пухлым губам.

Возможно, нужно было выбежать следом за ней из дома, поймать за руку, объяснить, что этот спор с Кезоном – глупость, а они – взрослые люди и не должны обращать на такие глупости внимания – ведь им хорошо вместе. И что она ему действительно нравится, хотя сначала ужасно раздражала. Но Октавий не побежал – разозленный и почему-то уязвленный, как будто бы его застали за чем-то дурным, он остался в своей квартире. Болезненная гордость захватила его с головой, заставив курить и пить алкоголь прямо из бутылки, злясь и на Лилит, и на Кезона, и на самого себя.

Только утром Октавия отпустило. Тогда он все-таки позвонил Лилит, однако дозвониться до девушки так и не смог – скорее всего, эта идиотка добавила его в черный список. Он звонил несколько раз, а утром следующего дня приехал к ней домой, пересилив себя. Даже цветы купил – темно-бордовые розы.

Дверь ему открыла ее подружка, имени которой Октавий не помнил. И сказала, что Лилит нет дома и никто не знает, где она. Он, разумеется, ей не поверил. Все девчонки одинаковые – наверняка строптивая Лилит не хочет видеть его и попросила подружку соврать.

И Октавий, выкинув розы прямо на лестничную площадку, ушел. Снова злой. С уязвленным самолюбием.

Он поступился принципами ради Лилит – звонил, пришел, даже проклятые розы купил и хотел извиниться, а она так откровенно динамит его. Ричард Фелпс – не мальчик на побегушках, который будет добиваться благосклонности какой-то там начинающей актрисы. Это девушки бегают за ним, а не он за ними. Пошла она, эта Лилит Бейкер или как ее там!

На следующий день он улетел в Нью-Йорк. И больше они не виделись.

Этот год был насыщенным: репетиции, студия, концерты, перелеты, съемки, фанатки, бесконечные тусовки – типичная жизнь рок-звезды. Женщины у него тоже были – такие, которых обычные люди могут видеть лишь на обложках глянцевых журналов и на экранах телевизоров. Но, надо сказать, Лилит прочно обосновалась в сердце Октавия. Он и сам не понимал, почему сравнивает каждую новую свою подружку с этой девчонкой.

Возможно, это происходило потому, что она была одной из немногих, кто так резко отказал ему, задев за живое. А ведь он мог сделать ее жизнь проще и лучше! Малышка Лилит – будущая актриса, и ему под силу было познакомить ее с лучшими режиссерами и составить протекцию для какой-нибудь неплохой роли. Ему под силу было сделать так, чтобы она не работала в каких-то третьесортных кафе. Чтобы жила в богемной атмосфере, как и полагается актрисе. Ей стоило лишь немного использовать свой актерский талант и разжалобить его, Октавия. Он бы повелся – спустя год музыкант понимает это. Он бы повелся на ее слезы, на ее взгляды, полные страдания, на ее слова.

Лилит все это прекрасно понимала, но все равно не пошла на мировую. Выбрала не его, а себя – свою гордость. Просто послала все перспективы и кинула его.

Из-за какого-то подслушанного разговора.

Из-за того, что ценила свою гордость больше, чем Октавий – свои возможности.

Из-за того, что не хотела терять время на такого, как он.

Скрестив под подбородком длинные пальцы, Октавий вспоминает требовательные губы Лилит. Его взгляд направлен в кремовые облака за иллюминатором, под которыми не видно океана. Музыка в наушниках не играет, но он не сразу замечает это – лишь только тогда, когда слышит голоса двух девушек, сидящих в соседнем ряду бизнес-класса.

Они думают, что Октавий не слышит их из-за наушников, а поэтому не слишком заботятся о том, чтобы понизить голос.

– Это все-таки он, да? – спрашивает одна из них – яркая блондинка с неестественными бровями, которые всегда раздражали Октавия.

– Он, точно он! – восторженно отвечает ее подружка – брюнетка, чьи брови точно такие же – изогнутые и неестественные. – Ричард из «Пепельных цветов»!

– Как его звали? Сладкий, да?

– О, да. И он до сих пор сладенький.

Они хихикают. Октавий тяжело вздыхает. Что бы он ни делал, как бы ни старался, но если без маски, то всегда ассоциируется со Сладким – безголосым, но смазливым. Сладкий – лицо «Пепельных цветов», о вокальной бездарности которого не говорил только ленивый. Позор матери, которую считают гениальной певицей. Нет, мать всегда заявляла, что все в порядке, но Ричард-то знает, что ей было из-за него нелегко.

Только маска Лорда Октавия спасает его от этого дерьма. Дает возможность действительно самореализоваться. Она помогла ему доказать, что он имеет не только внешность, но и талант.

Блондинка весело напевает один из хитов «Пепельных цветов».

– Я обожала эту песню, – говорит она. – У них было видео с потрясающим живым выступлением!

Брюнетка морщится:

– Так они же всегда пели под фонограмму.

– Тогда я не разбиралась, – смеется блондинка. – Главное – эмоции.

Девушки пытаются незаметно сфотографировать Октавия, но он отворачивается, не давая им сделать этого. Затем залпом выпивает вино, надевает солнцезащитные очки, натягивает кепку и, включив музыку, засыпает. Несколько дней подряд Октавий почти не спал из-за большой нагрузки, и теперь его организм берет свое.

Ему снится Лилит – она сидит на белоснежной широкой кровати с балдахином и, прячась за полупрозрачной шторкой, улыбается Октавию. Почему-то ее черные волосы стали длиннее и опускаются на светлые плечи мягкими волнами. Октавий садится к ней на кровать и спрашивает что-то, но Лилит не отвечает. Она заставляет его лечь – так, чтобы голова оказалась у нее на коленях, и просто гладит по волосам. А потом вдруг исчезает. Он вскакивает, зовет ее по имени, ищет, но Лилит нигде нет. Тогда Октавий выходит на балкон, откуда дует соленый морской ветер.

Он растерянно оглядывается по сторонам и понимает, что это вовсе не балкон, а сцена – Октавий попал на один из концертов «Красных Лордов». И теперь стоит спиной к неистовому залу. Фанаты позади него ревут – они хотят, чтобы началось шоу. Парни уже готовы к выступлению и ждут, когда он сядет за ударную установку, блестящую в свете софитов.

Но Октавий без маски. Он не может повернуться и показать всем свое лицо. А потому стоит спиной, сжав кулаки. Ему страшно, дыхание сбивается, сердце заходится, по спине течет пот. Зал шумит все громче и громче – он требует начала концерта, а Октавий не может сдвинуться с места, будто прирос к сцене.

Тогда к нему подходит Гектор, чье лицо почему-то остается белым, словно засвеченным, хватает Октавия за руку чуть ниже локтя и силой поворачивает лицом к залу. Зал замирает. Фанаты узнают его и начинают что-то кричать – что-то злое, обидное, агрессивное. По сцене от топота их ног бежит огромная трещина. И Октавий, чувствуя себя жалким, начинает падать. Будто с моста в холодную реку, а где-то в воде маячит белое лицо Лилит.

Октавий не просыпается, хотя проходящие мимо стюардессы с беспокойством поглядывают на спящего пассажира, голова которого то и дело мечется из стороны в сторону. Но они не решаются его будить.

А потом сон и вовсе заканчивается. Остается одна непроглядная тьма и тревожный покой.

Когда Октавий открывает глаза, оказывается, что до Нью-Корвена всего час. Долгий сон сделал перелет в родной город короче. Октавий завтракает – на этот раз пьет не вино, а гранатовый сок. И вспоминает кошмар, в котором воплотился самый большой его страх. Молчаливая Лилит тоже вспоминается, что Октавия раздражает. Пора бы перестать думать об этой девчонке. Надоела.

Когда он спускается по трапу, то почему-то твердо решает, что больше никогда не увидится с Лилит Бейкер.

В самом деле, не станет же он за ней бегать.

* * *

Я мрачно смотрю на Диану Мунлайт, и в моей голове роятся не самые лучшие мысли. Впрочем, ее взгляд также далеко не мил. Я раздражаю ее ровно насколько, насколько и она меня.

Взаимность непринятия друг друга в действии.

– Эту часть нужно спеть иначе, – повторяет она холодно.

– Зачем? – повторяю и я.

– Чтобы убрать надрыв. Неправильная эмоция.

Мунлайт хоть и смотрит на меня, но обращается словно не ко мне, а в пустоту. А может быть, я для нее пустота.

– И какая же эмоция неправильная? – спрашиваю я. Весь день ей постоянно что-то не нравится в саундтреке, который я записываю.

Остальные молчат. Смотрят на нас и молчат. Возможно, они согласны со мной, но спорить с Мунлайт не решаются.

– Злость. Злость, которая порождает борьбу. Эта песня не о том.

– А о чем же? – говорю я, еще больше злясь. Откуда ей знать, о чем эта песня? Она не участвует в общей работе. Но пытается показать себя профессионалом. Нет, у Мунлайт действительно есть и знания, и абсолютный слух, но терпеть ее присутствие и придирки – сложно.

– Принятие, – роняет Диана. – Это песня о принятии своего прошлого. А не песня о борьбе с настоящим. Мне нравится наполнение голоса обертонами. Но мне не нравится то, что ты вкладываешь в эту песню, – вдруг все-таки вспоминает она о моем существовании.

– И как же ты это поняла? – интересуюсь я.

– Твоя песня – алая, теплая, а должна быть холодного оттенка, – раздраженно отвечает Мунлайт. Ко всему прочему у нее «цветной слух», музыкально-цветовая синестезия. Она видит музыку.

Это очень здорово, но она ужасно субъективна. И ведет себя так, будто сама написала саундтрек.

– И если ты ее не понимаешь, будь добра, сделай песню такой, какой хочу ее видеть я, Ховард.

Ее холодный взгляд прожигает меня насквозь. Хотя она и остается спокойной, я знаю, что в ее душе пылает ледяной огонь. Она ненавидит, когда ей напоминают, что вместо нее пою я. А сейчас я просто не могу этого не делать. И дело не в эмоциях, вложенных в песню. Просто это последняя капля.

– Какая тебе разница, какой будет песня – теплой или холодной – если ее поешь не ты, Мунлайт? – спрашиваю я, выходя из себя.

Диана сжимает зубы.

– Ховард! – гаркает Уолтер. – Что за разговоры?

Мы не слышим его – слишком сильно увлечены собой и своими эмоциями.

– Эту песню пою я, – отвечает с улыбкой Диана. – Ведь твой голос – моя собственность. И я могу делать с ним что хочу.

– Уверена? – сквозь зубы спрашиваю я.

– Более чем. Ты ведь продала мне его. Все честно: я тебе – деньги, ты мне – голос. Захочу – и ты будешь кричать для меня, захочу – замолчишь. Поняла?

Я понимаю, что у меня два пути: или согласиться с ней, или начать ругаться. Но еще я понимаю, что не могу сделать ни того, ни другого. На первое нет желания, на второе – сил. И тогда я нахожу третий вариант – мне нужно остыть. Побыть наедине с собой и прийти в себя. Тогда я смогу трезво мыслить.

– Скоро вернусь, – говорю я и ухожу – все равно у нас перерыв.

– Ховард! – кричит мне в спину Уолтер, но я не слушаю его. Просто ухожу. Иду по дороге мимо аккуратно подстриженных деревьев. И выхожу за ворота – неподалеку есть небольшой парк. Я посижу там немного на лавочке у крохотного пруда с карпами, и все пройдет. Потом я вернусь и запишу песню для Мунлайт так, как ей хочется.

Я просто должна остыть.

Однако едва я оказываюсь за пределами особняка, как слышу голос Дианы – она быстро идет следом за мной.

– Стой! – велит Мунлайт. И я, закатив глаза, останавливаюсь.

– Что? – спрашиваю я сердито. Нигде от нее не скрыться.

– С ума сошла? – спрашивает вдруг она. И я понимаю, что Мунлайт в ярости. Своей холодной фирменной ярости. Наверное, точно с таким же бескровным злым лицом она колошматит тарелки и вазы.

– Еще нет. А вот ты, похоже, не в порядке.

– Ты забыла свое место? – тихо продолжает она. – Я плачу тебе деньги. Будь добра делать то, что я тебе говорю.

– Я это и так делаю, если ты вспомнишь, – раздраженно отвечаю я.

Уже год в ее власти находится мой голос. А значит, и моя жизнь.

– Нет. Ты со мной постоянно споришь. Выставляешь меня перед всеми идиоткой. Надменной сукой, которая купила твой голосок по собственной прихоти.

– Я никем не выставляю тебя, – отвечаю я, все еще сдерживаясь. – Не говори глупостей.

– Глупости – твоя прерогатива, – тихо произносит Мунлайт. – Ты ушла. Не захотела делать то, что я сказала, и ушла. Решила поставить меня на место? Показать остальным свое превосходство надо мной, Ховард?

Она слишком нервничает. И интерпретировала все неправильно.

Диана подходит ко мне слишком близко – так близко, будто бы мы – лучшие подружки. И берет меня за золотой кулон в виде солнца, который случайно оказался поверх футболки.

– Возомнила себя солнцем? – еще тише спрашивает Диана, вертя кулон.

– Убери руки, – говорю я ей.

– Думаешь, солнце ярче луны светит? – продолжает она. С ней явно что-то не в порядке – глаза блестят, пальцы подрагивают. Видимо, ситуация слишком сильно задела нашу принцессу. – Нет, Санни, на моем небе днем всегда пасмурно, а облака расступаются только ночью.

Она с кривой улыбкой резко дергает за кулон. И срывает его с моей шеи. Я инстинктивно отталкиваю ее от себя. Диана отлетает назад и спиной врезается в какого-то человека, незаметно подошедшего к нам.

Ее ловит Дастин. Прижимает к себе, но смотрит на меня.

– Ты в порядке? – спрашивает он ее, не отводя от меня взгляда голубых холодных глаз.

– Все хорошо, – отвечает тихо Мунлайт, не спеша покидать его объятия. Я неслышно вздыхаю. Наверняка в глазах Дастина я сейчас выгляжу дрянью, которая толкнула бедную мышку Ди.

Злость душит меня, а может быть, это вовсе и не злость, а обида. Но я молчу. Стою и молчу.

Он будет на ее стороне.

Что ж, я просто должна привыкнуть. Говорят, привычка – это просто.

– Что произошло? – спрашивает Дастин.

– Ничего, – отвечает Диана нервно, хотя я думала, что она выставит меня в плохом свете.

– Она толкнула тебя, – в его голосе нет обвинения, нет любопытства. Ничего нет. И во взгляде – тоже. Мне становится страшно – когда Дастин успел стать таким пустым?

– Ты ее спровоцировала? – вдруг спрашивает он. – Я слышал кое-что.

Мунлайт напрягается. Я тоже. Вдруг Дастин слышал что-то о нашем секрете?

Теперь мы с Дианой смотрим друг на друга. Испуганно. Я едва заметно качаю головой.

«Отрицай все», – говорят мои глаза. А душа кричит: «Пусть он узнает, пусть он все узнает!»

Но душа глупая, нерациональная. Она забывает, что я завишу от денег семьи Мунлайт. И я затыкаю ее – в который раз.

– Что ты слышал? – задает чуть дрогнувшим голосом вопрос Мунлайт и даже выдавливает улыбку.

– Про то, что она решила показать свое превосходство над тобой, – отвечает Дастин. – Про солнце, луну и небо.

Мы облегченно вздыхаем.

– Не стоит этого делать, – продолжает Дастин. – Такие, как ты, не должны провоцировать таких, как она. И подпускать к себе близко – тоже.

Лучше бы он кричал на меня, чем смотрел так – пустыми глазами.

Я действительно чувствую себя воровкой.

– Идем, – берет его за руку Мунлайт, придя в себя. – Мне здесь не нравится.

Они уходят. А я остаюсь. Провожаю их взглядом, а затем срываюсь с места.

И просто бегу. Изо всех сил.

* * *

Диана и Дастин проводят вместе не слишком много времени – оно у обоих ограничено. У Дастина должны начаться ночные съемки, у Дианы, как он думает, – должна продолжиться работа над саундтреком к его фильму.

Они разговаривают, сидя в комнате отдыха, и Дастин пытается понять, что чувствует к этой девушке. К ее голосу.

Ответ – ничего. Его сердце спокойно.

Он снова словно невзначай просит ее спеть, однако Диана переводит все в шутку. Дастин не понимает, почему она отказывается, но лишь улыбается ей. Все это как-то подозрительно.

Во время разговора его мысли раз за разом возвращаются к Санни Ховард, рыжей девчонке, которая его кинула в угоду бабкам. Он увидел ее снова и, кажется, в нем в который раз что-то надломилось. Наверное, нужно было защитить от нее хрупкую Диану, которую Санни толкнула, нужно было поставить рыжую на место, но Дастин не смог сделать этого. Он просто стоял и смотрел на нее, как последний идиот. И внутри была пустота.

Их разговор показался Дастину странным, и что-то в поведении Дианы ему не понравилось, но что именно, он так и не смог себе объяснить.

А еще он хотел подойти к Санни, запустить пальцы в ее рыжие волосы, которые стали длиннее, и притянуть ее к себе – как делал это раньше. Год назад. Это желание не исчезает во время разговора с Дианой, и, словно назло, память подсовывает ему кадры из прошлого – из той ночи, которую они провели вместе.

Ее дыхание, ее прикосновения, ее взгляд, полный любви и странной тоски – он все это помнит.

И он точно был у нее первым.

Зачем Санни так поступила? Почему деньги ей были важнее, чем он?

Дастин не замечает, как ударяет кулаком по ручке дивана.

– Что с тобой? – спрашивает удивленно Диана.

– Все в порядке, – криво улыбается Дастин. – Вспомнил кое-что…

Когда он покидает студию звукозаписи, расположенную в особняке, небо озаряется оранжево-медным закатом.

Из-за того, что Дастин вновь встретил Ховард, у него скверное настроение. Кто бы мог подумать, что эта девчонка, попытавшаяся стащить у него деньги, так сильно западет в душу?

Вторая встреча – и сердце переворачивается во второй раз. Бесит.

Дастин направляется к машине, припаркованной на этот раз за воротами – он затормозил сразу, как только увидел Диану и Санни. Однако кое-что привлекает его внимание – в траве под медными лучами что-то ярко блестит. Дастин наклоняется и поднимает золотое солнце – то, что он подарил Санни в их последний день. Он задумчиво вертит знакомый кулон в руках.

Она до сих пор не рассталась с его подарком? Эта штука стоит довольно дорого – если Санни так любит деньги, она могла бы продать кулон. Но она продолжает его носить. Зачем?

В глубине души живет надежда на то, что она действительно была искренна с ним – так же, как и он с ней. Дастину сложно окончательно прогнать эту надежду прочь.

Актер садится в машину и снова задумчиво вертит кулон в руках. Все происходящее кажется ему подозрительным. Что-то не сходится, но он не понимает что. Если раньше Дастин не осознавал этого – сначала был на эмоциях, а потом забылся в работе, то сейчас многое смущает его.

За Санни нужно проследить и…

Его мысли перебивает звонок – звонит Октавий, который прилетел в Нью-Корвен.

Разговаривая с ним, Дастин уезжает, оставляя после себя только пыль.

* * *

Я возвращаюсь в студию после заката. Я успокоилась и улыбаюсь, извиняюсь за то, что убежала. Мунлайт уехала, Дастина тоже нет – наверное, они покинули особняк вместе. Но я стараюсь не думать об этом – у меня много работы.

Мы не спим всю ночь, снова глотаем кофе и энергетики, и к утру материал почти готов. Мы учли все пожелания Мунлайт, и я попыталась спеть так, как она этого хотела. Уолтер даже попытался переслать ей кое-что, чтобы она одобрила или в очередной раз раскритиковала, однако Диана не отвечает на звонки.

Особняк мы покидаем рано утром – уставшие, но довольные. Майк снова подкидывает меня до дома на своей машине – пробок нет. Зато есть рассвет – в отличие от заката, он розовый с примесью нежного фиолета у самого горизонта.

Мы с Майком сидим рядом и болтаем о глупостях до тех пор, пока он вдруг не начинает хмуриться, глядя в боковое зеркало.

– Мне кажется, или тот «Мерседес» едет за нами уже какую улицу? С самого начала Второй авеню, – задумчиво произносит он.

Я оборачиваюсь. На некотором расстоянии за нами следует черный автомобиль с тонированными стеклами. Кто за рулем – не видно.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Не обращала внимания.

– Сейчас проверим, – хмыкает водитель.

Майк перестраивается в соседний ряд, чтобы повернуть направо – на узкую дорогу, ведущую к не самым благополучным в городе жилым кварталам. Черный «Мерседес» тоже поворачивает следом за нами – единственный из всего потока машин.

Куда едем мы, туда направляется и он. Майк начинает нервничать. И поясняет на всякий случай:

– У меня есть кредитор, которому я еще не выплатил долг. Может быть, от него? – сам у себя спрашивает парень. – Но сейчас оторвемся!

Он начинает петлять по узким улочкам, которые ему явно знакомы, а потом через какой-то незаметный проулок снова выезжает на ту дорогу, с которой мы недавно съехали. Не знаю, как это у него получается, но черный «Мерседес» теряет нас. И мы едем дальше.

В квартире стоит духота, и я открываю все окна, чтобы проветрить комнаты. А сама ложусь спать, думая о Дастине – если я ничем не занята, выкинуть его из своей головы становится сложно. Мой сон тревожен и некрепок, и когда телефон, лежащий рядом с подушкой, начинает вибрировать, я сразу же просыпаюсь. Звонят из полиции – приглашают меня посетить участок завтра днем. Из-за аварии заведено уголовное дело, а я как опекун тети и брата уже несколько раз была в полиции.

– Вы нашли его? – спрашиваю я, затаив дыхание.

Авария произошла из-за какого-то мудака, который подрезал автомобиль Мэг, а потом скрылся, как последняя крыса, даже не остановившись и не узнав, что произошло и не нужна ли кому-то помощь. Я надеялась, что его поймают и накажут по заслугам, однако следствие длится до сих пор. И надеюсь я до сих пор. Но дело осложняется тем, что камеры на том участке улицы были неисправными.

– Всю информацию вы получите в участке, – отвечают мне и кладут трубку. Я слушаю короткие гудки и долго сижу на кровати, погруженная в свои мысли.

В моей жизни вновь наступает ненавистное затишье, и я гуляю по парку, втайне мечтая опять увидеть Дастина, а потом возвращаюсь и смотрю сериал, мыслями все равно оставаясь рядом с ним.

Я все равно люблю его. Даже несмотря на то, что предала.

Ночью я не выдерживаю, захожу в его Инстаграм и вижу фото с той самой актрисой, с которой он целовался. Наверное, она и есть его девушка. А потом в новостях читаю, что Дастина видели вместе с Дианой Мунлайт. Кто-то пишет, что они – парочка и встречаются уже целый год. Я смеюсь, но не уверена, что мой смех веселый. Я пытаюсь забыться, читая другие новости, однако снова натыкаюсь на фамилию Мунлайт. В очередной статье речь идет о брате Дианы и его жене – красивой женщине по имени Елена.

Я выключаю планшет и щелкаю пультом от телевизора – показывают новости из мира бизнеса, и в кадрах мелькает деловой центр Нью-Корвена с его небоскребами, среди которых гордо высится штаб-квартира «Крейн Груп».

Мунлайты – всюду. Они захватили мир.

Я засыпаю с этой мыслью. В воздухе разлито одиночество. И оно пахнет лавандой, которая стоит на моем окне – розовая и душистая.

На следующий день я отправляюсь в полицейский участок. И, выйдя из метро, некоторое время стою перед большим серым зданием, на крыше которого развевается флаг. Мне нужно всего лишь перейти дорогу, но я медлю. Не хочу идти туда. Только в фильмах полицейские участки кажутся оживленными и веселыми – детективы с легкостью распутывают дела, шутят и помогают страждущим. В реальности все не так. Да, в полицейских участках много людей, всегда стоит шум, кто-то куда-то бежит, кого-то ведет, кому-то дает указания. Однако в них царит ужасная давящая атмосфера. И я чувствую себя там стесненно и неуютно, хотя и не совершала преступлений.

Сегодня у меня плохое предчувствие. Почему – и сама не знаю.

Я называю себя тряпкой и все-таки перехожу дорогу.

Детектив Тейт уже ждет меня. Он, забыв поздороваться, потому что разговаривает с кем-то по телефону, жестом указывает мне на стул. И я сажусь на него, оказываясь напротив детектива. Он, будто перестав замечать меня, продолжает разговаривать, одновременно делая какие-то заметки в бумагах. На его столе – куча папок с документами, между которыми стоит пустой стакан «колы» и выглядывает упаковка из-под гамбургера. Детективы все делают на ходу – даже едят. А детектив Тейт к тому же всегда все делает в спешке, будто бы вечно куда-то не успевает.

Закончив свой разговор, он наконец обращает внимание на меня.

– Мисс Ховард, сегодня дело по аварии, в которой пострадали миссис и мистер Винтер, было закрыто, – будничным тоном сообщает он. – Мне нужна ваша подпись. Простая формальность, ничего более, – и детектив Тейт протягивает мне какие-то бумаги.

Кровь приливает к моим щекам.

– В смысле – закрыто? – удивленно спрашиваю я.

– В прямом, мисс Ховард. Из-за отсутствия состава преступления, – сообщает детектив Тейт и передает через одного из проходящих мимо офицеров в форме какую-то папку кому-то из коллег.

– За отсутствием состава преступления… – медленно произношу я. – Что вы имеете в виду?

– В результате экспертизы было выяснено, что миссис Винтер не справилась с управлением, вследствие чего произошла авария.

Я вскакиваю.

Честно говоря, я уже давно поняла, что, скорее всего, полиция так и не найдет виновного в аварии – уже ведь год прошел! Но я не думала, что они обвинят в этом Мэган!

– Свидетели! – я почти кричу. – Было несколько свидетелей, которые говорили, что машину моей тети подрезали!

– Свидетельские показания не имеют силы ввиду того, что свидетели находились в состоянии наркотического опьянения, – сухо отвечает детектив Тейт. – Их показания не имеют юридической силы. Зато ее имеет экспертиза.

– Но как же так? Как так? – в отчаянии спрашиваю я. – Даже если они курили «травку», не могло же им всем показать одно и то же! Вы специально тянете следствие?

– Нет, мисс Ховард, не специально. Вы не могли бы сесть? – смотрит на меня безразличными глазами детектив Тейт.

Я опускаюсь на место.

– Вы специально тянули следствие, – повторяю я. – Для чего? Вам что, заплатили?

Это вырывается у меня совершенно внезапно. Детектив Тейт вдруг хлопает сухими ладонями по столу, и я вздрагиваю.

– Думайте, что говорите лицу, которое находится при исполнении служебных обязанностей, – с тихой угрозой в голосе произносит он. – Возможно, вы не заметили, мисс Ховард, но дело об аварии с участием вашей семьи – не мое единственное. – Теперь детектив Тейт громко хлопает по огромной стопке с папками. – Это все – мои дела, мисс Ховард. Я не полицейский из сериала «Эверли-Плейс»[8]. И не раскрываю дела по щелчку пальцев. Кроме того, в аварии не было погибших, а в приоритете всегда стоят убийства.

Я вздрагиваю. Мэг и Эштан едва не умерли. Чудо, что Мэг вообще открыла глаза, а Эштан встал на ноги. Однако теперь я слышу, что они не слишком достойны того, чтобы быть в приоритете у полиции. Потому что живы.

Детектив Тейт, кажется, понимает мое состояние.

– Что я должен был расследовать первым? – спрашивает он все так же тихо. – Аварию или смерть подростка? Или я должен был отбросить в сторону перестрелку с двумя трупами, чтобы заняться делом вашей тети и брата, мисс Ховард?

Я молчу. Не знаю, что сказать.

Мы столько пережили. А теперь оказывается, и преступления никакого не было. Ничего не было.

Я не хочу верить в это, но молча подписываю документы, которые протягивает мне детектив Тейт. И ухожу.

Я медленно иду по дороге, вдоль которой цветут августовские цветы. Мне нужно позвонить тете и сообщить о том, что уголовное дело прекращено и что скоро ей пришлют какие-то бумаги на подпись. Но я звоню ей далеко не сразу – набираюсь смелости.

Мэг выслушивает мою сбивчивую речь, и я слышу ее тяжелый вздох.

– Прости, что ничего не смогла сделать, – говорю я. – Но я найму адвоката. Дело пересмотрят и…

– Не стоит, – слабым голосом отвечает тетя. – Не стоит, моя девочка. Ты и без того помогаешь нам. Не стоит, – повторяет она. Ее речь все еще остается немного невнятной после комы, и пропал былой задор, но Мэган – сильная. Врачи говорят мне, что она борется за себя.

– Но это же несправедливо! – восклицаю я и пинаю камень, который попадается мне по дороге.

– Да, этот мир несправедлив, – отвечает Мэг. – К сожалению, так было, есть и будет. Я знала, что исход нашего дела может быть таким – слишком уж долгим было следствие. Да и эти камеры неспроста перестали работать. И свидетели вдруг… оказались в состоянии наркотического опьянения. Кто-то не хочет, чтобы виновник аварии был найден. Но, Санни, не стоит лезть в это.

– В смысле? – останавливаюсь я. – Ты готова согласиться с тем, что в аварии виновата ты?

– Я не виновата, – шепчет она, и от ее голоса по моим рукам ползут мурашки. – Я всегда осторожно вожу машину. И я точно знаю, что нас подрезали. Но мы… Мы не сможем доказать это, Санни, дорогая, пойми. За тем, кто виноват в аварии, кто-то стоит. Ты и так настрадалась из-за нас. Ты не должна лезть в это. И идти против тех людей.

– Если я не буду идти, то кто? – резко спрашиваю я. В словах тети есть резон, но я жажду справедливости.

– Жизнь. Она все расставит по своим местам, – отвечает Мэг. – Я верю в карму. Верю в высшую справедливость.

– А я верю в то, что справедливость – в руках людей, – отвечаю я. Я зла – не на тетю. На того ублюдка, который оставил их с Эшем после аварии. И который теперь явно откупается от полиции. – Я найму адвоката. Или частного детектива. Дойду до конца.

– Нет, Санни! – восклицает вдруг Мэг. – Не надо!

– Почему?

– Я… я боюсь. За тебя. За сына. Если мы правы, и у того, кто виновен в аварии, есть какие-то связи, то… – Она сглатывает. – То они могут навредить вам. За себя мне не страшно. За вас – очень. Не лезь в это. Оставь. Обещай мне, Санни. А я буду верить в высшую справедливость.

В ее голосе такая боль, такое отчаяние, что я скрепя сердце обещаю. Повторяю слова обещания несколько раз, и только тогда тетя успокаивается.

– Мать… Она не звонила тебе? – в конце нашего разговора спрашивает вдруг Мэг.

– Она и телефона моего не знает, – фыркаю я.

– Вам хорошо бы однажды поговорить. Моя сестра никогда не искупит свою вину перед тобой, но вам нужно выяснить все. Может быть…

– Не хочу, – перебиваю я тетю. – Не могу. Я даже думать о ней не в состоянии.

– Прости, что подняла эту тему, милая.

– Все в порядке. Может быть, когда-нибудь… Но не сейчас. Ладно?

– Ты такая хорошая девочка. Как я могу искупить свою вину перед тобой? – горько спрашивает Мэган. Это действительно ее гложет.

– Эй, что за пессимизм? – бодро говорю я. – Во-первых, ты бы поступила точно так же – я уверена. А во-вторых, это не твоя вина, а мой долг. И я не хочу слышать от тебя слово «искупить».

– Приезжай к нам на свой день рождения, милая, – просит напоследок Мэг. – Мы скучаем.

– Попытаюсь, – улыбаюсь я. – Я тоже скучаю. Передавай Эшу, что я кое-что купила для него. Если будет хорошо себя вести – получит подарок.

Перед тем как зайти в метро, я прощаюсь с тетей. И улыбка тотчас стирается с моего лица. Я устала – то ли от этого города, то ли от людей, которые живут в нем, то ли от собственных мыслей. Чтобы прогнать их, я включаю музыку в наушниках, сажусь на свободное место в вагоне и еду домой.

Ненавижу несправедливость.

Ненавижу быть слабой.

Я погружаюсь в музыку, прячась за ее нотами, и прихожу в себя только на улице, около своего старого дома. Как я сюда попала – понятия не имею. Видимо, отрешившись от мира, я по привычке села не на тот поезд, вышла из метро и направилась туда, где год назад жила вместе с Кирстен и Лилит.

Когда я это понимаю, на меня нападает беспричинный смех. Раньше ничего подобного со мной не случалось. Надо же…

Здесь ничего не изменилось – те же дома, те же деревья, те же цветы. Даже машины те же.

Я нахожу взглядом окна нашей старой квартиры и понимаю, что даже шторки в них сохранились прежние. Я смотрю на открытое кухонное окно, и перед моими глазами проносится наша веселая жизнь втроем. Мне начинает вдруг казаться, что ничего не произошло. Что я могу подняться на второй этаж, открыть своим ключом дверь и войти в гостиную, где меня уже ждут Кирстен и Лилит. Что я могу сесть между ними, положив руки на их плечи, и мы начнем болтать и смеяться. Что все осталось, как прежде. И то, что со мной случилось – просто кошмар.

Это ощущение покидает меня, когда я вижу, как в окне появляется Кирстен – она, кажется, совсем не изменилась: все те же светлые тонкие хвостики, то же задорное личико, та же черно-розовая домашняя футболка до колен, которую она обожает.

Чтобы Кирстен меня не увидела, я отхожу в тень деревьев. И наблюдаю за подругой.

Вспоминает ли она меня?

Сзади к Кирстен подходит какой-то парень и обнимает ее, а я понимаю, что это Оливер. Глядя на них, я улыбаюсь. Кажется, они стали парой – я видела несколько их совместных фото. И я рада за них – Оливер и Кирстен подходят друг другу.

Кирстен целует его, и они закрывают окно. Наверное, мне стоит уйти, но я не могу этого сделать – тело само собой опускается на скамью. Я смотрю на старый дом, словно надеюсь увидеть еще кого-то из друзей. Лилит. Чета. Нейтана. Эми.

Я достаю телефон и зачем-то захожу на страницу Оливера. Да – вот еще одно их новое совместное фото. Кирстен сидит у него на руках и обнимает за шею, а он счастливо улыбается. Позади них – бархатное лазурное море и синее небо. Они отдыхали вместе на море.

Мой взгляд перемещается вверх, и я вижу новую запись – о будущем концерте группы «Связь с солнцем». На темно-фиолетовой афише изображены трое парней и одна девушка – но уже не я. Это новая солистка группы.

Ее новое солнце.

Конни высока и яркая: короткие платиновые волосы, пирсинг в губе, татуировка на предплечье – настоящий взрыв разноцветного волшебства. Прямая спина и светлая кожа, уверенный разворот плеч, а еще – черная майка и модные штаны с черно-белым принтом в виде шкуры зебры.

Новая солистка «Связи с солнцем» мне нравится – я люблю эпатажных свободных людей. И я даже не чувствую ревности – хотя она заняла мое место. Я чувствую радость за свою – до сих пор свою – группу. И тоску – безумно скучаю по парням, по нашей музыке и нашим безбашенным репетициям.

Ребята все сделали правильно. Без солиста нет группы.

А я ушла.

Предательница.

Я понимаю, что безумно скучаю по парням. И решаю вдруг, что съезжу сегодня в клуб на их выступление. Они просят поддержать их, и я сделаю это. Глянув в последний раз на окна квартиры, в которой я была счастлива и которая стала мне вторым домом, я ухожу.

Знаю, это глупо – возвращаться в прошлое. Но слова детектива насколько добили меня, что я решаю себя порадовать. Разрешаю себе увидеть друзей. И услышать их музыку.

Слышать музыку – значит, слышать мысли. Сердце. Душу.

Через несколько часов я приезжаю в Дьявольский квартал – Мекку клубов, музыки и баров. Здесь всегда многолюдно и весело, это мир свободы и андеграунда, и каждый здесь выражает себя так, как хочет. Раньше я обожала это местечко, и у меня даже было несколько любимых заведений, в которых мы весело проводили время, обсуждая музыку. Мы дышали музыкой, мы жили ею – как и все студенты Хартли, и мы слышали музыку друг в друге.

На меня снова нападает ностальгия. Память – коварная штука. Она не избавляется от счастливых моментов. И порой человек может стать их заложником. Заложником собственной памяти.

Я страшусь этого, но не могу противиться. В моей памяти – моя настоящая жизнь. А больше ее нигде не осталось.

Выступление парней начинается в восемь, в клубе «17» – неплохом местечке, которое, конечно, не дотягивает до легендарного клуба «Эйфория», известного отвязными тусовками и отличной музыкой, однако считается вполне приличным. Многие известные группы начинали свой путь именно в «17». И я надеюсь, что мои парни не станут исключением. Я верю в них.

В клубе сегодня выступают несколько групп. «Связь с солнцем» – предпоследние. И когда спустя несколько часов я стою в очереди на фейсконтроль – народу неожиданно много, – то понимаю, что про нашу группу говорят. Появились первые слушатели и даже поклонницы.

Я тут же обрываю сама себя. Нашу? Нет, группа больше не наша.

Я вышла из игры.

– Чет такой крутой! – восторгается девчонка с синими волосами. – Когда он выступает без майки, это просто вынос мозга! Я хочу его!

– А мне нравится солистка, – подмигивает ей короткостриженая подружка, которая, кажется, играет за другую команду. – Поет зачетно. И выглядит секси. Надо потусоваться с ней после концерта.

– Раньше у них была какая-то другая солистка, – вдруг слышу я голос какого-то парня и машинально отворачиваюсь – на всякий случай. – Она тоже пела шикарно. И у нее были рыжие волосы – такая малышка! Огонь!

Я спешно убираю с плеч волосы – на всякий случай. Но на меня никто не обращает внимания, и я успокаиваюсь, хоть и чувствую себя некомфортно.

– Конни тоже крутая, – не уступает девушка с короткой стрижкой. – Вот увидите! Сегодня мы с ними познакомимся в гримерке!

А потом они начинают разговаривать о Диане Мунлайт.

– Она мне не нравится, – заявляет девушка с синими волосами.

И я про себя возмущаюсь – чем, вокалом?! Я выкладываюсь на все сто процентов!

– А я от нее тащусь, – отвечает ее подружка. – Голос – потрясный, образ – загадочный. Она настоящая звезда. Стала знаменитой за год!

– С ее папочкой даже безрогая овца станет знаменитой, – фыркает синеволосая. – Сколько в нее вложено бабок? И наверняка она делала себе пластику – такая миленькая. Такая идеальная!

– Диана – красивая, это факт, – присоединяется к разговору их друг. – Но это разве главное? Ее музыка пробирает до гостей. И все вместе: песни, образ, личико – идеально.

– Я пойду на ее концерт, – говорит короткостриженая девушка. – Хочу послушать вживую. Раньше Ди не давала концертов.

Я усмехаюсь – Ди будет петь под фонограмму.

Пройдя фейсконтроль, я попадаю в клуб. Спускаюсь по лестнице в душное помещение, наполненное людьми, и издалека смотрю на небольшую сцену. На ней уже выступает какая-то незнакомая панк-рок команда. Я сразу же машинально отмечаю: солист кое-где недотягивает, гитара фальшивит, зато ритмический рисунок барабанов достойный и яркий. Да и музыкальное оборудование в «17» весьма неплохое.

В клубе очень много людей, и я надеюсь, что многие из них здесь из-за «Связи с солнцем». Почти все они толпятся у сцены, но кое-что сидит за столиками наверху и за барной стойкой с неоновой подсветкой. Клубы дыма от сигарет растворяются в скачущих огнях софитов, и его едкий запах впитывается в мои волосы.

Я обожаю эту атмосферу – не за дым, не за алкоголь и не за плохую музыку, разумеется. А за взгляды и улыбки людей. Я верю, что музыка сближает и делает лучше. Дарит надежду и забирает горечь от потерь. Музыка – это мой бог.

Я осторожно пробираюсь мимо людей ближе к сцене – «Связь с солнцем» вот-вот начнет свое выступление.

Я слишком сильно скучала, чтобы не прийти. Никогда не думала, что мне так сильно будет не хватать парней: смеха Нейтана, ворчания Оливера, пошлых шуточек Чета. И я жду.

Минут через десять «Связь с солнцем» выходит на сцену. Прежде чем начать выступление, парни проверяют оборудование и инструменты. А я с полуулыбкой смотрю на друзей из зала – на сердце становится теплее, словно из тени я вышла на яркое солнце.

На миг меня снова – в который раз! – посещает странное чувство. Как будто бы ничего и не произошло. Как будто бы я до сих пор с ними. Как будто бы я сейчас выбегу на сцену с гитарой наперевес.

Как будто бы все по-старому.

Но когда на сцене появляется новая солистка группы, наваждение спадает с меня. Надеюсь, она лучше меня.

И она действительно потрясающая! У нее сильный вокал, с хрипотцой и шикарными нижними нотами.

Я не знаю новых песен, которые играют парни. Но мне нравится этот драйв, этот задор, эти выверенные звуки, над извлечением которых – я уверена – парни до посинения работали на репетициях. Мне нравится ритм, мелодика, смысл слов. Новая солистка определенно привнесла новое звучание. Она крута. Чет бы не стал брать кого попало.

Из старых песен звучит только одна – «Зимние птицы», и я вдруг ловлю себя на мысли, что… понимаю Диану Мулайт. Мне не нравится то, как Конни ее исполняет. Нет, ее вокал отличен. Меня напрягает смысл, который она вкладывает в песню. Совершенно не тот, который вкладывала я.

Я видела рассвет. А она поет о закате.

Я пела о свободе. А она поет о страсти.

Мои зимние птицы срывались в розовое небо, подернутое дымкой. А ее – несутся к земле, к отраженному в водах океана солнцу.

Но ведь эта песня моего сочинения – моего и Оливера. А та…

Может быть, над той… работала Диана? Я решаю подумать об этом потом, на свежую голову.

Несколько ярких заводных композиций пролетают как одно мгновение. Не успеваю я опомниться, как «Связь с солнцем» под громкий одобрительный шум в зале покидает сцену.

И я тоже ухожу, чувствуя, что дышать мне чуточку легче.

Я рада за них. Они станут знаменитыми.

Однако едва я выхожу на воздух – на улице уже темно – как слышу свое имя.

– Санни! – раздается до ужаса знакомый голос.

Я резко оборачиваюсь и вижу… Чета. Он смотрит на меня внимательными глазами – и как только увидел со сцены? На его лбу блестят капельки пота, и майка мокрая. Видимо, он сразу же побежал за мной, едва только покинул барабанную установку.

– Санни! – он идет ко мне, и в каждом его движении решимость.

Я начинаю паниковать. В мои планы не входила встреча с ним. И я убегаю. Впервые в жизни убегаю.

– Ховард! – кричит Чет, несясь следом за мной. – Подожди! Остановись! Ховард! Твою мать!

Но я продолжаю бежать дальше, изо всех сил работая руками и ногами.

Я слишком горда, чтобы остановиться и снова начать что-то объяснять.

А может быть, это трусость.

Последние месяцы слишком сильно меня изменили.

Солнце гаснет – легкими вспышками. И погружается в тень луны.

Он догоняет меня спустя пятнадцать секунд в какой-то подворотне, хватает за руку и останавливает. Держит меня за предплечья, чтобы я не убежала, и смотрит прямо в лицо. Чет сильный, и я не могу ему сопротивляться. А может, больше и не хочу. Я стою, тяжело дыша, и с трудом заставляю себя не опускать глаз в землю.

Сначала мы молчим. Смотрим друг на друга и не произносим ни слова. Он сердит. Зол. Нет, в ярости. Я вижу огонь в его темных глазах.

Все правильно. Я виновата перед ним.

– Ну? – спрашивает Чет хрипло. – Какого черта ты убегала, Ховард?

Я вдруг поддаюсь порыву, за который потом буду ругать себя, и обнимаю Чета. Он родной – как старший брат. Родной, большой и сильный – такой всегда защитит. На глаза просятся проклятые невыплаканные слезы, но я не буду самой собой, если расплачусь при нем.

Чет явно не понимает, что происходит. И неловко хлопает меня по спине.

Я отстраняюсь. И вижу, что ярость в его глазах поутихла. От нее остались лишь осколки.

– Говори, мать твою, говори! – велит он. – Что произошло? Почему ты бросила нас, Ховард?

– Прости, – с трудом улыбаюсь ему я. – Я подвела вас.

– Ты нас кинула, – его слова режут, словно бритва тонкую кожу, под которой поют вены. – Ты просто кинула нас, Ховард. А спустя год пришла на наше выступление. Где логика? Что случилось? Ты знаешь, что тебя все искали? Даже твой чертов Лестерс. Поговаривают, ты стащила у него бабки.

– Прости, – повторяю я, потому что не знаю, что еще сказать.

– Стащила или нет? – хмурится Чет.

– Что это изменит? – спрашиваю я, не узнавая собственный голос.

– Я хотел врезать ему за то, что он гонит на тебя, – сквозь зубы заявляет Чет. – На моего друга. Потому что, черт возьми, все знали – Санни Ховард была честная. И никогда бы не пошла на воровство. Кто угодно, только не Санни Ховард. Не та Санни Ховард, которую я знал.

– Да, я взяла его деньги, – говорю я. И внутри что-то обрывается от собственных слов. Как я могу сказать Чету правду?.. У меня нет выбора. Мой выбор – в руках семьи Мунлайт.

Чет вдруг ударяет кулаком по кирпичной стене. Но лучше бы это было мое лицо.

Стыд жжет меня изнутри. Щеки белы, как мел. Сердце ноет. Но я остаюсь спокойной – внешне спокойной.

– Вот оно как. Ты действительно стащила бабки у актеришки. И сбежала. Зачем? Ты ответишь мне, что случилось? Дьявол! Тебе были нужны бабки? Ты должна была кому-то денег? Что случилось? Ховард, не молчи. Отвечай мне.

– Прости, – в который раз повторяю я.

– Санни, – кладет он вдруг руку на мое плечо. – Мы же чуть с ума не сошли. Даже хотели идти к копам. Что ты сделала? Где ты была? Где ты сейчас живешь? Тебе нужны деньги?

Он кладет широкие ладони на мои щеки и смотрит прямо в глаза.

– Тебе до сих пор нужны бабки? У меня есть немного. Мы соберем с парнями нужную сумму. Заработаем. Санни, просто скажи, что с тобой произошло.

Все внутри меня хочет рассказать ему правду, но я не могу. И мотаю головой.

– Чет, знаю, я просто свинья. Моему поступку нет оправданий. Но я всех вас очень люблю. Просто извинись за меня перед другими, хорошо? – шепчу я.

– Просто скажи, что с тобой, – тоже шепчет Чет. Его лоб касается моего лба. И я еще больше чувствую себя его младшей сестрой, а проклятые слезы, кажется, возвращаются. Но я держусь.

Еще я чувствую на себе чей-то взгляд, но нет сил задуматься над этим.

– Понимаешь… Я… Я попала в плохую ситуацию, – едва слышно говорю я. – И мне действительно нужны были деньги. Большие деньги. Сейчас все хорошо. Я их… заработала. Легально. Просто… Просто я больше не могу жить старой жизнью. Я так по всем вам скучаю. Но не могу вернуться. Могу только издали… смотреть.

Каждое слово дается с трудом.

– Вы такие молодцы. Играете лучше, чем прежде. Наверное, много репетировали? – шепчу я. – И новая солистка хороша. Вы сделали правильный выбор.

– Ты можешь вернуться? – вдруг спрашивает друг. Глаза его блестят.

Я снова качаю головой.

– Я больше не могу петь. Я больше не в игре, Чет. Но я всегда буду помнить вас и поддерживать «Связь с солнцем».

В каждом моем слове – правда. Это действительно так. Они навсегда останутся в моем сердце.

– Ничего не понимаю, Ховард, – говорит Чет. – Почему ты не можешь петь? Связки?

Точно. Связки. Связки Дианы Мунлайт.

Я отдала ей свой голос.

Русалочка.

– Точно, – грустно улыбаюсь я. – Связки.

– Ты должна рассказать мне, что произошло, – твердит Чет. Он упрямый. Всегда таким был. – Должна, Ховард! Рассказывай! Я до сих пор твой друг!

А я до сих пор твой друг.

– Не могу. Иначе мне будет плохо. Понимаешь?

Я отстраняюсь и закрываю лицо руками – на мгновение.

– Это не моя тайна, Чет. И если я ее раскрою – пострадают мои близкие. Не я – на себя мне плевать. Мои тетя и брат, понимаешь? Я не могу говорить об этом! Не могу! Ни слова!

Я и сама не слышу, что начинаю повышать голос – от внутренней сжигающей боли. От отчаяния. От ощущения себя жалкой.

– Успокойся, – просит Чет. – Санни, успокойся.

И встряхивает меня, чтобы привести в себя, а потом снова обнимает, и я затихаю.

– Я рад, что с тобой все хорошо, глупая, – говорит он. – Мы боялись, что с тобой что-то случилось. Ты бы знала, как волновались. Никогда не думал, что буду так переживать из-за девчонок. Но вы с Еленой… – он замолкает.

– Елена – это твоя подружка? – улыбаюсь я.

– Бывшая. Мы больше не встречаемся.

– Но ты ее любишь.

– Люблю, – серьезно отвечает Чет. – Тебя тоже люблю – как сестру. И я не прощу тебя, если ты снова исчезнешь. Слышишь меня, Ховард? Слышишь?

Я закусываю губу.

Я не хочу исчезать снова. Останови меня, Чет.

– Дай свой номер, – просит настойчиво он. – Я буду спокоен, если буду знать, как с тобой связаться.

И Чет целует меня в лоб. Я прикрываю глаза, зная, что не смогу отказать ему. Он всегда умел общаться с женщинами.

– Только никому… не давай его.

Я протягиваю ему свой телефон. Он тотчас звонит на свой номер и довольно улыбается, но потом смотрит на меня и вдруг хмурится.

– Ты стала другой. Никогда тебя такой не видел. Знаешь… – Чет замолкает на несколько секунд, словно подбирая слова. – Я был зол. Я тебя ненавидел, Ховард. Я хотел поймать тебя и… Если бы ты была парнем, я бы надрал тебе зад, клянусь. Но я увидел твой взгляд. Ты никогда не была такой. Никогда, – повторяет он. – Я хочу видеть прежнюю Санни Ховард. Чем я могу помочь тебе?

– Не говори никому, что видел меня, хотя… – Я понимаю, что он все равно скажет. – Скажи им, что мне жаль. И передай Конни, что у нее потрясающие нижние ноты, но в «Зимних птицах» она поет не о том.

Я пытаюсь донести свою мысль до Чета. Он внимательно слушает меня и обещает передать все Конни.

А я снова чувствую на себе пристальный взгляд и начинаю нервничать. Вдруг Эмма Мунлайт действительно дошла до того, чтобы велеть своим людям следить за мной.

И когда я стала такой трусливой?

– Мне надо идти, Чет, – говорю я.

– Я провожу тебя.

– Нет. – В моем голосе появляется твердость. – Нас никто не должен видеть вместе.

– За тобой следят? – приподнимает он бровь.

– Нет. Но я боюсь сделать что-то не так, – отвечаю я.

– Хорошо. Я задам тебе последний вопрос. Санни. Только один. Ответь на него.

– Попытаюсь.

– Это криминал? – спрашивает Чет.

– Нет, никакого криминала, – улыбаюсь ему я, и он облегченно вздыхает.

Мы обнимаемся напоследок – я не хочу отпускать его. И Чет говорит вдруг:

– Актеришко едва с ума не сошел, пока искал тебя. Наверное, ты ему нравишься.

Я только улыбаюсь.

– Твои гитары у меня, – добавляет Чет. – Я забрал их себе. Забери их.

– Заберу. Когда-нибудь. Спасибо, что догнал, – отвечаю я.

Чет хочет сказать мне что-то еще, но я убегаю. Петляю между домами, пытаясь скрыться то ли от мнимых преследователей, то ли от собственной совести.

Я выхожу на одну из главных улиц Нью-Корвена, сверкающую и глянцевую, и иду, даже не понимая, куда и зачем. В себя прихожу только около Грин-Лейт парка – того самого, где когда-то сдавала экзамены по гитаре. Недолго думая, я иду по тропам своих воспоминаний. Мне кажется, что Нью-Корвен – город контрастов: стальной блеск высоток и немноголюдные парки, запах бензина и горячего кофе и вечерний аромат зелени, бесконечный шум дорог и тишина, затаившаяся между деревьями. Мне кажется, что все люди – это тоже контрасты. И нет ничего однозначного и определенного.

У каждого – своя правда.

И у каждого – свой выбор.

И небо – тоже у каждого свое.

Я прихожу к озеру, которое в темноте кажется темно-синим, глубоким, и сажусь на пустую лавочку. Мое горящее лицо обдувает свежий ветерок. И я чуть-чуть успокаиваюсь.

Все будет хорошо. Я верю в это.

Я верю в свое небо.

– Мисс Ховард? – вдруг слышу я знакомый мужской голос. И на лавочку рядом со мной опускается грузный мужчина в спортивном костюме. – Позволь-ка, я сяду к тебе. А если не позволишь – присяду все равно.

Я изумленно приподнимаю брови – это профессор Бланшет. Тот самый, который не хотел отпускать меня из Хартли.

Сегодня день встреч, не иначе. Хотя… совпадение? Вряд ли. Я сама решила сегодня прийти сюда. А профессор живет неподалеку.

Почему-то я рада этой встрече. Он – часть моего прошлого. Мне никогда не забыть экзамены по гармонии.

– Обманывать нехорошо, – гудит он.

– Добрый вечер, – улыбаюсь ему я. – А разве я вас…

– Обманывала? – перебивает он меня, но я ничуть не злюсь – он всегда был таким. И я рада, что не изменился. – Конечно, Ховард. Ты не вернулась в Хартли.

– Пока еще не получилось, – сознаюсь я, хотя уверена, что школа искусств теперь навсегда закрыта для меня.

– С ума сошла? – вдруг спрашивает профессор Бланшет. – Чем ты там занимаешься, Ховард, раз решила плюнуть на образование? Твое отношение к музыке меня раздражает.

– Я не знаю, что вам сказать, профессор.

– Ничего мне не надо говорить, Ховард. Просто вернись. У тебя будет еще год, – недовольно заявляет Бланшет. – И если ты спустишь возможность получить образование в унитаз, я буду разочарован в тебе так же, как и в твоей матери. И в твоем отце.

Я сглатываю. Я уже и отвыкла от мысли, что у меня есть отец и мать.

– Однажды я попытаюсь вернуться, профессор, – обещаю я. И он вдруг смягчается.

– В этом году у меня были бездарные студенты, Ховард. Ты, конечно, тоже не гений, но лучше уж ты, чем эти идиоты, – ворчит он. – Мне кажется, что я обучаю разговаривающих хот-догов, а не людей. Слабо верится, что они вообще способны различать ноты.

– Вы всегда так говорите про студентов, – улыбаюсь ему я.

– Я всегда говорю правду. Кстати, – вдруг спрашивает профессор Бланшет. – Слышала Диану Мунлайт?

Я вздрагиваю.

– Кажется, да. Не помню, – делаю я вид, что мне все равно.

– У вас голоса похожи, – заявляет профессор Бланшет, сверля меня пристальным взглядом. – Когда я впервые услышал эту девицу по радио, решил, что Ховард с ума сошла – побежала петь сопливые песенки, бросив Хартли. А потом увидел ту тощую девицу с белыми волосами. Дочь Мунлайтов.

– На ваш взгляд, она плохо поет? – спрашиваю я. Теперь все внутри меня напряглось.

– На мой взгляд, она фальшивит, – усмехается вдруг профессор Бланшет. – И дело не в голосе.

Мы оба понимает, о чем он. Но молчим.

– Я пришел к этой идиотке Элизабет – ты ведь у нее занималась вокалом, верно? А она заявила мне, что вокал Мунлайт совсем не похож на твой и что мне кажется. С тех пор она меня избегает.

Я понимаю, почему мой бывший преподаватель по вокалу избегает профессора Бланшета. Скорее всего, люди Эммы Мунлайт заплатили ей за молчание.

Он словно читает мои мысли.

– А всех ведь не заткнешь, Санни, – неожиданно мягко говорит он. – Правда однажды всплывет. Твой голос слышали слишком многие.

Я опускаю взгляд.

– Знаю. Но вы не представляете, насколько они могущественны, – сквозь зубы говорю я, понимая, что профессор обо всем догадался. И мне нечего скрывать.

Странно, но мне становится чуть легче. Я несу этот груз не одна. Я могу сказать об этом кому-то. Так легче.

– Они? Мунлайты, – усмехается он. Его взгляд из-под узких очков колюч. – Даже им не под силу заткнуть всех, девочка моя. Деньги – это власть. Но купить целый мир не под силу никому. Этот обман – дело времени. И не бойся, – торопливо добавляет он. – Я никому не расскажу. Тяжело тебе?

– Все в порядке, – отвечаю я.

– Тяжело, – заключает профессор Бланшет. – Жалко мне вас – и тебя, и твою подружку.

– Какую подружку? – удивляюсь я.

– Которая постоянно была с тобой. Темноволосая, тоненькая. У нее все время было трагично-отрешенное лицо. Драматическая актриса из нее получилась бы неплохая, – вздыхает профессор Бланшет.

– Вы говорите про Лилит Бейкер? Что с ней?! – холодеет у меня что-то внутри.

– А ты не знаешь? – удивляется он.

– Говорите! – прошу я. – Пожалуйста!

– Как все запущено, – вздыхает профессор, достает телефон, набирает что-то в поисковике. А потом сует свой телефон мне.

Широко раскрыв глаза от ужаса, я читаю старую статью на известном новостном портале:

«Студент силой удерживал в подвале двух девушек.

Пропавшая несколько дней назад девушка сумела выбраться из плена и обратиться за помощью. Об этом сообщает «Нью-Корвен таймс» со ссылкой на источник в полиции.

Мисс X была похищена ночью, когда возвращалась домой. По словам девушки, ее ударили по голове, и она потеряла сознание. А в себя пришла в подвале незнакомого дома, прикованная цепью к кровати. Два дня мисс X провела в заточении, подвергаясь избиениям своего похитителя. Затем в камеру была доставлена еще одна девушка, которая также находилась без сознания. На третий день мисс X удалось выбраться из подвала и попросить помощи у соседской девочки, которая рассказала обо всем родителям, а те незамедлительно обратились в полицию.

К дому похитителя немедленно были направлены несколько патрулей, и полицейские нашли в подвале двух девушек, которые сразу были доставлены в госпиталь. Сейчас состоянию мисс Y ничто не угрожает, и мисс X также находится в безопасности. Их похититель задержан. Проводится следствие».

Я отрываю взгляд от текста и с ужасом смотрю на фотографию. На ней изображены две девушки – брюнетка с короткими волосами и блондинка. Их лица тщательно заретушированы, но я понимаю, что одна из них – это Лилит. Моя Лилит.

Я продолжаю читать дальше.

«Личность преступника не разглашается, на сегодняшний день известно лишь то, что он студент, а также имеет весьма влиятельных родителей. Личности потерпевших девушек также не раскрываются, однако нам известно, что одна из них была знакома с похитителем. По словам его друга, мистера V, также пожелавшего остаться неизвестным, преступник был влюблен в свою жертву, однако девушка не отвечала взаимностью.

Нам удалось получить комментарий мистера V:

«Он был от нее без ума и часто говорил, что сделает ее своей. Потом его стали посещать бредовые идеи. Он покупал резиновых кукол, похожих на нее, и давал им ее имя. Потом заявил, что похитит ее, но я не поверил его словам и решил, что он шутит».

К счастью, история похищения мисс X и мисс Y не была долгой, и полиция сработала оперативно. Известно множество шокирующих случаев, когда жертвы проводили со своими похитителями месяцы, годы и даже десятилетия. Нам остается надеяться, что преступник будет наказан по всей строгости закона».

Я резким движением отдаю телефон.

– Это Лилит? Моя Лилит? – спрашиваю я. Мой голос тоже резок – я не узнаю его. И все во мне чернеет от жгучей ненависти. Ублюдок. Как он посмел? Это же Бен. Мразь. Где он? Я найду его и разорву на тысячи кусков.

– Лилит, – отвечает осторожно профессор Бланшет.

– Почему вы так решили? Имена не указаны, личности скрываются.

– Потому что полиция переворошила Хартли! Одна из похищенных – наша студентка. Похититель – тоже студент. Естественно, весь преподавательский состав в курсе, Ховард.

– Тварь, – шепчу я. Господи, Лилит, моя бедная девочка. А я не знала. Я ничего не знала.

– Знаешь, почему его имя не разглашается? Родители – какие-то шишки из мэрии. И адвокат давит на то, что этот выродок психически болен и сам не осознавал, что делает.

Раньше я думала, что злость – это тьма. Это черный цвет, сгустки теней. Однако теперь я знаю, что настоящая злость – это алый. Это кровавая пелена перед глазами. И стук пульса в ушах.

– Вы же говорили, что нельзя всех купить! – кричу я. – Вы только что мне это говорили, профессор!

– Я все-таки надеюсь, что мир узнает правду, – хмурится он. – И не кричи на старика, Ховард.

– Простите. Просто… Я в шоке. Еще и Лилит. Я должна идти. Должна найти Лилит, – вдруг вскакиваю я. Во мне все кипит, и кровь в ушах стучит все громче и громче.

– Сядь, Ховард. Куда ты побежишь ее искать? Сядь и успокойся.

И я возвращаюсь на место.

Пусть огонь погаснет. Когда останется пепел, я развею его по ветру, и он укажет мне путь.

Я закрываю лицо руками – все мои мысли о Лилит. А профессор Бланшет тактично молчит.

Неужели справедливость умерла?

Зимние птицы летят в небеса свободы. Взмахи их крыльев разгонят шеренги туч. Я тоже птица, но только не их породы. Крепко мне держит крылья стальной сургуч.

Глава 16

Стекла разбитых ночей

Подкроватных чудовищ почти не осталось.

Большинство перебрались в людские сердца.

Дастин сидит в своей гостиной в одном халате, и его темные влажные волосы полукольцами ложатся на шею. Ему пришлось срочно покинуть ванну ради встречи с детективом, отчего его образ кажется небрежным и приобретает этакий богемный шик.

Рядом с ним сидит мужчина средних лет с неприметной внешностью, но цепким взглядом, однако Дастин не обращает на него внимания – он жадно рассматривает фотографии одну за другой. На каждом снимке – Санни Ховард.

Вот она выходит из какого-то дома, вот направляется к метро, вот скрывается за дверями полицейского участка…

– Что она там забыла? – резко спрашивает Дастин неприметного мужчину. Его зовут Леон, и он – частный детектив, которого актер нанял после того, как актер понял – самостоятельно разобраться во всей этой подозрительной ситуации вокруг рыжей он не может.

– Я пока проверяю это, мистер Лестерс, – отвечает детектив. – В этом участке у меня нет знакомых копов, и достать информацию сейчас весьма проблематично – после скандала о взяточничестве, который…

– Мне плевать, что это был за скандал, – перебивает его Дастин, который в последний год был не в курсе новостей родного города. Работа в США отнимала все его время. – Просто узнай, что она там делала.

– Узнаю, – твердо обещает детектив. – Это дело времени, сэр. Могу лишь предположить, что она – свидетель по какому-то делу и ее вызывали на допрос.

– Свидетель? – с недоумением повторяет Дастин. Такое раньше ему и в голову не приходило. Но теперь вдруг его посещает странная будоражащая мысль. А что, если Рыжий Франкенштейн стала свидетелем какого-то преступления и поэтому сбежала от него, испугавшись, что ее найдут? Но зачем тогда она взяла деньги? Если Санни была в опасности, она могла просто попросить его о помощи, и он бы не отказал ей. А может, она попала на крупную сумму денег? Но почему промолчала?

А может быть, рыжая вовсе не свидетель, а обвиняемая? Обокрала кого-то еще, и полиция пронюхала об этом?

Переставший листать фото Дастин озвучивает свой вопрос Леону. Тот задумчиво отвечает:

– Есть и такая возможность. Но мне все-таки кажется, что она – свидетель, а не выпущенный под залог преступник. Уж поверьте моему опыту. Хотя это всего лишь предположения. Скоро я точно узнаю, что мисс Ховард делала в участке. Жду информацию. Там есть еще фотографии. Она встретилась кое с кем.

Дастин листает дальше. Он все больше и больше приходит в недоумение, потому что не понимает логики действий Санни. Она едет к своему бывшему дому, затем направляется в Дьявольский квартал, не зная, что за ней неотступно следует нанятый им детектив. Потом направляется в клуб, где слушает выступления рок-групп. А потом убегает от какого-то смутно знакомого парня с забитыми татуировками руками.

На одном она обнимает его. На втором парень держит лицо Санни в своих широких ладонях. На третьем он склоняется к ней так, что их лбы соприкасаются. Качество фотографий не слишком хорошее, однако видно, что между ними что-то происходит. Что-то личное.

Дастин чувствует укол ревности в сердце. Ощутимо болезненный.

Эта девчонка невыносима! Почему она вечно где-то находит себе мужиков?! Нет, ну какого черта, а?!

Дастин пристально рассматривает снимки и злится. Ему неприятна мысль о том, что кто-то может касаться его Санни.

Черт! Его? Да нет же. Не его.

Но все же она красивая. Красивая и несчастная.

Дастин вглядывается в ее лицо, в лицо парня, а потом вдруг вспоминает, кто это. Это Чет – друг Санни, музыкант из ее команды. Бывшей команды, разумеется. Она же всех кинула.

И вот она стоит с этим Четом, и лицо у нее такое, словно она вот-вот заплачет. На нем – печать боли. И Дастин, словно чувствуя эту боль, на миг прикрывает глаза.

– О чем они говорили? – спрашивает он детектива.

– Я далеко не все слышал, сэр. Подобраться близко было невозможно. Слышал лишь обрывки фраз. Они говорили что-то о проблемах с деньгами, и парень обещал, что поможет достать ей их, если нужно. У нее явно какие-то проблемы, из-за которых она перестала общаться со всем своим окружением. Как я понимаю, парень с татуировками случайно увидел ее и бросился следом. А она убегала. Я едва не потерял их, – усмехается детектив.

– Вот как, – задумчиво произносит Дастин, касаясь пальцами подбородка. Ревность все еще дерет его сердце, но беспокойство за рыжую становится все больше и больше. – Какие группы выступали вчера в этом клубе?

– Сейчас узнаю, – моментально отзывается детектив и берет телефон. Спустя пару минут Дастин узнает, что Санни ходила не просто в клуб, а в клуб, в котором выступали «Связь с солнцем». Она ходила туда, чтобы встретиться с друзьями? Не похоже. Иначе бы не убегала. Значит, она… скучала по ним?

Это не вписывается в выстроенную им картину того, что Санни Ховард – мелкая мошенница и воровка. Может быть, она действительно вляпалась во что-то плохое?

Если это так, то он должен быстрее узнать, во что.

И спасти?

И спасти.

Он не может перестать о ней думать. И не может оставить ее в беде. Даже несмотря на то, что она позволяет себе обнимать всяких уродов. Чет никогда не нравился Дастину.

– Что было дальше? – спрашивает актер.

– Они быстро попрощались. Она дала ему свой номер – посмотрите это фото – и убежала. Сумела ускользнуть от меня, – признается детектив. – Но я знаю ее адрес. Сейчас мисс уже дома. А с утра я снова буду рядом с ней.

– Отлично, – нервно говорит Дастин, которому не терпится докопаться до правды. – Хотя… Завтра я поеду с тобой.

Детектив удивленно приподнимает бровь.

– Вы, сэр? – зачем-то уточняет он.

– Я. Из-за проблем с очередным разрешением на съемки я буду не занят, – хмыкает Дастин. – К тому же мои сцены почти отсняты.

Он достает телефон и под изумленным взглядом детектива звонит Хью.

– Отмени интервью завтра днем, – говорит Дастин. – Или перенеси. Не имеет значения. Завтра у меня важные дела.

И он кладет трубку.

– Отлично. Заедете за мной, во сколько там вам надо, – велит он детективу.

– Но, сэр, – возражает тот. – Это моя работа, и боюсь, вы будете лишь мешать.

Для него желание Дастина слишком эксцентрично.

– Я плачу тебе деньги, приятель, и немалые. Поэтому я буду решать, ехать мне с тобой или нет. Я не собираюсь мешать. И буду делать все, то ты скажешь. Но я должен ее увидеть. Понимаешь? Это важно.

Леон не понимает. Он вообще чаще всего сталкивается с делами о супружеской неверности, и еще никто из его клиентов не просил взять его с собой, чтобы воочию убедиться в измене. Конечно, Леон работает и с делами по-настоящему опасными – благо квалификация позволяет. На такое дело он бы точно не стал брать клиента. Однако слежка за рыжеволосой девчонкой не кажется ему чем-то из ряда вон выходящим. Пусть клиент едет с ним. Он будет сидеть в машине и наверняка начнет портить настроение, если увидит, как рыжая вновь обнимается с кем-то. Но Леон благоразумно молчит.

– Вы во всем должны будете слушать меня, сэр. Обещайте.

– Обещаю. И заплачу по двойному тарифу.

– Я заеду за вами в шесть утра, – обещает детектив.

– И я не идиот, – заявляет Дастин, понимая, что Леон может про него думать.

– Я знаю, сэр.

– Нет, серьезно.

– Я серьезно, сэр, – с совершенно невозмутимым лицом говорит детектив и уходит.

Дастин остается один – он снова просматривает снимки с Санни, чувствуя, как безумно скучает по ней, и снова ощущает болезненные уколы ревности. Он пытается понять, что же случилось с Франки, может, ему только кажется, что с ней произошло несчастье, и он так пытается оправдать ее?

Он не знает.

Знает лишь то, что хочет эту девчонку.

Красивая.

Только рыжие волосы стали тусклее – или виновато освещение?

Раньше Санни казалась ему ярким солнцем, а теперь же едва светится. Или ему снова лишь кажется?

Дастин прижимает к губам медальон. Он хочет найти ее прямо сейчас, встретиться, поговорить еще раз и вытребовать правду. Но он не может этого сделать.

Ему вновь вспоминаются ее жаркие поцелуи, и сбившееся дыхание, и прядка волос, выбившаяся из-за уха. Она была для него не первой и не последней. Но он не может забыть ее.

Может быть, потому что он был у нее первым?

Он никогда так не боялся причинить кому-либо боль, как ей в ту ночь. А потом боль вернулась к нему – душевная. Отчаяние. Страх. Ярость. Вот что он испытал, когда Санни ушла.

Проклятье. С ним не было такого, даже когда его бросила Сальма.

Дастин проводит некоторое время, продолжая думать о рыжей, а потом к нему приходит Октавий. Веселый. Нетрезвый. Из бара, где он зависал со старыми друзьями. Даже несмотря на то, что он растрепан и явно не в себе, все равно выглядит красавчиком. Не зря его прозвали Сладким.

Дастин впускает его в свои апартаменты и с любопытством рассматривает. Обычно Октавий (или Ричард) другой – уверенный, плавный, знающий себе цену. Но сейчас он не в себе. Нервный, с резкими движениями, кривой ухмылкой и странно блестящими глазами.

– Мне стало хреново, чувак, – говорит Октавий, улыбаясь. – И я решил зайти к тебе.

– Как здорово, я так тебя ждал, – ухмыляется Дастин. Он не слишком любит гостей, но на самом деле рад, что сейчас будет не один. Иначе его сожрут собственные мысли о Санни Ховард. Октавий кажется ему неплохой компанией.

За этот год они даже подружились. Нет, не стали лучшими друзьями, разумеется, но иногда перекидывались парой-другой стаканчиков в каком-нибудь элитном баре, курили, расслабляясь в полутьме и не думая о том, что очередной назойливый журналист хочет заснять их ради сенсации. Октавий помогал Дастину вжиться в образ рок-звезды. Он знакомил его с миром музыки, с фанатичным блеском в глазах рассказывал о выдающихся музыкантах – особенно барабанщиках и устраивал экскурсии в студию звукозаписи, где познакомил с парнями из группы «Красные лорды». Даже учил играть на гитаре и на любимых барабанах.

Для Октавия это было не просто развлечение. Волею судьбы Дастин стал одним из посвященных в его тайну и знал, кто скрывается под маской. С ним не нужно было притворяться, что-то утаивать, изворачиваться. При Дастине Октавий мог смело упоминать о том, что барабанщик «Лордов» – это он, и рассказывать о разных примочках к установке, о качестве железа, о том, как звучит тот или иной ритмический рисунок. Единственное, о чем Октавий никогда не говорил с Дастином, это о Лилит.

– У тебя есть что-нибудь выпить? – спрашивает музыкант, проходя в гостиную. Его слегка покачивает. В глазах – то ли злость, то ли раздражение, то ли страх.

– Тебе уже хватит, – бросает Дастин.

Блондин не слушает его – идет к барной стойке. Наливает виски себе, а потом и Дастину, кидает в бокалы лед. И выпивает залпом. Дастин с интересом за ним наблюдает.

– Что случилось?

– Ничего, чувак. Я просто хочу выпить, – отвечает Октавий, берет с собой бутылку и заваливается на диван. – Давай со мной?

– По твоей морде видно, что что-то случилось. Выкладывай, – велит Дастин.

– Я конченый дурак! – вдруг весело объявляет Октавий. Дастин приподнимает бровь.

– В смысле?

– Искал ее.

Октавий со стуком ставит бокал на прозрачный столик.

– Кого – ее? – не сразу понимает Дастин.

– Ту девчонку. Лил. Мою Лилит.

Октавий трет лицо ладонями. И нервно смеется.

– Вот оно что. В тебе проснулся романтик? – усмехается Дастин. Почему-то ему смешно – наверняка приятель не привык, что женщины посылают его, а подружка рыжей, скорее всего, так и сделала. – И что, она послала тебя? Сочувствую. Выпей-ка еще стаканчик.

– Не послала, – глухо отвечает Октавий.

– Даже так? Неужели твоя Лил переспала с тобой и бросила? – продолжает веселиться Дастин. – Ты чувствуешь себя использованным?

– Заткнись! – прикрикивает на него Октавий. – Ты не понимаешь! Черт, я не должен был искать ее. Знаешь, чего мне это стоило? Давно не чувствовал себя таким жалким. Со времен «Пепельных цветов», мать их…

– Ты ее любишь, что ли? – недоверчиво спрашивает Дастин.

Октавий улыбается. Нет, скалится – в его улыбке веселья ни на унцию. И глаза так болезненно блестят, что актеру становится жаль приятеля.

– Я хотел извиниться. Просто извиниться. Это плохо?

– Нормально, – пожимает плечами Дастин. – Так она не приняла извинений?

– Она даже не захотела меня увидеть. Меня. Она. Не захотела. Увидеть. Меня, понимаешь? Меня! – и Октавий пьяно смеется. – Дала мне понять, что я ее недостоин.

Он сбивчиво рассказывает Дастину, что весь день уговаривал себя на то, чтобы позвонить Лилит и извиниться, однако она изменила номер телефона. Тогда он, поломав собственную гордость, поехал к ней домой – помнил адрес. Дверь открыла ее светловолосая подружка и сказала, что Лилит больше тут не живет. И никогда больше жить не будет. А для него, Октавия, она вообще, можно сказать, умерла.

И он ушел.

Сначала Октавий был в ярости. Ему казалось, что его просто послали, да еще и откровенно поглумились. Он поехал в какой-то клуб, а потом в бар – глушить свою злость. Но там ему стало тоскливо. И алкоголь, музыка и красивые девушки больше не помогали. Он ушел и решил наведаться к Дастину, дом которого находился неподалеку от бара.

Сейчас Октавий находится в состоянии злой растерянности и обиды. Он не собирался идти у нее на поводу. Не собирался просить быть с ним – в конце концов, убежать было ее выбором. Он не собирался так унижаться.

Но сделал это и вместо удовлетворения получил стрелу в сердце.

– Знаешь, до чего я дошел? Только не смейся, иначе я разобью тебе лицо. Не смейся… Я искал девушек, похожих на нее. Ее типаж. Типаж королевы драмы. А когда я с последней такой малышкой оказался в кровати – или это было на балконе? – я назвал ее «Лил». И знаешь, что самое паршивое, мужик?

– Что? – спрашивает Дастин.

– Ей было плевать, как я ее зову. Лил, Элис, Натали – неважно. Главное, что я позволяю ей быть с собой. А она… Лил… Лилит… – его язык начинает заплетаться. – Она всегда меня поправляла, когда я называл ее неправильно. Она поправляла, потому что хотела остаться собой. А им всем наплевать, кем быть, главное – получить меня. Ты ведь понимаешь это? Понимаешь, я знаю. Эй, не смотри на меня так, мужик! Она мне не нужна! Мне нет дела до этой девчонки. Но какого… какого черта она так со мной?

И он вновь тянется к бутылке.

– Тебе хватит, – выхватывает бутылку Дастин. – Окт, иди и проспись. Хочешь, поедем завтра к твоей Лилит вместе? – от всего сердца предлагает он.

Тот смеется.

– Зачем? Я же сказал – она мне не нужна.

– Тогда какого хрена ты называл своих девчонок ее именем? – весело интересуется Дастин.

– Откуда я знаю?! – взрывается Октавий. – Думаешь, мне это нравится?

– Понятия не имею. Может быть, тебе нравится вспоминать ее где-нибудь в душе? – не может перестать подкалывать приятеля Дастин.

– Первый раз у нас был в душе, – вдруг заявляет ему Октавий. – Зачем ты мне это напомнил. Черт. Черт. Черт! Проклятый Кезон! Я летел сюда и точно знал – даже думать о ней не буду. Но она поселилась в моей голове.

Он садится – так, что локти оказываются на коленях, и запускает пальцы в светлые волосы.

– Как все достало. Нет, ну почему она ко мне не вышла? Почему велела сказать, что ее нет?

– А может, ее и правда в этой квартире больше нет, – задумчиво говорит Дастин.

Как и Санни.

Может быть, эта Лилит пропала вместе с рыжей? И в курсе того, что с ней случилось? Может быть, они вместе что-то натворили.

– Слушай, Окт. Если больше не будешь пить, поедем завтра искать твою Лилит. И ты скажешь ей все, что о ней думаешь. Окей?

– Окей, – нравится эта идея Окту, которого постепенно начинает клонить в сон – пить много он никогда не умел.

Он засыпает прямо на диване в гостиной под звуки работающего телевизора. И последнее, что Октавий слышит, это:

«По нашим источникам, предварительное закрытое слушание по делу студента, похитившего двух девушек, назначено на ближайшие дни…»

Что ведущая новостей говорит дальше, Октавий так и не узнает – окончательно погружается в сон.

Лилит снова снится ему. И снова с длинными волосами.

В этом сне она целует его и растворяется.

* * *

Я прихожу домой и тут же встречаю Джессику. Она сидит на диване в гостиной, пьет кофе и лениво щелкает пультом. Ждет меня. Возможно, ей не хочется постоянно приезжать ко мне, но Эмма Мунлайт заставляет контролировать меня.

– Привет, – говорю я ей, заставляя себя улыбаться.

– Здравствуй, – отвечает Джессика. – Где ты была?

– Гуляла.

– С кем?

– Одна.

– У тебя лицо странное. Что-то случилось?

– Я была в полиции, – говорю я осторожно, достаю из холодильника банку газировки и сажусь на диван. – Они сказали, что в аварии виновата Мэг. Моя тетя. И закрыли дело. Потому что нет состава преступления.

И я коротко рассказываю ей о разговоре с детективом.

– Даже так? – удивляется Джессика – она в курсе моей ситуации. – Интересно. Камеры, свидетели… Не удивлюсь, если появятся нужные результаты экспертизы, подтверждающие правоту копов. Ты ведь понимаешь, что здесь есть лишь два варианта?

– Каких? – устало спрашиваю я. Тетя, Чет, Лилит – мои мысли сейчас взорвутся, и голова разлетится на части.

– Или тот, кто подрезал твою тетю, имеет деньги и власть, а поэтому легко спрятал концы в воду. Или дело настолько бесперспективное, что детектив не хочет портить свою статистику раскрываемости дел.

– Может быть. Я много думала об этом. Хотела нанять адвоката, но… Но Мэг против. Говорит, что боится, – признаюсь я. – И что не хочет неприятностей. Она просила оставить все, как есть. Ни во что не вмешиваться. Но я так не могу. – Я делаю несколько больших глотков, и шипучий напиток холодит мое горло.

– Возможно, ее предупредили, – отвечает Джессика. – Попросили не вмешиваться в это. Знаешь, Санни, мать, едва не потерявшая сына, не захочет рисковать еще раз.

Я замираю. Об этом я даже не думала.

– Угрожали? – тихо спрашиваю я.

– Думаю, что если тот, кто виноват в аварии, действительно богат и имеет определенный вес в этом насквозь прогнившем обществе, то он не станет угрожать напрямую. Скорее, намекнет. Пошлет своих проверенных людей, возможно, даже с подарками и цветами, и те вежливо, но твердо попросят молчать, – отвечает Джессика. – А просить можно по-разному.

– Ты так хорошо разбираешься в этом, – смотрю я прямо в ее темные глаза. Внутри меня клубится злость.

– Думаешь, быть личным секретарем Эммы Мунлайт – это перебирать бумажки, озвучивать каждое утро расписание и таскаться следом с документами? – усмехается Джессика. – Нет, крошка Санни. Секретарям приходится делать много грязной работы. И мне тоже приходилось. Эмма не любит лично марать руки.

– Прости, если задела, – говорю я. – Я просто слишком зла.

– Не задела, – отвечает Джессика. – Я действительно делаю такие вещи. Но это мой выбор, – подчеркивает она. – Я сама захотела эту работу. И старалась заполучить ее долгое время.

– Из-за сестры? – спрашиваю я. Возможно, Джессика жалеет, что под действием чувств и алкоголя рассказала мне свой секрет. Но не показывает вида.

– Нет, – качает головой Джессика. – Я стала работать на Мунлайтов еще до того, как сестра познакомилась с Аароном. Мне всегда казалось, что Эмма – это идеал современной женщины: стильная, уверенная в себе, богатая. И я хотела быть похожей на нее, забывая о том, что наши позиции изначально неравны. Она – дочь сенатора, а я – дочь скупщика старой техники. Наша семья никогда не была богата, хотя мои родители были достойными людьми, которые прожили честную жизнь, Санни. Вот только честность не принесла им денег, – улыбается она то ли мне, то ли каким-то старым воспоминаниям. – Они были настолько счастливы, что у них не было амбиций. Амбиций и денег. И власти. А я изо всех сил карабкалась вверх, чтобы получить это. Знаешь, за что я благодарна своей сестре? – вдруг спрашивает она меня.

– За что? – удивляюсь я.

– Она понимала меня, как никто. И всегда поддерживала. Была в курсе, как для меня важна карьера. Во всем уступала мне. Сестра специально пошла учиться во второсортный колледж, потому что знала – родители помогают мне оплачивать учебу в престижном университете. И не потянут помощь и мне, и ей. Наверное, я должна стыдиться этого – отец и мать давали мне часть денег на учебу, потому что я сама не могла заработать столько на своих подработках. А еще они знали, что Нью-Корвенский университет не терпит бедных. Я должна была одеваться подобающе, иметь подобающие телефон и ноутбук, постоянно ездить на стажировки в другие страны. Соответствовать детишкам богачей, которые поступили на учебу по воле своих родителей. Я тогда много чего не понимала. Идеализировала. Такие, как Эмма Мунлайт, казались мне небожителями. И я думала, что, став ее личным секретарем, приближусь к Олимпу. Но нет, – коротко и хрипловато смеется Джессика. – Именно тогда я и стала понимать свою «ценность». Личный секретарь почти что личный слуга. Должен делать всю грязную работу, срываться с места лишь по звонку, выполнять все, что захочет хозяин. Но слуга всегда останется слугой, верно? Когда я это поняла, я хотела уйти – но тут забеременела моя сестра. И я осталась. Я всегда была верна Эмме Мунлайт, но когда дело дойдет до интересов моей сестры, я их защищу. Выплачу свой долг. – Джессика залпом допивает остывший кофе. – Но, надо признать, денег мне платят немало.

– Ты сильная, – говорю ей я.

– Сильная? Не знаю. Я просто иду к своим целям. Зачем я рассказываю тебе это? – с недоумением спрашивает она. – Санни Ховард, с тобой слишком легко. Если бы твое сердце не было занято, я бы заинтересовалась тобой, – ухмыляется Джессика. Ей нравятся девушки, а характер у нее воистину мужской.

– Ты была бы идеальным парнем, – улыбаюсь ей я.

– Но если ты кому-нибудь расскажешь об этом, – грозит она, – то тебе будет плохо.

Я понимаю, что это шутка, но ее взгляд на мгновение делается стальным.

– Не скажу, – касаюсь я ее предплечья. – Ты же знаешь.

– Знаю. А еще я знаю, что сегодня ты была около своего старого дома. Надеюсь, ты не нарушила договор? – пристально смотрит на меня Джессика.

– Я была в таком смятении после посещения полицейского участка, что на метро приехала не сюда, а туда, – признаюсь я. – А потом пошла в клуб. И в парк.

Я не рассказываю ей про Чета, профессора Бланшета и Лилит. А она больше ничего и не спрашивает. Просто пристально разглядывает.

– Я помогу тебе, – вдруг заявляет Джессика. – Хоть я и не Эмма Мунлайт, но все-таки связи у меня есть. Может быть, что-то получится узнать.

– Спасибо, – искренне говорю ей я.

Джессика вскоре уходит, а я остаюсь одна. И все мои мысли снова возвращаются к Лилит. Мне нужно связаться с ней. Я достаю свой старый телефон, в памяти которого сохранились оба ее номера, переписываю их и, выйдя на крышу, звоню с новенького дешевого мобильника, который купила по дороге. Нужно соблюдать осторожность. Иначе даже благосклонность Джессики не поможет.

Мне страшно, что Лилит не ответит. И по первому – основному – номеру, который был известен всем ее знакомым, я действительно не могу до нее дозвониться. Мне говорят, что обслуживание абонента приостановлено. Тогда я молюсь, чтобы Лилит ответила на звонок по второму номеру.

Идут долгие гудки. Долгие, как сама вечность. Однако Лилит не поднимает трубку. Я пишу ей сообщение, кусая от отчаяния губы:

«Лилит, это Санни. Пожалуйста, перезвони мне. Я очень переживаю за тебя».

Сообщение доставлено. Я жду ее звонка, сама не своя от волнения и страха за подругу. Пусть мы не общались год, и я так ужасно поступила с ней, но она остается близким мне человеком.

В ожидании я читаю в Интернете статьи о том, что произошло с Лилит. Их много, но информации в них почти нет. Не разглашаются имена ни преступника, ни жертв. С одной стороны, это радует – Лилит, как будущей актрисе, не нужна такая огласка, с другой – ужасает. Имя преступника должны знать! За свои деяния нужно уметь держать ответ. Проклятый Бен! Как он только додумался до такого? И что он сделал Лилит? Что он заставлял ее делать? Что она вытерпела?

Об этом я даже не хочу думать.

А потом я натыкаюсь на старые комментарии к новости в одной из соцсетей и ужасаюсь. Кто-то возмущен преступлением и требует покарать преступника по всей строгости закона. Однако некоторые люди пишут, что девушки пробыли в плену всего несколько дней и остались живы, значит, ничего страшного с ними не случилось. И вообще, настоящие похитители держат людей в плену годами. Может быть, девушки все это подстроили и просто решили наказать парня за то, что он, к примеру, встречался сразу с двумя. Мне хочется написать им что-нибудь в ответ, потому что я знаю – это не так. Их предположения – полный бред! Бен действительно был влюблен в Лилит. И, скорее всего, на самом деле помешался. Я вспоминаю странные телефонные звонки, которые пугали подругу, и понимаю, что это были первые звоночки его безумия.

Чтобы не написать ничего комментаторам, я бью себя по рукам. И жду.

Она перезванивает почти через час, и я тут же хватаю телефон.

– Алло, – говорю я спешно. – Лилит, это я, Санни. Ты слышишь меня? Алло!

В трубке тишина, но я чувствую чье-то тихое дыхание.

– Лилит? Это ведь ты? – шепчу я. – Я очень волнуюсь за тебя. Я… Извини, я только обо всем узнала. Прости меня, малышка, что не была с тобой. Что не помогла тебе. Я чудовищная подруга. Можешь не прощать меня, но… Лилит, скажи что-нибудь? – прошу я почти в отчаянии, широко раскрыв глаза и глядя на темно-синее низкое небо.

– Санни, – слышу я наконец тихий голос подруги. В этом голосе нет ничего – он бесцветный. А раньше был таким задорным. Я уже по одному слову понимают, что с подругой что-то не так.

Что-то?

Что может быть не так с человеком, которого похитил психопат?

Все.

– Лилит, – произношу я делано бодрым голосом. – Я очень по тебе скучаю.

– Я тоже, – шепчет она. – Я так… Так рада, что ты позвонила. Это ведь правда ты, Санни?

В ее голосе столько хрупкой, склеенной по кускам надежды, что я задерживаю дыхание.

– Правда, – говорю я. – Как ты, Лилит?

Я понимаю, что это глупый вопрос, но не знаю, что еще могу сказать. Ее голос заставил меня растеряться.

– Я… не знаю. Наверное, хорошо. А ты? Как ты? Где ты, Санни?

– В Нью-Корвене. А ты, Лилит?

– В поезде. Выехала из дома. Я… теперь всегда буду дома, – отвечает Лилит.

– Почему? – спрашиваю я с замиранием сердца.

– Санни… Я…

И тут ее голос ломается – я вздрагиваю от боли, которая скрывается в нем.

Небо надо мной темнеет и поднимается ветер, который стрелой несется по улицам.

– Я больше не могу быть… актрисой, – признается Лилит.

– Что за глупости ты говоришь? – удивляюсь я, стараясь оставаться спокойной, хотя мне становится плохо.

– Ты… просто не видела меня, – она вдруг тихо смеется. И этот смех не нравится мне еще больше, чем надлом в ее голосе. Тихий, потерянный смех, больше похожий на плач.

– Я хочу тебя увидеть, – твердо говорю я, потому что чувствую – мы должны встретиться. Я обязана поддержать Лилит. Мою бедную глупую Лилит.

Конечно, это опасно для меня, но я не могу поступить иначе. Я с ума сойду, если не сделаю этого.

– Завтра… – Лилит сглатывает и замолкает.

– Что – завтра? – спрашиваю я.

– Завтра предварительное слушание, – тихо-тихо, так, что я едва разбираю слова, произносит Лилит. – Я буду в Нью-Корвене. Я уже еду.

– Я тебя встречу, – тут же обещаю я.

– Ты ведь знаешь, да? – теперь я чувствую в ее голосе страх. И стыд.

– Да, – как можно более спокойно отвечаю я, понимая ее.

И она называет мне номер поезда и время прибытия.

– Спасибо, что позвонила, – шепчет Лилит напоследок. – Я думала, ты забыла меня.

– Ты же мой друг, – ободряюще говорю я. – Я никогда тебя не забуду. И не оставлю. Что бы ни случилось.

– Друг, – повторяет она. – Санни, куда ты пропала?

– Я расскажу тебе завтра.

Мы прощаемся. А когда я провожу по экрану, понимаю, что пальцы дрожат. Мне становится не по себе. И ощущение такое, будто бы я попала в ловушку из камнепада.

Я безвольно опускаюсь в кресло, стоящее на крыше, и смотрю на мерцающие огни большого города. Ветер становится все сильнее – его порывы словно пощечины. Небо нависло над домами, угрожая вот-вот расколоться надвое и осыпать осколками ночи.

Моя девочка Лилит. Надеюсь, она справится.

Мы справимся.

Спустя час небо все-таки раскалывается – и сверкающие словно осколки капли дождя барабанят по окнам. Я сижу на кровати и машинально пытаюсь погладить свой кулон, но понимаю, что его на мне нет. Диана сорвала его с меня. И мне ужасно горько, что я потеряла единственное, что осталось мне от Дастина – того Дастина, который любил меня. Того Дастина, с которым я была счастлива. Моего Дастина.

Наша последняя связь оборвалась.

Ночью я почти не сплю. Под тоскливый аккомпанемент дождя я думаю о том, как мне быть. Если Эмма Мунлайт узнает о том, что я хочу встретиться с Лилит, она меня в порошок сотрет. Ей все время кажется, что секрет ее дочери вот-вот раскроется. И она ужасно мнительна.

Тогда я решаю попросить помощи у Джессики, которая должна меня контролировать. Я звоню ей рано утром и прошу о встрече. Говорю, что приеду к ее дому хоть сейчас, но она осаждает меня. И приезжает сама.

– Ну и что ты хотела? – спрашивает Джессика, которая, несмотря на раннее утро, выглядит идеальной – легкий макияж, собранные в пучок волосы, идеально выглаженный брючный черный костюм. – Спорим, вчера произошло что-то, о чем ты мне не сказала?

Она пристально на меня смотрит – ждет ответа.

– Да, – говорю я, понимая, что я должна перетянуть Джессику на свою сторону. – Моя подруга… Она попала в ужасную ситуацию.

И я рассказываю ей о Лилит. Джессика курит тонкую сигарету, слушает меня, на ее лбу появляется вертикальные морщинки, а тонкие пальцы стучат по колену. Кажется, рассказ о Лилит ее впечатлил.

– Я слышала об этой истории в прошлом году, – медленно произносит она. – Ублюдков в нашем мире так много, что им теряется счет. Значит, твоя подруга была одной из жертв?

– Той, которая сумела убежать, – осторожно поясняю я.

– Всегда говорила, что от мужиков одни проблемы, – фыркает Джессика. – Козел. А что ты хочешь от меня, Санни?

– Я хочу встретиться с Лилит. И не хочу, чтобы Эмма узнала об этом, – честно отвечаю я. – Это ведь нарушение договора. Помоги мне. Я не могу оставить Лилит.

Джессика тушит сигарету – для нее у меня в доме есть пепельница. И с улыбкой смотрит на меня.

– А что я за это получу? – спрашивает она.

– А что ты хочешь?

– Ночь с тобой. Как тебе? – В ее глазах – любопытство. В моих, кажется, – паника.

– Ночь со мной? – повторяю я. – Зачем?

Она касается моих волос. И неспешно перебирает их.

– Ты красотка, Санни. Твои волосы словно огонь. И фигура ничего. Может быть, ты мне нравишься?

Джессика склоняется ко мне так близко, что почти касается губами моей щеки – я чувствую ее духи с пудровым ароматом.

Я смотрю в ее глаза, и она вдруг начинает смеяться. А после отсаживается от меня.

– Я шучу, Ховард, – говорит Джессика. – Извини, не могла удержаться. Выражение твоего лица было весьма забавным. Ты действительно милашка. Я помогу тебе, – решает она. – Езжай к своей подружке. Прикрою тебя.

– Спасибо, Джессика, – искренне благодарю я ее.

– Может, все-таки поцелуешь? – улыбается она краешком тонких губ.

Я целую ее в щеку – дружески.

– И надеюсь, этому уроду дадут срок по максимуму, – говорит напоследок Джессика. – Ненавижу подобный мусор.

Мы выходим из дома. И я, поддавшись порыву, обнимаю ее – в знак благодарности.

– Надеюсь, ты не хочешь меня соблазнить, – шутит Джессика. – Садись. Подброшу до метро.

Спустя час я приезжаю на вокзал.

И когда вижу Лилит, которая вместе с матерью, суетливой темноволосой женщиной, сходит с поезда, мое сердце щемит. Нет, я знала, что ей плохо – наверняка плохо, – но я не думала, что увижу Лилит в таком подавленном состоянии.

Она похудела. На ней черные джинсы, хлопковая футболка, кофта с длинными рукавами, под которыми прячутся тонкие пальцы, простые кроссовки и маска. Обычная медицинская маска, закрывающая лицо. А еще кепка с длинным козырьком. Ее ставшие длинными черные волосы, собранные в простой низкий хвост.

Королева драмы испарилась. Вместо нее – незаметная девушка с болезненными глазами. Или ее копия. Прошлой Лилит больше нет.

Одежда – это не главное. Главное – это то, как Лилит держится. Ее плечи зажаты, некогда сверкающий смелый взгляд стал тусклым. Лилит смотрит на мир исподлобья и не отходит ни на шаг от матери.

Я на расстоянии чувствую ее страх. Она боится. До сих пор.

Не в силах больше ждать, я бегу к ней. Она видит меня и почему-то делает шаг назад. Но я обнимаю ее, крепко прижимая к себе, и ей приходится тоже меня обнять – несмело, как будто в ее руках нет жизненной силы.

Я отстраняюсь и смотрю на нее, узнавая и не узнавая одновременно. Лилит не снимает маску. И в ее взгляде смущение и все тот же страх – застарелый, въевшийся к душу. Такой страх всегда пахнет чернилами и пылью.

«Все хорошо», – говорю я ей мысленно и улыбаюсь. Но чего мне стоит эта улыбка! Внутри я сама не своя.

Она словно приходит в себя.

– Это моя подруга, мама, Санни Ховард, мы раньше жили вместе, – шепчет Лилит, и ее мать смотрит на меня с подозрением:

– Где же ты раньше была, Санни Ховард? – спрашивает она.

– Мама, не надо, – просит Лилит.

– Я… Простите. Я не знала. Ни о чем. Простите, – произношу я скороговоркой. – Знаю, что плохая подруга, но все же лучше поздно, чем никогда.

Взгляд женщины смягчается, и мне кажется, что ей тоже трудно.

– Твоя правда. Она много про тебя рассказывала. Раньше, – добавляет миссис Бейкер. – Сейчас-то и не говорит почти.

Я с тревогой смотрю на Лилит. Она молчит, опустив руки и расцарапывая кожу на пальце ногтями. Я осторожно убираю ее ладонь. Раньше у Лилит была плохая привычка ломать ногти, когда она нервничала. Сейчас же ее ногти обрезаны под корень. Видимо, ломать больше нечего, и она переключилась на кожу.

– Нам нужно ехать в суд, – вздыхает ее мать, беря Лилит за руку, как маленькую девочку. – Ты, наверное, с ней поговорить хочешь? После предварительного слушания поговори. Расшевели эту девчонку.

Я киваю ей, и все вместе мы идем к такси. Один из поездов издает протяжный гудок, и Лилит вздрагивает от резкого звука. Тогда я беру ее за свободную руку, чтобы дать понять, что я с ней.

До такси мы идем молча.

Мне кажется, что это происходит не с нами. Когда мы обе успели стать такими? Это словно и не мы, а наши отражения из мира зеркал.

В такси мы с Лилит садимся на заднее сиденье, миссис Бейкер – на переднее.

Машина трогается.

Я не отпускаю руку Лилит – она не дает мне этого сделать. Цепляется за мои пальцы своими, холодными и тонкими, и мне снова становится больно за нее. За ее взгляд. За ее жесты. За ее молчание.

Наверное, ей страшно из-за предварительного слушания, ведь на нем будет и Бен.

– Все будет хорошо, – ободряюще говорю ей я и улыбаюсь. Она пожимает плечами.

– Может быть, снимешь? – предлагаю я, имея в виду маску, но Лилит испуганно и быстро качает головой.

– Нет-нет-нет, – едва слышно – боже, да что у нее с голосом?! – отвечает подруга.

– Хорошо, хорошо, успокойся, Лилит. Хочешь послушать музыку? – спрашиваю я и достаю наушники и телефон, на котором у меня хранятся и старые песни «Связи с солнцем», и мои гитарные записи, и множество любимых треков.

Один наушник я отдаю ей, второй забираю себе и включаю что-то спокойное и мелодичное. Некоторое время мы слушаем музыку, а потом Лилит говорит:

– Включи что-нибудь свое. Если можешь.

Естественно, я могу. И включаю. Не знаю, почему так выходит, но первая запись – это та самая моя гитарная композиция, которую я исполняла для Лилит год назад на крыше Хартли. Как же давно это было. Кажется, что в прошлой жизни.

Подруга кладет голову мне на плечо и слушает. Мне почему-то кажется, что вот-вот на ее глазах появятся слезы, но они сухи. Ее мать наблюдает за нами в зеркало заднего вида. Она тоже боится.

– Красиво, – шепчет Лилит спустя некоторое время. – Я помню эту мелодию. Ты написала ее в честь своих бабушки и дедушки. Да?

– Да, – отвечаю я, понимая, что она немного успокоилась.

– Так красиво. Ты талантливая, Санни. Я хочу послушать твои новые песни.

– Я включу тебе их потом, – обещаю я.

И мы снова погружаемся в мир музыки. Она лечит нас. Проникает в самую душу и заживляет раны. Глушит боль.

– Он сегодня будет там, – вдруг поднимает голову Лилит, когда мы почти подъезжаем к зданию суда.

Он – это Бен. Я понимаю, что она боится его.

– Там будет много народа, Лилит, – спокойно отвечаю я. – Тебе нечего бояться.

– Я не могу перестать бояться, – шепотом говорит она мне на ухо – чтобы не слышала миссис Бейкер. – Теперь я боюсь людей. Боюсь его. Боюсь того, что скажут другие. Это сильнее меня, Санни. Видишь, во что я превратилась?

– Тихо-тихо, – я глажу ее по волосам. – Страх – это нормально. Мы все чего-то боимся.

– Я не хочу, чтобы они видели мое лицо, – с трудом признается Лилит, и мои догадки подтверждаются – Бен что-то сделал с ее лицом. Красивым. Ярким. Аристократическим. Я стискиваю зубы, чтобы не зарычать от ярости.

– Тогда покажи им свое сердце, Лилит. Оно всегда было храбрым.

– Легко говорить это, – сердится она.

– Я говорю так только потому, что знаю тебя.

– Я изменилась, – склоняет она голову вниз.

– Все меняются, – возражаю я. – Все боятся. Но не у всех есть люди, которые будут рядом. У тебя – есть.

Кажется, она улыбается под маской. А я пытаюсь ее взбодрить, и у меня это получается.

Мы подъезжаем к суду, и я говорю, что заплачу за такси, однако миссис Бейкер фыркает и заявляет, что сама в состоянии сделать это. Пока она возится с наличкой, мы выходим из машины.

– Не бойся, подруга. Я с тобой. – И я сжимаю ее пальцы.

В это время к Лилит вдруг подлетает какой-то парень и стягивает с нее маску – совершенно внезапно для нас обоих. И тут же мы замечаем с противоположной стороны стоянки к нам бегут люди с камерами и микрофонами – журналисты. Я с ужасом бросаюсь к застывшей Лилит, которая закрывает лицо руками. Однако меня опережает какой-то высокий светловолосый молодой мужчина – он подбегает к Лилит и обнимает ее, закрывая собой от камер.

На его лице солнцезащитные очки, но я узнаю в нем Октавия.

* * *

Дастин с трудом открывает глаза, когда слышит звонок телефона. Он заснул всего несколько часов назад, и ему безумно хочется спать. В голове – вата, в глаза словно кто-то песок насыпал, и у него есть лишь одно желание – заснуть снова. Однако Дастин все же нащупывает на кровати телефон и подносит к уху, уже готовясь отшить Хью. Кто еще может звонить ему так рано?

– Это Леон, сэр. Я подъеду к вам через двадцать… – детектив, видимо, смотрит на часы, – пять минут. Ждите меня на уличной парковке.

– Х-хорошо, – хриплым после сна голосом говорит Дастин. И тут же вспоминает Санни. Сегодня он сам будет следить за ней!

Дастин вскакивает с кровати, ставит телефон на зарядку и идет душ, спешно принимает его, чтобы прийти в себя и освежиться, а потом в одном лишь полотенце, обмотанном вокруг бедер, направляется на кухню, чтобы успеть сделать кофе – его голова должна быть ясной. Путь Дастина лежит через полутемную гостиную, и где-то в районе одного из диванов он вдруг запинается о какую-то непонятную кучу. И с воплем падает на нее сверху.

Куча оказывается заснувшим Октавием, который по непонятным причинам выбрал не диван, а пол, а может быть, просто упал во сне и не заметил этого. Он лежит на спине, раскинув руки и ноги звездочкой, когда на него сверху падает Дастин. Октавий моментально распахивает глаза, не совсем понимая, где он и что произошло.

– Чертов извращенец! – кричит Октавий, чувствуя на себе почти обнаженного барахтающегося Дастина. – Какого *запрещено цензурой* ты ко мне лезешь, урод?!

– Сам урод! – рычит Дастин, с трудом поднимаясь. – Разлегся посреди комнаты, ублюдок! Я об тебя споткнулся!

И в это время с него спадает полотенце – сиротливо оказывается у его ног, как послушная собачка.

Октавий резко садится. Ему почему-то становится смешно, несмотря на то, что из-за похмелья трещит голова.

– Не то чтобы я стесняюсь, – говорит он задумчиво. – Но зачем ты демонстрируешь мне… кхм… себя?

– Твою мать, твою мать, мать твою, – повторяет Дастин, рывком поднимая полотенце. Он ненавидит подобные ситуации и начинает злиться, хотя ему тоже становится смешно.

– Я тебе нравлюсь, да? – хрипло смеется Октавий. – Извини, меня привлекают женщины.

– Пошел ты, придурок, – отвечает Дастин и закидывает полотенце себе на плечо.

– А ты подкачался, – замечает Октавий, вставая с пола. – Эй, налей-ка мне кофе. И дай что-нибудь от похмелья.

– Я тебе что, слуга? – нехорошо смотрит на него Дастин. – Сам себе налей и подай.

– Но ты же хозяин дома, – замечает Октавий.

– Я спешу.

– Куда?

– Надо проследить за рыжей, – нехотя рассказывает Дастин, заваривая кофе. Полотенце он все-таки вернул на место, то есть снова обмотал вокруг бедер.

– Ты обещал мне съездить сегодня к Лилит, – заявляет вдруг Октавий. Он частично помнит вчерашний их разговор. Не помнит, как жаловался, что ему плохо без нее, а то, что обещал ему Дастин, помнит.

Тот задумывается. Сегодня он будет следить за рыжей с детективом. Однако если пропавшая одновременно с ней Лилит что-то знает, есть смысл навестить и ее. А Октавий сможет стать тем самым крючком, на который можно будет подцепить эту хорошенькую рыбку. И все узнать.

– Поедем вместе, – заявляет Дастин, решая, что Леон против не будет. – У тебя есть пятнадцать минут, чтобы собраться.

– Мне надо заехать домой, – говорит Октавий. После вчерашнего одежда на нем имеет не самый презентабельный вид.

– Нет времени.

– Мне нечего надеть, чувак.

– Возьми что-нибудь у меня, – машет рукой Дастин. – Давай-давай, пошевеливайся. Вот тебе кофе – впихни в свою глотку и прими душ, алкоголик.

Из квартиры они выходят с десятиминутным опозданием. Октавий одет в джинсы и футболку Дастина, которые ему впору. Музыканту чуть лучше после душа и кофе, однако голова продолжает раскалываться, и он время от времени пьет холодную воду из прихваченной из холодильника бутылки.

– Почему у тебя ничего нет от похмелья? – спрашивает Октавий, прислонившись к стенке несущегося вниз лифта.

– Потому что я не пью, как ты, – отвечает Дастин, спешно отвечая на сообщение ждущего его Леона.

Они выходят на улицу, над которой все еще висят предрассветные густые сумерки, и идут к парковке. Леон ждет в машине – неприметном седане черного цвета с затемненными стеклами.

Дастин садится вперед, Октавий – назад.

– Как же мне плохо, – держится он за голову. – Привет! – поднимает музыкант руку в знак приветствия, видя повернувшегося к нему детектива, который явно не понимает, что происходит. – Только музыку не включайте. Мне кажется, что в висках играют на ударных черти. Да зачем я столько пил…

Леон с недоумением отворачивается и смотрит на пристегивающегося Дастина.

– Кто это, сэр? – спрашивает он с недоумением.

– Это мой друг, Ричард, – отвечает тот с обаятельнейшей из улыбок. – Он поедет с нами.

– Но, мистер Лестерс. Мы едем не развлекаться, – тихо, но твердо говорит детектив. – У нас важное дело. И если я согласился взять с собой вас, как моего работодателя, это не значит, что вы можете…

– Успокойся, старина, – кладет ему на плечо руку Дастин. – Я все просчитал. Он не будет мешать. Это раз. И он полезен в поисках Санни. Это два.

– Черт, кажется, меня начинает тошнить, – стонет в это же время Октавий. Леон скептически приподнимает бровь. Кажется, он сомневается в том, что этот страдающий от похмелья человек может быть полезен.

– Только не в машине, – строго говорит Дастин. – Чувак, если тебе плохо, открой дверь – и вперед.

– Окей, – коротко отвечает Октавий и вылезает из автомобиля.

– У нас все еще есть шанс уехать без него, – устало предлагает детектив. Причуды богатых клиентов его порядком раздражают.

– Мы не можем. Возможно, с его помощью удастся кое-что разузнать, – отзывается Дастин задумчиво, наблюдая за склонившимся над кустами Октавием. – Его бывшая подружка, возможно, связана с Санни. Через него мы можем узнать, что с ней произошло.

И он спешно объясняет свою позицию. Леон внимательно слушает, явно что-то анализируя в уме. И сообщает:

– Я сомневаюсь, что этот план сработает, сэр.

– Я тоже. Но я не хочу упускать даже такой глупый шанс понять, что происходит. К тому же я кое-что обещал своему другу.

Тон у него непреклонный, и детектив понимает, что не может спорить с этим сумасбродным типом.

– Будь по-вашему, сэр. Однако я снимаю с себя ответственность за непредвиденные обстоятельства, связанные с появлением вашего друга в этой машине, – предупреждает он.

– Без проблем.

– Кроме того, у меня есть еще условие.

– Деньги? Окей, нет проблем, старина, повышаю в три раза, – хмыкает Дастин.

– Больше денег меня интересует собственная репутация, сэр, – говорит детектив. – Поэтому я настоятельно требую от вас и вашего уважаемого друга, чтобы вы во всем, подчеркиваю – во всем, слушались меня.

– Без вопросов, – весело откликается Дастин.

– Замечательно. Пересядьте на заднее сиденье, сэр.

– Что? Не хочу.

– Я же сказал, – Леон хмурится, – что вы должны слушаться меня во всем. И вы только что согласились.

– Ладно-ладно.

Дастин выходит из машины и видит бледного Октавия.

– Ну что, тебе лучше? – спрашивает он.

– Определенно.

– Тогда едем.

Они оба садятся на заднее сиденье, и машина срывается с места, а небо постепенно озаряется первыми слабыми лучами просыпающегося солнца.

Половину дороги Октавий молчит, но время от времени тяжело вздыхает и прижимает ко рту ладонь, заставляя Дастина нервничать. Потом он говорит, что хочет пить – его вода закончилась. И Леону приходится остановиться около какой-то круглосуточной забегаловки, чтобы Дастин сбегал за водой – сам Октавий не может этого сделать.

– Я не нанимался тебе прислуживать! – сердится Дастин, суя Октавию в руки стакан с колой. Того от ее запаха почему-то начинает тошнить еще больше. И Дастин кричит, что если Октавий попробует «сделать это» прямо в салоне, то он его задушит.

Леону с трудом удается сохранять невозмутимое лицо. Прошло не так много времени, а эти двое уже бесят его. Он сухо велит им ждать и уходит. А возвращается со стаканом крепкого кофе без сахара и упаковкой каких-то таблеток.

– Растворимый? – принюхивается Октавий. – Я не пью растворимый.

Леон скрипит зубами, но все же вежливо говорит:

– Сэр, я взял то, что было. И выпейте, пожалуйста, это.

– Что это?

– Лекарство. Поможет снять симптомы. Включу в счет, – поворачивается к Дастину Леон.

Затем они едут дальше. Октавий засыпает. Дастин думает о Санни.

Спустя некоторое время они оказываются в тихом зеленом районе со множеством невысоких домов, узких дорог и ухоженных скверов. Где-то неподалеку должен быть парк, в котором снимали несколько эпизодов нового фильма Дастина. И он вдруг понимает, как близок был к Санни, сам не зная этого.

Ее новый дом выглядит неплохо – в таких живут те, кто имеет достаток выше среднего. И Дастин понимает, что у Санни все-таки есть деньги. Только за что она их получает?

Его сердце сжимается от нехорошего предчувствия.

– Она живет на последнем этаже, в квартире с выходом на крышу, – поясняет Леон. – К сожалению, в ее квартиру мне попасть не удалось…

– Это же незаконно, – перебивает его проснувшийся Октавий. Он чувствует себя немного лучше, однако его голова все еще болит, да и тошнота не прошла.

Леон прикрывает на мгновение глаза и продолжает:

– …поскольку в доме есть охрана. Однако, как я вам говорил, часто к ней приезжает молодая женщина, личность которой я еще выясняю.

– Может, любовница? – откуда-то находятся в Октавии силы шутить. Теперь на него нехорошо смотрит Дастин.

– А что? – пожимает плечами Октавий. – Может, она рыжую и содержит. Кстати, я еще кофе хочу.

– Может, – спрашивает неприятным голосом Дастин, – и Лилит кто-то содержит? Она ведь актриса. А их часто спонсируют богатые дядюшки. И вовсе не длинноногие.

– Захлопнись, – шипит Октавий. Такое развитие сценария ему не нравится.

– Тогда не неси чушь.

Они ждут. Небо становится все ярче – полупрозрачные розовые полосы тянутся от востока к западу, и между ними цветет нежная лазурь.

– Может, что-нибудь закажем? – спрашивает Дастин, который чувствует голод. Леон вздыхает.

– И еще кофе не помешает, даже растворимого, – поддерживает его Октавий.

– Мы на задании – пожалуйста, воспринимайте происходящее именно так, – говорит непоколебимым тоном Леон. – И мы не можем все бросить, чтобы устроить завтрак.

– А что? Когда я набирался опыта в участке для съемок «Беглеца», то часто ездил с копами на задания. А они покупали кучу жратвы, когда сидели в засаде, – не сдается Дастин.

– Супермаркет за углом, – вторит Октавий.

– Меня тоже начинает тошнить, когда я голодный, – добавляет Дастин.

– Хорошо, – решает детектив, понимая, что они не оставят его в покое. – Я даю вам ровно пять минут. Однако если в это время на улицу выйдет мисс Ховард, то я поеду за ней, а вы останетесь здесь.

– Отлично. Иди ты, – пихает в бок Октавия Дастин. Он не может так рисковать.

– Ты. Меня узнают.

– Тебя даже Леон не узнал, – хмыкает актер. – Хватит мнить себя суперзвездой, чувак. Сладкий уже давно никому не нужен. Одолжите ему солнцезащитные очки, – просит он детектива.

Октавию приходится подчиниться. Надев темные очки и засунув руки в карманы, он идет к супермаркету.

– Быстрее! – кричит ему вслед Дастин, открыв дверь седана.

– Вы с ума сошли? – хмурится детектив, теряя терпение. – Может быть, вы еще под окнами мисс Ховард встанете и начнете орать?

– Не подумал, – признается Дастин.

– Пожалуйста, мистер Лестерс, впередь старайтесь думать заранее. Надеюсь, мы уедем до того, как вернется ваш друг, – говорит детектив.

Но в это время Октавий как назло возвращается и стучится в дверь.

– Что тебе? – волком смотрит на него в открытое окно Дастин.

– У меня нет налички, а карту я оставил у тебя дома. Дай свою, – просит Октавий.

Дастин хлопает по карманам – в спешке он тоже не взял карту. И налички у него нет – он оставил сдачу в той самой забегаловке, в которой покупал колу. Ругаясь про себя, деньги – крупную купюру – Октавию дает Леон, на которого умильно смотрит Дастин. И Октавий, который, кажется, начинает чувствовать себя все лучше и лучше, убегает. Но, надо отдать ему должное, быстро возвращается, чем, похоже, очень расстраивает детектива.

С полок супермаркета Октавий, кажется, смел все, что ему попалось: чипсы, орешки, батончики, мармеладные мишки, булочки в хрустящих упаковках и много воды.

– Сдача, сэр? – спрашивает детектив, пока Дастин роется в пакетах.

– Оставил на чай продавщице – милейшая девушка, – отзывается Октавий, открывая газированную воду.

– Эту сумму я тоже приплюсую к своему гонорару, – коротко выдохнув, сообщает детектив Дастину.

– Окей. Будете? Свежая, – сует ему булочку Дастин. Леон выхватывает ее с раздражением.

– Эй! Я ненавижу «Пламлис», – возмущается Дастин. – Ты не мог купить «Кристис»?

– А ты не мог бы пойти к черту? – спрашивает его Октавий, который наконец напился. – И ешь в другую сторону. Меня мутит от запахов.

– А меня – от тебя.

– Тихо. Вот и она, – вдруг говорит Леон, глядя на дорогу – к дому подъезжает огромный внедорожник – такие часто выбирают крупные, уверенные в себе мужчины. Однако из него выходит женщина: высокая, худая, с длинными черными волосами, собранными в хвост, и в элегантном брючном костюме.

Переставшему жевать Дастину кажется, что он ее где-то видел, и он пытается вспомнить где. Он встречается с огромным количеством людей, потому для него это сложная задача.

Нет, он точно где-то видел ее.

Но где?

Женщина скрывается в доме.

– Мне плохо, – жалуется Октавий.

– Открой дверь, – снова советует Дастин. Тот слушается его и дышит свежим влажным воздухом – ему становится лучше. Леон бесится про себя, но молчит.

Они ждут.

Женщина выходит из дома спустя полчаса, когда уже становится совсем светло. И не одна, а вместе с Санни. Дастин, заметив ее, подается вперед. И видит, как Санни обнимает женщину, а затем садится в ее машину.

– Говорю же, может, между ними что-то есть? – хмыкает Октавий и получает тычок в плечо от Дастина.

Леон заводит машину и направляется следом за внедорожником. Он явно умеет следить за людьми и делает это весьма осторожно.

Женщина довозит Санни до станции метро, и Леон уже готовится к тому, чтобы идти следом за ней, оставив Дастина и Ричарда в машине. Однако Санни вдруг решает поймать такси.

Они снова едут следом за ней в плотном потоке машин.

– Она изменилась, – замечает Октавий. – Выглядит, как человек, у которого произошло что-то плохое.

Дастин пожимает плечами.

– А когда мы поедем к Лилит?

– Попозже. Сначала нужно проследить за Санни, – отвечает Дастин, внимательно вглядываясь в такси. Он видит через стекло рыжие волосы, и его сердце начинает стучать быстрее.

– Она ведь музыкант? – продолжает Октавий. – У нее дома были неплохие гитары.

Он вдруг вспоминает, при каких обстоятельствах видел эти гитары. Тогда он остался в их квартире на ночь и после душа перепутал комнаты – зашел не к Лилит, а к Санни, которой все равно не было дома. Парочка гитар висела на стенах, одна лежала в специальном кейсе. И Октавий, не удержавшись, взял в руки акустическую. Музыкальные инструменты манили его даже больше, чем красивые женщины. Несколько аккордов – и в комнату прибежала Лилит.

«Не трогай. Санни не любит, когда кто-то лапает ее малышек, – сказала она с соблазнительной улыбкой. – Но ты можешь потрогать меня».

Почему она перестала улыбаться во сне?

Октавий лишь тяжело вздыхает.

Санни приезжает на центральный вокзал. И быстро направляется к платформам – к месту скорого прибытия одного из поездов. Леон велит Дастину и Октавию ждать его в машине и идет следом за ней. А она и не замечает.

Они возвращаются минут двадцать спустя. Сначала – Леон. Он садится в машину и заводит ее.

– Что там? – тут же спрашивает нетерпеливый Дастин, который уже порядком извелся. Он чувствует себя как школьник или студент, ожидающий начала важнейшего экзамена. И ужасно волнуется.

– Удалось кое-что подслушать. Санни встретила подругу и ее мать. Они едут в суд. На предварительное слушание, – быстро говорит детектив. – Вон они.

Дастин и Октавий смотрят в окно. К дороге приближаются трое: Санни, темноволосая женщина лет пятидесяти и девушка в маске, которую они обе держат за руки. Они направляются к такси.

Дастин не понимает, что происходит. А вот Октавию вдруг становится не по себе.

Он узнает эту девушку – даже маска не спасает ее. Он не забыл ее глаза. И прекрасно помнит фигуру.

Лилит. Это Лилит. И ее волосы действительно стали длиннее.

Но что-то в ней неуловимо, но совершенно точно изменилось. Осанка? Походка? Взгляд? Теперь он опущен вниз, словно она боится поднять его.

– Лил, – срывается с губ Ричарда.

– Что? – поворачиваются к нему Дастин и Леон.

– Это Лил… Лилит. Моя… Та девушка, с которой я встречался, – тихо говорит он. – Подружка Санни.

– Это она? – удивленно спрашивает Дастин. Лилит он запомнил другой: яркой, воинственной, женственной. – Ты уверен?

– Уверен, – твердо говорит Октавий, не отрывая от нее тревожного взгляда. – Это она. А с ней, скорее всего, ее мать. Откуда приехал поезд, с которого они сошли?

– Это был поезд короткого следования. Отправляется из Вуллатона, конечная станция – центральный вокзал Нью-Корвена.

– Ее родители живут в небольшом городке неподалеку от Вуллатона, – говорит, хмурясь, Октавий, забыв о том, что у него все еще болит голова. – Значит, это все же ее мать. Они даже внешне похожи. Что происходит? – непонимающе спрашивает он.

– В этом мы и пытаемся разобраться, сэр, – отвечает детектив и едет следом за такси, в котором сидят и Санни, и Лилит.

Теперь в салоне царит молчание. И Октавий, и Дастин не знают, что говорить, и оба погружены в свои мысли.

По дороге звонит телефон детектива, и тот, не отрывая пристального взгляда от такси, отвечает, используя гарнитуру.

– Да, спасибо большое за информацию, капитан, – говорит он, внимательно выслушав собеседника. – С меня причитается. Да, как и договаривались. Хорошего дня, капитан.

Он вытаскивает из уха наушник. И через зеркало заднего вида смотрит на Дастина.

– Мистер Лестерс, – начинает детектив. – Мне только что сообщили о причине посещения полицейского участка Санни Ховард. Говорить ли мне вам об этом сейчас или… – он явно намекает на Октавия, который бездумно смотрит в окно.

– Говорите, – хмурится Дастин. Он уже мысленно готов к тому, что Франки или стала свидетелем, или каким-то образом относится к преступлению.

– Хорошо, сэр, – отвечает детектив. – Санни Ховард несколько раз посещала полицейский участок, выступая в роли опекуна своих родственников – тети и брата, попавших в аварию.

Лицо Дастина вытягивается. Такого он точно не ждал. С одной стороны, ему становится легче – рыжая ни в чем не виновата. С другой – он вдруг чувствует жалость. Брат и тетя – Санни говорила, что кроме них у нее никого нет.

– В смысле?.. – удивляется он. – Какая авария?

– Довольно серьезная, – отвечает детектив. – Произошла рано утром девятнадцатого июля, больше года назад. В результате нее семья Винтеров – мать и сын – серьезно пострадала и была отправлена в медицинский центр в состоянии крайней степени тяжести. Первоначальная версия – аварию спровоцировал другой автомобиль. Однако спустя год следствие пришло к выводу, что миссис Винтер не справилась с управлением. Вчера дело закрыли за неимением состава преступления.

– Вот оно что, – трет кончиками пальцев виски Дастин. И вдруг понимает. Тот день, когда произошла авария… Это ведь тот день, когда он позвал ее на свидание, а она вдруг сбежала? Тот ведь? Или ему кажется?

Он достает телефон и начинает искать фото – в тот день, вернее, в ту ночь они делали много селфи, сидя в домике на лоджии. Должны сохраниться даты. Но… Он удалил все фото. Удалил от злости, разумеется. И сейчас Дастин тоже злится. Какого дьявола, а? Зачем удалял?

Он ругается сквозь зубы.

– Что случилось? – спрашивает его Октавий, который стал вдруг отстраненным.

– Ничего, – рявкает Дастин и звонит Хью. Тот всегда все знает. Он должен знать. Он же помощник его менеджера.

– Дастин? – удивленно спрашивает тот, почти сразу же ответив на звонок.

– Помнишь день, когда ты помогал мне делать домик для свидания с Санни? – быстро спрашивает Дастин, глотая окончания.

– Еще раз и внятно, – просит Хью.

Актер несколько раз вдыхает и выдыхает, чтобы успокоиться. И повторяет снова – уже медленнее и гораздо отчетливее.

– Тебе нужна точная дата? – удивляется менеджер.

– Да!

– Мне нужно посмотреть в ежедневнике. Подожди несколько минут. А что случилось?

– Просто скажи мне, какого числа это было, – просит Дастин. – Это важно.

– Что происходит, сэр? – спрашивает Леон, удивленно поглядывая на клиента и не отставая от такси.

– Пока сам не знаю, – признается Дастин. – Как только пойму – скажу.

– Почему она в маске? – вдруг спрашивает Октавий.

– Кто? Лилит? – удивляется Дастин.

– Да. Она болеет? Вдруг она больна? – в глазах Октавия – неподдельная тревога. – Почему она с матерью? Почему едет в суд? Она тоже связана с аварией?

– Не думаю, – отвечает детектив. – В аварии пострадали только родственники мисс Ховард. Возможно, она тоже проходит свидетелем по какому-то делу, раз направляется в суд. И, возможно, не хочет открывать свое лицо.

– Узнайте, что это за дело, – вдруг жестко говорит Октавий. – Я заплачу хорошие деньги.

– Не переманивай моего детектива, – возмущается Дастин. – Ищи своего.

– Заткнись.

– Я не для этого тебя взял!

– Господа, пожалуйста, успокойтесь, – просит Леон. – Я могу заниматься двумя делами параллельно.

Дастин откидывает голову назад. Его все раздражает. Он ненавидит неопределенность. Октавий прислоняется лбом к прохладному стеклу. Ему хочется остановить такси, в котором сидит Лилит, вытащить ее из машины и спросить прямо – что происходит. Но он не может сделать этого. Все, что ему остается – терзаться в машине. В утренней пробке.

Хью перезванивает спустя четверть часа. И Дастин тотчас отвечает на звонок.

– Я нашел эту дату. Тогда ты еще отменил интервью для журнала «Авеню», – говорит Хью. – Это было девятнадцатого июля.

Дастин благодарит его и отключается.

Все сходится. В ту ночь они были вместе. Она пришла учить его играть на гитаре. И в самый неподходящий момент ей позвонили. Видимо, из больницы. Он отошел достать воды, а Санни убежала. Тогда он рассердился на нее за то, что она ничего не сказала, – думал, что рыжая решила с ним поиграть.

Тогда два или три дня она не отвечала на его звонки, а он не мог найти ее. И думал, что она просто издевается над ним. Потом она вдруг появилась. Ждала его около дома. И согласилась пойти к нему. Тогда же она забрала деньги – какую-то мелочь из бумажника. И карты с кулоном, в котором, как думала, лежат пароли от них. С карт ей ничего снять не удалось. Кулон он нашел у нее дома – и с тех пор не носит.

Вот зачем ей понадобились деньги – чтобы оплатить больничные счета. Но ведь Санни проще было выведать у него, где дома хранится наличка. Или взять золото – те же часы, которые лежали в гардеробной. Куда удобнее было подсыпать ему снотворного, а потом обшарить дом, чем провести с ним ночь – первую ночь с мужчиной в своей жизни, и, дождавшись, когда он уснет, стащить кулон и карты.

Как-то глупо. А она – умная девочка.

Что-то не сходится. Но Дастин пока не понимает, что.

Диана, на которую теперь работает Санни, кулон, сохраненный ею, а не проданный ради денег, побег от Чета, разговор с ним, авария и пострадавшие в ней тетя и брат рыжей, Лилит в маске, суд, желание скрыться от своей прежней жизни… Все это перемешалось в голове Дастина. Он пытается понять, что происходит, однако у него не получается связать это все воедино.

Потом он вдруг вспоминает, что именно в парке неподалеку от дома Санни он слышал тот самый голос. Это была Диана. Возможно, она была дома у Санни, а потом отправилась в парк? Но почему его заставляет волноваться только ее живой голос – на берегу моря, на вилле Мунлайтов, в парке, а записанные песни совсем не трогают?

Интересно, как поет Санни?

Она никогда не пела для него.

И Дастин зачем-то ищет в Интернете выступления ее группы «Связь с солнцем», однако находит только те видео, в которых на сцене стоит новая солистка. И нет ни одного видео с Санни.

Он снова сжимает в руке солнечный кулон, который случайно взял с собой. А потом прячет в карман.

– Эй, приятель, чего молчишь? – говорит он Октавию.

– Я думал, она меня игнорирует, – признается тот. – А ее и правда не было в той квартире. Что с ней случилось?

– Думаю, скоро узнаем, – отвечает ему Дастин. – Ты так сильно на нее запал, да?

– Просто волнуюсь, – хмурится Октавий. – Если она больна, ей нужно помочь. Ничего такого, ты же понимаешь? Будет моей компенсацией за случившееся. А ведь еще и гитару пришлось отдать этому психу, – меняет он тему разговора, явно имея в виду Кезона, спор которому проиграл.

– Понимаю, – хмыкает Дастин. – Тебя больше не тошнит?

– Только из-за тебя, – отмахивается Октавий.

К зданию суда они приезжают первыми – таксист медлит, явно желая взять с пассажирок побольше денег. Леон паркуется рядом со зданием – большим и величественным. Такси должно вот-вот появиться. Напряжение нарастает.

Автомобилей на парковке перед судом множество, да и людей рядом с широкой лестницей, ведущей в здание, немало.

– Знаете, – внезапно говорит Дастин, глядя на худого мужчину в темно-синем костюме, который переговаривается с женщиной средних лет. – Мне его рожа кажется знакомой.

– Странно, но мне тоже, – отвечает удивленно Октавий и вглядывается в лицо мужчины. – Похож на одного типа, который постоянно пытался взять у меня интервью, когда я был в… – он осекается. – Ну ты сам понимаешь.

Дастин кивает. Октавий говорит про «Пепельные цветы».

– А за теми деревьями припаркован новостной фургон одного из центральных каналов, – добавляет Леон. – Кого-то ждут. Но сегодня не должно проходить никаких громких дел, – удивляется он. – По крайней мере, ничего такого не заявлено. Суд над Метким Ву будет завтра, – припоминает он резонансное расследование по делу главы местного подразделения известной китайской триады. Несколько месяцев назад полиции удалось поймать Ву, вызвав огромный интерес журналистов.

В это время подъезжает такси, в котором сидят Санни, Лилит и ее мать.

Некоторые из людей, находящихся рядом с судом, поворачивают к машине головы – как по команде.

– Они приехали из-за нее, – говорит вдруг детектив, мгновенно все поняв. – Из-за девчонки в маске. Возможно, слушание, на которое она едет, закрытое, и…

Октавий, не дослушивая его до конца и не совсем понимая, что делает, вдруг выскакивает из машины.

Возможно, это интуиция. Или предчувствие. Или странное желание защитить Лилит. Он не знает. Просто бежит к ней. Он чувствует, что должен сделать это. Иначе произойдет что-то страшное. Непоправимое.

Дастин несется следом за ним. Из-за Санни.

– Куда вы?.. – почти в отчаянии шипит детектив, но ничего с ними поделать не может, а потому бросается следом за клиентом и его дружком.

Октавий бежит к такси, из которого только что вышли ничего не подозревающие Санни и смотрящая в землю Лилит. В это же время к Лилит подскакивает какой-то парень и молниеносно срывает маску с ее лица. Девушка успевает отвернуться и тотчас закрыться руками до того, как к ней бросаются люди с камерами, пытаясь снять ее лицо и что-то громко крича.

Октавий вовремя оказывается рядом – еще пара секунд, и он бы не успел бы. Но он хватает Лилит и прижимает к себе – одна его рука у нее на затылке, другая – на спине.

– Это я, – говорит он, – ты ведь помнишь меня? Все будет хорошо.

Она узнает. И замирает, превращаясь в неживую куклу. Все происходящее дальше занимает считаные секунды, но для Лилит время растягивается, и эти секунды кажутся вечностью.

Октавий закрывает ее собой, и журналистам удается снять лишь ее спину. И его лицо. Все, что его закрывает, – это солнечные очки Леона, которые он так и не снял. Но он не думает о том, что его могут узнать. Он просто защищает Лилит.

– Что вы чувствуете спустя год?

– Общаетесь ли вы со второй жертвой?

– Почему вы не показываете свое лицо?

Санни, прикрывая лицо рукой, рывком снимает с себя клетчатую рубашку, оставаясь в одной майке на тонких бретелях, и набрасывает на голову Лилит. Она узнает Октавия и белыми губами шепчет:

– Спасибо.

В эту же секунду к ней подбегает Дастин. Все, что спасает его лицо, это кепка. Но и он не думает о том, что уже сегодня к полудню может оказаться на первых полосах всех изданий.

– Ты в порядке? – спрашивает он, держа ее за плечи, и она, кажется, едва не падает, видя его. – Ты в порядке? В порядке?

– Да, – только и может сказать она. – Лилит… Это за ней.

– Что вы делаете?! – страшно кричит мать Лилит, которая последней выскочила из такси. – Что вам нужно?! Оставьте нас в покое! Не подходите к моей дочери!

Она начинает размахивать сумкой, пытаясь отогнать журналистов. Но это распаляет их еще больше. Вспышек становится все больше. И вопросов, раздающихся отовсюду, – тоже.

– Совершал ли мистер X насильственные действия по отношению к вам?

– Вы действительно отвергли его?

– Говорят, что дело сфальсифицировано, нам нужны ваши комментарии!

От здания суда к ним спешат полицейские.

– Уводим ее, – командует подоспевший Леон, оценив ситуацию. – Вы – в такси, мы поедем за вами, – велит он Октавию, не отпускающему Лилит. Она не произносит ни звука, но ее пальцы крепко цепляются за его майку.

Такси – потому что оно близко. И музыкант слушается его – усаживает оцепеневшую девушку, лицо которой закрыто рубашкой Санни, и сам садится рядом.

– Гони! – велит он опешившему от всей этой суматохи таксисту. – Заплачу тройную цену.

Тот моментально срывается с места. Журналисты бегут за ними, не прекращая снимать.

– В мою машину, быстро – командует Леон Дастину и Санни. А потом он бросается к матери Лилит, которая продолжает кричать.

– Миссис, мы отвезем вас в безопасное место, – говорит он ей и почти силой уводит. – Пожалуйста, успокойтесь.

Детектив усаживает ее на переднее сиденье и сам садится за руль. Дастин и Санни оказываются позади. Затем они едут следом за такси, в котором находятся Октавий и Лилит.

– Моя девочка, моя девочка, – сквозь слезы повторяет миссис Бейкер, заламывая руки – она в шоке. – Дева Мария, за что это моей доченьке?.. С кем она уехала? Кто это такой? Что происходит?

– Все будет хорошо, – касается ее плеча Санни. – Это друг Лилит. Он хороший человек. Не переживайте.

Она успокаивает мать Лилит. А Дастин понимает, что даже в такой ситуации она старается улыбаться. И вдруг улыбается сам.

Их взгляды пересекаются.

Дастин зачем-то берет Санни за руку. Ее пальцы теплые и тонкие. Податливые. Родные. И Дастин сжимает их.

«Я скоро узнаю все», – говорит его взгляд.

В ее глазах появляется блеск. Как будто в них – осколки. И Санни опускает голову – густые огненные волосы закрывают ее лицо.

Те же самые осколки – в сердце Дастина. Блестят, переливаются радугой ночи. Режут.

Я столько увидела призрачной тьмы…

И демонов видела – целую стаю!

Теперь, чтобы жить, я прошу жизнь взаймы.

Я больше не я. И я скоро растаю.

Глава 17

Тропами пустоши

У тьмы – человеческие глаза и руки.

У света – сердце.

Лилит не смотрит на Октавия – все так же прячет лицо. Зато он не отрывает от нее беспокойных глаз.

Октавий не понимает, что происходит, что случилось с Лилит, почему на нее набросилась вся эта свора с камерами и микрофонами. Но он чувствует, что с ней что-то не так. И его это тревожит. Боле того, он чувствует какую-то странную давящую вину, хотя и не совершал ничего такого, что могло бы навредить этой девчонке.

Октавий переговаривается по телефону с детективом, который говорит ему, куда ехать, и тревожно стучит пальцами по колену. Происходящее ему ужасно не нравится. Не нравится то, что Лилит прячет лицо, замерев, точно статуя. Не нравится то, что журналисты могли опознать его, Октавия. Не нравится, как быстро и почти испуганно бьется его сердце.

Леон велит Октавию ехать к нему в офис, дает адрес, который тот называет водителю, и отключается. И снова в салоне такси воцаряется тишина. Лилит все так же неподвижно сидит, закутавшись в рубашку Санни.

– Лилит, – мягко зовет ее Октавий. – Что случилось?

Она молчит.

– Лил? – он касается ее ладони, и она отдергивает ее. Испуганно – Октавий понимает это.

– Все… нормально, – доносится до него ее звенящий от напряжения голос. И она прячет ладонь. – Извини, что так вышло. И… спасибо.

– Знаю, что не должен в это вмешиваться, но все-таки, может быть, ты расскажешь в общих чертах, что происходит? – тихо говорит он. – Я не люблю просить дважды. А трижды – ненавижу. Но… – Октавий замолкает. – Я буду просить столько, сколько потребуется.

Лилит все так же молчит, и ему непонятно даже, слышит ли она его или слушает свои мысли. Он почему-то вспоминает, как испуганно она прижималась к нему, когда появилась вся эта толпа журналистов, набросившихся на Лилит, как голодные дикие звери. И ее горячее прерывистое дыхание, которое он чувствовал сквозь футболку.

Октавий не понимает, что чувствует. Невероятное удивление? Режущую, словно лезвие по плоти, нежность? Ярость и желание защитить эту девчонку, которая не давала ему покоя целый год?

Все тесно переплелось в его груди. И он не знает, как себя вести и что говорить.

– Лил, – сердится Октавий и касается рубашки, осторожно пытаясь немного опустить ее вниз, чтобы открыть ее лицо. Но сердится он на себя, не на нее. Она снова вытащила его из зоны комфорта.

Девушка дергается и сильнее стискивает клетчатую ткань, не давая ему сделать это.

– Я хочу знать, что с тобой, – снова говорит Октавий.

– Тебе не нужно знать, – слышит он в ответ. – И… извини.

Ему остается только вздохнуть, но так просто он не собирается сдаваться. Он поможет ей – отдаст долг за то, что обманывал ее в прошлом году. Решено. И неоспоримо. Даже если Лилит не хочет.

– На Восьмой авеню пробка, – глядя во встроенный экран с навигатором, встревает водитель, которого греют слова Октавия об обещанном гонораре. – Может, объедем? Я знаю один путь…

– Ок, – коротко соглашается Октавий, и водитель разворачивает машину. Он решает объехать пробку по жилому району, отделенному от центральных кварталов Нью-Корвена рекой. Машина по мосту пересекает реку и двигается по каким-то узким ухоженным улочкам.

– Ты можешь доверять мне, – снова говорит Октавий. Он не в силах молчать.

– Все в порядке, – зачем-то шепчет Лилит, глядя в окно на сверкающую за деревьями реку. Водная гладь ярко блестит в солнечном свете.

– Ты что-то сделала? – продолжает Октавий тихо, чтобы водитель не слышал.

Лилит качает головой, стискивая ткань рубашки еще сильнее.

– Я могу нанять для тебя хорошего адвоката. И… Эй, что с тобой? – спрашивает Октавий, понимая, что Лилит дрожит, а дыхание ее участилось. Она вдруг скрещивает на груди руки, словно пытаясь защититься от кого-то, и резко склоняется к коленям. Ей явно плохо.

– Лилит, что с тобой?! – хватает ее за плечи Октавий. – У тебя что-то болит? Лилит, скажи мне. Слышишь меня?

Вместо ответа она непослушными руками лезет в сумочку и с трудом достает из нее небольшой пакетик с пластмассовыми флаконами, в которых обычно хранятся таблетки. Но из-за того, что руки ее дрожат, она роняет лекарства, и они падают ей под ноги.

– Останови! – велит Октавий, и водитель послушно тормозит у обочины, не понимая, что снова происходит с его пассажирами.

– Может, стоит вызвать вашей подружке «скорую»? – говорит он, думая уже, что зря согласился подвезти эту странную парочку. – Но если ее увезут, вы все равно будете должны мне…

Октавий не слушает его. Он быстро собирает упавшие флаконы и случайно касается ног Лилит, что вдруг заставляет память подкинуть ему эпизод из прошлого.

Прохладная полутьма, звуки ночного города, горящее холодным огнем в груди желание. И лежащая на белоснежных, но смятых простынях Лилит, по чьим обнаженным длинным ногам скользят его ладони – от коленей вниз, к тонким щиколоткам, затем снова вверх, так высоко, что его пальцы подцепляют кружево ее белья и легонько тянут вниз.

Это воспоминание – как стрела, пронзающая сердце.

Перед Октавием словно две разные Лилит. Одна – яркая, страстная, игривая. Вторая – испуганная, сломленная, погаснувшая. Только какая из них настоящая?

Октавий достает упавшие флаконы с таблетками.

– Голубой, – говорит Лилит сдавленно, и Октавий вкладывает ей в полураскрытую ладонь круглую таблетку из голубого флакона, попутно запоминая название лекарства.

Лилит глотает эту таблетку и снова обхватывает себя руками.

– «Скорую»? – спрашивает с беспокойством Октавий. Она снова мотает головой.

– Сейчас… пройдет, – едва разбирает он ее слова и гладит по плечу.

– Есть вода? – спрашивает Октавий водителя.

– К сожалению, нет… А с ней точно все нормально? – пугливо спрашивает тот.

– Купи воды, холодной, – просит Октавий. Давать команды у него получается неплохо.

– За ваш счет – без проблем, – соглашается таксист и оставляет их вдвоем – ближайший магазинчик неподалеку.

Лилит приходит в себя спустя минут двадцать. Странный приступ отпускает ее – то ли таблетка помогла, то ли ледяная вода, то ли поглаживания Октавия, который сидит рядом с ней, держа за руку.

– Мы можем немного прогуляться? – вдруг спрашивает Лилит почти нормальным голосом.

– Нам нужно ехать, – говорит тот, вздрагивая. Этот голос принадлежит Лилит из прошлого.

– Пожалуйста, – она смотрит на Октавия своими выразительными темными глазами, под которыми залегли круги. У прежней Лилит не было такого взгляда. Надломленного. Это взгляд Лилит из настоящего.

Слишком резкий контраст.

И он соглашается. Убеждается, что за ними никто не наблюдает, выходит из машины, а потом открывает дверь Лилит.

– Ожидание тоже будет включено в оплату моих услуг! – кричит им вслед таксист, и Октавий лишь нетерпеливо кивает. Ему нет нужды считать каждый доллар.

Река течет недалеко от дороги – за плотной стеной деревьев, и они слышат ее мерный шум. Октавий берет Лилит за руку – она не сопротивляется – и ведет по тропинке к берегу, на котором пустынно и пахнет свежестью и речной водой. Очередной оазис тишины и покоя в огромном городе, испещренном дорогами, словно венами.

Солнце бьет им прямо в глаза. И Октавий зачем-то протягивает Лилит свои солнечные очки. Но она отказывается и идет в тень дерева с раскидистой темно-зеленой кроной. Лилит встает так, что тень причудливо падает ей только на лицо и шею. Все остальное тело – во власти теплых солнечных лучей.

От дурацкой рубашки на голове Лилит так и не избавляется. Со стороны, наверное, это выглядит смешно. Но Октавий даже не улыбается.

– Ты в порядке? – спрашивает он. Его охватывает нехорошее предчувствие.

– Да…

– Что с тобой было?

– Приступ панической атаки, – чуть помедлив, отвечает Лилит. – Я… Я не могу контролировать это. Прости, что… – она замолкает, чтобы набрать побольше воздуха в грудь, – что видел это.

Ей явно нелегко говорить, но девушка старается пересилить себя.

– Все в порядке. У моей сестры – Кристалл, помнишь ее? – раньше тоже было подобное, – продолжает Октавий. – У нее тоже были панические атаки.

– Она вылечилась?

– Да. Давно это у тебя?

– Год, – признается Лилит. – И я тоже… хочу вылечиться.

– Если хочешь – то сделаешь это, – уверенно отвечает Октавий.

– Сделаю… – эхом повторяет Лилит.

Они смотрят на солнечную серо-синюю реку – она ярко блестит под теплыми лучами, и рябь на ней почти незаметна. Если не присматриваться, можно подумать, что это широкая асфальтированная дорогая, через которую перекинут мост вдалеке.

– Река похожа на дорогу, – задумчиво говорит Лилит, – и если сесть на землю, то кажется, будто это дорога в небо. Я хочу сесть на корабль и уплыть по реке в море, а оттуда – прямо на небо. Седьмое.

– Зачем тебе в небо? – спрашивает Октавий, не понимая ее.

– А зачем люди хотят стать счастливыми? – отвечает Лилит, и ему вдруг кажется, что она улыбается.

Октавий замечает, как она нервно потирает пальцы с коротко обрезанными ногтями. На них ни намека на маникюр, зато есть странные царапинки. Он снова вспоминает Кристалл – когда-то она постоянно раздирала кожу вокруг ногтей в кровь. Да что же с этой девчонкой случилось?

– Я все же хочу знать, что с тобой случилось, – не отступается он.

– Зачем? – устало спрашивает она.

– Только так я смогу помочь. Возможно, прошлым летом я поступил неправильно. Обидел тебя. Мне жаль, что так вышло, – хмурясь, говорит Октавий. – И я хочу загладить вину перед тобой.

По кронам деревьев проносится ветерок. И рябь на воде разгоняется вперед.

– Я нравилась тебе? – вдруг спрашивает она.

Он молчит.

– Хотя бы немного?

Октавий отворачивается. Да что, черт возьми, происходит? Почему он должен стоять здесь, на пустынном берегу, с девчонкой, которая боится показать свое лицо, и терять остатки своей гордости? Почему должен признаваться, что скучал по ней, и выставлять себя идиотом?

Чушь какая-то.

Ему хочется бросить ее и уйти – пусть сама решает свои проблемы, но память вновь играет с Октавием. И теперь он вспоминает такой же солнечный день, как сегодня, но чуть больше года назад, когда они стояли у огромного фонтана в торговом центре – он шумел почти так же, как и река, а Лилит звонко смеялась. И когда она смеялась, ему тоже хотелось улыбаться – в ответ.

– Я отвечу тебе, если ты скажешь, что с тобой произошло, – сердито произносит Октавий. Она кивает.

– Сильно, – неожиданно хриплым голосом говорит Октавий. – Ты настоящая чертовка, Лилит Бейкер. Ты нравилась мне так сильно, что я хотел, чтобы ты была со мной. А ты все разрушила, подслушав тот разговор. И убежала. – Он молчит, вспоминая ту ночь. – Я не пошел за тобой. Но звонил. Много раз звонил. А ты не отвечала. Злилась. И я улетел. Поверь, девочка, я никогда больше не планировал с тобой встречаться. Я и так слишком часто видел тебя в других женщинах.

Она смеется – почти беззвучно, без прежнего огня и задора.

– Я рада, Ричард, – называет она его настоящим именем. – Я счастлива, что нравилась тебе. Никогда не забуду этих слов. Знаешь, я никогда не злилась на тебя. И очень хотела, чтобы ты пришел и… – ее голос обрывается, но Лилит тотчас берет себя в руки, – и спас меня.

– Что ты имеешь в виду? – напрягается Октавий. – Эй, давай попробуем снова? – спрашивает вдруг он. – Я не такая уж и скотина, как ты думаешь.

Новый порыв ветра проносится мимо них. Лилит прикрывает блестящие черные глаза. А потом распахивает их, и ее взгляд полон отчаянной решимости.

– Не думаю, что мы когда-нибудь будем вместе, Ричард, – почти спокойно произносит она.

– Почему ты так думаешь? Не решай за меня. Я же сказал, что могу уладить твои трудности, – Октавий вновь начинает злиться.

– Я не хочу, чтобы ты увидел это случайно, когда рубашка слетит. Или кто-нибудь сорвет ее, – говорит Лилит странные слова. – Так я сохраню остатки своей гордости. Потому что сама покажу тебе.

И она медленно, словно сомневаясь, опускает рубашку вниз, открывая наконец лицо. Оно тонкое, бледное – кожа словно фарфоровая. И изуродованное.

На лице Лилит шрамы – их несколько. Глубокие, длинные, рваные – от губ до самых ушей, один даже уходит на шею. В них нет ни намека на изящество, которым обладает устрашающий грим, что наносят на Хеллоуин. В них нет никакой изюминки, которая бывает у небольших шрамов, лишь подчеркивающих внешность. Это грубые рубцы, чуть возвышающиеся над кожей, – яркие, некрасивые, портящие все впечатление от лица Лилит. И они, эти шрамы, притягивают к себе взгляд Октавия, точно магниты.

Он пытается сосчитать их. Один, два, три, четыре, пять… И, кажется, есть еще. И еще. Нетронута только кожа вокруг глаз, лоб и нос. Но скулы, щеки, подбородок, шея… Все в рубцах.

Октавий смотрит в лицо Лилит и молчит, не зная, что говорить. Он потрясен увиденным. Отчего ее лицо стало таким? Она попала в аварию? Или… Кто-то испортил его? Эти шрамы похожи на рваные раны.

От этих мыслей кровь его закипает.

И он все так же молчит. Смотрит на нее больными глазами – так смотрят только на не случившееся счастье.

– Не думаю, что нам что-то нужно пробовать, – вместо него говорит Лилит. Она прекрасно его понимает. – Ты ведь понимаешь, что я… – Девушка замолкает, комкая в руках рубашку подруги. Больше не может проронить ни слова.

И в этом ее молчании столько всего горького и страшного, что по рукам Октавия ползут ледяные мурашки. В этом молчании больше, чем могло бы быть в сотне фраз.

Октавий понимает ее без слов. Он слышит Лилит.

Ее красота, ее карьера, ее мечты – все рухнуло. И она сама – тоже рухнула.

Лилит пытается держаться, хотя ее глаза снова странно блестят – так же ярко, как и река. Кажется, будто в них тоже рябь – от невыплаканных слез.

– Кто? – спрашивает вдруг Октавий не своим голосом.

– Что? – от его резкого голоса Лилит вздрагивает.

– Кто это сделал? – он понижает голос, понимая, что пугает ее. Его трясет от гнева.

– Они называют его человеком, – грустно усмехается Лилит. – Но я не уверена, что в нем осталось хоть что-то человеческое. Он поймал нас и посадил в клетку. Сделал это. А потом я сбежала. Не смотри на меня, я так не могу. – И она снова пытается закрыться своей рубашкой. Однако Октавий ловит ее за запястье.

– Расскажи мне, – просит он, не отрывая от ее лица взгляда и не отпуская ее руки. – Расскажи мне все.

И она рассказывает.

Чем больше говорит, тем темнее становятся ее глаза. И глуше голос.

Лилит погружается в события годичной давности – ныряет в них, словно в темную воду.

И тонет.

* * *

Это было словно сон – злой кошмар. Но Лилит помнит почти все. От мерного стука капель в углу до криков второй жертвы, которые постепенно перешли в едва слышные стоны. Не помнит лишь, как появились шрамы.

До сих пор ей кажется, будто она находится там, в том месте, наполненном страхом и болью. Без шансов на спасение. В вечной тьме. В хороводе демонов.

…Лилит пришла в себя в странном месте – в темном, холодном и пропахшем плесенью и сыростью. Она не сразу поняла, что это подвал, из которого нет выхода, и беспомощно вглядывалась во тьму, лежа на старой железной кровати. Ее дыхание было тяжелым и глубоким, как будто бы ей не хватало воздуха. А голова раскалывалась надвое – ужасно болел затылок. Дотронувшись до спутанных волос, Лилит почувствовала, что они в чем-то липком. И неприятно-знакомо пахнущем. Ее пальцы испачкались в крови.

Это был первый укол ядовитого ужаса. Прямо в сердце, сквозь ребра.

– Господи Иисусе, где я? – прошептала Лилит, поднося пальцы к носу и чувствуя знакомый запах сладкого железа. Точно кровь.

Второй укол она почувствовала тогда, когда попыталась встать. Ее босые ноги коснулись ледяного пола, однако подняться не получилось – вокруг одной из рук Лилит словно змея обвивался стальной браслет наручника. Она была пристегнута к кровати.

И тогда вместо сердца в груди Лилит стал биться ком страха. Она поняла, что ее похитили, это не сон, не шутка, а злая реальность. Ее ударили по голове около дома и куда-то увезли.

Лилит попыталась взять себя в руки и найти мобильник, но его нигде не было, и сумочки не было – на ней осталось только платье, задравшееся выше бедер. Лилит поправила его свободной рукой, прижала ее к сердцу, которое готово было выпрыгнуть из груди, и прислушалась, надеясь, что рядом есть люди, которые смогут вызволить ее отсюда. Но услышала лишь, как падают на холодный пол капли. Кап. Кап. Кап.

Лилит рванулась вперед, всеми силами стараясь освободиться от наручников. Но тщетно. Объятая колким сжимающим страхом, Лилит снова и снова пыталась встать с кровати, словно от этого зависела ее жизнь, но ничего не получалось – сталь наручников была слишком крепка. Она ободрала запястье в кровь, пытаясь избавиться от них во тьме. Кровать, привинченная к полу, скрипела, но Лилит не издавала ни звука – она словно знала, что ей нельзя кричать. Никто не услышит. Только капли где-то в углу продолжали капать.

Третий укол ужаса – самый токсичный и самый болезненный – Лилит почувствовала тогда, когда вдруг услышала вдалеке шаги. Тяжелые неспешные шаги. Тот, кто поймал ее и бросил сюда, посадив на цепь, как собаку, собрался спуститься к Лилит. Она забилась в угол кровати, отчаянно шаря свободной рукой по полу – вдруг сможет найти хоть какое-то оружие? Палку, иглу, да что угодно, чтобы защититься! Но на полу ничего не было.

Сердце колотилось все отчаяннее. Шаги становились все громче. И когда щелкнул замок, у Лилит от страха перехватило дыхание. Впервые в жизни ее била крупная дрожь – так, что зуб на зуб не попадал.

Вспыхнул тусклый свет – но даже он казался Лилит ужасно ярким после тьмы, и она зажмурилась. На ее лицо упала чья-то тень, однако девушка боялась распахнуть глаза. И молилась про себя – шептала мысленно все те молитвы, которым научила ее в детстве мать. Все происходящее напоминало ей кошмар, из которого не было выхода.

– Здравствуй, – услышала она знакомый голос. Тихий, дрожащий – но не от страха, а, скорее, от внутреннего возбуждения. – Как спалось? Я забыл принести подушку. Вот дурак.

Почему-то запахло свежим кофе. И Лилит все же распахнула глаза. Перед ней стоял Бен – не слишком высокий, худощавый, со впалыми небритыми щеками и глубоко посаженными болезненными глазами. Его волосы неопределенного грязного цвета были растрепаны, а взгляд таким диким, что как-то сразу поняла – он ее не отпустит. Происходит что-то такое, что ей неподвластно. Только потом Лилит поняла, что видела в глазах Бена тьму. Нет, вернее, так: тьма смотрела на нее безумными глазами Бена.

– Бен?.. Что происходит? Зачем ты меня сюда привез? – с трудом вымолвила Лилит, не узнавая свой голос.

– В гости, – сел рядом с ней Бен и погладил ее по щеке. В его свободной руке был поднос с чашечкой свежего кофе – именно от него и исходил аромат, там же стояли тарелочки со сладостями.

– Не трогай меня! – отпрянула от него девушка, чувствуя помимо страха и отвращение. Она еще сильнее вжалась в стену.

– Ты должна быть более вежливой, Лилит. Ты ведь у меня в гостях, – укоризненно сказал Бен, и она вдруг увидела, как в его руке блеснуло лезвие ножа. Лилит с трудом перевела взгляд с него на лицо своего похитителя.

Он ненормальный. Просто псих.

– Извини, – выдохнула Лилит, снова начиная задыхаться – то ли от нехватки кислорода, то ли от удушающего страха. – Это ведь… прикол, да? Это ведь розыгрыш, Бен? Ты же меня… отпустишь?

Каждое слово давалось ей с большим трудом.

– Нет, – широко улыбнулся Бен. – Зачем тебе уходить от меня? Я очень тебя ждал, Лилит. Готовился несколько месяцев, чтобы подготовить нам дом, – обвел он взглядом подвал. – Извини, пока что тут почти ничего нет – я не стал заниматься дизайном без тебя. Ничего в этом не понимаю. Сделаем все, как ты хочешь. Я принесу каталоги.

Лилит поняла, что он сошел с ума. Окончательно свихнулся на почве больной любви. И почти не понимает ее.

– Хочешь поесть после дороги? – участливо спросил Бен и взял двумя пальцами фиолетовый макарун с тарелки. Но девушка плотно сомкнула губы и стала мотать головой. – Открой ротик, милая. Лилит. Открой рот. Ты не поняла меня? Или… – На его лице – почти мгновенно! – появилась ярость, исказившая лицо до неузнаваемости. – Тебе не нравится моя забота?! Ах ты, мразь, – замахнулся он вдруг. – Хочешь снова убежать к своему красавчику?! Шлюха! Не ценишь заботу!

И он стал бить Лилит по лицу. Бил больно и хлестко, не жалея сил. Так, что разбил губу, и она почувствовала вкус крови во рту.

Лилит никогда в жизни никто не бил. И она даже не пыталась защищаться, потому что не знала, как это делается.

– Ты спала с ним? – схватил ее за плечо Бен и стал трясти, как куклу. – Что ты кричала, когда спала с ним? Отвечай мне!

Лилит лишь молча плакала. Тьма наступала на нее со всех сторон. И нигде не было спасения.

– Я видел вас вместе! – как безумный кричал Бен, и глаза его наливались кровью. – Красавчик. Выбрала себе красавчика, стерва. Не такого урода, как я. Ну, – он схватил ее за подбородок и провел ножом от переносицы по носу к губам и чуть приоткрыл их лезвием, – говори, Лилит. Что вы с ним делали? Тебе нравилось? А если этим займемся мы? Тебе понравится? Будешь кричать для меня? – прошептал он ей на ухо, а лезвие спустилось по подбородку к шее и застыло у бьющейся жилки. – Или я должен сделать тебе больно?

– Пожалуйста… – прошептала Лилит.

– Что – пожалуйста?

– Отпусти… Пожалуйста… Я никому не скажу.

– Ты и так никому ничего не скажешь, – рассмеялся Бен. И Лилит вдруг точно поняла, что никогда его не знала. Либо он хорошо маскировал свою ненормальную больную сущность, либо разрешал видеть лишь то, что сам хотел показать – странноватого, навязчивого, но мягкого паренька, который сторонился почти всех. Кроме Лилит, разумеется. К ней он проявлял болезненный интерес с первого семестра. И с первого же семестра она презирала его за этот самый интерес – скользкий и липкий.

Лезвие стало спускаться еще ниже и на мгновение остановилось у ворота ее платья, а потом легко разрезало его на дюжину сантиметров. Лилит попыталась прикрыться, но Бен схватил ее за свободную руку, не давая сделать этого.

– А ты хороша, – сказал он, и девушка услышала, как он нервно сглатывает. – Раздевайся, Лилит.

– Нет, нет, пожалуйста, – взмолилась она, понимая, что Бен хочет сделать.

– Я же сказал – будь вежливее! – Он снова ударил ее по лицу. – Я дал тебе возможность сделать все добровольно. По любви. Но, видимо, придется все делать самому. Самому, поняла, грязная стерва? – он снова поднял на Лилит руку – так, что ее голова откинулась и ударилась о стену. В ее глазах помутилось от удара, и на какое-то мгновение она потеряла сознание. А когда пришла в себя, поняла, что Бен – сверху и он наполовину стянул с нее платье, а теперь расстегивает ремень. Тьма в его глазах клубилась, и Лилит стало так страшно, что она перестала контролировать себя.

– Отстань от меня! Не трогай меня! Не трогай! Не трогай! Не трогай! – кричала она на одной ноте – звонко и пронзительно. И всячески пыталась спихнуть с себя Бена, несмотря на то, что одна ее рука была пристегнута к скрипучей железной кровати. – Ненавижу тебя! Урод! Ублюдок! Отпусти меня!

Она была словно тигрица – боролась так отчаянно, что Бен не выдержал. С каким-то ревом он отпрянул, на ходу застегивая ремень, а после вдруг схватил нож и…

Лилит помнит почти все. А как это было, забыла.

Забыла, как Бен исполосовал ее лицо ножом. Как оно стало кровавым месивом. Как кровь стекала по ее шее и плечам вниз. Как она страшно кричала. Просила его остановиться. Умоляла. Заклинала.

Но Бена было не остановить – демоны, что сидели в подвале по углам, будто вселились в него, и он все поднимал руку и поднимал. Пострадало не только ее лицо, но и плечи, и спина, как он умудрился не вспороть артерию на шее, осталось загадкой.

Наверное, Лилит повезло.

Повезло?

Демоны покинули его так же внезапно, как и появились, и он вдруг замер, широко раскрытыми глазами рассматривая залитое кровью лицо Лилит. А потом бросился куда-то из подвала, оставив ее в полубессознательном состоянии, задыхающуюся от тошнотворного запаха крови, который, казалось, был всюду. И вернулся с аптечкой.

Словно ничего не произошло, Бен стал обрабатывать раны Лилит.

– Теперь ты точно не будешь ему нужна, – говорил он медленно. – Он же красавчик. А ты помечена мною, милая. Но ты не переживай, когда раны срастутся, ты поймешь их цену. Ты поймешь, что я люблю тебя не только из-за твоего личика и фигурки. Понимаешь? Понимаешь?

Лилит не понимала. Ей казалось, что она сходит с ума.

– Мы будем счастливы – ты и я, – продолжал Бен – демоны не ушли, они все еще находились в уголках его сумасшедших глаз, затаились там на время. – И никто нам не помешает.

Он вдруг поцеловал Лилит прямо в окровавленные губы и облизнулся, заставив ее трястись от страха и нового приступа отвращения.

В какой-то момент Бен снова стал приставать к ней и уложил на кровать, нависнув сверху и пытаясь сделать то, чего так хотел. Но Лилит вновь охватила истерика. Она даже умудрилась дотянуться до валявшегося на кровати ножа и схватить его за рукоятку с явным намерением всадить в спину своего мучителя, но Бен успел заметить это. Он отпрянул, и нож лишь слабо царапнул его по плечу. Тогда Бен вцепился в волосы Лилит, несколько раз ударил ее головой о кровать, а потом и вовсе всадил ей в предплечье шприц с каким-то лекарством. И Лилит провалилась во тьму.

Почему-то ей снился Октавий. Они вместе неспешно прогуливались вдоль берега реки, и легкий ветерок играл с их волосами. Октавий держал Лилит за руку и улыбался ей – так солнечно и тепло, что ей стало хорошо на душе.

– Если ты будешь в беде, я спасу тебя, – сказал вдруг Октавий и с нежностью дотронулся до ее щек – здоровых, без намека на шрамы.

– Правда? – спросила она. – А как ты узнаешь, что я в беде?

– Почувствую, – Октавий поцеловал ее в лоб и обнял, а Лилит прижалась к нему с чувством странного облегчения.

Однако сон закончился, и Лилит вернулась в реальность – все в том же темном подвале.

Лицо нестерпимо горело, словно от ударов хлыстом, голова раскалывалась и кружилась – так, что девушке казалось, будто кружится и подвал. К горлу подступала тошнота, а руки и ноги налились горячей слабостью.

Одной рукой она все так же была пристегнута к кровати.

Лилит вслушалась в тишину. Где-то в углу продолжала капать вода. Кап-кап-кап. А еще слышалось чье-то глубокое дыхание.

Сначала Лилит думала, что это Бен. Однако вскоре она услышала слабый стон и поняла, что он притащил в подвал кого-то еще.

– Эй, – тихо-тихо позвала она. Губы и язык слушались ее плохо. – Ты меня слышишь?

Вместо ответа Лилит снова услышала слабый стон. Она хотела сказать что-то еще, хотела узнать, кто это, однако в это время снова послышались шаги. И Лилит замерла и закрыла глаза. Зачем – и сама не знала. Просто ей было ужасно страшно.

Загорелась лампочка – в подвал вошел Бен.

– Пришла в себя, куколка? – спросил он, но не у Лилит, а у той, второй.

– Кто вы? – раздался слабый женский голос, переполненный ужасом. – Зачем вы привезли меня сюда? Боже, что вы хотите?!

– Я хочу тебя, – слишком дружелюбно сказал Бен, и Лилит вдруг поняла, что сейчас его демоны снова вырвутся наружу. Все внутри нее сжалось. – Ты же будешь моей? Хочешь пирожное?

– Нет, перестаньте… Что вы делаете?!

– Ты будешь моей второй. Запасной. Знаешь, я не могу, когда она плачет. А она все время плачет, – пожаловался Бен. – Ну же, тварь, не смей мне сопротивляться! Жри пирожное, я для тебя его купил. Жри!

Раздались звуки ударов и беспомощные крики девушки, переходящие в рыдания, а потом в тихие жалобные стоны. Бен не собирался останавливаться – делал то, что не получилось сделать с Лилит. И, кажется, наслаждался страхом своей жертвы. Упивался властью над ней. Хрипло смеялся.

Лилит так и не открыла глаза. Лежала, молча слушая все это. И молилась, сама не понимая какому богу. Снова одуряюще пахло кровью.

– Я скоро вернусь, – пообещал Бен, поднимаясь и застегивая молнию на брюках. – Ты мне тоже нравишься, милая. Лилит, а ты спишь? Слышала, как ей было хорошо? Лилит?

Девушка не отзывалась. Пусть думает, что она так и не пришла в себя. Пожалуйста, пусть. Кажется, даже сердце у нее стало стучать медленнее.

Он все же ушел, оставив наконец в покое вторую пленницу, судорожно хватающую воздух губами. Свет Бен оставил, и Лилит едва не попалась. Лишь секундное замешательство не дало ей поднять голову – дверь резко вдруг распахнулась, и Бен заглянул в подвал, то ли проверяя, не обманывает его Лилит, притворяясь, что без сознания, то ли забыл что-то.

– Мои девочки, – как-то гордо пробормотал он. – Будем жить вместе. В красивом доме. Огромном доме. Втроем.

Дверь захлопнулась, и Лилит услышала, как Бен запирает ее на ключ. Пару минут она выжидала, слыша тихие жалкие всхлипы второй пленницы. И только потом осмелилась открыть глаза – как и она, вторая девушка лежала на такой же кровати, но стоящей в другом углу. Она закрыла лицо трясущимися пальцами и стиснула коленки с изодранными колготками. На ее руке тоже был наручник.

Лилит приподнялась, то и дело косясь на дверь, и прошептала:

– Как ты? Ты меня слышишь?

Девушка повернулась к Лилит – кажется, она даже не замечала, что находится в подвале не одна. И вскрикнула, увидев ее израненное лицо.

– Ты кто? – с трудом вымолвила незнакомка.

– Он тоже меня похитил, – ответила Лилит. – Ты… в порядке? Он…

Лилит не закончила – девушка снова всхлипнула.

– Кто он? Что он хочет? Он убьет нас? – спрашивала она, и ее голос становился все громче и громче – у нее явно начиналась истерика.

– Тише, пожалуйста, тише, – взмолилась Лилит. – Вдруг он вернется? Пожалуйста, тише. Я Лилит. А ты?

– Саша, – сказала девушка. – Как ты сюда попала?

Лилит успокаивала Сашу, как могла, хотя и сама находилась на грани. Шептала, что их обязательно спасут, говорила, что они выберутся из этого ада, что все будет хорошо. И сама постепенно начинала верить в это, все еще не зная, во что превратилось ее лицо.

А потом Бен вернулся – то ли пьяный, то ли под наркотой. И вернулся ад и все его земные демоны.

Их похититель смеялся, гладил их по волосам, заставлял есть красивые пирожные, которые принес на огромном блюде и поставил прямо на пол, между кроватями. Он то начинал бить девушек, то ласкал, прижимая их, плачущих и трясущихся, к себе, словно собак, то кричал, размахивая ножом, то начинал читать свои стихи – сносные, но злые, будто окропленные ядом и кровью. Бен обещал Лилит сделать с ней то же самое, что и с Сашей – только чуть позднее, когда «придет в норму». А еще он говорил, как будет играть с ними дальше – играть и снимать на камеру.

– Вы должны знать, сколько наслаждений я вам приготовил, девочки, – смеялся он, даже в таком состоянии понимая, чем может напугать пленниц. И каждое его слово, каждое непристойное обещание были для Лилит и Саши удавками, все туже и туже затягивающимися на их шеях.

В конце концов он так расщедрился, так сильно вкусил свою власть и их слабость, что отстегнул руку Лилит – чтобы прижать ее к стене до боли в ребрах и обслюнявить шею и плечи, добавив, что скоро она будет умолять его об этом.

Лилит не знала, как они пережили эту, как потом оказалось, ночь. Вторую ночь в подвале Бена – в первую она очнулась, а потом впала в забытье, после того как он изрезал ее. Просто в какой-то момент он перестал делать все эти страшные вещи и ушел, видимо, захотев спать. Даже глумливо пожелал им спокойной ночи.

Наверное, все-таки им повезло.

Бен был настолько не в себе, что не заметил, как выронил ключ от двери в подвал. Двери, которая отделяла Лилит и Сашу от свободы. И ушел. Зато это заметила Лилит, чувства которой из-за страха вдруг обострились. Она услышала, как ключ тихо звякнул, упав на холодный пол. И поняла, что это ее единственный шанс на спасение. Почему-то она была уверена – если не выберется из этого ада в ближайшее время, не выберется никогда.

Бен же не обратил на это внимания – запирая их, он не воспользовался ключом, а просто повернул ручку с той стороны.

Можно ли это назвать везением?

– Эй, – дрожащим голосом прошептала Лилит, вслушиваясь в темноту. – Саша. Ты меня слышишь?

– Слышу, – с трудом проговорила та. Кажется, от пережитого она была еще в большем шоке, чем Лилит.

– Кажется, у него упал ключ. Ты можешь до него дотянуться?

Это был глупый вопрос. Ключ упал где-то около двери. А обе девушки были пристегнуты к изголовьям своих железных кроватей. Кроватей, которые могли стать для них гробами. Они обе понимали это.

– Нам надо добраться до двери, – сказала Лилит, дергая наручники – кажется, когда Бен снова надевал их на ее запястье, он не так сильно затянул браслет. Металл больше не впивался в руку.

– Мы не сможем этого сделать, – глухо ответила Саша. И Лилит вдруг поняла, что в ее голове звучит покорность. – Мы обречены.

– Нет, – возразила Лилит, свободной рукой пытаясь содрать наручник.

– Как думаешь, нас найдут… найдут до того, как он… – голос Саши дрогнул. Лилит поняла, что та имеет в виду, и кожа на ее руках покрылась мурашками.

– Найдут, – сказала она. – Должны. Мои друзья обратятся в полицию. И твои близкие – тоже.

– В Нью-Корвене у меня никого нет, – прошептала Саша. – Я недавно приехала. Снимаю квартиру и ищу работу. Господи, за что?..

Она снова расплакалась. И в каждом ее всхлипе было столько отчаяния, что на глазах Лилит появились слезы. Она наскоро утерла их тыльной стороной ладони.

– Перестань, – сказала она. – Перестань. Мы выберемся. Поняла меня? Саша. Ты меня слышишь?

– Я не выдержу, если он… если он снова это сделает, – плакала Саша. – Почему я, почему? За что?

Огромных усилий Лилит стоило успокоить Сашу. Она слишком боялась, что у той начнется истерика и Бен вернется, услышав ее рыдания.

– Перестань, – повторяла она, – я нас спасу. Освобожу руку и спасу – он не так крепко затянул мне ее. Поняла? Если он уронил ключ, мы сможем выбраться отсюда.

В какой-то момент Саша все-таки затихла, а Лилит возобновила свои попытки вытащить руку из наручников. Кисть у нее была тонкая, изящная, с хрупкими костями. И чисто теоретически могла вылезти из браслета – но мешал сустав большого пальца. Лилит слышала раньше, что в подобных ситуациях, когда нужно освободиться от наручников, люди выбивали себе сустав. Но как это сделать, она понятия не имела. И до боли прижимала палец к ладони, пытаясь высвободиться. Она ободрала руку до крови, но даже когда на нее накатывало отчаяние, Лилит не прекращала бороться за их спасение.

– Ты не сможешь, – спустя несколько часов сказала Саша. Теперь ее состояние было не истеричным, а пугающе спокойным – как у человека, которому на все наплевать. – В этом нет смысла. Он скоро вернется и убьет нас.

Лилит не отвечала – со злыми слезами и болезненным упорством она все пыталась, пыталась и пыталась освободиться. Беззвучно крича. Прося помощи и проклиная мир – тоже без слов.

Ничего не получалось. И в углу все так же падали капли. Кап. Кап. Кап.

В какой-то момент силы покинули ее, и она вдруг вспомнила мать – та всегда говорила, что большой город полон больших опасностей. Она не хотела отпускать Лилит в Нью-Корвен. И не верила, что та станет актрисой. В тот день, когда Лилит уезжала, они поругались с самого утра, но напоследок мама все же обняла ее – крепко, бережно. И сказала: «Лучше бы ты стала учительницей. Я против твоей идеи стать актрисой. Но знай, дома тебя всегда ждут».

Вспоминая мать, Лилит закрыла глаза, не чувствуя, как по окровавленному лицу бегут слезы. Знала ли та, что с ней сейчас происходит? Хоть она и была строга, но для этого ли растила Лилит – чтобы ты сгнила в подвале у психопата? И что будет с матерью, когда ей скажут, что дочь убили? Она же с ума сойдет от горя…

Эти мысли почему-то придали ей сил. Она. Должна. Выжить. Любым способом. К черту боль и страх.

Лилит решительно распахнула глаза, заставляя себя снова и снова дергать наручник и твердя про себя, что у нее все получится. Сколько это продолжалось, она не знала. Но в какой-то момент ее окровавленная рука смогла выскользнуть из браслета.

Лилит замерла, не веря в свое счастье.

– Получилось, – прошептала она, приблизив руку к лицу и дотрагиваясь до ноющего запястья. – Получилось…

Лилит вскочила и бросилась было к двери, где ее ждал ключ.

– Не оставляй меня, – вдруг вцепилась в ее разорванное платье Саша. – Умоляю, не оставляй! Я прошу тебя!

– Тихо, пожалуйста, – Лилит закрыла ей рот ладонью, от которой пахло кровью, но они обе не обращали на это внимания. Она села рядом с Сашей и обняла. – Я тебя не оставлю. Я выберусь из дома и позову на помощь.

– Обещаешь? – тихо спросила та.

– Обещаю, – погладила ее Лилит по спутанным волосам. Она беззвучно приблизилась к двери, пошарила рукой по полу и почти тут же нашла ключ.

Дрожащими пальцами Лилит вставила ключ в замочную скважину – почти на ощупь. И попыталась повернуть его – но тщетно. Ничего не выходило, сколько бы Лилит ни старалась. Наверное, это был не тот ключ, не от этой дверей, а от какой-то другой.

В голове Лилит вдруг даже промелькнуло, что Бен специально подбросил им не тот ключ, чтобы поиздеваться. Вдруг в подвале у него есть камеры, и сейчас он сморит в монитор где-нибудь на кухне и веселится, глядя на отчаянное лицо Лилит. А спустя пару минут вернется и…

Думать о том, что может сделать с ними этот ненормальный, девушке не хотелось. Она с трудом вытащила ключ и наудачу вставила его в скважину другой стороной. Несколько поворотов, и… дверь открылась.

Сердце Лилит забилось в груди так, что девушка начала задыхаться.

Получилось.

У нее получилось.

– Лилит, – прошептала прикованная Саша. – Что там?

– Все хорошо, – тихо-тихо ответила та. – Я вернусь с помощью. Скоро.

И она выскользнула за тяжелую дверь.

– Пожалуйста… – долетели до нее последние слова Саши.

Перед Лилит высилась лестница, ведущая к двери, из-под которой пробивался слабый свет. И девушка с опаской, боясь споткнуться во тьме, пошла наверх. Она осторожно приоткрыла дверь, молясь, чтобы та не скрипела. Ее нервы были на пределе, и происходящее вновь казалось страшным сном, однако тело на удивление чутко на все реагировало. В Лилит словно открылись какие-то до этого спрятанные резервы. Появились силы и решимость, что у нее получится сбежать.

Дверь вела на цокольный этаж – что-то вроде первого уровня подвала, заставленного какими-то коробками и ящиками, а еще вешалками с театральными костюмами и реквизитом. Из узких окон под самым потолком в помещение падал тусклый свет – на улице было раннее утро. И солнце еще только-только поднималось.

Бена здесь не было. Это заставило Лилит почувствовать себя увереннее. Она огляделась по сторонам и увидела еще одну дверь, видимо, ведущую на первый этаж. Однако Лилит ждало разочарование – эта дверь оказалась запертой с обратной стороны. И сколько бы девушка ни дергала за ручку, открыть дверь у нее не получалось.

Ею снова овладело отчаяние – впилось в горло ледяной костлявой рукой. И Лилит вдруг явственно почувствовала на щеке холодное дыхание. В первое мгновение ей показалось, что это дыхание самой смерти. Однако потом до нее дошло, что это слабый сквозняк. Одно из узких окон под потолком было приоткрыто – сломался замок.

Окна. Вот что ей поможет! Эта мысль буквально пронзила Лилит. И она моментально оказалась под ними. Узкие, очень узкие – пролезет только ребенок. Но если постараться, может быть, получится и у нее? Не зря же ее хвалили на занятиях по ритмической гимнастике… Только сначала надо добраться до этих окон. И сделать это до того, как вернется Бен.

– Пресвятая Дева, помоги, – прошептала Лилит.

Она подтащила к окну несколько коробок, поставила их одна на другую и попыталась забраться сверху. Получилось у нее это не с первого раза. Сломанное окно открылось на удивление легко, и Лилит тут же вдохнула свежий утренний воздух, пропитанный влагой и розовым ароматом. Она жадно вгляделась в открывшийся ей вид – неухоженный сад и жухлая зелень, за которой виднелся забор.

Однако на этом ее удача, кажется, закончилась. Окно было слишком узким даже для нее. Путь к спасению был перекрыт.

Лилит замерла, почти касаясь макушкой потолка. И что ей делать? Кричать? А если они находятся где-то в отдалении от людей? Тогда ее услышит лишь Бен. И он придет за ней. За ней и за Сашей.

Лилит слезла с коробок, пытаясь понять, что ей делать. Может быть, найти что-то тяжелое и оглушить Бена, едва только он войдет сюда? Она ударит его по голове и убежит. Вот только чем его ударить? Лилит стала метаться по помещению, пытаясь найти хоть какое-то оружие. Но тщетно – здесь были только мягкие вещи, одежда, легкий реквизит да картонные коробки. И даже вешалки пластиковая, а не железные. Они не смогут навредить Бену.

Лилит снова впала состояние ужаса и беспомощности. Хотелось сесть на пол и закрыть глаза, раскачиваясь туда-сюда и пытаясь проснуться. Однако она силой воли заставила себя стоять.

«Все будет хорошо. Ты справишься. Ты сможешь его одолеть. Ты суперженщина. У тебя есть силы, чтобы сделать это», – говорила она про себя.

В какой-то момент встающее солнце блеснуло в окне под потолком, и Лилит вдруг поняла. Стекло. Ей нужно стекло. Если она нападет на Бена с куском стекла в руке, она сможет его ранить. Только как ей достать его? Выбить? Он может услышать? Или стекло можно как-то выдавить?

Лилит снова полезла на коробки и стала вглядываться в окно, пытаясь понять, что делать. И вдруг услышала тихое и тоненькое:

– Кис-кис-кис.

Девушка замерла.

– Кис-кис-кис, – повторилось где-то неподалеку.

Голос принадлежал не Бену, а, скорее всего, какому-то ребенку, который искал кошку. И вдруг Лилит увидела рядом с голым кустом детские ножки, наспех обутые в голубые сандалии.

– Мяу, – едва слышно сказала Лилит. У нее всегда получалось мяукать почти так же, как у кошек. В детстве они частенько развлекались с подругами, имитируя животных, и Лилит всех побеждала.

– Принцесса? – раздался детский голос. – Ты тут?

– Мяу, – повторила Лилит. Сандалии приближались к окошку. Несколько мгновений – и девочка лет восьми опустилась на колени и заглянула в окно.

– Принцесса, ты здесь? – спросила она и потрясенно замолчала, увидев Лилит, которая, боясь напугать ребенка, закрыла окровавленное лицо руками, оставив только глаза.

– Только не кричи, – взмолилась Лилит, прекрасно понимая, что шокирует ребенка.

– Почему вы мяукаете, мисс, вы же не кошка, – широко раскрыла голубые глаза девочка. – Вы рассердились на меня? Не ругайтесь, я сейчас уйду… Я не хотела заходить на ваш участок, просто у меня пропала Принцесса, и я…

– Как тебя зовут? – быстро спросила Лилит, перебивая девочку, которая явно приняла ее за хозяйку дома.

– Бетт, – растерялась та. – Не говорите моим родителям, ладно? Они не разрешают мне…

– Бетт, – снова перебила ее Лилит, понимая, что эта девочка – ее спасение. – У меня к тебе большая просьба. Я помогу тебе найти Принцессу. А ты поможешь мне.

– Как? – удивилась девочка. – А почему от вас пахнет странно? – принюхалась вдруг она, явно почувствовав запах крови.

– Бетт, милая, сейчас же вернись домой, – проговорила Лилит. – Ты же сможешь сделать это незаметно? Чтобы хозяин этого участка не увидел?

Та кивнула.

– Вернись и сразу иди к родителям. Попроси их вызвать полицию.

– Полицию? – захлопала ресницами Бетт.

– Да. Бетт, пожалуйста. Пусть они сразу вызовут полицию. Это очень важно.

– Вам нужна помощь, мисс? – прошептала испуганно девочка.

– Очень. Очень нужна. Пожалуйста, вернись и сразу обо всем расскажи родителям. Только будь осторожна.

– Я расскажу, хотя мама будет очень ругаться, что я рано утром убежала из дома и стала искать Принцессу, – нахмурившись, сказала Бетт.

– Она не будет тебя ругать, – прошептала Лилит. – Иди. Здесь нельзя оставаться. А потом мы вместе поищем Принцессу.

Она с трудом высунула руку, пряча лицо в тени, и вытянула мизинец. Бетт коснулась своим мизинцем ее – они закрепили сделку.

– Хорошо, ждите, мисс, – сказала Бетт, вскочила и скрылась в зарослях. А Лилит спустилась с ящиков.

Спасение. Они почти спаслись. Бетт должна рассказать обо всем своим родителям. А те – вызвать полицию. Нужно просто дождаться помощи.

Лилит начало трясти сильнее – ее эмоциональное состояние было нестабильным. В голове появился туман, и она снова стала кружиться. Возможно, у нее сотрясение. О том, что Бен сделал с ее лицом, и думать было страшно. Лилит, чувствуя, как силы покидают ее, спряталась за коробками, чутко вслушиваясь в тишину и надеясь, что вот-вот раздастся полицейская сирена, но солнце разгоралось все ярче и ярче, а помощи не было.

Может быть, надо было вернуться к Саше и успокоить ее, но Лилит не могла заставить себя сделать это, утешаясь мыслями, что она не бросает ее. Просто им обеим нужно немного подождать.

Время шло, и шло, и шло. А помощи все не было и не было. И Лилит отчаялась – вдруг Бетт не рассказала родителям? Или вдруг они решили, что их дочь выдумывает? А может, ей и вовсе привиделась эта девочка в голубых сандалиях?

Потом почему-то ее мысли обратилась к Октавию. У него были такие же голубые глаза, как у этой девочки. Жаль, что у них все так вышло. Может быть, если бы она осталась у него, разрешив высказаться, этого бы не произошло. И, быть может, она бы сейчас сидела с ним на террасе в его огромной квартире и пила бы вино, глядя с высоты на предрассветный город.

Лилит пришла в себя тогда, когда вдруг повернулась ручка двери. Бен проснулся. Она вжалась в стену, пытаясь не дышать и зажмурив глаза, прося небо о том, чтобы Бен не увидел ее здесь. Но затем все-таки приоткрыла один глаз и через щель между коробками и вешалкой увидела, что Бен несет какой-то поднос. Наверное, с едой.

Бен вдруг остановился, поставил поднос на какой-то ящик и подошел к окну – тому самому, из которого Лилит просила помощи у Бетт.

– Надо забить досками, – сам себе сказал он, глядя на окна. А потом вдруг вытащил из груды хлама какой-то костюм. С ужасом, который разъедал ее душу, Лилит наблюдала, как Бен надевает поверх футболки и джинсов старинного кроя сюртук, а на голову водружает пыльный цилиндр. И ей окончательно стало ясно, что он сошел с ума.

Господи, пусть он ее не увидит. Пусть не увидит. Пусть….

И он не увидел. Бен пересек помещение, открыл дверь и спустился по лестнице. Лилит заставила себя подняться и выскользнуть за дверь. Свое тело она почти не контролировала, и ей казалось, что она словно наблюдает за всем со стороны. Как у нее получалось оставаться бесшумной, она и сама не понимала.

Лилит быстро поднялась еще по одной лестнице – теперь уже короткой, ярко освещенной электрическим светом, и оказалась на первом этаже, в гостиной. Дорогая мебель, натертый до блеска паркет, плотно зашторенные окна, аромат апельсинов (наверное, Бен чистил их для своих пленниц) – Лилит не стала долго смотреть по сторонам, а побежала в прихожую, к спасительной двери.

В это же время раздался яростный крик – Бен обнаружил, что одна из пленниц пропала, и бежал по лестнице, чтобы вернуть ее.

Лилит кинулась к входной двери и попыталась открыть ее, но ничего не получилось – то ли нужен был еще один ключ, то ли просто не могла совладать с замком. Она дергала и дергала за ручку, но тщетно. На этот раз удача изменила ей. И Лилит попала в ловушку.

Бен настиг ее и схватил за плечо. Девушка вскрикнула и получила удар в живот, заставивший ее упасть на пол, прямо на коврик.

– Решила убежать? – ухмыльнулся ее мучитель, став у двери спиной к ней, тем самым показывая, что он перекрывает выход. – От меня и моей любви дорога одна – в ад. Поняла меня, крошка?

Он медленно надвигался на Лилит, а она отползала от него – в сторону диванчика у окна.

– Да и кому ты нужна, с таким-то лицом? – улыбнулся Бен. – Только мне. Я тебя буду любить любую. И я докажу это тебе, моя крошка Бейкер. Как ты смогла вытащить руку из наручников? Расцарапала всю. Очень больно? – с непритворным сочувствием спросил он. – Надо обработать. А то инфекция попадет.

– Помогите! – что есть силы закричала Лилит, продолжая отползать. – Помогите! Кто-нибудь!

– А вот этого не надо, – моментально изменился в лице Бен, явно испугавшись. – Кричать ты можешь только в своей комнате. Иди ко мне, стерва!

И он, прыжком настигнув Лилит, схватил ее за волосы одной рукой, а второй зажал рот. Она поняла, что это – все. Конец.

Однако в это же время в прихожей внезапно разбилось окно, и в комнату влетели осколки. А следом за ними – мужчина в форме и с пистолетом в руках. Он ловко перескочил через подоконник и встал напротив ошарашенного Бена, держащего Лилит.

– Отпустите девушку и ложитесь на пол, лицом вниз, – велел офицер полиции, не сводя с Бена тяжелого взгляда. – Быстро.

Тот не спешил повиноваться приказу, а ощерился.

– Пошел ты.

В его руке откуда-то появился нож – тот самый, которым он разрезал платье Лилит. И его острие сейчас было на шее Лилит.

– Не приближайся, иначе я ее убью, – предупредил Бен.

– Отпустите заложницу и сдавайтесь, – снова велел офицер напряженным голосом. – Иначе стреляю.

– Спустишь курок, и я ее зарежу, – предупредил Бен, и Лилит почувствовала вдруг, что его трясет. Он боялся. Боялся до дрожи. И его демоны тоже боялись.

– Хочешь проверить, кто будет быстрее? – ухмыльнулся офицер. И в это же мгновение Бена скрутили сзади – к нему незаметно подобрался второй полицейский, который, видимо, проник в дом с другой стороны. Это был экипаж первой патрульной машины, которая приехала на вызов.

Бена заковали в наручники и, прижав к стене, зачитали права. Он молчал, перестав реагировать на что-либо.

Лилит упала на пол совершенно без сил и без эмоций – вдруг стала куклой. Наверное, о такой кукле и мечтал Бен. На ходу засовывая пистолет в кобуру, к ней бросился второй полицейский.

– Мисс, вы в порядке? – спросил офицер, поднимая Лилит. Его зрачки расширились, когда он увидел близко ее лицо. Тотчас поднеся к губам рацию, сорванную в ремня, он связался с диспетчером.

– Код три-двадцать[9], – донеслось до Лилит. Из фильмов она помнила, что это код вызова «скорой помощи». – Повторяю, код три-двадцать.

– Там еще… девушка, – прошептала она, чувствуя, что сознание куда-то уплывает. – Прикована…

– Где? Мисс. Мисс, где вторая девушка?

– Подвал, – прошептала Лилит, чувствуя вдруг, как жжет лицо.

В это же время в дом вбежали еще двое мужчин в форме – второй прибывший экипаж. На ходу вызывая подкрепление и еще одну «скорую помощь», они бросились по приказу поднявшего Лилит офицера вниз, к Саше. Секунд тридцать спустя один из них вернулся – бледный и явно испуганный.

– Белая девушка, около двадцати лет, рана в боку, сильное кровотечение, оказываем первую помощь. Прикована наручниками к кровати, нужен ключ, стандартный не подходит, – отчитался офицер. Его голос почему-то отдавался эхом в голове Лилит.

Полицейские тотчас повторно обыскали Бена, но ключей от наручников не нашли.

– Где они? – хрипло спросил один из офицеров, держа Бена за волосы и так оттягивая его голову назад, что на шее натянулись жилы.

– Не знаю, – тихо ответил Бен, глядя на Лилит бесцветными пустыми глазами. Его ударили – потом это, естественно, не включили в протокол, но он ничего не говорил. Одному из полицейских пришлось искать проволоку и открывать наручники Саши ею. Ее успели вынести как раз к тому моменту, как к дому подъехали машины «скорой помощи», а также еще несколько патрулей и автомобиль с детективами в штатском – все среагировали оперативно.

Лилит, которая почти не осознавала, что происходит, бережно уложили на носилки и понесли в одну их «скорых». Во вторую уже укладывали лежащую без сознания Сашу.

У ворот, ведущих в дом Бена, несмотря на раннее утро, собралось множество людей – местных жителей. И Лилит заметила в толпе испуганных мужчину и женщину в домашней одежде, к которым прижималась Бетт. Ее спасителей.

Последнее, что Лилит видела – это голубое утреннее небо. Высокое, безмятежное, чистое.

И напоминающее цвет глаз Октавия.

* * *

– Я пришла в себя в больнице, – продолжает Лилит странным равнодушным голосом. Как будто рассказывает не свою историю, а чужую. – У меня было сотрясение и ушибы – ничего страшного. И раны на лице.

Она на мгновение замолкает. И Октавий зачем-то берет ее за руку. Он не знает, что говорить и что делать – в полном смятении. Но чувствует, как сердце разрывается от жалости и гнева.

– Все хорошо, – мягко говорит он, потрясенный до глубины души.

Лилит кивает.

– Хорошо, – эхом отзывается она. – Наверное, хорошо. Но Саша сказала, что не знает, что хуже – то, что он сделал с ней, или то, что сделал со мной.

– В смысле? – хмурится Октавий.

– Шрамы, – просто отвечает Лилит.

– Если они так тебя беспокоят, их можно удалить, – хмурится Октавий. – Пластическая хирургия способна на многое. Эй, не вздумай переживать из-за этого. Я найму лучшего пластического хирурга в этой стране. Твое личико станет таким же, каким и было. А может, и лучше, – обещает он, не понимая, почему она раньше этого не сделала.

– Есть шрамы, которые нельзя удалить хирургическим путем, – тихо говорит Лилит. – Доктор, к которому мы обращались, объяснял мне и…

Ее голос наконец дрогнул.

– Я навсегда останусь такой, – шепчет она. – У нас нет денег на дорогостоящие процедуры – все уходит на адвоката. Да и не нужно мне больше ничего. Все кончено, Ричард.

Лилит отворачивается, потому что не хочет, чтобы он видел ее слезы. А Октавий стоит рядом, так и не понимая, что делать и как успокоить ее. Все, что он может, так это снова обнять Лилит и гладить по черным волосам, чувствуя себя так, словно он виноват в том, что с ней случилось. Он думает, что это безумно странно и даже символично. Многие его фанаты считали, что Октавий из «Красных Лордов» носит маску, потому что скрывает уродливые шрамы. Эту теорию несколько лет назад активно форсили в социальных сетях, и, естественно, никто так и не узнал правды. Лицо Октавия скрыто от чужих глаз. Хотя оно красиво. А лицо Лилит – начинающей актрисы – стало… Октавий мысленно запинается. Уродливым? Шрамы портят его, но он ни секунды не думал, что Лилит уродлива.

Она отстраняется от него, с трудом придя в себя.

– Когда я увидела, что он сделал с моим лицом, мне было все равно. Я была рада, что жива. Ужас пришел потом – я ведь думала, что шрамы не останутся. А если останутся, то их можно будет убрать. Но… – Лилит замолкает. Октавий понимает ее, но решает для себя, что не оставит это просто так. Он верит, что деньги способны на многое.

– Ты молодец, девочка, – говорит он. Его голос искренен. – Ты – самый смелый человек, которого я знаю. То, что ты мне рассказала – я до сих пор не могу поверить, что такое возможно. И то, что ты спаслась, это…

– Чудо, – шепчет Лилит.

– Это результат твоей смелости.

– Бетт… Мне помогла Бетт, – едва слышно произносит она. – Она рассказала родителям, а они вызвали полицию.

– Ты сама себе помогла. Кто знает, что было бы, если бы ты не сняла наручники и не убежала, – не соглашается Октавий. И думает вдруг, что он – трус. По сравнению с Лилит, пережившей такой ужас, он последний трус.

– Я не смелая, – возражает Лилит. – Я боюсь людей. Боюсь темноты. И сцены, – вдруг признается она, – тоже боюсь.

И она рассказывает дальше.

После похищения ее психика стала неустойчивой – так говорил один из докторов в госпитале. Теперь Лилит живет на снотворных и успокоительных, пугаясь каждого шороха и закрывшись в своей комнате от всего мира. В какой-то момент, правда, она стала чувствовать себя немного лучше, и они с матерью поехали в одну из клиник, чтобы еще раз проконсультироваться по поводу лечения шрамов, однако там ее поджидали журналисты. Откуда они узнали о том, что Лилит должна приехать, она не знает. Но тогда она тоже с трудом успела спрятать лицо, и на этом ее визиты в клинику прекратились. А неустойчивое психическое состояние обострилось.

– Меня ведь ты не боишься, – замечает Октавий. Лилит удивленно на него смотрит. Не боится. Она почему-то смущенно улыбается.

– Не знаю, – неуверенно отвечает она. – Рядом с тобой мне не страшно. Мне стыдно.

– За что?

– За лицо.

– Не говори глупостей, – сердится он и снова мысленно винит себя. – Знаешь, вообще-то, я скучал по тебе.

– Правда? – в глазах Лилит на мгновение просыпается прежнее лукавство, сводившее его с ума в прошлом году.

– Правда. И я рад, что мы встретились. Даже таким странным образом. Вообще-то, я искал тебя.

– А я думала о тебе, – признается Лилит. И они оба замолкают.

– Сегодня ты и твоя мать приехали в суд? – спрашивает Октавий, резко меняя тему.

– На предварительное слушание, – отвечает девушка. – Но оно должно было быть закрытым, даже точная дата не объявлялась. Откуда там журналисты? Боже, – она жмурится, словно снова переживает тот момент, когда на нее набросились люди с камерами. Октавий гладит ее по плечу, пытаясь успокоить, и Лилит медленно выдыхает.

– Кому-то это выгодно, – говорит он задумчиво. – Почему следствие длится так долго?

– Родители Бена – влиятельные люди, – шепчет Лилит. – У него – лучшие адвокаты. Они затягивают процесс, как могут. К тому же долгое время велась экспертиза его психического состояния. Они не хотят отправлять его в тюрьму, – в ее голосе вдруг появляется гнев. – Я не удивлюсь, если его… если его отпустят. Отправят в больницу на пару лет и отпустят. Знаешь, – поднимает она глаза на Октавия, – он сказал, что от него у меня теперь только одна дорога – в ад. И он оказался прав.

– Нет, Лилит, – возражает Октавий, и в его глазах зажигается нехороший огонь. Он полон решимости. – Ад – это его дорога. А я тебя – хочешь ты того или нет – вытащу в рай. Идем.

Октавий не дает ей окончательно утонуть. Он берет ее за руку и вытаскивает из темной воды воспоминаний.

Шрамы души и тела.

Страх. Темнота и боль.

Знаю, ты не хотела…

И я помогу – позволь.

Шрамы не смоют ливни.

Ты лишь одно пойми —

Нет ничего противней

Въевшейся в душу тьмы.

Глава 18

Звездный пульс

Музыка – это не только ноты, это еще и душа.

Я смотрю на Дастина, стараясь, чтобы он не заметил моего взгляда. Он разговаривает с мужчиной, который представился как частный детектив Леон Долан, но в какой-то момент Дастин резко поворачивается ко мне. И я вынуждена отвести взгляд в сторону. Не хочу, чтобы он думал, будто до сих пор что-то значит для меня. Я и так многое позволила себе – разрешила ему взять себя за руку, когда мы ехали в машине. И о чем я только думала?! Но это было сильнее меня, клянусь. Меня словно током пронзило от этого прикосновения. И несколько минут я не могла вырвать свою ладонь из его пальцев, наслаждаясь каждой секундой. А потом словно пришла в себя. И отпустила Дастина. Он лишь странно взглянул на меня, но промолчал.

Сейчас мы находимся на втором этаже серого непримечательного здания в Холланд-плейс, облюбованного мелкими фирмами, в офисе того самого детектива. Офис безлик – с одной стороны рабочий стол с техникой, с другой – кожаный диван, кресла и стол между ними. Вдоль стен высятся одинаковые шкафы с кучей папок, а у окна с белыми жалюзи красуются два массивных сейфа. В таком офисе может работать как менеджер среднего звена какой-нибудь фирмы, так и государственный служащий. Но это вотчина частного детектива, нанятого Дастином. Зачем он нанял его, я не знаю. И как Дастин и Октавий оказались около здания суда, мне тоже непонятно. Детектив и Дастин ничего не объясняют, но обсуждают, что теперь делать. Я лишь отвечаю на вопросы Леона и успокаивающе глажу миссис Бейкер по плечу. Она взволнована до слез и пьет успокаивающий чай – мать Лилит только что кратко рассказала нам о том, что произошло с ее дочерью. От этого рассказа, хоть и лишенного подробностей и красок, меня бросило в жар, и голова закружилась от ярости и злости за Лилит. Дастин нахмурился, и в его небесно-голубых глазах появились злость и отвращение. И только детектив оставался спокойным.

Октавия и Лилит с нами нет – они все еще едут. Почему так долго, тоже непонятно. Я нервничаю – из-за малышки Лилит, из-за Дастина, из-за того, что люди миссис Мунлайт узнают, где я и с кем. Но уйти я не могу.

– С ним моя Лилит точно в безопасности? – в который раз уточняет миссис Бейкер.

– Конечно, – отвечаю ей я. – Они – хорошие друзья. Не волнуйтесь.

– Тогда где же они?! – ее глаза встревоженные, напуганные и покрасневшие от слез.

– Решили объехать пробку. Наверное, попали в другую. Это же Нью-Корвен, – улыбаюсь я ей как можно более расслабленно, чтобы женщина перестала волноваться. – Тут везде пробки.

Дастин снова звонит Октавию – тот не берет трубку.

– Идиот, – тихо шипит он.

Лилит тоже не отвечает на звонки – и на мои, и на звонки миссис Бейкер. И мы терпеливо ждем их. Зато мой телефон в какой-то момент оживает. И я вздрагиваю, когда вижу, кто пытается связаться со мной. Эмма Мунлайт.

Я не могу игнорировать ее. Это вызовет подозрения. Тогда я, извинившись, выбегаю из офиса детектива и в коридоре отвечаю на звонок миссис Мунлайт, стараясь сделать так, чтобы мой голос звучал беззаботно.

Пусть она ни о чем не узнает, пожалуйста!

– Слушаю, – говорю я с замиранием сердца.

– Где ты? – спрашивает резким голосом Эмма. Я сразу понимаю, что она не в духе. Что-то случилось.

– Гуляю, – отвечаю я осторожно.

– Ты должна быть в студии! – в противном голосе Эммы презрение, от которого кровь льнет к щекам. – Ты получаешь такие деньги, чтобы гулять, Ховард?

– Макс сказал, что сегодня не надо приезжать, – бормочу я. – Все готово. И Джессика утром ничего не говорила…

Джессика обещала прикрыть меня. Что происходит? Мне становится страшно. Я жду, что вот-вот миссис Мунлайт захохочет и объявит, что все знает – я нарушила договор. И Мэг с Эштаном вышвырнут из больницы. А я буду должна огромные деньги.

– Они идиоты, – сквозь зубы выплевывает Эмма. – Мне приходится работать с мусором. Ховард, ты ведь знаешь, что в августе у Дианы будет первый концерт?

Конечно, знаю. Об этом все знают. Билеты уже распроданы, поклонники Дианы ждут этого события с большим нетерпением, да и в СМИ по этому поводу некоторый ажиотаж. Правда, никто не знает, что Диана будет петь под фонограмму. Но это не мои проблемы.

– Да, – смиренно отвечаю я. С ней нельзя спорить, особенно сейчас.

– Ты будешь петь, – объявляет миссис Мунлайт.

– Что? – не сразу понимаю я.

– Ты будешь петь вместо Дианы. Я специально приехала в студию, чтобы сказать тебе это. Но тебя тут нет, – заявляет ее мать.

– Я вас не поняла, – тихо говорю я.

– Что тут непонятного, Ховард? – голос Эммы становится еще злее. – Ты будешь петь вместо Дианы на концерте. Завтра обсудим все технические детали. Она будет на сцене, а ты – за сценой.

Я молчу, у меня просто нет слов. Одно дело петь за Диану в студии, другое – вживую, на стадионе, для десятков тысяч людей.

Это мой последний бастион несломленной гордости. Последнее, что им осталось разрушить во мне.

Мне сложно пойти на такой обман, и горло пересыхает, а сердце начинает стучать сильнее.

– За это ты получишь дополнительный гонорар, Ховард, – добавляет миссис Мунлайт.

– Но мы не договаривались об этом! – почти выкрикиваю я в отчаянии. – Я не могу!

– Что ты сказала? – холодным голосом спрашивает миссис Мунлайт. – Ты мне перечить вздумала? Твои родственнички живы и даже могут сами дышать, есть и ходить благодаря мне и моим деньгам. Или ты уже забыла об этом, Ховард?

Я молчу, прижав руку к груди, над сердцем. А оно готово вырваться оттуда.

– Я не забыла, – тихо и потерянно говорю я и вдруг вижу Дастина – он идет ко мне, и вид у него решительный. Знаю, что он ничего не слышал и не сможет услышать, но мне становится еще страшнее.

– Вот и отлично, – хмыкает Эмма. – Значит, споешь. Это не вызовет особых трудностей. А вот твоей тетушке и брату будет трудно без той медицинской помощи, которую им оказывают. И нет, милая Санни Ховард, гордая девочка с прекрасным голоском, благодарить тебя за это я не стану. Это часть твоей работы. Работы, за которую я тебе плачу. Ты же понимаешь, верно?

Дастин стоит напротив, скрестив руки на груди, и смотрит на меня. А я не могу оторвать взгляда от него.

– Понимаю, – произношу я. – Все сделаю.

– Тогда до завтра, Ховард. Будь хорошей девочкой и береги голос для Дианы.

На этом миссис Мунлайт бросает трубку, не утруждая себя словами прощания. А я опускаю руку с зажатым в ней телефоном.

Мы смотрим друг на друга – внимательно, настороженно, молча.

– Что? – первой говорю я.

– А ты как думаешь? – спрашивает Дастин.

– Не знаю. – Я хочу пройти мимо него и вернуться в офис детектива, но он хватает меня за запястье и останавливает.

– Что ты делаешь? – выдираю я руку из его пальцев.

– Нам нужно поговорить, Санни, – отвечает Дастин. В его взгляде нет ни злости, ни обиды, ни презрения. И я понимаю, что это какой-то другой Дастин. Не Дастин-ребенок, не Дастин-суперзвезда, не Дастин-влюбленный.

Дастин-мужчина. Спокойный, собранный. Решительный.

– О чем же? – я нервничаю. Не понимаю, почему все так запуталось, переплелось, как ветки тернового куста. «Через тернии к звездам», – так говорят. Но мои звезды погасли, а небо, упав на землю, разбилось.

– О тебе, – отвечает все так же спокойно Дастин.

– Обо мне говорить нечего. Прости. – Я хочу уйти, но Дастин не дает этого сделать – перекрывает мне путь, расставив руки.

– Я не задержу тебя надолго, Санни. Просто ответь мне на несколько вопросов.

Я не знаю, куда деваться от страха, сковавшего меня по рукам и ногам железными лентами. Мне страшно, стыдно, больно, и я не знаю, как смотреть Дастину в глаза, но все же делаю это – с трудом. Его лицо красивое, такое же красивое, как и душа. А мое сердце разорвано на части. Половина его принадлежит Дастину. Навсегда.

– Какие вопросы, Лестерс? – спрашиваю я чужим голосом.

– Простые, – он шагает ко мне, и расстояние между нами сокращается.

Я делаю шаг назад, но Дастин идет за мной. И я пячусь до тех пор, пока не упираюсь в стену. Теперь я в ловушке.

– Почему ты сбежала? – спрашивает он, положив руку на стену рядом с моим лицом. Я чувствую знакомый запах ментола. И мне хочется грустно улыбнуться. Но я не позволяю себе этого. Просто смотрю в его глаза, чувствуя, как растворяюсь в них.

– Какая разница? – дерзко отвечаю я.

– Это как-то связано с аварией, в которую попали твои тетя и брат? – выдает он, и я пугаюсь. Сжимаюсь внутренне, но стараюсь выглядеть смелой. Откуда ему это известно?!

– Не твое дело, – огрызаюсь я. Мне так хочется дотронуться до его щеки и погладить. Или поцеловать в скулу. Или потереться носом о его нос. Как раньше. В те недолгие дни, когда мы были счастливы.

– Тебе понадобились деньги, чтобы оплатить их лечение. Поэтому ты решила ограбить меня, – продолжает он, склоняясь еще чуть ближе. – Но ничего не вышло. И ты нашла деньги в другом месте.

– Перестань, – говорю я ему, понимая, что голос подрагивает. Слишком близко, не надо, пожалуйста.

– При этом ты оборвала связи со всеми, кто тебе дорог. Бросила подруг, группу, Хартли. – Он делает паузу. – Меня.

– Хватит, – прошу я, понимая, что скоро не выдержу.

– Во что ты ввязалась, Санни? – Дастин вдруг касается моих волос и заправляет прядь за ухо. И меня тянет к нему еще сильнее. – Расскажи мне, пока не поздно. Я помогу тебе.

– Что связывает тебя с Дианой Мунлайт? – своими вопросами он бьет прямо в сердце, и я сжимаю пальцы, потому что по ним снова проходит предательская дрожь.

– Я работаю на нее. – Почему-то я смотрю на его губы, и в голове тотчас просыпаются горячие воспоминания. Его поцелуи навсегда останутся со мной.

И та ночь – наша единственная ночь.

– Стали подружками? В прошлом году вы не ладили, – Дастин улыбается, рассматривая меня.

– Чтобы работать вместе, не нужно ладить, – отвечаю я. – Отойди.

– Хорошо. Последний вопрос. Что ты чувствуешь ко мне? – спрашивает вдруг Дастин. И этот вопрос меня добивает. В груди что-то взрывается, и вены опаляет жаром. Но я нахожу в себе силы холодно улыбнуться.

– Ничего.

– Ты уверена? – продолжает он.

– Уверена. Отойди. Раздражаешь, – я пытаюсь его оттолкнуть, но Дастин не дает этого сделать. Он вдруг прижимает меня к стене и целует, запустив одну руку мне в волосы, а другой решительно сжимая предплечье. Его губы такие же, как и раньше – манящие, теплые, с привкусом ментолового дыма. Разве что сегодня более настойчивые, чем раньше.

– Перестань! – отчаянно прошу я, пытаясь уклониться от этого поцелуя, хотя внутри все начинает искриться и пылать. Это странно, даже дико – понимать, что в даже такой ситуации я хочу быть с этим человеком. Я хочу этого человека. Всего и без остатка.

– Последний раз, – просит Дастин, щекоча дыханием мою щеку и гладя по волосам. – Санни, пожалуйста. Я скучал.

Это слово – «скучал» – добивает меня. И я сдаюсь, покоряюсь этому напору и отвечаю на его поцелуй – неистово и жадно, обхватывая ладонями его лицо. Прижимаясь к Дастину всем телом. Забирая его тепло и отдавая свое.

Его плечи, руки, лицо – все ужасно знакомо. А каждое его касание пробуждает во мне волну восторга. Я понимаю, что Дастин чувствует то же самое. И он тоже не может остановиться.

Этот поцелуй нельзя назвать нежным или страстным. Это что-то гораздо большее. Это отчаянный поцелуй. Полный горечи и надежды. Полный страха и веры. Полный жизни.

Моей жизни – сломленной, серой, пыльной.

Его жизни – стремительной, яркой, сияющей.

Этот поцелуй связывает нас еще больше – вопреки моему желанию.

– Я скучал по тебе, – шепчет Дастин, и теперь его губы – на моей шее, а мне остается лишь откинуть голову назад, наслаждаясь прикосновениями. Но в какой-то момент мне снова требуются его губы, я запускаю пальцы в черные отросшие волосы Дастина и тяну вверх. Он понимает меня, и наши губы опять встречаются. Поцелуй становится еще глубже, еще ярче, еще волнительнее – мы оба будто на острие ножа, на грани своих ощущений.

В таких поцелуях тонут с головой. А еще – исцеляются. И с каждой секундой ко мне все больше и больше возвращается жизнь.

Мы оба тяжело дышим. Мои волосы спутаны, и губы горят. Его пульс зашкаливает, а руки все настойчивее и настойчивее.

Мы готовы на безумство – прямо здесь и прямо сейчас. И в себя мы приходим только тогда, когда слышим голос детектива:

– Мистер Лестерс! Мистер Лестерс!

Мы одновременно отпускаем друг друга с большой неохотой. Я быстро поправляю задравшуюся майку и пытаюсь привести в порядок волосы. Дастин несколько раз тяжело вдыхает и выдыхает, стараясь выровнять дыхание.

Из-за угла к нам выбегает детектив Леон, и мы делаем вид, что рассматриваем стены: он – одну, я – другую.

– Они сейчас будут, мистер Лестерс, – говорит Леон, окинув нас подозрительным взглядом. – Нужно встретить их.

– Без проблем, – отвечает Дастин. – Идем.

– Нет, вы оставайтесь в офисе. А вот вы, мисс Ховард…

– Можете называть меня просто Санни, – спешно говорю я.

– Вы, мисс Ховард, – повторяет детектив, – идемте со мной. Поможете с вашей подругой. Рядом с вами она будет чувствовать себя в безопасности. Мать не хочу брать – она только-только успокоилась, – поясняет он.

– Я тоже иду, – заявляет Дастин.

– Не стоит, – качает головой детектив. – Вы публичная личность. Вам незачем столько светиться. Ждите в офисе, сэр.

Дастин хочет возмутиться, но в это время звонит его телефон.

– Что, Хью? – рявкает он. И его лицо вдруг вытягивается от удивления. – Меня засеки около суда? Да я… Какого?.. Чтобы их разодрали горгульи, чертовы папарацци! – он закрывает телефон ладонью и с отвращением сообщает: – Кто-то из журалюг опознал меня рядом с Лилит у суда.

– Тем более вам нельзя покидать офис, сэр, – изрекает детектив.

Кажется, я бледнею – меня тоже засняли на камеры. Что, если Эмма это увидит? Что, если узнает? Это будет конец всему. Я чувствую липкий страх, голова вдруг становится легкой, а ноги – тяжелыми. От противной слабости в ногах я чуть не теряю равновесие, но вовремя хватаюсь за стену. Дастин видит это. Разговаривая с Хью, он внимательно смотрит на меня и, кажется, понимает, что со мной. Он всегда меня чувствовал.

– Нужно удалить эти фото, – говорит Дастин. – Не только со мной, со всеми, и… – Кажется, его перебивают, и он очень внимательно слушает. – Да, понял, – бросает он напоследок и отключается.

– Агентство попытается повлиять на ситуацию, – будто бы сам себе говорит он, но мне самоуверенно кажется, будто бы он произносит эти слова специально для меня. – Не знаю, что получится – среди журналюг были довольно серьезные. Не на всех можно надавить.

Я на миг закрываю глаза – все, что мне остается, это молить небо о милости.

Когда я успела стать той, которая молит? Когда я так изменилась? Когда потеряла себя?

Леон отводит Дастина к себе, и через пару минут мы с ним стоим у входа в здание. Холланд-плейс – скучный район клерков и государственных департаментов, куда редко забредают туристы. Всюду реклама, а между серыми зданиями ютятся бесцветные газоны – ничего особенного. Только солнце печет и лезет в глаза.

Мы ждем такси с Лилит и Октавием – детектив обещал, что они приедут через несколько минут. Мои мысли лихорадочны. Сейчас я думаю о Дастине.

Господи, что на меня нашло? Как я смогла настолько поддаться своим желаниям? Что наделала? Целовала того, кто был под запретом.

Я касаюсь кончиками пальцев своих губ. Мне страшно, и голова жалеет о том, что я наделала. Однако сердце ликует. Ликует, несмотря ни на что.

Что теперь делать, я не знаю. Мне нельзя быть с Дастином. И я не могу ему ничего рассказать. От этого зависит здоровье Мэг и Эштана. Я ругаю себя за то, что подвергла их опасности, пойдя на поводу у чувств.

Я запуталась, потерялась сама в себе. Мое лицо спокойно, но в мыслях я кричу себе: «Остановись! У тебя еще есть шанс не разрушить все, что есть сейчас!»

Не разрушить. Надеяться на то, что агентство Дастина поможет решить этот вопрос. Спеть вместо Дианы.

Становится горько и больно, но я отгоняю от себя эти чувства. Не время жалеть себя. Время действовать. Да только как?

Когда подъезжает такси, я внутренне напрягаюсь – мне страшно за Лилит, и я жду, что она будет в еще более подавленном состоянии, чем была. Однако, к моему удивлению, она сама выходит из автомобиля и за руку с Октавием идет к нам. Лилит все еще зажата и все еще закрывает лицо моей рубашкой. Однако она смотрит не под ноги, а прямо. И меня это отчего-то радует. Значит, не все так плохо.

Октавий ведет ее к нам с совершенно спокойным лицом, словно они приехали после прогулки. Но следом за ними выскакивает таксист и возмущенно кричит:

– Эй! А заплатить?!

– Заплатите ему, – говорит Октавий детективу, и мне кажется, что я слышу скрип зубов последнего.

– Сколько? – мрачно спрашивает тот. И таксист называет такую цену, что у Леона глаза на лоб лезут. – Ты с ума сошел? Да это стоимость билета на самолет!

– Он сам сказал, что заплатит столько! – возмущенное лицо таксиста багровеет. – Эй, мистер Красавчик!

– Заплати ему, сколько он сказал, – великодушно бросает Октавий, не отпуская Лилит.

– Я что, ходячий банкомат? – вспыхивает на мгновение детектив, но быстро берет себя в руки. – В счет мистера Лестерса.

Пока он расплачивается с таксистом, я беру Лилит за свободную руку, и мы скрываемся в здании. Детектив нагоняет нас на лестнице.

– Где вы так долго были? – сердито спрашивает он. – Я же сказал, что вы должны во всем слушаться меня.

– Остановились погулять у реки, – отвечает Октавий, и я вдруг слышу, как Лилит тихо смеется. Между ними что-то произошло. Отчего она, кажется, повеселела, чему я только рада.

Мы заходим в офис, и миссис Бейкер бежит к дочери – осматривает, как маленькую, с ног до головы, порывисто обнимает, а потом поворачивается к Октавию и вдруг обнимает и его.

– Спасибо, милый, – говорит она с горечью. – Спасибо, что помог моей Лилит. Они хотели показать ее лицо. А она… она бы не пережила… Спасибо.

Октавий теряется, и его хватает только на то, чтобы похлопать женщину по плечу.

– Мама, – укоризненно шелестит Лилит. – Не лезь к нему.

Но миссис Бейкер так просто не остановить. Она благодарна Октавию и осыпает его теплыми словами – такими, что он еще больше смущается и бормочет что-то невразумительное. Лилит пытается оттащить мать в сторону, но та лишь машет рукой.

Я же вдруг ловлю на себе взгляд Дастина. В нем столько тепла, что я пугаюсь. Я не должна была давать ему надежду. И себе – тоже.

– Что мы будем делать? – нарушает эту идиллию голос детектива.

– Мне нужны ваши услуги, – говорит Октавий, от которого наконец отцепилась миссис Бейкер. – Чувак, раз она здесь, – смотрит он на меня, – я могу перекупить твоего детектива?

Что? Она? Я? В смысле?

– Без проблем, – отвечает Дастин великодушно. – Леон, помоги моему другу.

Кажется, Леон не в восторге от этого, но приглашает всех присесть для начала.

– Для чего именно вы хотите меня нанять? Делом занимается полиция. Боюсь, я ничем не смогу помочь.

– Она занимается им год, – произносит Октавий, и его голос кажется мне неожиданно властным. – Преступник – сынок шишек из мэрии, поэтому на полицию, скорее всего, оказывается давление. А может быть, дело во взятках. Нужно, чтобы ты попытался раздобыть информацию на этот счет.

– Окей, я понял. Мы обговорим это отдельно, – задумчиво отвечает детектив. – Для этого мне нужно будет побеседовать с миссис Бейкер. Но в первую очередь вам нужен адвокат, а не детектив, – сразу поясняет он.

– Я найму лучших адвокатов, – обещает Октавий. – Дело нескольких звонков.

– Не нужно, – тихо говорит Лилит, сидящая на диване между мною и матерью. – Ты не должен.

– Мне лучше знать, – хмурится тот. – Я сказал, что помогу, значит, помогу.

– Но…

Октавий прикладывает к ее губам указательный палец, и Лилит затихает.

– Судебное заседание должно было состояться сегодня, и получилось так, что миссис Бейкер не явилась на него без уважительной причины, – продолжает Леон. – Вам нужно озаботиться адвокатом как можно скорее. А я, в свою очередь, займусь родителями человека, который держал вас в плену, – обращается он уже к Лилит. И от этих слов она вдруг вздрагивает.

– Все будет хорошо, – глажу я ее по руке. – Все будет хорошо.

Она лишь тихо вздыхает.

Через полчаса Лилит просит проводить ее в туалет – одна она идти боится. И я иду с ней. Она все еще не показывает свое лицо, и мне страшно за подругу. Я чувствую, что ей тяжело. И я не знаю, как ей помочь.

В туалете никого нет – только мы и наши отражения в огромных зеркалах над раковинами.

– Санни, – произносит Лилит, когда мы моем руки в холодной воде.

– Что, дорогая? – спрашиваю я.

– Ты всегда будешь моей подругой? – задает она странный вопрос.

– Всегда, – не задумываясь, отвечаю ей я.

– Даже если со мной что-то не так? – голос Лилит похож на шорох гравия – он глухой и неживой. Она поворачивается спиной к зеркалу, и я знаю, что она сейчас сделает.

– Даже если с тобой что-то не так, – твердо говорю я.

– Даже если, – она стягивает рубашку с лица, – вот… так?

Я вижу шрамы на ее лице и замираю от испуга – не думала, что все настолько плохо. Но я испугалась не лица Лилит. Я испугалась за ее душу. За ее невоплощенные мечты, за ее сорвавшиеся цели, за ее разбитое сердце.

Не знаю, что она пережила в те дни, когда была в плену у чудовища. Не знаю, что она переживает сейчас. Но я точно знаю, что ей больно. Ее мечта – стать актрисой – перечеркнута, как и моя мечта – стать певицей. Мы всегда были чем-то похожи. А сейчас я чувствую, что мы – сестры по несчастью.

– Даже если бы вместо твоей головы была кошачья, – все так же твердо говорю я, но на глаза наворачиваются слезы. Однако я широко улыбаюсь и глажу ее по волосам.

Лилит несмело улыбается в ответ.

– Я обожаю кошек.

– А я – тебя.

Я обнимаю ее, а она – меня, и мы вместе плачем друг у друга на плечах.

– Мне было так страшно, – шепчет она и горько ревет, как маленькая девочка, крепко обнимая меня за подрагивающие плечи. – Мне было так страшно, Санни… Я думала, что никогда тебя не увижу. И никого не увижу…

– Все хорошо, Лилит, – говорю я, глотая слезы. – Все плохое – в прошлом.

Мы плачем, а в раковине шумит невыключенная вода. И мне кажется, что так плачет небо.

Я верю, что все будет хорошо. Вера – это все, что у меня осталось.

* * *

Октавий покидает офис детектива для важного разговора. Единственный человек, который может ему помочь, это мать. У нее огромные связи – шутка ли, всемогущий Николас Мунлайт – ее друг. И, между прочим, в юности Октавий даже ревновал к нему Элинор. А еще в ее кругу друзей много политиков, бизнесменов и прочих влиятельных людей. Октавий уверен – при их поддержке он легко восстановит справедливость.

– Привет, мама, как ты? – преувеличенно бодрым голосом спрашивает Октавий, когда та берет трубку.

– Я в гримерной – через час выступление, – отвечает Элинор. – Если ты что-то хотел, сынок, говори сейчас.

– У тебя нет на примете хорошего адвоката? – выдает тот. – Очень хорошего.

– Адвоката? Что случилось, Ричард? – по голосу матери Октавий понимает, что та хмурится. – У тебя неприятности?

– Не у меня. У моей подруги, – признается Октавий. – Помнишь Лил?

– Лил? Ах да, помню. Единственная из всех твоих подружек, которая мне нравилась, но с которой у тебя, разумеется, ничего не получилось, – хмыкает Элинор. – С ней что-то случилось?

– Да, ей нужна помощь. Срочно, – отвечает Ричард и кратко пересказывает матери то, что произошло с Лилит.

– Господи Иисусе! – изумленно восклицает та. – Год назад я что-то слышала об этой истории! Но и подумать не могла, что одна из жертв – эта девочка. Бедняжка! Сколько же ей пришлось пережить?! Да-да, Френк, я уже иду, – говорит она в сторону и снова обращается к сыну: – Ладно, у меня совсем мало времени, Ричард. Сейчас я позвоню одному человек, и с тобой свяжутся.

Октавий ждет звонка недолго – минут пятнадцать, не больше. Но ему кажется, что целую вечность – время словно резиновое, тянется и тянется, нервируя его и заставляя то и дело смотреть на телефон. Когда же тот оживает, Октавий тотчас принимает звонок. На связи один из представителей довольно известной юридический фирмы «Гройс и Гудмен». Он сообщает, что их компания решила взять на себя заботу о защите интересов обеих похищенных девушек. Октавий соглашается и называет адрес, куда могут приехать адвокаты – они готовы взяться за дело прямо сейчас. И обещают, что их клиенты будут удовлетворены исходом дела.

Октавий возвращается в офис Леона и объявляет, что в скором времени приедут юристы и нужно найти вторую пострадавшую девушку – ее имя и телефон знают Лилит и миссис Бейкер. Девушку зовут Саша Маскер, и она только что покинула предварительное слушание, которое все-таки состоялось без Лилит. Саша и ее родители, которые сопровождают ее, не сразу понимают, что происходит, и Леону требуется некоторое время, чтобы убедить их довериться ему. Однако у него все же получается, и через пару часов Саша приезжает в офис детектива.

Вид у нее не такой запуганный и потерянный, как у Лилит, однако в ее больших глазах Октавий видит какую-то странную безнадежность и въевшийся страх, отчего в его душе снова поднимается волна гнева. Как этот подонок посмел так поступить с ними? Кем себя возомнил? Вершителем судеб? Он должен быть наказан. Такие уроды должны нести наказание за содеянное.

Октавий сидит рядом с Лилит, будто охранник, и каждым жестом, каждым взглядом дает ей понять, что все хорошо. Он уверен, что справедливость восторжествует.

В какой-то момент адвокаты просят удалиться всех, кроме Саши и Лилит – они крайне заинтересованы делом, принесли с собой кипу документов, постоянно куда-то звонят и что-то уточняют. Октавий понимает, что они хотят услышать подробные рассказы обеих девушек. При родителях говорить им сложно – и Саше, и Лилит. Октавий, сам себя не узнавая, уводит их родителей и вздрагивает, когда миссис Бейкер благодарно пожимает его руку.

– Спасибо, мой хороший, – шепчет она, и ее глаза, застланные слезами, похожи на стеклянные. – Не знаю, что бы мы делали без тебя.

Октавий лишь улыбается.

И почему-то думает, что, несмотря на шрамы, лицо Лилит все такое же красивое.

* * *

Когда приезжает целая толпа юристов – все в одинаковых черных деловых костюмах и с одинаковыми дипломатами, – я тихо говорю Лилит, что мне нужно уйти, но я буду на связи. Я оставляю ей свой телефон, обнимаю напоследок и незамеченной выскальзываю из офиса детектива.

Однако я успеваю преодолеть лишь один этаж, как меня нагоняют и хватают за плечо. И думать не надо, кто это. Дастин. Он все-таки заметил, что я ушла.

– Куда ты? – спрашивает он. Его голубые глаза все еще полны нежности. И я боюсь смотреть в них – кажется, что утону.

– Мне пора, – отвечаю я без эмоций в голосе.

– Мы не договорили.

– Извини, мне правда пора. – Я пытаюсь уйти, но Дастин останавливает меня и вдруг вкладывает мне в руку потерянный кулон в виде солнца. Мой кулон.

Сердце снова пропускает удар.

– Это ведь твое? – спрашивает он, пока я потрясенно разглядываю кулон. Видимо, Дастин нашел его в тот день, когда я поругалась с Дианой.

– Какая разница? – устало спрашиваю я.

– Большая, – хмурится Дастин. – Ты не выбросила мой подарок. Хотя могла неплохо заработать, если бы продала его. Но ты сохранила кулон. Потому что ты меня любишь? Я прав?

Он улыбается, и небо в его глазах становится ярче.

Ну что мне ему ответить? Что сказать?

– И этот поцелуй – ты же не могла устоять, – продолжает он – без самодовольства, а с какой-то усталостью в голосе. – Ты меня любишь, Ховард.

– Даже если люблю, – говорю я, – что это меняет?

Дастин изменяется в лице – теперь я вижу ярость.

– Что меняет? – потрясенно переспрашивает он. – Эй, Франки, тебе не приходило в голову, что влюбленные люди должны быть вместе? Что бы ты ни сделала, я готов простить тебя. И не потому, что я хочу поиграть в благородного джентльмена. А потому что я не могу иначе. Знаешь, Санни, когда любишь, прощать легче.

– Но ты не должен меня прощать, – шепчу я почти в отчаянии и не замечаю, как расстояние между нами сокращается. Мы снова стоим безумно близко друг к другу.

– Почему? – вдруг кричит Дастин. – Почему ты так решила, а?!

Я закрываю ему рот рукой, подавляя огромное желание снова поцеловать его.

– Потому что так надо, – говорю я и, встав на носочки, касаюсь кончиком своего носа его щеки. – Я должна забыть о своей прошлой жизни. И о людях. Иначе пострадают те, кто мне дорог.

– А я тебе не дорог? – с болью спрашивает он.

Дорог. Безумно дорог. Только я тебя недостойна. Я обманула тебя. Предала. Бросила. Зачем ты думаешь обо мне, глупый?

– Я люблю тебя, – в отчаянии шепчу я, – люблю, люблю, люблю. Не могу избавиться от этого чувства. Ты бы знал, как я пыталась. Боже, Дастин. Мне очень страшно, – признаюсь я против воли и делаю шаг назад.

– Я буду с тобой, – обещает он, хватая меня за руки. – Я тебе помогу. Просто скажи, в чем дело, Санни.

– Есть люди, с которыми ты не справишься. Ты сам говорил мне об этом в том парке, помнишь? – отвечаю я. – Дастин, мне жаль, что так вышло. Я и правда без ума от тебя – до сих пор. Но ты достоин лучшей девушки, чем я. К тому же у тебя есть подруга…

– Какая подруга? – перебивает меня Дастин.

– Хью сказал, что ты женишься, – признаюсь я, хотя не стоило этого говорить.

– Я? – искренне удивляется Дастин. – Что за бред? У меня нет никакой подруги, и я не собираюсь жениться. Так, стоп, девочка. Когда ты видела этого идиота?

– В парке, когда у тебя была съемка, – признаюсь я и отдергиваю руку, которая тянется к его волосам. – Он увидел меня и подошел. Решил, что я бегаю за тобой. Но это была случайность, поверь.

Дастин начинает смеяться – тихо и зло.

– Вот придурок! Не сказал мне. Знал же, что со мной, и не сказал.

– Он правильно сделал, – говорю я. – Мне нужно идти. Пожалуйста, отпусти меня.

Дастин не убирает рук с моих запястий. Его лицо искажено горечью. Небо в глазах темное, предгрозовое. И, кажется, я даже вижу молнии.

– Я люблю тебя, малышка, – шепчет он почти умоляюще. – Мы можем начать все сначала.

– Не можем, – улыбаюсь я, боясь заплакать при нем. – Дастин…

Я тянусь к нему, будто для поцелуя, и он верит мне – в который раз! Его хватка ослабевает, а я толкаю его в грудь и убегаю. Он мчится следом за мной, кричит что-то, но не догоняет – страх делает меня проворной. Я выскакиваю из серого здания и мчусь к станции метро.

Прости меня, Дастин. Моя любовь.

Сердце билось упавшей звездой, Ветви терна сдавили запястья. Ты кричал мне сквозь слезы: «Постой!» Но любовь не в моей больше власти.

Глава 19

Небо из камня и стекла

Если долго носить одну и ту же маску, то снимать ее придется вместе с частью кожи.

Диана выходит из здания телекомпании, бетонной стрелой рвущегося в небо, и ее тотчас окружают поклонники – по большей части молодые девушки с плакатами и цветами. Они ждали ее несколько часов, с раннего утра, откуда-то узнав, что любимая певица будет сниматься в популярной музыкальной программе. И сейчас скандируют ее имя, напирая всей толпой.

Охрана не дает фанатам прорваться к Диане, которая сегодня одета во все белое и похожа на ангела, но те пытаются пробиться к своему кумиру, кричат что-то, умоляют дать автограф.

Уже около микроавтобуса Диана вдруг останавливается, заставляя свою свиту – помощника менеджера, личного стилиста и визажиста – обреченно выдохнуть.

– Мисс Мунлайт, – хмурится один из охранников, – пожалуйста, садитесь в машину.

– Я хочу порадовать своих поклонников, – говорит Диана. Ее голос бархатен и негромок. Но почему-то все слышат ее слова, и поклонники начинают радостно кричать.

– Мы опаздываем, – торопит его помощник менеджера. – У нас расписание…

– Сделай так, чтобы мы не опаздывали, – роняет Диана и улыбается фанатам – те приходят в полную эйфорию и начинают напирать еще сильнее. Почти у всех в руках телефоны или плакаты с надписью: «Мы любим тебя, Ледяная королева!» Кто-то начинает совать Диане блокноты, и она быстро расписывается, кто-то кидает цветы и игрушки – одна попадает прямо ей в плечо, но Диане все равно, кто-то делает фотографии, кто-то пытается дотронуться до певицы. Они хотят ее – до последней капли крови. Она – их кумир. Звезда, сошедшая с неба на землю.

– Я люблю тебя, Ди! Я не могу без твоих песен! – слышит Диана и улыбается уголками бледных губ. Ей нравится это безумие, овладевшее толпой.

– Пожалуйста, распишись!

– Диана, ты лучшая!

– Сделай со мной фото! Умоляю!

– Спой нам про «Ангела»! – доносится до девушки очередной крик, и улыбка сходит с лица Дианы. Она вдруг сразу понимает, что это все – иллюзия. Это не ее поклонники. Это не ее слава. Это не ее голос.

Настроение тотчас меняется. На сердце сама собой накидывается сеть из злости, обиды, разочарования, одиночества и усталости.

Толпа напирает сильнее. И охрана с трудом заставляет Диану сесть в машину. Они уезжают, оставляя фанатов позади.

– Не стоит так делать, – укоризненно говорит помощник менеджера. – Это небезопасно, Диана.

– Все в порядке, – отвечает она, надевает наушники, закрывает глаза и погружается в любимые мелодии. Но отстраниться ей не удается – каждое мгновение Диана помнит, что она – фальшивка. Что все то, о чем она мечтала, не принадлежит ей. Однако Диана ничем не выдает своих истинных чувств – ее маски великолепны. Для всех она все та же отстраненная от всего высокомерная льдина.

Следующим пунктом в расписании значатся съемки в рекламе духов «Северное сияние» от известного бренда. С недавних пор Диана – их официальное лицо, хотя этот бренд никогда не нравился ей. И духами Диана не собиралась пользоваться – слишком уж они раздражали ее холодным ароматом лаванды и хвои.

Съемка проходит в закрытом павильоне, в котором уже готовы декорации – чудесный снежный сад, похожий на владения Снежной королевы. Сама Диана вновь в белом – на ней воздушное платье в пол, которое разлетается от мощных потоков воздуха, направленных в ее сторону. Ее ресницы и брови будто покрыты инеем, ногти и губы блестят серебром, а единственное черное пятно в ее безупречном образе – это символ небольшой перевернутой луны на ее запястье, новая татуировка.

Диана босиком шагает по снежному саду, а за ней следят десятки глаз съемочной группы. Однако сегодня ей не надо напрягаться и выдавать нужные эмоции, Диана просто снимает маску, и ее отстраненное, тронутое печалью лицо как нельзя лучше подходит для съемок. Только от аромата «Северного сияния», которым здесь, кажется, пропитано все, начинает подташнивать. Тем не менее Диана с печальной улыбкой позирует для фото, держа в руке синий флакончик с духами, похожий на кусок льда. И помощник менеджера тут же выкладывает фото в ее Инстаграм, где от имени певицы пишет хвалебные слова о духах.

Это часть рекламы. Об этом говорится в договоре. Диане может не нравиться аромат «Северного сияния», однако она должна сделать так, чтобы аромат понравился другим. И у нее это получается – пост в Инстаграме тотчас набирает множество просмотров, лайков и комментариев. Интерес к духам стремительно растет.

На съемки уходит почти семь часов, но считается, что это очень быстро – иной раз требуется гораздо больше времени, даже если ролик тридцатисекундный. Еще около часа с Дианы снимают грим и приводят в порядок волосы. Всюду блестки – и это тоже порядком ее раздражает. Однако даже после этого поехать домой Диана не может, сегодня она приглашена на день рождения известного рэпера и должна посетить это мероприятие.

Переодевшись в короткое черничное платье с серебряными эполетами, Диана снова садится в фургон. Теперь ее пепельные волосы собраны в высокую прическу, глаза ярко накрашены, а на губах – алая матовая помада. Сейчас она не Снежная королева, а королева ночного клуба – одного из лучших в Нью-Корвене, арендованного специально для празднования дня рождения звезды. Урбан, в миру Гай Макэлени, один из самых известных белокожих рэперов страны, чьи треки многократно становились хитами во всем мире. Побывать на его вечеринке просто необходимо. Уолтер постоянно твердит Диане, что она должна влиться в творческую тусовку.

Вход для ВИП-гостей, вспышки камер прикормленных журналистов, которые должны осветить это светское событие, безжалостные улыбки, поцелуи в воздух у лица, ибо нельзя повредить макияж, – все это раздражает Диану куда больше обычного. Но, как и всегда, она сдерживается. Сдерживается даже тогда, когда видит Николь и Брайана, которые тоже сегодня приглашены. Более того, Николь явно заигрывает с Урбаном. По слухам, он недавно расстался со своей подругой и теперь свободен. Диана наблюдает за тем, как Николь, волосы которой сегодня опять синие, широко улыбается Урбану, словно невзначай проводя пальцами по шее вниз, к глубокому вырезу свободной черной дизайнерской футболки, под которой ничего нет. И тот жадно следит за Николь, как будто точно знает, с кем проведет сегодня ночь. Потом коротко целует ее, шлепая чуть ниже спины, а она что-то шепчет ему и прикусывает мочку уха.

Гости наблюдают за ними с веселым интересом – похоже, если Николь постарается, то у Урбана появится новая подружка. А у нее – новые возможности. Диана чувствует презрение. И когда Николь, свободолюбивая рок-дива, успела стать такой? Теперь она похожа на дешевку – эта мысль внезапна и горька. Раньше Николь была для Дианы эталоном, а теперь она кажется продажной девкой. Так и льнет к знаменитому рэперу, пытаясь заработать баллы.

– Диана, привет! – слышит она вдруг свое имя и оборачивается – рядом стоит Брайан. Он улыбается и смотрит на нее глазами, полными надежды. Кажется, что он совсем не изменился за год, разве что стал стричься совсем коротко. Его глаза все такие же влюбленные – чем-то он напоминает Диане Криса. Но о Крисе думать совсем не хочется. Он исчез. Ну и пусть катится к черту со своей женитьбой.

– Здравствуй, – отвечает Диана. Брайан протягивает ей бокал с шампанским, но она качает головой. Алкоголь в последнее время стал ей противен. И тогда он сам пьет шампанское – похоже, это не первый бокал за сегодня.

– Как твои дела? – спрашивает Брайан. – Все хорошо?

– Все просто великолепно, – отвечает она.

– Слышал, у тебя скоро будет первый концерт? Я обязательно приду – билеты уже куплены, – улыбается Брайан. – И Аллигатор пойдет. Он перестал на тебя злиться. Извини, я…

– Ты рассказал ему, – говорит вдруг Диана.

– Ему и Дэвиду. Я был пьян, – признается Брайан. – И сам не понял, как все разболтал. О том, что ты тогда… Продвинула нас. Что мы выиграли в конкурсе благодаря твоей поддержке. И попали к Уолтеру. Аллигатор даже плакал, а Дэвид был вне себя от злости. Сегодня их здесь нет, но они просили – если я увижу тебя, извиниться. Прости их, Ди.

– Длинный язык – путь в бездну, – произносит Диана старую пословицу, которую в детстве часто повторял отец. Она раздражена. И – о, чудо! – впервые за долгое время не боится, что отец узнает о ее встрече со старым другом.

– Прости, – опускает голову Брайан. – Но знай, что мы все до сих пор хорошо относимся к тебе. Ты слишком много для нас сделала.

– Николь знает? – смотрит на синеволосую девушку Диана. Николь громко смеется, обнимая Урбана.

– Нет. У нас… разногласия, – вдруг признается Брайан напряженным голосом. – Мы должны записывать новый альбом, но ничего не получается. Без твоей музыки.

Диана вдруг смеется.

– Серьезно, Ди. Мы стали полноценной группой только тогда, когда ты пришла к нам. И принесла свои песни, – хмурится Брайан. – Сейчас все по-другому. Но знаешь, я рад, что ты смогла так подняться. Многие говорят, что это только из-за денег твоего отца, но я знаю, какая ты талантливая. Только, – он вдруг поднимает взгляд и смотрит прямо в глаза Дианы. – Что с твоим голосом? Почему столько автотюна – он ведь совсем не твой.

Диана близко-близко подходит к Брайану, заставляя его замереть. И шепчет на ухо:

– Не лезь не в свои дела.

Ей хочется, чтобы Брайан ушел, но он остается на месте и продолжает разговор:

– Прости. Если честно, Ди, я чувствую себя дерьмом. Занявшим чужое место ублюдком. Знаешь, – вдруг вспоминает он, – однажды твой отец приехал на студию, когда там были мы. И он спросил у нас, где рыжая вокалистка. Дэвид сказал, что рыжая вокалистка покинула группу, имея в виду тебя – ты же всегда была в алом парике. А твой отец покачал головой. Наверное, он хотел увидеть ту рыжую девчонку, место группы которой мы заняли на конкурсе. Он не то чтобы расстроился, но разочаровался. Я ведь знаю, Ди, твой отец хотел, чтобы Уолтер продюсировал их. Из-за рыжей. Она твоя сестра? – его неожиданный вопрос ставит Диану в тупик. – Кто-то поговаривает, что Николь – незаконнорожденная дочь Мунлайта. Но это же не так. Скоро и Уолтер это поймет. Тогда «Стеклянной мяты» не станет. Я ведь знаю – мы держимся в «Биг-Скай Рекордс» только из-за этого.

– Ты слишком много разговариваешь, – говорит ему в ответ Диана. Она точно знает, что Санни Ховард – не ее сестра. А еще ее веселит то, что отец не узнал в музыкантах тех, с кем запретил общаться дочери год назад.

– Прости, – снова извиняется он.

– «Биг-Скай Рекордс» не откажется от «Стеклянной мяты», – добавляет она. – Я позабочусь об этом.

– Не надо, Ди, – качает головой Брайан. – Это конец. И мы все понимаем это – кроме Николь. Она… Она очень сильно рвется наверх. Она очень хочет быть звездой.

Они оба одновременно переводят взгляд на Николь, которая все не отлипает от Урбана. И Диана наконец понимает, зачем бывшая подруга делает это. Она пытается зацепиться хоть за кого-то, предчувствуя скорый распад группы.

– Это ее мечта. Ее не в чем винить, – защищает ее Брайан.

– Ты всегда был слишком добрым, Брайан, – говорит ему Диана. – Доброта – самый глупый порок.

Она снова ловит себя на мысли, что цитирует отца. От осознания этого щемит сердце. Она ведь не такая. Не такая?

Нет. Или…

Диана вырывает у Брайана бокал с недопитым ледяным шампанским и залпом выпивает его.

– Мне пора идти. – она возвращает ему бокал. – Если у вас будут проблемы, свяжитесь со мной.

Диана хлопает Брайана по плечу, покидает его и направляется к Урбану широкой уверенной походкой. На ее лице – любимая маска из сплава холода и равнодушия, маска с роскошной голливудской улыбкой.

Она подходит к нему, чувствуя на себе пристальный взгляд Николь, обнимает, едва касаясь, поздравляет и уводит на улицу, чтобы преподнести подарок в виде алой спортивной машины, марку которой даже не помнит. Урбан в восторге – он обожает тачки.

– Детка, – развязно тянет он, с любовью поглаживая алые бока машины, – ты сделала этот вечер!

– Спасибо Николь, – говорит Диана, в упор глядя на солистку «Стеклянной мяты». – Она подсказала, что тебе нравится.

– Вы знакомы? – удивляется рэпер.

– Мы давно дружим, – с улыбкой отвечает Диана. – Не обижай ее.

– Ну что ты, – смеется Урбан. – Разве я обижаю девушек?

Лицо Николь вытягивается, но она тут же справляется с собой. И возвращает улыбку Диане.

Взгляд Урбана становится более заинтересованным. Подружка Дианы Мунлайт? Занятно.

– Эй, мисс Снежная королева, может быть, как-нибудь запишем совместный трек? – говорит он Диане весело.

– Может быть, – отвечает та. – Попробуй сначала с Николь. А она скажет, стоит мне соглашаться или нет.

Они втроем позируют на камеры и глянцево улыбаются. Они красивы, популярны и, кажется, счастливы. Однако это иллюзия. Урбан явно курил что-то, Николь думает только о том, как сохранить свое нынешнее положение, а Диана… Диана и не помнит, когда в последний раз у нее было хорошее настроение.

Несколько ничего не значащих фраз, шутки, невесомые объятия – и Диана отходит от Николь и Урбана. Она порядком устала от всего этого, и единственное, чего хочет, – попасть домой. Конечно, ей не удастся уснуть сразу, но она сможет посидеть в ванной, в душистой пене, глядя сквозь стеклянную стену на город с высоты птичьего полета.

Ее порезы на внутренней стороне бедра, которые никто не видит, начинают жечь. Диана не понимает, как так получилось, что она стала резать тонкую фарфоровую кожу, почему вдруг решила, что физическая боль заглушит душевную. А еще она не понимает, как остановиться. Все стало слишком сложным. Безнадежным.

Диану не радуют популярность и поклонники, она не чувствует эйфории на сцене, потому что не может петь, не видит, что отец стал больше ее уважать – он все так же отстранен и холоден. И Аарон все так же его любимчик.

Единственное, что ее еще радует, – так это процесс создания музыки, в который она погружается с головой. Ховард поет вместо нее, но она исполняет ее песни, песни, созданные в сердце Дианы.

Однако уезжать пока что нельзя – слишком рано. И хотя голова болит от гремящей музыки, а глаза слепят вспышки софитов, Диана вынуждена оставаться в клубе. Ей не хочется быть на танцполе, и она поднимается на второй уровень с диванчиками и столиками, который медленно вращается над первым. Она сидит в гордом одиночестве, пьет безалкогольный мохито и думает о том, как пройдет ее первый концерт. Изначально планировалось, что будет фонограмма. Однако на концерт обещают приехать отец и Элинор Фелпс, а также еще несколько известных музыкальных деятелей. Они сразу же поймут, что она поет под «фанеру». Вообще-то самой Диане уже плевать на это. Поет и поет – какая им разница? Будто это такая редкость в мире шоу-бизнеса. Однако мать в панике. Она боится, что отец обо всем узнает, и пытается замести следы преступления.

Но, по словам матери, Ховард согласилась и на эту авантюру. Диана не понимает, зачем той это вообще нужно. Зачем отказываться от своего таланта за деньги, неужели в них сосредоточено все счастье этого мира? Диана не может судить о Санни объективно – она для нее как красная тряпка для быка. Сначала рыжая была символом всего того, о чем Диана так мечтала. Теперь же она – лишнее напоминание о ситуации, в которой Диана оказалась. Символ ее страданий. Ее слабости. Ее стыда.

От мыслей Диану отвлекают веселые крики, доносящиеся от одного из соседних столиков. Она механически оборачивается и… видит Кристиана Уилшера, который сидит в окружении пары девушек, обнимающих его с двух сторон, и веселящихся друзей – таких же богатеньких бездельников, как и он сам.

Диана ухмыляется про себя – он же собирался жениться. И какая из этих двух шлюх его будущая жена? Брюнетка или блондинка?

Теперь она злится – и на Криса, и на себя. Сколько раз он говорил, что она нужна ему, что он хочет быть с ней. И что в результате? Его не было рядом почти год, а теперь он веселится с девушками, не помня, что где-то есть какая-то там Диана Мунлайт.

Одновременно внутри нее растет какое-то странное беспокойство. То ли это зарождающийся гнев, то ли обида, – Диана и сама не осознает. Ей становится чертовски противно. И она рассматривает Уилшера с тревогой.

Крис все такой же загорелый, веселый, с выгоревшими на солнце светлыми волосами и ямочками на щеках – они отчетливо видны, когда он улыбается. На нем темные джинсы и светлая рубашка с закатанными рукавами и расстегнутыми двумя первыми пуговицам на вороте. И он выглядит, как и всегда, стильно, но немного небрежно, что придает его образу особый шарм.

«Как же ты меня раздражаешь», – говорит вдруг про себя Диана, наблюдая, как он вальяжно обнимает одну из девок – брюнетку – и целует ее в щеку.

Когда-то он целовал ее. И шептал глупости, гладя по волосам. Обещал быть с ней. А она не верила – и не зря. Ублюдок.

Однако едва Диана успевает об этом подумать, как смеющийся Крис вдруг натыкается на нее взглядом, и улыбка сползает с его лица, чтобы через мгновение снова появиться. Диана отворачивается и делает несколько больших глотков мохито. А потом встает и уходит. Вернее, решает уйти. Но в это же время поднимается и компания Криса – они собираются возвращаться на танцпол. И получается так, что они встречаются у лестницы.

Диана делает вид, что не узнает Криса, и, гордо подняв голову, проходит мимо. Однако Уилшер останавливает ее.

– О, мисс Мунлайт! Знаменитая певица! – громко и радостно кричит он. – Можно ваш автограф?

– Я не раздаю автографов на частных мероприятиях, – сквозь зубы говорит Диана.

– Как же так? – делает вид, что расстраивается, Кристиан. – Может быть, сделаете исключение?

– Я могу пройти? – цедит сквозь зубы Диана.

– Все-таки, может быть…

– Дай пройти, – резко перебивает его Диана.

– Как же так, мисс Ледяная сука? Игнорируешь поклонников? Не боишься, что никого не останется? – усмехается Крис, кажется, он слегка пьян.

Его друзья смеются. Диана улыбается – не уголками губ, как привыкла, а широко, неестественно. Они не виделись год, но всего лишь за минуту этот лживый неудачник взбесил ее.

– Все сказал? – осведомляется она.

– На экране ты куда сексуальнее, – сообщает Крис. – В жизни твоя прелестная мордочка слишком недовольна.

Его друзья снова смеются, и Диана вспыхивает еще больше.

– Как был мусором, так и остался, – говорит она презрительно. – Лучше быть Ледяной сукой, чем помоями.

Атмосфера между ними накаляется. Словно и не было года расставания. Но кажется, никто в клубе этого не замечает – все заняты музыкой, алкоголем и танцами.

– Если я – мусор, то кто ты? – спрашивает Крис, склоняясь к ней предельно близко – она чувствует запах его свежего парфюма, моментально узнавая его. – Кто же ты, а? Знаменитая певичка, купившая славу за папочкины деньги? Гордая знаменитость? А нет, стоп, – улыбается он, – я видел твою гордыню, но ни разу – гордость. Кстати, ты называешь меня мусором, потому что я не платил тебе? Вообще-то я думал, что у нас по взаимному желанию.

Раздается хохот.

– Крис, ты сегодня жжешь! – кричит кто-то из его друзей.

– Мунлайт такая стерва, – переговариваются между собой блондинка и брюнетка.

Диана бледнеет, и ей кажется, что под кожей ее лица – крохотные тонкие иголки. Она ненавидит Кристиана в эти секунды всей душой. И заносит руку, чтобы влепить ему пощечину. Но он не дает себя ударить – ловко хватает Диану за тонкое запястье и крепко, до боли, сжимает его в своих пальцах. В глазах Криса – огненная ярость. Но и в глазах Дианы царит жгучая ненависть.

– Ты кем себя возомнила, детка? – спрашивает он. – Какого черта ты решила, что можешь ударить меня? Кто дал тебе право называть меня мусором?

Это слишком сильно его задело – еще год назад. И он до сих пор не может отойти. Его ярость в глазах – изломанная, болезненная, опаленная пламенем былой нежности, которой то ли больше нет в нем, то ли она где-то затаилась.

– Отпусти, – требует Диана.

– Отвечай на мои вопросы! – рявкает Крис. – Молчишь? Расскажи мне, расскажи мне, маленькая высокомерная стерва, как ты поняла, что я – мусор, а ты – ангел?

– Отпусти меня. Ты меня слышишь, ублюдок? – дергает она рукой, но тщетно.

Уилшер не отпускает ее. Смотрит прямо в глаза и ухмыляется.

– Мне надо позвать охрану? – повышает голос Диана. – Или лучше вызывать уборщиков – для мусора?

– Извинись, – сквозь зубы требует Уилшер.

Диана заливисто смеется, снова пытается вырваться, но Крис не дает ей сделать этого. Однако неожиданно к ней приходит помощь.

– Оставь ее в покое, – вдруг слышит Диана знакомый голос. Она резко поворачивается и видит Дастина. Он стоит позади и внимательно смотрит на них с Крисом.

– Опять ты? – веселится Уилшер. – Мы втроем – прямо как в старые недобрые времена.

– И как в старые недобрые времена ты меня раздражаешь, – говорит Дастин. – Отпусти девушку. Ей не нравится твое общество.

Крис еще больнее сжимает пальцы на тонком запястье Дианы.

– Это приказ? – осведомляется он. В его голосе – веселая злость.

– Это просьба. Ты поступаешь не по-джентльменски, – замечает Дастин.

– Как незаконнорожденный сын может быть джентльменом? – ухмыляется Крис. – Я ублюдок. Бастард. И могу позволить себе ублюдское поведение.

Диана тихо смеется – он сошел с ума? Что несет?

– Но ты также можешь позволить себе быть человеком, – продолжает Дастин. – Даже если ты незаконнорожденный сынок. Отпусти ее. Ей больно.

Эти слова действуют на Кристиана. Сначала Диане кажется, что они пристыдили его, но на самом деле Уилшер разъярился еще больше. Он резко отпускает Диану, подходит к Лестерсу и берет его за воротник. У Дианы ощущение дежавю. Год назад было то же самое, только тогда к Крису подскочил Дастин.

– А тебе, мать твою, что тут надо? – сквозь зубы спрашивает Крис. – Кто ты ей? Друг? Любовник? Какого черта ты защищаешь ее?

– Ревнуешь? – усмехается Дастин. – Я тебя понимаю, чувак. Ты столько старался, а она так и не посмотрела на тебя.

Вместо ответа Кристиан бьет его по лицу. Бьет яростно, с силой, рыча что-то сквозь зубы. Так, что Дастин едва удерживается на ногах под смех друзей Уилшера, которым происходящее кажется забавой. Однако он тотчас кидается на обидчика – не намерен спускать ему подобное.

Начинается драка. Дастин и Крис летят на пол, пытаясь завоевать преимущество, но силы равны. В какой-то момент Дастину удается оседлать Криса и, прижимая к полу, ударить по лицу, однако Крис ставит блок, а потом и вовсе вырывается. Борьба продолжается.

Их окружает толпа гостей клуба – уже не только друзей Уилшера, которые подбадривают его веселыми выкриками и даже делают ставки на то, кто одержит победу. Диана стоит позади этой жаждущей крови толпы и часто дышит – ей не хватает воздуха. И в этом клубе, и в этой жизни. Везде. Она не понимает, что нашло на Криса, она зла на него и чувствует обиду. Ей хочется надавать ему по щекам, сделать больно, унизить, чтобы он успокоился. Но Диана ничего не может сделать. Она просто стоит, безвольно опустив руки, и смотрит на то, как Дастин и Крис дерутся.

А потом она видит охрану клуба – крепкие мужчины в черных костюмах бегут к дерущимся и быстро разнимают их. Они успевают вовремя – и Уилшер, и Лестерс не успели нанести друг другу значительных повреждений.

– Пожалуйста, джентльмены, прекратите, – доносится до Дианы суровый голос. Охрана знает, как следует обращаться с ВИП-гостями. Их удерживают железной хваткой, но разговаривают все так же вежливо.

Дастин что-то негромко говорит двум мужчинам, которые скрутили его, и те отпускают его. А вот Кристиан продолжает вырываться и кричит что-то грязное – адреналин в его крови все еще кипит.

Диана, зная, что делает, подходит к успокоившемуся, но все еще часто дышащему Дастину, волосы которого взъерошены, а верхние пуговицы на рубашке оторваны, и демонстративно берет его за руку – так, чтобы Уилшер видел это. И тот впадает в ярость – холодную и так хорошо ощутимую, что Диана чувствует ее. Чувствует и почему-то радуется.

– Отличная пара, – бросает Крис с презрением им в спину. – Дешевка и урод.

Диана оборачивается и шлет Крису воздушный поцелуй, а после крепче хватает за руку Дастина и кладет ему на плечо голову, зная, что Уилшеру все это не понравится.

Они уходят – не спускаются на первый этаж, а направляются к так называемой зоне отдыха, которая состоит из богато убранных комнат, в которых могут уединяться гости. Едва только они скрываются из виду, как Дастин мягко отстраняется от Дианы.

– Все в порядке? – спрашивает он. – Этот придурок тебя не обидел?

– Такие, как он, не могут меня обидеть, – ласково отвечает Диана. – А тебя он ударил. – Она касается его разбитой скулы, на которой выступила кровь. – Ударил из-за меня. Прости.

– Все в порядке.

Дастин видит администратора и спрашивает у него, есть ли свободная комната. Тот, вежливо улыбаясь, отводит их в одну из них, убранную в египетском стиле. В расслабленной полутьме кроются правильная геометрия линий, ниши со статуэтками и фрески со сфинксами и пирамидами. При свете стены, должно быть, нежного песочного цвета – словно их осветило солнце, однако сейчас кажется, что их освещает луна – они тусклы и отливают прохладой. Потолок и вовсе похож на небо – темно-синий глянец со звездным орнаментом.

Дастин пропускает Диану вперед, и та первой ступает на мягкий ковер ручной работы. Недолго думая, она снимает туфли на высоких тонких каблуках, и ей кажется, будто она ступила в траву. Ее все еще трясет из-за поведения Криса, но Дастин дарит чувство радостного любопытства. Он вступился за нее, стал драться с Уилшером – так может быть, Дастин все-таки что-то чувствует к ней? Может быть, у них есть будущее? Может быть, она для него что-то значит?

Диана ждет, что, оказавшись в приятной прохладной полутьме и тишине, Дастин обнимет ее, прижмет к себе, начнет медленно целовать – лицо, шею, плечи, и ее платье мягкой волной упадет вниз, к щиколоткам. Они с Дастином подарят друг другу нежность и страсть – Диане нужно это, по-настоящему нужно, особенно после случившегося. После Криса у нее никого не было. Она никого не может подпустить к себе. Иногда ей даже снится это – что она снова с Уилшером у него дома, в одной постели, и его руки снова ласкают ее спину, но тогда она просыпается вне себя от злости.

Она – не дешевка.

Она не такая. Не такая. Не такая!

Однако Дастин не делает ничего из того, о чем мечтает Диана. Он садится на низкий диван, приглашает ее сесть рядом, разливает по бокалам белое сухое вино и внимательно смотрит в ее лицо. Девушке становится не по себе.

– Что такое? – спрашивает она.

– Диана, у меня к тебе важный разговор, – говорит Дастин. Кажется, он нервничает. И в его серых глазах беспокойство.

Всего лишь несколько слов – и Диана понимает, что ничего не будет. Лестерс не в том настроении. Ее воздушные замки снова разрушены.

– Какой? – устало спрашивает она и слышит:

– Расскажи мне тайну Санни Ховард.

Диана научилась самообладанию и умеет держать лицо, однако эти слова выводят ее из равновесия. Она крепче сжимает ножку хрустального бокала с вином. Дастин, кажется, замечает это.

– Мы не настолько близко общаемся, чтобы я была в курсе всех ее тайн, – отвечает Диана.

– Ты знаешь, – говорит Дастин. – И я прошу тебя, как друга, рассказать мне об этой тайне. Клянусь, она не выйдет за пределы этой комнаты.

– Клянешься? – звонко смеется Диана. – Кто в наше время верит клятвам?

И она залпом выпивает вино.

– Я. Я верю.

– Ты – особенный, – гладит его по темным волосам Диана и идет ва-банк – пытается поцеловать. Но ей не удается даже коснуться его губ своими – Дастин снова отстраняет ее, мягко, но решительно. И качает головой.

– Пожалуйста, расскажи мне, – снова просит он. – Это важно. Для меня это важно, понимаешь?

– Она тебе до сих пор нравится? – с легким презрением спрашивает Диана.

– Нравится, – серьезно говорит Дастин. – Я буду с тобой предельно откровенным. Уже год я не могу забыть Ховард. Не могу, и все. Она поселилась в моей голове и не хочет убираться оттуда. Я вижу ее в других женщинах. Вижу во снах. Это как наваждение. Наверное, это и называют любовью? – с грустным смехом спрашивает он.

– Не знаю, – отвечает Диана. – Может быть. А может быть, это просто страсть. Вы переспите, и все пройдет. Ее образ потеряет свое очарование. И тебе не придется узнавать ее тайну.

– Ты не любишь ее, – спокойно констатирует Дастин.

– А за что мне ее любить? – вырывается у Дианы. – Мы не подруги. Она мне никто.

– Она работает на тебя, – замечает Дастин.

– И что? Я обязана все о ней знать?

Диана хватает бутылку и наливает себе еще бокал вина. На какое-то время воцаряется тишина.

– Диана, я прошу тебя, расскажи все, что знаешь – я же вижу, тебе что-то известно, – снова просит Дастин. – Сейчас у нее трудные времена. И я хочу ей помочь. Возможно, ты не замечала, но она бросила свою прежнюю жизнь. Бросила всех друзей. И меня тоже бросила. Что-то произошло. Я хочу узнать что.

– Может быть, она просто любит деньги? – пожимает плечами Диана. – Бросила все и всех ради бабок. По-моему, это показательно. Не понимаю, как можно любить такого человека.

– Я думал, ты лучше разбираешься в людях, – начинает раздражаться Дастин. – Санни нужны были деньги, потому что ее тетя и брат попали в аварию.

– Какую аварию? – удивляется Диана и отводит взгляд. Что он несет? Что за глупости? Нет, он просто не знает рыжую – она всего-навсего жадная высокомерная стерва. Не может быть иначе.

– Страшную аварию, которая едва не унесла жизни единственных ее родных людей, – устало продолжает Дастин. – Чтобы найти деньги, она ввязалась во что-то. И ты знаешь, во что.

– Почему ты так решил? – хрипло спрашивает Диана.

– Потому что из всех своих знакомых она не оборвала связи только с тобой, – говорит Дастин, сдвигая к высокой переносице черные брови. – Потому что с ней связана секретарь твоей матери. Потому что она чего-то боится, поэтому не может ничего сказать – а кто лучше сможет запугать человека, чем могущественные Мунлайты?

Его пальцы касаются ее заостренного подбородка и чуть приподнимают голову Дианы вверх – так, чтобы она смотрела ему прямо в глаза.

– Расскажи мне, что происходит, – просит Дастин бархатным голосом. В полутьме он похож на вампира, который соблазняет жертву, пытаясь вызвать ее на откровения.

– Расскажи, Диана.

Однако та вырывается из-под власти его чар. И теперь уже ей приходится отстраняться от Дастина.

– Может быть, она спит с Джессикой? – развязным тоном говорит Диана. – Джесси по девочкам. Дастин, малыш, тебе не приходило в голову, что все намного проще? Ховард работает на меня, потому что ее нанял мой продюсер Макс Уолтер – да, она та еще стерва, но, надо признать, талантливая стерва.

Глаза Дастина суживаются от злости, но он молчит.

– Моей команде нужны такие люди. Я – певица. И я – одна из семьи Мунлайт. А значит, я привыкла к лучшему. Знаешь, – Диана широко улыбается, держа бокал у самых губ, – что говорит мой отец? Не стоит смотреть на характер, стоит смотреть на способности. Пока человек приносит компании прибыль, он может заниматься чем угодно. Сначала высосать досуха, потом – выбросить. Понимаешь, Дастин, милый?

Диана сама не верит, что произносит эти ужасные слова, за которые всегда ненавидела отца. А теперь она легко и непринужденно произносит их, чтобы спасти себя от правды. Лестерс ни о чем не должен узнать.

– То есть, – уточняет Дастин, – ты выбросишь ее однажды?

– Естественно, – подтверждает Диана, – как только она станет бесполезной. В этом и весь секрет.

Он смотрит на нее внимательным долгим взглядом и поднимается с диванчика.

– И куда ты? – спрашивает Диана. Десять минут назад она хотела уединиться с Дастином, выплеснуть на него всю свою нерастраченную нежность, а сейчас рада, что он уходит. Она не может больше выносить всего этого. Ей страшно. Ей больно. И ужасно одиноко.

– Прости, должен уехать. Спасибо за разговор, – сухо отвечает Дастин. – Надеюсь, у тебя больше не будет проблем с Уилшером. Всего доброго.

– И тебе. Мой совет – не лезь в это, – срывается против воли с холодных губ Дианы. – Не делай хуже.

– Кому?

– Всем.

Ничего больше не говоря и ни о чем не спрашивая, он уходит.

Диана несколько минут сидит совершенно неподвижно – даже не моргает. Она не понимает, как Лестерс смог подобраться так близко. Все ее чувства к нему улетают, словно испуганные бабочки. И остается страх.

Диана наливает себе еще бокал вина и включает караоке. Зачем-то находит своего «Ангела» и пытается петь – сначала выходит красиво и сильно, но потом появляются хрипы, голос садится, и Диана в ярости швыряет микрофон на пол. Что бы она ни делала, какие процедуры ни проходила, улучшения лишь небольшие. Фониатр утверждает, что во всем виновато состояние ее психики и настаивает на работе с психотерапевтом. Однако Диана все никак не соглашается. И запрещает говорить об этом матери.

Она загнана в клетку. И Санни Ховард закрыла эту клетку своими руками – протянув их из своей собственной клетки.

Они обе заперты.

Они обе страдают.

Они обе на равных.

Но Дастин все равно ищет Санни. Как тогда. А Диана снова остается в пролете.

По ее безупречному лицу текут слезы. Что там Дастин говорил о ее родных? Наверняка глупости. Она бы знала, мать бы точно сказала ей. Наверняка Ховард соврала ему. Наверняка. Она же хитрая. Проклятая рыжая лиса.

Диана убеждает себя в этом, однако червячок сомнения поселяется в ее душе. И плачет, слушая музыку к «Ангелу», которая стоит на репите.

Как ее жизнь стала такой, Диана не знает.

Почему она дошла до этого? Кто она теперь?

Ответа нет. Зато в голове бьется лишь одна мысль: Диана Эбигейл Мунлайт – дешевка. Уилшер был прав.

Диана разбивает бокал, хватает тонкий осколок и рисует им алую линию на бедре. Линия тотчас начинает расплываться, как будто кто-то провел тонкой кистью по сырому листу. Боль наполняет тело Дианы, и она постепенно успокаивается. А после и вовсе засыпает, и из клуба ее забирает помощник менеджера.

* * *

Дастин покидает пафосный клуб в самом скверном расположении духа. Диана ничего ему не рассказала, хотя он был уверен – она что-то знает. Дастин читал это в ее ледяных глазах, чувствовал кожей. Но если сначала он надеялся, что Диана даст ему ответ, то потом понял – от нее ему ничего не добиться. Да еще и эти слова… «Мой совет – не лезь в это. Не делай хуже», – что она имела в виду?

Дастин полон решимости добиться правды. Он уверен, что Санни хуже от этого не станет. Почему? Он и сам не знает. В который раз срабатывает интуиция.

– С кем подрался? – спрашивает Хью, который, как обычно, сидит за рулем.

– Ни с кем, – коротко отвечает Дастин.

– А вид такой, будто тебя хорошенько повозили головой по полу, – шутит Хью. Но замечая в зеркале заднего вида пристальный взгляд Дастина, замолкает.

– Ты видел ее? – спрашивает тот.

– Кого – ее? – уточняет Хью.

– Санни Ховард.

– Э-э-э… Нет, – запинается Хью. Машина налетает на какую-то кочку, и они подскакивают.

– Врешь, приятель, – говорит Дастин. – Ты видел ее. На съемках в парке.

– Откуда тебе известно? – спрашивает посерьезневший Хью и догадывается: – Так ты… виделся с ней?

– Виделся, – усмехается Дастин. – Что же ты мне не сказал, приятель?

– Так вышло.

– Кто ты такой, чтобы решать, видеться мне с ней или нет? – спрашивает зло Дастин. – И что за чушь про женитьбу ты ей наговорил? Начитался желтых газетенок и статей в сети?

– Прости. Я не хотел, чтобы она снова сделала тебе больно.

– Вот как? – Дастин откидывается на спинку сиденья. – А когда ты за моей спиной спал с Сальмой, ты не думал об этом? Что мне может быть больно?

Хью опускает взгляд. Это дела минувших дней, и ему не хочется вспоминать об этом.

– Это разные вещи, Дастин, – тихо говорит Хью. – Ты же знаешь, что я раскаиваюсь.

– Раскаиваешься? Да ладно. Нет, серьезно, – продолжает актер спокойно. – Мы же были друзьями. А в нее я влюбился как мальчишка. И ты знал это. Что ты чувствовал, когда был с ней? Вам было смешно? Вы вспоминали меня? Она нас сравнивала?

Раньше он никогда не задавал этих вопросов – было слишком больно. Дастин просто старался не думать об этом. Однако старая боль поутихла, а после и вовсе стерлась, оставив едва заметный шрам на душе. Да только вот появилась боль новая – саднящая и жгущая. Непрекращающаяся.

Боль под названием Санни Ховард.

– Сколько раз это было? – продолжает выпытывать Дастин.

– Это было один раз! – взрывается вдруг Хью и резко съезжает на обочину – перед ними блестит черная река, а мимо, словно звезды, проносятся машины.

– С ума сошел?! – кричит актер. Он вне себя от злости. И ярость еще сильнее расцветает в нем, когда Хью выходит из машины, хлопнув дверью. Дастин выскакивает за ним. На улице прохладно и пахнет рекой.

– Какого дьявола? Ты что творишь, идиот? – спрашивает он, понимая, что всегда спокойный Хью вышел из себя.

– Сколько? – Хью кричит в ответ с несвойственным ему надрывом. – Сколько ты еще будешь помнить это, *запрещено цензурой*?!

Дастин отшатывается.

– Да, я переспал с твоей девушкой! Да, она меня, дурака, соблазнила, чтобы узнать пароль от твоего счета! Да, я мудак, который, напившись, предал друга! Но, черт возьми, я всегда раскаивался в этом! Я всегда старался заслужить твое прощение и доверие. Я терпел все, что ты делал. Потому что мне было стыдно. Единственный друг – и я подставил его… – голос Хью становится все тише и тише. И он бьет себя кулаком по груди. – Я действительно не знаю, что еще должен сделать, чтобы заслужить твое прощение. Правда. Я не знаю. Не знаю, хоть душу вынь, – мотает из стороны в сторону головой Хью. – И я не сделал ни хрена плохого. Я пытался помочь, видя, как тебе тяжело без Санни. Наверное, я поступил неправильно. Но я хотел как лучше. Я же за тобой бегаю, как нянька! Ты и понятия не имеешь, сколько мне приходится за тобой прибирать. Ты вообще ничего не знаешь. Ноешь, раздаешь указания, капризничаешь и играешь в звезду сцены. Козлина!

Хью рывком закрывает круглое лицо руками. И злость Дастина моментально выветривается. Он изумлен. Даже и не думал, что тот так переживает – о его предательстве они никогда толком не разговаривали. Просто продолжили общение – но уже не как друзья, а как звезда и помощник его менеджера, который всегда находится рядом и делает все, что хочется звезде, потакая любым капризам и не споря.

– Ты чего? – спрашивает Дастин. – Чувак, прекрати. Ты же не плачешь? – с подозрением спрашивает он. – Да ладно.

Хью резко вытирает глаза тыльной стороной ладони. И почему-то нервно смеется.

– Пошел ты – плакать из-за тебя. Я не баба. И… И знаешь, иногда я хочу вмазать тебе, Лестерс, до кровищи на твоей холеной морде – так ты меня достал, так достал, что я хочу свалить! – выдает Хью, находясь в потоке откровенности. – Но каждый раз я останавливаю себя – нет, не тем, что мне нужна эта чертова работа, а тем, что я должен тебе. Я предал тебя. Друга!

– Друга? – цепляется за слова Дастин. Он тяжело переживал то предательство. – Хорош друг, который переспал с моей девушкой, да еще и бабки присвоить помог! А может, ты в доле был?

– Что ты сказал? – щурится Хью. Его кулаки сжимаются. Кажется, хлесткая злость начинает накрывать и его.

– Ну давай, давай, – подначивает его Лестерс. – Вмажь мне. Вмажь! Ну…

Удар Хью не такой сильный, как удар Криса, и в нем нет его ярости. Однако Дастина он сбивает с ног – потому что тот не ожидал этого удара. Дастин не думал, что Хью решится. Не верил до последнего.

Дастин второй раз за день бросается в драку. Они оба падают на пыльную землю и катаются по ней, что-то рыча.

Если драка с Крисом была жесткой, и Дастин только и успевал ставить блоки, защищая лицо и голову, то драка с Хью похожа на барахтанье разозленных мальчишек. Они мутузят друг друга, ругаясь и выплевывая злые слова. Вымещают друг на друге накопившуюся злость. И так продолжается до тех пор, пока издалека вдруг не разносится вой полицейской машины. Хью и Дастин одновременно замирают, а потом одновременно размыкают объятия и встают на ноги, воровато озираясь – им обоим не хочется, чтобы их забрала полиция. Оба особо не пострадали, зато их одежда – в грязи и пыли, а волосы всклокочены.

– Копы, – шипит Хью.

Дастин закатывает глаза.

Когда мимо проносится полицейская машина, Хью, и Дастин делают вид, что у них что-то случилось с машиной, поставленной на «аварийку». И оба облегченно выдыхают, понимая, что копы спешили на какой-то вызов, а вовсе не ехали к ним.

Желание выяснять отношения на кулаках за это время проходит. Остается усталость.

– С ума сошел? – возмущается Дастин, отряхивая брюки. – Знаешь, сколько эти шмотки стоят? А мне их еще отдать нужно.

Хью садится на бордюр – его спина сгорблена, голова опущена вниз.

Дастин вздыхает, подходит к нему и начинает молча оттряхивать светлый пиджак Хью, затем идет к машине, достает их холодильника две банки прохладной колы и садится рядом. Одну он протягивает Хью. Тот берет и открывает ее – газировка тотчас пеной вырывается из банки. Брызги остаются и на его майке, и на пиджаке.

Дастин смеется, однако Хью оборачивается и сердито на него смотрит.

– Я не специально, – оправдывается Дастин. – Просто тебе досталась несчастливая банка. А может, ты неправильно открывал. Смотри, как я…

Он тоже открывает банку, и оттуда вырывается настоящий фонтан – все попадает на лицо и волосы Дастина. Хью начинает хохотать, а Дастин, шипя ругательства, идет обратно в машину, берет бумажные салфетки и утирается ими. Хью подкалывает его.

О драке они словно забывают. Как будто ее и не было.

Через некоторое время Дастин вдруг говорит, словно невзначай, глядя не на Хью, а на светящийся ночной город:

– Эшли нужен менеджер – не помощник, а главный. Я пообщаюсь с директором.

Эшли – молодая популярная певица с телом и голосом богини. Шикарная и грозящая через год-два стать большой знаменитостью. Стать ее менеджером – большая удача.

– Не надо, – отвечает Хью.

– Все же уйдешь? – спрашивает Дастин. В глубине его глаз – беспокойство. – Смысл? Ты столько лет в этой индустрии. Куда ты пойдешь, приятель? В какое агентство? Думаешь, где-то лучше? Да там контингент хуже меня. Нет, серьезно. Я бываю невыносим, но, поверь, есть ребята гораздо хуже меня. Да ты и сам знаешь. Тот же Майк Ларсен…

– Да не собираюсь я уходить, – с ухмылкой признается Хью. – Испугался?

– Нет.

– Да.

– Не спорь со мной.

– Ну серьезно.

– Иди ты…

Они одновременно допивают колу, сминают жестяные банки и встают.

– Спасибо, – вдруг говорит Хью. И улыбается.

– Все в прошлом, – отвечает Дастин, близко подходя к Хью – его ладонь оказывается на его затылке. – Давай забудем это, чувак.

Хью обнимает его. И Дастин хлопает его по плечам, понимая, что даже в драке Хью старался не задеть его лицо – знал, что актеру нужно беречь его.

Они оба не замечают, как их фотографируют из остановившейся неподалеку неприметно машины. Пес Ленингтон не оставляет попыток сделать отличный материал про Лестерса. И он знает, как испортить актеришке репутацию.

Постучи в мое небо – трижды.

Только ты знаешь этот пароль.

«Кое-как» мы жили и «лишь бы».

И каждый играл свою роль.

Глава 20

Печать тайны

Там, где есть тайны, там нет свободы.

Но как стать свободным – самая большая тайна.

Я возвращаюсь домой, храня на губах растворившийся поцелуй Дастина. Меня потряхивает от нашей встречи, но я держу себя в руках – вернее, пытаюсь. Внутри меня горит страх, и я боюсь, что отблески этого яркого костра видны в моих глазах. Я боюсь выдать себя.

Дома я с трудом успокаиваюсь – сначала делаю себе горячий чай с мятой, потом плескаю в стакан виски и колу. В этой квартире много алкоголя, но я редко притрагиваюсь к нему. Но сегодня делаю исключение.

Мне страшно.

Я звоню Мэган, болтаю с ней, стараясь, чтобы мой голос звучал беззаботно, и удостоверяюсь, что с ней все в порядке – их с Эштаном еще не выгнали. Однако тетя замечает, что со мной что-то не так.

– Все в порядке, Санни? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я. – Просто устала. Не волнуйся.

– Санни, я… – Мэг замолкает, словно собирается сказать мне что-то важное, но не решается. Я снова напрягаюсь.

– Что такое?

– Дело в том… – Тетя снова молчит, а потом где-то на заднем плане я слышу голос медсестры, которая пришла в палату, чтобы отвести Мэг на какую-то процедуру. Мне кажется, тетя облегченно вздыхает.

– Мне пора, милая, – вздыхает она. – Поговорим позднее.

– Передавай привет Эштану.

– Обязательно. Он все еще ждет тебя.

Мы прощаемся, и она кладет трубку, а я допиваю свой виски и начинаю мониторить новости о Лилит. По тому каналу, корреспонденты которого присутствовали около здания суда, пока ничего не показывают. И в новостях о психопате Бене и его жертвах не говорится ни слова. Зато кое-какие газеты – большинство из них второсортные – опубликовали на своих интернет-порталах статьи о том, что сегодня должно было состояться предварительное слушание по делу о двух похищенных девушках. Также они опубликовали и фото, сделанные у здания суда, но, слава богу, лица Лилит не видно, а Дастина и меня на снимках вообще нет, зато Октавий получился отлично. Не знаю, повезло мне, или журналисты просто решили сфокусироваться на знаменитости, которая весьма неожиданно появилась в объективах их камер. А может быть, сработало агентство Дастина.

Я не знаю. Я просто коротко выдыхаю, но не расслабляюсь – день еще не закончился, новостная бомба может взорваться в любую минуту. И Эмма Мунлайт может обо всем узнать.

Вечером приезжает Джессика. Она многозначительно смотрит на открытую бутылку виски и садится рядом со мной на диван в гостиной.

– Все так плохо? – только и спрашивает она. Вид у нее не гневный, а понимающий, и я заключаю про себя, что Джессике пока ничего не известно.

– Да, погано, – признаюсь я.

– Как твоя подружка? – любопытствует она.

– Плохо. Этот урод исполосовал ее лицо. Знаешь, какая моя Лилит была красивая? – спрашиваю я с горечью, вспоминая блеск ее измученных глаз.

– Лилит… Лилит Бейкер, твоя подружка, с которой ты снимала квартиру, – припоминает Джессика, и я ругаю себя за то, что так необдуманно выдала ей имя.

– Откуда ты знаешь? – вздрагиваю я.

– Мне пришлось собрать на тебя полное досье, красотка, – пожимает плечами Джессика. – Обычная процедура, не волнуйся. А память у меня фотографическая. Ничего личного. Жаль девочку. Напоминает мою первую любовь.

Мне тоже жаль. Но что я могу сделать? И я молчу.

– У этого подонка родители со связями. Шишки в мэрии, – говорю я с отвращением. – Прости, если из-за меня у тебя будут проблемы.

И я рассказываю о том, как Лилит поджидали журналисты. Джессика внимательно меня слушает, глядя в окно на ночной город, перемигивающийся огнями, и между ее бровями появляется едва заметная вертикальная морщина.

Я заканчиваю, а Джессика встает и наливает в бокал виски, смешивает его с колой, добавляет лед и ставит на столик передо мной. В обтягивающих черных брюках, черной рубашке с закатанными рукавами, с черными, завязанными в высокий хвост волосами, она похожа на бунтарку – несвойственный ей образ.

Я молча пью. Она курит, сидя на подоконнике.

– Тот еще у тебя был денек, – задумчиво произносит Джессика, выдыхая горький дым. – Я прикрою тебя, если вдруг твои фото просочатся. Но будь осторожней.

– Извини, – только и говорю я. Джессика качает головой, пристально глядя на меня.

– У меня есть для тебя информация.

– Какая? – поднимаю я на нее взгляд.

– По делу твоей тети. Наверное, сейчас не время говорить тебе об этом, но потом я могу и передумать, – отвечает Джессика. – Я не слишком щепетильна, да.

– Говори, – прошу я, сжимая кулаки на коленях. – Пожалуйста, скажи, что тебе удалось узнать.

– Ты точно этого хочешь? – спрашивает она и делает новую затяжку – ее скулы выделяются сильнее обычного.

– Точно, – твердо отвечаю я, внутренне подобравшись.

– Дело по аварии, в которой пострадали твои родные, слишком сильно интересует влиятельных людей. Им занимался лично начальник бюро, Роберт Симс, фигура в департаменте полиции весьма значимая, – продолжает Джессика, пристально глядя на меня. – А чтобы обычное дело контролировал такой человек, как Симс, нужно надавить на правильные кнопки. Понимаешь, о чем я?

Я неуверенно киваю. Это имя ничего мне не говорит, но я понимаю, о чем ведет речь Джессика.

– У этого дела не было иного исхода, Санни. Оно должно было закончиться так, как хотелось им.

Я прикрываю глаза. Все так, как мне и казалось.

– Кстати, твоя тетя, думаю, в курсе, – продолжает Джессика. – Мне удалось узнать, что к ней приезжал адвокат человека, виновного в аварии. Узнай, появились ли на ее счету деньги. Если нет – ей угрожали. Если да – заплатили. В любом случае она будет молчать.

На место гневу в моей голове приходит растерянность. Возможно, Мэган и правда угрожали. С ней творится что-то не то.

– Значит, справедливости нет? – спрашиваю я, чувствуя себя маленькой девочкой.

– Нет. Есть только борьба: с системой, с людьми, с собой, – жестко отвечает Джессика. – Ты должна бороться. И твоя подруга. И тетя. Иначе вы не выживете.

– И как мне бороться с теми, кто контролирует начальника бюро? – ухмыляюсь я. – Как мне бороться с Мунлайтами? Против них – я ничто.

– Борись не против них, а против себя. Заставь себя забыть это и идти дальше, – говорит она. – Если ты погрязнешь в мыслях о горе или мести – ты пропала.

Как моя мать, думаю я. Она – погрязла.

Я хрипло смеюсь и снова пью. Мне всегда приходилось бороться: за любовь матери, за музыку, за существование. Теперь – за тетю и брата. А бороться за любовь я не стала – предала ее.

– Я буду петь вместо Дианы на концерте, – сообщаю я Джессике зачем-то.

– Знаю. Перетерпи, малышка, – говорит она. – Когда Аарон займет свое место, я помогу тебе.

Мне остается лишь смеяться – алкоголь начинает накрывать меня. А губы еще больше горят – будто Дастин прекратил целовать меня только что, а не много часов назад.

– Ложись спать, – велит Джессика. – С утра ты должна быть бодрой. Я останусь ночевать здесь. Все равно завтра должна буду привезти тебя на студию.

Мы расходимся по разным комнатам. Я принимаю душ, пытаясь привести разбегающиеся мысли в порядок, и вода льется прямо на голову – мокрые темно-медные пряди липнут к моим плечам. Я снова думаю о Дастине: его руках, губах и дыхании. И сердцебиение само собой учащается.

Чтобы вытравить из себя эти мысли, я делаю воду холоднее и из душевой кабинки выхожу замерзшая.

Я лежу в своей кровати и смотрю на убывающий тонкий месяц, чей свет слабо льется в комнату. В моих пальцах – кулон в виде солнца, который вернул мне Дастин. Душу греет мысль о том, что он все еще любит меня. Несмотря ни на что. Такой, как он, – такую, как я. Однако стоит мне осознать, какую боль я причиняю ему, как я начинаю плакать. И царапаю руки, чтобы боль заглушила слезы. Про себя я тысячу раз повторяю слова извинения, но знаю, что Дастин их не услышит.

Нам не суждено быть вместе.

Когда я почти засыпаю, мой телефон звонит. Если честно, сначала я думаю, что это Дастин, и все внутри тотчас переворачивается. Однако это не он.

– Да, – шепчу я, боясь разбудить Джессику. И слышу голос Оливер. Родной, незабытый.

– Ховард? Ховард, это же ты? – спрашивает он, и я понимаю, что Оливер пьян.

– Я, – мой голос тих и сух.

– Какого черта?! – кричит он в трубку так оглушительно, что мне приходится отодвинуть телефон от уха. – Какого черта ты бросила нас?! Ты бросила все, что мы создавали!

– Прости. Так вышло.

– Что-о-о? – тянет он. – Так вышло? Твою мать, Ховард! Так не отвечают! Ты кинула нас!

– Где ты взял мой номер? – спрашиваю я устало.

– У Чета. Не бойся, Ховард, он и не знает, – отвечает Оливер. – Он обещал хранить твою тайну.

И друг пьяно хохочет.

– Прости, – говорю я.

– Пошла ты в задницу! Прости – и это все?! Мы чуть с ума не сошли и… И эта идиотка – она не может петь, как ты, – доверительно сообщает Оливер, наверное, имея в виду Конни. – А Кирстен… Моя девочка скучает по тебе! Ты и ее послала! Исчезла, своровав бабки. Только, мисс Предательница… – Он затихает на мгновение и выдает: – Я знаю, вместо кого ты поешь. Я с самого начала говорил им, а они не верили.

По моим рукам бегут мурашки.

– Молчи, – отвечаю я. – Пожалуйста, молчи.

– Чет сказал, что тебе нужны были бабки. Они заплатили тебе, да? Поэтому ты все бросила. Ненавижу тебя. – Голос Оливера зол – алкоголь всегда делает его агрессивным.

– Мне пора.

– Чертова предательница.

Он кричит что-то еще, но я отключаюсь. И вырубаю у телефона звук. Мне остается надеяться только на то, что мои звонки не прослушиваются.

Я устала бояться. Но я должна бороться. И пусть моя борьба будет с самой с собой… Я все равно стану идти вперед. Я – не такая, как мать.

С этой мыслью я засыпаю.

Утро начинается слишком рано – сразу после рассвета, похожего на северное сияние. Я снова проверяю новости, облегченно вздыхаю, не обнаружив своих фото, молча завтракаю, собираюсь и привычно сажусь в машину Джессики. Она довозит меня до студии и уезжает. Остальные приезжают часам к десяти, когда начинается дождь, а последними появляются миссис Мунлайт и Диана, которая выглядит так болезненно, словно отравилась. Она бледна и ужасно всем недовольна.

С командой техников и звукорежиссером начинается обсуждение того, как будет происходить живой концерт. Они, как и музыканты, посвящены в тайну Дианы – каждого с семьей Мунлайтов связывает договор. Диана почти не участвует в обсуждении. Сидит в своем кресле, скрестив руки и ноги. Она похожа на Снежную королеву, которая отстранена от всего живого мира. Но когда меня просят передать ей бумаги и я случайно касаюсь ладонью ее длинных тонких пальцев, то замечаю, что они дрожат, хоть она и пытается это скрыть.

Я украдкой смотрю на Диану и понимаю, что с ней точно что-то не то. В этот же момент ко мне приходит осознание того, почему Диана всегда так неприветлива и холодна со всеми сотрудниками звукозаписывающей компании, что имеют доступ в студию.

Потому что они знают ее тайну. Знают, насколько она беспомощна. Насколько фальшива. Должно быть, она всегда чувствует себя напряженной в нашем обществе – обществе невольных рабов ее матери. Возможно, Диана думает, что мы презираем ее. Обсуждаем за глаза. Издеваемся.

Это не совсем так, но все же ее считают богатой куклой, которая вздумала поиграть в певицу. Должно быть, это унижает Диану.

Раньше эта простая мысль не приходила мне в голову, а сегодня она из нее не выходит. Я все так же на нее злюсь. Но в груди появляется сочувствие. И я не могу от него избавиться.

Мы репетируем – Диана стоит на импровизированной сцене, а я пою «Ангела», и звук из моего микрофона выводится в мониторы. А микрофон Дианы вырублен – ей нужно просто открывать рот под звуки моего голоса. Она делает это – но без должных желания и грации, что напрягает руководящего всем действом Уолтера и ее мать. Однако если продюсер старается уговорить Диану работать чуть иначе, то мать подходит к ней, встряхивает за плечи и говорит что-то – что-то такое, отчего Диана злится еще больше, вырывается и уходит.

– Делаем перерыв полчаса! – громко объявляет Уолтер.

Репетиция проходит с трудом, и Эмма уезжает злая. Напоследок она подходит ко мне, берет за подбородок и произносит:

– Никаких ошибок на выступлении. Поняла, Ховард? Ни единой.

– Не сделаю, – отвечаю ей я. – Надеюсь, Диана – тоже.

Мои слова еще больше злят ее. Эмма окидывает меня холодным презрительным взглядом и уходит. Часа через два уезжает и Диана. А мы остаемся и репетируем с повеселевшими музыкантами дальше. Я должна спеть сет-лист «на отлично», выложиться на все сто процентов. Я не могу подвести команду, даже если нахожусь в отвратительном состоянии.

Поздно вечером, когда грозовая тьма, нависающая над городом почти весь день, еще больше сгущается, мы заказываем пиццу – все ужасно проголодались.

Музыка заставляла меня отвлечься от своих мыслей о Дастине, Лилит и тете с братом. Она давала мне возможность не сойти с ума. Но когда мы делаем перерыв, плохие мысли снова лезут в мою голову. Стучат по мозгам так же, как косые капли дождя по стеклу окон особняка, за которыми в небе взрываются молнии.

Я снова пролистываю новости и вижу множество статей о том, что в скором времени состоится слушание по делу Лилит и Саши. Только теперь в этих статьях говорится о том, что родители Бена – высокопоставленные чиновники из мэрии, которые всячески препятствуют правосудию. Новые адвокаты Лилит открыто выступают с заявлениями о том, что на суде будут предъявлены доказательства запугивания жертв и психологического давления на них. Об этом же говорят и по федеральным каналам.

– Это какое-то сумасшествие! – заявляет в камеру представительный седой мужчина с адвокатским значком на лацкане дорогого пиджака – один из основателей юридический фирмы «Гройс и Гудмен». – Мы просмотрели материалы по делу о прошлогоднем похищении двух девушек и пришли к выводу, что во время следствия были допущены наигрубейшие ошибки, о наказании ответственных за которые, разумеется, мы будем ходатайствовать в суде. Складывается впечатление, что ведется намеренная – подчеркиваю – кампания, имеющая цель запутать ход следствия и психологически сломать пострадавших в этом страшном деле девушек, интересы которых мы защищаем. Со всей ответственностью заявляю, что преступник будет наказан.

Адвокат прав – это действительно какое-то сумасшествие. Едва за дело берутся «Гройс и Гудмен» и оно получает широкую огласку, как на тему похищения начинают высказываться многие известные люди. Волну поднимает сама Элинор Фелпс, которая заявляет о сексизме по отношению к женщинам и недопустимости ненаказания за преступление. А после ее подхватывают остальные знаменитости, в том числе политики. Особенно бурно в полемику включается один из будущих кандидатов на пост мэра – главный соперник мэра действующего. Он негативно комментирует происходящее, то и дело саркастически высказываясь о главе города и его подчиненных, припоминая все их прошлые грешки. И его рейтинги растут.

Я знаю, что ему, должно быть, плевать на Лилит и Сашу и он действует в своих интересах, но я рада, что у них есть такая поддержка. И что у Лилит есть Октавий. Я верю в него.

– Что смотришь, Санни? – подсаживается ко мне Майк. Его взгляд устремляется в экран моего телефона, и он понимающе кивает головой.

– Я слышал об этом сегодня по радио в машине, – говорит он и хмурится. – Этого психа должны упрятать за решетку.

– Надеюсь, так и будет, – выключаю я телефон. То, что у Лилит теперь есть мощная поддержка, меня радует – один из тяжелых камней падает с моих плеч. Но другие лежат мертвым грузом.

– Когда уже привезут пиццу? – смотрит на наручные часы Майк. Он голоден. – Из-за грозы по всему городу дикие пробки – улицы заливает с обеда.

В подтверждение его слов за окном раздается оглушительный гром – небо взрывается прямо над нами.

– Пицца! – раздается чей-то радостный голос в гостиной, которая считается у нас комнатой отдыха. И Майк оживляется.

– Идем есть, Санни, – тянет он меня за руку. – Ты сегодня хандришь, но вкусная еда тебя развеселит.

Я улыбаюсь ему и разрешаю отвести себя в гостиную, где кто-то из парней рассчитывается с доставщиком пиццы, который выглядит как настоящее чучело: из-под фирменной синей кепки с названием сети пиццерий торчат спутанные длинные волосы, на носу сверкают огромные очки, над губами топорщатся пышные усы, а под ними – не менее пышная борода. Его одежда мокрая из-за ливня, и от обуви остается влажный след.

– Сдачи не надо – твои чаевые, – говорят ему, и тот гулким басом благодарит.

– Брат, сколько ты получаешь в день? – спрашивает его кто-то из музыкантов.

– Почти двадцать долларов – с оплатой за доставку каждой пиццы и чаевыми, – отвечает доставщик.

– Неплохо-неплохо.

– Иногда бывает, что чаевые составляют больше сотни, – продолжает бородач. – Вот однажды…

Что было с ним однажды, мы не успеваем услышать – за окном вдруг начинается конец света. Что-то ярко взрывается и бабахает – да так, что я вздрагиваю, а парни начинают ругаться.

– Что за черт?! – слышим мы вопли Уолтера со второго этажа. – Что происходит?!

Начинается суматоха, но довольно быстро прекращается – оказывается, за окном взрывались фейерверки. Видимо, это сюрприз от поклонников Дианы, которые узнали, где она записывает альбом. Об этом красноречиво говорят букеты цветов, разбросанные у забора, и размокший плакат с надписью: «Ди, ты лучшая!»

Мы наспех ужинаем, хотя на самом деле пицца не лезет мне в рот, а затем снова идем в репетиционный зал. Я становлюсь у микрофона, представляя себя на сцене, а не за ней, парни начинают проверять инструменты.

– Что там сейчас по сет-листу? – спрашивает барабанщик. В отличие от Оливера, в нем нет огня, хотя профессионализма – море.

– «Розовая вода», – отвечает Майк.

Композиция начинается с меланхоличного гитарного соло, которое сопровождается приглушенным звучанием ударных, от которого у меня всегда перехватывает дух. Бас вступает последним, а потом присоединяюсь и я.

Эта песня тоже не моя – ее написал тот таинственный композитор. Она грустная, пронзительная и выворачивающая сердце наизнанку – мне понадобилось время, чтобы прочувствовать ее. Песню-сожаление, песню-печаль, песню-боль. Она далась мне с трудом – я бы никогда не написала такую. Но все же далась. И я пою ее так, что даже Диана одобряет меня – нехотя, но признает, что мое исполнение неплохое. Это самая высокая ее оценка по отношению ко мне.

Неплохо.

Я стою у микрофона, держа его обеими руками, и пою. Мне хочется думать, что я репетирую вместе со своей группой «Связь с солнцем», учусь в Хартли, живу с Кирстен и Лилит, но вместо этого я думаю о том, что потеряла все. И мой голос рассекает воздух и искрит, как молнии за стенами студии.

На моих пальцах больше не тает снег. Себя уничтожить я никому не дам. Теперь я бездушный монстр – не-человек, И вместо крови в жилах – розовая вода. А вместо сердца бьется хрустальный лед. Вместо души вьется как дым туман. Тот, кто меня уронит, сам упадет. Стоять на моем пути никому не дам.

…А потом, когда тихо играет гитара, я вдруг слышу громкий голос Дастина:

– Что происходит?

И микрофон падает у меня из рук.

* * *

Дастин не привык отступать. Он привык упрямо идти вперед, натыкаясь на преграды, падая, но каждый раз поднимаясь. Возможно, поэтому он смог стать знаменитым – из-за своего упорства, из-за того, что шел к своей цели, несмотря на мнения, слова и взгляды. Несмотря на свои неудачи. И несмотря на боль.

Теперь, когда Дастин как никогда близок к разгадке тайны Санни, он тоже решает идти до самого конца. Как гончая собака по следу. Поэтому с самого раннего утра Дастин вместе с детективом Леоном вновь находится у дома Ховард. Правда, место Октавия занимает Хью.

– Я должен узнать, что она скрывает, – твердит Дастин. – Должен.

Леон внимательно смотрит на него и молчит. Ему кажется, что актер либо хорошо играет роль влюбленного, либо действительно одержим этой рыжей девчонкой. Но свои мысли детектив оставляет при себе.

Из дома Санни выходит не одна, а в сопровождении уже знакомой брюнетки, которая, видимо, приехала к ней вчера или рано утром. Они садятся в машину и уезжают, а Леон незаметно следует за ними.

Санни снова привозят в знакомый особняк девятнадцатого века, переделанный под студию, в которой записывается Диана Мунлайт. Логично предположить, что раз Санни работает на Диану, то она будет часто приезжать сюда. Однако Дастину не дают покоя множество вещей.

– Скажите, это ведь странно, да? – задумчиво спрашивает он, глядя на высокий забор, который ограждает особняк от чужих взглядов. Массивные ворота только что закрылись, пропустив машину с парнем, которого однажды Дастин принял за очередного дружка Санни.

– Что именно странно, сэр? – вежливо спрашивает детектив.

Хью настораживается.

– Санни работает на Диану, поэтому часто приезжает сюда. Но я не понимаю, почему ее каждый раз привозят. Хотя другие музыканты приезжают сами. Это странно.

– Странно, – соглашается Леон. – Вопрос в том, сэр, кем она работает. Насколько я помню, вы говорили, что мисс Ховард играет на гитаре, верно?

– Верно. Она училась в Хартли и играет потрясающе, – кивает задумчиво Дастин, вспоминая, как умело обращалась Санни с гитарой. – Она – профи. Наверное, именно это заставило Диану взять Санни в свою команду.

– Сэр, ни на одном мероприятии Санни Ховард не появлялась рядом с Дианой Мунлайт, – замечает детектив. – Более того, гитарист мисс Мунлайт – мужчина, его зовут Сэм Хеминг. Вам не кажется это подозрительным?

– Может быть, Санни скрывается от кого-то и переодевается в мужчину? – спрашивает Хью. – Как в фильме «В джазе только девушки»!

Детектив внимательно на него смотрит и прячет ухмылку в глубине цепких глаз. Дастин смеется в кулак.

– Сомневаюсь, сэр. Я наводил справки: Сэм Хеминг – довольно известный в узких кругах профессионал, кроме того, не думаю, что мисс Ховард может стать выше на целую дюжину дюймов и отрастить себе такие бицепсы. – Леон демонстрирует Дастину фотографию гитариста – это здоровенный лысый тип с руками, забитыми татуировками до самых пальцев.

– Я не знаю, кем числится мисс Мунлайт в звукозаписывающей компании «Биг-Скай Рекордс», – продолжает Леон. – Через одного человека мне удалось заполучить списки всех сотрудников. Но Санни Ховард среди них нет.

– Вот как, – трет лицо руками Дастин. – Может быть, они используют ее как композитора? Для своей группы Санни сама писала и музыку, и песни. Тогда… – Его зрачки расширяются. – Тогда саундтрек для моего фильма должна написать не Диана, а Санни. Черт.

– Вполне может быть, сэр, – отвечает Леон. – Но никаких доказательств у нас нет.

– Мы сможем их добыть, если попадем внутрь? – вдруг спрашивает Дастин. Он полон решимости.

– Может быть. Но для этого придется постараться – в доме есть охрана и камеры, – отвечает Леон. – Когда мой помощник освободится, мы попробуем попасть внутрь, сэр. Одному мне это сделать не удастся.

– Нет, сделаем это сегодня, – упорствует Дастин. – Я должен узнать обо всем, прежде чем улечу из страны. Понимаешь?

– Понимаю, но…

– Я буду вашим помощником, – решает Дастин. – И у меня есть план.

Леон смотрит на него со смесью жалости и непонимания. Актер явно сошел с ума. Как он решил проникнуть на территорию частной собственности? Широко улыбнуться охране и попросить, чтобы его пропустили?

– Когда я снимался в «Беглеце», мой герой попал в дом к преступникам, притворившись курьером, которого те ждали. Он вырубил курьера, забрал его вещи и…

– Сэр, – мягко перебивает его Леон, – мы не в кино. Это реальная жизнь.

– Ну и что? – продолжает упорствовать Дастин. – Детектив, я заплачу столько, сколько скажешь. Помоги мне. У меня мало времени.

«И я с ума схожу по рыжей», – думает он про себя.

– Дастин, ты рехнулся? – спрашивает и Хью, но актер лишь нетерпеливо отмахивается.

– Ваш герой в «Беглеце» – хорошо обученный полицейский. – Голос детектива становится почти медовым – таким разговаривают с глупыми, но непослушными детьми. – А вы – всего лишь актер.

– Что значит – всего лишь? – хмурится Дастин. – Знаешь, что мне пришлось пережить, чтобы заполучить эту чертову роль? Да я полгода готовился к ней! Буквально жил в участке с копами, чтобы понять их работу. Тренировался с парнями из «Сигмы»[10]! Чуть не сдох!

– И достал меня своим нытьем, – в сторону говорит Хью.

– Нет, сэр. Вы – мой клиент, а не мое пушечное мясо, – отказывается детектив.

– Я актер! – возмущается Дастин. – Я смогу сыграть кого угодно!

Весь следующий час детектив пытается сдержать напор Дастина, который своим упрямством может достать любого. Все аргументы ему не помеха. В результате Леон вынужден согласиться, решив для себя, что это – очередной каприз богатого клиента. А еще он думает, что больше никогда не станет связываться с экзальтированными актеришками. Единственное, что его утешает – денежная компенсация за свои мучения. Лестерс – глупый, но щедрый.

– Хорошо! Хорошо, черт вас побери! – поднимает обе руки вверх детектив. – Но вы оба будете слушаться меня. Во всем. Понятно?!

– Ага, – улыбается Дастин.

– Не «ага», а «да, сэр»! – рявкает Леон.

Дастин смеется.

– А ты забавный, – говорит он весело. Хью вздыхает.

– Похоже, у нас ничего не получится, – холодно отвечает детектив. И Дастин понимает, что тот не шутит.

– Господи Иисусе… Я буду слушаться вас. – Актер вздыхает и добавляет: – Сэр.

Леон ухмыляется про себя – никакие деньги не сравнятся с этим.

Он наскоро разрабатывает план, беря за основу мысль Дастина по поводу курьера. Под его личиной тот сможет проникнуть в дом и поиграть в детектива.

– Один нюанс – курьеры сюда не приезжают, – задумчиво говорит Леон. – За все время наблюдения за этим местом я видел лишь доставщиков пиццы – пиццу заказывают почти каждый день. И всегда у одной и той же доставки. Если вы хотите пробраться на студию, вам придется стать доставщиком пиццы.

Леон думает, что Дастин начнет возмущаться, однако тот начинает нервно смеяться.

– Черт! – весело восклицает Дастин. – Не зря рыжая так меня называла!

Хью закатывает глаза. Он хочет сказать какую-нибудь колкость, однако в это время к особняку подъезжают несколько машин, и из них выходят Диана Мунлайт и ее мать. Веселье моментально исчезает из глаз Дастина, когда он наблюдает за тем, как они в сопровождении охраны заходят на территорию особняка.

– Что же там происходит? – спрашивает он сам себя и бьет кулаком по колену. – Я должен узнать. Должен.

План детектива прост – они дожидаются очередного доставщика пиццы, Дастин заменяет его и въезжает на территорию особняка вместе с прячущимся на заднем сиденье машины Хью. Одеты они будут одинаково.

– А потом… – Детектив не успевает продолжить – Дастин нетерпеливо перебивает его:

– А потом по моему сигналу ты вырубишь электричество. До пробок нам не добраться, поэтому ты повредишь кабель на подстанции, которая обеспечивает энергоснабжение района. Свет погаснет, камеры отключатся. У меня будет пара минут, прежде чем начнется перемаршрутизация нагрузки с других подстанций, – вдохновенно говорит Дастин. – За это время я должен буду успеть спрятаться в особняке, а Хью сядет за руль, выдавая себя за доставщика, и уедет.

Леон смотрит на него с сочувствием.

– Что за бред? – спрашивает он.

– Это не бред, – возражает Дастин. – Так было в сценарии одного фильма, где я снимался. Роль, правда, второстепенная, но кассовые сборы превзошли все ожидания. «Подземелье» – может быть, слышал?

– И даже смотрел, – ухмыляется детектив. – Совершенно глупый сценарий. Кино и реальность слишком сильно отличаются друг от друга, мистер Лестерс. Во-первых, на каждой подстанции есть охрана. Во-вторых, как вы себе это представляете? Вы когда-нибудь видели силовой кабель района? А я видел. Повредить его сложно – ножичком не обрезать. К тому же еще и опасно. А я не настолько люблю деньги, чтобы рисковать собственной жизнью ради задания.

– И что ты предлагаешь? – морщится Дастин.

– Сэр, – с усмешкой напоминает детектив.

– Что вы предлагаете, сэр? – в глазах актера появляется опасный блеск.

– Я предлагаю более простое решение задачи. Устроим фейерверк.

– Не понял, – честно признается Дастин.

– Фейерверк. Очень яркий. Громкий. Прямо под окнами. Он привлечет внимание охраны – они или подбегут к окнам, или выбегут на улицу, потому как не сразу соорентируются в происходящем. И за это время вы спрячетесь.

– А потом они вызовут полицию, – качает головой Хью.

– Не думаю, – качает головой детектив. – Скорее всего, они решат, что фанаты Дианы прознали о том, где она записывается. Ну или мы поможем им так решить, не важно. Наша задача – отвлечь внимание охраны, чтобы мистер Лестерс смог спрятаться в особняке, а вы заменили его.

Леон понимает, что план не блещет гениальностью, но это лучшее, что он смог придумать за короткое время – к тому же они успеют купить побольше фейерверков. Пусть актеришка развлечется.

– А что мы сделаем с настоящим доставщиком пиццы? Вырубим? – спрашивает Дастин позднее – в его голосе нотки азарта.

– Мы же не в боевике снимаемся, – ухмыляется Леон. – Просто заплатим. Перехватим и заплатим, – уточняет он.

– А как мы его перехватим? Как узнаем, что в особняке сделали заказ? – спрашивает Хью, который принял эту авантюру как неизбежное.

– В этой сети пиццерий у меня есть знакомый оператор. Предупредит меня, – отвечает Леон, который успел съездить за необходимым реквизитом и фейерверками.

Через несколько часов Диана и ее мать уезжают, но Санни все так же остается на студии. Дастин не знает, что там происходит – у него есть только догадки. Слушая стук дождя, он думает о рыжей и мысленно обещает спасти ее. Обязательно.

Если не он, то кто?

Время течет рывками – то безумно медленно, то ужасно быстро, и Дастин места себе не находит от беспокойства. Однако когда знакомый Леона сообщает, что с интересующего их адреса наконец был сделан заказ, Дастин меняется. Волнение исчезает, оставляя место решимости. Страх растворяется в осознании важности момента. Так всегда происходит на съемках, когда Дастин вживается в роль – он словно становится другим человеком.

Сейчас он тоже другой. В парике, накладных усах и бороде, мешковатой одежде, скрывающей фигуру, и фирменной кепке из пиццерии, которую заранее достал Леон. Больше нет актера Дастина, все мысли которого посвящены Санни. Есть доставщик пиццы – старина Даст, главная мечта которого – заработать побольше чаевых. Даст готов лебезить и улыбаться в усы – главное, чтобы клиенты были довольны.

Хью выглядит точно так же – он настоящий двойник старины Даста. Парик, усы, бороду, очки Дастин выбрал не зря. Если во внешности есть какая-то заметная деталь, люди будут обращать внимание на нее, а не на лицо. Деталь может легко переключить внимание, а все остальное станет безликим фоном. Это первое, что Дастин запомнил когда-то давно на курсах по актерскому мастерству.

Походка, голос, манера речи – все в нем становится другим, и Леон смотрит на актера с долей изумления. Все-таки у того определенно есть талант.

– Я бы взял вас в свое агентство, – говорит Леон. – Отличное умение перевоплощаться!

– Когда меня выгонят из киноиндустрии, я попрошусь к вам, сэр, – басом отвечает Дастин и утирает рукавом широкой рубахи усы. Хью не выдерживает и смеется. – Но, возможно, я пойду в доставку. Двадцать баксов в час – неплохо, а?

– Откуда ты знаешь, сколько платят доставщикам? – удивляется Хью.

– На форуме прочитал, – отмахивается Дастин. К своим ролям он всегда готовился основательно.

Втроем они отъезжают от особняка – ближе к основной дороге. Дождь льет как из ведра. Воздух сырой и холодный, а на небе то и дело сверкают острые молнии да гремит гром. Но отступать они не намерены.

Когда с дороги сворачивает машина с низкой подвеской и логотипом доставки пиццы на крыле, Леон, одетый в дождевой плащ, выскакивает из-за кустов и останавливает ее, махая из стороны в сторону зонтом.

– Ты к нам? На студию? – кричит он сквозь гром и называет адрес. – Везешь пиццу?

Из окна автомобиля высовывается удивленный темнокожий парень.

– Верно. А вы кто?

– Так это же мы и сделали заказ! Только ты к нашему особняку не проедешь, приятель! Кладут новый асфальт, а из-за ливня все к чертям собачьим размыло, – сообщает Леон. – Меня отправили, чтобы я тебя встретил, заплатил и забрал заказ. Проклятый дождь! – ругается он. – Почему я должен торчать на улице? Эй, приятель, сколько там с нас? Давай быстрее, мы жрать хотим – весь день заняты были.

Доставщик пиццы верит Леону – слишком у того убедительный голос. Он берет с заднего сиденья целую связку коробок и передает их детективу, а тот расплачивается, берет чек и оставляет парню неплохие чаевые.

– Осторожнее только, чтобы не промокло, – предупреждает доставщик и спешно уезжает, явно боясь, что Леон передумает и заберет чаевые назад.

Едва только его машина скрывается из виду, как детектив, пряча коробки с горячей и ароматной пиццей под зонтом, бежит к своей машине, в которой находятся Дастин и Хью. Вернее, Дастин сидит за рулем, а Хью прячется на заднем сиденье.

Детектив засовывает пиццу в термосумку на переднем сиденье, чтобы она оставалась теплой.

– А теперь действуем по плану. Все поняли? Езжайте.

Дастин заводит машину.

– Как-то страшно, – признается Хью. – Что будет, если охрана меня увидит?

– Скажу, что ты – мой пьяный приятель, – гудит Дастин своим басом. – Уснул в тачке, скотина. Еще и наблевал на сиденье – пришлось чистить его целый час.

Дастин все так же спокоен – он играет свою роль. И делает это прекрасно – как и всегда.

Они подъезжают к особняку. Дастин выбирается из машины и звонит. Охрана внимательно изучает его через камеру.

– Круглосуточная доставка пиццы, – басит он, пока косые струи поливают его. – Пошевеливайтесь, парни. Я промок, как собака.

Ворота медленно распахиваются.

Дастин садится в машину и свободно проезжает к самому особняку.

– Я думал, они будут обыскивать тачку, – доносится до него голос Хью, лежащего лицом вниз.

– Они привыкли, что парни из доставки приезжают регулярно, – отзывается нормальным своим голосом Дастин. – Когда мы в прошлый раз торчали здесь, видели, как доставщик свободно проехал мимо охраны.

Дастин паркуется как попало и, держа в руке термосумку, неуклюже бежит к дверям. Там его уже ждут. Голодные люди – самые нетерпеливые.

– Заходи, приятель, – говорит ему какой-то мужчина. – Ну и погодка сегодня, верно?

– Собачья, – подтверждает Дастин и выгружает коробки с пиццей, которая лишь чуть остыла. – Вот, все ваше.

С ним расплачиваются и забирают чек, даже не глядя в него.

– Сдачи не надо – твои чаевые, – бросает мужчина.

– Спасибо, – благодарит Дастин и краем глаза видит Санни, которая входит в гостиную вместе с каким-то парнем. Однако он ничем себя не выдает – играет свою роль дальше. Он незаметно нажимает на кнопку вызова телефона в своем кармане – знак для Леона.

– Брат, сколько ты получаешь в день? – спрашивает его кто-то.

– Почти двадцать долларов – с оплатой за доставку каждой пиццы и чаевыми, – басит Дастин и поправляет очки.

– Неплохо-неплохо.

– Иногда бывает, что чаевые составляют больше сотни, – продолжает Дастин. – Вот однажды…

Продолжить он не успевает – Леон воплощает их план в жизнь. За окнами начинает греметь фейерверк. Люди совершенно дезориентированы.

– Что за черт?! – кричит кто-то сверху. – Что происходит?

Пока все вокруг суетятся, пытаясь понять, что происходит, Дастин пробирается к платяному шкафу, который приметил сразу же, как оказался в особняке. Он прячется в нем и набирает Хью. Тот отклоняет звонок, перебирается на переднее сиденье и уезжает. А Дастин остается. Перед его глазами стоит Санни – красивая и уставшая. С его кулоном на шее.

В шкафу просторно и, можно сказать, удобно, но за тот час, что Дастин проводит в нем, у него затекают ноги. Зато он аккуратно избавляется от бороды, усов и очков, снимает мешковатую одежду и остается в футболке и в джинсах.

В какой-то момент он уже хочет вылезти из шкафа – в холле тихо, и людей поблизости нет. Дастин даже открывает створку, но слышит вдруг шаги и спешно закрывает ее, надеясь, что никому не придет в голову идея заглянуть в платяной шкаф.

– Где они? – слышит он смутно знакомый мужской голос в гостиной. Голос этот громок и раздражен. И напоминает голоса Макса Уолтера, известного музыкального продюсера, который занимается продвижением Дианы.

– Репетируют внизу, – с заискиванием отвечают ему. Наверное, кто-то из подчиненных.

– Кайл, проконтролируй, чтобы все было как надо. Мне нужно срочно уехать. Чертов Мунлайт, – шипит сквозь зубы Уолтер. – Достало плясать под его дудку.

Открывается дверь – Дастин слышит шум дождя. И тут же она с шумом захлопывается. Уолтер покинул особняк.

– А мне надоело плясать под твою, – раздраженно бросает ему вслед вмиг осмелевший Кайл. – Парни, вы на втором этаже? – кричит он громко. Откуда-то ему отвечают, что да, на втором. И тогда Кайл уходит к ним.

Дастин понимает, что люди, оставшиеся в особняке, разделились: часть из них репетирует внизу, часть – находится наверху. Дастин почему-то уверен, что Санни среди тех, кто репетирует. Почему – и сам не знает. Полагается на интуицию.

Он снова осторожно открывает дверку шкафа – в гостиной темно, лишь падают со второго этажа косые полосы ржавого света. Где-то вдалеке слышны мужские голоса, но Дастин не может разобрать ни слова. Он крадется почти неслышно, чувствуя себя вором, забравшимся в чужое жилище. Адреналин в его крови зашкаливает, но голова остается холодной – Дастин снова в роли. На сей раз – в роли Томаса из «Беглеца».

Он тихо пересекает гостиную, проходит под аркой и ныряет в дверь, думая, что она может вести куда-то вниз. Однако Дастин ошибается – он попадает на кухню, которая совмещена со столовой. В огромные панорамные окна барабанит косой дождь, а прямо над крышей соседнего особняка разрывается молния. В это же время Дастин слышит шаги и, недолго думая, ныряет под стол.

На кухне загорается свет, и Дастин видит две пары мужских ног в кедах.

– Уолтер надолго свалил? – спрашивает один из обладателей кед.

– Хрен его знает. Надеюсь, вернется не скоро, – отвечает второй. – Всех достал. Дураций сегодня денек. Чертовы фанаты. Еще и эта мамаша Мунлайт приехала. Видал – у нее все время такое выражение лица, будто бы мы наложили ей кучу прямо под нос.

Они открывают холодильник и что-то достают. Дастин старается не дышать, чтобы его не заметили.

– Понятно, в кого пошла Королева равнодушия, – усмехается первый. – Она тебя не раздражат?

– Пока мне платят такие бабки – нет, – отзывается второй. – Возьми еще три банки пепси – парни тоже просили.

– А ты не думал, что случится, если однажды правда раскроется?

– Нам перестанут платить, – хмыкает его приятель. – Поэтому мы должны сделать все, чтобы маленькая тайна нашей Королевы равнодушия не раскрылась. Идем, чувак.

Свет гаснет – они уходят, так и не заметив незваного гостя.

А Дастин медленно выбирается из-под стола. Он понимает, что Королева равнодушия – это Диана. Но он не понимает, о каком секрете они говорили.

Выждав немного, Дастин выходит из кухни – поблизости никого нет, и начинает методично обходить помещения. Он до сих пор чувствует себя вором. Только должен украсть не деньги и драгоценности, а чужой секрет. Секрет Дианы и Санни – а в том, что он у них один на двоих, Дастин теперь уверен.

Студию, где репетируют музыканты, Дастин находит не сразу. И в один из моментов чуть не попадается какому-то мужику, однако вовремя успевает спрятаться в тени. Наконец Дастин замечает обитую красной кожей дверь с окошечком и какое-то время смотрит в него, видя нескольких музыкантов с инструментами и Санни, стоящую с микрофоном в руках и что-то самозабвенно поющую. Но Дастин ничего не слышит – лишь чувствует какую-то вибрацию. Репетиционная студия звуконепроницаема.

Чтобы услышать музыку, Дастин все же слегка приоткрывает дверь. И застывает от недоумения – его глаза видят Санни, но поет при этом Диана. Вернее, так: Санни поет голосом Дианы. Поет ее песню, довольно известную. И поет так, что по венам Дастина разгоняется ток. Это что-то невероятное. Что-то такое, отчего сердце начинает биться сильнее.

Именно этот голос очаровал Дастина много лет назад на берегу моря. Именно этот голос он слышал на вилле Мунлайтов. Именно этот голос сводил его с ума в парке во время съемок.

Это он. Он.

Голос, который Дастин полюбил прежде, чем увидел ту, которой он принадлежит.

Голос, который давал ему надежду и дарил веру в себя.

Голос, который навсегда запечатлелся в его сердце.

Дастин смотрит на Санни, которая до сих пор не замечает его – так сильно она погружена в музыку. И понимает, что все это время он обожал ее голос. Не голос Дианы, а голос Санни. Его Санни. Его рыжей глупой девчонки. Его личного солнца, которое он потерял.

Это всегда была она. Каждое мгновение была она. И не было никакой Дианы.

Мысли Дастина взрываются – он начинает все понимать.

Все ложь – с самого начала. Его обманывали. Санни поет за Диану.

Вот почему при нем не пели ни та, ни другая. Мунлайт просто не могла петь. А Ховард не могла выдать тайну.

Вот почему Санни не числится в списке сотрудников студии.

Вот почему ее привозят в особняк.

Кровь приливает к голове Дастина. Он пытается понять, как это могло случиться. Почему Диана использует Санни. И почему та позволяет использовать себя. Она же не такая. Она же сильная и…

Дастин прикрывает глаза – это из-за денег. Санни нужны были деньги на лечение родственников. Она могла согласиться на это безумие только по этой причине. И теперь поет за Диану, как пела за нее на вилле родителей. Этот обман начался еще в прошлом году. И, возможно, он никогда не закончится.

Санни – голос Дианы, сильный и прекрасный, но певицей считают Мунлайт. Никто не знает о существовании маленькой талантливой малышки Ховард. Может быть, поэтому она и пропала? Потому что ей велели спрятаться от всего мира и сидеть тихо, выполняя приказы Мунлайтов?

Дастин в бешенстве. По его лицу ходят желваки. Пальцы сжимаются в кулаки. Он намерен получить ответы на все свои вопросы.

Песня заканчивается. Санни замолкает, сжимая микрофон в руках. Ударные замирают, бас останавливаются – играет лишь обычная гитара – тихо и меланхолично. И тогда Дастин решается. Открывает дверь полностью и громко, с вызовом спрашивает:

– Что происходит?

Гитара замолкает. Санни смотрит на него. Ее глаза расширяются от страха, а микрофон летит из рук прямо на пол.

– Что происходит? – Дастин идет прямо к ней и хватает за руку. – Что происходит, черт побери!

Санни молчит, не отводя от его лица медовых глаз. В них столько боли, что Дастину становится тяжело дышать.

– Эй, а ты еще кто? – спешат к ним музыканты. – Парень, ты откуда?

Его хватают за плечи и пытаются оттащить от застывшей Санни, но Дастин вырывается, как лев.

– Нам нужно поговорить! – кричит он. – Санни! Я все знаю! Я все знаю, слышишь меня?! Я не оставлю этого так!

– Отпустите его, – просит вдруг девушка. – Нам действительно нужно поговорить.

– Ты уверена? – обеспокоенно спрашивает басист. – Кто это вообще такой?

– И как он попал в студию? – подхватывает ударник.

– А я его знаю, – произносит вдруг изумленно гитарист. – Ты же Дастин Лестерс, актер!

– Точно! – хлопает себя по лбу ударник. – Приезжал сюда вместе с Дианой!

– Нам нужно поговорить, – повторяет Санни безжизненным голосом. – Мы поговорим, и он уедет. Пожалуйста. Не вызывайте охрану.

– Ты уверена? – переспрашивает один из музыкантов.

– Да. Пожалуйста.

Она так смотрит на парней, что те нехотя уступают, хотя ничего не понимают. Они остаются в репетиционном зале, тревожно переговариваясь, а Санни уводит Дастина в какую-то небольшую комнатку с диваном, обитым синей кожей. И закрывает дверь на замок.

Санни знает, что Дастину все известно. И что нет смысла что-то придумывать и объяснять. Поэтому она просто подходит к нему, касается кончиками пальцев его щеки, но тотчас отдергивает, словно обжигается. Отходит на шаг назад и шепчет:

– Прости меня.

А он молчит. В этом – в ее словах и его молчании – заключается их трагедия.

Где-то там, за окнами, продолжает бушевать гроза.

* * *

Дастин смотрит на меня, не мигая. Ничего не говоря. Он не может поверить в то, что только что увидел и услышал. И я его понимаю. А еще я понимаю вдруг, что тоже не могу поверить в это.

Я словно просыпаюсь после долго сна.

Как это получилось? Как вышло так, что я отдала Мунлайт свой голос, продала мечту и растоптала себя?

Я знаю ответ, но от этого не менее горько. В груди дырою зияет пустота. А может, я и сама стала пустотой.

– Так это ты, – говорит потрясенно Дастин. – Это ты поешь за нее! Ты, Санни. Ты.

Это звучит как обвинение. Но я не буду защищаться.

– Почему?.. – только и спрашивает Дастин.

Что сказать ему в ответ, я не знаю. Он все понял. Все знает. Слова излишни.

На меня накатывает усталость, смывая страх, как волны на побережье – песок.

– Почему? – повторяет он с болью в голосе.

Я слабо пожимаю плечами. Что я могу сказать? Не хочу лгать и жаловаться. Это мой выбор. Все просто. Мой.

Дастин вдруг берет меня за плечи и встряхивает пару раз. В его глазах гроза почище, чем за окнами.

– Как. Ты. Могла. Это. Допустить? – спрашивает он отрывисто, почти не разжимая губ.

А я все равно молчу.

– Какого черта ты сделала это, Санни Ховард? – продолжает Дастин громче. – Эта стерва купила твой голос, как гребаная ведьма в «Русалочке»! Она ведь заставила тебя? Шантажировала? Ты ведь не хотела? Не хотела?..

И он снова встряхивает меня.

– Отвечай. Отвечай мне, Санни. – Его голос зол, но взгляд – сокрушенный. Дастин хочет найти мне оправдание, но разве оно у меня есть?

– Хотела, – шепчу я. – Я сама согласилась на это.

– Сама… Слышишь? – Вдруг спрашивает Дастин. – Слышишь?

– Что? – Отвечаю вопросом на вопрос я. Каждый звук дается с трудом.

Дастин внезапно кладет мою ладонь себе на грудь – туда, где бешено бьется сердце.

– Слышишь, как разбиваются мои чувства, мать их? – ухмыляется он зло. – А я все думал – что не так? Что не совпадает? Почему я так тащусь от ее голоса, но теряю голову от тебя? Все оказалось так просто. Так нелепо.

– Прости, – повторяю я.

– Давай без этого, Санни.

– Мне правда жаль. Ты должен уйти, – прошу я, мечтая исчезнуть. Я сгораю от стыда и в то же время хочу обнять этого человека.

– Ты скажешь почему? – кричит он внезапно и так остервенело, будто бы я виновата в чем-то страшном. – Почему? Какого дьявола ты это сделала? Ты ведь не такая! Ты не продаешь себя! Ты не продаешь мечту! Ты. Не. Такая.

Он словно уговаривает сам себя.

– Я не такой тебя знаю. Ты не могла, Санни. Не могла.

Он разочарован.

– Мне нужно было спасти их, – тихо отвечаю я, чувствуя, как силы покидают меня. – Тетю и брата. Ты ведь знаешь. Ты ведь все раскопал.

Дастин смотрит на меня в упор.

– Я тоже думала, что не такая. Что выше всего этого. Выше людей вроде Дианы Мунлайт. Выше их денег. Но я ошибалась, Дастин, – говорю я голосом, который сама же не узнаю. – Я так ошибалась. Я была слишком гордой. И я любила эту гордость в себе. Только знаешь, – я подавляю желание дотронуться до него, – узнав обо всем тем утром, когда мои родные были на волосок от смерти, я поняла – гордости нет. И ничего нет, кроме желания защитить их. Отдать голос ради двух жизней? Без проблем. Да я бы и жизнь отдала. Одна угасшая свеча против двух горящих – это хороший курс для обмена, правда?

Я жду новой порции криков и упреков. Но Дастин молчит. Он вдруг медленно протягивает руку и касается моих волос. Заводит за ухо выбившуюся прядь. Дотрагивается до моего плеча – невесомо, аккуратно, будто боясь, что его пальцы могут оставить на мне след.

Его глаза блестят.

Я никогда не видела, чтобы Дастин Лестерс плакал. Но сейчас по его щеке течет слеза, за ней – другая, и он пытается стереть их. А потом и вовсе закрывает лицо широкой ладонью – на какое-то мгновение. Не хочет, чтобы я видела его слезы.

– Дастин, – шепчу я, понимая, что и сама на грани.

– Прости меня, – вдруг говорит он.

– За что?..

– Прости, что не смог помочь тебе. Прости, что не узнал раньше. Прости, Санни. Малышка, прости меня, – твердит он, опустив голову и плечи. – Я не хотел, чтобы все закончилось так. Не хотел, чтобы тебе было так больно.

Поддавшись порыву, я обнимаю его, прячу лицо на его груди, молча сжимаю ткань его футболки на плечах, и на моих глазах тоже появляются слезы. В его словах слишком много боли.

– Ты не должен ни за что извиняться, – шепчу я. – Это я виновата. Только я. Это мой выбор. Я оставила тебя. Бросила. Обманула. Но я скучала по тебе каждый день. Мыслями я всегда была с тобой. Я… Ты очень дорог мне, Дастин, очень.

Дастин крепко прижимает меня к себе. А я, уткнувшись ему в грудь лицом, плачу, ненавидя себя за каждую слезу, но остановиться не могу. Он гладит меня по волосам, целует в висок и шепчет что-то успокаивающее, а я все плачу и плачу. Все те слезы, которые я сдерживала этот год, прорываются наружу. И я ничего не могу с ними поделать.

Он нежно целует меня в скулы, щеки, подбородок, а потом – в губы. Я чувствую солоноватый вкус собственных слез на своих губах и отвечаю Дастину.

В этом поцелуе нет страсти или огня. В нем – тонна воздушной нежности: легкой, прозрачной, сияющей. Это поцелуй, похожий на солнечный зайчик, скользящий по губам. На дуновение морского ветра. На блики на воде. Невесомо и аккуратно. Ласково.

Мое лицо мокрое от слез, и футболка Дастина – тоже.

– Моя рыжая девочка, огненная малышка, – тихо-тихо шепчет он. – Не знаю, что ты пережила. Но я знаю, что ты – очень сильная. Ты сможешь выбраться из этого дерьма. Я помогу тебе. Слышишь?

Мне очень больно, и он это понимает. Я благодарна ему за то, что он сейчас рядом, но я также знаю, что не имею права удерживать его рядом с собой.

И отстраняюсь.

– Ты ничем не сможешь помочь, Дастин, – улыбаюсь я сквозь слезы. – У меня договор. Мунлайт оплачивает лечение моих родных, я пою за Диану. И то, что я тебе сейчас говорю об этом – уже нарушение этого договора. Никто не должен узнать правду. Поэтому я отказалась от своей прежней жизни – чтобы никто ничего не узнал. Понимаешь?

Мои глаза лихорадочно блестят.

– Я сам обо всем узнал. Ты ничего не рассказывала, ничего не нарушала, – отвечает Дастин, хмурясь. – И если я расскажу другим, ты ничем не нарушишь ваш договор.

Меня будто пронзает копьем, отлитым из страха и обрывков ночи.

– Нет! – хватаю я его за руки. – Нет, Дастин! Ты не должен говорить об этом – никому и никогда. Пожалуйста. Боже, нет! – Я нервным движением убираю волосы назад. – Дастин, об этом нельзя говорить. Нельзя, нельзя! Это уничтожит нас всех. Я прошу тебя – молчи. Умоляю…

Дастин чувствует, как дрожат мои пальцы, и его зрачки расширяются.

– Санни, ты… Ты так и хочешь прожить всю жизнь? – спрашивает он. – Хочешь остаться безымянным голосом Дианы Мунлайт? Ты настолько свыклась с несправедливостью?

– Ты не понимаешь, – говорю я, боясь снова заплакать. – Тетя и брат пострадали из-за какого-то богатого подонка, который деньгами закрыл всем рты – даже полиции. Мунлайт – это все, что у меня сейчас есть. На их деньги живут мои родственники. Их деньги покрылась страховка, которой не было. На их деньги они смогли выжить. И они помогут мне, если тот подонок попытается что-то сделать тете и брату. – Я крепко сжимаю зубы. Страх и ярость не отпускают меня.

– Я дам тебе денег, – упорствует Дастин. – Конечно, я не так богат, как Мунлайты, но у меня тоже есть деньги. Я получил гонорар за последний фильм.

– Петь за Диану – это моя работа. Это мой выбор, сколько я могу повторять?

– Ты могла сразу прийти ко мне. И я бы тебе помог. Я бы не оставил тебя! – снова повышает голос Дастин. И снова в его потемневших глазах – молнии.

– Если бы у меня не было выбора, если бы я сама не смогла заработать, я бы пришла к тебе. И ползала бы на коленях перед тобой. Или перед Кристианом Уилшером. Да перед кем угодно. Но я сама, понимаешь? – мой голос гаснет. Становится тише и глуше. – Это был последний оплот моей гордости. Не гордыни, гордости – самоуважения и чувства собственного достоинства. Глупо, да, что я хотела сохранить в себе это?

– Я бы не бросил тебя, – твердит Дастин упрямо. – И тебе не пришлось бы проходить через все это.

– Тогда через что нам пришлось бы пройти? – поднимаю я на него глаза. – Как бы мы жили? Не было бы в тебе мысли, что я с тобой только ради денег? Или из чувства благодарности за спасение близких? Нет, Дастин, я не хотела надевать на тебя такие оковы. Ты этого не заслужил.

– Какая же ты глупая, Санни Ховард. – Его взгляд словно кинжал. Ранит мою душу.

– Ты никому не расскажешь о том, что узнал. Иначе… иначе я просто не выдержу, – прошу его я. Я не давлю на жалость – сейчас я как открытая книга. Честна до самого конца. Во всем.

Для Дастина эти слова будто пощечина.

– Я понял тебя, Санни, – успокаивает меня он. – Понял.

– Должно быть, я слишком жалкая в твоих глазах, – с горечью говорю я. – Прости, что разочаровала. Прости, что заставила страдать.

Он целует меня на прощание в лоб, задержавшись губами на пылающей коже. И уходит.

Печать тайны сорвана. Но я не чувствую облегчения. Я чувствую лишь безысходность и боль.

Тайна – моя. И впредь

Запомни: костер – тоже мой.

На нем буду я гореть.

А ты – обойди стороной.

Глава 21

Ледяная корона

Лучше быть злой королевой, чем несчастной.

За завтраком Елена, как и всегда, одна.

Она сидит в большой и светлой столовой, выполненной в стиле Людовика XVI, задумчиво пьет кофе и читает в журнале «Айкон»[11] статью о королевской семье. В хрустале шикарных люстр сверкают солнечные блики.

Богатый интерьер, шикарная мебель, продуманность каждой детали – столовая дома Елены и Аарона Мунлайтов напоминает королевскую. Только вот хозяева дома здесь почти не бывают. Аарон практически никогда не ест дома – он всегда занят для этого. Елена только изредка завтракает. Все эти роскошь и изящество слишком утомляют ее. Слишком сильно напоминают об одиночестве.

Статья о будущей жене одного из принцев неожиданно захватывает Елену – слишком сильно она похожа на те статьи, в которых рассказывается о ней самой. Красивая, добрая, скромная девушка, у которой все в порядке со стилем и чувством юмора, напоминает Елену Мунлайт. Разве что у нее нет громкого титула в запасе. Она – девушка из народа, но титул обязательно получит после свадьбы.

Теплая улыбка принца, обнимающего на фото свою избранницу, напоминает улыбку Аарона. И сколько Елена ни всматривается в снимки, она не понимает – по-настоящему ли у них все или это просто расчетливый пиар? Наверное, точно так же никто не понимает и их с Аароном улыбки.

– Миледи, мы можем убирать? – появляется миссис Карпентер, отвечающая в доме за хозяйство и обслуживающий персонал.

– Да, конечно. – Елена закрывает журнал и встает, оставляя кофе недопитым.

– У меня к вам просьба, – говорит миссис Карпентер, сжимая сомкнутые в замок пальцы.

– Да? – поворачивается к ней Елена.

– Моя дочь и муж попали в аврию, – спешно отвечает миссис Карпентер. – И некому присмотреть за внучкой. Я могу привезти ее сюда на несколько дней, пока не найду няню? Клэр не доставит никаких хлопот, будет тихо сидеть в моей комнате!

– Да, конечно. Ваши дочь и зять – они серьезно пострадали? – с сочувствием спрашивает Елена.

– Слава Господу, нет, миледи, – вздыхает экономка. – Но несколько недель им придется провести в больнице.

– Все будет хорошо, дорогая, – Елена кладет ладонь на плечо миссис Карпентер. – Держитесь. Ребенок может пожить здесь, с вами.

Экономка благодарит ее от всех души, Елена улыбается ей и уходит, решая про себя повысить миссис Карпентер жалованье – пусть это будет одно из последних ее добрых дел, которое она сделает, живя в этом доме. И с этим мужчиной.

Елена приводит себя в порядок и переодевается. Сначала в коктейльное закрытое платье глубокого синего цвета – цвета грозового моря у горизонта. А затем вдруг выбирает брючный костюм элегантного покроя. Приталенный жакет и узкие укороченные брюки подчеркивают стройность ее фигуры, нежнейший цвет топленого молока придает Елене еще больше утонченности. Изящные туфли, сумочка из последней коллекции Луи Виттон, нитка благородного жемчуга на шее – Елена выглядит просто чудесно.

Она смотрит на себя в зеркало и мысленно говорит, что сможет сделать все, что задумала.

– Это не ради тебя. Это ради него, – шепчет она своему отражению.

Все ради Чета.

Он словно чувствует, что Елена думает о нем, и пишет сообщение на ее второй телефон, который она недавно тайно купила.

«Я скучаю по тебе. Это просто невыносимо».

«Скоро все будет хорошо», – осторожно отвечает Елена. Странно, но она все еще скучает по этому мальчишке. И как только так вышло, что он занял в ее сердце слишком много места?

«Надеюсь, – смеется Чет, ставя смайлы. – Знаешь, что самое тупое? Я не могу смотреть на других девчонок. Только ты в голове. Только ты».

Елена смеется про себя – эти слова для нее много значат.

Она верит Чету.

Короткая переписка – и Елена выключает телефон, удалив все сообщения. Скоро они смогут быть вместе – она уверена. И им не понадобится так скрывать свое общение.

Елена уверена в своей победе. Слишком многое она поставила на кон. И слишком беспечным стал ее муж. Счастливых людей легко победить – познав счастье, они перестают быть осторожными.

Почему-то Елене кажется, что Аарон – очень счастлив.

Через полчаса приезжает Алтон – он все еще контролирует Елену. По крайней мере, так считает Аарон, не зная, что происходит между этими двумя. Сегодня Алтон должен отвезти Елену на благотворительный аукцион, проводимый герцогом Томбриджским, одним из младших братьев правящего короля. Это закрытое ежегодное мероприятие для узкого круга лиц, и даже не все влиятельные бизнесмены могут попасть на него – кроме денег, нужно иметь еще и титул. У Елены и Аарона есть и то, и другое. Николас Мунлайт некогда не мог попасть на аукцион герцога Томбриджского и считает это личным оскорблением. Тот факт, что там спокойно могут бывать сын и невестка, изрядно его забавляет.

«Трать больше, перебивай их цены, – наставлял он Аарона, когда тот только женился на Елене. – Покажи им, сколько у нас денег. Пусть знают свое место».

Алтон провожает Елену к машине и садится с ней рядом – от водителя их закрывает плотная ширма. Его глаза под стеклами тонких очков горят – он скучал по Елене. За этот год она свела его с ума.

Алтон берет ее за руку и крепко сжимает.

– Ты сегодня слишком красивая, – шепчет он и даже пытается поцеловать ее – Елена уклоняется, и его губы касаются лишь ее холеной щеки. Но даже этот невинный поцелуй распаляет Алтона.

– Я хочу тебя.

Зная, что никто не увидит их, он пытается обнять Елену, но она снова аккуратно и даже ласково отстраняется от секретаря мужа.

– Ты же знаешь, – в ее тихом голосе печаль, – я не могу так. Не могу, пока не освободилась от него.

В этом она не лжет. Действительно, она не может быть с другим мужчиной, пока числится в браке с Аароном. Елене хочется остаться благородной хоть в чем-то.

– Прости, – вздыхает Алтон.

– Когда я избавлюсь от его власти, все станет по-другому, – обещает Елена. Она намеренно избегает слов типа «развод» или «расставание». Для Алтона все должно выглядеть ее освобождением. В душе Алтон – рыцарь. Ему не чужды такие понятия, как справедливость и честь. То ли это его природные качества, то ли воспитание. Бабушка Алтона – аристократка, и она привила ему определенные принципы.

Елена знает, на какие кнопки в его душе нужно давить, чтобы Алтон помог ей. Да, ей стыдно, и она про себя просит прощения у секретаря мужа, но отступиться не может. Она должна научиться идти по головам. Иначе с плеч слетит ее собственная.

– Скоро это произойдет, солнце, – говорит Алтон и вдруг криво улыбается. – Документы его офшорной компании скоро будут у меня.

Елена позволяет себе вздохнуть – она почти у цели.

– Спасибо за все, Алтон, – тихо благодарит она и кладет ладонь на его грудь. – Ты – мой спаситель.

«И я всегда буду тебе благодарна», – добавляет Елена про себя с горечью. После того как она получит развод и деньги, Алтон будет отблагодарен. Елена не забудет его помощь. Нет, она не останется с ним – у нее есть Чет. Но Алтону не придется больше работать секретарем. Он сможет осуществить свою мечту – откроет свою юридическую фирму.

Не подозревая о мыслях Елены, Алтон гладит ее по волосам, едва касаясь их. На его губах играет счастливая улыбка. Он очарован этой женщиной. И не понимает, что она манипулирует им.

Спустя час или чуть больше они добираются до фамильного особняка герцогов Томбриджских, и когда суровая охрана пропускает их машину на территорию парка, который окружает особняк со всех сторон, телефон Алтона начинает звонить.

– Да, слушаю, сэр, – говорит он, и по голосу Елена понимает, что звонит Аарон. – Да, конечно. Да. Передам, сэр. До свидания.

– Его не будет на аукционе, – довольно сообщает Алтон, проверив, выключился ли телефон. – Срочные дела в компании. Просил не ограничивать себя в тратах.

Елена холодно кивает, но внутри у нее царит раздражение – Аарон не мог позвонить сразу ей? Обязательно было сообщать об этом через секретаря? Сколько еще он будет демонстрировать свое пренебрежительное отношение к ней?

Наверняка он поехал к своей Кэтлин.

Все же Аарон стал слишком беспечным в своем счастье. Слишком. И это сыграет против него.

Елена цепляет на лицо свою парадную улыбку и выходит из машины, вложив пальцы в узкую ладонь Алтона. Их провожают в особняк: роскошный, старинный, окутанный духом легенд; говорят, каждое полнолуние по его коридорам бродит фамильный призрак. Разумеется, здравомыслящие люди, такие, как Елена, в это не верят. Однако экзальтированная супруга герцога Томбриджского даже устраивала в полнолуние специальную вечеринку в викторианском стиле, пригласив на нее не только узкий круг друзей, но и людей, которые называли себя экстрасенсами. Они проводили спиритический сеанс, о котором потом саркастично писали многие издания.

Машин около особняка, закрытого от посторонних глаз не только забором, но и шикарными кронами деревьев, достаточно. Почти все гости уже собрались.

То и дело здороваясь по пути, Елена оказывается в Бархатной гостиной – когда-то, еще в позапрошлом веке, здесь был домашний театр, а теперь проводится ежегодный аукцион. Она опускается на обитый темно-малахитовым бархатом стул с высокой изогнутой спинкой и закидывает ногу на ногу. Подобные мероприятия Елена терпеть не может, считая, что помощь – настоящую помощь – можно оказывать без лишней шумихи и помпезности. Взять хотя бы эти позолоченные таблички с номером для аукциона? Для чего они нужны? Если собрать их все и продать, можно уже выручить неплохую сумму для пожертвований.

Сегодня ее число пять. Елена считает его счастливым.

На пустующие стулья рядом с ней вдруг опускаются двое: хрупкая женщина в элегантном белом костюме и светловолосый парень в смокинге, но с криво сидящей бабочкой. Эта самая бабочка выглядит явным бунтарством против дресс-кода. Парень небрежно поигрывает точно такой же табличкой, как и в руке Елены, только с другой цифрой. Цифрой «тринадцать».

– Добрый день, Софи, – улыбается Елена, узнав жену Клинта Уилшера и их сына Кристиана. У Софи тоже есть титул, кроме того, она – близкая подруга супруги герцога Томбриджского. Они вместе учились в одном пансионате для девочек.

Скорее всего, их посадили рядом, потому что они хорошо знакомы. В местах, подобных этому, всегда учитывают даже самые небольшие и, казалось бы, ненужные нюансы.

– О, Елена! Рада видеть тебя, дорогая, – улыбается Софи.

– Привет, – кивает ей по-свойски Крис, и мать тотчас одергивает его.

– Как ты себя ведешь? – возмущается она тихо. – Ты же обещал, что не будешь меня позорить. Я только поэтому взяла тебя с собой.

– Прости, ма, – подмигивает ей Крис и, глядя на Елену, произносит четко и громко: – Рад встрече, прекрасная леди.

Елена смеется – этот мальчишка всегда ей нравился. Она знает, что он страдает из-за Дианы. И благосклонна к нему.

– Говорят, у тебя появилась невеста? – спрашивает она насмешливо Криса, когда Софи отвлекается на разговор с кем-то из гостей.

– Какая невеста? – зевает Крис. – Случайная связь с той, которая хотела женить меня на себе, не считается. Я слишком люблю свободу, – объявляет он.

Забавный мальчишка.

– А как же Диана? – спрашивает Елена. Кристиан тотчас мрачнеет.

– Никак.

– Вы не встречались после того, как ты вернулся?

– Можно сказать, и нет, – отвечает Крис. Его голубые глаза темнеют. Елена чувствует, что между ними что-то произошло, но он не собирается рассказывать об этом.

– Диане сейчас нелегко, – замечает словно невзначай Елена. – Будь к ней снисходительней.

– Нелегко? – как-то жестко усмехается Крис. – Она на пике популярности. Ее места сбылась. Ледяная стерва, – сквозь зубы говорит он вдруг. – Насквозь фальшивая. Даже голос стал другим. Автотюн, все дела.

– Не будем говорить плохо о тех, кого с нами сейчас нет, – мягко обрывает его Елена. Крис вытягивает вперед ноги и замолкает.

Начинается аукцион. И он похож на заколдованный круг: демонстрация лотов – предметов искусства, взметающиеся вверх позолоченные таблички, громкие возгласы с ценами, зычный голос аукциониста и стук молотка.

Елена покупает старинную китайскую вазу эпохи Мин, за которую отдает неприлично круглую сумму, чем удивляет всех присутствующих. Однако это ее никак не волнует – она просто сделала то, что хотел Николас. В очередной раз показала всем, насколько богаты Мунлайты. Елена знает, что завтра о ее покупке напишут в нескольких газетах и журналах и что свекор будет довольно улыбаться, читая статьи об этом.

Аукцион утомительно-долгий. И Елене хочется поскорее убраться из особняка. Она видит, что Кристиану тоже некомфортно в этом месте – он едва ли не засыпает. Сначала Елена отстраненно думает, что Крис просто согласился сопровождать мать. Однако в самом конце аукциона Елена вспоминает, что дело не в этом. По словам Софи, Кристиан сам напросился на это скучное мероприятие. И лишь в конце аукциона она понимает, зачем.

Один из последних лотов – малоизвестная картина знаменитого французского импрессиониста Люсьена Луазо. «Моя луна» называется она. На ней изображен молодой человек, стоящий на балконе где-то в цветущем парижском пригороде, его рука воздета к темным, сверкающим звездами небесам – так, что кажется, будто он держит луну в ладони. Картина считалась пропавшей во время Второй мировой войны, однако недавно была найдена на «черном рынке».

Картина безумно нравится Елене – она обожает французских импрессионистов. И Луазо – один из ее любимых художников наряду с Моне. Ей хочется побороться за «Мою луну».

Однако едва только объявляют стартовую цену для продажи этого лота, как табличка с номером тринадцать оказывается в воздухе. Кристиан повышает цену в два раза. Ее тотчас перебивает рыжеволосый мужчина, но и его сразу же обходит пожилая леди.

Желающих купить картину Луазо множество. Цена все повышается, но Кристиан, на удивление, не отстает. Он все увеличивает и увеличивает сумму. И в итоге их остается трое: Кристиан, Елена и рыжеволосый молодой мужчина.

– Десять миллионов!

– Пятнадцать!

– Восемнадцать!

– Повышаю до двадцати!

– Двадцать две!

– Даю двадцать пять!

Рыжеволосый мужчина явно не собирается сдаваться.

– Тридцать, – объявляет Кристиан.

– Ты с ума сошел? – потрясенно шепчет Софи, которая, очевидно, не ожидала от него ничего подобного.

– Что ж… Тридцать пять! – рыжеволосый настойчив. В его глазах – азарт.

– Сорок, – говорит Елена ради интереса.

– Сорок один.

– Сорок два, – Крис улыбается ей. И в его улыбке Елена видит решимость. Что ж, пусть картина станет его.

– Сорок два миллиона – раз. Сорок два миллиона – два. Сорок два миллиона – три… И картина Люсьена Луазо «Моя луна» достается молодому джентльмену под номером тринадцать! – объявляет аукционист. Раздаются аплодисменты. Картину забирает Кристиан. Он доволен и благодарит Елену.

После торжественного фуршета Елена едет домой. Вазу должны привезти завтра, но деньги она перевела заранее. В этом году герцог Томбриджский решает помочь детям Африки, и она надеется, что эти деньги дойдут до них.

Алтон забирает Елену лично – он отпустил водителя.

– Домой? – заботливо спрашивает он, заглядывая в ее глаза.

– Домой? – сама у себя спрашивает Елена. И вдруг решает: – Отвези меня туда.

– Куда?

– К ней.

Алтон сразу понимает, о ком говорит Елена.

– К Кэтлин? Но зачем, дорогая?

– Я хочу увидеть ее. Перед тем, как все это случится.

– Ты хочешь с ней поговорить? Ох, поверь, не стоит делать этого! – ужасается Алтон. Он панически боится, что Аарон обо всем узнает. – Ты должна быть осторожна. Не стоит рисковать.

– Я хочу посмотреть на нее издалека. Хочу решиться еще больше, – признается Елена. – Хочу набраться смелости, глядя на ту, которая считает моего мужа своим. Отвези меня к ее дому.

Она так смотрит на Алтона, что тот покоряется ее воле.

– Нам потребуется другая машина – на всякий случай, – бормочет он.

– Безусловно, – кивает Елена. – И другая одежда. Завези меня в любой недорогой магазин.

– Как скажешь. Ты уверена, что тебе это нужно? – уточняет он.

– Да. Для меня это важно.

– Хорошо. Но умоляю – будь осторожна.

Они действительно заезжают в небольшой магазин, где Елена, пряча лицо под большими солнцезащитными очками и шляпой, покупает свободное платье с черно-белым полосатым принтом, а еще – какой-то дурацкий рыжий парик. К уютному гнездышку Кэтлин и Аарона Алтон и Елена подъезжают на такси, и таксист не узнает в рыжеволосой девице в шляпе ту самую Елену Мунлайт. Свою же машину они оставили на стоянке у огромного торгового центра и убежали через другой выход.

Дом Кэтлин кажется уютным: двухэтажный, с нежно-голубыми стенами, гаражом и террасой. Его окружает густая зелень, которая скрывает плотно задернутые окна. Елена смотрит на этот дом с непонятной завистью – он точно такой, о каком она сама мечтала: не большой и не маленький, крепкий, симпатичный, в тихом хорошем районе с благополучными соседями. Маленький рай, в котором не нужны китайские вазы эпохи Мин стоимостью в несколько миллионов долларов.

Они ждут появления Кэтлин или Аарона, но ни тот, ни другая не появляются.

– Может быть, уедем? – спрашивает нервно Алтон спустя час. – Возможно, ее нет дома. Или она не выйдет до завтрашнего дня.

– Что ж, хорошо, – отвечает Елена, чувствуя досаду, – уезжаем.

Она решает, что ей хватит и дома, чтобы набраться решимости довести задуманное до конца.

Они проезжают несколько кварталов, и на светофоре Елена вдруг видит ее – ту самую Кэтлин, которая идет по тротуару за руку с девочкой. Они о чем-то болтают и смеются. А потом вдруг поворачивают ко входу в небольшой парк.

– Остановитесь, – хрипло просит Елена.

– Послушай, это сумасбродство, – не выдерживает Алтон.

– Я просто посмотрю на нее издалека, – обещает Елена. – А ты не выходи, жди меня. Я скоро вернусь.

– Снова ждать? – ворчит водитель. Он говорит что-то еще, но Елена его не слышит – она захлопывает дверь машины. И тоже направляется в парк.

Елена словно привидение следует за Кэтлин и Алисой, отмечая про себя сходство девочки с Аароном и то, что Кэтлин явно проигрывает ей – она слишком проста, не так изящна, позволяет себе ходить в старых джинсах. Елена не осуждает Кэтлин за это – у нее есть куда более весомые причины осуждать эту женщину. Она просто не понимает, что так нравится в ней Аарону, что тот ради нее пошел на такой риск. Елене до сих пор непривычно осознавать, что у этого холодного равнодушного человека может быть любимая женщина и дочь, в которой он души не чает. Она не может представить, как Аарон называет Кэтлин нежными словами или как целует перед сном дочь. Для нее это нонсенс.

В какой-то момент Елена понимает, что больше не может смотреть на то, как Алиса и ее мать играют с мячиком. И она садится прямо на газон – как и многие другие посетители парка, пришедшие погреться на солнышке. Елена подбирает колени к груди и обхватывает их, чувствуя, как печет спину. Ей хочется плакать, но она сдерживается. Елена не чувствует зависти – только глухую гнетущую боль.

У нее тоже могла быть дочка такого возраста.

Аарон не дал ей почувствовать себя матерью. И никогда не даст.

Она смотрит на детей, играющих у фонтана, и ненавидит мужа еще больше. Елена понимает, что нужно встать и уйти – она увидела, что хотела. Однако вдруг мячик Алисы, которая слишком близко подбежала к Елене, падает прямо к ее ногам.

Чудесный розово-голубой девчачий мяч. Почти такой же был у самой Елены в детстве – они с сестрами постоянно не могли его поделить.

– Мисс, вы не могли бы подать мне мячик? – тоненьким голоском спрашивает Алиса. Она хорошенькая, и глаза у нее – вполлица.

– Держи. – Елена осторожно кидает Алисе мяч. Однако через минуту он снова оказывается рядом с ней. На этот раз он не просто подкатывается, а попадает в спину.

– Простите, мисс, я не нарочно, – извиняется Алиса.

Елена улыбается ей, говоря, что ничего страшного не случилось.

– Вы красивая, – вдруг сообщает ей девочка, крепко держа в руках мяч. Однако Елена ничего не успевает ответить.

– Извините! – к ее ужасу, к ним спешит Кэтлин. – Алиса, с мячом ты должна играть подальше от людей, чтобы ни в кого не попасть. Хорошо? Извините ее, – снова обращается она к Елене. Ее голос приятный и мелодичный.

– Все в порядке, – тихо отвечает Елена, надеясь, что нелепая одежда, парик, шляпа и очки обманут Кэтлин. Она не должна узнать жену своего любовника.

И она не узнает.

– Недавно переехали? – спрашивает Кэтлин, садясь рядом на газон. Ее лицо лучится дружелюбием.

– Я приехала в гости к сестре, – отвечает Елена. Ее сердце отчего-то громко стучит.

– Вот оно что! Поэтому я вас никогда не видела. – И Кэт весело поясняет: – Наш тихий район – все равно что большая деревня прямо в сердце Нью-Корвена. Все друг друга знают.

– О, понятно.

– Нравится у нас? – спрашивает Кэтлин все тем же добродушным тоном.

– Да, неплохо, – осторожно отвечает Елена. – Зелени много и тихо.

– Никакой преступности и отличная экология. Если будете думать, где жить – переезжайте к нам. О, простите, это местная болезнь – хвалить свой район, – снова смеется Кэтлин.

– Наверное, здесь дорогие дома? – спрашивает Елена, чувствуя себя все увереннее.

– Да, думаю, это единственный минус.

– Вы с мужем брали дом в кредит? – елейным тоном задает Елена еще один вопрос.

Кэтлин на мгновение отводит глаза в сторону.

– Нет, он его сам купил.

– Наверное, ваш муж – обеспеченный человек? – Елена надеется, что в ее голосе нет яда.

– Он много работает и получает прилично, – говорит неожиданно твердым голосом Кэтлин. – Знаете, я безумно уважаю его за то, что он постоянно в работе. Настоящий трудоголик. Мне иногда кажется, что он и не спит вовсе. Поэтому, когда мы видимся… – Кэтлин поправляет саму себя. – То ест, когда он приезжает домой, я стараюсь баловать его любимыми блюдами. Он обожает итальянскую кухню, и ради него я научилась готовить лазанью и пасту. – Она снова смеется. – Алиса – наша дочь – вся в него. Обожает пиццу!

– У вашей дочери красивое имя, – словно невзначай замечает Елена. – Наверное, выбирал муж?

Аарон склонен контролировать все и всех.

– Нет! Он пытался, но я ему не позволила. Боже, он хотел назвать нашу малышку Бестрис.

Бестрис – так звали его бабушку по материнской линии.

– Но я настояла на Алисе, – продолжает Кэтлин, и улыбка у нее совершенно очаровательная. Как, как она смогла переубедить Аарона? Он ведь совершенно непробиваемый. Как у нее это получается?

– А я бы тоже хотела назвала девочку Алисой, – вырывается вдруг у Елены.

– Очаровательное имя! Так зовут мою любимую героиню, – соглашается Кэтлин. – У вас мальчик, да? Какой из них ваш? – она смотрит на играющих шумных детей, думая, что среди них – ее ребенок.

– У меня нет детей, – отвечает Елена. Кажется, в ее едва дрогнувшем голосе проскользнуло сожаление. А может быть, Кэтлин и без него все поняла.

– Ох, простите, – кусает губу она. – Я иногда бываю слишком любопытной. Но знаете, не отчаивайтесь, – вдруг говорит она. – Никогда не нужно опускать руки.

Елена начинает понимать, почему Аарон остановил свое внимание на этой девушке. Она очаровательно проста, нежна и добра. К тому же довольно чуткая – отличный эмпат. Надо же, кто бы мог подумать, что его ледяное сердце растает из-за такой девушки, как Кэтлин? Настоящая Белоснежка. И не подозревает, что рядом с ней сейчас сидит Злая королева.

Елена никогда не любила злых королев, но отчего-то чувствует себя одной из них. Она пришла за прячущейся Белоснежкой: такая же холодная, красивая и одинокая, как все известные ей злые королевы.

– Если хотите, вы можете поделиться со мной, – продолжает Кэтлин. – Перед посторонним человеком всегда легче выговориться, чем перед близким. Но если я лезу не в свое дело, просто пошлите меня.

Елена касается ладонью мягкой газонной травы, которая на солнце кажется почти салатовой.

– Я всегда хотела иметь ребенка, – произносит она задумчиво, поглаживая траву, но мой муж против этого.

– Почему? – хмурится Кэтлин. Она жалеет ее.

– Так вышло, – пожимает плечами Елена. Ей хочется рассказать этой женщине, что у ее мужа есть вторая семья, что вторая жена родила ему дочь, что она, Елена, нужна мужу лишь для отвода глаз. Но она молчит – знает, что говорить такие вещи нельзя.

– Вы его любите? – осторожно спрашивает Кэтлин.

Этот простой вопрос кажется Елене слишком неожиданным и слишком личным.

– Нет, – отвечает она с заминкой.

– А тогда зачем вы с ним? – Простой и одновременно безумно сложный вопрос.

Елена хрипло смеется. Кэтлин снова смущается.

– Простите. Не хотела задеть вас…

– Все в порядке. Я и сама задаюсь этим вопросом – зачем я с ним?

Ради отца и сестер? Ради денег? Правильно ли это?

– Может быть, лучше расстаться? – размышляет вслух Кэтлин.

– Может быть. Расстаться и расставить все по своим местам. Такие, как он, должны быть наказаны за свои поступки, – вдруг жестко говорит Елена и пытливо смотрит на Кэтлин.

– Если ваш муж поднимает на вас руку, – неверно интерпретирует ее слова та, – то вы не должны молчать! Хотите, я дам телефон своей подруги? Она работает в социальном кризисном центре и…

– Он мне изменяет, – с каким-то даже внутренним удовольствием позволяет себе Елена перебить Кэтлин. Она замечает, как у девушки вытягивается лицо. – И делает это довольно цинично.

– Это ужасно, – опускает голову Кэтлин.

«Ужасно? – думает Елена. – И это говоришь мне ты? Та, которая согласилась стать второй женой?»

На ее губах играет полуулыбка.

– Должно быть, вы очень переживаете, – продолжает Кэтлин. – Но найдите в себе силы стать счастливой.

– Да, я найду, – отвечает Елена неожиданно горячо. – Обязательно. Он пожалеет о том, что сделал.

На этом их разговор завершается.

– Мама! Мама! – подбегает к ним Алиса. – Папа мне позвонил! И сказал, что сейчас придет!

Елена вздрагивает. Аарон?.. Придет сюда?

– Да? – Кэтлин обнимает дочь и целует в щеку. – Куда придет папа, домой? Тогда нам пора.

– Нет, сюда, в парк! – восклицает Алиса. В ее голосе радость – судя по всему, она любит отца. – Он сказал, что это сюрприз… Ой. – Она закрывает ладошками рот. – А я рассказала о сюрпризе тебе, мамочка.

– Притворимся, что не рассказывала, – подмигивает дочери Кэтлин.

– Что ж, – поднимается с газона Елена, меньше всего на свете желая встретить здесь мужа. – Мне пора. Спасибо за разговор. Возможно, однажды я перееду в ваш чудесный район.

– Будьте сильной, – улыбается ей Кэтлин.

Она не знает, что Елена давно стала такой.

Елена скрывается за деревьями, а когда их ветви прячут ее, оглядывается и издалека видит Аарона в белой рубашке и брюках – пиджак он, видимо, оставил в машине, чего при Елене никогда не делал. На нем большие солнцезащитные очки – они частично скрывают его лицо. Но его улыбку ничто не скрывает.

Елена наблюдает, как Аарон подхватывает Алису и кружит ее в воздухе, а потом нежно обнимает и целует Кэтлин.

Он разрешил себе быть счастливым, но ей, Елене, этого не позволил. Поэтому она решает идти до самого конца. Не отступая. И ничего не боясь.

Алтон ждет ее с нетерпением. Он испуган – тоже видел Аарона, однако сам остался незамеченным.

– Мы едва не попались, – шепчет он. – Нам нужно быть осторожнее.

Елена только молча кивает. Перед ее глазами до сих пор стоит та идеальная картинка, на которой Аарон улыбается, кружит дочь и обнимает другую женщину.

Они возвращаются в торговый центр, где Елена переодевается в брючный костюм, садятся в машину и направляются в дом Мунлайтов. Алтон урывает еще один поцелуй в щеку и, окрыленный, уезжает. А Елена остается одна.

Вечером, когда на город опускается темнота, Елена с книгой в руках выходит в сад и встречает там девочку лет шести, которая забралась на садовые качели. Девочка кудрявая, со вздернутым носиком и упрямым подбородком. На ней персиковая пижама и туфли на липучках.

Увидев Елену, девочка пытается сбежать, однако у нее не получается. И она стоит перед Еленой потупив взор.

– Извините, миледи, – строчит она, очаровательно проглатывая звук «р». – Я ослушалась бабушку и выбежала из комнаты, потому что мне ну очень хотелось покачаться. Я больше не…

– Так это ты – Клэр? – с улыбкой спрашивает Елена, садясь перед девочкой на корточки. Это и есть внучка миссис Карпентер.

– Я, – шмыгает та носом.

– Ты сбежала от бабушки? – уточняет Елена.

– Да, – вздыхает Клэр.

– Потому что хотела покачаться?

Вздох девочки становится еще тяжелее.

– Тогда давай немного покачаемся вместе, – предлагает Елена.

– А можно? – загораются глаза девочки.

– Можно.

Они усаживаются на качели вдвоем и начинают раскачиваться. Клэр довольно быстро осваивается и начинает болтать с Еленой обо всем на свете. Обо всем на свете – это о дождевых червях, черных дырах, мультике про фиолетового медвежонка, шоколаде с поп-корном и куклах. А потом Клэр замечает у Елены книгу – большую, с яркой обложкой.

– А про что она? – спрашивает Клэр с интересом.

– Это книга про Питера Пэна, – отвечает Елена и гладит кончиками пальцев корешок.

– Интересная?

– Конечно. Ты что, не видела мультфильм про Страну детства? – спрашивает Елена.

Клэр мотает головой. Нет, не видела. Тогда Елена начинает читать ей книгу о нежелающем взрослеть мальчике. Ее голос хорошо поставлен и неспешен, и Клэр с восторгом слушает Елену, сидя рядом с ней на качелях, укрытая теплым пледом – на улице холодает. А потом Клэр неспешно засыпает и утыкается носом в предплечье Елены.

Елена откладывает книгу и внимательно смотрит на девочку. Отчего-то ей хочется улыбаться – малышка вызывает у нее самые теплые чувства. Она поправляет плед – будить Клэр жалко. Однако та сама просыпается – прибегает миссис Карпентер, которая потеряла внучку. Она забирает Клэр и рассыпается в тысяче извинений.

– Все в порядке. Идите спать, – мягко говорит Елена, видя, как Клэр зевает.

– Эта негодница больше не потревожит вас, миледи, – уверяет ее экономка. – Простите мою невнимательность!

– Перестаньте. Ничего страшного не случилось. Завтра я почитаю тебе еще, – подмигивает Елена Клэр, и та машет рукой ей на прощание – хозяйка дома ей очень понравилась.

Бабушка с внучкой уходят, а Елена с ногами забирается на качели – несвойственный ей поступок. Она закрывает лицо руками и дает себе волю немного побыть слабой – беззвучно плачет.

Елена не видит, как на террасе второго этажа стоит Аарон и внимательно наблюдает за ней, положив ладони на перила.

Когда Елена покидает сад, на террасе его уже нет.

Они сталкиваются в полутемной гостиной.

– Ты сегодня ночуешь дома? – равнодушно спрашивает Елена. На ее красивом лице нет и следа от пролитых слез.

– Да, – отвечает Аарон. – Как прошел аукцион?

– Отлично. Как и всегда. Думаю, твой секретарь уже отчитался тебе, – говорит Елена.

– Я должен был спросить об этом и у тебя, – усмехается Аарон и ослабляет узел на галстуке. – Вежливость и учтивость – разве не это основа аристократического поведения?

– Основа, – отвечает Елена. – Для аристократов.

Это тонкий намек на то, что в Аароне нет голубой крови. Он прекрасно это понимает и усмехается.

– Подойди ко мне, – вдруг велит он Елене.

– Зачем? – ее бровь удивленно поднимается.

– Подойди, я сказал.

Елена исполняет его пожелание – расстояние между ними всего ничего.

Аарон кладет тяжелые ладони ей на плечи и изучающе смотрит на Елену, чуть склонив голову. Он стоит к ней так близко, что она чувствует его дыхание – кажется, Аарон вот-вот ее поцелует.

– Что тебе нужно? – спрашивает Елена. – Вспомнил о супружеском долге?

Она и сама не знает, откуда у нее силы так разговаривать с мужем.

– А ты хочешь этого? – задает встречный вопрос Аарон.

Елена хрипло смеется. Так она пытается скрыть страх – вдруг ему все известно?

– Или ты все еще в мыслях о том музыканте? – муж склоняется к ее уху и шепчет: – Будь осторожна.

Елена выдыхает про себя – он ничего не знает, раз говорит о Чете.

«И ты будь осторожен», – думает она.

– А ты сам… хочешь этого? – Елена смело развязывает пояс и скидывает вниз платье. Легкий шелк покорно падает к ее ногам. Ей вдруг кажется, что она – не законная супруга, а соблазнительница, когда как настоящая жена Аарона – Кэтлин. И соблазняет она нелюбимого.

Аарон несколько мгновений разглядывает идеальную фигуру Елены, а потом вдруг поднимает платье и накидывает на нее.

– Так можно и простыть. Доброй ночи, – бросает он и идет на второй этаж, в свою спальню.

Елена потуже затягивает шелковый пояс и тоже поднимается наверх.

«Я люблю тебя», – пишет она Чету перед сном.

«И я тебя», – тотчас отвечает он.

Скоро все будет хорошо.

Елене снится, что на ней надета корона из сверкающего голубого льда. И под лучами солнца она тает.

Гордо голову вскинув, поднимаюсь я с трона.

Королевой не быть – покидаю дворец.

На холодном полу оставляю корону,

Королевское сердце запечатав в свинец.

Глава 22

Лунный-лунный лес

Когда я увидел тебя – пропал.

А сейчас пропадаю оттого, что не вижу тебя.

Кристиан бежит по темной дремучей чаще, выбиваясь из последних сил. За ним – погоня. Кто-то очень хочет поймать его. Для чего, Крис не знает, но знает, что не должен останавливаться, иначе произойдет что-то страшное. И он продолжает бежать, задыхаясь от нехватки кислорода и страха. Ветки хлещут его по щекам, корни пытаются ухватить за ноги.

Погоня тоже не отстает.

Крис вдруг запинается, падает и скатывается вниз по пологому лесному склону. Он оказывается перед огромным хрустальным гробом, который висит на железных цепях, – каждая из цепей обмотана вокруг ствола огромного дерева.

Сквозь крышку хрустального гроба Крис видит спящую Диану, одетую в белоснежное платье. Он хочет открыть крышку, разбудить девушку, однако слышит за спиной хруст веток.

Погоня нагнала его.

Крис резко оборачивается и видит трех человек: самого себя, женщину с размытым лицом и мальчика. Все они тянут к нему руки. Крис кричит и… просыпается.

Он сидит на своей кровати, в залитой лунным серебром комнате, и тяжело дышит. Глупый сон, детский, но ужасно страшный. По вискам текут капли пота, дыхание отрывистое и тяжелое. Пальцы подрагивают – будто на их кончиках магия, готовая вот-вот сорваться.

Жаль, что Кристиан – взрослый мальчик. И давно уже не верит в волшебство.

Крис встает и идет на лоджию, откуда виден ночной город и нависшее над ним небо, которое кажется перевернутой пропастью. Того и гляди оно утянет в себя.

Сигарета помогает Крису прийти в себя. Он курит, глядя на свои ладони, лежащие на перилах. Он плохо спит почти весь этот год. Раньше, до того как Крис обо всем узнал, сны был другие. Он походили на обрывки затерявшихся воспоминаний, непонятные вспышки, всполохи фантазии…

Горький вкус алкоголя на губах. Пустая дорога. Расплывающиеся огни фонарей. Скорость.

Резкий рывок, поворот, визг колес.

Перевернутая машина.

И снова скорость. И снова огни, похожие на потерявшие четкость звезды. И снова забытье.

Тогда эти сны казались бессмыслицей. Но напрягали Криса тем, что повторялись из раза в раз. Словно кто-то в его голове несколько раз в неделю нажимал на репит. Они повторялись опять, и опять, и опять. И каждый раз Крис просыпался с ощущением внутреннего ужаса, хоть и не понимал, что происходит в этих его снах.

А когда понял, прошло слишком много времени.

Он закуривает вторую сигарету – ему не слишком нравится запах и вкус никотина, но сам процесс помогает ему успокоиться.

Сизый дым летит в черный ночной воздух и растворяется в нем.

Крис прикрывает глаза, вспоминая тот день, когда сны перестали быть снами и стали реальностью. Частью его прошлого. Тем, от чего ему никогда не избавиться. Никогда не отмыться.

Софи всегда говорила, что человеческий мозг – удивителен и в нем сокрыто множество тайн. Однако Кристиан лишь смеялся – ему казалось, что нет ничего проще, чем человек. Теперь же он убедился в собственной неправоте.

Его мозг открыл ему страшный секрет.

Это произошло в Италии около двух недель назад. Вместе с друзьями Крис ехал к морю – их ждали элитный курорт и огромное бунгало, которое они забронировали, чтобы отметить день рождения Адрианы. Кто такая Адриана, Крис уже и не помнил, – люди мелькали в его жизни так же быстро, как дома, мимо которых он гнал на скорости.

Было весело, гремела музыка, красивые загорелые девушки с бокалами в руках высовывались из люка лимузина и что-то весело кричали теплой итальянской ночи. Море уже было близко – воздух пропитался солью и свежестью.

Кто-то стал открывать шампанское – и неудачно. Пробка выстрелила прямо в водителя, и тот от неожиданности резко дернулся. Рука, лежащая на руле, – тоже. Лимузин частично оказался на встречной полосе. Мчащаяся навстречу небольшая юркая машинка, пытаясь уйти от лобового столкновения, вылетела в кювет.

Лимузин затормозил на обочине, водитель первым вылетел из машины и бросился к месту аварии. Остальные тоже покинули салон. В том числе и Крис, почему-то продолжающий сжимать бокал.

Он стоял и смотрел на происходящее затуманенным взглядом, а в его памяти одна за другой вспыхивали картинки – те самые, из беспокойных снов. Только теперь Кристиан видел кое-что еще. И понимал, что это было на самом деле.

Ночь. Дорога. Скорость. Резкий поворот.

Чужая перевернутая машина – Кристиан смотрит на нее из окна, и все перед его глазами двоится. Однако он точно знает, что в машине есть люди. Люди, которые не могут выбраться. Раненые люди.

Квартира старшего брата. Адам помогает Крису идти по темному коридору и заводит в гостевую спальню.

«Тебе нужно поспать, – говорит брат хрипло. – Я все решу».

«Там… кто-то… был», – произносит Кристиан нетрезвым голосом, с трудом воспринимая реальность.

«Все хорошо. Я поговорю с отцом», – твердо отвечает Адам.

Крис ничего больше не помнит, но ему достаточно и этого, чтобы понять: он сел за руль нетрезвым и спровоцировал аварию. А потом, испугавшись, уехал с места происшествия и спрятался у старшего брата. Тот обо всем рассказал отцу. И отец решил эту проблему, после чего отправил Криса из страны. Сам Крис все забыл – подействовал алкоголь, а брат и отец не стали ему ничего говорить.

До этого момента Крис гадал, почему отец вдруг так внезапно решил выслать его в Европу. А теперь все стало на свои места.

Он схватился за гудящую голову, не зная, что делать, и разрываясь от чувства вины и стыда. Это не укладывалось в его голове – как он мог напиться до такого состояния и сесть за руль? Как мог уехать с места происшествия, не став помогать людям? Что он натворил, черт побери?!

– Что с тобой? – спросил кто-то из приятелей. – Ударился?

– Нет, – прохрипел Крис. – Все в порядке.

– Точно? – один из парней положил ладонь Крису на плечо, однако тот в ярости скинул ее с себя. Успокоиться получилось с трудом.

Ничего серьезного не произошло – и в лимузине, и в улетевшей в кювет юркой машинке все остались целы и невредимы. Однако этот случай стал катализатором для мозга Кристиана Уилшера.

Возможно, те люди серьезно пострадали. А может, даже погибли. Иначе бы отец не стал так за него беспокоиться. Эта мысль мучила Криса так, что он чувствовал, будто сходит с ума.

«Убийца, убийца, убийца», – пульсировало в его голове.

Впервые в жизни Кристиан чувствовал презрение по отношению к себе самому.

На следующий день он уже летел в Нью-Корвен, не предупредив семью, и его появление на пороге дома стало большой неожиданностью для отца.

– Ты что тут забыл, идиот? – изумленно спросил тот. – Ты же должен быть в Италии!

– Я решил немного времени провести с вами, – отозвался Кристиан, глядя на отца болезненными глазами, в то время как Софи обнимала его.

– За мной! – потребовал отец. – Вещи не уносить, – мимоходом велел он дворецкому. – Он сегодня же улетает обратно.

– Клинт, – возмутилась Софи. – Что с тобой? Наш сын только что прилетел из другой страны, почти год его не было дома, нам нужно хотя бы поужинать вместе!

– Потом! – рявкнул на нее муж, схватил сына за предплечье и потащил в свой кабинет. Там, захлопнув дверь, он сердито спросил:

– Зачем вернулся?

– Ты мне не рад, па? – выдавил из себя улыбку Кристиан.

– Дело не в этом! – топнул ногой Клинт Уилшер. – А в том, что…

– Что я кого-то убил? – оборвал отца Крис.

– Не убил, а причинил тяжкие… – На этом Клинт потрясенно замолчал и ослабил галстук на могучей шее. – То есть я хотел сказать, что…

Кристиану вновь пришлось его перебить.

– Я все вспомнил, па. Прошлым летом из-за меня произошла авария, когда я был пьяным. Адам сообщил тебе об этом. И, наверное, ты решил эту проблему, – сказал он с горькой усмешкой. – Только знаешь, это меня не отпускает. Я с ума схожу. Значит… я не убийца? Эти люди живы?

– Живы, – ответил отец, понимая, что лучше вести честный разговор.

– Что с ними? Все хорошо, да? – наивно, словно большой ребенок, спросил Кристиан.

– Все хорошо.

Отец сердито сощурился.

– Правда? Я ведь узнаю, если это не так, – жалко улыбнулся Крис.

– Сядь, – велел Клинт, доставая из бара бутылку коллекционного виски, и Кристиан покорно опустился в одно из кресел. – Выпей. И выслушай меня.

Крис сидел и слушал скупой рассказ отца о том, что год назад ему позвонил Адам и рассказал о том, что к нему приехал пьяный младший брат, попавший в аварию. Адам связался с отцом, тот – с департаментом полиции. И узнал, что двое – женщина и ее несовершеннолетний сын – находятся в одной из больниц в тяжелом состоянии. Женщина – в коме. Ребенок – на грани между жизнью и смертью.

Клинт Уилшер задействовал все свои связи, чтобы никто не узнал правды. Он не собирался отправлять своего сына в тюрьму. Он защищал его так, как мог.

Говорят, что правда – младшая сестра боли. И та правда, которую за несколько минут узнал Кристиан, ранила его настолько глубоко, что от этой внутренней боли он задыхался.

Он не хотел. Он действительно не хотел.

– Пап, а почему ты им не помог? – спросил вдруг Крис дрожащим голосом. Его голубые глаза блестели.

– Потому что я помог тебе, – ответил отец и отвел взгляд. – Да и вообще, сначала было не до этого. А когда я спохватился, оказалось, этих двоих уже перевезли в госпиталь Кери. Кто-то влиятельный тайно оказал им поддержку. И оказывает ее до сих пор. Но ты не волнуйся, мой мальчик. Я держу руку на пульсе. Все под контролем. Женщина и ее сын – живы и восстанавливаются. Полиция закрывает дело за неимением состава преступления. Все выставили так, будто в аварии виновата она сама.

– Что?.. – выдохнул Крис.

– Кроме того, мои люди разговаривали с этой женщиной и дали понять, что ей не стоит лишний раз открывать рот. Не волнуйся. Отец обо всем позаботился.

– Позаботился, – эхом повторил за ним Кристиан и медленно встал. – Ты это называешь заботой?

– А чем ты это называешь? – моментально рассердился отец.

– Преступлением, па, – с трудом произнес Крис. – Я совершил преступление. И ты – тоже. Но ты не должен был, понимаешь? Ты не должен был…

– Я лучше знаю, что должен был делать, а что – не должен! – Отец тоже вскочил на ноги и хлопнул ладонью по столу. – Не смей меня критиковать! Я сделал для тебя все, что мог! Умей быть благодарным и не копируй свою мать! В свое время я и для нее сделал все, что мог, а она…

Клинт оборвал себя на полуслове.

Крис отшатнулся в сторону, словно ему дали пощечину. Про мать отец говорил впервые.

– Прости, – уже более спокойным голосом произнес Уилшер-старший. – Само сорвалось. Сейчас ты должен успокоиться и прийти в себя. Завтра возьмем тебе билеты в любую точку мира.

– Я хочу остаться дома, – хрипло сказал Крис. Отец внимательно посмотрел на него и вдруг решил:

– Хорошо. Побудь дома. Под моим присмотром. Все равно ведь вернешься, даже если я тебя на другой континент отправлю.

На этом их беседа завершилась. И Крис остался в Нью-Корвене, но сделал это с тайным умыслом – он хотел узнать имена тех, кто пострадал по его вине. Отец называть их, разумеется, не стал. Брат тоже категорически отказался.

– Зачем тебе ворошить старое? – устало спросил Адам, когда они встретились в каком-то баре на предпоследнем этаже небоскреба.

– Я хочу узнать, что с ними. Хочу помочь.

– А понести наказание ты не хочешь? – вдруг со стуком поставил на стол свой стакан Адам.

– Я готов это сделать. Прямо сейчас могу пойти в участок! – глухим голосом сказал Крис.

Старший брат вздохнул и подался вперед, скрестив под подбородком пальцы.

– Пойми одну вещь – отец сделал все, чтобы тебя отмазали. Вовремя избавился от камер, на которых был виден номер твоей машины. Заплатил свидетелям, которые видели тебя во время аварии. Оказал одну сомнительную услугу начальнику бюро взамен на его лояльность. Он все сделал, братишка. Если ты сейчас начнешь ворошить это, если пойдешь в полицию и признаешься, если благородно возьмешь вину на себя, то дело не ограничится тем, что тебя посадят. Пострадает и отец – в первую очередь, его репутация. Ты этого хочешь? – проницательно посмотрел на Криса Адам. – А ведь у отца сердце в последнее время стало слабее. Если правда всплывет, это его подкосит. Понимаешь?

Кристиан понимал. Но также понимал, что не может сидеть сложа руки.

– Ты можешь просто назвать их имена? – спросил он.

Адам лишь покачал головой.

– Нет. Оставь это. Просто забудь, как страшный сон. И живи дальше.

Вместо ответа Крис залпом выпил коктейль, горчащий на губах.

– Как ты это вспомнил? – удивился между тем Адам. – Ты же был ужасно пьян. Даже говорил с трудом.

– Сам не знаю, – пожал плечами Крис. Он в подробностях рассказал брату о том, какие картинки видел после аварии в Италии. А брат внимательно его слушал и качал головой.

– Жаль, что твоя память сыграла с тобой злую шутку, – сказал старший брат. – Но я верю, что все будет хорошо. Забудь об этом, – повторил он. – И живи счастливо.

Но забыть это Крис не в силах. Жить счастливо – тем более.

Поэтому и скуривает уже третью сигарету, бездумно глядя на ночной город. Что делать, он так и не решил. Все, на что оказался пока способен, – обратился кое к кому с просьбой выяснить имена поступивших прошлым летом в госпиталь Кэрри матери и ребенка.

Крис хочет увидеть их. Он не знает, станет ли извиняться или просто будет наблюдать за ними издалека. Но ему чертовски стыдно за свой поступок. Мысленно он просил у них прощения не один десяток раз.

Больше Кристиан в эту ночь не засыпает. До рассвета, похожего на небесную лаву, он сидит на террасе и рассматривает, как завороженный, картину, купленную им на аукционе.

«Моя луна» называется она. И разглядывая ее, Крис думает о Диане.

Она – настоящая заноза в его сердце, от которой он никак не может избавиться. И даже сейчас, в ситуации, когда Кристиан с ума сходит от своих воспоминаний, Диана не оставляет его.

Он и картину эту купил из-за нее.

Еще давно, несколько лет назад, рассматривая с Софи репродукции работ Люсьена Луазо, Крис полюбил эту картину. Она почему-то ужасно напоминала ему Диану. Тогда он даже спросил у Софи, где она сейчас находится – в музее или в частной коллекции?

«Она пропала еще во время Второй мировой войны, милый, – вздохнула мачеха. – И никто не знает, где она, как и местонахождение еще нескольких ранних работ Луазо».

А потом Крис узнал, что эта прекрасная картина нашлась и будет продаваться на благотворительном аукционе.

Он сделал все, чтобы ее купить, удивив и отца, и мачеху. Уилшер-старший даже подумал, что в младшем сыне проснулась предпринимательская жилка, и он решил заняться предметами искусства. Клинт был бы весьма разочарован, узнай он, что Крис купил эту картину из-за Дианы Мунлайт.

С Дианой Крис встретился только один раз – в клубе, совершенно случайно. И, конечно же, рядом с ней снова отирался этот придурок Лестерс, с которым съедаемый ревностью Крис даже подрался.

Он безумно скучал по Мунлайт, злился на нее, злился на себя, злился на весь мир. Но вместо того чтобы просто обнять, неожиданно встретив, решил высказать ей все, что о ней думает. А потом, когда она ушла вместе с актеришкой, Крис сидел в комнате отдыха, послав всех к черту, и думал о том, какой он идиот.

После рассвета Кристиан возвращается в гостиную, делает себе хлопья с молоком и включает телевизор, попадая на новости.

– В громком деле о похищении двух девушек появились новые доказательства, которые могут привести к перестановкам в мэрии Нью-Корвена, – вещает с экрана уверенным голосом ведущая. – Как стало известно, родители преступника, похитившего мисс X и мисс Y, занимают высокие руководящие посты, а также входят в близкое окружение мэра и некоторых других политических деятелей. Благодаря их вмешательству расследование, в котором обвиняемым был их сын, велось с грубыми нарушениями. Кроме того, пострадавшие девушки были подвергнуты психологическому давлению. Так, мисс X, получившая многочисленные повреждения на лице, буквально преследовалась рядом журналистов, поощряемых родителями обвиняемого. Мисс Y несколько раз получала предложения поменять свои показания за щедрое вознаграждение. Об этом обе пострадавшие заявили в суде.

Крис мрачно смотрит на экран – на фоне здания суда он видит двух хрупких девушек, которые прячут лица за больничными масками и солнечными очками. Рядом с ними стоят адвокаты и широкоплечие мужчины в костюмах – видимо, охрана. Многочисленные журналисты пытаются взять у них интервью.

Затем картинка меняется – оператор показывает обвиняемого в преступлении, который также в маске и кепке с большим козырьком. Его руки закованы в наручники – из здания суда обвиняемого отправят в тюрьму, где он содержится в одиночной камере для собственной же безопасности. Кое-что из заключенных уже пытался устроить над ним самосуд, узнав, за что его арестовали.

– Напомним, что все фигуранты дела сохраняют инкогнито – их личности неизвестны. Однако вчера после завершения заседания произошел неприятный инцидент – неизвестный сорвал с лица обвиняемого маску, – продолжает ведущая.

Кристиан видит, как к арестованному подбирается какой-то тип и вдруг ловко сдирает маску, чтобы вспышки тотчас ослепили его искаженное страхом и злостью лицо.

– После данного инцидента появилась информация, что обвиняемый – двадцатичетырехлетний Бен Хеминг, студент школы искусств Хартли.

– Урод, – морщится Крис, видя на экране фотографию Бена Хеминга. Разрушил жизни двух девчонок.

Ложка вдруг выпадает из его ослабевших пальцев.

А чем он лучше этого подонка?

По его вине тоже пострадали двое.

Чем. Он. Лучше?

Кристиан закрывает лицо ладонями. Он сидит неподвижно, не чувствуя времени и пространства, до тех пор, пока не начинает звонить телефон – долго и настойчиво. Только тогда Крис приходит в себя и отвечает на звонок.

– Слушаю, – говорит он приглушенно.

– Я достал то, что ты просил, приятель, – слышит он голос человека, к которому обратился за помощью. – Пришлось попотеть, чтобы взломать систему госпиталя, но я справился. И нашел тех, кого ты искал.

Момент истины.

– Отлично, – отвечает Крис, откашлявшись. – Когда пришлешь?

– Когда ты отдашь мне все бабки, – хохочет хакер. У них уговор – пятьдесят процентов до и пятьдесят после выполнения работы.

– Я переведу в течение пары минут, – обещает Кристиан, отключается и открывает приложение мобильного банка. Деньги мгновенно улетают на чужой счет. И почти тут же на почту Криса приходит письмо, в котором всего лишь три файла. Один называется «Эштан Винтер». Второй – «Мэган Винтер». Так зовут пострадавших. Третий файл называется иначе – «Опекун».

В файлах содержится вся информация – диагноз, анамнез, лечение. Вся личная информация – от номера телефона до группы крови. И фото.

Кристиан смотрит на эти фото и видит мальчишку лет одиннадцати с серьезными взрослыми глазами и обычную улыбчивую женщину лет сорока. Мать и сын. Те, чьи жизни он едва не отнял.

Ему стыдно смотреть им в глаза – пусть он видит их только на фото.

Крис читает всю информацию, что ему прислали, не понимая большинства сложных медицинских терминов. Однако это не мешает ему осознать, что состояние и матери, и сына было весьма тяжелым, и сейчас они заново учатся жить, проходя длительную и дорогостоящую реабилитацию.

А потом он открывает третий файл, в котором указан опекун.

Ему хочется, чтобы опекуном оказался кто-то из людей отца или брата – может быть, они все же помогали миссис Винтер и ее сыну, может быть, они все же пытаются загладить вину Криса. Однако он видит совсем другое. То, чего не ожидал увидеть.

Их опекуна зовут Санни Ховард. У нее рыжие волосы, теплые карие глаза и едва заметные ямочки на щеках. И она прекрасно знакома Крису.

Это та самая Санни.

Та самая девчонка с огненными волосами, с которой он общался год назад. Девочка-музыкант с волевым характером и звонким смехом, которую он однажды спас в саду виллы Мунлайтов. Которую поцеловал на острове Лампфорт. Которая не постеснялась ударить его между ног.

Кристиан смотрит на ее фото и не может поверить собственным глазам.

Нью-Корвен – многомиллионный город. Столица с огромным количеством жителей и туристов. Как он мог почти убить ее родственников?

Почему она?

Почему, черт побери, это она?!

Он вдруг вспоминает их прошлогодний разговор, когда он пьяный приехал к ее дому и кричал, что любит.

«Был за рулем в таком состоянии?! Ты же мог столько глупостей наделать… Как же тебя не заметили полицейские?»

«Я отлично вожу. Даже когда пьян. Круто, да?»

«Не делай так. Если ты выпил, не садись за руль. Не надо».

«Не буду».

Он пообещал Санни не делать этого. А потом едва не убил ее родных.

Ублюдок.

Крис кричит от неожиданного порыва ярости к самому себе, вскакивает, переворачивая стол с ноутбуком, и бьет кулаком в стену – один раз, второй, третий. Бьет до крови. И падает на диван, не веря в происходящее.

Его мысли – дремучий лес. А сам он напоминает уставшего путника, который в этом лесу заблудился.

С трудом успокоившись, Крис пытается понять, что должен делать дальше. Вся его жизнь, несмотря на безответную любовь к Диане, была довольно легкой, и никаких тяжелых решений он не принимал. Он не брал на себя ответственность. Он жил весело и свободно, как морской соленый ветер. А теперь должен по-взрослому решать, что делать.

Послушать брата и отца и просто жить дальше?

Или послушать собственную остро колющую, как ножевая рана, совесть?

Если он выберет первое, его жизнь, несомненно, будет такой же легкой, как раньше.

Если второе – его ждет ответственность за содеянное. Больше того, если он решится признаться во всем (и где взять столько смелости?), то тогда пострадает его отец. Человек, который всегда его защищал – несмотря ни на что.

«Ты не должен быть таким», – вспоминает он голос Санни.

Крис не знает, что выбрать. Он мечется, злится, ненавидит себя, проклинает свою тупость.

А потом решает найти Санни. Зачем – пока сам плохо понимает.

Он не помнит, где она живет, у него больше нет номера ее телефона, но ему удается вспомнить, что она играла в рок-группе под названием «Связь с солнцем». Кристиан ищет группу в Интернете и выходит на страницы парней-музыкантов в Инстаграме. Однако понимает, что Санни с ними больше не работает – вместо нее в группе другая девушка.

Крис все же набирается решимости написать сообщение одному из парней – басисту, забитому татуировками, у которого неожиданно большое количество подписчиков.

«Как я могу связаться с Санни Ховард?»

«Пошел к черту», – отвечает ему Чет, и Крис хмурится.

«Серьезно, мужик, мне нужна Санни», – быстро, путая буквы, набирает он.

«Раз нужна – ищи», – сообщает Чет и больше не отвечает Уилшеру.

Потом до Кристиана вдруг доходит, что вся информация про Санни, включая контактный телефон, есть в том самом файле, который ему прислали. Он нервно смеется – вот придурок!

Прежде чем набрать номер Санни, Крис нервно меряет комнату шагами. Ему нужны силы, чтобы решиться услышать ее голос. Но когда слышит, внутри все равно все замирает.

– Привет, – говорит он тихо. – Это Крис. Крис Уилшер.

Санни молчит.

– Ты же помнишь меня? – продолжает Кристиан. – Не могла забыть.

– Что ты хочешь? – спрашивает Санни холодно.

– Давай встретимся. Я хочу с тобой поговорить.

– Извини, у меня нет времени. И… где ты взял этот телефон? – в голосе девушки настороженность.

– Какая разница? Главное, что я нашел его. Где ты? Я приеду, куда угодно.

– Извини, я занята. Не звони больше, – отвечает Санни и сбрасывает звонок.

– Это я виноват, – произносит Кристиан, глядя в стену и слушая частые гудки. – Это я виноват в том, что стало с твоими родными.

Но Санни не слышит его. И больше не отвечает на его звонки.

Тогда Кристиан решает ее найти, чтобы поговорить с глазу на глаз. Он снова просит помощи у того же знакомого хакера, чтобы тот помог отследить местоположение Санни по номеру ее телефона. Однако его нет в сети, и Уилшер то и дело проверят почту – ждет ответа.

Ему звонит Софи – мачеха хочет собрать всю семью на выходных. Ей важно, чтобы родственники общались, а семейные ценности она всегда ставила на первое место. Крис обещает ей приехать, ловя себя на мысли, что хочет все ей рассказать. Пожаловаться, получить совета. Но он понимает, что не может сделать этого, и просто вздыхает, слушая, как Софи рассказывает о сестре.

– Что с твоим голосом? – вдруг спрашивает мачеха.

– Все в порядке, – отвечает Крис.

– Не в порядке. Я же слышу, что ты странный. Расскажи, что случилось. Может быть, я могу тебе помочь? – в голосе Софи искренняя теплота.

– Тут такое дело… Один мой друг совершил кое-что плохое. Он хочет раскаяться, понести наказание, но если он сделает это, то подставит близкого человека. Друг просит совета, но я не знаю, что сказать ему, – отвечает Кристиан. Он все еще помнит разговор с Адамом об отце. Если он пойдет в полицию, то подставит отца.

– Скажи другу, что правда превыше всего, – говорит Софи.

– Понимаешь, если эта правда всплывет, близкий человек моего друга пострадает, – думая об отце, продолжает Крис.

– А если она не всплывет, пострадает твой друг, – задумчиво отвечает Софи. – Что он сделал?

– Из-за него много всего плохого натерпелись другие люди. И теперь ему стыдно за свои действия. Он не знает, куда себя деть. Мечется в поисках ответа. Почти сломался.

– Грустно это слышать, – вздыхает Софи. – Но нужно помнить важную вещь – никто не отменял ответственность за совершенные поступки. Ответственность нужно нести до самого конца и не искать оправданий. Меня воспитывали в старых традициях, Кристиан, в которых не последнюю роль играла вера в справедливость. Поэтому я считаю, что нужно покаяться за содеянное и понести наказание – и другу, и его близкому человеку, если тот виноват.

– А если этот близкий человек обидится? – спрашивает Крис. – Если ему будет больно?

– Если это действительно близкий человек, он все поймет. Нести ответственность за содеянное – это важно, – повторяет Софи. – Твой отец, конечно, не согласится со мной – он совершенно другой закалки. Но я могу посоветовать лишь это. Надеюсь, – ее голос становится встревоженным, – ты говоришь не про себя, милый.

– Нет, что ты, – отмахивается Крис. – Я про друга. Он просто вынес мне мозги своим нытьем.

– Тогда я спокойно, – отвечает Софи, и они болтают еще целых полчаса.

Вскоре друзья зовут его на очередную тусовку, но Крис отказывается. Вечер он проводит, разглядывая фотографии Дианы в Инстаграме и слушая ее песни – красивые, то согревающие и успокаивающие, то хлесткие и разрывающие на части. Правда, сильный вокал кажется Крису чужим из-за обработки. Зато ему безумно нравятся музыка и слова. Он даже пытается подпевать и ухмыляется – выходит забавно.

Наверное, когда Диана узнает, что он совершил, то снова назовет его мусором. И будет совершенно права.

Хакер выходит на связь лишь ночью и соглашается на работу, озвучив стоимость. Наверняка он ее завысил, но Крису все равно. Он хочет найти Ховард. И не намерен отступать.

На следующий день он получает адрес, по которому находится в данный момент Санни Ховард – вернее, ее телефон. Он едет туда и видит большой охраняемый особняк, в котором расположена звукозаписывающая студия. Попасть внутрь у него не получается. А Санни не выходит за его пределы – скорее всего, она находится в студии постоянно.

Хакер пробивает для Криса еще немного информации – звукозаписывающая студия принадлежит лейблу «Биг-Скай Рекордс», владельцем которого является Николас Мунлайт. Именно в этом особняке записывает песни Диана Мунлайт.

Крис не идиот – он отлично понимает, что это не просто совпадение: Диану и Санни что-то связывает. Возможно, она – музыкант Дианы. И возможно он увидит Санни на концерте Ледяной стервы. Или даже спросит о ней у Мунлайт. По крайней мере, так думает Крис. А может быть, ему просто хочется найти достойный повод, чтобы побывать на первом концерте Дианы.

Он покупает билеты в ВИП-ложу. И ждет – благо ждать ему остается совсем недолго. Первый концерт Дианы Мунлайт, о котором трубят все СМИ, вот-вот состоится.

В день, когда Кристиан едет в спортивно-концертный комплекс «Скай-Арена», происходит кое-что важное.

Он сидит позади рядом с сестрой и мачехой, отец и охрана едут в другой машине – Крис надеется, что если они придут к Диане в гримерку всей семьей, она не посмеет его выгнать. У них с Софи всегда были теплые отношения. Сибил обожает музыку Дианы. Да и его отца Ди уважает – как-никак он главный партнер Николаса Мунлайта. Сооснователь «Крейн Груп». С ними нет только Адама – у него важные переговоры с партнерами где-то в Юго-Восточной Азии.

Когда они въезжают в Болдридж, Сибил решает открыть окно и сделать несколько снимков для сториз.

– Закрой, – велит Софи.

Сестра отмахивается. Из открытого окна машины дует ветер прямо в лицо Кристиана.

– Подожди мама, мне надо снять «Скай-Арену» издалека для сторис!

– Сибил!

Но она словно не слышит мать и чуть ли не по пояс высовывается в окно.

– Сибил, немедленно прекрати. Это небезопасно, – сердится Софи.

Сибил неохотно закрывает окно, и в это же время их машина резко тормозит – откуда-то до них доносится громкий и противный скрип колес. Спереди случилась авария, к счастью, небольшая.

В глазах Кристиана вдруг темнеет.

Открытое окно, из которого дует ветер.

Резкий рывок.

Визг шин.

Кристиан хватается за виски.

Он вспоминает кое-что еще о прошлогодней аварии. Кое-что важное…

Все-таки человеческий мозг – великий фокусник.

Подари мне свою улыбку

И брось пару ласковых фраз.

Заплачу за свою ошибку.

Улыбнись мне. В последний раз.

Глава 23

Мир, в котором не падают звезды

У бездны твои глаза. У неба – голос.

Я сижу на деревянной скамье и смотрю вверх, на темное ночное небо. Сегодня оно похоже на черное поле с редкими светящимися цветами. Небо вбирает в себя гул мегаполиса, и я слышу лишь отголоски его эха. Звезд мало – из-за светового загрязнения их почти не видно, зато ярко светятся спутники и огни идущего на посадку самолета – я провожаю его глазами.

Странно, но сегодня, в день перед концертом, я спокойна – так, как может быть спокоен человек, которому нечего терять. Как говорила бабушка: «Дважды не умереть, не родиться». И я просто жду.

Мне кажется, будто завтрашний день станет границей – между моим прошлым и будущим. Он поставит финальную точку во всем, что со мной происходит. И повернуть назад я уже не смогу.

Умом я понимаю – это просто часть моей работы, ничего больше. Просто работать нужно будет не в студии, а на стадионе. Но сердце считает иначе. Сердцу кажется, будто это сломает меня окончательно. Закроет дверь в мир музыки. А без музыки не станет и меня.

Я размышляю обо всем этом отстраненно, без паники, сожаления или страха.

Я принимаю это, глядя на небо.

По нему, между двумя едва тлеющими звездами, летит еще один самолет – все выше и выше. Я смотрю на него и думаю: куда он летит? В большой мегаполис, в старинный европейский город, на теплые острова?

Мне хочется, чтобы верным оказалось мое последнее предположение – у моря всегда хорошо.

Я никогда не летала на самолете, и сегодня мне очень хочется оказаться на его борту и взмыть в небо. Может быть, однажды у меня получится сделать это.

Рядом со мной садится Майк, держа в руках акустическую гитару – не знаю, зачем она понадобилась ему.

– Не хочешь пойти спать? – спрашивает он. Майк решил, что должен заботиться обо мне, потому что я напоминаю ему младшую сестру.

– Скоро пойду, – отвечаю ему я.

– Завтра нам рано вставать, а ты и твой голос должны отдохнуть, – говорит он. – Волнуешься?

Его вопрос заставляет меня улыбнуться.

– Из-за чего?

– Из-за концерта. Если честно, даже мне немного не по себе – хотя я всего лишь басист, и мое дело – просто играть в сторонке, – признается Майк.

– Нет, я не волнуюсь, – отвечаю я. – Уверена, что все пройдет хорошо.

Я действительно в этом уверена. Мы столько репетировали, что иначе просто и быть не может.

– А злость? – вдруг задает он еще один вопрос. – Ты злишься?

– На кого?

– На Диану. На несправедливую жизнь. На саму себя. Ты отдала ей свой голос. Она стала популярной только благодаря тебе, – хмурится Майк.

– Нет, – качаю я головой. – Я больше не злюсь. Я… Как это называется? Принятие? Я приняла это. – Мне становится смешно, и я толкаю Майка в бок. – Эй, не кисни, приятель! Ты же профи – отыграешь завтра на уровне!

Он улыбается.

– Дай ее мне, – прошу я гитару вдруг. Майк тут же выполняет мою просьбу.

– Она настроена, – только и говорит он.

Я привычно прижимаю корпус гитары к себе. Пальцы левой руки обхватывают гриф, пальцы правой ложатся на струны. Несколько простых аккордов, и я понимаю, как чисто и правильно звучит инструмент. Звук такой насыщенный и яркий, что я не могу остановиться. И играю, играю, играю, глядя в ночное небо.

Я исполняю одну из своих старых вещей, о которых даже забыла – но пальцы помнят. И думаю о том, что поступила правильно. Наверняка в этом черном небесном поле собирают светящиеся цветы бабушка и дедушка, и я уверена – они знают, что я поступила верно – спасла тетю и брата. А музыка – музыка всегда будет со мной. Как и любовь к Дастину.

Я действительно спокойна.

Когда я заканчиваю играть, понимаю, что на моих губах – полуулыбка.

– Завидую твоему таланту. Ты удивительный человек, Санни, – качает головой Майк.

– Почему? – спрашиваю я.

– Слишком сильная, – говорит он и дружески хлопает меня по плечу. – Не знаю, что бы я делал, окажись на твоем месте.

– Идем спать, – отвечаю ему я. – Уже совсем поздно.

И мы уходим каждый в свою комнату: я – в небольшую спальню, в которой, кроме меня, никого нет, Майк – в спальню, которую он делит еще с двумя парнями. Все мы в последние дни просто живем на студии – тут куча наших вещей и все удобства.

Я закрываю глаза с мыслью о том, что мне просто нужно пережить завтрашний день. И следующую ночь я проведу уже не здесь, а дома – нам обещают двухнедельный отпуск.

Утром за мной заезжает Джессика – возможно, у миссис Мунлайт паранойя, и она хочет, чтобы я всегда была в поле ее зрения. Кажется, она боится, что все может пойти не так – например, я сбегу прямо в день концерта. Меня это веселит – я-то знаю, что никуда не сбегу. Мои тетя и брат – заложники этой фантасмагорической ситуации.

Я принимаю душ и привожу себя в порядок. Заплетаю волосы в длинную косу, надеваю темно-синие джинсы, майку, фланелевую рубашку, кеды. Чуть помедлив, цепляю на шею подарок Дастина – мой счастливый кулон. И, взяв гитару, иду к машине Джессики. На улице тепло, влажно и светло. А на душе ощущение, что я что-то забыла. Что-то важное. Но мои мысли слишком заняты предстоящим концертом, чтобы понять, что именно.

– Зачем тебе гитара? – спрашивает Джессика. Сегодня она вновь во всем черном – брючный костюм, туфли, солнцезащитные очки. Однако надо признать, что этот цвет ей идет.

– Хочу забрать ее домой, – отвечаю я.

Она только пожимает плечами. И мы садимся в машину.

– Как настроение? – весело спрашивает она.

– Обычное, – отвечаю я.

– Странно, – ухмыляется Джессика. – Диана сегодня билась в истерике. Если сосчитать, сколько посуды она перебила, получится двухзначная цифра.

Вот значит как. Диана боится. Нет, вернее, так: с ума сходит от страха. Мне кажется, что я чувствую ее страх даже на расстоянии. Но, как ни странно, я понимаю ее. Наверное, если бы мы были подругами или хотя бы просто хорошо общались, я бы написала ей что-то вроде:

«Эй, Ди, не волнуйся! Мы все сделаем как надо!»

Но мы не в таких отношениях. Я просто сделаю свою работу и уеду, оставив ее купаться в лучах славы.

– Я должна отвезти тебя в «Скай-Арену» – скоро начнется проверка звукового оборудования и аппаратуры, – говорит Джессика, уверенно держа руль. – Как там это у вас называется?

– Саундчек, – подсказываю я.

– Да, точно, саундчек. Как твой голос? Все нормально? – спрашивает весело Джессика. – Сегодня мне было велено стать твоей персональной нянькой.

– Думаю, мой голос в порядке, – отвечаю я с улыбкой и касаюсь шеи. – Я еще не распевалась – с самого утра этого не стоит делать. Но, мне кажется, все хорошо. К тому же вчера меня осматривал доктор, сказал, что все отлично. – Это очередная прихоть миссис Мунлайт. Возможно, ей кажется еще и то, что в день X я потеряю голос. Именно поэтому на стадионе сегодня будет присутствовать фониатр – на всякий случай.

– Как думаешь, – вдруг задумчиво спрашивает Джессика, – почему к Диане не возвращается голос?

Я пожимаю плечами.

– Прошел год. Она должна была давно восстановиться, верно?

– А хочет ли она восстанавливаться? – вопросом на вопрос отвечаю я.

– Как знать. Эмма рвет и мечет – считает, что во всем виноват фониатр, назначивший неправильное лечение.

– Диане нужен психотерапевт, а не фониатр, – говорю я. – Впрочем, не мое дело. А почему ты спрашиваешь? Она тебе нравится? – смеюсь я. Джессика улыбается уголком узких губ.

– Она хорошенькая, но не в моем вкусе, – усмехается Джессика. – В моем вкусе такие, как ты. Горячие и решительные.

И она подмигивает мне. Я снова смеюсь – знаю, что ей нравится меня подкалывать.

– На самом деле я пытаюсь просчитать, что может случиться дальше, – продолжает Джессика. – Для этого я должна быть в курсе всего.

До меня вдруг доходит, что она может использовать информацию о том, что у Дианы нет голоса, для того, чтобы в дальнейшем иметь преимущество над Эммой Мунлайт – ведь Джессика в лагере Аарона Мунлайта. Мне становится не по себе. Возможно, Джессика так добра со мной, потому что хочет перетянуть на свою сторону, когда в «Крейн Групп» начнется «переворот». Но я все же хочу думать, что между нами есть хотя бы какое-то подобие дружбы.

Джессика словно читает мои мысли.

– Однажды мы все-таки станем у руля, – говорит она, уверенно глядя на дорогу. – И тогда я тебе помогу, малышка. Подожди немного.

– Мне интересно, насколько ты железная, – отвечаю я. – Не каждый бы смог обманывать такую, как Эмма Мунлайт.

– Но ты ведь тоже делаешь это, – откликается весело Джессика. – Подумай, насколько железная ты.

Нашу беседу прерывает звонок, и Джессика цепляет гарнитуру, чтобы ответить на него. Ее разговор с неизвестным собеседником короткий и заканчивается тем, что Джессика резко разворачивает машину.

– Придется сделать круг, – говорит она раздраженно. – Я кое-что забыла в доме Мунлайтов.

– Что же? Документы?

– Свой второй телефон, – цедит она с отвращением, – личный. Там есть фото, которые не должны видеть посторонние.

– С подружками? – спрашиваю я.

– С сестрой и племянницей. Естественно, без Аарона, но я должна перестраховаться, – сжимает сильнее руль Джессика. – Он выпал у меня из сумки с документами сегодня утром и закатился под диван – кто-то из горничных нашел. Дьявол! – бьет она по рулю.

– Все в порядке. Сейчас ты просто его заберешь, и ничего страшного не произойдет, – успокаиваю ее я. Джессика ужасно зла из-за своей оплошности.

Мы на скорости влетаем на территорию особняка Мунлайтов. Джессика паркуется неподалеку от сада, велит мне сидеть в машине и убегает.

Я смотрю на роскошный особняк задумчивым взглядом – он все такой же прекрасный, как и год назад. И сад вокруг чудесен – наверное, скряга-хозяин все-таки нанял хороших садовников. Издалека видно кусты роз: белых и красных.

Я открываю дверь машины и пытаюсь почувствовать цветочный аромат, но воздух пропитан солнечной пылью и чем-то неуловимо-горьким.

Мне вспоминаются розовые кусты у дома бабушки и дедушки. Запах моря и аромат роз – так пахнут мои воспоминания. Во время отпуска я поеду в родной городок – за домом присматривают соседи, но нужно прибраться там. И сходить на кладбище.

Я погружаюсь в свои мысли и не сразу вижу, как из-за подстриженного кустарника появляется мужчина лет шестидесяти с наполовину седыми волосами и смутно знакомым лицом. Он катит перед собой пустую тележку со срезанными белоснежными розами. И лицо его ужасно недовольно. В какой-то момент тележка перестает катиться, останавливается, и мужчина сердито пинает колесо.

Я вдруг улыбаюсь – это же мистер Бин, тот самый ворчливый помощник повара, которого год назад заставили ухаживать за розами. Господи, они до сих пор отправляют его из кухни в сад!

Наверное, не стоит этого делать, но я решаю выйти из машины – нас с мистером Бином разделяет не такое уж и большое расстояние. Нужно поздороваться. И я иду к нему, пока он стоит у своей тележки.

– Ну что, – весело спрашиваю я, – вы еще не угробили весь сад?

Мистер Бин мрачно на меня смотрит, словно пытаясь узнать.

– А, это ты, – наконец отвечает он. – Мэгги-музыкант.

– Вы запомнили? – смеюсь я. Отчего-то я рада его видеть.

– Что тут запоминать? – пожимает плечами он, снова пинает тележку, и она начинает катиться. – Я всех называю Мэгги.

– Зато вы запомнили, что я занимаюсь музыкой, – парирую я.

– Ты меня прошлым летом ужасно достала со своей музыкой, – ворчит он, – любой дурак бы запомнил.

– А вас до сих пор заставляют работать в саду? – спрашиваю я с любопытством и киваю на розы – они чудесны. – Вы прокачали скил?

Он усмехается.

– Я всегда добиваюсь поставленных целей. Красивые? – вдруг спрашивает мистер Бин.

– Красивые, – киваю я. – Вы молодец.

Помощник повара, ставший садовником, раскатисто смеется. Мы медленно шагаем по аккуратной дорожке.

– Молодец? А ты смелая, Мэгги. Это цветы для моей дочери, – вдруг сообщает он мне и улыбается. – Подарю ей сегодня вечером.

– Она будет в восторге, – киваю я. – Главное, сделайте все аккуратно. Чтобы хозяева ни о чем не догадались.

– Сделаю, – ухмыляется мистер Бин. – Я вообще ловкий малый. Ну а ты как, Мэгги, достигла своей мечты? – вдруг издевательским тоном спрашивает он. – Стала знаменитой?

Я пожимаю плечами.

– А то что-то я не вижу тебя в телевизоре, – продолжает мистер Бин. – Ты в прошлый раз так распиналась передо мной о важности своего выбора, а в итоге плюнула на все.

– Откуда вам знать? – хмурюсь я.

– Я же давал тебе номер Уолтера, девчонка! – рявкает он. – А ты ушла из группы!

– Так вышло, – отвожу я глаза в сторону.

– Я, как всегда, оказался прав, – почти торжественно заявляет мистер Бин. – Музыка – это не самое подходящее занятие для женщины. Лучше бы ты нашла хорошую работу и вышла замуж, Мэгги. Я всегда прав, но люди предпочитают не слушать меня и называют деспотом.

Я только пожимаю плечами. Год назад все было иначе.

– Не жалеешь, что ушла из этой своей «Мяты»? – продолжает ворчливо мистер Бин. – Их-то я по телевизору видел.

– Какой мяты? – изумляюсь я.

– Как там их, – задумывается он. – «Хрустальная мята»? А, нет, «Стеклянная». «Стеклянная мята». Ну и название, скажу я тебе. Абсолютно идиотское.

– Я оттуда не уходила, – смеюсь я, – потому что никогда там и не играла.

– Вот как? – пытливо смотрит на меня мистер Бин. – Конечно, мне все равно, что там с тобой, Мэгги, но интересно разобраться. Ты обращалась к Уолтеру?

Я киваю.

– И что? – его ноздри хищно раздуваются.

– Он позвал нас на прослушивание. Мы выступили, но не победили, – говорю я. – Какая вам разница, мистер Бин?

– Макс-Макс, – качает наполовину седой головой мужчина. Его лицо на мгновение становится столь суровым, что я теряюсь.

– Уолтер действительно второй зять вашей сестры? – спрашиваю я. Эти слова, сказанные мистером Бином год назад, врезались мне в память.

Он снова игнорирует мой вопрос.

– И чем же ты сейчас занимаешься, Мэгги? – пытливо спрашивает мистер Бин. – И как снова оказалась в этом доме?

– Приехала вместе с Джессикой, секретарем миссис Мунлайт, – признаюсь я. – Она что-то забыла и убежала, а мне велела сидеть в машине. Но я увидела вас и решила поздороваться.

– Джессика, знаю ее, знаю, – цедит он. – Ты что же, ее подружка? – его брови удивленно поднимаются вверх.

– Скорее, мы приятельницы, – отвечаю я и понимаю, что мистер Бин в курсе личных предпочтений Джессики. – Вообще, я работаю на дочь миссис Мунлайт.

– Вот оно как. Хорошо, что ты не по девочкам, Мэгги. Я человек старой закалки, во мне нет нынешней модной толерантности, – заявляет мистер Мунлайт. Он явно этим гордится.

Теперь мой черед приподнять бровь.

– А откуда вы знаете про Джессику?..

– На каждого, кто вхож в этот дом, у меня есть досье, – усмехается мистер Бин.

Я не воспринимаю его слова всерьез. И думаю, что он просто собирает сплетни обо всех, кто связан с Мунлайтами. Обычное дело.

– Значит, ты работаешь на Диану, – продолжает он. – И что же ты делаешь, Мэгги?

– Играю на гитаре, – лгу я.

– Вместо того чтобы стать известной, ты играешь на гитаре для Дианы. Занятно. Играть для кого-то на заднем плане, оставаясь невидимкой, – это и есть твоя мечта? – бьет меня по больному мистер Бин. Но я не обижаюсь. Он слишком сильно напоминает мне дедушку.

– Так вышло.

– Просто никто не смог наставить тебя, – поджимает узкие губы мужчина. – Никто не объяснил, что нужно заниматься чем-то полезным, а не музыкой.

– То есть вы бы не позволили своей дочери заниматься тем, что ей нравится? – спрашиваю я с любопытством. – А ведь даже отец Дианы разрешил заниматься ей музыкой, хоть и был против!

– Это его единственная дочь! Отцы, знаешь ли, склонны баловать дочерей, – фыркает он. – Или ты тоже думаешь, что Мунлайт – грубая и безразличная мразь?

– Не думаю. Я бы хотела, чтобы у меня был такой отец, – признаюсь я вдруг в порыве чувств. – Чтобы мог защитить от всего. И дать все. Чтобы не надо было думать о каждом долларе, чтобы не брать на себя ответственность за каждый поступок. Чтобы был человек, которого можно было поздравить на День отца. И чтобы можно было позвонить и сказать: «Что делаешь, пап, давай прогуляемся сегодня?»

Мистер Бин заливисто смеется.

– Ох, Мэгги, а ты умеешь шутить. Мунлайт не тот человек, которому дочь может позвонить в любое время и позвать погулять, – заявляет он.

– А она пробовала? – почему-то спрашиваю я.

Помощник повара вдруг задумывается.

– Если подумать, то нет. Наверное, нет, – поправляет он сам себя. – Забавно. А ты умеешь подкидывать пищу для размышлений, девчонка.

Издалека я вижу Джессику – она идет по дороге к машине, но почти тут же ее скрывают кустарники.

– Ваша дочка будет в восторге, – напоследок говорю я мистеру Бину, указывая на розы в тележке. – А мне пора возвращаться. Джессика пришла.

– Иди, – благосклонно кивает тот. – И займись чем-нибудь полезным, раз с музыкой не вышло. Хотя, – нехорошо скалится он, – может быть, Уолтер и передумает…

Я не понимаю, о чем он, и спешно прощаюсь.

– Эй, Мэгги, возьми-ка, – вдруг протягивает он мне розу.

Я беру ее и улыбаюсь.

– Спасибо, мистер Ворчун. Побыстрее поставьте розы в воду. Не забудьте подрезать стебли садовыми ножницами под углом и расщепите их – делайте это в воде, чтобы в стебли не попал воздух. И добавьте в воду питательный раствор, – даю я ему последние указания.

И убегаю.

– Где ты была? – сердито смотрит на меня Джессика. – Я же сказала ждать меня в машине.

– Увидела знакомого садовника, – признаюсь я и показываю ей розу.

Она хмурится.

– С ума сошла, малышка? Странно, что тебя не поймала охрана, пока ты бегала по саду. Ладно, садись в машину. Нам нужно как можно быстрее приехать в «Скай-Арену». Нас ждут.

– Непросто быть голосом Дианы, – усмехаюсь я и под предостерегающим взглядом Джессики сажусь в машину.

Когда мы трогаемся с места, мне кажется, что за кустами, около которых мы припарковались, кто-то стоит. Но, скорее всего, это просто игра солнца и теней.

– Все в порядке? Ты забрала телефон? – спрашиваю я Джессику.

– Да. Его никто не трогал – у меня установлена программа, которая фиксирует любые попытки ввести код.

– Тогда почему ты так переживала, что кто-то увидит фото твоей сестры? – удивляюсь я.

– Осторожность – превыше всего, – заявляет Джессика.

Мы приезжаем к «Скай-Арене», и я с удивлением понимаю, что несколько групп фанатов Дианы уже собрались под стенами комплекса. На них куча атрибутики с фирменным символом Дианы – перевернутой луной, пронзенной тремя стрелами. А в руках – плакаты. Кажется, все эти подростки мечтают увидеть Дианы и ждут, когда она приедет на саундчек.

Я вспоминаю себя в их возрасте – когда-то мы так же ждали любимые команды. Особенно «Биг дарсет стар». Как-то, когда я еще училась в старшей школе, мы с друзьями поехали на их концерт в Ваул-Холл, довольно большой город в ста милях от нашего городишки. Сначала мы торчали под окнами гостиницы и орали что-то как ненормальные. Потом ждали музыкантов у концертного зала, а после выступления пытались пробиться сквозь огромную толпу, чтобы получить у них заветный автограф. Не получилось.

Было весело. Тогда мы все были счастливыми.

Вдвоем с Джессикой идем к служебному входу, показываем пропуска охране и оказываемся внутри. На моем пропуске значится, что я – помощник менеджера, и это очень смешит меня.

Это самый странный саундчек, который у меня был. Он проходит на огромной сцене, установленной в спортивно-концертном комплексе, на трибунах которого поместятся десятки тысяч человек.

Я стою на краю сцены и потрясенно оглядываюсь по сторонам.

Это моя мечта, моя несбывшаяся мечта – выступать на такой площадке. Перед таким количеством человек. И будучи такой популярной, как Диана.

На миг я прикрываю глаза и представляю, что здесь стоим все мы: я, Чет, Оливер, Нейтан. Это – концерт группы «Связь с солнцем». Все эти места будут заполнены нашими фанатами. И это мы будем дарить свою музыку людям. Мы, не кто-то другой.

Я вижу вспышки софитов, слышу рев трибун, чувствую, как в предвкушении стучит сердце.

Я почти верю на какой-то миг, что это будет наше выступление.

Однако зычный голос Уолтера вырывает меня из плена иллюзий и заставляет вернуться в реальность. Рядом с ним стоит Диана – она бледна и кажется изнеможденной. Со мной она здоровается кивком. И я отвечаю ей тем же.

Мне велят уйти со сцены. Мое место – за ней, в специальной комнатке. Я буду петь оттуда, глядя на сцену и трибуны с экранов. На меня цепляют микрофоны, проверяют звук, я распеваюсь, и мы начинаем.

Я словно живая фонограмма – пою, а под мой голос Диана открывает рот. Надо признать, у нее это получается довольно естественно. Звук в мониторы выводится так, что кажется, будто поет сама Диана – все отлично налажено. Наше мошенничество – на высшем уровне.

Посторонних – никого. Только свои. На этом настоял Уолтер, когда с владельцем «Скай-Арена» подписывали договор. Эта тайна останется похороненной в наших сердцах, а сверху ее припорошат долларами.

Саундчек длится довольно долго, но я отключаю голову, и мне кажется, что все происходящее пролетает довольно быстро. После саундчека я ухожу в гримерную – свою собственную. Она больше похожа на номер-люкс какого-нибудь отеля: несколько светлых комнат, одна из которых более-менее похожа на обычную гримерку наличием зеркал и столиков, гардеробная, ванная с душем и джакузи. Дорогая мебель, дизайн в стиле модерн, столик со всевозможными закусками, фруктами и сладким, набитый водой холодильник. Мои парни были бы в восторге, окажись здесь.

Я ложусь на диванчик, обитый белой кожей, вытягиваю ноги и смотрю на часы – до начала концерта еще около пяти часов. Что делать, я не знаю. Поэтому включаю телефон.

«Как ты?» – приходит тут же сообщение от Дастина. Он послал его еще утром.

Я не знаю, что ответить. Ему все известно. Наверное, мне должно быть легче на душе оттого, что я могу разделить свой груз с кем-то еще, однако на самом деле мне лишь тяжелее – ужасно стыдно перед тем, кого я люблю.

«Ответь мне», – снова пишет Дастин.

«Прошу тебя».

Я не нахожу в себе сил ответить. И решаю снова выключить телефон. Однако не успеваю – звонит тетя.

– Привет, Мэг, – приветливо здороваюсь я.

– Санни, детка, – слышу я ее взволнованный голос. И понимаю – что-то произошло.

– Что случилось? – спрашиваю я. Спокойствие мигом растворяется в нахлынувшем страхе – я ужасно боюсь того, что с ней или с братом может произойти что-то плохое.

– Я не знала, нужно ли тебе говорить об этом, – вздыхает тетя. – Но все-таки должна.

– Что? Говори!

– Твоя мать ищет тебя. Она приехала в Нью-Корвен.

Меня словно по голове ударяют.

– Зачем? – хрипло спрашиваю я.

– Не знаю. Дорин уже в который раз просит твой телефон. Говорит, что хочет встретиться с тобой, прежде чем пойти к журналистам. Я не знаю, зачем ей идти к ним, – признается Мэг. – Она ничего мне не рассказывает. Хочет увидеть тебя.

– К журналистам? – переспрашиваю я потрясенно. В голове лишь одна мысль – она узнала, что я пою вместо Дианы. И теперь намерена шантажировать меня. Другого объяснения нет.

Я нахожусь во власти эмоций, которые после длительного штиля бурным штормом накатывают на меня.

– Что она еще говорила? – спрашиваю я. – Мэган, пожалуйста, вспомни!

– Дорин говорила только то, что очень хочет тебя увидеть, Санни, – как-то жалобно отвечает тетя. – И от тебя зависит, пойдет ли она к журналистам или нет. А зачем – я не знаю. Господи, может быть, тебе и правда стоит увидеться с ней? Не знаю, что происходит.

Я выдыхаю из закаменевших легких весь воздух и замираю, чувствуя, как в горле бьется пульс.

– Хорошо, скажи мне номер ее телефона, – прошу я.

– Ты все-таки хочешь с ней встретиться? – В голосе Мэг страх.

– Не знаю, – отвечаю я и записываю телефон матери. – Как Эштан?

– Все ждет тебя. Завтра у него очередная плановая операция – последняя. Они обещают, что спортсменом ему не быть, но ходить он сможет самостоятельно. Спасибо за все, что делаешь для нас, Санни, – вдруг всхлипывает тетя – на нее вновь накатывает чувство вины.

– Все хорошо, – успокаиваю ее я. И вскоре отключаюсь.

Какое-то время я смотрю на листок с цифрами, не зная, что делать, и как эта женщина обо всем узнала. С ума сойти. Она окончательно решила испортить мне жизнь.

Звонить Дорин страшно – во мне тотчас просыпается ребенок, который смотрел на потрепанную депрессивную мать со слабой надеждой, что она все-таки улыбнется ему, а не пошлет, как обычно, к черту. Но мне нужно это сделать.

Я не понимаю, чего она хочет. Денег? Она ведь постоянно нуждается в них. Возможно, она будет требовать деньги взамен на молчание. И что я должна сделать? Сообщить обо всем миссис Мунлайт? Она и так не в себе сегодня, а если узнает о том, что моей матери может быть все известно, то и вовсе с ума сойдет. Решит, что это я виновата, что это я рассказала ей правду. И тогда могут пострадать Мэган и Эштан, у которого завтра очередная операция. А может быть, дело в чем-то другом. Но в чем?

Я собираюсь с силами и все-таки набираю номер Дорин. Несколько длинных гудков, несколько долгих ударов сердца, и я слышу хрипловатый женский голос. Чужой и одновременно слишком знакомый.

– Это я. – В моем голосе сталь и деланая натужная уверенность. – Что ты хотела?

– Санни, – моментально узнает меня мать. – Ты очень вовремя! Мэган все-таки передала, что я ищу тебя.

– И для чего же? – спрашиваю я.

Она молчит.

– Что ты хочешь? – громче повторяю я, чувствуя в груди пустоту. – Что ты от меня опять хочешь?!

– Выслушай-ка меня, девочка, – говорит Дорин. – Нам с тобой надо встретиться. Ты ведь в Нью-Корвене, верно? Я тоже здесь. Приезжай, поговорим о важном деле. И прихвати с собой деньжат – у меня с ними туго, а ты вроде при них.

Я не могу ее слушать. Так и знала – деньги. Ей нужны деньги.

– А больше тебе ничего не привезти? – спрашиваю я зло. – Как ты вообще посмела меня искать? Я тебе никто. И ты мне – никто.

– Я тебя родила, – каркающе смеется Дорин. – Не забывайся.

– Иди к черту, – сквозь зубы говорю я.

– Ты все такая же – никаких манер. А, неважно. Просто приезжай сейчас, куда я скажу. А потом я пойду к журналистам. Мой приятель знает кое-кого – его моя новость ох как заинтересует.

Мать тихо смеется.

– Какая новость? – цежу я.

– Приезжай – и узнаешь. Это касается тебя. Ты станешь настоящей сенсацией! Только деньги не забудь. У меня неприятности, – велит Дорин.

– Прямо сейчас не могу, – резко отвечаю я.

– А надо прямо сейчас, – упорствует она. – Или поздно будет.

И Дорин называет адрес. Хамбер-стрит, сто сорок четыре, квартира двадцать шесть. Это улица в не самом благополучном районе города. Полиция постоянно устраивает там облавы.

– Жду, – коротко кидает она и отключается, не слыша, как я кричу, что не могу приехать сейчас. Через пять часов концерт.

Что делать, я не понимаю, как не понимаю и того, знает ли мать мою тайну и при чем тут журналисты?

Эта женщина сводит меня с ума.

Я ненавижу ее. Ненавижу так сильно, что на глазах проступают слезы ярости. Она никогда не оставит меня в покое, никогда.

Затем я вдруг решаюсь – возьму такси и съезжу к ней, пока она не сделала что-то непоправимое.

Глядя на подаренную мистером Бином белую розу, стоящую в вазочке на столе, я с горечью думаю о том, что если бы у меня был отец, он бы не позволил случиться такому. Он бы обязательно меня защитил.

Но его нет – он отказался от меня еще до рождения. И я должна защитить себя сама. Но почему я должна защищать себя от матери?

В эти минуты я ненавижу Дорин.

Покинуть спортивно-концертный комплекс легче, чем проникнуть в него. Я выхожу из гримерной и незаметно проскальзываю мимо болтающих о чем-то помощников Уолтера, которым и в голову не приходит, что я могу улизнуть. Джессики рядом тоже нет. Да вообще никого больше нет – обо мне все словно забыли. На всякий случай я натягиваю кепку, прячу косу под рубашкой и беру с собой гитару, чтобы меня приняли за кого-то из музыкантов.

Я спускаюсь вниз и выхожу на улицу – фанатов Дианы значительно прибавилось. Четверть часа спустя я уже сижу в такси и еду по указанному адресу. Мой расчет прост – полтора часа на дорогу туда, полтора – обратно. Разговор с матерью будет коротким. Я успею вернуться.

На всякий случай я выключаю телефон. И еду к этой женщине.

На дорогу уходит чуть больше времени, чем я рассчитала.

– Вы уверены, что вам сюда, мисс? – спрашивает таксист. – Это не очень хороший район.

– Уверена, – отвечаю ему я и выхожу из машины.

Здание по адресу Хамбер-стрит, сто сорок четыре, похоже на огромную коробку с грубыми прорезями окон. Это многоквартирный дом без лифта, аренда в котором стоит довольно дешево. Оно и понятно: здесь много всякого сброда. В этом районе есть даже уличные банды.

Однако при солнечном свете улица не кажется слишком опасной. Неподалеку на площадке, обнесенной сеткой, играют в баскетбол подростки. Я надеюсь, что они не обратят на меня внимания.

Чет приезжает почти одновременно со мной. Я знаю, что мне грозит, если миссис Мунлай узнает об этом, но я не смогла приехать сюда одна – позвонила Чету. Попросила помочь. И он согласился, едва узнав, куда мне нужно попасть. Он не один – с ним… Нейтан и еще один парень – высокий и накачанный.

– Санни! – Чет крепко обнимает меня.

– Это и правда ты, Ховард! – Нейтан смотрит на меня, как на привидение. И тоже заключает в объятия, а я утыкаюсь лбом в его плечо.

Я так скучала.

– Я тоже могу тебя обнять, – веселится здоровяк. Мне остается лишь улыбаться в ответ.

– Это Дэб, – кивает на него Чет. – Взяли с собой в качестве грубой физической силы. Оливер на тебя слишком зол. Я не стал его звать, – словно извиняясь, продолжает он.

– Спасибо, что приехали, парни, – говорю я чуть дрожащим голосом. С ними мне не страшно. – Вы… невероятные. Я бросила вас, а вы помогаете мне. Приехали по первой просьбе.

– Мы же друзья, – улыбается Нейтан. – Хотя, надо признать, ты порядочная задница, Ховард. Что случилось?

Я рассказываю им о звонке матери. И парни переглядываются.

– Куда нам? – спрашивает Чет и оглядывается по сторонам.

– Сюда, – киваю я на нужный дом.

Мы заходим и поднимаемся на третий этаж, ища взглядом двадцать шестую квартиру. Она – в самом конце длинного полутемного коридора. Я останавливаюсь перед ней и нерешительно стучусь – звонка нет.

Дверь открывает какой-то помятый небритый мужчина в майке и бриджах, на которых определенно побывал соус-барбекю. Из квартиры тянет сладковатым сигаретным дымом. Я сразу понимаю, что здесь курят. И меня это пугает.

– Ты еще кто? – щурится мужчина.

– Я к Дорин, – смело отвечаю я.

– А! Ее дочка? Ну проходи, – говорит он и глумливо приглашает меня в захламленную прихожую. – А ты ничего так. Люблю рыженьких.

– Мы все вместе пришли, – дергает на себя дверь Чет, и парни заходят следом за мной. Взгляд помятого мужика становится кислым. Он явно не ждал такую большую компанию.

Мы проходим в большую неубранную комнату, по углам которой стоят пустые бутылки, и я с трудом подавляю в себе старые детские воспоминания, в которых дружки Дорин проявляли ко мне интерес. Однако отвращение и страх в своих глазах я подавить не могу. Нейтан это замечает и касается моего плеча, словно говоря, что все хорошо. Они не дадут меня в обиду.

Я благодарна им за это.

Женщина, которую я даже в мыслях не могу назвать мамой, ждет меня во второй комнате – поменьше, но такой же захламленной. Наша беседа будет один на один. Парни остались за дверью.

Дорин полулежит на старом диване и смотрит прямо на меня. А я не отрываю взгляда от нее. Она постарела: седых волос на голове стало больше, появились новые морщины, однако следы былой красоты все еще сохраняются на ее осунувшемся лице.

Я смотрю на нее и вижу в ее глазах все ту же отстраненность. Слабая надежда на то, что в Дорин мог вспыхнуть материнский инстинкт или хотя бы совесть, пропадает.

– Изменилась, – то ли мне, то ли себе самой говорит Дорин, разглядывая меня. – Значит, ты в Хартли учишься?

– Ты тоже там училась, – пожимаю плечами я. – Профессор Бланшет говорил, что ты была талантливой.

Ее худые плечи вздрагивают, и она садится – так прямо, будто проглотила палку. Гордость все еще при ней. Гордость ее главное оружие, которое обратилось против нее.

– В этом мире талант никому не нужен, девочка. Этим миром правят деньги, – бросает Дорин.

– Именно поэтому ты просила меня их привезти? – иронично спрашиваю я, хотя мне с трудом даются эти слова.

Дорин хрипло смеется. Она не изменилась. Ничуть не изменилась.

– Ты знаешь, что произошло с Мэган и Эштаном? – спрашиваю я с холодной яростью в голове.

– Слышала от соседей, когда домой приезжала. Ты потом скажи ей, что я телик забрала и еще кое-что.

– Что? – переспрашиваю я потрясенно. – Ты что-то забрала из их дома?

– Не из их, а из нашего, – хмыкает она. – Родители оставили его не только вам, но и мне. Я просто взяла свое.

– Какая же ты жалкая, – шепчу я, сжимая от злости кулаки.

– Ее нет дома почти год! Там куча всего пылится и ржавеет! – громко и нервно говорит Дорин.

– Вместо того чтобы помогать своей сестре, ты ее грабишь! – не выдерживаю я. – Вместо того чтобы спросить: «Хватает ли вам на лечение денег?» – ты сама просишь денег. Жалкая. Ты – отвратительно жалкая.

– Не смей меня так называть, – хрипит Дорин. – Ты ничего не знаешь обо мне и о моей жизни.

– Я знаю достаточно, – отвечаю я стальным голосом. – Ты бросила все из-за жалости к самой себе. Чтобы упиваться своей обидой всю жизнь. Чтобы иметь удобное оправдание для того, чтобы жить как вздумается. Беременную бросил парень? Вот это трагедия! Ведь ничего страшнее в мире ни с кем не происходило!

– Замолчи, – велит мне мать, вставая. – Сейчас же закрой свой рот.

Теперь мы стоим друг напротив друга. Она и я.

– Тяжело слушать правду, да? – спрашиваю я. От злости меня потряхивает. – Но ты послушай. Может быть, все-таки внутри что-то заскребет.

– Идиотка, – усмехается Дорин. – И говоришь так же пафосно, как отец твой. Уж он то точно был жалким.

Она никогда не упоминала моего отца. Никогда. Это было табу. Но сейчас, кажется, запрет снят.

– У меня мало времени. Что ты хочешь? – прямо спрашиваю я. – Для чего тебе журналисты?

Я ужасно боюсь, что она знает правду обо мне и Мунлайт. Возможно, она услышала песни Дианы и все поняла. Как-никак Дорин тоже когда-то была музыкантом, и она отлично знает, как я пою. У меня нет других идей, для чего еще ей нужны журналисты.

Дорин криво улыбается.

– Предлагаю сделку.

– Какую?

Мне плохо от мысли, что она начнет шантажировать меня.

– Твой папаша – богатый, – заявляет вдруг она, и в глазах ее вспыхивает ненависть. – Живет себе припеваючи с семьей. Бед не знает. А нам не хватает бабок.

– И что? – спрашиваю я, не понимая, куда она клонит, но понимая, что Дорин ничего не знает про Мунлайт – это заставляет меня немного расслабиться.

– Пойдем к журналистам вместе, – хищно щурится Дорин. – Устроим сцену. Разжалобим их. Скажем, что он никогда не помогал нам. Бросил. Забыл. Может быть, нас даже позовут на какое-нибудь шоу, – блестят ее глаза. – Заработаем деньжат.

Я смотрю на нее со смесью жалости и отвращения.

– Ты с ума сошла?

– А что? Не хочешь к журналистам? Ладно, тогда сразу к нему. Ты – его дочь, я в этом уверена. Проведем генетическую экспертизу, потребуешь у него свою долю наследства, – говорит Дорин, и мне кажется, что она не в себе. – Мы заживем – с его-то деньгами! Наша жизнь изменится. Понимаешь?

В ее глазах пугающая пустота, и я уверена, что Дорин из нее уже не выберется. Пустота ухмыляется – знает, что Дорин теперь ее.

– Нет, ты правда сошла с ума, – качаю я головой, жалея теперь, что приехала. – Я пойду. Оставайся со своими фантазиями наедине.

– Да какая же ты тупая! – кричит Дорин в отчаянии. – Это же деньги! Он обязан дать нам денег! Эй, я тогда сама к журналистам пойду, одна!

– Делай, что хочешь.

– Вернись. Подумай хорошенько! – требует Дорин. – Это же твой шанс! Не мой – твой! Я ведь и для тебя тоже это делаю! Хотя бы имя его спроси!

– Я ухожу. – Мне не нужно его имя. Я поворачиваюсь и иду к двери, но краем глаза замечаю около старой магнитолы и дисков шприц.

Она перешла на это. Боже, нет. Мне больно – на глазах снова проклятые слезы.

– Не употребляй тяжелое, – бросаю я, не оборачиваясь, потому что не хочу, чтобы Дорин видела мой взгляд. – Умрешь быстро.

Когда я касаюсь ручки двери, она вдруг говорит – спокойно, без злости и жадности.

– Я никогда не прощу вас. Его – за то, что он ушел из моей жизни. Тебя – за то, что ты в ней появилась.

– Знаю.

Я все же разворачиваюсь, подхожу к столу и достаю из кармана деньги.

– Это все, что у меня есть. – Я кладу смятые купюры и звенящую мелочь на стол. Не оставляю себе ничего. – Если хочешь, могу помочь тебе устроиться в наркологическую клинику, – неожиданно говорю я сквозь силу. Это все, что я могу для нее сделать.

– Не надо, – отвечает она приглушенно.

– Тогда… До свидания, Дорин.

Я бы хотела назвать ее «мамой», но я знаю, что не смогу этого сделать.

Я хочу, чтобы она сказала мне, что ей жаль, но я знаю, что она не сможет сделать этого.

– Эй, – окликает она меня, когда я открываю дверь. – С днем рождения, Санни.

Это то, что я не могла вспомнить с самого утра.

Сегодня мой день рождения.

– Спасибо, – отвечаю я тихо и закрываю за собой дверь.

А она включает диск – из комнаты доносится один из ноктюрнов Шопена, навевающий глубокую тоску. Дорин изменилась, но ее музыкальные вкусы остались прежними.

Из этой квартиры я ухожу с ощущением того, что мы больше никогда не увидимся. И на душе так пасмурно, что даже яркое солнце на улице не в силах прогнать эту невыносимую тяжесть.

Мы с парнями молча идем к машине Чета, на которой они приехали – около нее уже вьются подростки. Садимся и едем. Мне кажется, что в голове звенит пустота.

Это была моя родная мать. Та, которая родила меня.

Почему все так вышло? Я не знаю. И я все еще слышу Шопена и вижу пустоту в ее глазах.

– Там стены тонкие… Мы кое-что слышали. Она ведь принимает? – осторожно спрашивает Нейтан. Я только киваю.

– Давно? – уточняет Дэб.

– Наверное. Не знаю. Мы не общаемся.

– Не бери в голову ее слова, – твердо произносит он. – Забудь, что слышала. Это не ее слова, понимаешь? Это не они говорят. Да они и сами давно уже не те, кем были для нас.

Дэб – совершенно незнакомый человек, но мне кажется, что он пережил нечто подобное. И я благодарна ему за поддержку.

– Куда тебя отвезти, Санни? – спрашивает Чет.

– Мне нужно попасть в «Скай-Арену», – отвечаю я. Чет и Нейтан многозначительно переглядываются. Кажется, они понимают, в чем дело. Но молчат. Я опускаю глаза.

– Идешь на концерт этой милашки? – спрашивает Дэб, переводя тему. – Как ее? Диана Мунлайт. Сексапильная крошка. Ты ее фанатка?

– Нет, – улыбаюсь я вымученно. – Не фанатка. Просто… хочу послушать.

– Ты ведь тоже музыкой занимаешься? – не унимается Дэб. – Пару лет назад я видел тебя и Чета на одной сцене клуба в Дьявольском квартале.

– Раньше играла, – отвечаю я. – Теперь нет.

– Почему? – удивляется Дэб.

– Она вышла замуж, – смеется Чет. – И родила двойню.

– Ее муженек – старина Дасти – невозможный тип, – подхватывает игру Нейтан. – Не отпускал ее на концерты и репетиции.

Парни хохочут. Я тоже улыбаюсь, но на душе все еще гадко.

До концерта – два с половиной часа, а мы попадаем в огромную пробку. Несколько улиц стоят из-за какой-то аварии. И я начинаю нервничать – мне нельзя опоздать.

– Пробки – всюду, – говорит Нейтан, не отрывая взгляда от своего смартфона. – Нигде не объехать.

Автомобильный поток движется очень медленно, а я нервничаю все больше.

– Я выйду и добегу до метро, – решаю я с отчаянием спустя час. – Я должна быть там через полтора часа.

– Мы потихоньку движемся, успеем, – бодро отвечает Чет.

– Пробка вскоре рассосется, – подхватывает Нейтан. – А ближайшая станция отсюда далековато – ты только пешком минут двадцать идти будешь. Потом еще поезд ждать и ехать.

– Ты так торопишься, будто без тебя концерт не начнется, – шутит Дэб. Он не знает, насколько прав. – Да и вообще, концерты не начинают вовремя – на час, два, а то и три задерживают. Я в том году был на «Лордах» – мы долго ждали начала, скажу я вам.

Эти слова меня не успокаивают. Я знаю, что меня, скорее всего, ищут, но не включаю телефон. Миссис Мунлайт меня уничтожит.

Когда мы видим вдалеке «Скай-Арену», до начала концерта остается совсем немного времени. Но, видимо, мне не везет до самого конца – пока мы стоим, в нас кто-то неожиданно въезжает сзади. Это не страшная авария – у машины Чета всего лишь помят багажник. Однако это потеря времени. А у меня его нет.

– Иди, Санни, – говорит Чет нервно. – Тут недалеко. И удачи тебе.

– Будь сильной, – пожимает мне руку и Нейтан.

И я с улыбкой благодарю их.

– Вы чего, парни? Она же всего лишь пошла на концерт, – изумляется Дэб.

– Точно, – киваю я. – Странные ребята. Спасибо, что не побоялся сопроводить меня в такой квартал. Правда, спасибо.

– Тогда, может быть, в знак благодарности дашь телефончик или свой айди? – спрашивает Дэб – я понравилась ему.

– У нее муж, – насмешливо напоминает Чет. – Старина Дасти не переживет конкуренции.

Я смеюсь, машу им рукой и убегаю. Влившись в плотный поток людей – все они приехали на концерт, я направляюсь к «Скай-Арене».

Удивительно, но Диану Мунлайт любят очень многие – по большей части молодежь, но встречаются и довольно взрослые люди: и мужчины, и женщины. Кто-то даже пришел с детьми. Я часто читала в Интернете о том, сколько у Дианы поклонников, видела ее фан-группы, видела даже фанатов, поджидающих ее у «Биг-Скай Рекордс». Однако все это было слишком абстрактно, и сегодня я впервые вижу этакую материализацию ее популярности.

Ее – не моей.

Всюду плакаты с лицом Дианы. Мерч с ее символом. Реклама духов «Северное сияние» от Селин Мартель. И только голос – мой. Он льется отовсюду. Кто-то включает колонки, а кто-то перепевает песни под гитару.

Обычная суматоха перед концертом.

И необычное выступление.

Я поправляю гитару на плече и иду к стадиону. Людей еще не запускают на трибуны – начнут делать это только в шесть часов. Но мне туда и не надо.

Возле палатки с мерчем я внезапно для себя останавливаюсь и смотрю на вытянутый экран с изображением Дианы. Она прекрасна. Ее образ – почти совершенство. Я даже засматриваюсь на нее.

Наверное, я похожа на типичную фанатку Дианы Мунлайт, но мне все равно. Нужно идти и работать, однако я стою на месте и нервно тереблю кулон, потому что меня снова одолевает страх – и куда только делось вчерашнее спокойствие? Потом я все-таки достаю телефон – пора решиться его включить.

Едва я делаю это, на меня обрушивается целый шквал из сообщений.

Конечно, они искали меня. Звонили, писали. Но не могли связаться. Неужели они думали, что я могу не прийти?

– Черт, как же бесит, – недовольно говорю я и читаю несколько случайных сообщений.

«Не делай этого!» – пишет мне Лилит. Моя милая Лилит, которой самой сейчас нелегко.

«Пожалуйста, Санни, возьми трубку. Это еще можно остановить», – не успокаивается Дастин. И его слова ранят меня – он не должен быть из-за меня несчастным.

«Предательница», – продолжает злиться на меня Оливер. И я его понимаю.

А потом мне звонит Диана – она записана в моем телефоне как «Истеричка».

Меня радует ее звонок – лучше говорить с Дианой, чем с ее мамашей.

– Где ты ходишь? – напряженно спрашивает Диана.

Я молчу.

– Где ты шляешься весь день? Ты должна быть на месте.

– Я уже иду.

– Иди быстрее. Не заставляй меня нервничать.

– Успокойся, малышка, – хмыкаю я. – Или ты боишься, что я не приду?

– Я уже ничего не боюсь, – с вызовом отвечает Диана. – А вот тебе есть чего бояться. Ты ведь знаешь, что будет, если не придешь.

– Ты лжешь, – улыбаюсь я, глядя на ее прекрасное лицо, смотрящее на меня с экрана. – Тебе есть, чего бояться, Ди.

– Не называй меня так. Ты должна быть на месте. Даю тебе десять минут, – говорит она и бросает трубку.

Как же меня все это достало.

Я поправляю гитару, прячу кулон под ворот и иду вперед.

Ты сможешь, Санни.

Ты все сможешь.

Я отделяюсь от толпы, поворачиваю направо, обхожу «Скай-Арену» с другой стороны и, показав пропуск, вновь попадаю внутрь через служебный вход.

Меня уже ждут: Уолтер, на лице которого такая ярость, что мне становится не по себе, и одна из его помощниц.

– Ты пришла! – всплескивает руками она. – Наконец-то! Все с ума сходят!

– За мной, – коротко велит Уолтер, явно с трудом подавив в себе желание хорошенько мне врезать. На ходу он звонит кому-то и сообщает, что я на месте.

Когда мы оказываемся в гримерной, на меня едва ли не набрасывается миссис Мунлайт. Ярость Уолтера по сравнению с ее яростью – это совершенно ничто. Джессика, стоящая за спиной Эммы, незаметно стучит по лбу, намекая, что я сошла с ума.

– Ты что, играть со мной вздумала? – рука Эммы оказывается на моей шее – она прижимает меня к стене. – Куда пропала, мерзавка? Как ты посмела уйти?

Ее пальцы сжимаются на моей шее все сильнее, и дыхание у меня перехватывает.

– Решила, что можешь делать все, что захочешь? – Лицо миссис Мунлайт так близко от моего, что я чувствую на своей щеке ее горячее дыхание. – Нет, Ховард, ты будешь делать все, что хочу я. Иначе… Иначе ты знаешь, что будет с ними.

Она еще сильнее сжимает мою шею. Я кашляю – кислорода не хватает.

– Мама, – тихо произносит Диана за нее спиной. – Хватит.

– Миссис Мунлайт, отпустите ее, – просит и Уолтер обеспокоенно. – Ей же еще петь!

Этот аргумент действует на Эмму. Она нехотя отпускает меня. Я вижу, как она зла – ее просто трясет от собственной злости. И даже черты ее красивого холеного лица искажаются.

– Простите, – с трудом выговариваю я, хватая ртом воздух. – Простите меня. Я ездила к матери.

– Что? – на лице Эммы отвращение. – К этой наркоманке? Зачем?

– Ей нужны были деньги, – хрипло отвечаю я. Отчасти это правда.

– С ума сойти! – кричит миссис Мунлайт. – Другого времени найти не могла?! Господи, как меня все это раздражает! Еще одна ошибка, Ховард, и тебе конец. Обещаю.

На этом она уходит. Джессика, Уолтер и еще несколько человек несутся следом за ней. Но Диана остается – она как-то странно на меня смотрит.

– Прости, – обращаюсь к ней я. – Так вышло.

Ее взгляд пронзает меня, и я не знаю, в чем дело. Может быть, в ее серебряных линзах и гриме, который ей уже нанесли? Диана похожа на инопланетянку.

– Что? – не выдерживаю я, потирая шею.

– Ничего.

Она уходит.

И начинается безумие.

Я стою в своей маленькой комнатке с экранами, и вместе со мной там находится только помощник звукорежиссера. Диана же появляется на сцене и делает это весьма эффектно – спускается на огромных качелях в виде луны, заставляя публику неистовствовать.

Не знаю уж, как Диана поет, но двигается она пластично и изящно.

Сцена мерцает в воздушном серебре – весь зал погружен во тьму, словно ночное небо, и светящиеся телефоны похожи на россыпь звезд. Диана же похожа на луну, дарящую свет.

Она протягивает ладонь, и все замолкают, зачарованно глядя на нее.

Этот жест для меня.

Я начинаю петь а капелла.

Сначала тихо, тонко, нежно, а потом мой голос все больше и больше набирает силу и звучит так мощно и проникновенно, как только может.

Я пою не для Дианы и Эммы Мунлайт.

Я пою не для тех, кто посвящен в наш секрет.

Я пою не для всех этих людей на трибунах, которые не знают о моем существовании.

Я пою для своих родных. Ушедших и тех, кто остался со мной.

Я пою для своих друзей: и забывших меня, и не оставивших до сих пор.

Я пою для своей любви.

Я пою для себя.

И я пою для неба, что давало мне силы.

Концерт – будто вспышка. Одна песня за другой. Но я не чувствую усталости. Мой голос подобно свету взрывает ночную тьму.

И мне кажется, что во мне живет солнце.

Я могла бы свернуть с пути,

Чем в страхе идти до конца.

Важно то, что живет в груди.

Ведь небо – оно в сердцах.

Глава 24

Воздушный корабль, парящий над крышами

Чтобы увидеть рассвет, нужно пережить ночь.

Дастин наблюдает за концертом из удобной, но высоко расположенной ВИП-ложи. В этом небольшом отсеке с комфортными креслами, столиком и баром он находится в гордом одиночестве – одно место занимает сам, на втором лежит букет прекрасных белых роз, который он купил для Санни.

Да, все стало на свои места. Та, чей голос сводил его с ума много лет, это она, его рыжее солнце, Франки с ямочками на щеках и задорным взглядом. Девчонка, от которой он теряет голову, едва лишь видит ее.

Диана Мунлайт просто использует ее. Она стоит на сцене – холодная и прекрасная, делая вид, что поет. Но на самом деле голос, от которого по рукам бегут мурашки, принадлежит Санни.

Дастин ненавидит несправедливость. Слишком часто он ее видел, когда еще не был звездой. И он намерен все исправить.

Если не он защитит глупую Санни, то кто?

Злость горит в нем ярким пламенем, но Дастин все же хороший актер – его лицо кажется совершенно спокойным. Он смотрит на то, как плавно и грациозно двигается на сцене Диана – она словно серебряная кошка, но не чувствует к ней прежнего тепла. Как она вообще до этого додумалась? Ей так хотелось стать знаменитой? Глупо. Как же глупо и отвратительно! А еще – страшно. Что должно быть в ее душе, если она решилась на это, какой грязной она должна быть?

Дастин смотрит на Диану не мигая, ненавидя ее и вместе с тем восхищаясь масштабами обмана. Как Мунлайты это провернули? Где сейчас находится Санни? Как они так ловко выводят в мониторы ее голос, что зрителям кажется, будто поет Диана? Наверняка в курсе происходящего не только крошка Мунлайт, но и множество других людей – продюсер, менеджер, звукорежиссер, музыканты, техническая команда. Наверняка она заплатила им всем, заткнула их глотки банкнотами, ими же залепила глаза. Диана – истинная Мунлайт. А ведь раньше строила из себя такую невинную овечку. Так не хотела быть похожей на отца. Она ловко обвела Дастин вокруг пальца своим невинным печальным личиком. Теперь же он знает, что Диана циничная и расчетливая. И ему жаль, что она оказалась такой. Жаль, что он позволил себя обмануть.

Дастин закрывает глаза, чтобы не видеть происходящего на сцене, и наслаждается живым сильным голосом Санни. Ему кажется, что она поет для него. И он мысленно кричит ей, как любит.

Этот концерт для него и пытка, и наслаждение. Голос Санни, сильный и пронзительный, заставляет кипеть его кровь и быстрее стучать сердце. Она безмерно талантлива. Но он прекрасно осознает, что Санни страдает. Для нее весь этот фарс, должно быть, словно кошмар наяву.

Концерт заканчивается популярной песней «Свет пылающих звезд». Диана и ее музыканты покидают сцену, однако поклонники восторженно ревут – они хотят еще немного музыки, еще немного Дианы, еще немного ее восхитительного голоса. Но Дастин уверен – певица больше не выйдет. И он покидает ВИП-ложу, на выходе из которой почти сталкивается с Кристианом Уилшером, который пришел сюда не один, а с семьей. Дастин узнает его отца Клинта Уилшера – партнера Николаса Мунлайта.

Крис тоже замечает Дастина, и они холодно смотрят друг на друга. Будто бы и не знакомы вовсе. Будто бы и не дрались совсем недавно.

Дастин проходит мимо, ни слова не говоря, заметив, однако, что Уилшер сегодня странный: лицо осунулось, глаза блестят. Ему даже кажется, что Крис что-то принял. Однако потом до Дастина доходит – этот идиот, который ничего не знает, опьянен концертом Дианы, по которой он так сохнет.

Как один из ВИП-зрителей, о чем свидетельствует пропуск на его шее, и как известный актер, перед которым обычно раскрываются любые двери, Дастин проходит в святая святых «Скай-Арены» – за кулисы. Он хочет во что бы то ни стало найти Санни. Но у него не получается пройти далеко – его просто не пропускают суровые, но безукоризненно вежливые секьюрити.

Дастин ухмыляется про себя – он прекрасно понимает, почему его остановили. Диана боится, что кто-то прошмыгнет внутрь, к гримеркам, и узнает правду. Однако он не собирается сдаваться – если нужно, он просто придет на вечеринку для звездных гостей, которая намечается в самом пафосном клубе Нью-Корвена. Об этом размышляет Дастин в тот момент, когда на его пути появляется Диана. Она все еще в сценическом наряде и в гриме, только вот устрашающих линз в ее глазах больше нет.

Диана шагает, обхватив себя руками так, будто ей холодно, и ее серебряный плащ развевается за ее спиной, словно крылья. Ее сопровождают продюсер и несколько его помощников, один из которых переговаривается с кем-то по рации.

Дастин решительно преграждает им путь.

– Здравствуй, – говорит он, глядя прямо в ее кукольное лицо. – Поздравляю с дебютным концертом. Ты пела просто великолепно.

Диана устало смотрит на него. Теперь глаза у нее светло-серые, ледяные. И кажется, что вот-вот по этому льду побегут трещины.

– Спасибо, Дастин, – отвечает она. – Рада, что ты пришел на мой концерт.

Но ее лицо утверждает обратное. Она не хотела, чтобы Лестерс присутствовал на ее выступлении.

– Мы можем поговорить наедине? – спрашивает Дастин.

– У нас нет времени! – выступает вперед Уолтер. – Каждая минута расписана. Сейчас начнется раздача автографов. Но мы ждем тебя на ВИП-вечеринке в честь концерта Дианы.

– Я не смогу прийти, – заявляет Дастин. – Диана, удели мне несколько минут.

– Но… – вновь пытается встрять Уолтер, однако девушка останавливает его.

– Мы поговорим. Скажите, что я задержусь на пять минут, – отстраненно произносит Диана и смотрит на Дастина: – Идем за мной.

Мунлайт хочет взять его за руку, но Дастин не позволяет ей сделать этого. Он просто идет следом, глядя на ее снежно-белые прямые волосы и сжимая букет роз. В его душе снова начинает гореть огонь злости.

Диана беспрепятственно проводит его мимо охраны и заводит в гримерную, где находится несколько человек – видимо, из ее команды.

– Выйдите, – тихо велит им певица, и они спешно покидают огромное роскошное помещение со стильным дизайном.

Дастин и Диана остаются одни.

– Что ты хотел сказать? – спрашивает она. – У меня действительно мало времени. Это мне? – смотрит она на розы. – Красивые.

– Не тебе.

Диана хмурится – не понимает, что происходит.

– В чем дело, Дастин?

– Это было фальшиво, – склонив голову набок, сообщает он.

Обнаженные плечи Дианы едва заметно вздрагивают.

– Я не фальшивила, когда пела, – говорит она ровно.

– Фальшивила, – ухмыляется Дастин. – И даже очень.

– Дастин… – Диана касается его предплечья, но он убирает ее руку.

– Заставлять петь вместо себя другого человека – это фальшь, моя милая. Фальшь самой высокой пробы. Или я не прав?

Она молчит. И это молчание сродни пронзительному крику. Тишина звенит в ушах.

Диана сжимает пальцы. Лед в ее глазах трескается. Беззвучно ломается.

– Я не прав? – мягко и вкрадчиво повторяет Дастин. Боль, что он чувствует из-за Санни, трансформируется в ярость, которую все сложнее и сложнее держать в себе. – Скажи мне, Диана.

Он чуть склоняется к девушке, опустившей голову вниз и старающейся не смотреть на него, и указательным пальцем приподнимает ее подбородок.

– Так прав я или нет? – тихо говорит он, заставляя Диану смотреть ему в глаза.

Теперь уже она отпихивает его.

– Даже если и прав, то что с того? – спрашивает она холодным тоном. Но холод не может скрыть дрожь в голосе. Диана понимает, что он все знает, и врать или оправдываться – бесполезно.

– Значит, ты все-таки подтверждаешь, что Санни Ховард пела вместо тебя? – улыбается Дастин. И в этой его страшной улыбке гнев. – Вместо тебя пела на вилле твоих родителей, вместо тебя записывала альбом, вместо тебя вживую выступала на сегодняшнем концерте… Все делала вместо тебя. А ты просто открывала рот под фонограмму, кривлялась в клипах и раздавала интервью.

На лице Дианы появляется отвращение, она не в силах его скрыть. Но Дастин не понимает, к кому Мунлайт чувствует это отвращение – к нему, к Санни?

– А ты неплохо устроилась. Одного я не понимаю, для чего тебе это все? Ты так хотела славы? Так хотела стать популярной? Интересно было поиграть в знаменитость? Ну как, поиграла? Что чувствуешь? Приятно, да, когда люди так тобой восхищаются? Хочется еще и еще, верно? Говорят, известность – высший сорт зависимости. От этого не так просто отказаться, если однажды ты понимаешь, каково это, быть объектом поклонения сотен тысяч людей. Но ты ведь не думала о цене за это? Ты ведь никогда не думаешь о цене. Ты привыкла получать желаемое быстро, без промедления. – Голос Дастина становится все громче и громче, все больше набирает силу и ярость. И Диана смотрит на него блестящими болезненными глазами – лед в них начинает плавиться под жаром огня Дастина.

– Ты решила поиграть в знаменитую девочку за счет Ховард и ее таланта. Она согласилась – ей некуда было деваться. Ее загнали в угол. Ее вынудили. Но ведь для тебя это нормально, да? Ты привыкла так решать вопросы, детка? Так, как и вся твоя семья?

– Ей заплатили за это! – выкрикивает вдруг Диана. – Заплатили огромные деньги, если ты не в курсе, защитник убогих!

Она смеется и откидывает назад белые волосы. Слова Дастина задели ее за живое.

– Ты думаешь, я бегала за ней и умоляла продать голос? Думаешь, я просила ее об этом? Думаешь, я бы не прожила без ее таланта? Нет, Дастин. Она сама пришла. И сама попросила об этом. Сама. Чувствуешь разницу? Ах, нет, конечно, ты не чувствуешь. Ты уже решил для себя, что я – это тьма, а она – это свет. Так ведь удобно, правда? Мыслить лишь двумя категориями, двумя крайностями. Не думая о причинах и не рассматривая последствия. И тебе плевать, что между нами был заключен договор, и никто – слышишь меня, никто! – не принуждал Ховард подписывать договор. Никто! Это ее выбор!

– Правда? – зло усмехается Дастин. От звонкого голоса Дианы звенит в голове. – Значит, это ты – хорошая, а она плохая? У тебя талант все перевернуть с ног на голову. Твой единственный талант, – подчеркивает он.

– Знаешь что, Дастин? Иди в задницу! – шипит Диана. – Ты бегаешь вокруг Ховард с воплями о том, какая она несчастная, строишь из себя героя без маски, пытаясь ее защитить, но ты не понимаешь самого главного. Ты не понимаешь, что она плевать хотела на свой талант! Ей нужны были деньги. Она променяла свой голос на мои деньги. Добровольно. Деньги стояли у нее на первом месте. И если раньше я не любила ее, но уважала, то теперь презираю, – говорит, тяжело дыша от ярости, Диана. Дастин молча слушает ее.

– У этой стервы было все. Все, о чем я мечтала! Да, представь себе, Дастин, у таких, как я, не всегда есть то, чего мы хотим. Но зачем вставать на мое место, правда? Я ведь этого не достойна! – В голосе Дианы проскальзывает ломкая хрупкая боль. – Друзья, свобода, музыка – у Ховард было все. Все, чего не было у меня. Я видела ее издалека и отчаянно завидовала. Ховард училась в школе музыки, занималась музыкой, дружила с музыкантами. Ее жизнь была музыкой. А когда я попыталась петь в группе, мой дорогой папочка узнал об этом и пригрозил, что в наказание мне он испортит жизнь моим друзьям. – Диана смеется, запрокинув голову вверх. – Забавно, да? Чтобы он не сделал этого, мне пришлось отказаться от них. Ради друзей. Они были для меня светом, но я предала этот свет. Когда мы изучали Евангелие, я всегда думала, что Петру, должно быть, было тяжело, когда он отрекался от своего Учителя. А потом сама отреклась от тех, кого любила. Но ведь тебе все равно, Дастин. Больно может быть только вам. А мое сердце выковано из железа и покрыто тонким слоем льда. Я бездушная стерва, мечтающая о славе.

Дастин все так же молчит – слушает ее. Его ярость не отступает, но сегодня он терпелив. Если Диана хочет выговориться, он выслушает ее, сделает ей такой подарок.

– Мой отец… Он никогда меня не бил, но я до сих пор боюсь его до дрожи в коленках. Боюсь и ненавижу. Такие, как ты, думают, что быть дочерью Мунлайта – это благословение небес. Но на самом деле это – проклятье, – голос Дианы опускается почти до шепота. – И я проклята с самого рождения.

– Тебе было больно, – говорит Дастин. – Я знаю, что тебе было больно. Но не стоит так жалеть себя, Диана. У каждого своя боль. У каждого свои пробоины в сердце. Ты не одинока в этом. Хватит. Себя. Жалеть! – повторяет он громче. – Думаешь, Санни не было больно, когда ее родные умирали? Думаешь, ей не было больно, когда она пыталась найти деньги, чтобы спасти их? Думаешь, ей не было больно, когда она согласилась на ваше предложение отдать голос взамен спасения ее тети и маленького брата? Или у таких, как Санни Ховард, не может быть проблем? – спрашивает он со злой усмешкой.

Замерший на двери взгляд Дианы резко перемещается на лицо Дастина.

– Что?.. – шепчет она в растерянности. – О чем ты?

– Когда Санни бросила все: друзей, любовь, музыку, без которой не могла жить, – она не чувствовала боли, так? Потому что всю боль на свете забрала себе ты? Приди в себя! – кричит Дастин. – Санни отдала свой голос, чтобы спасти своих близких! Отдала все, что имела, чтобы ты могла блистать на сцене!

– О чем ты говоришь?.. – в каком-то отчаянии спрашивает Диана. Ее руки бессильно опускаются. – О чем ты говоришь?

– А ты хорошая актриса, – замечает Дастин. – Неплохо разыгрываешь удивление. Может быть, тебе нужно было попробовать не петь, а сниматься?

– Я не знала. Не знала, клянусь тебе. Или… – Она смотрит на него так пронзительно, что Дастину становится не по себе. – Или ты мне лжешь?

Теперь наступает его очередь смеяться.

– Ты говорила мне когда-то, что презираешь двуличность. И я думал, что ты не такая, как все остальные. Думал, что ты – нежная, хрупкая, понимающая. Ангел. Но нет, Диана, ты – истинная дочь своего отца. Я безумно разочарован в тебе. Горько осознавать, что ты оказалась такой.

– Убирайся, – велит ему Диана. По ее лицу текут первые слезы. – Проваливай.

– С удовольствием. Я всего лишь хотел сказать, что упиваться своей популярностью тебе осталось не долго, – криво улыбается Дастин. – Я сделаю все, чтобы люди узнали правду. Я сумею обойти тот договор, который вы заключили с Санни. И деньги тебе не помогут.

– Пошел вон.

Диана падает в кресло. Слезы продолжают течь по ее щекам.

А Дастин уходит, еще крепче сжимая в руке букет белых роз.

В его душе – целая буря из эмоций, но Дастин куда лучше держит себя в руках, нежели Диана. Даже находит в себе силы улыбаться.

Он спешит выйти из «Скай-Арены» – это ему удается сделать через служебный выход. И садится в машину, где его ждет Хью – уже без охраны.

– Она уехала минут пятнадцать назад, – сообщает менеджер. – Я видел, как ее вывели и посадили в машину.

– Почему ты мне не позвонил?! – возмущается Дастин.

– Я звонил! – оправдывается Хью. – Не мог дозвониться – в «Скай-Арене» плохая связь!

– Ладно, гоним к ее дому, – решает Дастин.

– Думаешь, ее повезли туда? – сомневается Хью, включая зажигание.

– Скорее всего. Больше некуда. Она бывает только в студии и дома. А в студию сейчас ей ехать незачем.

Пока они мчатся к дому Санни, Дастин несколько раз звонит ей – она не отвечает. Ему остается надеяться только на то, что они смогут встретиться там. Дастин не хочет оставлять ее одну. Он чувствует, как ей плохо, – даже на расстоянии.

Хью гонит так быстро, как только может, поэтому они приезжают к уже знакомому дому Санни раньше нее. По крайней мере, в окнах ее квартиры все еще темно.

Надеясь, что его предположения верны, Дастин стоит у лестницы, ведущей в дом, прячась в густой тени. Он ждет свою Франки с большим нетерпением, то и дело вглядываясь в дорогу.

На улице душно и безветренно – так, как бывает только перед грозой. Небо рваными лоскутами выстилают низкие облака, и между ними проглядывает большая круглая луна. Несколько раз вдалеке слышатся раскаты грома.

Дастин видит Санни тогда, когда уже почти потерял надежду встретить ее. Она медленно идет по дороге, вдоль которой высятся уличные фонари – их яркий свет ложится на рыжие волосы, делая их почти красными. Ее плечи поникли, голова опущена, и в каждом ее шаге, в каждом ее движении Дастин читает боль.

Санни замедляет шаг и сжимает в кулаке кулон, висящий на шее. Дастин знает, что это его подарок. И понимает, о чем она сейчас думает. Но сам лишь крепче стискивает зубы. Он уверен, что она выберется из всего того дерьма, что с ней приключилось. Они выберутся.

Санни приближается. Однако она настолько погружена в свои мысли, что не замечает Дастина, и он хватает ее за руку, чтобы остановить. Глаза девушки расширяются от удивления – она не ожидала увидеть его здесь и сейчас. Санни смотрит на Дастина и молчит.

– Это было чудесно, – тихо говорит он, не отрывая взгляда от ее лица. Его сердце плетистыми розами обвивает нежность.

Он протягивает Санни цветы. И она принимает их, все так же молча глядя на него. По блестящим карим глазам Дастин читает все ее мысли. Ему не нужно слов, чтобы услышать ее. Ему достаточно взгляда.

Дастин касается ладонью горячей щеки Санни. И первые капли дождя падают на ее кожу.

– Ты была прекрасна. И пела тоже прекрасно, – говорит Дастин, обнимает Санни и целует в горячий лоб, задержав на нем губы. Свободной рукой девушка обнимает его в ответ. И утыкается лицом в плечо.

Капель становится все больше и больше – они падают на волосы, впитываются в одежду, ярко сверкают на лепестках роз, отражая свет фонарей. Начинается дождь, грозя вот-вот перерасти в ливень; раскатистый гром гремит все ближе и ближе. А Дастин и Санни не замечают этого – все так и стоят. Мокнут под дождем, не в силах оторваться друг от друга.

Когда Санни все же отстраняется, Дастин понимает, что она беззвучно плачет. Она закрывает глаза ладонью, и слезы на ее лице смешиваются с каплями дождя.

– Все будет хорошо, – обещает Дастин. – Ведь главное, что я нашел тебя. И что я все знаю.

Санни пробует улыбнуться – ее улыбка получается такой жалкой, что у Дастина щемит сердце.

Дождь становится ливнем.

– Идем к тебе, иначе совсем промокнешь, – твердо говорит Дастин и берет Санни за руку. Она не возражает. И они медленно поднимаются по ступеням.

Прежде чем перешагнуть через порог, Санни вдруг оборачивается и смотрит на небо – из-за туч вновь показалась луна. Однако Дастин не позволяет Санни долго стоять на улице – он тянет ее за собой.

Дождь остается за их спинами.

* * *

Мы молча поднимаемся в мою квартиру. То, что Дастин приехал ко мне – настоящее потрясение. Я ничего ему не говорю, потому что не в силах, просто молча иду вверх, разрешив взять себя за руку. Но уверена, Дастин знает, что я благодарна ему за то, что сейчас он со мной.

Я слишком устала, чтобы спорить или просить его уйти. После концерта во мне нет сил и нет никаких эмоций – я выжата как лимон. И кажется, почти убита. Я столько раз твердила себе, что это – просто работа, ничего больше, но сейчас я ощущаю себя уничтоженной. Окончательно продавшей свою мечту. И саму себя.

Дастин словно понимает все это и ничего от меня не требует – просто идет рядом, держа за руку. Я не хочу выпускать его пальцы из своих.

Мы заходим в квартиру: я включаю свет, а Дастин оглядывается по сторонам. Ужасно холодно.

– Хочешь есть? – спрашивает он. Я качаю головой. – Тогда я сделаю тебе кофе, Франки. – Его взгляд останавливается на кофеварке.

Я улыбаюсь – надеюсь, уже не так жалко. Слезы останавливаются.

Пока я сижу на широком подоконнике, прислонившись плечом к холодному влажному стеклу и слушая дождь, Дастин хозяйничает на кухне. Наша встреча – безумно странная. Наверное, мы должны быть более романтичными или страстными, а вместо этого я молчу, а он варит кофе – тягучий аромат разносится по всему дому.

Негромко играет спокойная музыка – Дастин включил радио. Странно, но она хорошо сочетается со стуком дождя по окнам и крышам. Я слушаю их дуэт и грею пальцы дыханием. В гостиной царит мягкая полутьма, и мне отчего-то становится уютно.

Дастин приходит ко мне с подносом – над чашками вьется пар. Он запрыгивает на подоконник, поставив поднос между нами, и протягивает одну из чашек мне. В его простых действиях столько заботы, от которой я совершенно отвыкла, что мои губы сами собой открываются.

– Я тебя люблю.

Это первые слова, которые срываются с моих губ сегодня вечером.

– Не люблю говорить это вторым, – отвечает Дастин, снова гладя меня по щеке. – Когда один признается в любви, а второй отвечает: «Я тоже», – кажется, что этот второй просто повторяет. Потому что не знает, что еще можно сказать.

– Будет странно, если кто-то скажет: «Я люблю тебя», – а в ответ услышит: «Сегодня отличная погода», – слабо улыбаюсь я, делаю глоток кофе и кашляю от неожиданности – чувствую в нем алкоголь. И это не просто кофе с привкусом виски. Это виски с ароматом кофе.

– Ты в порядке? – заботливо спрашивает Дастин.

– Это что?! – все еще кашляю я.

– Кофе по-лестеровски, – довольно улыбается он. – Самый лучший кофе – с коньяком. Но у тебя был только виски, Франки. Прости.

Он целует меня в щеку.

– И сколько в этом кофе виски? – спрашиваю я, чувствуя на губах горечь.

– Всего лишь треть, – невозмутимо отвечает Дастин. – Но ты пей, пей. Не пропадать же виски. То есть кофе.

И я пью вместе с ним. Мы смотрим друг на друга и молчим.

Странно, но Дастину удается меня расшевелить. Я начинаю постепенно оживать. И мои мысли приходят в порядок.

Дастин гладит меня по влажным волосам и уходит на кухню – относит поднос с чашками. Я неслышно иду следом за ним и обнимаю сзади, когда он стоит у раковины. Прижимаюсь к спине Дастина, сцепив руки на его поясе, и не хочу отпускать. Знакомый запах ментолового дыма завораживает меня.

Он замирает.

– Спасибо, что сейчас ты мной, – тихо говорю я, касаясь щекой спины Дастина. Он родной и уютный. С ним мне спокойнее, несмотря на то, что было.

Теперь наступает его очередь молчать.

– Знаю, что это опасно и все такое – Мунлайты могут обо всем узнать и решат, что я нарушила договор, – продолжаю я. – Но я так устала бояться, Дастин. Кажется, я начала бояться даже собственной тени.

– Тебе тяжело, я знаю. Но ты должна верить, что все будет хорошо. Санни, ты так поешь… У меня слов нет, чтобы описать то, что я чувствую, когда слышу тебя. Мне жаль, что я так поздно все понял. Но обещаю, я все исправлю.

– Как? – роняю я.

– Придумаю.

Он поворачивается ко мне.

– Я видела свою мать вчера, – вдруг признаюсь я и рассказываю ему о ней. Хотя Дорин – это последнее, о чем бы мне хотелось говорить сейчас, слова льются сами собой, и я не могу остановиться, пока не рассказываю Дастину все.

Он внимательно слушает меня, обнимает и шепчет успокаивающие слова. И мне становится легче только от одного его участия.

Дастин снова берет мои пальцы в свои.

– Ты так замерзла?

Я пожимаю плечами. Рядом с ним теплее. Но я не говорю этого вслух – знаю, что Дастин понимает меня без слов.

Он слишком хорошо понимает меня. Он слишком сильно притягивает меня к себе. И почему любовь так прекрасна?.. Даже в самые темные дни способна осветить души.

Я смотрю на Дастина, и сердце начинает биться чаще, словно он целует меня – мягко и нежно, как умеет только он. Мне хочется коснуться его, но я сдерживаю себя. Просто смотрю.

– Тебе нужно принять горячий душ, чтобы не простыть, – говорит Дастин тихо. – Где ванная?

Я киваю направо. Тогда он ведет меня к ванной комнате, как ребенка, сам включает воду в просторной душевой из стекла, проверяет, достаточно ли она горячая, и поворачивается ко мне:

– Я буду ждать тебя в гостиной.

Но теперь моя очередь хватать его за руку.

– Не уходи, – прошу я.

Дастин удивленно смотрит на меня, а я обнимаю его и, приподнявшись на носочках, осторожно целую. Его губы горячие и мягкие – я касаюсь их своими губами так аккуратно, словно собираю с них капли росы. Я трусь носом об его щеку, целую ее, целую висок. Глажу Дастина по плечам, дохожу ладонями до предплечий, спускаюсь кончиками пальцев к запястьям. Рисую на его коже невидимые узоры.

Его пальцы перебирают мои волосы под звуки струящейся воды и распускают косу.

Мы тонем в нежности. В свете собственных сердец. В собственном учащенном дыхании.

– Санни, – шепчет Дастин, едва касаясь своими губами моих. – Прости, что я не спас тебя. Что не понял, как тебе плохо. Что не поверил. Прости, – повторяет он, держа мое лицо в своих ладонях.

– Ты не должен говорить этого, – отвечаю я и снова чувствую, как по щеке катится слеза, но теперь мне все равно. – Это я должна просить прощения за то, что предала тебя. Прости, я…

Закончить я не успеваю.

– Глупая, – едва слышно произносит Дастин и закрывает мой рот поцелуем.

Этот поцелуй остается все таким же цепляюще-нежным, но теперь он настоящий – глубокий, чувственный, сводящий с ума.

Бархатный поцелуй. Поцелуй-искра, от которого разгораются наши сердца – все ярче и ярче.

Кажется, этот огонь – один на двоих – называют любовью.

Я сбрасываю на пол рубашку. На моем виске пульсирует тонкая вена. Желание быть с этим человеком поднимается во мне яркой волной, доходит до самого сердца, но не тушит его – напротив, огонь нежности и страсти разгорается сильнее.

Мы ничего не планировали, но эта нежность все изменила.

Я хочу его.

Крепко, как только могу, я прижимаюсь к Дастину. Целую его, закрыв глаза, ощущаю под своими ладонями его тело – обнаженные плечи, торс, напрягшийся пресс. Когда он избавился от футболки, я понятия не имею. Но я точно знаю, что ему нравится, когда я целую его в шею, и плевать, что на загорелой коже останутся следы. Сама я с трудом сдерживаюсь из-за его коротких откровенных прикосновений – они все настойчивее и настойчивее. И мне все мало – возможно, во всем виновата одежда, а может быть, я просто слишком жадная до его тела – все еще слишком хорошо помню ту нашу единственную ночь.

В какой-то момент мы отстраняемся друг от друга, тяжело дыша. Это физически сложно – прекратить целовать человека, по которому сходишь с ума, но я пытаюсь сдерживать себя. Огонь распаляется все сильнее.

Дастин снова берет мои пальцы в свои и касается губами тыльной стороны моей ладони.

– До сих пор холодные, – качает он головой. Затем он ведет меня в стеклянную душевую, чему я не сопротивляюсь, и мы оказываемся под горячими струями воды. Одежда тотчас намокает, волосы и кожа становятся влажными, но нам все равно.

Я обвиваю руками шею Дастина, упиваясь его поцелуем, а он обнимает меня за талию. Мокрая насквозь футболка липнет к телу, и когда Дастин помогает мне снять ее, я чувствую удовлетворение. Он целует мои ключицы, ложбинку между ними опаляет горячим дыханием и заставляет вздрогнуть, когда спускается требовательными губами ниже. Мои пальцы сжимают его волосы. Каждый его поцелуй – это пуля навылет, и я кусаю губы, чтобы не вскрикнуть.

Дастин целует меня, зарывшись пальцами в мои волосы, а я крепко обнимаю его за плечи. Вместе с одеждой с нас слетают наши страхи, боязнь разочарования друг в друге. Маски тоже слетают. И остаются только любовь и нежность, пронзительная и тонкая, как луч солнца, попавший в темную комнату.

Остаемся мы – настоящие. Влюбленные. Вечные.

То, что происходит между нами, – это наша общая тайна, которую мы будем хранить всегда.

Дастин прижимает меня спиной к стеклу – тяжелые влажные волосы облепляют шею и плечи, глаза затуманиваются от пронзительно-приятных ощущений, по телу проходит легкая дрожь. Мы оба хотим одного – друг друга, но Дастин медлит. Он гладит меня по скуле, разглядывая мое лицо, в то время как его лицо освещает красивая улыбка. Самая красивая улыбка в мире.

– Санни, – произносит он мое имя так трепетно, что я вздрагиваю. Это не поцелуй, даже не прикосновение, это всего лишь слово, но внутри все переворачивается.

– Что?..

– Я люблю тебя, Санни Ховард, – говорит Дастин. – Несмотря ни на что и вопреки всему. Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы ты была моей.

– Я уже, – улыбаюсь я, любуясь его лицом и играя с мокрыми прядями его темных волос. – Уже твоя.

Дастин Лестерс впервые признается мне в любви. И эти слова – словно пароль. Стоит ему сказать их, как я теряю над собой контроль.

Он обхватывает мои бедра и еще крепче прижимает лопатками – но уже не к стеклу, а к стене, обложенной плиткой. Мои руки снова на его шее.

– Я хочу видеть твое лицо, – шепчет Дастин.

Его грудь резко поднимается и опускается. Я знаю, что он – на пределе. И я тоже едва держусь. Бьющие по нашим телам струи воды еще больше разгорячают нас.

Мы не сводим друг с друга глаз.

Он – мой. И это великолепно. Каждое его движение упоительно. Каждый мой вдох вымерен страстью. Я полностью доверяюсь Дастину. Цепляюсь за его предплечья, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Закидываю голову назад, кусая губы. И наслаждаюсь тем, что происходит между нами. А он, даже охваченный страстью, пытается быть осторожным.

Есть только мы. Никакого страха, стеснения или обид. Ничего лишнего. Только мы.

Вспышка. И спустя короткую вечность я замираю, и с моих разгоряченных губ срывается его имя. Мои пальцы до боли сжимают его напряженный бицепс, и Дастин помогает мне удержаться на ногах.

– Я люблю тебя, – неразборчиво повторяет он. Его голос лучше самой прекрасной музыки. До меня это доходит только сейчас.

Я плохо помню, как мы оказываемся в спальне. Помню лишь то, что Дастин относит меня туда на руках и кладет на кровать. Сам он ложится рядом, и мы смотрим друг на друга, переплетя пальцы. Я слушаю наше дыхание, которое все еще не восстановилось. И глупо улыбаюсь.

Ужасно хочется спать. Глаза слипаются. Мышцы приятно ноют. Я безумно устала за этот день.

– Скажи это еще раз? – бормочу я. Дастин понимает, о чем я прошу его.

– Я люблю тебя, – в третий раз повторяет он. И я отключаюсь.

Сквозь сон мне кажется, что он гладит меня по волосам.

Когда я просыпаюсь, в комнате уже светло – солнечный луч падает мне на лицо, пробравшись в щелку между плотными шторами. Я поднимаюсь и оглядываюсь – Дастина рядом нет, но по дому снова разносится чудесный кофейный аромат. Я счастливо улыбаюсь – понимаю, что он у меня дома. Уже встал и варит кофе. Мой любимый.

Не сразу я осознаю, что на мне нет одежды, но это меня почему-то совсем не смущает, а лишь вызывает улыбку.

Одевшись и забрав волосы в хвост, я выхожу из комнаты и направляюсь на кухню. Так и есть – Дастин там. Он желает мне доброго утра, чмокает меня в щеку и усаживает за стол. Дастин так мил, что сделал завтрак – тосты с джемом, омлет, кофе. В центре стола стоят розы, которые он подарил мне вчера.

– Как твое настроение? – спрашивает он меня, садясь рядом и не сводя с меня глаз.

– Пока ты рядом, хорошее, – признаюсь я и осторожно пробую кофе – на сей раз он без алкоголя.

– Сейчас будет еще лучше, – обещает Дастин, жестом фокусника достает коробку в красной упаковочной бумаге, которая перевязана красным бантом, и протягивает ее мне.

– Что это? – удивленно спрашиваю я.

– Твой подарок. С днем рождения, Санни. Хоть он уже и прошел, но я не мог не поздравить тебя. Будь счастлива.

Я снимаю упаковку, открываю коробку и вижу два электронных билета на концерт «Красных Лордов», который должен состояться через год в Нью-Йорке. Выступление еще не скоро, но о нем уже говорят как о чем-то невероятном. Я и не знала, что уже продаются билеты.

– Спасибо, – говорю я удивленно, понимая, что ради того, чтобы поздравить меня, Дастин встал рано утром. Это безумно мило.

– Год назад из-за меня ты не попала на их концерт, – смеется Дастин, – поэтому я хочу загладить вину перед тобой. На их концерт мы полетим вместе. А Окт проведет нас в гримерную и познакомит с парнями. Я уже обо всем договорился. Надеюсь, ты рада.

– Рада. Конечно, рада, – отвечаю я, встаю и крепко обнимаю его. А он нежно и коротко целует меня.

– Это еще не все. Там есть еще кое-что для тебя, Франки, – загадочно продолжает Дастин.

На дне коробки лежит кулон в виде пули – тот самый, в котором Дастин хранил свои пароли. Я беру его, и тотчас на меня налетают стаей истерзанных птиц воспоминания. Я с трудом отгоняю их от себя. Теперь все иначе. Теперь я не должна обманывать Дастина и делать вид, что я – воровка.

– Ты хочешь отдать это мне? – недоверчиво спрашиваю я, вспоминая, как он трясся над кулоном в прошлом году.

– Да. Хочу. На этот раз внутри – мой банковский счет и настоящий пароль от него. Ты можешь пользоваться им, поняла?

– Не нужно, – отказываюсь я. Но Дастин настойчив. Он надевает шнурок мне на шею, и пуля оказывается рядом с солнцем.

– Нужно. Я не хочу, чтобы ты нуждалась. И верь – мы обязательно что-нибудь придумаем, чтобы освободить тебя из рабства Мунлайтов.

– Давай не будем об этом сейчас, – прошу я, и Дастин послушно переводит тему.

Мы завтракаем, весело переговариваясь – я так беспечна от нахлынувшего счастья, что позабыла об осторожности. Поэтому когда раздается звонок в дверь, от неожиданности я выпускаю тост из рук, и он падает на пол.

– Кто это? – спрашивает Дастин.

– Не знаю, – хмурюсь я. – Ко мне приходит только Джессика. Но у нее есть свои ключи. Боже, – прикрываю я глаза, – надеюсь, она не приходила ночью и не видела нас.

Звонок повторяется.

– Не открывай, – просит Дастин. – Сделай вид, что тебя нет дома.

– Не могу, – качаю я головой. – Пожалуйста, не выходи из кухни. Хорошо? Они не должны тебя видеть.

Лестерс лишь кивает мне в ответ.

Я иду к двери. Раздается третий звонок: тревожный и настойчивый.

Понятия не имею, кто решил навестить меня, но заранее готовлюсь к самому плохому развитию сценария. Возможно, это миссис Мунлайт – пришла устраивать мне разнос за вчерашнее. А может быть, это Уолтер, который тоже зол на меня.

Однако на экране видеодомофона я вижу того, кого увидеть совершенно не ожидаю.

За моей дверью стоит Кристиан Уилшер.

Я медлю – открывать ему или нет? Но он снова звонит, и на лице его появляется отчаяние.

Еще один звонок, и я все же распахиваю дверь – на свой страх и риск.

– Что ты хочешь? – спрашиваю я без приветствия.

– Привет, Санни, – говорит Крис, и его голубые глаза пронзают меня насквозь. – Пожалуйста, помоги Диане.

Словно волна стеклянная

Нежность разбилась у берега.

Берега нашей жизни.

Я была словно пьяная.

Будто была истерика.

Но ты был… безукоризнен.

Глава 25

Шелковые крылья

Тьма – это тоже свет.

Это не первая вечеринка, посвященная Диане, но, пожалуй, одна из самых претенциозных. Элитный клуб, селебрити, журналисты. Море алкоголя, лучшая музыка, драйв. Все это – во имя молодой певицы. Но, кажется, веселятся и наслаждаются этой ночью все, кроме самой Дианы. Она – прекрасная и холодная – не выходит из ВИП-комнаты на втором уровне.

Диана сидит на кожаном диване, не притрагиваясь к стоящему перед ней коктейлю с трубочкой, и смотрит в стену. Ее руки безжизненно лежат на коленях, а в глазах столько обжигающей горечи, что кажется, будто вот-вот она выплеснется слезами.

Диана Эбигейл Мунлайт – прекрасная певица и композитор, дочь того самого Николаса Мунлайта из «Крейн Груп». Это известно всем.

Но мало кто знает, что Диана Эбигейл Мунлайт – дешевка.

Дешевка. Дешевка. Дешевка.

Губы Дианы сами собой беззвучно повторяют это слово.

Она все еще слышит в своей голове голос Дастина. И видит рассерженное лицо матери.

Неблагодарная дешевка.

А еще она вспоминает взгляд Санни Ховард – то ли отчаянный, то ли смелый. Диана так и не поняла.

То, что сказал Дастин несколько часов назад, поразило ее.

Сначала Диана была зла на него – так зла, что могла бы ударить. Как он посмел прийти к ней и в чем-то обвинять? Именно в такой важный день, к которому Диана готовилась изо всех сил! Черт побери, она даже спать почти перестала – так боялась этого проклятого концерта! Так готовилась к нему! Можно подумать, тяжело было только Ховард. Ей, Диане, тоже пришлось несладко! На виду у всех раскрывать рот под чужой голос – разве он понимает, какое это унижение? Разве он знает, каково это – чувствовать себя пустышкой? Разве ему приходило в голову, что такое изломанная гордость и растоптанное самолюбие?

Нет. Лестерс не задумывался над этим, когда узнал, что его милая Санни продала голос. Он сразу сделал Диану тьмой. Решил, что она плохая. И что ей легко живется.

Диане было ужасно обидно слышать его слова о жалости. Да, ей больно. Да, она страдает. Да, она жалеет себя. Да, черт побери, да! Что постыдного в том, чтобы жалеть себя и оплакивать свои беды?

Диана слушала все то, что говорил Лестерс, и не понимала – как раньше этот человек мог нравиться ей? Почему раньше она считала его другим? Почему раньше ее так влекло к нему?

Она ошибалась в нем. Жестоко ошибалась.

Ярость и разочарование плавили ее сердце.

Как только он посмел сравнить ее с ее семьей?

Однако затем Лестерс сказал ей про Ховард. Про то, что она не ценила деньги больше таланта. Про то, что она согласилась петь за нее из-за больных родственников. Про то, что сломала свою жизнь, чтобы спасти родных.

И это был конец.

Диана не знала этого. Правда, не знала. Мать никогда не рассказывала ей о подробностях сделки, а самой Диане удобно и даже в некоторой степени приятно было думать, что Ховард продала ей свой талант. Так же, как Лестерс изначально посчитал ее плохой, она сама решила, что Санни Ховард – это ее личная тьма, не заслуживающая ничего, кроме презрения.

Это открытие Диана сделала уже после того, как Дастин ушел, и оно было таким внезапным, таким откровенным и между тем издевательским, что ей стало нехорошо – даже в глазах потемнело. Однако верить словам Лестерса Диана не хотела – до последнего она надеялась, что он лжет. Что пытается обелить Ховард любыми путями. Только вот ей вдруг вспомнилось, как разозленная мать кричала на рыжую перед концертом, из-за того, что та убежала. Эмма обронила фразу, которая сразу зацепила Диану: «Нет, Ховард, ты будешь делать все, что хочу я. Иначе… Иначе ты знаешь, что будет с ними».

Эти слова царапнули ее, однако Диана сама была так накручена перед выступлением, что не придала им особенного значения. А теперь… Теперь все становилось на свои места?

Диана не хотела, чтобы Лестерс был прав. Не хотела признавать собственные ошибки. Не хотела, чтобы в ее реальности существовала такая неудобная правда. Но… Она все же решила поговорить с матерью. Незамедлительно. Потому что ждать Диана ненавидела.

Она выбежала из гримерки, и тотчас потребовала у Уолтера сказать ей, где мать.

– Уже уехала, – ответил тот, удивленно глядя на ее испуганное растерянное лицо. – Скорее всего, направляется в клуб, чтобы проверить, все ли готово к вечеринке. Что-то случилось, дорогая? Нас уже ждут!

Диана лишь дернула плечом – ей пришлось идти следом за ним и целый час бездумно раздавать автографы фанатам. При этом Диана чувствовала себя загнанным, но все еще злым зверем в клетке, на которого все смотрят, то и дело пытаясь просунуть сквозь решетку руку и дотронуться. Она действительно была раздавлена и не могла улыбаться, но поклонники все равно восторженно на нее смотрели, кричали, что любят, и тайно фотографировали.

Знали бы они, какая она фальшивка.

Уже в машине Диана поняла, что так и не видела отца, хотя тот обещал приехать и лично поздравить ее – невиданная щедрость от святого Николаса. Ее сердце что-то больно кольнуло, и Диана спросила менеджера, приезжал ли отец вообще на концерт.

– Приезжал, пробыл около двадцати минут и уехал, – ответил тот.

Диану это задело за живое. Неужели она так и не смогла завоевать его признание? На его любовь она и не надеялась, но хотя бы уважение… Почему она не заслуживает его? Он ведь ее родной отец. За что он с ней так?

Мать Диана действительно встретила уже только в клубе. И та совершенно не понимала, чего хочет дочь, когда та отвела ее в сторону для короткого разговора.

– Давай быстрее, дорогая, – заявила Эмма. – Что случилось?

– Это правда? – спросила Диана тихо. – Правда, что Ховард согласилась петь за меня, потому что ей были нужны деньги на лечение родственников?

Эмма нахмурилась – явно не ожидала ничего подобного.

– Это она тебе сказала? – спросила мать, чуть помедлив.

– Нет, не она. Мама, просто ответь – правда это или нет?

Диана до последнего надеялась, что мать скажет, что это ложь. Однако та почему-то замолчала, глядя в глаза дочери.

– Мама? – настойчиво повторила Диана.

– Что это меняет? – задала вдруг та странный вопрос и коснулась волос Дианы. – Сегодня ты все сделала отлично. Я горжусь тобой, Диана Эбигейл Мунлайт.

– Мама! – повысила голос девушка. – Пожалуйста, скажи мне – это правда?

– Даже если и правда, – пожала точеными плечами Эмма, – то что? Какая разница, каковы мотивы человека, который пришел устраиваться на работу? Кто-то хочет заработать денег для семьи, кто-то – для самого себя. А кому-то просто интересно и…

– Ответь! – перебила ее Диана, хотя уже и сама знала ответ.

– Не повышай на меня голос.

– Мама, пожалуйста… Просто ответь на вопрос: Ховард согласилась петь из-за больных родственников? – Голос Дианы звенел от напряжения.

– Да, – чуть помедлив, ответила Эмма. – Они попали в аварию, и им потребовались деньги на лечение. У Ховард этих денег не было, зато они были у нас. Мы заключили договор. Довольна, капризная девчонка?

– Это ведь не ты?.. – вдруг онемевшими губами спросила Диана, глядя на мать с непонятным страхом.

– Что – не я? – спросила Эмма, и ее глаза широко открылись: – Думаешь, это я устроила аварию? Ты с ума сошла? Думай, что говоришь, неблагодарная. Я не эталон праведности, но с головой у меня все в порядке. Убить кого-то? Нет уж. Я обхожусь более легкими жертвами во имя нашего с тобой счастья.

– Как же так, мама? Как же так?.. – спросила Диана, кусая губы и напоминая себе ребенка.

– Вздумала жалеть Ховард? – изогнула бровь Эмма. – Не сходи с ума. Да, у нее была сложная ситуация. Но она встретила нас. Мы – ее благодетели. А она – наша должница. И перестань так смотреть на меня! Я не сделала ничего плохого. Ладно, твое поведение мы обсудим позже, Диана. А сейчас иди к гостям и улыбайся. Сегодня ты должна быть королевой.

Мать призналась. Лестерс не лгал ей.

Диана была потрясена. Она вышла к гостям, и натянуто улыбалась, и принимала поздравления, и слушала комплименты, однако в душе у нее творился хаос. В какой-то момент Диана просто сбежала в ВИП-комнату, подальше от всех и вся. Подальше от этой фальши. От неискренних улыбок. От поцелуев в воздух.

Жаль, что сбежать от себя нельзя. И от своих мыслей – тоже.

Слова Дастина до сих пор стоят в ее голове.

С одной стороны, мать права – что это меняет? Ховард просто делала свою работу, а они платили ей. С другой – Диана понимает, что это меняет все.

Проклятая фальшивка.

Но она ведь не знала. Черт побери, она не знала. Она считала Ховард жадной до денег девицей, которой плевать на свой талант. Она бы не согласилась, чтобы Ховард за нее пела, если бы знала об обстоятельствах, которые принудили ту подписать договор с матерью.

Только Дастин считает иначе. Он думает, что Диана Эбигейл Мунлайт – последняя стерва.

Диана до боли сжимает пальцами край стола.

Какая, должно быть, она в его глазах жалкая.

Диана закрывает лицо руками – слишком она устала. И больше совсем ничего не хочет. Ее эмоции похожи на запутанный клубок, который она не в состоянии распутать. Они рекой перетекают друг в друга. Они – замкнутая цепь. И Диана не знает, как ее разорвать.

Да и нужно ли это делать?..

Пуховым одеялом Диану накрывает странное спокойствие. Отстраненное и ненастоящее – как и она сама. Диана достает телефон и находит в Интернете одну из фанатских записей сегодняшнего выступления – они уже просочились в сеть. Запись не слишком хорошего качества, однако сцену и стоящую на ней Диану видно отлично. Это начало концерта – «Ангел из темноты», песня, которую она написала сама – только об этом никто не знает.

Диана смотрит на себя, слушает голос Санни и внутренним взором видит клубящуюся тьму. Тьма не равно черный цвет. У нее столько оттенков, что Диана не может и сосчитать их: черничный, антрацитовый, земляной, проблески алого, мутное золото, грязный дым. Диана знает, что тьма разноцветна. Неоднородна – словно соткана из разных кусков. И вечна.

Интересно, какого цвета ее сердце?..

«Цветной слух» позволяет Диане увидеть цвета и оттенки любой песни, однако она не знает, какой цвет нравится ей, какой оттенок приятнее других. Она не знает саму себя.

Прикрыв глаза, Диана бездумно начинает напевать песню про демона, живущего в людских сердцах, которую тоже придумала сама. Ее тихий голос слаб, и девушка то и дело сбивается, но продолжает петь.

Она не хочет чувствовать себя виноватой. Она не одна несет ответственность за то, что произошло. Но одной действительно жаль, что так вышло.

Жаль, что бы ни думал Лестерс. Что бы ни считала Ховард. Что бы ни решил весь этот мир.

Диана отбрасывает телефон и смеется, касаясь губами запястья. У нее начинается истерика.

Когда в ВИП-комнате появляется Кристиан Уилшер, она все еще продолжает смеяться, с ногами забравшись на диван. Ее серебряное платье сверкает в искрящемся полумраке. А глаза тусклы.

Одет Крис не для вечеринки – кожаная куртка, джинсы, кроссовки. А вид у него серьезный. Увидев Уилшера, Диана моментально перестает смеяться – ее ненормальное веселье будто топором обрубают.

– Что тебе нужно? – спрашивает она. – Как ты сюда попал?

Кристиан усмехается и молча кладет перед ней на столик нечто прямоугольное, запакованное в серебряную подарочную бумагу, – он словно подбирал ее под цвет платья Дианы.

– Ты меня слышал? – повышает голос девушка – на нее мигом накатывает злость. Она все еще прекрасно помнит их последнюю встречу, когда Уилшер пытался унизить ее. Даже он. Человек, который кричал, что любит ее.

– Поздравляю с первым концертом, – говорит Крис, игнорируя ее вопросы. – Вы были прекрасны, мисс Мунлайт. Я не мог оторвать от вас взгляда.

– Что ты хочешь? – снова спрашивает сквозь зубы Диана.

– Надеюсь, ваша карьера станет еще успешнее, – продолжает как ни в чем не бывало Кристиан официальным тоном. – И вы порадуете своих поклонников новыми песнями, клипами и концертами.

Диане кажется, что Уилшер издевается над ней. Она встает.

– Хватит разыгрывать дурацкий спектакль, – говорит она уничижительным тоном. – Убирайся.

Крис скрещивает руки на груди и странно улыбается.

– Непременно, детка. Я пришел сказать, что теперь меня в твоей жизни не будет.

Диана гневно смотрит на него.

– Тебя никогда в ней не было.

– Тогда я неверно выразился, – широко улыбается Кристиан. – Теперь тебя в моей жизни не будет. Прощальный подарок, – кивает он на столик. – Посмотри хотя бы, что это.

– Пошел вон, – приказывает Диана – ей снова вдруг становится страшно. – И забери это.

– Не собираюсь. Делай с этим что хочешь. Ты больше не будешь топтать мое самолюбие, Ди, – все с той же улыбкой продолжает Крис. – А я больше не буду бегать за тобой. Больше не стану унижаться. Надеюсь, ты найдешь себе отличного парня. Если сможешь, конечно. Знаешь, я никогда тебе этого не говорил, потому что если любишь, на все закрываешь глаза. Но сейчас, напоследок, скажу. Ты – законченная эгоистка, Ди. Ты привыкла жить только ради себя. И для себя. Остальные для тебя – пустой звук.

– Все сказал? – тихо спрашивает Диана. Слова Уилшера добивают ее.

– Нет, не все, – качает головой тот. – Знаешь, с той ночи – тогда, под звездами, на море – я все время думаю о тебе. Наверное, это любовь, да? Ты всегда со мной – мысленно. Даже если мы не видимся месяцами, я думаю о тебе. – На мгновение Крис прикрывает глаза. – Во сколько сегодня Диана встала? Что она ела на завтрак? Какую одежду надела? Какое у нее настроение? Никто ее не обидел? В студии ли она сегодня, репетирует или поет? Отдыхает? У нее кто-то есть? А она думает обо мне?

Крис трет кончиками пальцев глаза.

– И так каждый день. Диана, Диана, Диана… Я так устал от тебя, Диана. Устал от этой нелепой любви. От игры в одни ворота. Ты разъела мое сердце как кислота. Да, я чертовски устал, Ди. Мне пора попрощаться с тобой и сказать все, что накипело. Ты отвратительный человек. Красивая снаружи, но внутри… Холодная и пустая. Не нужно быть такой. Прошу, изменись. Ведь раньше ты была лучше. Не знаю, что тебя испортило – слава или желание доказать всем свою неповторимость, но еще не поздно стать прежней.

Слова Кристиана уничтожают ее. Вдруг потеряв контроль над собой, Диана вскакивает и кричит, зажимая виски руками. Кричит громко. Пронзительно.

– Что ты от меня хочешь?! Что тебе надо? Что вы все от меня хотите? Я должна сдохнуть, да?! Это я должна сделать, чтобы стать хорошей?

Дина хватает бокал, разбивает его об стол и, прежде чем Кристиан успевает что-либо сделать, вонзает его себе в руку чуть выше запястья. Боли она не чувствует – нахлынувший адреналин не позволяет ей ощущать боль. И запаха крови тоже не чувствует. Диана не понимает, что делает – перед ее глазами туман, в ушах – шум, а в голове отчаяние.

– Перестань! – ошарашенный Кристиан выхватывает бокал из ее пальцев, сам не замечая, что ранится. – Что ты делаешь?!

Он прижимает вырывающуюся Диану к себе, не боясь испачкаться в крови.

– Прекрати!

– Я не могу! Не могу! Не могу! – кричит Диана. – Не могу больше, – силы вдруг внезапно покидают ее вместе с приступом ярости, ноги подкашиваются, но Крис удерживает ее, не давая упасть. – Я не могу больше, – шепчет она, уткнувшись ему в плечо. – Не могу, не могу, не могу.

Она плачет в голос, как маленькая девочка.

Ошарашенный Крис опускает Диану на диван и садится рядом – бледный и встревоженный. Да, он хотел сделать ей больно на прощание, хотел, чтобы она запомнила его таким – резким и искренним, но он не думал, что его слова вызовут такую реакцию.

Стекло Крис предусмотрительно убирает. Однако кровь все еще идет – и из ее раны – чуть выше запястья, и из его – на пальцах.

Диана плачет и плачет, а Крис молча сидит рядом – ждет, когда она успокоится. Ее слезы такие отчаянные, что ему становится не по себе. И Кристиан не отпускает ее руки. Зачем – и сам не знает. Его злость на Диану проходит. Теперь ему страшно за нее. Наверное, Крис должен уйти, но он не может этого сделать. Не может оставить ее. Он боится – а вдруг в следующий раз она полоснет себе по шее?

– Хватит меня ненавидеть, – выдыхает вдруг Диана. – Хватит. Я… Мне… Мне страшно.

– Почему тебе страшно? – тихо спрашивает Крис.

Она поворачивается к нему и смотрит глазами, полными ужаса.

– Это она поет вместо меня, – говорит Диана, ловя ртом воздух. – Это не я пела сегодня. И я… Я никогда не пела. Она… Это она…

Диана вырывает из пальцев Криса окровавленную руку и закрывает лицо. Ее хрупкие плечи содрогаются от рыданий.

– О чем ты? – спрашивает с недоумением Кристиан, но сердце его сжимается. Ему сложно смотреть на Диану, которая находится в таком состоянии.

Она все плачет и плачет. Крис обнимает ее, покачивает из стороны в сторону, говорит что-то успокаивающее, целует в волосы. И когда чувствует ее пальцы на своих плечах и прерывистое дыхание на груди, которое обжигает его сквозь футболку, понимает, что никогда не сможет оставить ее. Кого он обманывает?

Однажды он тоже так плакал, с таким же отчаянием, – когда уходила мать. Только она все равно ушла. А он не уйдет.

«Ты – идиот, Уилшер», – отстраненно думает Крис, обнимая дрожащую Диану и понимая, что она не играет – ей действительно плохо. Словно у нее ломка.

Успокаивается она не сразу – кажется, поток ее слез неиссякаем. Но Крис терпелив – в отличие от нее он научился ждать. Кристиан повторяет ей, что все будет хорошо, и что он рядом, и что любую проблему можно решить.

Когда Диана почти приходит в себя, Крис вызывает официанта и просит принести аптечку. Тот, видя кровь и битое стекло, тотчас спешит исполнить поручение. И Крис сам обрабатывает Диане рану и перебинтовывает руку – слава богу, ничего серьезного. На себя ему плевать.

Он заставляет Диану выпить воды и просит рассказать, что случилось.

– Ты будешь презирать меня еще больше, – тихо отвечает Диана, обеими руками держа стакан.

– Тебе так важно мое мнение? – спрашивает с усмешкой Крис.

Диана долгим взглядом смотрит на него, но ничего не отвечает. У нее такой пронзительный болезненный взгляд, что ему становится не по себе. У Криса есть догадки о том, что случилось, но ему нужно видеть полную картину.

– Говори, – решает он. – И мы что-нибудь придумаем. Обещаю, я буду на твоей стороне.

Диана колеблется. Может быть, она бы и хотела рассказать Крису обо всем, что с ней произошло, но ей все еще страшно. Она боится остаться одна.

– Говори, Ди, – повторяет Кристиан. – Ты расскажешь мне свою тайну, а я тебе – свою. У нас есть время до утра, потому что потом мне придется идти в полицию.

– Зачем? – широко распахивает глаза Диана. Крис отводит глаза.

– Скажу, только если ты ответишь на мой вопрос.

Проходит еще немного времени, и Диана решается.

– У меня нет голоса, – едва слышно произносит она. – Я потеряла его год назад. Вместо меня поет другой человек. Моя мать заключила с ним договор. Я жалкая, да?

Кристиан тяжело вздыхает – вот почему ее голос был таким… странным. Но он старается не показывать своего возмущения или изумления. Он должен оставаться спокойным.

– Вот как. Что с твоим голосом, Ди? – спрашивает он. И тогда Диана рассказывает ему все – про то, как поступил отец, как она сбежала из дома, как заболела, как много репетировала и повредила связки, как на вилле родителей за нее впервые выступила другая девушка, как мать заключила с этой девушкой договор, как они записывали альбом и как выступали на концерте. Все.

Диана делится тем, о чем раньше даже не могла думать.

– Чтобы я стала певицей, мама собрала целую команду. И они все… Все смотрели на меня свысока, потому что знали – я никто. Что я ничего не могу. Что я никчемная. И все, что у меня есть, это деньги отца. Они все смеялись за моей спиной. Каждый, кто лебезил передо мной, перед моим отцом или матерью. Мои друзья возненавидели меня. Мои родственники и так никогда меня не любили. Только мама, но… – Диана переводит дыхание. – Но я – ее личное разочарование. Я всего лишь их с дедушкой орудие в борьбе против отца за его деньги. А отец… Он даже не поздравил меня с концертом. А ведь я его очень ждала. – Диана снова начинает плакать, но уже беззвучно. – Так происходит с детства. Я жду его, но он не приходит. Появляется только тогда, когда ему нужно, и ставит условия. Или говорит, что я должна делать. Как жить. Или как не жить. Я очень устала, Кристиан. – Кажется, Диана первые называет его по имени за весь этот год. – Я больше не могу.

И Крис снова успокаивает ее – молча.

Слова льются из нее рекой – тайна, которую Диана так долго хранила в себе, вырывается наружу. Диана все говорит, говорит, говорит, и ее голос становится уже не сдержанно-монотонным, а эмоциональным. Злость, зависть, страх, боль, презрение к себе – Кристиан улавливает в ее голосе все. Этот год был нелегким для Дианы – ни одного хорошего дня. Ее мечта стать знаменитой певицей, казалось, исполнилась, однако никакой радости Диана не испытывала. Напротив, для нее это стало сущей пыткой.

– Я так устала от всего этого, – признается Диана, разглядывая перебинтованную руку – рана саднит, но ей все равно. – Мне больше ничего не нужно. Я ничего не хочу. Только покоя.

От этих слов Крису снова не по себе. Покой – он только на том свете. Ему снова начинает казаться, что эта идиотка сделает с собой что-нибудь.

– Значит, нужно прекратить все это, – твердо решает Кристиан. – Прекратить, пока не поздно.

– Как? – больными глазами смотрит на него Диана.

– Ты знаешь как.

Она знает. Рассказать всем правду. Но тут же впадает в панику от одной только мысли об этом.

– Нет-нет-нет, – отчаянно мотает головой из стороны в сторону Диана. – Нет, только не это! Только не это! Пожалуйста. Пожалуйста. Я не смогу. Нет!

У нее вновь начинается истерика – и в этом нет ничего наигранного. Крис снова обнимает Диану и прижимает к себе.

– Успокойся, малышка, – говорит он, касаясь щекой ее волос. – Тебя никто не заставляет. Понимаешь?

– Мне так плохо. Я ненавижу себя. За каждый поступок, за каждый вдох, – шепчет Диана в исступлении. – Мне так стыдно. Из-за того, что я слабая неудачница. Из-за того, что предала себя. Из-за того, что использовала чужой голос. Из-за того, что не оправдала ожидания родителей. Из-за того, что отобрала чужую мечту. Она ведь тоже хотела стать певицей. А ей пришлось продать голос, чтобы оплатить лечение родственников. Она, должно быть, ненавидит меня. Но я не виновата, – пальцы девушки цепляются за ворот футболки Криса. – Я не виновата.

– Ты не виновата, – повторяет он. – Это выбор той, которая согласилась петь за тебя.

– Ты ее знаешь, – вдруг шепчет Диана. Ее ладонь оказывается у него на щеке. – Ты знаешь ее – ту, которая за меня поет. Санни Ховард. Вы общались.

– Что? – холодеет Кристиан и отстраняется от Дианы. – Санни? Та самая? – недоверчиво уточняет он. И до него доходит, как Санни связана с Дианой. Он ведь хотел узнать у Мунлайт, где ее можно встретить.

Все встает на свои места.

Крис знает, кто виноват в том, что родственники Санни едва не погибли.

Он все вспомнил – по дороге на концерт, когда их машина резко затормозила из-за аварии впереди. Он вспомнил все, что произошло после прошлогоднего дня рождения Дианы.

Скорость. Огни ночного города. Вкус алкоголя на губах.

Из открытого окна дует ветер – прямо в лицо Крису, сидящему сзади. В глазах у него двоится, голова кружится, и хочется взлететь в небо. Он слишком много выпил.

– Закрой, – велит ему чей-то голос.

Крис смеется и высовывается в окно. Ему хочется поймать хоть один из дрожащих огней. Подержать в руках. Согреться.

– Прекрати. Это небезопасно, – повторяет голос. Крис смеется и падает на сиденье. Его сознание меркнет – обычная реакция на большую дозу алкоголя.

– Скоро будем. У тебя неплохая тачка. Надо… Черт!

Резкий поворот. Рывок. Визг шин.

Машина останавливается. Крис, у которого еще больше начинает двоиться в глазах, с трудом поднимается, цепляясь за сиденье, и смотрит в окно. Он видит другую машину – она перевернута.

Крис не сразу понимает, что произошла авария. Его сознание мутнеет.

– Черт-черт-черт! – в отчаянии повторяет Адам, сидящий за рулем его машины. – Какого… Ладно, надо взять себя в руки. Это несчастный случай. Я не виноват.

Они начинают отъезжать назад.

– Там же… кто-то есть, – едва ворочая языком, говорит Кристиан. – Эй…

И его вырубает.

На какое-то мгновение он приходит в себя уже в квартире Адама. А утром ничего не помнит.

Не помнит об аварии.

Не помнит о встрече с Адамом, который тоже был приглашен на день рождения Дианы, как и все Уилшеры.

Не помнит, как Адам решает сесть за руль его машины – сам Крис вести не в состоянии, а старший брат зачем-то отпустил своего водителя.

Ничего не помнит.

Не помнит до сегодняшнего дня.

И если еще утром он хотел попрощаться с Дианой, отдав ей последний подарок – картину «Моя Луна», а потом сдаться полиции, то во время концерта его планы изменились. Он по-прежнему собирался проститься с Дианой, но вот полиции решил сдать не себя, а настоящего виновника аварии. Адама.

Это решение далось ему тяжело. Сдать полиции брата – это преступление. Но брат первый предал его. Выставил почти убийцей. Обвинил в том, чего Крис не совершал. Заставил поверить в это отца.

Криса останавливает только одно – он боится сделать больно Софи. Она заменила ему мать и воспитывала его так же, как и родных детей. Может ли он в ответ на всю ее любовь и заботу заложить Адама полиции? Что она будет чувствовать, узнав правду? На чью сторону станет? Крису страшно, что Софи откажется от него, как в свое время это сделала мать. И ему не хочется делать ей больно. Но Адам не имел права так поступать. Это неправильно. Он должен ответить за свой поступок – перед Санни Ховард, перед ее родными и перед самим Крисом. Они же братья, черт побери! Братья, с самого детства вместе! Как Адам мог его так подставить? Неужели ему так дорога собственная шкура?

«Нужно помнить важную вещь – никто не отменял ответственность за совершенные поступки. Ответственность нужно нести до самого конца и не искать оправданий… – вспоминает Крис слова Софи. – Если это действительно близкий человек, он все поймет. Нести ответственность за содеянное – это важно».

Поймет ли его Софи?..

Слушая Диану, Кристиан еще сильнее утверждается в своей правоте. Из-за него и Адама жизнь Санни пошла под откос. Спасая жизни тети и брата, она заключила сделку с дьяволом. Вот откуда появились финансы на лечение ее родных.

Потому что Санни Ховард продала себя.

Крису горько осознавать все это. Он не может простить Адама. Ему обидно, что отец поверил, что преступник – это он, Кристиан. Его терзает мысль о боли Санни. А страшно сделать больно Софи, но она должна понять его. Наверное, должна.

– Ты расскажешь мне свою тайну? – спрашивает Диана.

– Да. Я же обещал. Только дай мне прийти в себя, – просит Крис.

Он закрывает глаза и несколько минут сидит молча. Диана также молча сидит рядом – их плечи соприкасаются. А потом Крис встает.

– Идем, – говорит он. – Я не могу больше здесь. Нужен воздух.

Диана колеблется, но тоже встает. Крис хватает свой так и не открытый подарок, берет девушку за руку и ведет ее за собой – этот клуб хорошо ему знаком. Они покидают его через черный ход, а все те, кто пришел сюда праздновать первый концерт певицы Дианы Мунлайт, даже не замечают, что она ушла. И продолжают веселиться.

На улице сыро и холодно после грозы, а на асфальте – лужи, в которых ярко горят огни ночного города. Даже в лужах они прекрасны.

Крис приехал на мотоцикле – черном мощном красавце, который ждет их на парковке. Парень запихивает свой подарок в рюкзак, который вешает не за спину, а на грудь, чтобы тот не мешался. Натягивает шлем сам, затем надевает шлем на Диану, велит ей крепко за него держаться, а потом, словно что-то вспоминая, снимает куртку и накидывает ей на плечи – прямо поверх роскошного серебряного платья.

– Зачем? – спрашивает Диана растерянно. Она почти успокоилась, но все еще теряется и не знает, как себя вести.

– Будет холодно. Снова замерзнешь и заболеешь.

– Ты всем девушкам отдаешь свою куртку? – вдруг спрашивает Диана.

– Да, – простодушно признается Крис. – Но не всем отдаю свое сердце. И ты знаешь об этом.

Их взгляды на миг встречаются.

– Едем? – спрашивает Уилшер. Диана лишь кивает и садится позади Криса, чувствуя себя в его куртке неожиданно тепло и уютно.

Они выезжают с парковки и вдвоем растворяются в ночи.

Крис мчит по почти пустой дороге, а Диана прижимается к нему, сцепив на его поясе руки в замок – так, что начинает саднить раненое запястье. Она впервые катается на мотоцикле, и ей страшно упасть. Однако в какой-то момент ветер начинает нашептывать ей на ухо: «Отпусти, упади, закончи все это». Диана с трудом справляется с этим пугающим иррациональным желанием. Лишь еще крепче прижимается к Крису, стараясь не думать о плохом.

Минут двадцать они мчатся по дорогам Нью-Корвена, и, несмотря на кожаную куртку Криса, Диана все равно замерзает. Однако ей неожиданно начинает нравиться скорость – это даже круче, чем стоять на сцене. Настоящая свобода. И едва она начинает радоваться этой сумасшедшей поездке, как плохие мысли отходят на задний план. Какое-то время Диана просто наслаждается происходящим.

Они останавливаются у дома, в котором находится пентхаус Криса. Тот самый, в котором Диана провела с ним ночь в прошлом году.

– Идем, – говорит Кристиан и, беря девушку за руку, ведет к дому. Вскоре они оказываются на крыше. Диана, не снимая куртку, сидит на широкой лежанке с подушками и смотрит в небо. Крис стоит рядом и курит. Над ними бледно светит хрустальная луна. Влажный воздух приносит аромат горьких трав – откуда, Диана понятия не имеет. Возможно, у кого-то по соседству на крыше сад. Но ей по душе этот аромат. Кажется, будто они на природе.

– Нравится вид на город? – спрашивает Крис.

– Нравится, – отвечает Диана. Нью-Корвен прекрасен – недаром его ночные панорамы, пронизанные нитками огней, печатаются на открытках, рисуются художниками и изображаются на сувенирах для туристов. Ночи Нью-Корвена – самая прекрасная его часть. Его тьма притягивает магнитом, обещая и романтику, и приключения, и опасность, и адреналин, и головокружительную страсть. Его тьма разрушает и созидает.

– Но небо отсюда видно еще лучше, чем город. – Крис поднимает голову и улыбается луне, вокруг которой клубятся обрывки бархатных облаков. Сегодня луна особенно прекрасна. Она холодна и сияет голубовато-жемчужным светом. – Ночь, день. Закат, рассвет. Сумерки. В любое время суток отсюда прекрасно видно небо – от горизонта до горизонта.

Диана молчит. Поездка на мотоцикле и скорость подействовали на нее благотворно – она почти успокоилась. Только руки ее все еще подрагивают. И опухшим глазам тяжело из-за водостойкого макияжа. Диана не знает, что говорить и делать. Она просто сидит и разглядывает ночное небо.

– Луна сегодня похожа на осколок чьего-то сердца, – вздыхает Крис и садится рядом с ней.

Диана пожимает плечами. Крис берет ее перевязанную руку и осматривает – бинт немного пропитан кровью.

– Иногда я прихожу сюда и думаю о тебе. Ты всегда напоминала мне луну, Ди. Ярко сияешь во тьме. Для меня. Глупо, да, говорить тебе все это? Я ведь для тебя не сияю. Но напоследок я хотел рассказать об этом. Вот я действительно жалкий – хотел уйти гордо, с достоинством, но… Привез тебя к себе. Рассказываю о своих чувствах, воспоминаниях. Несу чушь о луне. Меня утешает только мысль о том, что я искренен.

Диана странно на него смотрит, но, кажется, боится заговорить.

Какое-то время они сидят молча и смотрят на небо. Аромат горьких трав становится ярче.

– Расскажи мне свою тайну, – наконец решается нарушить тишину Диана. – Ты обещал.

– Теперь не уверен, нужно ли, – откликается он.

– Я хочу услышать о тайне. Ну же. Рассказывай. Я ненавижу просить, ты же знаешь…

– Хорошо, – чуть помедлив, отвечает Крис. – Знаешь, если честно, мои последние дни похожи на ад, Ди. До сегодняшнего вечера я считал, что виноват в аварии, в которую попали родственники Санни Ховард.

Его слова словно разорвавшаяся бомба.

– Что ты сказал?.. – шепчет ошарашенная Диана. Этого она точно не ожидала.

– Я думал, что виноват в аварии, в которой пострадали тетя и брат Санни, – громче и увереннее повторяет Кристиан.

– Думал?.. А теперь?..

– А теперь знаю, что это сделал мой старший брат. Адам – ты его знаешь. Человек, которого я любил и которому доверял. Он подставил меня, потому что я был пьян. Взвалил на меня свою вину. Забавно, да? – Кристиан криво улыбается холодной луне. – Знаешь, когда мы были маленькими, я часто брал на себя вину, если виноваты были мы оба. И считал себя сильным и смелым. Однажды Адам разбил вазу – дорогую фарфоровую вазу, которая досталась Софи от бабки-аристократки. Наверное, он сказал, что виноват я, потому что отец наказал меня – на целый вечер запер в спальне и лишил сладкого и телевизора. Но я не выдал брата. И радовался, когда Адам вечером тайком принес мне остатки черничного пирога. Мне и в голову не приходило, что я поступал неправильно, беря на себя вину брата. А ему не приходило в голову отвечать за свои поступки. – Крис замолкает на несколько мгновений. – В нашей взрослой жизни все повторяется. В прошлом году он повесил на меня аварию, в которую попал. В этой аварии едва не погибли женщина и ребенок.

Кристиан роняет голову на согнутые колени, которые обхватывает руками. И глухим голосом рассказывает, что произошло дальше. Диана потрясена его рассказом. Обезоружена тем, что их судьбы невольно связало несчастье Ховард. Ей страшно, но в какой-то момент она хочет коснуться спины Криса, чтобы поддержать его. Но не делает этого – в последний момент отдергивает руку. И просто смотрит на него глазами, полными слез.

В его глазах она замечает бездну, и ей на мгновение становится страшно.

– Еще утром я хотел сдаться полиции и рассказать, что виноват в аварии, – все тем же глухим голосом говорит Крис. – Но теперь я расскажу об Адаме. Не скрою, как в детстве. Даже если он подарит мне кондитерскую фабрику. Не знаю, правильно это или нет. Не знаю, поверят ли мне – у меня нет доказательств. Не знаю, что будет с Софи и примет ли она это. Но знаю, что не могу сидеть и молчать. – Крис хрипло смеется. – Я всегда считал себя уверенным и даже жестким парнем, которого не могут разжалобить чужие трагедии. Но когда сам стал виновником этой трагедии, понял, что внутри что-то ломается. Сам стал не свой. Даже сплю с трудом. Говорят, что это называется совесть. Так ли это, Ди? Почему мне так тяжело? Что я сделал неправильно? Мне было бы удобней забыть обо всем этом дерьме и жить дальше. Но я не могу. Понимаешь? Я просто не могу жить как прежде. Какой-то провод внутри перегорел. И я вышел из строя. Сломался.

– Понимаю, – едва слышно произносит Диана. – Я часто чувствую себя такой – поломанной и ненужной. Хочу жить счастливо и ни на что не обращать внимания, но не получается. Я тоже вышла из строя, но только сегодня окончательно поняла это. – Она недоверчиво смотрит на перебинтованную руку. – Когда я успела стать такой, Кристиан? Или я всегда такой была?

– Нет, – качает головой парень. – Я же сказал – ты была другой. Капризной, но доброй принцессой. Той, которую я любил.

– Принцессой Авророй, – нервно, без веселья в голосе смеется Диана. – Возможно, я только сейчас проснулась. Только уже слишком поздно.

– Лучше проснуться поздно, чем не просыпаться вовсе, – серьезно отвечает Кристиан. И они снова молчат. В молчании каждого своя трагедия.

Диана смотрит на луну, и ей кажется, будто бархатные облака по обе стороны от нее похожи на рваные крылья. Вдалеке шумит город.

– Пойдем внутрь, – говорит Крис хрипло несколько минут спустя. – Холодно.

Диана встает и идет следом за ним. Она порядком озябла, и ей хочется согреться.

– Я хочу принять горячий душ. Можно? – спрашивает она.

– Конечно. Полотенца есть в ванной. А вот одежда… У меня нет женской, – улыбается Кристиан нервно. – Могу дать чистую футболку.

Диана кивает. Отчего-то ей неловко. А неловкость она ненавидит. Обычно из-за неловкости она начинает злиться, но сегодня у нее нет на это сил. Ни на что нет сил.

– Еще мне нужно оливковое масло, – добавляет она.

– Зачем? – удивляется Крис. – Ты собралась готовить?

Диана тихо смеется.

– Надо снять водостойкую тушь. Средства для снятия макияжа у тебя ведь нет, верно?

– Верно, – улыбается Кристиан. – Но я знаю, где его можно найти.

– Что? Где? – теряется Диана. – Стой!

Однако Кристиан уже скрывается за дверью. Он появляется спустя десять минут, неся в руках целый пакет.

– Вот, – торжественно отдает он его Диане. – Круглосуточная аптека – это сила.

Уже в ванной Диана разглядывает содержимое пакета. Уилшер, видимо, смел целую полку с очищающими средствами. Марки, конечно, так себе – та косметика, которой привыкла пользоваться Диана, не продается в обычных аптеках, но она умывает лицо тем, что есть. На удивление, косметика оказывается неплохой.

Диана долго стоит под душем, отогреваясь, оттирая кожу до скрипа, смывая с себя разочарование, обиду и боль. Смывая всю грязь, которая на нее налипла. Освобождая себя. Горячие струи бьют по ее телу, а она стоит, закрыв глаза, и снова плачет.

Из ванны Диана выходит час или полтора спустя, с влажными волосами, рассыпавшимися по плечам, и в свободной рубашке Криса, которая достает ей почти до колен. От девушки пахнет чистотой и гелем для душа с ароматом морской свежести. Она даже сама сменила повязку на руке.

Кристиан в одних джинсах лежит на диване в гостиной, подложив под голову согнутую руку. Кажется, он спит. В комнате царит полумрак – ее освещает лишь телевизор.

Диана садится в кресло рядом с Крисом, снова теряясь и понятия не имея, что должна дальше делать.

Краем уха она слышит новости:

– …адвокаты похитителя настаивают на проведении открытых[12] судебных слушаний, мотивируя это тем, что столь громкое дело должно освещаться прессой как можно шире. Кроме того они настаивают на том, что во время задержания были неоднократно нарушены права их подзащитного. Также, по словам адвокатов, на следствие было оказано огромное общественное давление из-за неверного информирования и искажения фактов. Цитируя Марка Рэггатта: «Данное дело рассматривается предвзято из-за грядущих выборов главы города. Ведь, как известно, родители моего подзащитного занимают руководящие должности в администрации и имеют довольно близкие отношения с господином мэром. Я и мои коллеги выступаем за то, чтобы все судебные заседания были открыты для прессы. А личности участников дела не скрывались. Это справедливо». Однако адвокаты второй стороны пока молчат. Напомним, что личность самого обвиняемого в похищении двух девушек была раскрыта в ходе неприятного инцидента, произошедшего…»

Диана выключает телевизор – не любит новости. В гостиной становится еще темнее, но лицо Криса она видит отчетливо.

Наверное, он красивый. Высокие скулы, мужественный подбородок, четкая линия губ, светлые растрепанные волосы. Он высок, загорел и поджар – Диана задерживает взгляд на его плечах, спускается к груди, рельефному прессу. И снова возвращается к лицу. Наконец Уилшер избавился от дурацкого колечка в носу.

Кристиан всегда ужасно ее раздражал – не только своим вниманием, но и тем, что смог соблазнить ее, хорошую девочку, поддавшуюся его губам и рукам. И, наверное, она всегда была обижена на него. За что, Диана и сама не понимает. За то, что он не смог заставить ее оставаться рядом? За то, что не доказывал свою любовь, а то и дело терялся? За то, что не захотел ждать, пока она не поменяет о нем мнение?

Или она слишком многого хотела?

Любовь – это же навсегда. Как он тогда мог, получая ее отказы, переключаться на других девушек и спать с ними? Разве верность – это не способ доказать любовь? Почему он настолько ветреный?

Диана смотрит на Криса и не понимает. Она вообще не понимает этого человека. В их прошлую встречу он вывел ее из себя, заставив испытывать ненависть. А в эту решил защитить. Даже сбегал в аптеку.

«Как тебя понять, Уилшер?» – с тоской думает она.

Наверное, ей нужно уйти из его пентхауса, но Диана не хочет этого делать. Ей хочется лечь в теплую кровать и спрятаться под одеяло. Она знает, что как только покинет это место, ей снова придется решать проблемы. И знает, что снова будет думать о произошедшем с Ховард. А потом страдать из-за разрывающих на части эмоций.

Диана решает плюнуть на все и отдохнуть в доме Уилшера. Тем более, она все ему рассказала. Зачем, для чего – она пока даже не пытается анализировать. Ей стало легче, и она рада этому.

Взгляд девушки почему-то снова падает на загорелые плечи Криса. Она помнит, как касалась их пальцами, как целовала, прокладывая дорожку к шее и прикусывая бронзовую кожу. Ей стыдно вспоминать все это, но при этом пульс начинает частить. Ей нравилось.

Потом она замечает пластырь на его пальцах и вспоминает, как он вырвал из ее рук разбитый бокал.

Диана вдруг наклоняется, протягивает руку и дотрагивается до светлых волос Кристиана Уилшера – человека, который всегда ее раздражал.

– Спасибо, – шепчет она. Кончики ее тонких пальцев оказываются на его щеке. Диана знает, что Крис крепко спит, однако он вдруг распахивает глаза. И Диана не успевает убрать руку – сверху ее накрывает его горячая жесткая ладонь. И крепче прижимает к своей щеке.

Диана замирает.

Крис встает с дивана и близко-близко подходит к ней – так, что ее обнаженные колени касаются его ног. А потом он склоняется и, упираясь кулаком в спинку кресла, целует Диану. Бездна в его глазах тает. Бездна не выносит любви.

Этот поцелуй странный – нежный, неспешный, медово-пряный. С привкусом горечи и сожаления. Но слишком желанный, чтобы от него отказаться. Свободной рукой Крис гладит лицо Дианы, дотрагивается до ее шеи, чувствуя под пальцами быстрый пульс, а она осторожно кладет ладони на его плечи, ощущая, как под загорелой кожей напрягаются мышцы.

Их поцелуй становится все упоительнее и горячее. Возможно, это неправильно. Возможно, это безрассудно. Но, возможно, это именно то, что обоим сейчас нужно. Не отрываясь от губ Дианы, Кристиан поднимает ее за плечи и медленно, то и дело во что-то врезаясь, ведет в сторону спальни. Его футболка, которую она надела, задирается все выше и выше, и, в конце концов, Крис избавляется от нее, а Диана легко позволяет ему это сделать.

Его ладони ложатся на ее тело, скользят по бледной коже, исследуя и заставляя Диану то задерживать дыхание, то приглушенно вскрикивать. Кажется, Крис точно знает, чего она хочет. И видя, как Диана закусывает губы, слыша, как учащается ее дыхание, он сам заводится все больше и больше.

Кристиан роняет Диану спиной на кровать и, сев сверху, разглядывает ее. Татуировка под грудью безумно манит Криса, и он покрывает ее поцелуями, поднимаясь все выше и выше, а затем коротко целует Диану в губы. Его прикосновения и поцелуи слишком откровенны, и Диана тоже чувствует себя все смелее и смелее в своих ласках, но их обоих это не смущает. Они забываются в объятиях друг друга.

– Доля ангела, – шепчет Крис на ухо Диане, лежа на спине. И прижимает девушку к своей груди, отрывисто целуя в шею. Это первые слова, которые он произнес с того момента, как поцеловал Диану в гостиной. – Даже если ты потом снова увидишь во мне мусор, это… того стоило.

И он ловит ее частое дыхание своими губами.

Сколько раз за этот год он представлял Диану рядом с собой – податливую, манящую, с разметавшимися по простыням волосами. И наконец она с ним – обворожительная и отчаянно ищущая его тепло. Крис все на свете готов ей отдать. Эта ночь для него – свет, в котором он так нуждался.

Потом они долго лежат на кровати и молчат. Голова Дианы покоится на вытянутой руке Кристиана, и он изредка гладит ее по волосам.

Их окутывает нежная полутьма. Приятная прохлада из приоткрытого окна щекочет разгоряченную кожу. Одеяло где-то у них в ногах, но обоих это ничуть не волнует. Они просто лежат и молчат, изредка переговариваясь. И ни о чем не думают – в кои-то веки оба позволили себе это.

На рассвете Диана и Кристиан завтракают на крыше. Их завтрак прост – обычная пицца, у Криса в холодильнике всегда много полуфабрикатов. Они сидят под одеялом на лежанке, жуют и изредка перебрасываются ничего не значащими словами. Небо перед ними расцветает грязно-розовым цветком.

Этот рассвет не слишком ярок, в нем нет чудесных красок и заварных облаков, политых жидким золотом. Однако это их первый общий рассвет. И Крис фотографирует его на моментальную камеру, из которой тотчас выходит квадратный снимок. Он отдает его Диане.

– На память, – улыбается он. – Тебя, наверное, ищут?

– Может быть, – пожимает она плечами. – Я выключила телефон. Но какая им разница? Я, – губы Дианы трогает нехорошая ухмылка, – известная певица. Должна ли я отчитываться перед мамочкой?

– Сейчас ты больше напоминаешь мне подростка, которому дали волю, – говорит Крис. И вдруг спрашивает: – Откуда у тебя порезы?

Диана вопросительно поднимает бровь.

– Не делай вид, что не понимаешь. Порезы. На бедре. Свежие. И тонкие белые шрамы. На руке тоже есть.

– Все разглядел? – хмурится Диана.

– Все. Каждый сантиметр твоей кожи. Это ведь ты сама? Ты сама себя режешь, – сам себе отвечает Крис, глядя в лицо девушки. – Зачем?

Диана злится. Это не его дело. Хочет – и режет.

– Какая разница? – спрашивает она раздраженно.

– Большая. Зачем? – повторяет вопрос Крис. Диана вздыхает – понимает, что не сможет долго уходить от ответа, раз он обо всем догадался.

– Чтобы было легче. Физическая боль приглушает любую другую. – Она отворачивается, обеими руками держа кружку кофе.

– Глупости, – сквозь зубы говорит Кристиан.

– Разумеется, – кивает Диана.

– Нет, серьезно.

– Ты просто не понимаешь.

– Да, я забыл, тебя никто не может понять, – ухмыляется Кристиан.

Диана возмущенно смотрит на него, но он обнимает ее и целует в плечо.

– Перестань быть ребенком, Ди.

– Отстань.

Он пытается поцеловать ее в губы, но Диана противится, тогда Крис прикусывает ее за ухо. От возмущения Диана разливает на них обоих кофе – хорошо, что он не горячий.

– Не делай так, – просит Кристиан, не обращая на это внимания. – Не вреди себе.

– Какое тебе дело? – отводит глаза Диана. Эта тема ее нервирует.

– Я тебя люблю, – просто отвечает Крис. – Поэтому до тебя мне есть много дела, поверь. Ну же, обещай.

– Что обещать?

– Что не будешь резать себя. Это тебе не идет.

– Кожа становится некрасивой? – щурится Диана.

– Думаю, душа, – искренне отвечает Крис. – Но и кожа тоже.

– Попытаюсь, – сквозь зубы произносит Диана. И пьет кофе из его кружки. Это слишком личная тема. Ее не стоит затрагивать.

Крис задумчиво берет круглый нож для резки пиццы и вдруг прикладывает его к шее, слегка надавливая на кожу.

– Ты что делаешь? – пугается Диана. – Перестань.

– Надавлю чуть сильнее – и кровь появится, – говорит Крис. – Хочешь?

– Нет, – сердится девушка. – Убери нож. Не сходи с ума.

– И ты не сходи. Не могу представить тебя, режущей себе кожу, – отзывается Кристиан и убирает нож для пиццы от шеи. – Мне физически становится не по себе. Это страшно, когда тот, кто тебе дорог, издевается над собой.

Диана отводит взгляд – снова не знает, что сказать. А рассвет становится ярче, чтобы в следующую минуту, вспыхнув, раствориться, пробравшись в каждое окно этого огромного города.

Позавтракав, они просто сидят и смотрят друг на друга.

– Что будем делать? – спрашивает Кристиан.

– Ты же хотел пойти в полицию, – растерянно отвечает Диана и добавляет: – Твой брат – урод.

– Не без этого, – соглашается Крис. – Но прежде чем я пойду в полицию, я должен помочь тебе. Иначе потом меня вообще сошлют в другую страну, – хмыкает он, зная, что отец не допустит строгого наказания для Адама. Это же его преемник! Не такой крутой, как старина Аарон у Николаса, но тоже вполне успешный.

– Как помочь? – теряется Диана.

– Сам не знаю. Знаю только, что должен извиниться перед Санни. И ей… тоже помочь. Она слишком сильно пострадала из-за моей семьи.

Диана меняется в лице – ее накрывает тень страха. Страх не оставил ее в покое – он следовал по пятам, а ночью прятался в углах вместе с самыми темными тенями.

– Ты и она – вы связаны, – говорит Крис. – Вас обеих спасет только одно.

– И что ты хочешь? – вздрагивает Диана. – Что я должна сделать? Рассказать всем правду? Крикнуть всему миру, что я – дешевка? Что я – подделка? Что я купила человека и использовала его голос? Что не могу петь? Я не могу, – она так жалобно смотрит на Криса, что тому вновь становится не по себе от ее отчаяния. – Боже. Мне страшно.

– Не бойся, малыш. Знаешь, я думал над одним вариантом, – нерешительно говорит Кристиан, обнимая Диану.

– Каким? – тихо спрашивает она, положив голову ему на плечо.

– Если ты боишься одна, то ты можешь сделать это вдвоем с Санни…

– Нет!

– Выслушай меня. Вы можете устроить пресс-конференцию с Санни. И сказать, что Диана Мунлайт – это дуэт. Что вы подружки, которые решили заняться музыкой, но Санни не могла показывать лицо. Или что это социальный эксперимент, который прошел успешно. Я даже могу подключить своего приятеля, который учится на факультете психологии в национальном университете. Можно что-то придумать, понимаешь? Можно освободить тебя от всего этого. И Санни тоже. Подать правду так, чтобы она не ранила тебя, Ди. А с матерью ты договоришься, и она не станет ничего требовать от Ховард.

– Я не могу, не могу, не могу, – повторяет Диана как сомнамбула.

– Почему?

– Страшно…

– Один раз перебори себя и…

– Нет. Я… Я очень слабая, – шепчет Диана.

– Ты сильная, – отрицает Крис.

– Не лги. Да и она… Она никогда не согласится, – тихо говорит Диана.

– Санни? – переспрашивает Крис.

– Да. Она меня ненавидит, должно быть.

– Она не такая, – улыбается Крис. – Я запомнил ее доброй. Хотя очень вспыльчивой.

– Вы переспали? – почему-то спрашивает Диана. В ее глазах – капризная ревность.

– Нет. Целовались как-то. Я уже плохо помню.

Мунлайт морщится.

– Давай поговорим с ней, Ди, – настаивает Крис, видя, что она дала слабину. – Может быть, вместе мы что-то решим. Я действительно чувствую вину перед ней, – признается он в который раз. – На душе плохо, когда думаю об этой рыжей.

У Дианы на душе тоже неспокойно, но она в этом никогда не признается. Ей вообще сложно понять Санни.

Должно быть, это ужасно, знать, что у тебя нет денег, чтобы спасти родных. У Дианы деньги были всегда, и как люди живут без них или с их малым количеством, она не представляет.

– Давай позвоним ей, – предлагает Крис. – Лучше, конечно, приехать к ней и поговорить с глазу на глаз, но я так и не отследил ее адрес…

– Я его знаю, – хрипло признается Диана. – Но…

– Поехали. Иначе жалеть будешь всю жизнь, Ди. Вечных тайн не бывает. Однажды все раскроется – вся правда о твоем голосе. – Крис не хочет быть резким, он всего лишь говорит то, что думает, но в глазах Дианы снова слезы. Да сколько же их там. Целое озеро?

– А сейчас ты сама можешь раскрыть свою тайну. Сама контролировать этот процесс. Не теряя достоинства. И жить счастливо.

– Не знаю. Ничего не знаю, – жмурится Диана. – Нет.

– Сколько ты еще протянешь вот так – в вечном страхе, о котором ты вчера рассказывала? В вечном море слез? Сколько будешь жить чужой жизнью? Сколько, Ди?.. – спрашивает он.

Она не знает.

– Ты ненавидишь себя – уже ненавидишь. Иначе бы не было этих шрамов и этих порезов. – Кристиан целует ее запястье. – А что будет дальше? На что ты решишься еще через год? Я боюсь за тебя. Мне плевать, что будет со мной, но ты должна быть счастливой. Жить без оглядки. Научиться искренне улыбаться, в конце концов. Ты ведь не холодная стерва, как кто-то тебя называет. Ты все пропускаешь через себя. Ты не сможешь столько это терпеть, – продолжает Крис, и каждое его слово жжет душу Диану.

Они разговаривают еще почти час. Кристиан не пытается уговорить Диану поехать к Санни. Он пытается донести до нее важную мысль, что она должна избавиться от своего камня на шее раньше, чем в ее легких кончится кислород, и она потонет в реке своего безумного отчаяния.

И Диана наконец соглашается.

Они едут к Санни Ховард.

Диана будет просить ее помощи.

За спиной вместо крыльев тени

Из струящейся шелком тьмы.

Мы любви с тобой так хотели.

Почему изменились мы?

Почему стали свет страшиться?

Почему он для нас погас?

Позабыли друг друга лица.

Вместо душ – золотой атлас.

Вместо сердца – кусок металла,

Вместо чувств – кобура из стекла.

Я хочу стать другой. Устала.

Без тебя я сгорю. Дотла.

Глава 26

Сияние белой луны

Мы хотели свободу, а получили любовь и боль.

Лилит стоит на балконе, разглядывает тусклый рассвет и перебирает браслет, состоящий из круглых черных бусинок. Здесь, в квартире Октавия, она чувствует себя в безопасности и может ходить без маски. Это настоящее убежище Лилит. Правда, мать с ее пуританскими взглядами первое время была не совсем довольна, что они остановились в квартире молодого мужчины – она считала это неприличным. Однако потом свыклась, да и Октавий вел себя достойно.

На этот раз между Лилит и Октавием ничего нет: ни бурной страсти, ни горячего желания. Между ними нет никакой игры. Октавий больше не участвует в споре, а Лилит больше не видит в нем Сладкого – кумира из ее подростковой жизни, с которым интересно попробовать что-то большее, нежели просто поцелуи.

Зато они очень много разговаривают – часами. Сидят на балконе, или в гостиной, или за барной стойкой. И говорят, говорят, говорят, узнавая друг друга заново. Правда, сначала говорил только Октавий. Лилит молчала и пряталась за маской – не тряпичной, а за маской из своего страха. Но постепенно она стала снимать и ее.

За эти дни Лилит узнала Октавия лучше, чем за все те их встречи, которые неизменно заканчивались жаркими поцелуями.

Раньше она знала его только как мужчину. А теперь – как человека.

Октавий – совсем непрактичный, но щедрый. Деньги для него не самая большая ценность – возможно, потому что он никогда не нуждался в них. Зато он безумно ценит музыку – так же, как Лилит ценит театр. Он капризный – как настоящая звезда. Самовлюбленный. Эгоистичный. Осторожный – всюду ему мерещатся папарацци. Он то слишком жесткий, то чересчур мягкий – удерживать равновесие между этими состояниями ему тяжело. У Октавия часто бывает хмурое или задумчивое настроение. А иногда он весел и похож на подростка своими выходками. Он неплохо разбирается в людях. А еще – в современном искусстве.

Октавий очень любит сестру и мать. И Лилит, слушая, как он разговаривает с Элинор по телефону, чувствует себя неловко – когда она раньше говорила по телефону со своей матерью, то часто грубила ей и была не столь внимательна.

Кристалл в шутку называет брата «маменькиным сынком», а тот всегда очень злится. Их общение часто заканчивается ссорами, о которых оба быстро забывают, но также часто они говорят друг другу теплые слова – для них это совершенно обычно, тогда как Лилит всегда сложно было сказать родным, что она их любит.

С Кристалл и Элинор Лилит тоже виделась, и тоже без маски, что стало ее маленьким прорывом. Сестра Октавия буквально онемела, увидев, что произошло с ее лицом, а его мать подошла и обняла. Крепко-крепко, как будто Лилит не была ей чужим человеком.

– Моя бедная девочка, – сказала Элинор, хмурясь и гладя ее по плечу. – Что же ты пережила?.. Но знай, малышка, я – на твоей стороне. Тысячи людей – на твоей стороне. Десятки тысяч.

– Простите, – ответила Лилит тогда, чувствуя не страх, а стыд. – Я лгала вам тогда. Я вовсе не дочь посла и просто играла роль подружки Ричарда. Я…

Элинор прижала палец к губам.

– Мне все прекрасно известно. И всегда было известно. Но сейчас ты не должна оправдываться. Лучше познакомь меня со своей мамой – я знаю, что она тоже в Нью-Корвене. Хочу сказать ей – как мать матери – что я поддерживаю ее и ее силу духа. И не смей плакать. Ты тоже, – повернулась она к Кристалл. А потом долго разговаривала с Лилит и с ее матерью.

Семья Ричарда Фелпса определенно нравится Лилит.

И сам Ричард Фелпс ей тоже очень нравится. В него можно влюбиться заново, по-настоящему, но Лилит пока что не хочет себе в этом признаваться. Она благодарна ему за то, что он делает для нее. Благодаря ему ее жизнь не превращается в ад окончательно. И это сродни чуду. Он – ее личный ангел.

– Почему ты не спишь? – слышит Лилит за спиной голос Октавия. На ее сердце тотчас теплеет.

Она оборачивается и видит его – с растрепанными волосами и с кружкой кофе в руках. Красивого.

Слишком красивого для такой, как она.

– А ты почему еще не спишь? – уголками губ улыбается ему Лилит. Октавий часто ложится спать под утро. И сколько ни ругай его, он не может перестроиться. Творческий человек, одним словом. Музыкант.

– Не спится.

– Мне тоже.

– Ты с кем-то разговаривала по телефону? – спрашивает Октавий.

– Полночи с Кирстен, – несмело кивает та. – Мы не виделись год. Знаешь, после разговора с твоей мамой я долго думала, но все же решила ей позвонить. Рассказала, – признается она.

– Молодец, Лил. Ты не должна держать это в себе. Все прошло хорошо? – спрашивает он.

– Да. Кирстен очень обрадовалась.

– Главное, ты переборола себя, – замечает Октавий.

Он становится рядом с Лилит. Небо над ними светлеет, дует приятный ветер, а в окнах домов отражается бледно-лиловый рассвет.

Город на рассвете всегда упоителен и тих. Будто замирает, набираясь сил перед новым днем.

– Ты решила? – тихо спрашивает он.

Лилит смотрит на браслет из черных бусин. Она прекрасно понимает вопрос, но не знает, что сказать. Она столько раз говорила, что ей страшно, что не может сделать это еще раз.

Потому молчит.

– Все будет, как решишь ты. – Октавий сжимает ее ладонь. – Поняла?

Она кивает.

Вчера адвокаты Бена объявили, что хотят открытое судебное заседание. То, на котором будут присутствовать журналисты. То, на котором личности ответчика и истцов должны быть раскрыты. Их доводы откровенно абсурдны, как и линия защиты, которой они придерживаются. Адвокаты Бена хотят перетянуть дело в политическую плоскость, объявив о сговоре между пострадавшими девушками и противниками нынешнего мэра, которые хотят дискредитировать его перед выборами. Ведь родители Бена не просто работают с ним. Они входят в круг его ближайших друзей и соратников.

Расчет адвокатов прост – раз личность Бена и, соответственно, его родителей была раскрыта, то почему бы не раскрыть для общественности личности Лилит и Саши? Им прекрасно известно, что обе девушки категорически против этого из-за психологических проблем. Они знают, на что надо давить. Впрочем, адвокаты Лилит и Саши сами не прочь согласиться на открытые судебные заседания. По их словам, прозрачность тоже сможет сыграть им на руку – к тому же у них есть козыри. При их должной подаче дело обернется для Бена и его родителей далеко не лучшим образом.

Саша согласилась почти сразу.

– Я так устала от этого, – призналась она, – хочу, чтобы все побыстрее закончилось. И никогда больше не повторялось. Делайте, как хотите.

А Лилит не знает, что делать. Она боится показать свое изуродованное шрамами лицо. Она боится взглядов людей. Она боится толпы. И даже теней она боится.

На нее не давят – напротив, ей дали время подумать и принять решение. Как она захочет, так и будет. И на ее плечи ложится груз ответственности – и за себя, и за Сашу.

– Почему так? – вдруг спрашивает Лилит, наблюдая за рассветом. – Мы живем в современном мире, полном демократии и свободы. Но почему преступник не может быть наказан? Разве наших с Сашей показаний мало? Разве мало показаний полиции и свидетелей? Разве… – она стискивает зубы, – мало нашей боли? Почему они не могут просто наказать его? Почему мы должны оправдываться? Почему должны доказывать, что не оклеветали его? Почему?..

– Мир несправедлив, Лил, – вздыхает Октавий.

– Я не могу принять такой мир, – резко говорит она.

– Тогда измени его. Но ведь ты же знаешь, что нужно начать с себя.

Лилит знает. Она прочитала уйму книг по популярной психологии. И чисто теоретически она знает, что нужно делать. Но вот практически… У нее не получается. Лилит злится от чувства собственного бессилия. Раньше она была уверенной и сильной и гордилась собой и своими поступками, гордилась тем, что смогла вырваться из маленького городка и, вопреки всему, поступить в Хартли, гордилась тем, что успешно учится там, гордилась тем, что одна живет в большом городе, к которому родители всегда относились с опаской. Теперь ничего этого нет.

– Знаю, что это расстраивает и раздражает тебя, – продолжает Октавий. – Все эти пустые прописные истины и однотипные советы. Но они действительно работают. Начни с себя.

– Я не могу снять маску при всех, – признается убито Лилит. – Я тотчас умру.

– Ты сильнее меня, девочка. – Октавий поворачивается к ней и проводит ладонью по черным волосам. За эти дни он так привык к ее лицу, к ее шрамам, что и не замечает их. Когда он осознает это, оставаясь в одиночестве, удивляется сам себе.

– Что ты имеешь в виду? – напряженно спрашивает Лилит.

– Ты забыла, с кем имеешь дело, – нервно смеется он. – Я – человек в маске. Король масок! Почти никто не знает, что Октавий из «Лордов» – это и есть Сладкий из «Пепельных цветов». Но, малыш, ты снимаешь маску перед самой собой. А я долгое время не мог и этого.

Лилит не сразу понимает его.

– Знаю, ты боишься. И этот страх знаком мне больше, чем кому-либо еще, – продолжает Октавий. – Поверь, я чувствовал и чувствую почти то же, что и ты. Сладкий – не просто пятно на моей репутации музыканта. Это мой шрам. Только не на лице, а здесь. – Он касается левой стороны груди.

– А почему ты не снимаешь ее? – спрашивает Лилит. – Свою маску?

Для нее его проблемы никогда не казались чем-то невероятным. Скорее, она воспринимала это как некое развлечение творческого человека, решившего надуть весь мир.

– Потому что я тоже боюсь. Не хочу новой волны осуждений. Не хочу, чтобы репутация «Лордов» пострадала из-за того, что когда-то я кривлялся под фонограмму. Не хочу, чтобы вокруг матери снова ходили толки и чтобы снова какие-то уроды кричали, что она во второй раз устроила никчемного сыночка в известную группу, хотя на самом деле она всегда была против моей музыкальной карьеры. Знаешь почему? Потому что знала – во мне нет должного таланта. Отчасти она была права – мой вокал полный отстой. Но даже она со временем признала мою игру на барабанах. Да, Лил, да, я тоже знаю, что такое страх. Боюсь снять маску. Я не такой идеальный, как ты думала, – с сожалением добавляет Октавий.

– А я и не думала так, – смеется Лилит.

– Спасибо, – делано хмурится Октавий.

– Ты хотел быть для меня идеальным? – уточняет она.

– Вообще-то, да.

– Жаль, что я не могу быть идеальной для тебя, – смотрит в его глаза Лилит. Они у нее черные, жгучие, обрамленные длинными и густыми ресницами.

– С чего ты так решила? – спрашивает Октавий, завороженный ее глазами, в которых отражается рассвет.

– Ты знаешь.

Шрамы.

Он касается кончиками пальцев одного из рубцов на ее щеке. В этом прикосновении – нежность. Легкая и воздушная, искренняя. Но Лилит резко отворачивается.

– Что мне делать? – тихо спрашивает она сквозь подступившие к горлу слезы. – Что делать?..

– Я не могу решать за тебя, Лил. Никто не может. Ты должна решить сама. Если нет – значит, нет. Заседание будет закрытым. Мы все равно добьемся победы в суде.

Октавий обнимает ее и целует в лоб, над бровью. И в этом простом, невинном поцелуе чувств больше, чем в тех поцелуях, которые он дарил ей год назад.

В нем – свет.

– Спасибо, что помогаешь мне, – шепчет Лилит. – Я не знаю, как благодарить тебя.

– Просто будь сильной, – отвечает Октавий.

«Буду», – думает она.

Они возвращаются в квартиру – каждый в свою комнату.

Лилит сидит на кровати, подобрав под себя острые колени, и снова перебирает бусины. Ее страх – словно ржавчина, она все сильнее и сильнее разъедает сердце.

Открытое заседание или закрытое?

Согласиться и умереть от ужаса или отказаться и умереть от несправедливости?.. Но может быть, наказание все равно будет справедливым? Ведь у нее такие сильные адвокаты… Да и правда на ее стороне.

Открытое или закрытое?..

Лилит боится – ее страх доходит до своего пика, и ее накрывает волна панической атаки, правда, не такая сильная, как раньше. Лилит даже находит в себе силы открыть лекарство и проглотить таблетку. Сердце стучит как ненормальное, дыхание – тяжелое, а мысли – спутанные. Лилит сжимается в углу кровати и что-то бессвязно шепчет. В таком состоянии ее находит мать, которая встала пораньше и решила приготовить завтрак – для миссис Бейкер это единственный способ выразить Октавию свою признательность.

Мать Лилит обнимает ее и гладит по худой спине, пытаясь успокоить. За год она привыкла и не к такому. Но так не привыкла видеть боль в глазах дочери. Смелой, как она всегда думала. Своевольной и гордой. Хоть миссис Бейкер и была против актерской карьеры Лилит, и они ужасно ругались в старшей школе, она все же втайне гордилась своей девочкой, ее талантом и ее решимостью. Всем соседям она говорила, что Лилит станет известной актрисой, и сама верила в это.

Последний год все перевернул. Теперь миссис Бейкер хочется верить лишь в одно – и даже не в справедливость, а в то, что дочь станет на ноги – так же крепко, как и прежде. А ее муки закончатся. Не один десяток свечей она зажигала, молясь за дочь.

– Мама… Мама, что мне делать? – успокоившись, спрашивает Лилит, покачиваясь из стороны в сторону. Миссис Бейкер, съежившись, сидит рядом и вздыхает. Они обе измучены.

– А что ты хочешь, дочка? – говорит женщина.

– Не знаю… Хочу вернуться в прошлое.

– Так не бывает. Тогда по-другому скажу. Чего больше всего ты хочешь из возможного?

Их взгляды встречаются. У матери Лилит точно такие же черные глаза – блестящие, пронзительные.

– Хочу спокойствия и уверенности. Как раньше, – признается Лилит. – Хочу быть актрисой. Хочу семью. И… – Она сглатывает. – Хочу справедливости. Но не знаю, что делать.

– Я за тебя решить не могу, – почти повторяет слова Ричарда миссис Бейкер и тяжело вздыхает.

– Но… если я соглашусь на открытое заседание, мама, – смотрит Лилит на мать больным взглядом, – тебе не будет стыдно за меня?

Эти слова с трудом даются ей. Она понимает, что в их маленьком провинциальном городке все друг друга знают. Сплетни и пересуды – обычное дело. Но стоит жителям узнать о том, что одна из пострадавших в громком деле о похищении – дочь Бейкеров, как появятся грязные слухи.

Чем меньше город, тем больше в нем демонов.

– Я боюсь шепотков за спиной, – тихо признается миссис Бейкер и на миг отводит взгляд в сторону. Но потом снова смотрит на дочь. – Но еще больше я боюсь видеть в твоих глазах страх.

– А отец?..

– Отец думает точно так же. Вся наша семья так думает, – твердо говорит мать. – Пусть они болтают, что хотят. Пусть любую грязь льют. И пусть наша беда обойдет их стороной.

Она кладет сухие ладони Лилит на щеки.

– Дочка, делай, как считаешь нужным.

Она уходит, а успокоившаяся Лилит продолжает думать.

Открытое или закрытое?..

Спустя несколько часов она звонит одному из адвокатов и говорит, что согласна на открытое судебное заседание.

– Вы уверены, мисс Бейкер? – спрашивает тот деловым тоном.

– Да, – твердо отвечает она. В эту минуту – уверена.

– Пути назад не будет. – В его голосе нет сожаления – он просто предупреждает клиента.

– Знаю.

– Спасибо за то, что решились на это, мисс Бейкер, – говорит адвокат. – Это поможет сделать нашу победу более уверенной. А наказание преступника – более серьезным. Нужно будет встретиться и обсудить некоторые детали.

Они договариваются о встрече, и голос Лилит спокоен и почти тверд, однако стоит ей отключиться от связи, как на нее нападает слабость. Ноги подкашиваются, и Лилит обессиленно падает на диван.

Она не может поверить в то, что сделала. Решилась. Все-таки решилась. Что же теперь с ней будет? Как она переживет все это? Лилит безумно страшно.

Рядом с ней садится Октавий – он все слышал, стоя позади.

– Ты молодец. Серьезно. Я восхищаюсь тобой и твоей решимостью. Если честно, я до последнего сомневался в том, что ты решишься на это, – признается он вдруг. – И знаешь… Давай сделаем это вместе? Не хочу быть слабее девушки, – улыбается Октавий. – Правда, на всякий случай нужно будет все обсудить с адвокатами, но не думаю, что они будут против. Я перетяну на себя часть шумихи. Ты, конечно, личность теперь по-своему известная, но и я тоже все еще интересен журналистам. За мной идет настоящая охота как за Сладким, так и за барабанщиком «Лордов».

– Не понимаю, – закусывает губу Лилит. – О чем ты?

– Как сложно без менеджера, – вздыхает Октавий. – Уилл понимает меня с полуслова. Скорее всего, нам придется делать срочную пресс-конференцию… Папарацци будут в восторге.

– Ты же не хочешь… – Лилит потрясенно замолкает. Она понимает, что хочет сделать Октавий.

– Почему бы и нет? Я тоже устал, – отвечает он тихо.

В его глазах – тоже страх. Но напополам с решимостью.

* * *

Появление Кристиана Уилшера на пороге вызвало взрыв воспоминаний в моей голове. И тотчас породило целую цепочку вопросов.

Откуда он тут взялся? Как узнал адрес? Почему говорит о Диане? И что, черт побери, происходит?

– Что? – спрашиваю я изумленно, глядя на него. – Что ты… сказал?

– Помоги Диане, – повторяет Крис. Он сам на себя не похож – не таким я его запомнила. В моей голове Уилшер – эгоистичный красавчик, задорный засранец, душа компании. А сейчас я вижу бледного парня с блестящими глазами, в которых запечатан страх и что-то еще, чего я понять не могу. Кроме того, у него пластырь на пальцах и круги под глазами – как после бессонной ночи.

– Помочь? – повторяю я и на всякий случай уточняю: – Ты под чем-то?

Кристиан хрипло смеется.

– Нет, Санни, нет. Я абсолютно серьезно. Прошу тебя – помоги Ди. Без тебя мы не справимся.

Слова Уилшера изумляют меня все сильнее и сильнее.

– Кто там? – в прихожей появляется Дастин, хоть я и велела ему оставаться в кухне. Он видит Криса и моментально встает между мной и ним. Я не знаю, умиляться ли его желанию меня защитить, или попросить отойти – с Уилшером явно что-то не так.

– Какого черта ты сюда притащился? – угрожающе спрашивает Дастин.

– Тебя забыл спросить, – устало отмахивается Крис.

– Лучше спроси. Для своего же блага. – Дастин хватает его за ворот. Видимо, Уилшер неимоверно бесит его. Крис пытается стряхнуть с себя его руки, но тщетно.

– Дастин, – мягко прошу я, – отпусти его.

– Зачем он пришел? – сквозь зубы спрашивает тот.

– Сейчас ты его отпустишь, мы спросим его и узнаем, – говорю я, и Дастин действительно отпускает незваного гостя. – Ну же, Уилшер, рассказывай.

– Помоги Диане, – упрямо повторяет он.

– И как же я должна ей помочь? – спрашиваю я, переставая что-либо понимать.

– Расскажи вместе с ней правду, – слышу я в ответ. – Правду о ее голосе.

Мы с Дастином переглядываемся. Это что-то новенькое.

– Заходи в квартиру, – велю я. – Быстро.

Такие вещи не обсуждаются при открытых дверях.

– Я не один, – как-то странно, но совсем не весело улыбается Уилшер. – Сейчас приведу ее. – И он ускользает за угол.

У меня сердце падает в пятки – дают знать о себе привычные страхи. Привычно кажется, что сейчас появится Эмма Мунлайт и объявит, что я нарушила договор. Однако Крис приводит не ее, а Диану. И я даже не знаю, что думать. Плакать, смеяться, кричать… Пульс тотчас зашкаливает до верхних пределов. Все потеряно. Мунлайты сотрут меня в порошок. Наверняка это какая-то ловушка. Еще один способ загнать меня в самый угол. Но видя Диану, я понимаю, что ошибалась.

Королева стиля, как назвал ее один из журналов мод, одета очень странно: на ней широкая и явно мужская футболка и подвернутые джинсы – тоже, скорее всего, мужские. Из женского – лишь сверкающие туфли на каблуках. На руке Дианы – повязка, а ее лицо мертвенно-спокойно, но такое спокойствие совершенно ненатурально. Скорее всего, это маска, под которой бушуют эмоции… Но какие?.. Что случилось? И о какой помощи говорит Крис?

Может быть, все не так плохо?

– Что происходит? – Дастин переводит тяжелый взгляд с Криса на Диану.

– Нам нужно поговорить, Санни, – игнорирует его Уилшер. – И мне, и Диане есть что сказать тебе.

Я и Мунлайт обмениваемся не слишком любезными короткими взглядами.

– Проходите, – велю я.

Мы идем в гостиную и садимся: они – на диван, мы – в кресла напротив. Атмосфера неопределенности угнетает.

Какое-то время все молчат. Начинать разговор тяжело. Но раз они пришли в мой дом, то они и должны начать его.

– Санни, – наконец решается Крис и говорит прежнее: – Диане нужна твоя помощь.

– Какая? – приподнимаю я бровь, глядя на Мунлайт, которая уставилась на свои коленки. – Я и так помогаю ей изо всех сил. Надеюсь, тебе понравился концертный вокал, – обращаюсь я к ней.

– Ты же знаешь, что пела отлично, – холодно отвечает она, наконец поднимая глаза. Взгляд у нее немигающий. А в моем, кажется, горит огонь.

– Я старалась. Пела бы плохо, Уилшер и твоя мать из меня бы душу вытянули. Да и я всегда стараюсь делать свою работу хорошо. Так что за помощь от меня требуется? – интересуюсь я, несколько успокоившись, потому что понимаю – Диана не будет обвинять меня в нарушении договора. У нее что-то случилось. Я зачем-то нужна ей.

Она молчит, сцепив на коленях руки.

– Может быть, нужно сделать пластическую операцию и стать твоей точной копией, чтобы ты не напрягалась на концертах? – спрашиваю я, хоть и понимаю, что не стоит дерзить, однако не могу отказать себе в этом.

Мунлайт дергает плечом. Для нее эти слова – настоящий удар под дых.

– Так сильно хочешь занять мое место, Ховард? Быть мной – не самая лучшая идея.

– А быть мной – вернее, моим голосом – это, видимо, идея отличная, – невозмутимо замечаю я. – Но вынуждена заметить, что у тебя отлично получается открывать рот под музыку.

– Идем отсюда, – вспыхивает Диана и пытается встать, на Кристиан удерживает ее на месте.

– Девочки, перестаньте, – мягко просит он. – Вы ведь в одной лодке. Давайте спокойно поговорим. Санни, Диане нужно, чтобы ты…

– Может быть, она сама скажет? – перебивает его Дастин.

– Может быть, Лестерс, ты выпадешь из окна и перестанешь меня раздражать? – вспыхивает Крис, и вся мягкость из его голоса испаряется. – Какого фига ты вообще тут делаешь?

– Приехал к своей любимой девушке, – несет Дастина. – А ты?

– А я приехал вместе со своей любимой девушкой.

– Так пусть твоя любимая девушка откроет рот и скажет что-нибудь дельное. – Дастин сердито смотрит на Мунлайт.

– А твоя пусть не дерзит.

Они смотрят друг на друга так, будто готовы накинуться один на другого. Оба напряжены и злы, словно псы перед боем.

– Если вы подеретесь, клянусь, я выставлю вас обоих, – обещаю я. Дастин откидывается на спинку дивана. Уилшер отворачивается, разжимая кулак.

– Диана, если тебе есть что сказать, говори, – прошу я Мунлайт. – А если нет – уходите.

Она смотрит на меня долгим пронзительным взглядом – такой бывает только у тех, кто отчаялся и на пределе. Такой взгляд я долгое время видела в зеркале.

– Да, у меня есть что сказать, – наконец произносит Диана. Слова даются ей нелегко.

– Тогда говори.

– Я… Я хочу рассказать правду. Правду о нашем договоре. О том, что ты поешь вместо меня. А я – просто открываю рот.

Кажется, Мунлайт и сама не верит в то, что сейчас произносит. Я, впрочем, тоже.

– Зачем? – задаю я единственный вопрос.

– Хочу прекратить все это. Не могу больше. – Ее голос хрупкий и ломкий, как весенний лед. И я понимаю, что она честна.

Ее признание ошеломляет меня. Это я больше не могу, не она. Но почему она говорит об этом?

– Я устала от лжи, Ховард, – едва слышно произносит Диана. И для меня ее слова – откровение. – Надеюсь… Надеюсь, ты тоже.

Устала. Конечно, я устала от этого. Но…

– Твоя мать знает о том, что ты устала? – спрашиваю я. Дастин хмыкает, но молчит.

– Ей все равно, – отвечает Мунлайт.

– То есть она не знает, что ты хочешь рассказать правду? – На меня нападает веселье. Эмма будет в бешенстве, когда ей станет известно, что задумала ее дочь. Она не позволит ей сделать это. И мне – тоже.

– Она вообще ничего обо мне не знает, – отрезает Диана.

– Вообще-то, у нас договор, – продолжаю я, пытливо на нее глядя. – Я не могу нарушать его.

– Я сама нарушу его. – Мунлайт говорит это так высокомерно, что я начинаю злиться. Глупая девчонка! Что она опять задумала? От этого проклятого договора зависит лечение Мэг и Эштана. А неустойка, которую мне придется заплатить в случае чего, насколько велика, что я не выплачу ее за всю свою жизнь.

– Хорошо. Нарушай. Но зачем тебе моя помощь? Ты отлично справишься и без меня, – не понимаю я. – В этом я могу помочь тебе разве что морально. Могу сказать: «Диана, ты сможешь! Не отступай!»

Диана, кажется, больше не может произнести ни слова, да и мне они даются с трудом. Но в разговор вмешивается Уилшер и все объясняет.

Они предлагают мне сделать вид, будто не было никакого договора или продажи голоса. Будто мы изначально решили, что я буду петь, а Диана – выступать. Что я просто не могла себе позволить выйти на сцену. Или что это было дружеское пари. Или что всего лишь социальный эксперимент.

Я понимаю, что они хотят прикрыть задницу Дианы. Им нельзя выставить ее в неприглядном свете, нельзя просто сказать: «Знаете, мисс Мунлайт купила чужой голос». Им нужно смягчить обстоятельства.

– Вы вместе появитесь на пресс-конференции. Расскажете журналистам о вашем тандеме. И ты будешь свободна, – говорит Крис. Если честно, мне нравится, что он пытается защитить ту, которую любит. А я не сомневаюсь, что он любит Мунлайт. Но я не хочу оставаться крайней. Миссис Мунлайт может обидеться на дочь, может рассердиться, но она навсегда останется ее матерью. Какой бы она ни казалась мне противной рыбиной, я знаю, что она любит Диану. Она порвет за нее – Эмма не Дорин, которой я как кость в горле. Но я ей никто. На мне Эмма отыграется по полной. Она уничтожит меня, как и обещала. И моя жизнь станет прахом. Не говоря уже о жизнях тети и брата.

Нет, я хочу избавиться от кабалы Мунлайтов, очень хочу, но мне нужно хотя бы знать цену этому.

– А как же договор? – вмешивается Дастин. – Он ведь остается у твоей матери?

Диана кивает. Она явно чувствует себя не в своей тарелке – я вижу, как дрожат ее пальцы, но она пытается казаться все такой же сильной и независимой. Смешная.

– Диана уговорит Эмму забыть о нем, – отвечает Крис.

Я смеюсь.

– Забыть? Извини, Мунлайт, но твоя мать не похожа на человека, который так легко забывает обиды.

– Знаю, – отвечает она.

– Знаешь, но все равно предлагаешь подставить меня перед ней.

Мунлайт молчит. Не знает, что еще сказать. А уговаривать кого-либо она явно не привыкла. Я тоже молчу.

– Санни, помоги Диане. А я сдам в полицию человека, виновного в аварии, в которой пострадали твои тетя и брат, – вдруг говорит Крис.

Это слишком неожиданно. Его слова почти лишают меня дара речи.

Я перестаю чувствовать свое тело. Не могу поверить в то, что слышу.

– Что… ты… сказал? – Звуки, которые срываются с моих губ, не похожи на мой голос.

– Повтори, – требует и Дастин.

– Я знаю, кто виноват. Я свидетель, Санни. – Крис смотрит на меня безнадежно усталыми глазами. – Я не буду шантажировать тебя этим. Не буду говорить, что пойду в полицию, только если ты поможешь Ди. Я уже все решил. Я все равно пойду туда. И все расскажу. Расскажу о том, что мой брат был за рулем моей машины, а я пьяным валялся на заднем сиденье. Дам против него показания. Пойду против семьи. – Крис трет лицо. – Не знаю, что будет потом, но я сделаю это в любом случае. И я найду деньги для компенсации морального и физического ущерба твоим родным. Я сделаю это, Санни, потому что не могу по-другому. Сделаю это для тебя. Но если ты сможешь найти в себе смелость, сделай то, о чем просит Диана.

Он знает, на какие болевые точки нужно давить.

Найти смелость…

Я вскакиваю на ноги, полная ярости. Раны в душе все еще свежи.

Из-за аварии вся моя жизнь пошла наперекосяк. Как он смеет так говорить?

– Что ты несешь, Уилшер! Откуда ты знаешь о моей семье? Об аварии? – спрашиваю я четким злым голосом. – С чего ты решил, что виновник – твой брат? Вы решили поиграть со мной? Это ваш способ заставить меня сделать то, чего вам очень хочется?

Дастин успокаивает меня и сажает обратно – в отличие от меня он остается хладнокровным в эти минуты.

– Давай выслушаем его, Санни, – просит он меня. – А потом решим, что делать.

Я соглашаюсь.

То, что Крис рассказывает, разрывает меня на части. Но теперь я остаюсь спокойной – держу эмоции в узде и просто слушаю. Про то, как отец Криса отправил его за границу, потому что решил, что виноват он. Про то, как Кристиан смог все вспомнить. Про то, как решился пойти в полицию.

Мне все это кажется выдумкой – таких совпадений не бывает. Но одновременно мне хочется верить Крису. Не потому, что он убедительно говорит – напротив, сегодня его речь сбивчива и обрывиста, а потому, что его глаза лихорадочно блестят.

Я не знаю, что думать.

Меня раздражают беспросветное выражение лица Дианы и ее дрожащие пальцы.

Меня терзают воспоминания о больнице, когда я не знала, выживут ли Эш и Мэган или нет.

Меня мучает несправедливость – почему этот подонок Адам на свободе?

Меня изводит необходимость выслушивать все это и решать – правда или нет.

Меня убивает мысль о том, что я должна сделать выбор. Выбор, с которым я не могу ошибиться.

И я… Я растеряна. Подавлена. Испугана. Ведь столько всего произошло!.. А они – все трое – ждут от меня чего-то.

– Не знаю, – говорю я честно. – Не знаю, верить вам или нет. Не знаю, что делать. Ничего не знаю.

Я смотрю на Дастина, ища поддержки, а он вдруг встает с кресла.

– Идем, Уилшер, пусть Санни и Диана пообщаются без нас, – решает он. – Это их дело.

– Хорошо, – не сразу, но соглашается тот. Я вижу, как он сжимает руку Дианы, и она смотрит на него словно маленькая девочка на старшего брата, покидающего ее.

– Вам нужно поговорить без нас. Решить все самим, – говорит Дастин. – Вы слишком крепко повязаны друг с другом.

Уходя, он ободрительно касается моего плеча. Я знаю, что он хочет мне сказать:

«Любое твое решение – правильное. Потому что оно – твое».

И я мысленно благодарю его.

– За мной, пес, – хлопает себя по бедру Дастин, явно измываясь над Крисом. Тот яростно пихает его в спину.

– Не смейте драться! – кричу я им вслед.

Дверь за ними закрывается.

Мы остаемся одни. Я и она.

Впервые.

Я стою у окна, опираясь на подоконник и скрестив ноги. И в спину мне бьет теплый солнечный свет. Она сидит на диване, сложив на коленях бледные, почти белые руки. На ее лицо падает тень.

Мы не смотрим друг на друга. И не знаем, что говорить. Это ужасно неловкая ситуация. Гнетущая и тревожная.

Надо бы с чего-то начать, но я не могу. Пусть начинает она.

– Я хотела сказать тебе, Ховард, – произносит наконец Диана и на секунду прерывается, потому что ей не хватает дыхания. – Хотела сказать, что у меня есть гордость. Это все, что у меня сейчас есть.

Она замолкает, словно собирается с силами. И говорит еще медленнее. Будто каждое слово для нее – стекло, на которое она наступает, терпя боль. Голос у нее тоже стеклянный – звонкий, хрупкий, но того и гляди «разобьется» – сорвется, охрипнет.

– Я не могу отбросить свою гордость в сторону. Не могу умолять тебя. Не могу встать перед тобой на колени и просить. Я… – Диана снова судорожно вдыхает воздух, а потом продолжает, стараясь, чтобы голос ее звучал равнодушно: – Я бы не пришла к тебе, если бы не Кристиан. И я не знаю, как просить тебя о помощи. Я не умею, и я не буду. Понимаю, что ты ненавидишь меня. Презираешь. Считаешь настоящей тварью. – Она снова ловит губами воздух. – Тебе должно быть наплевать на мои проблемы, потому что ты погрязла в своих. И это правильно.

Она снова молчит. Ее нервы натянуты до предела. Мои – тоже.

Происходящее кажется сном.

– Я не знала, почему ты согласилась петь за меня, – продолжает Диана, и ее звенящий как стекло голос едва заметно подрагивает. – Не знала про твоих родственников и про то, что ты оплачивала их лечение. Мать не говорила мне, а я… Я никогда не интересовалась. Я всегда думала, что ты – алчная стерва, которая польстилась на деньги. Продала свой талант. И я считала – если ты так поступила, значит, ты не была достойна этого таланта.

– А ты достойна его? – роняю я. Мне не хочется быть ее судьей. Не хочется решать ее судьбу. Мне хочется начать ее ненавидеть, чтобы оттолкнуть, но я не могу. Однако обнять ее и заявить, что теперь мы подруги навек – тоже. Я слишком далека от Мунлайт. А она – от меня.

Мы слишком разные.

Единственное, что я точно знаю – ей тяжело. Голос выдает Диану.

– Я? Нет, не достойна, – отвечает Диана. Теперь я слышу отлично скрываемую горечь – ту, которая въедается в душу намертво. – Да он мне больше и не нужен – этот талант. Мой голос уже не вернуть. Я и не хочу его возвращать. Не такой уж он был и сильный. Знаешь, Ховард, моя мечта о карьере певицы давно превратилась в прах, который мама собрала, пересыпала в дорогую вазу и выставила на всеобщее обозрение. Я действительно не хочу. Устала от всего этого.

– И что, бросишь музыку? – спрашиваю я.

– Нет, не брошу. – Теперь ее голос едва заметно теплеет. – Она – часть меня. А может быть, музыка – это все, что от меня осталось.

Мунлайт искренна, но я не чувствую жалости или сочувствия. Я просто слушаю.

– Даже если я не пою, музыка всегда со мной.

– Это ведь ты создала все эти песни? – спрашиваю я. – Неизвестный композитор, который писал для Дианы Мунлайт – это и есть Диана Мунлайт?

Она молчит – не соглашается и не отрицает. А потом вдруг встает с кресла, становится напротив и говорит так тихо, что я с трудом ее слышу:

– Пожалуйста. Помоги мне.

Мунлайт произносит это почти по слогам. Будто бы говорить иначе – это преступление. Будто бы преступление – просить помощи.

Я кусаю губу. Знаю, что ей тяжело. Чувствую, что ее ломает. Но и мне нелегко. И у меня в груди камень. И я прошла через многое.

– Я пришла сюда, переступив через себя. И я не могу уйти просто так. Я не прошу простить меня – знаю, что виновата. Я не прошу понять меня. Знаю, что недостойна и этого. Господи, не верю, что я говорю это, – шепчет она потерянно. – Но я прошу помочь.

Слова Дианы словно хрустальный набат. В ее взгляде – печать обреченности, а в моем – отблеск решимости. Я знаю, что отвечу ей. И я не хочу ее мучить – мне никогда не нравилось наблюдать за страданиями людей.

Я смотрю в ее мокрое от слез лицо – все время своего монолога Мунлайт плакала. Беззвучно. А плакать беззвучно – это талант.

Почему-то мне на мгновение становится весело, когда я думаю, сколько ее слез вытерпел Кристиан Уилшер. Он вправе называться святым.

– Хорошо. Я согласна помочь тебе, – отвечаю я. Без торжества, без показушной усталости, без желания унизить Мунлайт. Говорю ровным голосом, не зная, что в нем может услышать Диана. Она странная. И я совсем не понимаю ее.

Но Диана сейчас меня понимает. Она наконец слышит хоть что-то – не просто слушает. Мунлайт знает, что я не хотела ее унижений, что мне не нужны были ее мольбы, что мне достаточно было искренней просьбы. Она смотрит на меня как ребенок – этот взгляд проскальзывает лишь на четверть минуты, чтобы потом исчезнуть и затаиться в уголках серых глаз.

– Но ты должна пообещать мне, что уладишь дела с матерью. Несмотря ни на что. А Уилшер пообещает, что пойдет в полицию. Нет, обещаний мало – мне нужны доказательства, что вы оба выполните обещанное. Наш разговор будет записан на диктофон. И только потом я помогу тебе.

– Хорошо, как скажешь. Мне страшно, Ховард, – вдруг признается Мунлайт, и эти ее слезы катятся по щекам. – Не знаю, как все пройдет. Но я хочу жить по-другому. И ты, наверное, тоже. Я… Я сделаю так, что ты не пострадаешь из-за моего решения. Обещаю. У меня есть свои рычаги давления на мать.

В ответ я только киваю.

Диана идет к одной из дверей, останавливается, прежде чем я успеваю окликнуть ее, и говорит глухо:

– Прости меня.

А потом тянется к ручке двери в надежде покинуть гостиную.

– Это шкаф, – предупреждаю я ее. Мунлайт меняется в лице – она будто вышла без одежды на улицу, а не перепутала двери. Резко развернувшись, Диана идет к нужной двери, но я перехватываю ее и беру за предплечья – и мне плевать, что она обо мне подумает.

– Мунлайт, если ты решилась на такой поступок, будь…

– Смелой? – перебивает она меня. Слезы, кажется, прекратились. Возможно, совсем скоро Диана превратится в прежнюю надменную королеву холода. И я пожалею о своих словах.

– Смелой, – подтверждаю я. – Очень смелой. Сейчас ты берешь ответственность не только за свою жизнь, но и за мою. А значит, еще и за жизни моих родных. И если ты сделаешь что-то не так, пострадают сразу три человека. Сможешь ли ты жить с этой мыслью всю жизнь, Мунлайт? Если нет, то возьми себя в руки и сделай так, чтобы твоя мать оставила нас обеих в покое. Да, она заплатила большие деньги за лечение моих родных. Но я считаю, что честно работала на нее, соблюдая все условия договора. Отказалась от прежней жизни, музыки, друзей и любимого человека. Отказалась от себя – ради того, чтобы ты могла петь. И если бы не твое появление в моем доме, я бы работала на твою мать и дальше. Ты решилась на этот шаг, Мунлайт, поэтому иди до конца. – Я встряхиваю ее. – Тащи за собой нас всех. Поняла меня?

– Да, поняла, – ее голос так тих, что сложно разобрать слова.

– Хватит бояться всего на свете. Решила – иди до конца. Потому что ты не одна.

Она внимательно смотрит на меня и кивает. А затем выходит из комнаты – на этот раз через нормальную дверь. Я же стою у окна и смотрю в васильковое небо, думая о том, что бабушка и дедушка согласились бы с моим выбором.

В гостиную возвращается Дастин. Он смотрит на меня и все понимает. Не знаю, как это у него получается, но он знает меня так хорошо, как хорошо знаю себя только я.

Дастин подходит ко мне, разглядывает мое лицо, успокаивающе гладит по щеке и обнимает. Его объятия придают мне уверенности в правильности своего поступка.

– Все будет хорошо, – говорит он, гладя меня по волосам. – Поверь мне. Мы со всем справимся.

И я ему верю.

Через четверть часа мы снова собираемся вчетвером. Сначала Диана и Кристиан записывают на мой телефон свои обещания. Да, это дается им нелегко, да и я чувствую себя злодейкой, не доверяющей людям, но когда речь идет не только обо мне, но и моих близких, я предпочитаю перестраховаться.

Затем мы обговариваем план – на удивление спокойно и собранно. А затем, не медля, начинаем действовать.

Диана включает телефон и связывается с менеджером, которому дает срочные указания – забронировать конференц-зал и созвать журналистов. Менеджер пытается понять, что случилось, но Диана ловко уходит от ответов на его вопросы.

– Но миссис Мунлайт… Она в курсе? – удивленно спрашивает менеджер. – А Уолтер?

– Главное, что в курсе ты, – отвечает ему Диана. Ее голос по обыкновению холоден и надменен. Она отлично играет свою роль.

– Но я не могу сделать это без их разрешения! – упорствует менеджер.

– Вот значит как. Ты – мой менеджер, но ничего не делаешь без их разрешения? – задумчиво спрашивает Диана. – А нужен ли мне такой человек?

– О чем ты говоришь?! – восклицает он. – Я твой до мозга костей! Я делаю все ради тебя и твоей карьеры. Но ты же знаешь – без предварительного согласия твоей матери и Уолтера я не могу ничего сделать, даже если очень хочу! Диана, что происходит?

– Хорошо, я расскажу тебе. Я хочу уйти из-под крыла матери и Уолтера. Отец дал мне деньги, чтобы я основала собственное агентство, – заявляет Мунлайт. – Хочешь стать директором? Если хочешь – выполни то, что я сказала. И не ставь в известность мать и Уолтера.

Менеджер соглашается и обещает сделать все в лучшем виде – стать директором целого агентства ему очень хочется. Все-таки Мунлайт неплохая актриса.

Когда о грядущем событии все же узнают Уолтер и миссис Мунлайт, конференц-зал в роскошном отеле «Гранд Кардон» уже оплачен и забронирован. Журналисты тоже уже оповещены – начало конференции в шесть часов. Я уверена, все они гадают, что же случилось с Дианой Мунлайт. И ни один из них не может приблизиться к истине.

Страшно ли мне?

Пожалуй, да.

То, на что я согласилась – авантюра, рискованное предприятие. Но я должна была пойти на это. Возможно, это мой шанс стать свободной. Но чем все закончится, я не знаю.

Я чувствую себя человеком, который карабкается по каменной лестнице из пропасти. Одно лишь неверное движение, как я снова попаду в царство вечной тьмы. Однако я решительно хочу удержаться.

* * *

Диана украдкой смотрит на Санни и с трудом верит в происходящее. Реальность кажется ей сном – но не кошмаром, а неправильной сказкой, в которую она попала, прыгнув за кроликом в нору, как Алиса.

Диана попросила помощи у той, которая еще совсем недавно вызывала в ней раздражение.

Санни Ховард была олицетворением алчности и проданного таланта.

Санни Ховард казалась лицемеркой до самых костей.

А теперь Санни Ховард – ее спасение.

Лицемерка – сама Диана. Она предала свой талант тогда, когда согласилась на эту аферу. Когда не пошла против матери. Когда решила, что хотя бы так сможет завоевать любовь отца.

Может быть, сегодня она наконец избавится от всего этого тяжкого груза, который повесила себе на шею год назад?

Может быть, не поздно начать все сначала?

Пресс-конференция состоится уже через несколько часов. Нужно лишь подождать. А разочарование родителей – она его переживет. Диана уверена в этом.

Ховард улыбается Лестерсу, и наблюдающая за ней Диана понимает, что в своей улыбке рыжая прячет боль. И делает это весьма умело. Диана завидует ей – она тоже умеет прятать свои эмоции, но не умеет улыбаться при этом. Она высоко поднимает голову, но не умеет идти вперед с гордо расправленными плечами.

Диана думает, что, наверное, всегда завидовала Ховард. Но размышлять об этом ей совершенно не хочется.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает ее Кристиан.

– Да.

– Не бойся, – говорит он. – Я же с тобой.

И задорно подмигивает ей.

Их пальцы переплетаются, но стоит зазвонить ее телефону, как Диана испуганно вырывает руку.

Это отец.

Ей звонит отец. Почти небывалое дело.

– Мне надо отойти. – Диана выскальзывает из гостиной на кухню.

Нужно ответить ему, но отчего-то Диане становится боязно. Он не поздравил ее вчера, значит, что-то пошло не так. Она снова сделала что-то неправильно.

– Да, – говорит тихо Диана, ожидая грозы.

– Все еще празднуешь? – доносится до нее голос Николаса Мунлайта – требовательный и уверенный. Кажется, он думает, что Диана до сих пор веселится, отмечая дебютный концерт.

– Я… – пытается что-то ответить она, но отец перебивает ее:

– Даже не знаю, что должен сказать. Вы с матерью поработали на славу. Либо я теряю хватку, либо из вас получился отличный дуэт. Ловко обвели всех вокруг пальца. Аплодирую стоя.

Диана холодеет. И понимает – он все знает.

– О чем ты, папа? – с трудом выговаривает она.

– Не догадываешься? – со смешком спрашивает отец.

– Папа, я сегодня собираю пресс…

– О твоем подставном голосе, разумеется! – повышает он голос, не дав договорить дочери. – И да, перестань строить из себя дурочку. Дур я не люблю еще больше, чем невинных овечек.

Он знает. Он все знает. Что же ей теперь делать?..

– Прости. – Это все, что она может сказать.

– Прости – любимое слово неудачников. Ты разочаровала меня. Ты разочаровываешь меня раз за разом больше всех остальных, Диана. – Каждое слово мистера Мунлайта пропитано презрением – по крайней мере, так кажется Диане. И она понимает, почему он не поздравил ее вчера – он уже знал.

У нее вспыхивают щеки.

– Я сказал тебе, что мне плевать на искусство. И что мне важна прибыль, которую я получу, вкладывая в тебя свои деньги, – продолжает он. – Но как бизнесмен я не вижу смысла вкладывать их в фальшивку.

– А как отец? – зачем-то спрашивает Диана.

– Как отец – тем более, – отрезает Николас. – Ты абсолютно не уважаешь меня. Подозреваю, ты затеяла это с подачи своей матери. Что ж, с ней мы тоже поговорим. И очень серьезно. Эмма забылась. Никто не имеет права обманывать Николаса Мунлайта. Никто.

– Папа, давай встретимся, и я все тебе объясню! – кричит Диана, прекрасно понимая, чем все это закончится.

– Не появляйся у меня на глазах, Диана. – Голос мистера Мунлайта резок и неприятен. И она понимает, что теперь заняла место Виктора – изгнанного брата.

– Пожалуйста, папа, – просит она. – Прошу тебя. И мама – мама ни в чем не виновата!

– Сам разберусь. Надеюсь, освободившись от тяжелого бремени быть наследницей семьи Мунлайтов, ты наконец обретешь счастье, – говорит отец. – Ведь мои деньги так сильно тебя мучили.

– Ты просто ничего не понимаешь, – глухо отвечает Диана. – И никогда не хотел понять.

И она испуганно замолкает, поняв, что сказала.

– Если бы я не хотел – я бы не дал тебе шанса. Но я дал его. А потом узнал, что ты всегда использовала ту девицу. Санни Ховард, – смеется отец, но даже его смех кажется Диане страшным. – Нет, в бизнесе это неплохо – уметь манипулировать. Но когда вместо хорошего товара получаешь испорченный – прибыль катится к чертям собачьим.

– Папа, пожалуйста, давай встретимся, я все тебе объясню, – снова умоляюще просит Диана, хоть и знает, что отец не бросает слов на ветер.

– Я же сказал – у меня больше нет дочери. Делай, что считаешь нужным. Живи, как считаешь нужным, – резко отвечает Николас, который до глубины души оскорблен обманом.

Эти слова задевают Диану за живое.

– Ты всегда был таким, – вдруг говорит она, зная, что потом будет жалеть о своих словах.

– Каким же? – интересуется Николас.

– Эгоистичным. Думал только о себе. О своей прибыли. О своей репутации. Но никогда не думал о нас – своих детях. Ты не видел в нас детей. Разве что, может быть, в Аароне. Тебя не волновало, как мы живем, чем дышим, какие у нас проблемы. Вместо отцовской любви ты давал нам деньги и считал, что за эти деньги мы должны быть не просто благодарны тебе. Мы должны делать все то, что ты скажешь. Мы должны жить так, как ты того хочешь. Виктора ты выгнал из семьи, потому что тот хотел счастья. А теперь пришла моя очередь. Да, я обманывала тебя, и я знаю, что это мерзко. Но у меня не было другого выбора. Я не могла поступить иначе. А знаешь, почему, папа? – шепчет Диана. – Потому что я всегда боялась тебя. Потому что боялась, что ты разочаруешься во мне. Потому что думала, что могу… – Нужные слова куда-то пропадают, и Диане кажется, будто ее душат, но она все-таки заканчивает то, что боялась произнести больше всего на свете: – Что могу заставить отца полюбить меня.

Всхлипы рвутся наружу, и Диана закрывает рот ладонью, чтобы отец ничего не услышал.

– Все сказала? – спокойно интересуется он.

Она молчит.

– Знаешь, в чем твоя беда, Диана? – задает странный вопрос Николас.

– В чем?.. – шепчет она.

– В том, что ты всегда была слишком труслива. В тебе нет силы духа и воли к победе. И смелости проигрывать – тоже, – сухо говорит мистер Мунлайт и сбрасывает звонок.

Диана слушает короткие гудки, чувствуя, что осколки пробитого насквозь сердца пронзают душу.

Она и не знала до этого, чего боялась больше – порицания толпы или порицания отца.

Некоторое время Диана сидит на кухне возле окна, пытаясь прийти в себя и собрать по кусочкам сердце. Получается плохо. Ей снова хочется плакать, но она сдерживается. Слишком много слез. Слишком много горечи. И боли – тоже слишком много.

После звонка отца Диана понимает, что не может отступить. Теперь отступать некуда.

– Все в порядке? – На кухню заглядывает обеспокоенный Кристиан.

– В порядке.

– На тебе лица нет. Что случилось? – встревоженно спрашивает Крис и садится рядом с ней.

– Отец все знает, – глухо отвечает Диана, отчего-то глядя на держатель для ножей. Крис перехватывает ее взгляд и пугается. Он вновь вспоминает вчерашний случай с разбитым бокалом. Ему опять становится страшно, что эта идиотка что-нибудь с собой сделает. И он берет ее за руку.

– Он сказал, что я больше ему не дочь, – так же глухо говорит Диана. – Что во мне нет воли к победе. Он ужасно разочарован.

Крис хмурится.

– Послушай, Ди. Твой отец – тот еще придурок. Это все знают. Даже мой отец говорит, что Николас слишком жесток даже по отношению к собственным детям. Ты ни в чем не виновата. Да, он дал тебе кучу бабок, но ты всегда жила по его правилам. Жила не своей жизнью, делала только то, что хотел твой папаша. Верно, в какой-то момент ты оступилась, Ди, но он не имел права говорить тебе этого. Он должен был поддержать тебя, а не бросать. Это ты должна быть разочарована в своем отце. Ты, а не он.

Крис успокаивает Диану, и она приходит в себя. Однако спустя час звонит и ее мать. Эмма только что узнала, что Диана собирает срочную пресс-конференцию.

– Что случилось? Почему ты не поставила первым делом меня в известность? – спрашивает она нервно. – Где ты вообще находишься?

– Какая разница где, – вяло отвечает Диана. До начала пресс-конференции – чуть больше трех часов.

– Как ты со мной разговариваешь? – сердится Эмма. – Отменяй все и немедленно приезжай домой. Что ты задумала? Сначала посоветуйся со мной, а потом делай, поняла меня? И вообще, ты не поверишь, что у меня есть. – Диана слышит в голосе матери затаенную радость.

– Что же?

– Кое-что на твоего старшего братика, – довольно отвечает Эмма. – Боже, девочка моя, ты не поверишь, что. Информация об офшорах Аарона. Твой отец будет вне себя от ярости, когда увидит это. А увидит он это сегодня. – Судя по голосу, у нее отличное настроение. Еще бы! Такая удача!

– Где ты это взяла? – вяло спрашивает Диана. – Опять шпионила?

– Диана Эбигейл Мунлайт! Ваш рот стал в последнее время слишком грязным, не находите? – Однако Эмма тотчас сменяет гнев на милость – очень уж хочется ей поделиться чудесной новостью с дочерью, ее единственной союзницей. – Кое-кто очень близкий Аарону передал мне это сокровище. И предупредил, что в моем окружении есть враг. Так что, Диана, мы всегда должны держаться вместе, – говорит ей мать. И довольно смеется. – Бедная Валери. Второй сын покидает «Крейн Груп».

Диане, честно сказать, не смешно. Потуги родственников забрать у отца власть и деньги всегда ее раздражали.

– Мама, послушай меня, – говорит Диана, перебивая Эмму. – На пресс-конференции мне нужно рассказать кое о чем.

– Что? О чем это еще? – не понимает мать. – Я же велела тебе все отменить.

– Я не собираюсь отменять пресс-конференцию, мама. И… И я больше не буду петь, – вырывается у Дианы. Она слишком поздно понимает, что совершила ошибку. Не нужно было говорить это матери.

– В каком смысле? – удивленно спрашивает Эмма. А затем до нее вдруг доходит: – С ума сошла?! Это же несерьезно! Только посмей появиться там, неблагодарная девчонка! Только посмей пикнуть о том, что больше не будешь петь! – кричит она. – Сначала мы должны скинуть Аарона, а уже потом ты можешь устраивать свои сцены!

– Мама, остановись.

– Нет, моя дорогая. Это ты остановись. Думай, что делаешь. У нас появился такой шанс указать Валери, где место ее сыночку! Ты не должна все испортить. Не ради меня. Ради себя. Будь хорошей девочкой. Отцу нравится, что ты поешь. Что у тебя отличная репутация. Что у тебя много поклонников. Он гордится тобой. И он оставит тебе много денег.

– Он все знает, – припечатывает мать Диана.

– Что? Николас… знает?! – переспрашивает та в панике. – С чего ты взяла? Откуда? Как?

– Спроси у него сама, он хотел с тобой поговорить, – отвечает Диана.

– Что?.. Что происходит? – бормочет сама себе миссис Мунлайт, но тотчас берет себя в руки. – Так, немедленно возвращайся. Нам нужно все обговорить.

– Я должна быть на пресс-конференции.

– Нет, не должна. Я прекрасно осведомлена, где ты захотела проводить ее. Приезжай, милая, тебя встретят мои люди. И они же силой уволокут тебя домой, – отвечает мать. Она уже все продумала. – Но я даю тебе возможность самой вернуться домой. Все, что ты должна – защищать свою семью. Меня.

– Мама…

– Молчи, – велит Эмма. – Я даю тебе час на то, чтобы добраться до дома.

– Да почему никто не хочет выслушать меня! – кричит Диана. – Ни ты, ни отец! Никто!

– Я предупреждаю тебя еще раз. На пресс-конференцию ты не попадешь. Слышишь меня? Я не шучу!

Диана вырубает телефон – на всякий случай вытаскивает даже сим-карту – чтобы ее не отследили по местоположению. После разговора с матерью Диана чувствует себя выжатой как лимон. Мать добила ее после отца.

О планах матери ей приходится рассказать остальным. Диана боится, что Эмма действительно отправит своих людей. Для того чтобы те поймали ее блудную дочь. Как год назад.

Она знает, что если не расскажет правду сегодня, то не сделает этого никогда.

Хочешь света – целуешь грязь,

навсегда свою вечность теряя.

Из какого сбежала ты рая,

для чего на земле родилась?

Хочешь мира – ладонь в крови,

в глазах отблески алого неба.

В сердце чушь из чужого «закрепа»

и чужие слова: «Умри».

Хочешь счастья – идешь ко дну.

будто ведьма с железом на шее.

Почему я летать не умею?

Почему я

Всегда

Тону?

Глава 27

Город над небом

Не силой голоса – силой духа.

Вмешательство Эммы Мунлайт в наш план угнетает. Но мы не собираемся сдаваться. Сегодняшний день слишком важен для нас всех. Мы просчитываем разные возможные развития сценария и ищем лазейки.

– А вдруг твоя мать отменит бронь в отеле? – спрашивает Дастин задумчиво.

– Не отменит, – отвечает Крис и на удивленный взгляд Дастина поясняет: – Потому что я не позволю этого сделать. «Гранд-Кардон» принадлежит моей кузине. Я обо всем ее предупредил.

– А ты иногда умеешь думать, – хлопает его по плечу Дастин.

– Убери руки, – морщится Крис. – Надо что-то придумать. А время уже поджимает. Как сделать так, чтобы охрана Эммы не увидела Диану?

– Ее можно переодеть в другого человека, – говорю я. – Чтобы охрана не узнала Мунлайт.

– По-твоему, там идиоты? – хмыкает Крис.

– Допускаю, что да. Прошлым летом они перепутали нас, – хитро улыбаюсь я.

– Потому что я была в рыжем парике, – вспоминает Диана. – И на мне была одежда, похожая на твою.

– Может быть, попробовать сделать это снова? – спрашиваю я. – Другого выхода у нас нет.

Диана пожимает плечами. Парни переглядываются.

И мы решаемся.

Крис едет за париком. Сначала, правда, он хочет отправить туда Дастина, но тот заявляет, что слишком знаменит и тотчас будет окружен фанатами.

– Кому ты нужен, – фыркает Крис, но отправляется в магазин сам. Возвращается он час спустя, и париков у него несколько: рыжие мелкие кудряшки, длинные огненные локоны, прямые медные пряди, багряное каре… Диана выбирает парик теплого, карамельно-медового оттенка. Этот цвет приближен к натуральному, а длинные, чуть тронутые волной волосы похожи на мои.

Я даю Диане свои джинсы, кеды, футболку и фланелевую рубашку – все это ей немного великовато, но Мунлайт, слава богу, не капризничает. Она как сломанный цветок. Я лишь надеюсь, что пресс-конференция не сломит ее окончательно. Мунлайт нужна мне сильной. Впереди ее ждет борьба с собственной матерью.

Мы решаем, что приедем к отелю парами. Я и Дастин отправимся первыми. Крис и Диана прибудут с некоторым опозданием – нужно сделать так, чтобы охрана миссис Мунлайт несколько расслабилась, решив, что Диана вообще не явится из-за угроз матери.

Журналистам мы скажем, что Диана Мунлайт – наш общий проект, и с самого начала было задумано так, что я – это голос проекта, а Мунлайт – его лицо. Ничего объяснять мы не станем. Просто поставим журналистов в известность и свалим.

Мы с Дастином едем в «Гранд-Кардон» на его машине, за рулем которой сидит Хью. Он тотчас начинает ныть из-за сбившегося графика, но Дастин обещает, что все нагонит завтра. А сегодня у него важное дело.

– Меня уже грозятся уводить, – вздыхает Хью. – Потому что я не слежу за звездой.

– Не переживай, я все улажу. Мне нужен только один день. Только один, – твердит Дастин. Почему-то он уверен, что сегодня все закончится. И, глядя на него, я тоже начинаю в это верить. Мы держимся за руки – они лежат на его колене – и переглядываемся. Я все так же любуюсь его улыбкой, и все так же по моему телу проходит дрожь, когда он мимолетом целует меня.

– Почему ты согласилась? – спрашивает Дастин, когда мы останавливаемся у отеля.

Я согласилась только потому, что я слышала ее музыку.

И ее музыка была прекрасной.

Я верю, что прекрасную музыку не сможет написать ужасный человек.

Дастин говорит, что я – невероятная, но я лишь качаю головой.

Мы сидим в машине, припаркованной неподалеку от отеля, и ждем. Диана и Кристиан должны приехать примерно с получасовым опозданием. И вместе с Мунлайт мы проведем короткую, но, уверена, сенсационную пресс-конференцию. Правда, сегодня пресс-конференция будет не только у нас. Лилит также решилась пойти на отчаянно смелый шаг. Она звонит мне и сбивчиво рассказывает, что собирается показать всем свое лицо. Сегодня. Совсем скоро.

– Ты сможешь сделать это, – говорю я, понимая, что она ищет поддержки. – Сможешь, несмотря ни на что. Только не отступай, хорошо?

– Хорошо. И ты сможешь, Санни, – отвечает подруга, будто чувствуя, что и у меня сегодня судный день. О том, что мы готовим, я расскажу ей чуть позднее.

– Мы обе сможем. Мы будем сильными до самого конца или останемся слабыми навеки, – пою я строчку из песни Элинор Фелпс. Дастин почему-то улыбается. Кажется, ему нравится мой голос.

– Знаешь… Я звонила Кирстен, – добавляет Лилит. – Мы долго разговаривали и ревели в трубку. Она очень скучает по тебе. И очень жалеет, что поссорилась с тобой. Поговори с ней тоже, ладно?

– Конечно, – обещаю я. Я тоже скучаю по Кирстен. Я скучаю по тому времени, когда мы жили втроем и все было хорошо. Я скучаю по нашей дружбе.

Мы прощаемся, еще раз обещая друг другу быть сильными.

Я жду появления Дианы и Кристиана. Нервы натянуты до предела. Я надеюсь, что мы сможем осуществить задуманное.

Однако все идет совсем не по плану.

Во-первых, миссис Мунлайт действительно прислала охрану. Мы с Дастином и Хью замечаем несколько машин с тонированными стеклами, которые припаркованы неподалеку от входа в отель, а также мужчин в костюмах и с рациями, которые осматривают дорогу. Посторонние могут предположить, что это охрана отеля, но это не так. Это люди, которые ждут появления Дианы Мунлайт по приказу ее матери – я узнаю одного из них в лицо.

Во-вторых, Кристиан безбожно опаздывает, и какое-то время мне даже кажется, будто Диана передумала. Если она не решится на этот шаг, все пропало.

И, в-третьих, Диана Мунлайт все привыкла делать по-своему.

Мы нетерпеливо ждем.

Шесть часов.

Десять минут седьмого. Двадцать.

Я вижу, как из отеля выходит один журналист за другим, и мысленно молюсь, чтобы Уилшер и Мунлайт быстрее приехали и мы попали на эту проклятую пресс-конференцию.

Тридцать минут седьмого. Мои нервы на исходе.

– Да где же их носит?! – бьет кулаком по сиденью Дастин. Он тоже нервничает. Дозвониться до них мы не можем. Диана отключила телефон еще у меня дома, а Уилшер недоступен.

Сорок минут седьмого. Сорок пять.

– А если они не приедут? – спрашивает Хью. – Или их уже нашли люди Эммы Мунлайт?

– Если бы нашли, эти бы тут не стояли, – кидает на охранников быстрый взгляд Дастин. – С ними или что-то случилось, или, что более вероятно, Диана передумала.

Я не хочу в это верить, и я терпеливо жду.

Без десяти семь.

– А вон и Пес пасется, – фыркает Хью и указывает на молодого мужчину со светлыми вьющимися волосами и цепким лицом, который разговаривает с кем-то по телефону.

– Кто? – не сразу понимаю я и вглядываюсь в едва знакомое лицо.

– Маршалл «Пес» Ленингтон. Самый противный папарацци этого города. Долго рыл под Дастина, – в голосе Хью отвращение.

– Я его вспомнила! – восклицаю я. – Это тот тип, который сделал то самое фото на крыше! Мы потом за ним гнались, помнишь, Дастин?

– Помню, – ухмыляется он. – Можно сказать, благодаря Псу мы завязали длительные отношения. Знал бы Ленингтон об этом, завязался бы в три узла.

– Он, кстати, о тебе кое-что написал, – опасливо замечает Хью. – Очередной бред. Но не волнуйся, мы работаем над тем, чтобы удалить это из Интернета.

– Это как-то связано с Санни?

– Нет… – Мнется Хью.

– Тогда я даже спрашивать не стану, что этот блохастая скотина написала обо мне, – отозвался Дастин. – А вот и они!

Я облегченно выдыхаю.

Диана и Кристиан неожиданно и эффектно появляются на мотоцикле перед зданием отеля – охрана, которая, видимо, решила, что Диана уже не приедет, даже не успела вовремя среагировать. Диана соскакивает с сиденья и снимает с головы шлем, а следом за ним – рыжий парик. Папарацци, которых на улице к тому моменту столпилось великое множество, тотчас начинают фотографировать ее. А еще – Криса Уилшера, который не отпускает ее руку. И следом за сотрудниками отеля они идут в конференц-зал. Охрана миссис Мунлайт уже ничего не может сделать – не станут же они похищать Диану прямо на глазах у огромного количества журналистов?

Мы с Дастином и Хью выходим из машины и быстрым шагом направляемся ко входу в отель. Диана видит меня, но, вместо того чтобы подождать, как мы договаривались, быстро скрывается в холле. Папарацци буквально преследуют ее и Кристиана, и охрана отеля едва успевает сохранять дистанцию.

Когда мы забегаем в конференц-зал, в котором то и дело мелькают вспышки и щелкают затворы камер, Диана уже стоит на сцене с микрофоном в руках – не дождавшись меня.

Журналисты внимательно слушают ее заявление.

* * *

Лилит сидит в машине рядом с Октавием. Мимо них проносится город. И всеми своими окнами, знаками, вывесками этот город с любопытством заглядывает в глаза Лилит, словно спрашивая, сможет ли она идти вперед до самого конца или нет.

Она уверена, что сможет. Особенно после разговора с Санни.

Сегодня состоится первая в ее жизни пресс-конференция – об этом Лилит мечтала уже много лет. Однако вместо того, чтобы надеть красивое вечернее платье, туфли на каблуках и изящные украшения, Лилит надела обычные джинсы, майку и кроссовки. Из украшений – лишь тот самый браслет на ее руке. Как и она, Октавий одет демократично – тоже джинсы, футболка, кеды. Ничего особенного.

Лилит знает, что он нервничает, но при этом улыбается. И от этого ей, сходящей с ума, становится немного спокойней. Она ему верит.

В пути Октавий читает в Интернете новости. И открыв одну из страниц, начинает весело улыбаться.

– Бесстыжий Лестерс, – говорит он.

– А? – отрывается от своих тяжелых дум Лилит.

Октавий протягивает ей телефон, и она видит короткую статью о нетрадиционной ориентации Дастина Лестерса, которую тот бережно скрывает. К статье прилагаются несколько фотографий, на которых Дастин сидит рядом со светловолосым парнем с круглым лицом и покатыми плечами. Вот Дастин смеется вместе с ним, вот кладет руку ему на плечо, а вот они и вовсе лежат друг на друге. Качество фотографий плохое, они обрезаны, и непонятно, где они были сделаны – то ли на улице ночью, то ли в каком-то темном помещении.

Лилит становится смешно.

– «Звезда соблазнила своего менеджера», – читает она заголовок вслух. – Забавно. Вы ведь друзья, да? – спрашивает она у Октавия.

– Иногда вместе бываем в барах и делимся историей-другой, – отвечает Октавий. – Я учил его играть на гитаре и пытался научить быть рок-стар.

– Получилось?

– Не уверен, – хмыкает он. – Дастин не бунтарь по натуре.

– А ты? – лукаво спрашивает Лилит.

– Еще какой.

– Ты тоже его парень, – объявляет она спустя несколько секунд. – Смотри, новая статья. «Сладкие мальчики». Боже, кто это придумывает?

– Что-о-о? – изумляется Октавий. И они вместе читают еще одну статью – совсем свежую, в которой сказано, что у актера Дастина Лестерса и бывшего поп-певца Ричарда Фелпса не просто тесная дружба – между ними почти любовь.

«Неофициальный источник сообщает, что Лестерс и Фелпс одновременно вернулись в родной город, чтобы провести время вместе, – говорится в статье. – Также известно, что Лестерс и Фелпс тесно общались в Нью-Йорке. Близкий друг Фелпса, пожелавший остаться неизвестным, признался, что Ричард все больше и больше отдаляется от него в сторону нового увлечения – известного актера…»

– Знаю я, что за близкий, мать его, друг, – скрипит зубами Октавий.

– И кто же? – уточняет Лилит.

– Кезон. Кроме него, некому оставаться неизвестным. Вот урод! Встречу – получит по морде, – возмущается Октавий.

– Знаешь, мне не нравится этот тип, – фыркает девушка. Все еще помнит прошлогодний спор. Она и гитары. Подумать только!

– Не переживай, он никому не нравится, – успокаивает ее Октавий. – Порою даже сам себе.

Он с недовольным видом откладывает телефон, смотрит в окно, а потом поворачивается к замолчавшей Лилит и спрашивает:

– Страшно?

– Очень, – признается она.

– Хочешь, отменим? – предлагает Октавий. – Еще есть возможность. Ты еще можешь избежать этого.

– Нет, – отказывается Лилит, и это слово дается ей с трудом. В предложении Октавия большой соблазн, и больше всего на свете ей хочется повернуть машину, вернуться домой и спрятаться под одеялом. Но Лилит находит в себе силы отказаться от этого.

Она должна идти вперед. До конца.

– Больше не предлагай мне это, хорошо? – просит она. – Не говори об этом. Я боюсь согласиться. Это слишком большое искушение.

– Хорошо, не буду. Я не подумал об этом.

– Но, Ричард… Если ты не хочешь – ты не должен в этом участвовать. Не стоит ради меня поступаться собой.

– Это не ради тебя, – сквозь зубы говорит Октавий. – Это и ради себя.

Лилит кладет голову ему на плечо и вздыхает.

Все уже предопределено. Ею самою.

– Ты выпила все таблетки? – заботливо спрашивает он.

– Все, – отвечает девушка.

– Отлично. Когда это начнется, не пугайся, – предупреждает ее Октавий, когда они подъезжают к месту проведения пресс-конференции. – Тебя будут снимать на камеры, ослеплять вспышками, задавать вопросы, может быть, кто-то даже крикнет какую-нибудь гадость. Но ты держись, Лил. Не убегай, не закрывай лицо руками, просто стой рядом со мной и делай все так, как я тебе говорю. Это будет недолго, обещаю. Веришь мне?

– Верю, – шепчет она. – И я собираюсь вести себя достойно. Не дам им повода поиздеваться надо мной.

– Все правильно. Это верный настрой. – Октавий гладит ее по черным волосам и целует в висок.

Все, что происходит дальше, для Лилит словно в тумане – страх заглатывает ее целиком и не собирается отпускать. Но она борется с ним. И остается верна своему решению даже тогда, когда они с Октавием выходят на низкую сцену конференц-зала, в котором уже находится множество журналистов с камерами и ноутбуками.

На Лилит снова черная медицинская маска, кепка и очки. На Октавии маски нет.

Они идут на сцену. Там Октавий чувствует себя достаточно уверенно. Поэтому он тотчас берет микрофон в руки. И если ему страшно, то Лилит не замечает этого. На сцене их ослепляют вспышки, и Лилит щурится. Сердце ее готово взорваться от перенапряжения, хотя перед поездкой она выпила целую гору успокаивающих средств.

Момент истины близок.

От страха перехватывает дыхание и слабеют ноги. Но Лилит знает, что не может упасть при всех этих людях, жаждущих сенсацию. Они напоминают ей притаившихся хищников, выслеживающих жертв.

– Хочу представиться. Меня зовут Ричард Фелпс, и многим из вас я знаком как бывший участник группы «Пепельные цветы», – начинает Октавий приятным бархатистым голосом, который мягко разносится по залу. – Сегодня я здесь не один – со мной моя девушка. Ее зовут… – Он смотрит на Лилит, и та едва заметно кивает. – Лилит Бейкер. Она – начинающая актриса, студентка школы искусств Хартли и просто чудесный человек. Однако, кроме того, Лилит – одна из пострадавших, фигурирующих в громком деле о двух девушках, похищенных студентом.

Журналисты тотчас начинают выкрикивать вопросы, но Октавий просит их успокоиться.

– Лилит была похищена Беном Донованом и провела в его подвале вместе с другой девушкой несколько страшных дней. Бен жестоко избивал их, и если бы Лилит не смогла сбежать, то, скорее всего, ее бы никогда не нашли. Однако сейчас Бен Донован и его защита пытаются повернуть дело так, чтобы преступник не был наказан, а виноватыми оказались сами жертвы. Лилит решила показать свое лицо, на котором Бен Донован оставил шрамы.

Октавий снова смотрит на Лилит. Вспышек камер становится в три раза больше.

Лилит выдыхает и медленно считает про себя.

Три.

Два.

Один.

Один.

Один…

И только тогда медленно снимает свою маску, очки и кепку с козырьком.

Лилит чувствует себя голой и выставленной напоказ. Однако вместо страха и паники в ней остается только смущение. Самое страшное произошло. Они все знают. Они все видят.

И она все еще не упало замертво от страха.

Лилит надеется, что справедливость восторжествует.

Октавий сжимает ей плечо и шепчет:

– Ты умница, Лил.

Отовсюду снова летят вопросы – сыплются, словно гранаты.

– Расскажите, как это произошло?

– Что Донован делал с вами?

– Имело ли место сексуальное насилие?

– Правда ли, что вас преследовали люди, нанятые его родителями?

– Ваше лицо навсегда останется обезображенным?

Но журналистов снова останавливают. И Лилит рада, что ей не приходится отвечать на их вопросы – этого бы она уж точно не вынесла.

– На все вопросы Лилит ответит в суде, – жестко говорит Октавий, когда Лилит отводят в сторону. – А тем временем мне тоже есть что сказать.

Он обводит зал взглядом и мимолетно сжимает челюсти, но справляется с собой и направляется к ударной установке, которую по его просьбе заранее принесли на сцену. Журналисты следят за каждым его движением, абсолютно ничего не понимая. Однако они в предвкушении. Ждут сенсации. И не напрасно.

Октавий стягивает с себя свободную футболку, оголяя предплечья с татуировками, – на нем остается черная майка с оскалившимся черепом. Он садится за установку, надевает наушники, ставит ноги на педали. К нему подбегает какой-то парень, что-то делает с микрофоном и спешно уходит. Привычным жестом Октавий подбрасывает и ловит палочки – ловкий трюк, который всегда впечатляет слушателей.

В конференц-зале гаснет свет, становится темно – свет остается только над Октавием. Из заранее подготовленных мониторов начинает литься мелодичная музыка. Журналисты тотчас узнают ее – это старый хит группы «Пепельные цветы» под названием «Темная сторона звезды». Почти сразу же в дело вступает и Октавий – он играет барабанный кавер на эту песню, используя бласт-бит. Это особый прием игры, характерный для «тяжелых» направлений в музыке. Все те, кто находятся в конференц-зале, слышат барабанную метал-версию известной песни, все так же ничего не понимая. И только Лилит знает, в чем дело.

Октавий решил признаться. И это – часть его признания.

Глядя на то, как он играет, на то, как летают его руки, на то, сколько эмоций появляется на его лице, Лилит прикрывает рот ладонью. Ей хочется плакать – таким сильным и настоящим сейчас кажется Ричард. И его музыка кажется такой же прекрасной, как и он сам. По ее рукам бегут мурашки, и собственный страх отходит на второй план.

«Моя любовь будет вечной, как звезды, прости, что одумался слишком поздно», – поет она мысленно. Текст песни остается в ее памяти еще со школы.

Октавий безупречно отыгрывает свою партию. Да, ему было страшно – так страшно, что хотелось сбежать. Но едва только он начал играть, говоря себе, что это выступление ничем не отличается от его обычных выступлений с «Лордами», как страх отошел на второй план, а после медленно растворился, оставив место эйфории от музыки.

Когда Октавий заканчивает, в зале воцаряется тишина. Журналисты все еще не понимают, что происходит. Тогда он встает и, тяжело дыша после скоростной игры, подходит к микрофону, беря его двумя руками.

Все взгляды направлены только на него.

– Понравилось? – спрашивает он. – Я старался. Играю я куда лучше, чем пою, верно?

Кто-то смеется, кто-то даже пару раз хлопает в ладони, кто-то выкрикивает, к чему все это. То и дело мелькают вспышки фотоаппаратов.

– Возможно, многие из вас слышали о группе «Красные лорды» и ударнике по кличке Октавий, который никогда не снимает маску. Вдохновившись смелостью Лилит, я хочу сделать заявление, что Ричард Фелпс и Октавий – одно лицо. Именно поэтому я исполнил кавер на одну из самых известных песен «Пепельных цветов».

Он широко и с достоинством улыбается. Его плечи широко расправлены. В глазах – решимость.

На какое-то мгновение вспышки прекращаются – от удивления журналисты перестают снимать. А потом становятся такими яростными, что начинают ослеплять.

Кто-то из журналистов снова смеется, кто-то озадачен, кто-то уже делает наброски статьи, а кто-то спешно звонит в редакцию. Октавию задают множество вопросов – забрасывают ими, словно камнями. Но он лишь продолжает улыбаться, прощается, ни на что не отвечая, берет Лилит за руку, и они уходят в комнату отдыха, где их никто не достанет.

Охрана никого к ним не пропустит.

Они остаются наедине, и оба кажутся потерянными: в голове – ватная пустота, перед глазами – вспышки.

– Не могу поверить, что сделала это, – говорит Лилит и бессильно опускается на диванчик.

– А я не могу поверить, что это было так просто, – отвечает ей Октавий. – Я горжусь тобой, Лил.

– А я – тобой. Ричард, это было круто. Ты просто невероятный.

– Но играю я действительно лучше, чем пою, – нервно смеется он. – До сих пор с ужасом вспоминаю один случай, когда мы выступали под фанеру на шоу какого-то канала, и у них произошла накладка в прямом эфире – фонограмма слетела прямо во время нашего выступления. Так стыдно было. После этого началась травля. Что и закономерно. Шоу-бизнес не прощает осечек. Да и мы с парнями стали ругаться.

– Я помню это, – хмурится Лилит. – Я смотрела это выступление вместе с подружками дома у Нэнси Сил. Но, знаешь, нам было плевать. Мы все равно вас любили.

– За смазливые лица? – усмехается Октавий.

– За эмоции. Вы были нашими кумирами. И мы прощали вам все. Я действительно с нежностью вспоминаю ту пору, когда мы были подростками, жили беспечной жизнью и только и делали, что болтали о парнях из «Пепельных цветов» да бегали на вечеринки. Это было хорошее время, – делится Лилит. – Теперь, когда всем все известно, ты просто обязан будешь приехать вместе со мной в наш городок. Хоть Нэнси Сил уже замужем, она будет визжать от счастья, когда увидит тебя.

Они смеются. Смех снимает напряжение.

– Знаешь, я хочу думать, что это – конец. Но понимаю, что это – только начало, – говорит Лилит. – Но ведь мы все выдержим, правда?

– Правда, – обещает Октавий. – И так и быть, я съезжу в твой городок.

Их разговор прерывает звонок по видеосвязи. Октавий, не думая, принимает его – это Кезон. Однако на экране телефона видно не только его. За спиной Кезона виднеются лица других участников группы «Красные Лорды» – при этом совершенно серьезные. Парни находятся на домашней студии Визарда – Октавий узнает ее по кирпичной кладке на заднем фоне.

– Привет, чувак! Мы наблюдали твое выступление онлайн! – объявляет Кезон громко. Остальные молчат.

– И? – приподнимает Октавий бровь. Кажется, он слегка занервничал.

– Какого черта ты сделал это? – спрашивает красноволосый Марс. Вид у него угрюмый, только темные глаза странно блестят.

– Зачем ты объявил всему миру, что ты – это Окт, барабанщик «Лордов»? – присоединяется к нему парень с азиатской внешностью – Феликс. – Понимаешь, что сделал?

– Выставил нас идиотами! – Марс нехорошо ухмыляется. – Теперь все будут тыкать нам тем, что в составе рок-банды есть сладкий цветочек. Отстой!

– Ты не думал о репутации группы, – раздается негромкий и плавный голос Визарда – английский акцент с головой выдает в нем британца. – Ты думал только о себе, Октавий. Думаешь, поступил правильно?

– Ты должен был сначала посоветоваться с нами, – говорит лидер группы – длинноволосый Гектор. Голос у него бархатный, а взгляд – тяжелый. – Но ты решил послать к дьяволу все – и нас, и наш имидж, и обещания никогда не признаваться на публику, что ты – это безголосая певичка из попсовой группы.

– Дело дрянь! – решительно говорит Марс. – Ты нас опозорил, чувак.

– Не стоило быть таким глупым, – качает головой Кезон. – Нам жаль, но…

– Что – но? Что, мать вашу, вообще происходит? – не понимает Октавий и начинает злиться.

– Мы прощаемся с тобой, – бескомпромиссно отвечает Гектор.

– В смысле?

– Ты больше не в банде, – с сожалением говорит Кезон.

– Нам не нужны лишние проблемы. А ты создал их слишком много. – Визард вздыхает. – Это было тяжелое, но единогласное решение.

Лилит, слыша все это, сжимается. Парни из группы решили избавиться от Октавия из-за его признания?! Но почему? Что он такого сделал? Разве он неправильно поступил? Разве не перешагнул через себя, чтобы сбросить наконец маску, из-за которой и сам мучился столько лет?

– Эй, – говорит она, выхватывая у онемевшего Октавия телефон, забыв о том, какое у нее сейчас лицо. – Вы с ума сошли? Какое право вы имеете говорить такие слова Ричарду? Кто вы вообще такие, чтобы судить его?

Музыканты с любопытством смотрят на нее.

– А это еще кто? – удивленно спрашивает Феликс. – А, ты та самая… – Кто «та самая», он не уточняет.

– Ричард – смелый. Он нашел в себе силы, чтобы признаться в том, кем был, хотя лично я не вижу ничего предосудительного в том, что он когда-то был участником «Пепельных цветов». И да, я была его фанаткой и остаюсь ею до сих пор. А знаете, почему? – Ее голос звенит от негодования. – Потому что он – храбрый. Потому что сильный. И потому что в отличие от вас не побоялся быть настоящим. Вы ведь все в масках, все скрываете, кто вы такие, чем живете и чем дышите. Отличие в том, что у Ричарда маска была материальной, а ваши маски – невидимы остальным.

– Горячая крошка, – ухмыляется Марс.

– Заткнись, я еще не закончила, – велит ему Лилит, сама не осознавая, что и кому говорит. – Вы – сборище неудачников. Потому что только неудачники могут судить смелого человека. Когда-то Ричард говорил, что вы – друзья. Но то, что вы делаете – совсем не дружеский поступок. Это поведение маленьких эгоистов, которые трясутся из-за славы, боясь ее потерять. Но знаете что, неудачники? Без Ричарда ваша группа развалится к чертям собачьим. И вся ваша слава рухнет на вас и заживо погребет под собой.

– Перестань, хватит, – тихо просит Октавий, но остановить разошедшуюся Лилит не в силах и он.

– Вы – жалкие! – объявляет Лилит с презрением, не замечая, что на несколько мгновений стала прежней собой. – Ни достоинства, ни таланта. Ублюдки.

Кезон громко хлопает в ладони и радостно ухмыляется.

– Теперь ты должен на ней жениться! – объявляет он.

– Это точно! – хохочет Марс, которого слава Лилит не задели. И, кажется, они не задели никого из музыкантов. На их лицах только лишь веселое любопытство.

– Вообще-то мы пошутили, – добавляет Визард, а Феликс откуда-то достает хлопушку. Все ее содержимое – переливающиеся на свету блестки – валится на голову Марса, и тот начинает орать.

– Да, это всего лишь шутка! – громко смеется Кезон и перемещает камеру вниз, на низкий столик, на котором стоят коробочки из китайской доставки и бутылки. Бутылки расставлены так, что образуют надпись «Окт».

Силы разом покидают Лилит.

– Шутка? – цедит сквозь зубы Октавий. – И кто же генератор этой шутки? А, можете не продолжать. Это ты, придурок, – смотрит он на Кезона, который как ни в чем не бывало пьет из бутылки. Из-за взгляда ударника он давится и начинает кашлять. Камеру трясется, но ее выхватывает Визард.

– На самом деле мы хотели поздравить тебя, – уже серьезно говорит он.

– Молодец, Окт! – кричит Марс, на мгновение перестав орать. – Доказал, что мужик!

– Не знаю, смог бы я так поступить, – кивает Феликс.

Гектор вместо слов салютует Октавию бутылкой и улыбается.

– А твоя девчонка – просто огонь, – снова встревает Марс. – Познакомь нас.

Лилит кусает губы. Что она наделала? Вот идиотка…

– Иди ты, – шлет его Октавий. Он все еще зол на парней, но почему-то ему тоже хочется улыбаться.

– Смелая девочка. Ты мне нравишься, – говорит Гектор.

– Да, Лилит, ты классная. – Откашлявшийся Кезон тоже появляется в кадре. – Прости за спор и все такое. Ничего личного, только гитара!

– Простите, – смущенно отвечает Лилит, которая не знает, куда себя деть. К тому же ей снова хочется закрыть лицо, хоть на нее никто и не смотрит с ужасом или отвращением. – Я была резка.

– Это было очень смешно, – веселится Кезон и передразнивает Лилит писклявым голосом: «Вы – сборище неудачников!»

Они хохочут – даже Октавий.

– А теперь настало время жратвы! – провозглашает Кезон и тянется к одной из коробочек из китайской доставки. – Только нам палочки не привезли. Ты же не против, если я возьму твои? – спрашивает он.

В его руках появляются барабанные палочки. Не сложно догадаться, кому они принадлежат.

Парни снова смеются. И Лилит – тоже.

– Положи их, – звенящим от негодования голосом велит Октавий.

– Да ладно тебе, у тебя их много, – отмахивается Кезон, открывая коробочку. – А я хочу есть. Это очень вкусная рисовая лапша с кусочками курицы!

– Если ты это сделаешь, я приеду и проломал тебе голову, – обещает Октавий.

– Не забудь прихватить с собой Лилит, – просит Кезон и погружает палочки в лапшу под хохот остальных. Правда, есть с их помощью у него не получается. Но он старается.

– Клоун, – цедит Октавий, наблюдая за тем, как изгаляется Кезон. – Я из твоих струн сделаю удавку. Для тебя.

– Какой ты злой, – качает головой Кезон. – Лилит, он очень агрессивный, будь с ним осторожна.

Палочки он все же откладывает в сторону.

Они разговаривают еще минут десять, за которые Октавий и Кезон несколько раз успевают поссориться и помириться, и только потом прощаются.

Еще спустя четверть часа Октавий и Лилит выходят из здания – охрана с трудом проводит их мимо взбудораженных журналистов, и садятся в машину. Там, на заднем сиденье, он ласково целует ее в губы.

Впереди их действительно ждет еще множество испытаний. Но главные из них уже пройдены.

Город, который заглядывает им в окна, сияет – сегодня яркое солнце.

* * *

Елена получает от Алтона сообщение о том, что он передал часть документов Эмме Мунлайт, тогда, когда идет в сад вместе с Клэр – она снова обещала почитать ей «Питера Пэна». Однако прежде чем начать чтение, Елена отходит на несколько шагов и звонит журналисту, которому она хочет рассказать правду об Аароне и его семье. Они договариваются о встрече, и Елена возвращается к Клэр.

– Почему вы всегда грустная? – спрашивает девочка.

– Почему ты так решила? – удивляется Елена, раскрывая книгу.

– Не знаю, – пожимает плечами та. – Вам нужно больше улыбаться. Как я. – И она широко-широко растягивает губы в улыбке, демонстрируя зубки. Елена повторяет за ней, и они смеются.

Она читает Клэр сказку, и сначала девочка внимательно слушает, а потом начинает засыпать – спокойный голос Елены убаюкивает ее.

Когда Елена заканчивает главу, Клэр уже спит, прижавшись к ее предплечью щекой. Елена улыбается, глядя на девочку, а потом, взяв ее на руки, несет в дом. В холле она встречает Аарона – видимо, он только что откуда-то приехал. Муж одет в деловой темно-синий, с иголочки, костюм-тройку и держит в руке кейс, однако выражение его обычно отстраненного лица странное.

– Я вижу тебя с этим ребенком уже второй раз, – говорит он Елене, глядя на Клэр.

– Что-то не так? – спрашивает она, не понимая, почему муж дома. Если документы попали к Эмме, значит, она должна была уже передать их Николасу. А тот скор на расправу. Всем известен его горячий нрав.

– Все так. Отнеси ее и поговорим. – Аарон внимательно смотрит на жену.

– Что-то случилось?

– Нет. Но может. Я буду ждать тебя, Елена. Поторопись.

Она уносит Клэр в комнату ее бабушки, которая сейчас навещает попавших в аварию дочь и зятя, укрывает одеялом и идет обратно в гостиную. Там кто-то из горничных сообщает ей, что Аарон ждет ее в кабинете. И Елена направляется в кабинет мужа, на ходу обдумывая, что могло произойти и как ей следует действовать в случае, если Аарон что-то заподозрил. Что-что, а сдаваться она не собирается. Не сейчас.

Елена входит в кабинет, по обе стороны которого тянутся тяжелые полки с книгами. Сам Аарон стоит у окна – уже в рубашке, рукава которой небрежно закатаны выше локтей, и жилете. Пиджак висит на спинке стула – тоже небрежно. Нехарактерная черта для аккуратного Аарона. Наверняка что-то произошло.

– Что ты хотел? – спрашивает Елена. Муж поворачивается к ней. И она замечает, что его обычно приглаженные волосы растрепаны.

Что с ним?

– Уходи, – говорит вдруг Аарон.

– Не поняла, – хмурится она. – Ты же сам сказал, что будешь меня ждать.

– Уходи от меня, – повторяет он. – Я даю тебе свободу.

Мир в глазах Елены дрожит. Однако сама она остается безукоризненно спокойной.

– Ты пьян? – уточняет Елена.

– Выпил немного.

Елена приподнимает бровь.

– Ты ведь не пьешь на работе. Никогда. И ни при каких обстоятельствах.

– Я был не на работе.

– А где? – внимательно смотрит на него Елена.

– Хватит играть роль заботливой жены, – вдруг отмахивается он от нее с непонятным раздражением.

– Вообще-то, – голос Елены становится чуть ехидным, – я и есть твоя заботливая жена. Но, вероятно, ты часто забываешь об этом.

– Поверь, – усмехается Аарон, – я никогда об этом не забываю. Что ж, перейдем к делу, Елена. Я отпускаю тебя с рядом условий. Официальный развод ты не получишь. Сама понимаешь почему. Жить будешь за границей. От тебя будет требоваться приезжать в Нью-Корвен несколько раз в год для участия в официальных мероприятиях. Все твои отношения должны быть тайными. Деньги ты, твои сестры и твой отец будете получать в прежнем объеме. Естественно, ты должна будешь так же обещать мне, что никаким образом не запятнаешь репутацию моей семьи. Советую соглашаться прямо сейчас, пока я еще не в себе.

– Что случилось? – внимательно смотрит на мужа Елена, не понимая, что происходит. Аарон дарит ей свободу? Быть не может. Возможно, это его новый способ изгаляться над ней?

– Ты меня слышала? – сердится он.

– А ты меня? Что произошло? – настойчиво повторяет она. – С каких пор ты стал таким щедрым?

Ответить Аарон не успевает. Вместо него отвечает Николас Мунлайт, его отец, который внезапно появляется в библиотеке.

– У моего блестящего сына отличная новость, которая окончательно размягчила ему мозги, – произносит Николас. И его голос словно гром. А в глазах сверкают молнии. – Он станет отцом во второй раз. Мои поздравления. – Мунлайт даже хлопает в ладони. Но Аарон не спешит радоваться. Он замирает, глядя на отца так, будто вот-вот кинется на него.

– Николас? – изумляется Елена. – О чем вы?..

– О, неужели мой потрясающий сын и наследник не рассказал тебе своей секрет? – все громче и громче говорит Николас. Атмосфера в кабинете с каждой секундой становится все напряженнее. Кажется – еще минута, и начнется гроза. – Секрет про свою дочь и другую жену?

– Отец, – деревянным голосом произносит Аарон. – Если узнал – не устраивай глупых сцен.

Николас подходит к нему и бьет по лицу – не кулаком, а ладонью с размаха. Дает несколько унизительных пощечин.

– Паршивая. Овца. В моем. Стаде, – чеканит Николас, оставляя на лице Аарона красные отпечатки. – Как. Только. Посмел!

Аарон все-таки ловит его руку.

– Перестань. – Его голос глух и безжизненен.

– А то что? – спрашивает грозно Николас. – Отпусти меня. Сию же минуту.

Аарон молчит, но руку не убирает, и тогда отец отталкивает его.

– Я доверял тебе больше всех. И считал наследником. Хотел отдать «Крейн Груп» в твои руки, в руки самого достойного из моих детей. А ты предал мое доверие.

– Ты бы никогда не принял ее. – Аарон говорит о своей жене, о Кэт. – И нашу дочь – тоже.

– Поэтому ты решил подставить своего брата! – грохочет Николас. – Два жалких мерзавца! Деньги! Вот все, что вам всем от меня надо! Вы всегда думали только о них!

– А тебе нужно что-то другое, отец? – тяжело дыша, спрашивает Аарон. Его глаза темнеют, а лицо, напротив, становится красным. – Ты когда-нибудь видел в нас своих детей? Не наследников, не источник прибыли, а детей? Знаешь, отец, теперь я могу сравнить – и у тебя, и у меня есть дочь. И я знаю, как должен вести себя отец, который действительно любит своего ребенка.

Мунлайт хохочет.

– Вот, значит, что – учить меня вздумал, сопляк. Тогда, может быть, поиграем? Я забуду о том, что знаю, и ничего не стану забирать у тебя. Даже на офшоры глаза закрою. А ты бросишь эту свою девицу с дочуркой и сделаешь ребенка своей настоящей жене. Как тебе такой обмен?

Аарон молчит. Елена видит, как расширяются его зрачки, как раздуваются гневно ноздри, как ходят по лицу желваки. Он в ярости.

– Я оставлю тебе и деньги, и власть, и титул наследника. А ты бросишь их, – продолжает издевательски Николас, зная, что сын дорожит своим статусом и материальным положением. Елена тоже это знает, и она почему-то думает, что сейчас муж сядет за стол, закроет лицо руками, обдумывая, что ему делать, а потом поднимется и скажет, что согласен. Она почти видит это наяву. Однако все происходит с точностью да наоборот.

– Иди к черту, отец! – взрывается вдруг Аарон и хватает со стула пиджак.

– Прости, Елена. Но ты же понимаешь, почему я так поступил. Теперь ты точно свободна. – На миг он останавливается рядом с молчащей женой, смотрит в ее глаза долгим пронзительным взглядом, а после уходит, громко хлопнув дверью.

Растерянная Елена и тяжело дышащий от ярости Николас остаются в кабинете одни.

Какое-то время оба молчат. Елена не может поверить в происходящее. А Николас сосредоточенно думает о чем-то, вместо Аарона тяжело сев в его кожаное кресло.

– Неплохо, девочка, неплохо, – наконец произносит он спустя пару минут, оценивающе рассматривая Елену. – Хорошая работа. Только ты выбрала не того человека. Мальчишка, секретарь этого мерзавца, раскололся на два счета. Выдал тебя с потрохами. И твоего муженька – тоже.

– Вот оно что, – спокойно реагирует Елена, поняв, что свекру все известно и об офшорах. Эмма все-таки передала Николасу документы. – Простите, сказать лично я не могла.

– А у тебя определенно железные нервы, девочка, – щурится Мунлайт. – И много терпения. Давно знаешь о второй семье Аарона?

– Около года, – пожимает плечами она, решая, что не будет лгать Николасу. Непонятно, что еще ему известно, а себя подставлять ей совершенно не хочется.

– И около года молчишь. Он ведь всегда вел себя с тобой как свинья, – продолжает Николас, разглядывая Елену. – Даже не спал с тобой. А ты терпела. Ради чего? Ради согласившегося продать тебя отца? Ради сестер, которые живут за твой счет?

– Ради брака, – холодно отвечает она. – Я до последнего надеялась, что Аарон… станет другим. И если бы он хоть немного был добр со мной, я стала бы самой верной женой. Жертвовала бы всем ради него. Жила бы ради него. Да, наш брак договорной, но я до конца исполняю обязательства, взятые на себя. И только когда я узнала о его второй семье, поняла, что все тщетно.

– Глупый мальчишка, – качает головой Николас. Он не просто зол, он еще и переживает за сына, и Елене удивительно видеть свекра таким. – Даже не понимает, что потерял, выбрав эту девицу.

– Зато приобрел любовь, – вдруг вырывается у Елены.

– А ты сама-то веришь в нее, в эту любовь? – хохочет он. – Судя по тому, как ловко ты окрутила его секретаря, то нет. Что ж, разводись, девочка. Брачный договор был нарушен Аароном – значит, ты останешься при деньгах. Звони старику по праздникам. Я привык к тебе.

Мунлайт поднимается и, тяжело ступая, направляется к двери. Уже открыв ее, он оборачивается и говорит:

– Я открываю культурный фонд. Станешь главой.

– Вы хотели поставить во главе свою дочь, – напоминает Елена, которая в курсе всех дел семьи.

– Считать за отказ? – ноздри Николаса раздуваются – точно так же, как недавно у Аарона.

– Нет.

– Тогда поговорим на днях. Когда будем детально обсуждать ваш развод. Мне пора. И да, – вдруг заявляет он с кривой ухмылкой. – Зря так долго терпела. Столько лет потратила впустую.

Николас Мунлайт покидает кабинет, и теперь Елена, ошарашенная событиями, но с виду все такая же спокойная, остается одна.

Это… свобода? Или иллюзия свободы?

Что она должна делать?

Единственное, что приходит Елене в голову – это встреча с Четом. Человеком, который все это время не давал ей потерять себя.

Она набирает номер его телефон и, слыша сонный голос, говорит:

– Я хочу встретиться. Прямо сейчас. Пожалуйста.

Теперь ведь можно?

– Что? – мгновенно просыпается Чет. – Где? Я приеду, куда скажешь!

– На море, – улыбается Елена, и ей кажется, будто она слышит шум прибоя. – Полетим туда на самолете. Если ты готов.

– Готов, – тут же отвечает Чет. – С тобой готов куда угодно, моя Елена Прекрасная. Но как же твой муженек? Вдруг узнает?

– У меня больше нет мужа, – смеется Елена. – Мы разводимся.

После разговора с Четом Елена снова звонит тому самому журналисту и отменяет встречу.

– Извините, поменялись планы, – говорит она, думая о море и Чете. Это будут ее самые счастливые дни.

– Что? – шипит Маршалл. – Вы играете со мной, миссис Мунлайт? Не понимаете, что это опасно – играть с представителем прессы. Я – тот, кто формирует мнения миллионов.

– Я еще раз прошу меня извинить за отмену встречи, – спокойно отвечает Елена. – Мои планы действительно поменялись, и мне жаль, что я побеспокоила вас.

– Раз жаль, давайте встроимся, черт побери. Я хочу эксклюзив! – требует Маршалл. – Иначе вы пожалеете. Вы знаете, кто я. И что могу.

– Знаете, мистер Ленингтон, – задумчиво говорит Елена, – когда я только вошла в семью Мунлайтов, Николас, мой свекор, сказал мне: «Теперь ты одна из нас, Елена. Ты в нашей стае. И должна вести себя соответствующе – грызть других, пока не загрызли тебя». Да, такими словами меня приветствовал глава моей новой семьи. Столько лет прошло, а я все еще помню их. И знаете, иногда я следую этому правилу. Жить в стае сложно.

– Угрожаете? – хмыкает журналист. Упоминание о могущественном Николасе Мунлайте его остужает.

– Нет, что вы. Дворянское воспитание не позволяет мне делать этого, – смеется Елена. – Я просто ставлю вас в известность. Я уже дважды извинилась перед вами за сорвавшуюся встречу. Если я сделаю это в третий раз, мне придется принять определенные меры, чтобы вы… успокоились.

Маршалл хмыкает и бросает трубку. Елена подходит к окну и широко распахивает его, полной грудью вдыхая воздух, наполненный цветочными ароматами. А потом она берет телефон и набирает сообщение Аарону.

«Поздравляю с будущим рождением ребенка. Надеюсь, во второй раз это будет сын».

«Будь счастлива», – приходит сообщение от Аарона спустя минуту. На мгновение Елена становится горько – ей действительно жаль потерянных рядом с ним лет, жаль, что она так и не смогла растопить его сердце, жаль, что не смогла стать счастливой женой и отличной матерью.

Но потом она вспоминает о Чете, и все становится на свои места.

Возможно, она шла по этому долгому тернистому пути только ради того, чтобы встретить его.

Елена покидает кабинет мужа, и ощущение пьянящей свободы становится все ярче и полнее. На ее лице сама собой появляется улыбка, которую Елена не старается спрятать. Она поднимается наверх, в свою спальню, и собирает чемодан, а после находит миссис Карпентер, которая только что вернулась, и сообщает:

– Я уезжаю. Возможно, этот дом скоро будет продан.

– Что? – охает та изумленно. – Миледи, что случилось?! Вы что… разводитесь? – догадывается экономка и прижимает к лицу руки. – Быть того не может!..

– Разводимся, – кивает Елена. – Но об этом пока что никто не должен знать. Но даже если я продам этот дом, вас заберу с собой. Спасибо, что столько лет служили нашей семье.

Она неожиданно для себя обнимает экономку и дает ей несколько крупных купюр – чтобы ты купила игрушек спящей Клэр. А затем Елена уезжает.

По дороге она звонит сестрам и отцу и объясняет им все. А потом громко включает радио и подпевает, стоя в пробке. Когда Елена приезжает в аэропорт, Чет уже ждет ее там – он с нетерпением ждет ее, увидев, подхватывает на руки и кружит, а после крепко целует.

– Ты действительно разводишься? – спрашивает он, все еще не веря в это.

– Да, – смеется она, положив руки ему на широкие плечи.

– То есть теперь ты официально моя?

– Твоя.

Они абсолютно разные. Она – аристократка, холеная и утонченная, привыкшая ко всему самому лучшему, он – обычный парень, музыкант с татуировками и дерзким взглядом. Но вместе им хорошо. И они не собираются отпускать друг друга.

Елена и Чет берут билеты в Грецию – не сговариваясь, решают полететь именно туда, где когда-то, по легендам, жили Парис и Елена Прекрасная.

Они дожидаются своего самолета, сидя в зале и держась за руки – Чет не может отпустить ее ни на мгновение. Они переговаривают и целуются. И кажутся при этом яркой парой.

Елена готова была бороться до последнего, но в глубине души она рада, что Николас смог узнать все сам.

Теперь она решительно настроена стать по-настоящему счастливой. И Чет тоже.

* * *

После разговора с Еленой Мунлайт Маршалл Ленингтон с досадой бросает телефон на сиденье машины. Эта высокомерная стерва не пришла, вздумала его игнорировать, еще и поставила на место. А ведь он, Маршалл, так надеялся на то, что сможет получить от нее эксклюзив.

Маршалл зол и бьет рукой по рулю. Все идет не по плану. Абсолютно все. Мунлайт кинула его. Компромат на ее муженька Аарона не удается подтвердить. С женщиной, утверждавшей, что она родила дочь от знаменитости, не удается связаться – ни ему, ни Тому, за которым следил коллега Маршалла. Сенсационную пресс-конференцию Ричарда Фелпса он пропустил. Да и материал о подружке Эми, которая стала жертвой маньяка, теперь больше не эксклюзив. Обидно, черт возьми. А ведь он возлагал на него такие надежды. Диана Мунлайт тоже не особо порадовала его. Новость о том, что вместо нее пела другая девушка, конечно, впечатляет, но об этом не написал разве что только ленивый, а Маршалл любит эксклюзив. Хотя его забавляет тот факт, что вместо Мунлайт пела рыжая девчонка, которую он однажды сфотографировал с Лестерсом. Мир тесен.

Единственное, что греет душу Маршалла, это статьи о нетрадиционной ориентации Лестерса, подтвержденные фотографиями, на которых актер изображен вместе со своим менеджером. Там, на дороге, они дрались, но кому какая разница?

Почему-то он вновь вспоминает о Сальме, которая когда-то давно кинула его ради Лестерса. Жалела ли она о своем выборе? А жалеет ли сейчас, живя в Лондоне вместе со своим мужем и ребенком? Об этом Маршалл узнал совсем недавно, через общего знакомого. Ему все равно на Сальму, но однажды уязвленная гордость не дает покоя. Хорошо, что рядом с ним поселилась Эми. Сначала он воспринимал ее как игрушку, к тому же она доставала для него материал, однако потом привык. У нее сложный характер – и это единственный ее минус. Правда, она рассердилась на него, узнав, что он подслушал ее разговор с Кирстен о Лилит Бейкер – той самой жертве маньяка. И просила молчать об этом. Но Маршалл уверен, что у них все будет хорошо. Эми всегда его прощала. Всегда была на его стороне.

Думая о ней, он решает вернуться домой – пусть она накормит его вкусным ужином, уведет за собой в спальню, заставит забыться обо всем на свете. А завтра «Пес» снова отправится на охоту.

Словно почувствовав, что Маршалл думает о ней, звонит Эми.

– Слушаю, – принимает вызов он.

– Я поняла, почему ты не занимаешься настоящей журналистикой, – говорит Эми внезапно.

– И почему же? – интересуется Маршалл.

– Потому что ты сам ненастоящий, – отвечает Эми. – Можешь больше не приходить ко мне.

– Не говори ерунды, детка, – морщится он.

– Это было низко, Маршалл. – В ее голосе боль. – Ты не должен был так поступать. Не должен был подслушивать мой разговор с Кирстен. Не должен был делать эксклюзив о том, что произошло с Лилит Бейкер. Ты не должен наживаться на людских трагедиях.

– Я ничего и не сделал, – раздраженно бросает он. – Твоя Лилит Бейкер все сделала за меня на пресс-конференции.

– Но ты хотел! Я видела заметки в твоем ежедневнике! Не хочу больше видеть тебя, – говорит Эми и сбрасывает вызов.

Когда Маршалл «Пес» Ленингтон возвращается домой, видит хозяйку соседней квартиры, которую снимала Эми. Квартира пуста, а Эми съехала, и ее телефон больше не отвечает.

* * *

Это похоже на сон.

Диана стоит на сцене – без меня, хотя мы договаривались об обратном. И говорит то, что не должна была говорить, потому что боялась этого больше всего на свете.

– Я хочу сделать заявление. Все это время голосом певицы, которую вы знаете под именем Диана Мунлайт, был другой человек, – произносит она в микрофон ровным голосом, словно и не волнуется вовсе. – Вместо меня она записывала песни в студии, а также пела на вчерашнем концерте. К сожалению, мой голос пропал перед записью альбома, поэтому мы были вынуждены обратиться за помощью к профессиональной певице. Прошу прощения у всех, кого наши песни ввели в заблуждение. – Диана склоняет голову и через несколько секунд поднимает ее. – Кроме того, хочу сообщить, что проект Диана Мунлайт завершает свою музыкальную карьеру. Всем спасибо за внимание.

На нее обрушиваются десятки, сотни вспышек. Журналисты явно не понимают, в чем дело. Они наперебой выкрикивают вопросы, и кто-то делает это откровенно по-хамски – наконец-то папарацци получили возможность унизить Мунлайт, и они пользуются этим.

А я смотрю на нее и думаю, что Мунлайт – дура. У нас была заранее заготовленная легенда, отличный план, но она решила вдруг сказать правду. Правду, которую так всегда боялась. Правду, за которую ее забьют.

– Дешевка! – кричит кто-то из толпы. – Фальшивка!

– Сколько вы заплатили человеку, который пел вместо вас?

– Кто это был? Чей голос вы купили?

– Что вы чувствовали, обманывая своих фанатов?

– Ваш отец спонсировал эту ложь?

– Умеете ли вы вообще петь?

– Фальшивка!

Она не стала ничего говорить обо мне. И я не знаю, плакать мне или смеяться. Это ее героизм или глупость? Однако я знаю точно – оставить Мунлайт одну в этот момент я не могу. Это будет неправильно.

Быстрым шагом я иду по проходу между рядами кресел к сцене.

– Куда ты? – спешит за мной опешивший Дастин и хватает за руку.

– Я не могу, – останавливаюсь я на миг. – Не могу оставить ее. Понимаешь?

Дастин не понимает, но отпускает мою руку. А я легко оказываюсь на сцене рядом с Дианой – вблизи она белая как полотно, но держится.

– Зачем? – только и спрашиваю ее я. В ответ она улыбается уголками бледных губ. Мне кажется, что она вот-вот упадет, и я беру ее за руку – тонкие пальцы кажутся ледяными.

– Это я пела вместо Дианы, – говорю я в микрофон, ощущая на себе вспышки камер. – А Диана писала песни – и музыку, и стихи. Она талантливый композитор.

– И сколько вам платили? – выкрикивает кто-то, а другие подхватывают этот вопрос. Сколько, сколько, сколько – всем интересно узнать о том, за сколько я себя продала.

– Диана помогла оплатить лечение моих тяжелобольных родственников, – отвечаю я. Пусть моя правда станет моим оружием. – И это была моя благодарность.

– Продажная шкура! Дешевка! – опять кричит кто-то – на этот раз мне.

– Мы уже поняли, что это ваше имя, – громко отвечаю я. – А меня зовут Санни Ховард.

Кто-то начинает смеяться, кто-то – еще яростнее фотографировать.

– Не скажу, что я рада видеть вас здесь сегодня, – продолжаю я, не отпуская Мунлайт, – но раз уж так вышло, хочу поблагодарить Диану за помощь и за яркое творческое сотрудничество.

– Что вы чувствовали, когда пели вместо Дианы?

– Вам хотелось рассказать миру правду?

– Спойте, мисс Ховард, докажите, что это действительно вы!

– Дешевки! Обе дешевки! – не унимается все тот же тип, но его унимает охрана.

– Мы благодарим всех своих поклонников и еще раз просим извинить за недоразумение, – говорю я. – Мы были рады дарить миру свои песни и надеемся, что вы сохраните о нас добрые воспоминания.

На этом я утаскиваю полуживую Диану в какую-то смежную комнату, примыкающую к сцене, и там она благополучно падает в обморок. Правда, ее успевает подхватить Уилшер. Он кладет Диану на диванчик и с помощью сотрудников отеля приводит ее в себя. Она приходит в себя и смотрит на меня блестящими глазами. Однако что-то в ее лице незримо меняется. Может быть, на нем больше нет печати страданий?

Надеюсь, скоро Мунлайт узнает, что такое свобода.

– Спасибо, Санни, – говорит она, когда мы остаемся наедине на несколько минут, прежде чем я и Дастин уйдем. – Я сделаю то, что обещала. Не беспокойся.

Я только киваю в ответ.

Больше нет Королевы равнодушия – той отвратительной девицы, которая презрительно смотрела на меня и цедила сквозь зубы о том, как я плоха. Нет, Мунлайт не стала вдруг белой и пушистой, характер никуда не денешь, особенно такой, как у нее. Однако то, что она способна нормально разговаривать, уже огромное достижение. Несмотря на все то, что я пережила из-за нее, я не чувствую ненависти. Только облегчение. И даже радость – возможно, эта девчонка все-таки обретет себя. Даже несмотря на то, что мать велела охране забрать ее после того, как журналисты разойдутся.

– Не стоило идти на сцену. Я решила все сделать сама, а ты все-таки решила утопить и себя. – Диана отводит взгляд в сторону.

– Я не привыкла перекладывать ответственность на чужие плечи, – твердо отвечаю я. – К тому же у нас был договор – мы идем вместе. Если вместе – то до конца, Диана.

Она встает, равняется со мной и касается плеча. Прощается. Думаю, как и я, она знает, что это наша последняя встреча.

– Мне жаль, что у меня не было такой подруги, как ты. – Ее слова поражают меня.

– Значит, ты еще ее встретишь.

Она кивает и вдруг говорит, прежде чем я ухожу.

– Золотой.

– Что? – не понимаю я.

– У твоих песен золотой цвет. Когда ты вчера пела, я все видела. Вокруг было золото. Оно лилось из мониторов, струилось в воздухе и мерцало над головами, словно солнечный снег. И это было прекрасно. Я ужасно завидовала.

Я и забыла, что у нее «цветной слух».

– Когда пою я, теплых оттенков нет – только холод. А ты будто золото. Цени это.

На этом мы прощаемся – не словами, а взглядами. Я ухожу, а к ней в комнату заходит Кристиан Уилшер. Когда мы встречаемся на пороге, он говорит:

– Спасибо, что помогла Ди. Я сделаю все, что обещал. И извинись от меня перед своими родными. Мне действительно жаль.

Он по-настоящему влюблен в Мунлайт, и я почему-то рада, что у нее есть хотя бы Крис.

– Спасибо, что решился рассказать правду.

И мы расходимся. Он идет к Диане, а я – к Дастину.

– А ты была крутой, – усмехается он, беря меня за обе руки и глядя так восхищенно, будто я совершила подвиг.

– У меня до сих пор трясутся поджилки, – признаюсь я с нервной улыбкой.

– Зачем вы это сделали? – спрашивает Дастин потрясенно. – Ведь мы разработали целый план. Но сначала Мунлайт, а потом ты. Вы нормальные?

Я смеюсь. Сама не знаю зачем. Может быть, виной всему любовь к правде?

Я рада, что все позади.

И не верю, что эта история, кажется, закончилась.

С черного хода мы выскальзываем на улицу, и, прежде чем сесть в машину, я смотрю вдаль, на север – небоскребы все так же высятся над остальными зданиями, и штаб-квартира «Крейн груп» кажется мне все такой же уродливой. Но я точно знаю, что шпили этого небоскреба ни за что не проткнут небо – несмотря на всю власть его хозяев, они никогда не дотянутся до него. Я задерживаю взгляд и на самом небе – где-то там, за облаками, находится станция Небесного радио, и я слышу его отголоски, зная, что сегодня ночью оно будет играть так же громко, как раньше.

Я улыбаюсь, щурясь из-за внезапно выглянувшего солнца.

Город над небом такой прекрасный.

А может быть, мы – это и есть небо.

Сколько бы звезд ни упало

С неба в мои ладони.

Я буду вечно помнить:

Солнце из пепла восстало.

Глава 28

Сапфировый зонт

Одно мгновение стоит целой вечности.

Один человек стоит целой толпы.

Диана и Кристиан остаются одни. Ее должна увезти охрана матери, но она просит подождать их некоторое время, и они идут на эту уступку.

– Как ты, Ди? – спрашивает Уилшер с тревогой. – Тебе лучше?

– Да, лучше, – тихо, но ровно отвечает она. – Знаю, что впереди еще много всего, но дышать стало свободнее. Правда, боюсь, будет тяжело со всем справиться. Я слишком слабая. Ненавижу это в себе.

– Ты справишься, – подбадривает ее Крис. – Я знаю, что ты можешь быть очень сильной.

Она ничего не отвечает. Просто смотрит в стену.

– Почему ты решилась на это? Почему не захотела дожидаться Санни? – спрашивает Крис. – Ведь если бы вы придерживались плана, все могло быть по-другому. Не так болезненно, – с трудом подбирает он слова.

– Не знаю, правда, не знаю, – отвечает Диана. Она не говорит, что в ее голове стояли слова отца о том, что она не умеет проигрывать. Не говорит о разговоре с Санни в ее квартире. Не говорит о своих снах. – Возможно, мне хотелось доказать, что я не такая жалкая. – И когда только она успела стать такой откровенной? Наверное, она пожалеет о сказанных словах, но сейчас ей хочется быть честной.

– Ты не жалкая, – качает головой Кристиан. Ему больно слышать это от Дианы, и он действительно не согласен с ней. – Да, у тебя отвратительный характер. Ты та еще маленькая стерва! – Он хрипло смеется, запрокинув голову. – Но я никогда не считал тебя жалкой.

– Другие считали.

– Разве не плевать на других? Разве не стоит отправить всех к черту с их драгоценным и никому не нужным мнением? Разве они – другие – стоят твоих слез?

Диана ничего не отвечает, и какое-то время они сидят молча. А потом она вдруг задает странный вопрос:

– Ты знаешь, почему светит луна?

– Почему же?

– Луна не может излучать собственный свет, но может отражать чужой. Лунный свет – это свет солнца, отраженный от ее поверхности, – говорит Диана.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Крис.

– Ховард – она ведь солнце. Я всегда была ее отражением. Мой свет всегда был ее светом. Мой голос всегда был ее голосом, – с непонятной горечью признается Диана. – Я поняла это сегодня, когда она согласилась помочь мне, несмотря на то, как к ней относились я и моя мать. – Она смотрит в лицо Кристиана. – Моя смелость была отражением ее смелости. А я не хочу больше быть отражением чьего-то солнца, даже самого яркого. Я хочу научиться светить сама. Сама, понимаешь?

Диана больше не плачет, но в ее серых глазах столько муки, что Крис подается к ней в инстинктивном порыве обнять и защитить – хотя бы от самой себя. Он сжимает пальцы на ее плечах, прижимает к груди, гладит по волосам. И она не отталкивает его. Не потому, что нет сил, а потому, что нет желания делать это.

– Ты сможешь, Ди. Я верю в тебя, – шепчет ей на ухо Кристиан. Его горячие ладони оказываются на ее щеках, а после он целует Диану в сухие губы. Он целует ее с той своей нерастраченной и осторожной нежностью, которую всегда скрывал, считая, что Диана лишь посмеется над ней, оттолкнет, как сделала это когда-то его родная мать, однако сейчас он тоже хочет быть искренним. И Диана отвечает ему – так же осторожно и мягко, будто принимая всю эту нежность и благодаря за нее. Прикосновения ее губ похожи на прикосновения лепестков роз. Аромат ее слабых духов – морской бриз, грейпфрут и сладкая горечь ночных цветов – будоражат Криса.

– Давай убежим? – отстранившись, вдруг предлагает он. В его глазах яркий блеск. – Ты и я. Поселимся в Альпах – знаешь, как там красиво? А хочешь, уедем в Австралию или махнем в Майами? Улетим подальше от всего этого, начнем новую жизнь. Как тебе? Не обещаю быть идеальным, но обещаю любить тебя и принимать любой – со светом и без него. Моего хватит на двоих, – нервно смеется он, сам не веря – не в то, что говорит, а в то, что осмелился это предложить.

– Я очень хочу начать новую жизнь, Крис, – мягко отвечает Диана. – Безумно хочу. Но…

– Что – но? – хмурится он. – Я все так же отвратителен тебе?

– Нет. Совсем не в этом дело!

– А в чем же?

– Нельзя построить новый дом, не разрушив старый. Для нового дома нужен крепкий фундамент, он не выстоит на обломках. – Диана никогда не любила громких фраз – они казались ей пафосными и бесполезными, но сейчас она говорит от чистого сердца. – Прежде чем начать новую жизнь, я должна окончательно избавиться от старой. Понимаешь?

– Нет, – честно отвечает Крис, который готов сорваться с места в любую секунду. – Я считаю, что новый дом можно построить в другом месте. И я предлагаю найти это новое место вместе. Хочешь, дом будет с видом на горы? А хочешь – на берегу океана?

– Мне нужно время, чтобы прийти в себя, разобраться в себе и начать новую жизнь, – качает головой Диана.

Кристиан тяжело вздыхает.

– Хорошо, сколько тебе нужно?

– Не знаю.

– А я тебе нужен? Или тоже не знаешь? – он стискивает зубы, боясь ответа Дианы.

– Нужен. Я благодарна тебе до безумия. Ты единственный, кто не отказался от меня, – признается она. – Но я не хочу все портить. Я украла чужой голос, как морская ведьма у Русалочки. Но я не хочу закончить так же. Я не хочу быть ведьмой. Не хочу быть плохой, – шепчет Диана. – Не хочу испортить твое отношение ко мне.

– А я не хочу заставлять тебя, Ди. Я буду ждать тебя год, – неожиданно решает Крис и целует ее в висок. – А потом улечу, зная, что новую жизнь ты начнешь без меня.

Диана кладет голову ему на плечо, а Кристиан берет ее за руку.

Они сидят так, не говоря ни слова до тех пор, пока в комнате не появляется охрана ее матери, и на прощание обмениваются улыбками. В ее улыбке – печаль, в его – надежда.

Прежде чем уйти, Диана вкладывает в ладонь Криса медиатор, подаренный ей Николь, и он сжимает его в пальцах.

Молчаливые суровые мужчины уводят Диану. И хотя они покидают здание отеля не через центральный выход, а через один из запасных, к ним все равно кидаются журналисты. Они снова щелкают фотоаппаратами, забрасывают Диану вопросами, но она молчит. Просто с достоинством и абсолютно прямой спиной садится в одну из машин. Она перешла свой личный Рубикон, и дороги назад нет, но Диана не жалеет.

Охрана везет ее домой, в Верхний Ист-Хиллс. Их путь лежит через Кентон-таун, и когда они оказываются в Вэст-Чарлтоне, одном из кварталов боро, Диана замечает кампус школы искусств Хартли и улыбается. Это ее несбывшаяся мечта. Ее угаснувшее вдохновение.

Пока они едут по узким изящным улицам, Диана разглядывает людей. Здесь множество вечно спешащих студентов, которые перебираются из корпуса в корпус. Они абсолютно разные, и у многих за плечами чехлы с музыкальными инструментами. Их лица не похожи друг на друга; кто-то смеется, кто-то сосредоточенно смотрит в телефон, кто-то хмур. Но Диана понимает, что всех их роднит одно – одухотворение в глазах, которого у нее никогда не было. Но сейчас она не переживает из-за этого. Она принимает это.

Галереи, мастерские, дизайнерские студии, бары, рестораны, исторические здания, где классика соседствует с ар-деко и модерном, – все это проносится мимо Дианы. Она открывает окно и слегка высовывается, наслаждаясь особым духом творчества, который витает на улицах Вэст-Чарлтона, и запоминает его.

Когда она приезжает домой и оказывается в холле их шикарного семейного особняка, то сразу слышит, как в кабинете ругаются родители. Они не стесняются в выражениях, но Диана впервые слышит, что мать позволяет себе кричать на отца. И понимает, что это – конец.

– Ненормальная стерва! Что ты вытворяешь! Опозорила меня, оплевала мою фамилию! – голос Николаса словно гром. – Заставила эту безвольную идиотку петь чужим голосом! Какой позор!

– Это ты виноват, Мунлайт! Только ты! – яростно кричит мать. – И твое отношение к единственной дочери! Если бы не твои деспотические замашки, нам бы не пришлось идти на это!

– Не оправдывай собственную жадность, Эмма, иначе ты захлебнешься в ней. Мы разводимся, и уж поверь, ни ты, ни твой папаша не заставите меня заплатить тебе хотя бы доллар!

– Нет уж, дорогой, – шипит мать, – отдашь мне половину того, что у тебя есть.

Отец в ответ лишь издевательски хохочет.

Больше Диана не слушает – направляется на второй этаж, идет в свою старую комнату и собирает чемодан – кидает в него старые вещи, оставленные в гардеробной. На какое-то мгновение ее взгляд останавливается на картине, подаренной Дастином.

«Дом на самом краю неба».

Она смотрит на нее, снимает, но кладет не в чемодан, а на кровать. А потом спускается вниз, к родителям, которые все так же громко кричат друг на друга. Диана входит в кабинет, но они ее даже не замечают, поглощенные друг другом. Мать истерически кричит, бросается оскорблениями и обещаниями, и ее лицо красное от переполняющих эмоций, а отец лишь хрипло смеется, оставаясь внешне спокойным, но в его глазах царит неподдельный гнев. Диане страшно смотреть на Николаса, она все еще чувствует исходящую от него давящую силу и все еще боится его.

– Я ухожу, – говорит Диана тихо, но сначала ее не слышат, и ей приходится повторить эту фразу громче. – Я ухожу.

Родители наконец обращают внимание на дочь.

Взгляд отца становится презрительным – ему даже и говорить ничего не надо, чтобы Диана это поняла. А мать смотрит на нее со смесью злости, обиды и непонимания.

– Куда уходишь? – резко спрашивает Эмма. – Возвращайся в свою комнату и жди меня. Нам предстоит долгий разговор.

– Нет, мама, я же сказала, что ухожу. Извини, я… Я не хотела тебя подвести.

Долгим взглядом Диана смотрит на отца, решаясь, сказать или нет. Ей так же страшно, как и сегодня на сцене.

– Мне не нужно наследство, – наконец произносит она. – Я просто хотела, чтобы ты обратил на меня внимание. Как отец на дочь, а не как Николас Мунлайт на проект, который способен принести доход. Прости.

И она уходит.

– Диана Эбигейл Мунлайт! – пронзительно кричит Эмма ей вслед. – Стой! Не смей уходить! Слышишь меня, не смей! Диана! Диана!

Она бросается следом за дочерью, но Николас удерживает ее.

Его взгляд кажется застывшим.

В один день он потерял двух детей. А может быть, они потеряли его.

* * *

Кэт смотрит на сидящего перед ней Аарона со смесью страха и недоверия. В ее доме, как и всегда, вкусно пахнет едой – на этот раз свежей выпечкой. На ней фартук, а волосы завязаны в простой узел. В Кэт нет ничего от изящества Елены, но Аарону это ужасно нравится.

– Что ты сказал? – переспрашивает Кэт. – Твой отец обо всем узнал?

Он кивает. Она прижимает ко рту ладони – эта новость для нее шокирующая. Если Николас Мунлайт узнал о них с Алисой, все пропало.

– И что же делать? Что теперь делать? – спрашивает она с ужасом.

– Ничего, – спокойно отвечает Аарон. – Теперь я свободен.

– Не понимаю…

– Я свободен, – повторяет Аарон с кривой ухмылкой и ослабляет узел галстука. – Выбыл из гонки за отцовское наследство. Отказался от всего. Выбрал вас с Алисой. И, разумеется, развожусь. Теперь ты сможешь стать моей законной женой.

Он рассказывает ей обо всем, что случилось – кратко, без лишних эмоций. Как будто просто ставит в известность.

Глаза Кэт расширяются, когда она понимает, в чем дело.

– Аарон, не глупи! – восклицает она. – Вернись к Елене! Откажись от нас! Ты же не сможешь… Ты не сможешь жить так.

– Как? – спокойно интересуется Аарон.

– Обычной жизнью. Без титула, денег, власти…

– Какого интересного ты обо мне мнения, – качает он головой.

– Любимый, я просто знаю то, к чему ты привык. Я знаю, чего ты хочешь достичь. И не хочу обрекать тебя на… – Кэт замолкает, не зная, какие слова подобрать.

– На что? – интересуется он. – На жизнь вместе с любимой женщиной и детьми? Деньги у меня есть – разумеется, мы не останемся ни с чем. Титул – меня всегда раздражало это – носить титул жены. Власть – попробую жить без нее. В конце концов, это не самое главное.

Аарон усаживает Кэт к себе на колени.

– Я сделал свой выбор и не стану ничего менять. Все, что я хочу – чтобы ты была рядом и шла со мной той дорогой, которую я выбрал. Я не прошу многого, Кэт.

Она обнимает его и кладет голову на плечо. Ее любовь к Аарону так сильна, что Кэт не может представить свою жизнь без него. Ради этой любви она стала его любовницей, хотя никогда даже и не думала, что ей уготовлена такая участь. Ради этой любви она пожертвовала всем, спрятавшись от всего мира и забыв о своих интересах. Ради этой любви делила Аарона с идеальной женщиной. Но Кэт не знает, счастлива ли она сейчас, узнав о том, что произошло. Она так мечтала об этом, но теперь ей страшно, что Аарон не выдержит тягот обычной жизни. Он ведь другой, не такой, как она и Джессика.

– Знаешь, все говорят, что я похож на отца, – признается вдруг Аарон. – И внешне, и характером. Но я не хочу превратиться в него. Не хочу, чтобы Алиса смотрела на меня с таким же испугом, как на отца смотрит Диана. Как будто бы боится, что в любую минуту он может ударить ее. Не хочу, чтобы любимая женщина ждала от меня одного – денег, улыбаясь в лицо и посылая проклятья в спину. Я хочу быть счастливым, Кэт. Не хочу жить с оглядкой. Я не железный.

– Я тоже не хочу так жить, – шепчет она. – А твоя мать? Что скажет она, когда узнает?

– Думаю, она скажет много всего интересного, – улыбается Аарон и гладит Кэт по волосам. – Но и ее мы тоже слушать не станем. К тому же у нее есть Виктор – думаю, отец простит его, и она продолжит свою власть за борьбу. Скажи своей сестре, чтобы увольнялась. Если хочет открыть свое дело, я помогу. Давай уедем? – вдруг предлагает он.

– Куда, любимый? – Аарон приятно изумляет Кэт. Давно он таким не был.

– Куда угодно. Туда, где о нас не будут знать. Ты сможешь открыть свой ресторанчик. А я найду себе дело по вкусу и буду его развивать. В конце концов, опыт, образование и деньги у меня есть.

– Давайте уедем в Шотландию! – появляется на кухне Алиса с плюшевым медведем в руках. – Там находится Хогвартс!

Аарон улыбается – Кэт, как истинная поклонница книг про Гарри Поттера, с детства читает дочери книги о юном волшебнике.

– А я бы хотела жить у моря, – признается вдруг Кэт. – Видеть каждый день волны и слушать шум прибоя. Это моя маленькая мечта.

– Что ж, мечты нужно осуществлять, – целует ее в щеку Аарон и кладет руку на живот, все же надеясь, что у них родится сын.

– Папочка! У меня тоже есть мечта! – ластится к нему дочь.

– И какая же? – интересуется он.

– Хочу дракона! Живого! – заявляет малышка.

– К сожалению, мы не сможем завести дракона, Алиса, – отвечает Аарон. – Для него нужен специальный ангар. Но вот собаку – вполне. Как ты на это смотришь?

– Может быть, пони? – не сдается девочка.

– Пони тоже нужен большой дом, – качает головой Аарон.

– Тогда большую собаку! И пушистую! Но назовем мы ее Дракон! – сразу ставит условия Алиса. Кэт смеется.

Они ужинают всей семьей, а потом отправляются на прогулку. И хотя Аарон прячет лицо, он и Кэт впервые чувствуют себя свободными.

Через несколько дней Аарон подписывает бумаги для развода, и они уезжают – их ждет дом у моря и новая жизнь.

* * *

Месяц спустя

Старое кладбище в моем родном городке находится на холмах, и если стоять лицом к западу, то можно увидеть море. Но почему-то здесь никогда не пахнет солью и свежестью, а пахнет землей и горькими цветами.

Мои бабушка и дедушка похоронены в стороне от остальных, но с недавних пор рядом с ними появилась еще одна надгробная плита. На ней написано: «Дорин Эвилин Ховард». Это могила той, которая меня родила, но которую в сознательном возрасте я так и не смогла назвать мамой.

Ее не стало из-за передозировки наркотиков в тот день, когда я была на пресс-конференции. Об этом мне спустя несколько суток сообщил ее сожитель, который, впрочем, ничуть не расстроился. Он спросил меня, буду ли я оплачивать похороны или это сделает государство. И я сказала, что все оплачу сама.

Дорин привезли в родной город – туда, где она родилась и провела свои самые счастливые годы. И хотя мы никогда не были близки, я сделала все, чтобы ее проводы были достойными.

Думаю, бабушка и дедушка гордились бы мной. И надеюсь, что они встретили ее там, за горизонтом. Встретили ее другую: красивую, молодую, еще счастливую. Безмерно талантливую и несломленную.

Мне очень жаль, что все так получилось.

Сегодня я здесь вместе с тетей – она не смогла попасть на сами похороны, но очень хотела попрощаться с сестрой.

– Ее путь был коротким, но трудным, – шепчет Мэган, стискивая в руках букет бледно-желтых роз. Я привезла ее сюда в коляске – она уже ходит, но дорога не близкая.

Лицо Мэг влажное и измученное. Для нее это большая потеря. Она беззвучно плачет, и слезы падают на белые розы, которые она привезла.

Я не могу заплакать. Слез нет совсем, только щемящая пустота в груди. Откуда она появилась, я не знаю – Дорин ведь никогда не было в моей жизни.

С моря дует холодный ветер. Но все равно пахнет травами, а не солью. Я ежусь, глядя на пенистые вздымающиеся волны. Надвигается шторм.

С моей помощью Мэг кладет на землю букет, и почему-то я вспоминаю, что Дорин любила розы. Из памяти всплывает старый эпизод из моего раннего детства, о котором я совершенно забыла. Я, совсем еще кроха, сижу за столом с карандашами и листами бумаги, и в комнату заходит Дорин с букетом роз. Она улыбается и отдает мне один из цветков, и я бережно храню его в столе, не зная, что цветок нужно поставить в воду. Роза засыхает, но я все равно дорожу ею – ведь ее подарила мама.

Отогнать это далекое, полузабытое воспоминание непросто.

Я не верю в судьбу – я верю в людей. Я не верю в магию – я верю в чудеса, которые творим мы сами. Но когда я нахожусь на кладбище, я хочу верить в реинкарнацию. В то, что Дорин пройдет еще один путь, и на этот раз он будет долгим и счастливым.

Я смотрю в сизое тяжелое небо и говорю ему: «Пусть будет так, хорошо?»

Вдалеке над морем слышится первый гром, и я принимаю это за ответ.

Да.

– Как думаешь, она совсем не любила меня? – спрашиваю я, когда мы оказываемся на тропинке – я везу Мэг, и под моими ногами шуршит гравий.

– Любила, – отвечает твердо Мэган. – Когда ты была совсем крошкой, она пела тебе красивые песни и плела венки. – Тетя снова смахивает слезу. – Прости ее, Санни. Не ради нее, ради себя. И отпусти.

Я вздыхаю. Это то, что я пытаюсь сделать. И надеюсь, что однажды это получится.

Мы отправляемся домой. Прежде чем Мэг вернется в реабилитационный центр, а я – в Нью-Корвен, мы на день задержимся в нашем родном городке. Я хочу привести в порядок дом дедушки и бабушки и забрать кое-какие фотографии.

У ворот я замечаю капот алой машины, но не придаю этому значения. Я везу тетю дальше, но меня вдруг останавливают.

– Санни? – недоверчиво говорит мне знакомый голос. – Санни Ховард?

Я оборачиваюсь и вижу Джонатана Тейджера. Он ничуть не изменился – точно такие же растрепанные каштановые волосы, та же небрежность в одежде, только вот глаза у него безмерно удивленные и отчего-то виноватые.

– Привет, – улыбаюсь я Джонатану и удивленно спрашиваю: – А что ты тут делаешь?

– Это ведь ты – Санни Ховард? – зачем-то еще раз уточняет он. Я киваю.

– А Дорин Ховард – это…

– Моя мать.

– И ее больше нет, – заканчивает Джонатан тихо. – Мне сказали соседи, что…

Он не заканчивает предложение – я и так его понимаю.

– Откуда ты ее знаешь? – спрашиваю я. А вместо ответа Джонатан достает из кармана потрепанный конверт, в котором лежит смятая бумажка. На ней знакомым нервным почерком написано: «Твою дочь зовут Санни Ховард, и ты должен о ней позаботиться».

Ниже стоит дата – дата того дня, когда не стало Дорин.

Это ее последнее отправленное письмо.

В глазах Джонатана слезы, и он не знает, что мне сказать. Да и я тоже не знаю. Только Мэг начинает плакать.

– То есть ты хочешь сказать, что… Что ты мой отец? – не своим голосом спрашиваю я, не отрывая взгляд от записки.

Он молчит, опустив взгляд. Над морем вовсю бушует гроза – вот-вот она ступит на берег.

– Этого не может быть, – качаю головой я. – Глупости какие-то. Розыгрыш. Бред.

– Я вас помню, – тихо-тихо говорит Мэг. – Вы встречались с Дорин. Были ее первой любовью. Двадцать лет назад.

Мне хочется упасть, но я держу себя в руках.

– А вы… Вы ее младшая сестра? – бледнеет Джонатан, и тетя, плача, часто-часто кивает. – Мэган, верно? Дорин много тогда о вас говорила.

Над морем сверкает молния и бьет в прибрежную скалу. Порывы ветра становятся невыносимыми, бьют по лицу и холодят кожу. Мои рыжие волосы развеваются на ветру словно алый флаг.

– Поговорим в доме, – решаю я и, не чувствуя собственного тела, везу тетю к дому. Джонатан шагает следом.

В гостиной тепло и уютно, мерно тикают настенные часы, пахнет какао, которое я варила утром. Даже не верится, что в этом доме давно никто не живет. Кажется, он ждет нас каждую минуту, как верный пес, и всегда готов принять.

Я молча помогаю тете перебраться на кровать в своей комнате – она решает оставить нас наедине. Затем возвращаюсь в гостиную и сажусь в любимой кресло дедушки напротив Джонатана. Он кажется подавленным и виноватым и смотрит на меня так, словно я – призрак. Я ставлю на столик перед ним чашечку чая и сажусь напротив. Каждое мое движение – механическое, а в голове – гроза почище, чем над морем.

– Значит, ты думаешь, что я – твоя дочь? – спрашиваю я.

Джонатан кивает, кусая губы. Он то сжимает руки, то разжимает – они словно живут своей жизнью на его коленях. Я чувствую беспокойство, исходящее от него. Я чувствую его страх и смятение.

– Не знаю, что сказать тебе, Санни, – признается он.

Я тоже не знаю, что говорить. И как себя вести – тоже не знаю.

– Ты ведь уже приезжал сюда, – вспоминаю я слова Эштана.

– Да, было дело… В прошлом году. Один человек намекнул, что у Дорин есть от меня ребенок, – признается Джонатон, – и я решил проверить. Мальчик, что был здесь, сказал, что у Дорин нет детей. И я…

– И ты обрадовался? – резко спрашиваю я – не знаю, как себя вести. Джонатан качает головой.

– Давай обойдемся без долгих предисловий. Просто скажи, почему ты бросил ее? – спрашиваю я устало. – Нет, вернее, так – почему ты бросил меня?

– Я не знал о твоем существовании, – потрясенно отвечает Джонатан, поднимая на меня взгляд. – Не знал, понимаешь, Санни? Дорин ничего мне не говорила. Я не знал, не знал, Господи! Я бы не бросил, понимаешь? Я не такой человек. Я бы не смог оставить своего ребенка. Но я правда не знал. Понятия не имел, что Дорин беременна.

Каждое его слово наполнено болью и растерянностью.

– Вот как. А ее почему ты оставил? – спрашиваю я. Она всегда говорила иначе. По словам Дорин, тот, кто был моим отцом, бросил ее в положении и исчез. Выходит, она лгала? Может быть – это в ее духе. Я не знаю, чему верить – слишком уж все кажется нереалистичным.

– Полюбил другую, – честно отвечает Джонатан.

– Саманту? – Я вспоминаю его жену, и мне становится не по-себе.

– Да, Саманту. – Джонатан трет лицо. – Я и Дорин – мы познакомились в Хартли. Я был начинающим композитором, она училась в классе гитары, да и пела великолепно. Совсем как ты. Я полюбил ее с первого взгляда. Дорин была как огонь. Сначала грела собой, а потом сжигала дотла. Я ушел от нее до того, как сгорел. Встретил Саманту – она была глотком воздуха. И как только я встретил ее, сразу расстался с Дорин. Я всегда был честен с ней! Но она… Она не хотела отпускать меня. Приезжала, устраивала сцены, грозилась что-нибудь сделать с Самантой. Мне до сих пор кажется, что одно из ее проклятий настигло Сэм – перед нашей свадьбой она попала в аварию. И тогда, чтобы быть с ней, чтобы найти деньги на ее лечение, я бросил все – музыку, Хартли, избавился от амбиций. Знаешь, я писал песни для одного известного человека, который выдавал их за свои – сейчас их считают хитами прошлого. – Джонатан хрипло смеется. – Но я не жалуюсь. Он отлично платил мне, и его деньги поставили меня на ноги, а его связи позволили мне поступить в Джульярд.

Это вдруг напоминает мне себя саму.

То, что ради жизни и здоровья близких я пела вместо Дианы Мунлайт.

– Мы с Самантой много всего пережили, но победили, – продолжает Джонатан. – Санни, милая, послушай! Я не хочу оправдывать себя, однако я никогда не обманывал Дорин. Я был честен. До самого конца.

Я молчу – смотрю в окно на то, как неистовые волны внизу лижут причал. Ветер гнет деревья. В небе сверкают молнии. А дождь все никак не начинает стучать по окнам.

– Если бы я знал о тебе, я бы не оставил тебя. Возможно, Дорин хотела наказать меня за то, что я оставил ее. Она знала, что я люблю детей и что мечтаю о большой семье в будущем. Только вот детей у меня нет – сама знаешь. Я бы не бросил тебя, Санни… – Джонатан вдруг тянется ко мне и берет за руку, и я вздрагиваю от неожиданности. – Не бросил бы. Если бы только я знал, если бы знал…

Он повторяет это как мантру. И я отчаянно хочу ему верить.

– Ты слишком поздно исполнил ее, – говорю я, чувствуя, что меня бросает в жар.

– Ее?..

– Мечту детства. – На моем лице появляется улыбка, хотя больше всего на свете я хочу заплакать. – Когда я мечтала о том, что однажды приедет мой папа – хороший, красивый и умный. И все узнают, что у меня, Санни Ховард, есть настоящий папа. Ты опоздал на десять лет.

– Прости меня, – просит он убитым голосом. – Прости меня, Санни. За то, что не знал о твоем существовании. За то, что не узнал при встрече. За то, что не смог помочь. Ни тогда, когда ты и твоя группа участвовали в этом проклятом конкурсе. Ни тогда, когда ты стала голосом Дианы Мунлайт. Я ведь подозревал неладное, подозревал! – стукнул он вдруг кулаком по столу. – Но позволил им одурачить себя и отправить в США. Я полное ничтожество. Не имею права называться твоим отцом. Но, Санни, позволь, я буду рядом. И буду помогать тебе.

Я опять не знаю, что сказать, и просто пожимаю плечами. Я все еще в полном смятении. Мой отец и правда известный музыкант – как я и мечтала в детстве.

– А как же Саманта? – спрашиваю я.

– Сэм уже обо всем знает, – отвечает он. – Она поймет.

На нас наконец обрушивается ливень, а гром грохочет прямо над домом. Мы с Джонатаном долго разговариваем – нам обоим сложно принять тот факт, что мы – кровные родственники, и когда он порывается уехать, я говорю ему остаться – слишком сильная гроза на улице, ехать опасно. И он остается. До глубокой ночи мы разговариваем. Он рассматривает мои детские фотографии, которые бабушка хранила в старом альбоме, и видя их, то и дело вытирает глаза, но старается улыбаться.

– С ней у тебя только один снимок, – хмурясь, вдруг замечает Джонатан. – Почему?

Сначала я не понимаю, кого он имеет в виду, но ловлю его взгляд – Тейджер смотрит на фотографию юной Дорин, которая с теплой улыбкой взирает на нас с комода. И понимаю, что он говорит о ней.

– Я была ее вечным напоминанием твоего предательства, – отвечаю я. – Ей сложно было меня принять. Да и плохие привычки мешали этому. Меня воспитали бабушка и дедушка.

На лице Джонатана появляется болезненное выражение – ему тяжело слышать это.

– Только не надо меня жалеть, – раздражаюсь я. – Моя жизнь была чудесной. К тому же со мной всегда была тетя Мэг. Дорин же… Я ненавидела ее. Но теперь у меня нет сил даже осуждать.

Джонатан неожиданно обнимает меня – я не успеваю оттолкнуть его, а может быть, не хочу отталкивать.

– Бедная моя девочка, – шепчет он, а я понимаю, что все-таки плачу.

В этот день я теряю мать, но обретаю отца.

Возможно, когда-нибудь я смогу назвать его папой.

Этой ночью мне снится Дорин. Она стоит на другом берегу реки в белом платье и улыбается мне – так, как не улыбалась никогда. Искренне и по-доброму. Я просыпаюсь со слезами на глазах, но с чувством того, что пустота в груди затягивается. И долго смотрю на ночное море, которое уже стало спокойным и тихим. Гроза ушла на запад.

Видишь, огни сияют? Это сияют люди

Нежным прекрасным светом, словно луна в ночи.

Видишь, а там потухли? Это осколки судеб

Тех, кто во мрак влюбившись, жалкую жизнь влачил.

Эпилог

Люди, которые хотели счастья

Следуй за океаном.

На запад или восток

Иди только за ним.

По ту сторону счастье ждет.

Следуй за каждой волной.

Иди только вперед

На север или на юг.

И улыбкой плени весь мир.

Отведи меня на скалу.

Океан затопил рассвет,

И пойманный солнца луч

Раскрошился меж твоих пальцев.

Мы однажды точно взлетим,

И небесная гладь воды

Нам расскажет, кто мы.

И что ждет нас в этом мире большом…

Группа «Связь с солнцем»

Год спустя

Диана Мунлайт живет на берегу моря – в большом белом доме с мансардой и панорамными окнами, вдалеке от суеты и шума мегаполиса. Она закрыта для общения, и в ее дом сложно попасть – его окружает высокий забор. Рядом с домом находится чудесный сад с розами, и Диана полдня проводит там, занимаясь тем, что стало смыслом ее жизни – музыкой.

Она пишет песни – красивые и берущие за душу. Их часто можно услышать по радио или по телевизору. Многие из них пользуются популярностью. Сама Диана не поет – если только для себя, хотя ее связки почти в порядке. А еще она начала рисовать акварелью, и этот процесс дарит ей успокоение и помогает отключить голову.

То, чем она занимается, полностью устраивает Диану. И, кажется, будто она счастлива в своем воздушно-морском одиночестве, в котором есть место ограниченному кругу лиц – в него входят психотерапевт и несколько соседей.

С матерью Диана общается редко – в основном по телефону. Их отношения хрупкие и натянутые, как хрустальная нить, однако они все-таки разговаривают, и это большой прогресс.

После громкого развода Эмма переехала в Париж. Сначала она пыталась заставить Диану вернуться, устраивала скандалы, даже угрожала, однако в итоге сдалась. И хотя Эмма до самого конца верила, что все делает правильно и только во благо единственному ребенку, она все же поняла, что Диане нужна помощь – и не ее, а квалифицированного специалиста. Эмма отчетливо поняла это, снова увидев глубокие порезы на коже Дианы после выхода очередного ток-шоу, посвященного Диане Мунлайт, где на нее вылили не одно ведро помоев. Эмма нашла для дочери грамотного психотерапевта, и именно он с трудом убедил ее дать Диане свободу. В Париже Эмма познакомилась с каким-то европейским миллионером и не собирается упускать его. Оно и понятно – как и обещал, Николас почти ничего ей не оставил.

Сейчас Диана не вспоминает о скандале – она научилась жить с мыслью, что прошлое изменить невозможно, а о будущем думать сложно. И она учится наслаждаться настоящим. Ее жизнь тиха, размеренна и наполнена музыкой и спокойствием, которого ей так не хватало долгое время. Занятия с психотерапевтом дали свои плоды – многое в жизни Диана переосмыслила и пересмотрела. Да, это был сложный путь, наполненный слезами и болью, но шаг за шагом они вместе добились серьезных улучшений. Диана больше не заглушает внутреннюю боль физической. Спокойно спит. И даже научилась сама себя обеспечивать. Пусть дом ей купила мать, но деньги на его содержание она зарабатывает сама.

Диана учится быть самой собой.

Это важно.

В день рождения Дианы ворота, за которыми скрывается ее дом, неожиданно открываются. И стоящая у куста белых роз Диана видит своего отца. Николас несколько постарел, и седины стало чуть больше, но он остается все таким же грозным и неприветливым. Весь этот год они не виделись, и Диане странно смотреть на отца и понимать, что именно этот человек всю жизнь внушал ей страх. Сейчас страха нет – есть лишь опасение и отголоски разочарования. А еще непонимание – зачем он сюда приехал?

– Ты неправильно обрезаешь розы, Диана, – хмуро говорит Николас, осматривая белый куст. Это его первые слова за год.

Диана кусает губу, думая, что он начнет ругать ее, однако отец берет садовые инструменты из чемоданчика и показывает ей, как правильно обрезать розы.

– Поняла? – спрашивает Николас, и она кивает, повторяя все его действия. Роз в ее саду много – и красных, и бежевых, и желтых, но больше всего белых. Диана особенно нежна к белым розам – они кажутся ей особыми цветами, озаренными лунным светом. Обычно за ними ухаживает садовник – пожилой мужчина из деревни, но в этом месяце он приболел, и за цветами приходится смотреть самой Диане.

До самого вечера они с отцом вместе работают в саду, почти молча и не глядя друг на друга. А потом, когда солнце уже начинает клониться к морю, Диана предлагает ему остаться на ужин.

– Ты умеешь готовить? – недоверчиво хмыкает Николас.

– Научилась, – спокойно отвечает Диана. – Как насчет пасты? Тебе нравится карбонара?

– Мне все равно, – пожимает плечами Николас.

Он сидит на диване в гостиной, совмещенной с кухней, и наблюдает, как Диана готовит, как накрывает на стол, как разливает по бокалам белое вино. Он разглядывает ее убежище – обычный дом в стиле прованс, в котором витает дух комфорта и простоты. И задумчиво трет подбородок.

Они оба молчат, и в доме слышен лишь шелковый шум прибоя. Море сегодня такое же серое, как и небо – они сливаются на горизонте, того и гляди, станут единым целым.

Уже за столом Диана все-таки задает мучающий ее вопрос:

– Зачем ты приехал?

– Не стоило? – любопытствует Николас.

– Не знаю, – честно отвечает она, сжимая в пальцах вилку. – Ты ждешь, чтобы я покаялась?

Эта мысль кусает ее весь вечер.

– Вчера я вспомнил о твоем дне рождении. – В голосе Николаса спокойствие – не то самое, суровое, железное, каким он мог напугать и родственников, и подчиненных, а спокойствие мягкое, мирное, неожиданное, заставившее Диану выпустить из пальцев вилку. – Когда ты родилась, я находился в Лос- Анджелесе. Я хотел сразу же вылететь в Нью-Корвен, но была такая отвратительная непогода, что нам запретили подниматься в небо. Я едва не разнес аэропорт, но ничего не мог поделать. Так и не прилетел вовремя. А вчера решил, что прилечу.

– Вот как, – тихо говорит Диана. Его слова для нее – неожиданность.

– Надо было купить подарок. Не догадался.

Диана чувствует, как к глазам отчего-то подступают слезы, и резко встает из-за стола. Она подходит к панорамному окну, за которым видно море – но не чтобы любоваться им, а чтобы спрятать слезы от Николаса, к которому теперь стоит спиной.

– Я не хотела, чтобы так получилось, – говорит она сдавленно, обхватив себя руками. Ее блестящий от слез взгляд устремлен в потемневшее море. – Не знаю, как мы дошли до этого.

Отец молчит.

– Знаешь, я всегда очень старалась. Делала то, что мне велят. Не перечила, хорошо себя вела. Хотела быть хорошей девочкой, ждала похвалу. Но ты никогда не хвалил меня. Всегда обходил стороной. Или был недоволен. Или у тебя не было времени. Или просто был не в духе. – Каждое слово дается Диане с трудом, но она знает, что должна сказать это. Может быть, это ее единственная возможность рассказать отцу обо всем, что ее мучило. – А я все ждала, что ты похвалишь меня. Ждала, что однажды настанет день, когда ты зайдешь в мою комнату с улыбкой. Обнимешь. Скажешь, что любишь, – как в фильмах. Возьмешь на пикник. Прочитаешь на ночь книгу. Но время шло, и ничего не менялось. – Диана делает перерыв, беззвучно хватая губами воздух. – Сначала я винила себя, хоть и не понимала, что делаю не так. Потом стала винить вас с мамой. Я протестовала, и музыка помогала мне в этом. Я была так зла и так несчастна! – Она нервно смеется, а слезы все так же катятся по ее щекам. – Жалела себя и не находила вам оправданий. Я мечтала вырваться из своей золотой клетки, но в итоге загнала себя в новую клетку – из своих собственных грез и амбиций. Я хотела доказать тебе, что чего-то стою. Но все вышло совсем иначе. Мне жаль, мне так жаль… Я не собиралась заходить так далеко. Каждый день я жалела об этом. Но не знала, как остановиться. И каждую минуту ненавидела себя за свою слабость.

Диана смотрит на море и вздрагивает, когда рука отца ложится ей на плечо. Это неумелый жест – на большую нежность Николас Мунлайт неспособен, но Диане хватает и этого.

– Я так ждала тебе на том концерте, – сквозь слезы признается Диана вдруг. – Я так хотела, чтобы ты приехал и похвалил меня, папа. Мне было так страшно.

Она поворачивается и впервые в жизни обнимает отца. Несмело, неуклюже, боясь, что он оттолкнёт ее. Но Николас не делает этого – он обнимает плачущую Диану в ответ.

– Я рад, что ты решилась рассказать правду, – говорит он, неловко хлопая дочь по плечу. – Это смелый поступок, дочь.

– Спасибо, папа, – с трудом шепчет она.

Они долго стоят у окна – Диана все плачет, как маленькая девочка, а Николас, не зная, как успокоить ее, все так же хлопает по плечу и гладит по волосам, бездумно глядя на далекое море. В его взгляде отголоски вины.

Потом они снова садятся за стол – все уже остыло, но им все равно. Ужин проходит в тишине, а после него Диана, делая вид, что и не плакала вовсе, показывает отцу свою мастерскую с картинами и гуляет с ним по саду. Они разговаривают, присматриваясь друг ко другу и боясь сказать что-то не то. Но все идет хорошо.

– Ты знаешь, что у Аарона родился сын? – осторожно спрашивает Диана, когда они сидят на скамье в саду. Над ними светит тонкий серебряный полумесяц, а над горизонтом сверкают драгоценными камнями звезды. Их так много, что, казалось бы, можно взять сеть и ловить их в нее.

– Знаю, – морщится Николас. – Общаешься с ним?

– Немного. Кэт – ну, его жена – настояла на встрече. Вообще, он был не очень доволен, – улыбается вдруг Диана, – и не знал, как себя вести. Но Кэт сказала, что брат и сестра должны общаться, и ему некуда было деваться. Если честно, раньше я ненавидела Аарона. Он всегда был холодным и высокомерным, и ты любил только его. И для меня было открытием то, что он может разговаривать как нормальный человек. Может быть, ты с ним встретишься?

– Ну уж нет, – резко отвечает Николас. И по его глазам Диана понимает – отец еще не простил старшего сына, однако она надеется, что со временем это получится.

На прощание она снова обнимает отца – святого Николаса Мунлайта. И он улыбается ей, говоря, что ждет в своем особняке.

На круглом столе в гостиной стоит пышный букет белых роз, которые они срезали вместе. А над ним висит картина с луной в руке мужчины – подарок Криса.

Ночью Диане снова снится старый кошмар, в котором она попадает в знакомый туннель. Позади мчится поезд, который вот-вот нагонит ее, стены вибрируют, громыхание все ближе и ближе. Раньше Диана пыталась убежать от этого поезда, мчалась вперед изо всех сил, но в этот раз она останавливается. Поворачивается, замирает и зажмуривается.

Гул нарастает. Яркий свет ослепляет Диану и пронзает ее тело насквозь. Наступает тишина, и ей становится легко-легко. Она оказывается вдруг на берегу – сидит на теплом песке, и морские волны ласково лижут ее ноги. Диана падает на спину, раскинув руки, и рассматривает яркие созвездия, словно вены, переплетающие темные небеса.

Прямо над ней сияет луна и озаряет серебряным светом спокойное лицо Дианы.

До самого утра она крепко спит.

Днем Диана выходит из своего дома – впервые за несколько дней. И направляется на вокзал. На ней – легкое платье молочного цвета, а лицо закрывает бежевая летняя шляпа с широкими полями. Она берет билет в один конец, садится в скоростной поезд и вечером оказывается в Нью-Корвене, от которого уже отвыкла. Он все такой ж – шумный и суетливый, огромный, полный возможностей, но жестокий. И Диана понимает, что не хочет возвращаться обратно.

Она смотрит в экран телефона – на ту самую фотографию, сделанную год назад на рассвете – их первом рассвете. И улыбается уголками губ.

Она ловит такси и едет по адресу, который хранила долгое время. В душе ее беспокойство, хотя Диана уверена, что все делает правильно. Автомобиль останавливается у знакомого высокого дома, и Диана без проблем проникает внутрь – стоит ей снять шляпу, как ее узнают и пропускают.

Возле нужной двери на последнем этаже Диана замирает, словно прислушивается к себе. А потом тянется к звонку. Ее палец нажимает на него раз, второй, третий, но никто не открывает, и Диану захлестывает отчаяние. Однако когда она уже готова повернуться и уйти, как вдруг дверь открывается и перед ней появляется растрепанный и сонный Кристиан Уилшер. На нем одни лишь шорты, и он больше не такой загорелый, как раньше. На его шее висит шнурок с кулоном в виде стеклянного медиатора, что подарила ему Диана.

Видя его, она слабо улыбается.

– Ди, это ты? – потрясенно спрашивает Крис, не веря своим глазам. Она кивает. И тогда он заключает ее в свои объятия.

Они видятся впервые за этот год. И впервые в своей жизни она признается в любви.

Диана Эбигейл Мунлайт готова начать сначала.

* * *

Аэропорт имени Гая Херберта – шумное и удивительное место, атмосфера в котором пропитана ожиданием и предвкушением. Он постоянно в движении – словно живет своей жизнью, по собственным законам и правилам, никогда не засыпает. И мне кажется, что аэропорт – граница между небом и городом, из которого я так хочу вырваться.

Я часто бывала в небе – в своих снах, а сегодня я впервые увижу его из иллюминатора самолета.

Это мой первый раз, мой первый полет, и я безумно его жду.

Я сижу в одном из баров зоны вылета около огромного окна и смотрю на взлетающие и садящиеся самолеты. Аэропорт мне определенно нравится.

Всюду царят волнение и оживленная неразбериха. Разные люди, разные национальности, разные языки (словно весь мир собрался в одном месте), но одни и те же эмоции. Я видела, как обнимались те, кто давно друг друга не видел, как, прощаясь, плакали провожающие, как смеялись счастливые дети, ожидающие своего рейса, и все сильнее осознавала силу этого места и его связь с небом.

Сегодня я улетаю к Дастину в Нью-Йорк – он снимается там в своем очередном фильме у самого Питера Лэмба и на этот раз играет роль наемного убийцы с тяжелым прошлым. Дастин обожает эту роль – говорит, что она раскрывает все грани его характера. А я просто терплю его выходки вроде коварных нападений ночью из-за угла.

Как он и обещал, уже послезавтра я попаду на концерт «Красных Лордов». Я ждала этого целый год!

Когда Дастин в Нью-Корвене, мы живем вместе – в его квартире. Однако у него совершенно безумный график, и он часто летает за границу на съемки. Я бы очень хотела проводить с Доставкой побольше времени, но восстановилась в Хартли и только-только закончила последние семестры, став дипломированным специалистом.

Сейчас мы снова играем в одной группе – я, Чет, Нейтан и Оливер, с которым я все-таки помирилась. Конни, с которой у парней постоянно были конфликты, покинула группы еще до моего прихода. К моему изумлению, она стала новой солисткой «Стеклянной мяты», заменив Николь. И, кажется, у них все хорошо.

По некой загадочной причине, о которой я догадалась позднее, Макс Уолтер очень хотел стать нашим продюсером и обещал золотые горы. Однако мы с парнями подумали хорошенько и отказались от его предложения, решив, что справимся сами. После скандала мое имя стало известно, и один начинающий, но смелый музыкальный лейбл предложил нам сотрудничество, от которого мы не стали отказываться. Недавно мы записали свой первый альбом «Следуй за океаном» и стали активно выступать в клубах. Поклонников, к слову, у «Связи с солнцем» прибавилось. Часть фанатов Дианы Мунлайт решила поддержать меня, хотя часть, надо сказать, поначалу возненавидела. Первые месяцы после пресс-конференции были тяжелыми – меня и Диану активно осуждали, однако вскоре о нас позабыли – из-за новых скандалов в изменчивом мире шоу-бизнеса.

Мир не стоит на месте.

Кирстен и Оливер обручены – они отлично подходят друг другу. С Эми Кирстен теперь не общается – из-за ее приятеля-папарацци, которому Эми сливала всю информацию: и про меня, и про Дастина, и про Лилит… Мы с Кирстен не так близки, как прежде, и между нами все еще чувствуется скованность. Однако недавно Кирстен, Лилит и я встретились, напились и всю ночь просидели вместе, вспоминая былые времена и рыдая друг у друга на плече. И я надеюсь, наша дружба никуда не исчезнет.

Моя чудесная, сильная Лилит все еще со шрамами – но благодаря новейшему нехирургическому лечению рубцы стали гораздо менее заметны. Лилит молодец – она не сдается. И никогда не сдавалась – я поражаюсь, сколько в этой хрупкой девушке силы! С помощью адвокатов они с Сашей добились того, что Бена посадили на очень долгий срок. Это была нелегкая борьба, но правда все-таки восторжествовала. Лилит постепенно возвращается к прежней жизни, и я верю, что для нее еще все только начинается. Как и я, в этом году Лилит закончила Хартли. Элинор Фелпс помогла ей рекомендациями, и теперь подруга играет в авангардном театре, в котором ставят совершенно удивительные постановки. Театр заворожил ее и не собирается отпускать – так же, как Ричард Фелпс, он же Октавий. Надеюсь, однажды он созреет для того, чтобы сделать Лилит предложение. А пока они просто встречаются, делая вид, что между ними ничего не происходит.

Чет и его Елена живут вместе в уютном доме в тихом и благополучном районе. Она занимается культурным фондом, а он – музыкой. То, что они тайно поженились, стало для всех большой неожиданностью. А недавно мы узнали, что у них будет ребенок. На своего бывшего мужа, старшего брата Дианы Мунлайт, Елена не держит зла. Лилит говорит, что она святая женщина.

Насколько я знаю, Диана тоже живет у моря, как затворница. Но ей это нравится. Она пишет песни, и, наверное, в этом Диана лучше меня, хотя я стараюсь не отставать. Мы не стали подругами и вряд ли станем, но своим поступком она смогла вернуть мое уважение. Я до сих пор помню ее полный отчаянной решимости взгляд, когда она взошла на сцену одна, без меня.

Кстати, пару месяцев назад я встречалась с ее отцом – Николасом Мунлайтом. Это произошло на вечеринке Элинор Фелпс, куда я попала вместе с Джонатаном. В грозном величественном мужчине в дорогом костюме я не сразу узнала ворчливого садовника из сада Мунлайтов, а когда поняла, с кем я тогда общалась, мне чуть не стало плохо. Я хотела спрятаться и отсидеться, однако Николас увидел меня и подошел сам.

«Ну, здравствуй, Мэг», – насмешливо сказал он мне, держа в руках бокал с вином, темным, как кровь.

«Здравствуйте, мистер Бин», – ответила ему я, не зная, куда девать себя.

«Значит, ты и есть дочь Тейджера?» – поинтересовался он тогда.

«Значит, вы и есть отец Дианы?» – дерзко спросила я, и Николас Мунлайт рассмеялся, заявив, что смелости мне все так же не занимать.

В тот странный вечер мы разговорились, стоя на балконе и глядя на сияющий огнями город, однако едва только я вспомнила Диану, как он рассердился.

«Не говори про эту девчонку», – раздраженно велел мистер Мунлайт.

«Вообще-то, вы ее отец», – заметила я.

«И что?»

«Она нуждается в вас».

«Что за глупости. Она нуждалась в моих деньгах, как и мать. Поэтому и устроила весь этот цирк», – отрезал он.

«Как человек, который долгое время был без отца и матери, я могу заверить вас, мистер Бен… ой, то есть мистер Мунлайт, – Диана нуждается в вас. Она – потерянная маленькая девочка, которая осталась одна. А каждая маленькая девочка нуждается в добром и сильном отце».

Конечно, с маленькой девочкой я загнула.

«Если бы нуждалась – позвонила бы. И закрой наконец свой очаровательный ротик, Мэг».

«Вы просто не осознаете того, насколько ваша дочь похожа на вас. А вы, я смотрю, не умеете делать первый шаг», – заявила я и внутренне сжалась, ожидая гнева Мулайта, однако он лишь залпом выпил вино и ушел. На следующий день мне прислали букет коралловых роз с открыткой, в которой было написано: «От мистера Б».

Что касается Кристиана, то он действительно был в полиции и дал показания против своего брата. Дело по аварии, в которой пострадали мои тетя и брат, снова было открыто, однако так же скоро было прекращено – мы все прекрасно понимали, что отец Криса не даст осудить своего старшего сына. Клинт Уилшер решил отделаться большими откупными – часть его компенсации тетя оставила себе и Эштану, а часть отдала в благотворительный фонд – чтобы эти деньги пошли на лечение тем, у кого их нет.

Сейчас тетя и брат чувствуют себя нормально, их длительная реабилитация закончилась. Они живут в нашем доме у моря, и я стараюсь часто бывать у них в гостях.

Я безумно люблю их. И ничуть не жалею о своем выборе.

Наверное, нужно сказать, что я люблю Джонатана и Саманту, но пока еще рано. Я привыкаю к ним и к их заботе. Но что я точно могу сказать – я их уважаю и благодарна за все то, что они делают для меня.

Знаю, что Саманте было нелегко осознать, что я – дочь ее мужа и той самой женщины, которая не оставляла их в покое. Мы долго с ней разговаривали, и я обещала, что если она не захочет видеть меня, я не буду общаться с Джонатаном. Однако Саманта приняла меня как родную. И я не просто люблю ее, но и безмерно уважаю. Каждую субботу я остаюсь в их уютном доме на ночь, и мы читаем друг другу книги – эта милая традиция сближает меня с Тейджерами. Особенной любовью пользуются Фрэнсис Бёрнетт, и мне приятно знать, что мой подарок Саманта хранит с особенной теплотой. Питер и Элтон, правда, больше любят комиксы, но я не даю им спуску. Однажды я познакомила их с Эштаном, привезя в родной городок. Они так хорошо подружились, что на следующий день наваляли Майку Харрису, который задирал Эша. Они переписываются по Интернету, и мы думаем над тем, что будет здорово отправить их в одну частную закрытую школу – я хочу дать младшему брату самое лучшее образование.

Джонатан старается быть хорошим отцом – он настоял на том, чтобы я официально была признана его дочерью, и познакомил не только к Самантой, но и со всей своей огромной семьей, которая также приняла меня довольно тепло. Разве что тетя Эл – та самая, о которой как-то говорили неугомонные Питер и Элтон, невзлюбила меня. Впрочем, Джонатан успокоил меня – тетя Эл не любила подавляющее большинство населения планеты. К своему изумлению, я действительно похожа на нее в молодости, но я отчаянно надеюсь, что не превращусь в такую же сварливую и вечно всем недовольную ведьму. Зато теперь я знаю, почему у меня рыжих волосы – рыжие в семье Тейджеров не счесть!

А еще я люблю Дастина – но это, наверное, понятно и так.

Люблю так сильно, как только могу.

Глядя на очередной приземлившийся самолет, я вспоминаю остров Святого Гаала и глыбы величественного Лампфорта, некогда называемого нашими предками Небесным храмом. На закате, когда были видны и луна, и солнце, словно следуя древней легенде, меня поцеловал Кристиан Уилшер. По законам этой легенды мы должны были остаться вместе навсегда. Но мы ничего друг к другу не чувствуем. Тот, с кем я собралась проводить вечность вместе, – Дастин Лестерс.

Я так и не верю в предопределение. Я до сих пор верю в саму себя.

Когда объявляют посадку, я сажусь в самолет только с одной мыслью – увидеть с высоты небо и поскорее встретить Дастина, который улетел в США уже почти два месяца назад. Я безумно скучаю.

Мой билет – в экономкласс, но хрупкая миниатюрная стюардесса просит меня пройти за ней.

– Зачем? – не понимаю я.

– У вас другой билет, мисс, – улыбается мне стюардесса. – Пожалуйста, идемте за мной.

Я иду следом за ней, и она провожает меня в бизнес-класс.

– Ваше место, мисс, – все с той же широкой улыбкой говорит она и показывает на свободное кресло у иллюминатора.

– Вы уверены? – спрашиваю я удивленно.

– Совершенно, – кивает она. – Пожалуйста, мисс, займите свое место.

Я протискиваюсь мимо какого-то парня, который сидит по-соседству, закрывшись газетой, и опускаюсь в удобное кресло, изумленно осматриваясь по сторонам.

Сидящий рядом парень вдруг убирает газету, и я с удивлением понимаю, что это – Дастин. Мой Дастин.

– Что ты здесь делаешь, Доставка?! – потрясенно спрашиваю я, не понимая, стоит ли верить своим глазам.

– Прилетел к своему рыжему Франкенштейну. Я решил, что должен сам показать тебе небо, – смеется он и обнимает меня. – На самом деле у меня есть пять свободных дней, и я хочу провести их с тобой, путешествуя.

Я целую его – крепко и ласково, со всей свой любовью и нежностью, зная, что это взаимно. Когда самолет взлетает, мы держимся за руки.

И я наконец вижу небо – так близко, что дух захватывает.

Не знаю, что прекраснее – небо или Дастин.

А может быть, он и есть мое личное небо.

Мы поднимаемся вверх. Я смотрю в иллюминатор – за ним настоящая свобода. Такая, что дух захватывает, и сердце начинает биться быстрее.

За хрустальными облаками играет Небесное радио.

Солнце и ветер.

Каждая песня должна закончиться.

Каждая книга должна закрыться.

Наш путь после – не одиночество.

Мы свободные, словно птицы.

Мы свободные, словно море.

И пусть волны омоют крылья.

Огни города смоют зори.

Мы летим, не дождавшись штиля.

(Если шторм навстречу пойдет,

мы продолжим небесный полет.)

Авторские благодарности

Хочу сказать спасибо всем тем, кто был с этой историей с самого начала. Всем, кто пришел, когда была закончена первая книга. И всем, кто только-только открыл для себя Нью-Корвен и его жителей.

Надеюсь, читая, вы видели внутренним взором и персонажей, и город – одного из главных героев, и море, и небо, и все, о чем я писала. Я делала это для вас.

Я благодарна всем тем, кто вдохновляет меня идти вперед и писать новые книги. Тем, кто подбадривает меня словами поддержки и искренними эмоциями. Тем, кто пишет отзывы и делает красивые фотографии, рассказывая о моих книгах миру. Тем, кто умело оживляет мои истории, помогая с социальными сетями. Тем, кто слушает мои идеи, улучшает тексты своими и не дает сдаться на милость бездне.

Я благодарна тебе, дорогой читатель, открывший эту страницу.

И я благодарна небу.

1

Скотиш-фолды — шотландские вислоухие кошки.

2

Клиф – прибрежная скала.

3

Дьявольский квартал — исторический район Нью-Корвена с большим количеством старинных зданий, который на сегодняшний день считается местом приверженцев различных неформатных течений в искусстве, а также студентов. Знаменит большим количеством недорогих баров и клубов. Назван в противовес Ангельскому кварталу, который имеет богемный статус – в нем расположено большое количество картинных галерей искусств, модных кофеин, бутиков.

4

Фонтан Берни – самый крупный и известный фонтан Нью-Корвена в стиле барокко. Построен в восемнадцатом веке итальянским архитектором Флавио Берни, которого пригласил король Альвин II специально для того, чтобы украсить город.

5

«Нью-Корвен пост» — одна из крупнейших газет, основанная в 1854 году. Выходит ежедневно и считается первой по тиражу в стране.

6

Кеннет Шоу – известный гитарист-виртуоз, игравший в жанрах блюз, блюз-рок, фанк. «Элис» – именная гитара, названная в честь его жены. После смерти музыканта гитара дважды продавалась на аукционах.

7

Госпиталь Уильяма Керри — крупный частный медицинский центр, один из лучших в стране, основанный в начале XX века. Находится в Хердмангтоне.

8

«Детективы из Эверли-Плейс» – один из самых популярных сериалов, имеющий высокие рейтинги и широкую аудиторию и за пределами страны.

9

Три-двадцать — один из кодов, то есть специальных сокращений, которые используются для ускорения передачи информации по радиосвязи.

10

«Сигма» – оперативный отряд специального назначения.

11

«Айкон» – влиятельный ежемесячный журнал, основные темы которого политические, международные, культурные и светские новости. Создан в начале XX века, штаб-квартира в Нью-Корвене.

12

Судебные заседания происходят при закрытых дверях, фото- и видеосъемка запрещены. Для того чтобы судебное заседание было «открытым», нужно получить специальное разрешение.

Content

Анна Джейн
Небесная музыка. Солнце

Пролог Секунда до бездны

Глава 1 Янтарь и аквамарин

Глава 2 Небесный перекресток

Глава 3 Венок из хрустальных подснежников

Глава 4 Пламя под звездным небом

Глава 5 Пломбирное солнце с кусочками шоколада

Глава 6 Научи меня любить

Глава 7 Платье с чугунным кружевом

Глава 8 Вересковая долина

Глава 9 Прощание с солнцем

Глава 10 Если можешь, не уходи

Глава 11 По ту сторону горизонта

Глава 12 Ложное солнце

Глава 13 Собрать тишину по осколкам

Глава 14 Цветы в огне

Глава 15 Снежные птицы

Глава 16 Стекла разбитых ночей

Глава 17 Тропами пустоши

Глава 18 Звездный пульс

Глава 19 Небо из камня и стекла

Глава 20 Печать тайны

Глава 21 Ледяная корона

Глава 22 Лунный-лунный лес

Глава 23 Мир, в котором не падают звезды

Глава 24 Воздушный корабль, парящий над крышами

Глава 25 Шелковые крылья

Глава 26 Сияние белой луны

Глава 27 Город над небом

Глава 28 Сапфировый зонт

Эпилог Люди, которые хотели счастья

Авторские благодарности

1