Филип Фракасси

Мальчики в долине

Copyright © 2023 by Philip Fracassi

© Елена Вергизаева, перевод, 2025

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

«Когда меня спрашивают, сколько всего существует демонов, я отвечаю словами, однажды слышанными от самого демона: „Нас так много, что если бы мы были видимыми, то затмили бы солнце“».

Отец Габриэле Аморт, главный экзорцист Ватикана

«Я лишь человек, а не герой,

Лишь мальчик, который должен был петь эту песню».

My Chemical Romance

Долина Харрис, Пенсильвания, 1898

Полночь

Приглушенный стук колес фургона пробуждает меня от неглубокого сна.

За окном, в темноте, цоканье и тяжелое дыхание лошадей. Грохочущий фургон подъезжает ближе к дому, потом замедляется и останавливается. Громкие мужские голоса сходятся вместе, потом расходятся в разные стороны. Разочарование скрыто за весельем и выпивкой. Я слышу мать на кухне, мое внимание разделяется. Я отбрасываю одеяло и босиком подбегаю к окну. Через тонкое стекло чувствуется холодный воздух, и я начинаю дрожать. В узком переулке стоит размытый силуэт отца с поднятой кверху рукой. Он кричит, в ответ слышатся удаляющиеся голоса. Опускает руку. Идет в сторону дома, спотыкается, но удерживается на ногах. В руках он держит ружье, чье длинное черное дуло указывает на небо. Из кухни слышится стук горшков, и я подбегаю к двери, отделяющей мою комнату от гостиной, столовой и кухни. Весь наш мир состоит из трех комнат и пары пристроек, мир, заключенный в каркас из деревянных досок и согретый ржавой чугунной печкой, которая поглощает уголь быстрее, чем мы успеваем его подбрасывать.

Мне повезло, что у меня есть своя комната, пусть и крошечная. Хотя я еще маленький, ни в длину, ни в ширину мне не сделать и трех шагов. Отец называет меня коротышкой, но мать говорит, что девятилетний мальчик еще успеет вырасти. Надеюсь, когда-нибудь я вырасту большой, но не настолько большой, чтобы не поместиться в своей комнате. Я ее очень люблю.

Теперь мне лучше видно, потому что мама зажгла лампы на кухне. Между дверью моей спальни и косяком можно просунуть палец, поэтому свет с легкостью проникает сюда, ложится на темные стены и прогоняет тени, скопившиеся в углах и под кроватью. Я тихо подхожу к двери – им лучше не знать, что я не сплю, – и заглядываю в щель. Если повернуть голову, то можно увидеть всю кухню и обеденный стол в столовой, и, пожалуй, все. На мне только длинные кальсоны, и я замерз, но мне хочется услышать о поездке отца. Мать зажгла печку, и я чувствую запах лукового супа, который она достала из ледника. Она ставит чайник на огонь, чтобы сварить кофе. Отец с грохотом захлопывает входную дверь, весь дом содрогается. Мать вытирает руки о фартук, словно отжимает его. Она всегда так делает, когда расстроена.

Отец входит в поле моего зрения, я вижу только его бороду и поношенную кожаную куртку. На черной шевелюре нахлобучена видавшая виды ковбойская шляпа. Он пододвигает стул и тяжело на него садится. Приклад ружья с глухим звуком ударяется об пол, и отец смотрит на свой старый винчестер, словно хочет, чтобы тот заговорил.

– Ничего? – спрашивает мать. – Совсем ничего?

Отец ждет, что ответит ружье, но оно молчит.

– Налей мне, что там у тебя в горшке, Сисси. И кофе дай.

– Греется, – отвечает она, помешивая. Мать не сводит глаз с печки и старается не смотреть на отца. – Ты пил сегодня.

Я внимательно смотрю на него, пытаясь увидеть признаки алкогольного опьянения. Интересно, что такого увидела мать, чтобы сделать этот вывод. Но отец выглядит как обычно – уставшим и обиженным.

– Шериф палит по браконьерам. Земля совсем сухая.

Отец качает головой. Он снимает шляпу и кладет ее на стол, не выпуская ружья.

Я хочу открыть дверь и подойти к нему. Сесть рядом и поговорить как мужчина с мужчиной, о шерифе и земле.

Чайник начинает свистеть.

– Что же нам делать, Джек? У нас есть овощи с огорода, но нам нужно мясо. Зима близко.

Отец запускает ладонь в свои длинные волосы.

– Пожалуйста… – говорит он, и я дрожу не только от холода, но и от звука его голоса. – Сисси, заткнись. Заткнись и налей мнекофе.

Я хочу, чтобы мать перестала. Чтобы оставила его в покое. Она знает, какой он. На мгновение я закрываю глаза в беззвучной молитве. Потом продолжаю наблюдать.

Чайник пронзительно свистит, и я знаю, что если бы я не проснулся раньше, то этот звук меня бы разбудил. Дом наполнился визгом вырывающегося пара.

– Все понятно… – говорит мать. – Ты два дня пропадал со своими приятелями, пил и бог знает чем еще занимался. А мы здесь с Питером голодали. Голодали!

Она выкрикивает последнее слово ему в лицо, и я вижу, как отец краснеет. Он крепко зажмуривается, потом широко открывает глаза.

– Заткни свой проклятый рот! – орет он, в свете лампы слюна разлетается мельчайшим дождем. – Заткнись. Заткнись. Заткнись!

– Ты ужасный человек, Джек! Питера разбудишь…

Отец с силой ударяет рукой по столешнице. Мать понимает, что зашла слишком далеко и вывела его из себя, снимает чайник с печки и наливает кофе в стоящую рядом кружку. Чайник продолжает осуждающе свистеть.

– Ты неудачник, – говорит она. – Как смеешь ты ругаться в моем доме? Поминать имя Господа всуе?

Он что-то бормочет. Возможно, «хватит», но я не могу разобрать слов. Я знаю, что он расстроен. Я никогда не видел его в таком состоянии. Его лицо окаменело, глаза похожи на черные жемчужины.

Мать подносит кружку с кофе к столу. Ее губы тонкие, как шнурок.

– Какой из тебя муж? – говорит она. – Ты даже не мужчина!

Он поворачивается, чтобы ответить, как раз в ту секунду, когда она ставит кофе на стол. Он выбивает локтем кружку из ее руки, и горячий кофе заливает его колени.

Отец кричит от боли и вскакивает на ноги. Стул с грохотом падает на пол, и мать пятится назад, подняв руки в мольбе. Перепуганная, она не перестает извиняться.

– Хватит, – говорит он.

Я наблюдаю за тем, как отец ловким и привычным жестом вскидывает ружье и с ужасающей легкостью взводит курок.

Мать пытается закрыться руками:

– Господи Иисусе!

Воздух содрогается от выстрела.

Мать отлетает назад, словно ее схватила невидимая рука Господа. Она с силой ударяется о печку. Дверца распахивается, и из нее вылетают угольки, словно горящие души грешников. Лампа слетает с крюка и падает на пол, пылающее масло разливается по половицам и попадает на стену. Огонь перепрыгивает на тонкие занавески.

Какое-то мгновение кажется, что время остановилось. Потом отец начинает выть.

– О, Сисси! – Он закрывает свой рот грязной рукой, а в комнате становится все светлее. – Черт побери, Сисси!

Он опускается на колени рядом с ней и всхлипывает.

Горячая жидкость стекает у меня по ноге, я опускаю глаза и вижу лужу на полу. Когда я снова смотрю в щель, отец опять сидит за столом.

Одна стена объята пламенем, черный дым собирается под потолком, словно грозовые облака.

Отец поворачивает голову к моей двери, и на мгновение наши глаза встречаются. Могу представить, что он сейчас видит. Осколок сына. Яркий глаз во тьме, свидетель его прегрешений.

Отец задерживает взгляд на мне. Я внимательно смотрю на него. Глаза, полные слез, и взъерошенные волосы. Всклокоченная борода. Лицо, мокрое от пота, красное от отблесков пламени. Он отворачивается и смотрит на мать.

Больше он на меня не взглянет.

Я хочу закричать и броситься к нему.

Зубы у меня стучат. Я начинаю стонать и не могу остановиться.

Я не могу шелохнуться. Не могу дышать.

Я могу только наблюдать.

Он медленно взводит курок винчестера – того самого, из которого он учил меня стрелять прошлым летом, – и зажимает приклад между коленей. Тусклое дуло упирается ему в подбородок.

Во мне что-то просыпается, и в последний момент я закрываю глаза.

Этот выстрел звучит глуше, чем первый.

Отрывисто и тяжело дыша, я открываю дверь и дерзко осматриваю мизансцену.

На мгновение я вижу себя со стороны – худенькая тень в мокрых штанах и с залитым слезами лицом, дрожащая перед огнедышащим драконом.

Я вижу лишь смерть, кровь и пламя.

Весь мой мир объят огнем.

Часть Первая

Нас Много

1

Приют Св. Винсента

Округ Делавэр, Пенсильвания. 1905

– Питер, просыпайся.

Я открываю глаза и вижу знакомую обстановку.

Белые стены. Металлические кровати в два ряда. Выбеленный сосновый пол. Яркий слабый свет, струящийся из больших незанавешенных окон на восточной стене. Две большие арочные дубовые двери в дальнем конце комнаты закрыты. Над ними поблескивает отполированный железный крест, словно неусыпный страж. Всегда начеку.

Саймон трясет меня за плечо.

– Проснись. Тебе приснился кошмар.

Я сажусь и тру глаза. Почти все ребята спят. Значит, еще рано. Нет и шести.

– Я не сплю, – говорю я и легонько подталкиваю Саймона к его кровати.

Он смеется и садится на свой матрас, выглядывая в большое окно между нашими кроватями.

– Может, сегодня пойдет снег, – радостно говорит он, словно это хорошо.

– Слишком рано. – Я зеваю и потягиваюсь.

В спальне ледяной холод. Мой тонкий халат свернут в ногах. Я натягиваю его поверх шерстяной пижамы. Она мне давно мала и обнажает щиколотки и запястья. Я надеваю туфли и тоже смотрю в окно.

Белое, как кость, небо кажется таким же твердым. Я встаю и оглядываю прилегающую территорию.

Вокруг растут голые серые деревья. Они кажутся мертвыми и высохшими. Земля поросла сорной травой, которая в тусклом свете кажется такой же серой, как деревья. Бесцветной. В южной части стоит хлев, в котором живут наши лошади, овцы и козы. Впереди раскинулось поле, где мы будем работать этим утром. Соберем урожай и сделаем запасы на зиму. Говорят, эта зима будет долгой и суровой. Интересно, все ли мальчики доживут до весны? Я беззвучно молюсь о них.

Металлический заводной будильник на моем комоде – единственный дозволенный нам предмет мебели – показывает почти шесть. Только у меня есть свой будильник. Он напоминает мне о детстве, о моей прошлой жизни. Это единственное, что я смог спасти из пылающего дома.

Я нажимаю на рычажок на звонке и отключаю его. Я уже проснулся. Воспоминания будят меня лучше любого будильника.

– Саймон, иди умойся. И возьми Бэзила с собой.

Бэзил, маленький болезненный черноволосый мальчик из Англии, которому нет еще и десяти, наблюдает за мной и Саймоном широко открытыми совиными глазами. Он уже полностью одет.

– Питер, но почему?

– Потому что он уже встал.

Я смотрю, как они выходят из спальни и направляются в сторону ванной комнаты. Потом изучаю остальных в свете раннего утра. Мне любопытно, проснулся ли кто-нибудь еще.

Похоже, мой ночной кошмар не потревожил остальных, и я чувствую себя виноватым за то, что разбудил Саймона. Но уже почти рассвело, и Пул скоро даст первый звонок. Ко второму, через десять минут, мы должны быть полностью одеты и готовы.

Я сбрасываю халат и пижаму, начинаю натягивать толстую рубаху и штаны, аккуратно сложенные в комоде. Сегодня будет холодно, и мысль о приближающейся зиме беспокоит меня по непонятным причинам. Я провел много зим в приюте Святого Винсента, и все они похожи одна на другую. Кажущееся вечным чистилище холода и тьмы.

И все же, смотря в окно на унылый пейзаж, я хмурюсь от беспокойства.

Меланхолию прерывает сигнал первого звонка из вестибюля. Я окидываю взглядом комнату и вижу, как очертания под одеялами начинают шевелиться и стонать.

Мальчики просыпаются.

2

Я выхожу на улицу и у калитки, ведущей на поле, вижу отца Эндрю. Он машет мне, и я машу в ответ. Мальчики гурьбой проходят мимо меня. Они рады оказаться на улице, но не горят желанием трудиться. Аарон, розовощекий мальчик, чьи светлые волосы кажутся почти белыми под утренним солнцем, идет рядом со мной. Ему всего тринадцать, но он один из немногих сирот почти одного со мной роста.

– Опять на поле? – жалуется он. – Мы уже столько овощей собрали. Хватит прокормить целую армию.

– Через несколько недель будешь благодарить священников, когда нас завалит снегом и мы будем сидеть здесь, как мыши в мышеловке. Помнишь, что было в прошлом году?

Он театрально стонет, и я, смеясь, похлопываю его по плечу.

– Раздели мальчиков, хорошо? Помоги отцу Эндрю.

Аарон кивает и начинает тянуть за одежку, легонько подталкивая малышей.

– Те, кто вчера работал в поле, сегодня занимаются животными. Остальные идут в поле. Пошевеливайтесь.

Второй священник, престарелый отец Уайт, выходит из дверей приюта и начинает сортировать оставшихся детей. Те, кого направили в хлев, сплоченной толпой идут ухаживать за животными и доить коз. Нужно будет закупить больше коровьего молока, а также мяса и других продуктов на ферме Хилла, расположенной в паре часов езды на восток.

С тех пор как я оказался в приюте, я не бывал нигде дальше фермы Хилла. Прибрежный город Честер находится еще в трех часах езды от фермы. Долина расположена вдали от населенных пунктов, и священникам это нравится. Одна дорога ведет сюда и одна отсюда, коричневая лента, бегущая вспять, взбирается на зеленые холмы на востоке и теряется на вершине в ясном голубом небе. На севере и западе возвышается густой лес; на юге раскинулась бесплодная равнина, море вереска, вздымающееся волною вверх.

Хорошо это или плохо, но наш дом – уединенное убежище, расположенное глубоко в лощине.

Я пересчитываю детей – это вошло у меня в привычку в последние месяцы, – чтобы убедиться, что все на месте. Непростая задача – короткостриженые мальчики в одинаковых бледно-голубых пальто почти неотличимы друг от друга. Но все-таки они разные.

Я замечаю Бартоломью – тихого, угрюмого подростка, который приехал сюда два года назад, стоящего в одиночестве рядом с сараем и пинающего что-то в траве. Он мечтатель, легко отвлекается, но я не уверен, что он мне нравится. Кажется, он всегда один… и наблюдает, как будто изучает других. Я корю себя за такие мысли, но считаю его немного странным.

Финнеган и Джонатан, или «близнецы», как мы их называем, конечно, как обычно, вместе. У них грязные светлые волосы и бледная кожа, они одинакового роста и телосложения, у них схожие характеры. Они кажутся братьями, но на самом деле попали сюда из разных мест, в один месяц – ненастный декабрь три года назад, и сблизились так быстро и легко, что, казалось, были предначертаны друг другу судьбой. Теперь они неразлучны и обаятельны. Обоих легко рассмешить, и если одного наказывают, то другой плачет. Они смогли очаровать даже отца Пула, который часто позволяет им больше, чем остальным детям. Но никто не возражает.

Я оглядываюсь в поисках Саймона и вижу, как он оживленно разговаривает с Байроном, непокладистым пареньком из города, который, честно говоря, доставил много проблем, когда только приехал, часто ввязываясь в драки и задирая младших. «Яма» решила первую проблему, и мне нравится думать, что я помог справиться со второй. Однажды днем я усадил его и объяснил, как важно держаться вместе, особенно здесь. Я рассказал ему, что значит быть одним из старших мальчиков (хотя ему было всего одиннадцать, и он вряд ли подпадал под эту категорию). Он оценил мою искренность и то, что я отнесся к нему с уважением. Единственная проблема, с которой я столкнулся после той теплой беседы: он стал слишком заботиться обо мне. Очень любезно с его стороны, хотя иногда и смущает. Но, по крайней мере, он больше никого не задирает.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не отстал ли кто-нибудь из мальчиков. Отец Пул стоит прямо позади меня, заняв весь дверной проем, наблюдая за всеми нами. Мимо него проходят Дэвид, Бен и Тимоти, с ведрами и щетками. Я ясно представляю непокорную ухмылку Дэвида: ему предстоит полдня драить полы. Мы с ним ровесники – нам обоим по шестнадцать лет – и де-факто старшие братья этого странного клана, даже если он так не считает. Он притворяется, что не замечает или не хочет замечать, как младшие смотрят на него снизу вверх. Как бы то ни было, он и те двое других будут мыть полы до обеда – легкое наказание за то, что они не выучили заданные им главы из Библии…

Погруженный в свои мысли, я не сразу замечаю, что холодные голубые глаза Пула устремлены на меня. Я отворачиваюсь и направляюсь к сараю.

У двери сарая выстроилась неровная очередь. Он стоит среди высокой травы рядом с амбаром, окруженный двумя большими надворными постройками и полуразрушенным, более старым строением, в котором сейчас живут лишь мыши да пауки. В большом сарае в основном хранятся сельскохозяйственные инструменты, и, хотя он новее и крепче, чем старые здания, он слегка покосился. Отец Эндрю говорит, что сарай и другие постройки, скорее всего, снесут следующим летом, а инструменты перенесут в более просторный амбар.

У открытой двери сарая, словно бастион, стоит брат Джонсон. Он вручает мальчикам, когда они подходят, орудия труда – грабли, косу, лопату и так далее.

Джонсон – отвратительный человек. Высокий гигант с длинными сальными волосами и коричневыми зубами. Густые брови нависают над тусклыми карими глазами. В отличие от гладко выбритых священников, его лицо поросло щетиной, и хотя он одет в рясу, на ней нет украшений. Она сшита из грубой и тяжелой ткани, как попона для седла. До мальчиков доходили слухи о том, как брат Джонсон оказался с нами. Его отдали в услужение Пулу за преступления, совершенные в городе. Никто не знает, что это за ужасные преступления, но я подозреваю, что Джонсон отбывает пожизненное наказание вовсе не за простую кражу. Что бы он ни совершил, это было пострашнее воровства, даю голову на отсечение.

Стоя в конце очереди, я чувствую, как темные глаза Джонсона сердито смотрят на меня. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом и терпеливо жду, пока он выдаст мальчикам инвентарь для утренней работы.

– Джонсон, она слишком тяжелая!

Я отхожу в сторону и вижу Бэзила в голове очереди. Он сжимает в руках длинное древко чугунной лопаты.

– Кто не работает, тот не ест, – говорит Джонсон ровным гортанным голосом. – Таковы правила.

– Я хочу работать, – возражает Бэзил, пытаясь удержать громоздкую штуковину в руках. Его грубый английский акцент – словно инородный скрежещущий звук, вырывающийся из хрупкого тела. – Но не этой чертовой лопатой!

Джонсон сразу же мрачнеет.

– Следи за языком, мальчишка, или проведешь остаток дня в яме, – рычит он, потом наклоняется и толкает Бэзила в грудь узловатым пальцем. – Теперь убирайся!

– Эй!

Внезапно меня переполняет гнев. Минуя остальных, я подхожу к началу очереди. Кровь пульсирует в ушах, лицо горит, но я стараюсь дышать ровно и сохранять спокойствие.

– Брат Джонсон, я возьму ее, – говорю я. – Дайте ему ту мотыгу. С ней он справится.

Я показываю на небольшую мотыгу, прислоненную к стене сарая.

Джонсон выпрямляется и нависает над нами. Он оглядывается и смотрит на мотыгу, хватает ее и швыряет мне. Я рефлекторно ловлю ее.

– Бери мотыгу. У Бэзила уже есть лопата.

Без колебаний я беру лопату из рук Бэзила ивручаю ему мотыгу. Грубо отталкиваю его в сторону, так как не хочу, чтобы он в это ввязывался. Он ковыляет к отцу Эндрю, который наблюдаетза происходящим. Я поворачиваюсь к Джонсону.

– Брат Джонсон, спасибо за вашу доброту.

Я хочу уйти, сердце бешено колотится у меня в груди. Но тут ладонь размером с медвежью лапу больно хватает меня за плечо и разворачивает. Лицо Джонсона в нескольких дюймах от моего. Я вижу светлый шрам, пересекающий его бровь, вижу жесткие волоски у него на подбородке, щеках и в носу. Вижу огонь безумия в его бездонных глазах.

– К черту твою доброту, – шипит он мне в лицо, дыхание у него горячее и кислое. – Нам всем здесь воздается по делам нашим, мальчишка. Будь я проклят, если…

– Брат Джонсон, если вы закончили с мальчиками, нам пора идти!

Мы с Джонсоном поворачиваемся на звук голоса и видим отца Эндрю. Он подошел ближе и не сводит с нас глаз. Священник улыбается, голос его звучит мягко, но настроен он решительно. Я чувствую это, и Джонсон, я не сомневаюсь, тоже.

Джонсон тяжело вздыхает и крепко, до синяков, сжимает мне плечо. Он говорит мне прямо в ухо:

– Берегись, Питер. Не забывай, я не священник. Черт возьми, я даже не крещеный.

– Возможно, поэтому в вас и вселился дьявол, – огрызаюсь я, сам удивляясь своей дерзости.

Джонсон сверлит меня взглядом, его губы шевелятся. Но огонь уже погас в его глазах, он отворачивается и сильно толкает меня вперед, но я не падаю.

– Иди отсюда! – ворчит он и поворачивается к остальным мальчикам, ожидающим инструментов. Они смотрят на меня во все глаза.

Развернувшись на пятках, я ровным шагом иду к группе ребят, собравшейся рядом с отцом Эндрю. Тот не сводит глаз с Джонсона. В его взгляде читается предостережение, и я счастлив, что он устремлен не на меня.

* * *

Джонсон наблюдает, как последний из мальчиков убегает к полю за этим щеголеватым священником Эндрю Фрэнсисом. Непонятно, что Пул в нем нашел. Он слишком терпим к мальчикам. Ему не хватает дисциплины.

Но Джонсону не хочется ему перечить. Молодой священник может осложнить ему жизнь, поэтому рядом с отцом Эндрю Джонсон не высовывается и держит рот на замке. Какой позор – позволять мальчишкам называть себя по имени. Пул снисходителен к новому священнику. Даже слишком снисходителен. Эндрю балует мальчиков. Внушает им бунтарские мысли. Они все чаще и чаще огрызаются. Не слушаются. Перечат.

Ах! Если бы только эти малявки знали, что я натворил, думает он, наблюдая, как Питер шагает в ногу с Эндрю, как они проходят ворота и направляются в поле собирать перец, кукурузу, капусту, помидоры, картошку и другие овощи, пока не ударили заморозки и все не погибло. То, что я делал с мужчинами, женщинами… с детьми младше самого младшего из них… они бы обосрались от ужаса.

Джонсон шумно выдыхает и закрывает дверь сарая. При мысли о страшном прошлом его лицо заливает краска стыда, и для очистки совести он бормочет покаянную молитву. Кроме того, у него есть свои дела, которые нужно закончить, пока не выпал снег. Нужно нарубить дров, которых хватит на долгую зиму. Нельзя тратить время на мысли о языкастых сопляках.

Но если Питер думает, что перспектива стать священником спасет его от возмездия, то он сильно ошибается.

– Еще увидимся, мальчишка, еще как увидимся, – бормочет он и шагает по росистой траве к хлеву.

Нужно проследить, чтобы маленькие ублюдки не напортачили.

3

Стоя на четвереньках на каменном полу с мокрой щеткой в руке, Дэвид не сводит одного глаза с Пула, а второго – с Бена.

Бен застал его врасплох, и Дэвид жаждет ему отплатить. Пока Пул осматривал свои владения, Бен намочил щетку в мыльной воде и брызнул на Дэвида, мыльная пена попала ему в рот и широко раскрытые глаза. Этот маленький засранец ликует. Но ничего, он еще получит свое. Если не сейчас, то позже. В конце концов, у них впереди целый день – у него, Бена и бедняги Тимоти, который чуть не обделался, когда Пул назначил наказание за то, что он не выучил эти дурацкие библейские стихи. Бен даже день недели запомнить не в состоянии, но Тимоти – другое дело. Дэвид знает, что малыш мог бы выучить наизусть всю Библию, если бы потребовалось.

Но Тимоти начал заикаться, а отец Уайт выжил из ума, как бескрылая птица, которая слишком много раз падала на голову, пытаясь взлететь. Было больно наблюдать, как бледный рыжик пытается, заикаясь, произнести слова Иоанна Крестителя. Старик Уайт решил, что Тимоти заикается, потому что не знает слов, а не потому, что не может их выговорить. Тимоти расплакался, когда учитель оборвал его ответ, и, несмотря на то, что Питер заступился за него – святой Питер всегда за всех заступается, – он получил то же наказание, что и остальные. И теперь должен все утро мыть полы.

Убедившись, что Пул все еще стоит к ним спиной, Дэвид показывает Бену средний палец и клянется отомстить. Бен беззаботно смеется и расплескивает воду по полу.

Пул внезапно оглядывается, и Дэвид возвращается к мытью пола, опустив глаза. Он слышит прерывистое дыхание Тимоти и понимает, что бедняга правда старается.

Через несколько мгновений, страстно желая отомстить Бену, Дэвид на свой страх и риск снова бросает взгляд на Пула.

Высокий священник молча стоит в дверном проеме, глядя в небо, словно обдумывая важный вопрос. С густыми седыми волосами, длинным носом и ледяными глазами он выглядит как величественный король (хотя и одет в нищенские лохмотья); король, который не удостаивает чернь у себя под ногами даже взглядом. Вместо этого, высоко подняв подбородок и выпятив грудь, Пул отходит от дверей и решительно направляется через весь вестибюль, стуча каблуками ботинок по каменному полу, к часовне в дальнем конце.

– Эй, – шепчет Бен, и Дэвид поворачивается к нему.

Что за идиот.

Холодные мыльные брызги летят ему в лицо, и Бен снова начинает хохотать. Взбешенный, Дэвид опускает щетку в ведро. С него хватит.

– Мистер Мейсон.

Дэвид замирает. Улыбка исчезает с лица Бена, он бледнеет и начинает с удвоенным усердием тереть пол. Поблизости раздается оханье Тимоти.

Пошло все к черту.

Неслышно вздохнув, Дэвид кладет щетку на пол и встает, вытянув руки по швам.

Ему страшно, и он себя за это ненавидит.

– Да, отец.

Пул стоит спиной к Дэвиду и остальным и держится за приоткрытую створку двери в часовню, но его голова повернута к Дэвиду вполоборота, и холодный голубой глаз устремлен прямо на мальчика.

– Все, что вы делаете, – спокойно и монотонно произносит Пул, каждое слово пропитано угрозой, – каждый ваш вдох, каждая мысль в вашей голове существуют только для того, чтобы прославлять Господа Бога и его сына Иисуса Христа. Вы согласны?

Дэвид сглатывает. Под пристальным взглядом священника он вспоминает, как в детстве его вызвали в покои Пула. Пул приказал ему положить руки на письменный стол. Кожаный ремень раз за разом опускался на костяшки его пальцев.

Боль. Кровь.

– Да, отец.

– Запомните дети, – говорит Пул, повысив голос, его слова эхом разносятся по вестибюлю, – Господь всегда наблюдает за вами. Всегда.

На этот раз мальчики втроем лепечут то, чего от них ждут: кроткий, еле слышный хор.

– Да, отец, – говорят они. (Кроме Тимоти, у которого выходит: «Д-д-да, отец».)

Не произнося больше ни слова, Пул исчезает в часовне, закрывая за собой тяжелую дверь. Дэвид опускается на колени, хватает щетку и трет пол; все мысли о мести как рукой сняло.

Он трет плиту за плитой и размышляет о жизни. Знакомая, неотступная мысль щекочет его сознание, и он сильнее давит на щетку, ее щетинки вгрызаются в камень.

А что, если бы…

А что, если бы его не бросили? Если бы его мать и отец, которых он никогда не знал, не оставили его в переулке. Не бросили бы в сточную канаву, как кусок гнилого мяса. Как мусор.

А что, если бы его не принесли сюда?

Если бы он не вырос здесь?

Как слуга. Как пленник.

А что, если бы его любили? Если бы о нем заботились? Он бы получил образование. Получил бы шанс на лучшую жизнь…

Дэвид с удивлением замечает, как слезы капают на каменный пол. Он шмыгает носом и вытирает глаза рукавом выцветшей рубахи, которую он надевал сотни и сотни раз. Он бросает взгляд на Бена, который молча работает и не осмеливается встретиться с ним глазами. Так-то лучше.

– Т-т-ты в-в-в п-п-порядке? – спрашивает Тимоти.

– Отвали, – бормочет Дэвид.

Ему не хочется слышать никаких вопросов от этого мальчика. Нахмурившись, он механически двигает щеткой, только одна мысль возникает у него при каждом вращении щетинок, когда они ритмично скребут снова и снова по твердому холодному камню:

А что, если бы… А что, если бы… А что, если бы…

4

Эндрю глубоко вдыхает прохладный, пахнущий сеном утренний воздух, выдыхает. День выдался хороший. Прекрасный, благословенный Богом день.

Он наблюдает, как Питер идет рядом с остальными мальчиками. Видит, как он что-то говорит Бэзилу и добродушно подталкивает его локтем. Видит редкую искорку улыбки на маленьком болезненном лице мальчика. Эндрю также обращает внимание, каким взрослым выглядит Питер по сравнению с остальными детьми. Он рад, что смог убедить мальчика принять сан, и втайне хочет, чтобы Питер остался в приюте: не как сирота, а как священник. Он стал бы отцом этим бедным, несчастным детям, которые приходят к ним израненными, забытыми, подвергшимися насилию, выброшенными на помойку.

Однако Эндрю знает, что на пути Питера к стезе священника стоят два препятствия.

Это упрямство, которое, как он чувствует, можно обуздать и направить в нужное русло.

И Грейс Хилл.

Эта проблема гораздо серьезнее.

Но, учитывая все обстоятельства, Эндрю был бы так же рад видеть Питера фермером, если бы это сделало его по-настоящему счастливым. Он бы позаботился о том, чтобы мальчик как следует взвесил все возможности, которые ему уготовила жизнь. В конце концов, человека нельзя заставить пожертвовать собой. Он сам должен выбрать этот путь.

Смеясь и толкаясь, мальчики проходят калитку. Вместе с ними по узкой пыльной тропинке к большому саду направляется и Эндрю. Он догоняет Питера и тихо говорит:

– Ты правильно поступил. Но на твоем месте я бы опасался брата Джонсона. Тебе же известна его бурная биография.

Питер пожимает плечами – жест, типичный для всех подростков, – внутренне бунтуя против даже такого легкого наказания за его проступок, и отвечает:

– Наверное.

– В любом случае есть вопросы поважнее. Скажи, ты готов к сегодняшнему уроку? Ты выучил то, что я задавал по латыни?

Эндрю ведет разговор легко, не желая давить на мальчика. Для Питера настали непростые времена, и в ближайшие дни ему предстоит выдержать борьбу между его человеческими желаниями и Божьей волей. Эндрю думает о поездке, которую запланировал для себя и мальчика, но пока держит ее в секрете. Он не собирается облегчать Питеру выбор. Так и должно быть. Так это было для него. Чем тяжелее встать на выбранный путь, тем больше ты уверен, что принял правильное решение.

– Не переживай, Питер. Из тебя получится хороший священник.

Какое-то время мальчик идет молча, потом отвечает:

– Я не уверен, отец.

Эндрю хмурится.

– В чем дело? Расскажи, что тебя тревожит.

Питер краснеет, смотрит вправо, влево, куда угодно, только не на Эндрю. Словно он попал в ловушку и хочет сбежать.

– Если честно, я не уверен в силе своей веры.

Эндрю прекрасно понимает причину переживаний мальчика, но хочет как следует обдумать свои слова.

– Ты сомневаешься.

Питер кивает, не сводя глаз с тропинки под ногами.

– И эти сомнения связаны с одной молодой особой? – Он не дожидается ответа или возражений Питера и продолжает: – Конечно, священникам запрещены интимные отношения с женщинами. И, как тебе известно, ты не сможешь завести семью. Более того, нельзя быть с женщиной вне брака. Это грех.

Питер поддает камень носком ботинка и смотрит вперед на поле, над которым восходит солнце.

– Получается, Господь прикрыл все тылы, правда?

Эндрю смеется, не в силах сдержаться.

– Да, похоже на то. Мой мальчик, когда я смотрю на тебя, мне кажется, что чувство юмора является первым шагом на пути к святости. – Эндрю легонько берет его за руку, и они останавливаются. Священник убеждается, что другие мальчики их не слышат, и продолжает: – Сан священника не для всех, Питер. Ты сам должен сделать свой выбор. Однако, прошу тебя, хорошо подумай, кто ты есть, каким человеком хочешь стать.

Впервые за весь их разговор Питер смотрит ему в глаза.

– Я хочу быть как вы. Вы… – Он смотрит на небо, потом на Эндрю. – Вы единственный хороший человек, которого я встречал в своей жизни. Но когда я вижу Грейс…

– Все хорошо. Будь честен.

– Когда я вижу ее… мои помыслы не всегда чисты.

Теперь настал черед Эндрю отвести взгляд. Играть роль духовного и земного отца по отношению к Питеру в последние пять лет не всегда было легко. У него нет опыта, чтобы вести мальчика ко взрослой жизни так, как это мог бы сделать родитель, и обсуждение сексуальности, безусловно, не входит в его компетенцию. Тем не менее Бог дает каждому свою ношу, и он не отвернется от молодого человека. Честность – самый простой и правильный путь.

– Питер, тебе шестнадцать. Твои мысли вполне… естественны. Мы все люди. Да, даже священники. Ты должен решить, какая жизнь тебе важнее. Жизнь плотская, которая закончится, не успеешь и глазом моргнуть, или вечная жизнь с Господом.

Питер кивает, но священник видит, что его слова не тронули мальчика. Эндрю берет его за плечи.

– Питер, ты должен кое-что знать. Прошу, посмотри на меня.

Питер выполняет просьбу, на его юношеском лице застыла нерешительность. Высокая трава вокруг них сверкает в лучах восходящего солнца. Серое небо становится светло-голубым.

– Если сможешь пожертвовать этой жизнью ради другой, то познаешь невообразимую радость. Радость, которая будет длиться вечность.

Питер втаптывает ботинок в грязь, опустив глаза.

– Моя жизнь не слишком большая жертва.

Эндрю отпускает мальчика, и они продолжают идти.

– Всякая жизнь – великий дар, – говорит он. – Не потому, что она что-то дает нам, а потому, что позволяет нам отдавать другим.

Остаток пути они идут молча. На поле мальчики уже разделились, их обязанности им хорошо знакомы. Почва потрескалась от холода.

Питер втыкает тяжелую лопату в грязь, смотрит на других ребят, следит за их работой.

– Отец, – говорит он одновременно капризно и требовательно. – Грейс будет на небесах? Мы сможем быть вместе в вечности? Если на земле не получится?

Эндрю выдыхает и потирает руки, чтобы согреться, в надежде, что Питер не заметит его потрясение и восторг.

– Давай обсудим этот вопрос в другой раз, сын мой.

5

Я смотрю, как мальчики умываются после тяжелого рабочего дня в поле, и размышляю о приюте, об этом странном месте, которое мы называем домом. Каменные полы в ванной комнате кажутся почти новыми по сравнению с остальным приютом, система слива здесь достаточно современная. Комнаты, в которых мы живем, – это словно другой мир, что в каком-то смысле так и есть. Поскольку общая спальня для мальчиков появилась через много лет после постройки основного здания, состоявшего из часовни, столовой и отдельных комнат (они предназначались для священников), в пристройке возникает странное ощущение запоздалой архитектурной мысли.

Первоначально строение задумывалось как приют для путешествующих миссионеров и семинария. Когда деньги закончились, церковь превратила обитель Святого Винсента в сиротский приют для мальчиков и потратила церковные пожертвования на строительство пристройки над обеденным залом. Тогда же была оборудована большая ванная комната с собственным насосом, длинными желобами для мытья рук и металлическими ваннами, из которых вода стекает по трубопроводу в поля. Были построены три дополнительных помещения, которые в настоящее время используются как классные комнаты, внушительная гардеробная и склад. Сама общая спальня, где мальчики спят и проводят большую часть времени, была возведена в южной части перестроенного здания. Это длинная и широкая комната, достаточно большая, чтобы вместить тридцать два ребенка, и сейчас здесь нет свободных мест. Наверху пристройки находится длинный узкий чердак, сооруженный для вентиляции летом и теплоизоляции долгими суровыми зимами. Над вестибюлем он плавно переходит в имевшийся до того чердак пошире, который используется для хранения вещей и находится непосредственно над комнатами священников в северной части здания.

Завершала реконструкцию широкая лестница, ведущая на новый второй этаж, поручни которой крепились к толстым дубовым стойкам. Поднявшись, вы попадали на укрепленный снизу балкон, с которого открывался вид на входную дверь и просторный вестибюль с каменным полом.

За два десятилетия с момента перестройки приют Святого Винсента стал домом для сотен мальчиков, и церковь начала год от года щедрее финансировать его.

Когда я думаю обо всех душах, которые населяли эти комнаты и коридоры, то чувствую себя частью чего-то большего. Дети приезжают и уезжают, но тысячи призраков остаются здесь даже после их ухода. Быть может, приют Святого Винсента – это место, куда возвращаются души сирот. Маяк для заблудших душ, которые бродят по городам, фермам и полям и возвращаются сюда, в то место, которое было для них домом.

Чистилище.

Легко представить себе сиротский приют как зону ожидания, где задерживаются все души сирот, темные и враждебные, до тех пор, пока их не призовут в загробный мир или не оставят здесь навечно.

Пока я накачиваю воду в желоб, а остальные отмывают грязь с пальцев и из-под ногтей, забившуюся после утренней работы, я думаю обо всех этих потерянных душах. Мне кажется, что я чувствую, как они теснятся вокруг живых, жаждут прикосновений и тепла. Но сейчас наше время, и когда я представляю, как вся эта грязная вода возвращается в поле, на котором растет наш урожай, и подпитывается нашим потом, нашей грязью, нашей энергией, я думаю об этих мальчиках – этих детях, – живущих в этом здании. Я рассматриваю их маленькие лица, их хрупкие тела, их чистые души, заключенные в плоть. Это мы живем в приюте Святого Винсента. Мы – его жизненная сила, его энергия. Мы освящаем и охраняем эту тюрьму неприкаянных душ. Это мы обрабатываем землю, содержим здание в чистоте и порядке, становимся наслаждением и болью, движущей силой цикла роста, через который проходят не только полевые растения, но и тела детей, когда они взрослеют.

Интересно, а без нас неприкаянные души получили бы свободу или были бы приговорены к вечным мукам?

– Питер! Качай сильнее!

Я отгоняю блуждающие мысли и сильнее налегаю на рычаг. Вода струится к кранам, под которыми ждут намыленные руки. Как бы голодны ни были дети, они знают, как важно начисто отмыть руки, иначе не пройдешь проверку.

Между нажатиями на рычаг насоса я беру засохший кусок мыла и мою руки, тщательно вычищая грязь из-под ногтей и с ладоней. Я провалил проверку только один раз, много лет назад, и неприятное воспоминание о том, что я целый день провел без еды, заставляет меня делать все, чтобы это не повторилось.

Наконец мальчики выходят и направляются по коридору к лестнице. Я бросаю беглый взгляд на открытые двери спальни, но никого не вижу. Нужно всех пересчитать.

Опаздывать нельзя.

Я сбегаю вниз по лестнице и пересекаю вестибюль. Прохожу мимо дверей часовни и коридора, ведущего в комнаты священников, и оказываюсь в обеденном зале.

Шесть длинных столов выстроились двумя аккуратными рядами. За каждым столом помещаются по пять мальчиков, за исключением двух в конце зала, рассчитанных на шестерых. За них никто не хочет садиться, потому что количество еды на всех столах одинаковое, а значит, дети, которые сидят там, получают меньшую порцию. Мне не раз приходилось останавливать ссоры, когда опоздавший мальчик пытался найти свободное место, а ребята понимали, что они должны будут поделиться с ним едой.

Места не закреплены за детьми, но рассадка редко меняется. Группы в приюте формируются естественным образом, даже при частой смене воспитанников. Завязывается дружба, дети с похожими характерами держатся вместе. Как самые старшие и прожившие здесь дольше всех, мы с Дэвидом единственные, кто часто пересаживается, выбирая места по своему усмотрению. При необходимости мы можем подвинуть мальчика помладше. Можно сказать, что мы следим за порядком. Дэвид, конечно, никогда бы не признался, что имеет здесь большое влияние, но никто не хочет видеть, как кого-то наказывают. За эти годы наказаний было слишком много. От одной мысли о них становитсятошно.

Сегодня я прихожу последним. Все мальчики стоят, прижавшись спинами к столешницам, пока двое кухонных слуг расставляют тарелки с хлебом, мясом в легкой подливке и кувшины с водой (молоко приберегается исключительно для ужина). Рукава у всех закатаны выше запястий. Руки вытянуты вперед, чтобы кончики пальцев одного мальчика могли легко коснуться кончиков пальцев другого, сидящего за соседним столом. Ребята так и будут стоять, вытянув руки ладонями вверх, пока осмотр не закончится.

Я направляюсь к ближайшему столу и встаю рядом с близнецами. Оба смотрят на меня с улыбкой и рады, что я пообедаю с ними. Я киваю в ответ, затем высоко закатываю рукава и вытягиваю руки.

Ладонями вверх.

Ждем.

Я вздыхаю про себя, устав играть свою роль в бессмысленных правилах Пула.

У стола напротив стоит Саймон и смотрит на меня. Он закатывает глаза, и я улыбаюсь в ответ; мы оба надеемся, что эта часть трапезной традиции пройдет быстро. После тяжелой утренней работы мы все голоднее обычного.

Сегодня проверку проводят брат Джонсон и отец Эндрю. К счастью, Эндрю ответственен за мою часть зала. Джонсон бросает в мою сторону многозначительный хмурый взгляд, но я игнорирую его. Священники сидят за своим длинным столом на небольшом возвышении в передней части зала. Их стулья обращены вперед, лицом к детям. Пул и Уайт спокойно сидят, положив руки на колени, наблюдая за осмотром. Тарелки и миски, наполненные едой, опускаются на стол позади меня, и Финнеган тихо стонет от голода. Я тоже чувствую голод, но гоню от себя эти мысли. Еще рано.

Эндрю проходит вдоль поднятых бледных рук, с некоторых пальцев все еще капает вода. Он улыбается и кивает, говорит пару добрых слов, бегло осматривая вытянутые ладони. Я оглядываюсь и вижу, как Джонсон хватает мальчиков за запястья, переворачивает ладони, рассматривает ногти. Один мальчик опускает руки, когда Джонсон проходит мимо, и тот поворачивается назад, что-то бормоча. Ребенок снова вытягивает руки вперед. Они заметно дрожат.

Эндрю уже закончил и подходит к главному столу. Джонсон задержался у соседнего со мной стола, всего в нескольких футах от меня. Я вижу, что он раздражен. Нам всем не терпится приступить к нашей скромной трапезе, но пока мы довольствуемся лишь запахом еды. Живот у меня громко урчит, когда я представляю, как жаркое и хлеб остывают у меня за спиной. Я с нетерпением слежу за Джонсоном, который проходит мимо последнего мальчика, обходит стол и наконец направляется в переднюю часть зала.

Проходя мимо меня, он встречается со мной взглядом, и я холодно смотрю в ответ. Секунду спустя его внимание переключается.

Я готов вздохнуть с облегчением, но тут он останавливается.

Он встает рядом с Саймоном, который еще не опустил руки. Я не вижу выражения лица Джонсона, так как он стоит ко мне спиной, но его слова долетают до меня.

– У тебя грязные руки.

– Что? – отвечает Саймон, и я вздрагиваю. – Неправда! Брат Джонсон, где…

– Ты смеешь мне перечить, мальчишка? – громко говорит Джонсон, и внимание всех в обеденном зале обращено к нему и Саймону.

Пожалуйста, не перечь ему больше… – мысленно молю я, переживая за Саймона и, если честно, уже измученный голодом.

– Нет, сэр, – мямлит Саймон, признавая поражение.

– Тогда иди вымой их как следует. И не задерживайся.

Саймон выбегает из-за стола, несется вдоль дальней стены и скрывается в дверях. Я представляю, как он со всех ног мчится в ванную. Как никто другой, он знает, что остальные ждать не будут. Еда драгоценна, нас морят голодом. Вода и печенье по утрам, обед из тушеного мяса или супа и легкий ужин, на который дают кувшин молока. Когда еды не хватает, все может быть хуже. Намного хуже. А так мальчики, включая меня, перехватывают на ходу, что могут, когда могут. Если в животе пусто, доброта забывается до тех пор, пока вы не утолите голод, и чувство вины уживается в желудке вместе с мясом и хлебом.

К этому привыкаешь.

Джонсон провожает Саймона взглядом. Наши глаза снова встречаются, и я вижу ухмылку на его губах.

– Отец, я закончил, – объявляет он через весь зал, и Пул поднимает руку.

Мальчики, как по команде, опускают руки и склоняют головы. Пул читает краткую молитву. Когда слово «аминь» слетает с его губ, мальчики молча и старательно принимаются за обед.

Я сажусь и начинаю накладывать себе еду. Байрон уже наполнил свою тарелку и подначивает Бэзила, который всегда читает молитвы перед тем, как начать есть. Это смелый поступок.

– Кому ты молишься, Бэз?

– Мать учила меня всегда молиться Святым, – отвечает он.

Остальные хохочут с набитыми ртами, но Бэзил лишь пожимает плечами и откусывает кусок хлеба, вымоченный в подливе.

Байрон поднимает голову и подмигивает мне, жир стекает у него с губ.

– Что? Сразу всем? Их же тысячи.

– Нет, – говорит Бэзил. – Только самым важным.

Тихоня Терренс заглатывает наживку.

– И что это за святые?

Бэзил широко улыбается. Мне радостно видеть его улыбку.

– Английские, конечно же!

Близнецы заливаются смехом, а с ними и Байрон, что для него редкость.

Я игриво улыбаюсь и подчищаю тарелку.

* * *

Спустя несколько минут Саймон возвращается в обеденный зал и садится за свой стол. Я оборачиваюсь и вижу, как он печально смотрит на пустые подносы и полные тарелки других ребят. Никто из них не взглянет на него. Никто не произносит ни слова.

Я возвращаюсь к еде. Голод, как зверь в животе, царапает меня изнутри, кусает и жует мои внутренности, пока я не дам ему, чего он хочет. Он будет мучить меня, пока я не утолю его. К моему стыду, когда я голоден, все мое сострадание утекает, как вода из разбитой чашки.

– Пожалуйста, – молит Саймон. – Я умираю от голода.

Я почти не слушаю. Шум в голове наполняет уши. Я не могу ясно мыслить и ничем не могу помочь Саймону. Это не в моих силах. Я размазываю жидкую подливку по тарелке кусочком хлеба размером с костяшку пальца – последним, – когда раздается незнакомый голос:

– Возьми.

Голос тихий, и я не узнаю его, потому что слово сказано быстро и шепотом. Я оборачиваюсь, стараясь не привлекать внимание.

Бартоломью. Тихий, замкнутый, темноглазый Бартоломью. Прилежный мечтатель с тонкими черными волосами и большими карими глазами. Со своего места я вижу только его профиль, его бровь разрезает бледный лоб. Он протягивает руку Саймону.

– Возьми.

Я не могу отвести глаз от этого зрелища. Саймон тянет руку в ответ в надежде, что это не жестокая шутка. Бартоломью предлагает ему сокровище, драгоценный дар в виде кусочка хлеба, на котором лежит немного мяса. Его хватит разве что накормить мышь. Когда Саймон тянется к нему, его лицо озаряется.

ХЛОП.

Громкий резкий звук заполняет зал. Кто-то ударил рукой по столу.

– Прекратите!

Дети замолкают. Все головы поворачиваются к Пулу, который смотрит на соседний с нашим стол. Прямо на Саймона и Бартоломью.

Я замечаю, что теперь все священники смотрят на стол, скорее всего, не понимая, что произошло. Джонсон уже встал со своего места.

Мгновение спустя Пул начинает говорить. Спокойно, уверенно.

– Тебе не нравится еда, Бартоломью?

Пул всего лишь задает вопрос, но все слышат в нем угрозу. Не отводя взгляда, я забрасываю последний кусочек хлеба в рот и с трудом проглатываю его.

Бартоломью застыл с вытянутой вперед рукой. У Саймона испуганный вид. Он отдернул руку и спрятал ее под стол.

– Нравится, отец.

В большом зале с высокими потолками голос Бартоломью звучит неожиданно громко.

Если бы я не знал его, я бы подумал, что он дерзит.

Это было бы ошибкой.

– Не переживай, приятель, – шепчет Саймон. – Прошу тебя. Все в порядке.

Только несколько ребят, сидящие совсем рядом, слышат его слова. Однако Бартоломью делает вид, что ничего не слышал.

Пул все еще сидит на своем месте, но теперь он наклонился вперед, положив локти на стол, словно изучая шахматную доску.

– Ты не голоден? Или, быть может, ты заболел, Бартоломью?

– Я хорошо себя чувствую, отец.

Голос Бартоломью звучит уже не так уверенно. Он больше не протягивает хлеб с мясом Саймону, но продолжает неловко держать его, словно не зная, что с ним делать. Я вижу, как тонкая коричневая струйка жидкой подливки стекает по его большому пальцу и капает на стол.

Я смотрю на священников. Лицо Пула бесстрастно, как чистый лист, но я замечаю, что лоб Эндрю озабоченно наморщен. Уайт выглядит, как обычно, озадаченным. Джонсону, конечно, не терпится наказать нарушителя спокойствия.

Между тем ни один мальчик в обеденном зале даже не шелохнулся. Все мы просто наблюдаем за сценой, как завороженные. Беспомощные.

– Тогда, – мягко говорит Пул, вкрадчиво, словно кот, приглашающий мышь к обеду, – ешь.

Происходящее действительно похоже на игру в шахматы, все следят за каждым ходом, все мы гадаем, насколько все будет плохо.

Саймон предостерегающе качает головой.

Не надо.

Я молюсь, чтобы Бартоломью последовал его совету.

* * *

Эндрю чувствует тошноту.

Он не так хорошо знает этого мальчика, но тот никогда не казался упрямым. Однако сейчас Эндрю ясно видит у него выражение непокорности, видит и молится, чтобы оно сменилось смирением, ради его же блага.

Он не хочет, чтобы кто-то еще пострадал.

Вопреки здравому смыслу, он поворачивается к Пулу, сидящему рядом с ним, и тихо говорит:

– Отец, может, нам позволить мальчику поесть? В конце концов, грязь под ногтями не такой уж и страшный проступок.

Пул поворачивается к Эндрю со скучающим видом. Он отвечает громко, как будто хочет, чтобы мальчики услышали выговор. Нотация срывается с его губ легко, как давно заученный текст.

– Это вопрос дисциплины, отец Фрэнсис. Сегодня мы простим им грязные руки, завтра они проснутся позже положенного. Потом начнут дерзить нам, не выполнять приказы. Жесткая дисциплина – основа прочной организации. Любое неповиновение должно пресекаться окончательно и бесповоротно теми, кто несет за это ответственность. Иначе наша организация разрушится, как замок из песка.

Эндрю старается не выказать недовольство тем, что ему читают нотации, как ребенку. Он знает, что именно задумал Пул: он не хочет отчитать Эндрю, унизить его.

– Вы это понимаете?

Эндрю кивает, и его щеки помимо воли вспыхивают.

Еще раз взглянув на него, Пул возвращается к главному вопросу.

– Бартоломью, пожалуйста, встань.

В дальнем конце зала Бартоломью перекидывает ноги через скамью и встает. Он приподымает руку, сжимая в дрожащей ладони кусок хлеба.

– Правила нашего приюта просты и понятны, – продолжает Пул. – Если кто-то недостаточно хорошо вымыл руки перед едой, то он должен вымыть их еще раз. Если по этой причине ему не хватит еды, то что ж поделать. В следующий раз он будет мыть руки лучше. Скажи, ты понимаешь, зачем нам нужны эти правила?

Бартоломью на мгновение задумывается, хотя лицо его сохраняет выражение непокорности.

– Для порядка, отец Пул.

Эндрю откидывается на спинку стула и вытирает лицо рукой. Он беззвучно молит Господа, чтобы тот даровал мальчику мудрость. Что-то в его глазах сильно беспокоит Эндрю.

Он видит в них гнев.

– Верно. Видишь ли, в следующий раз Саймон как следует вымоет руки, соблюдая таким образом гигиену. А это значит, все будут здоровы. Так мы учимся. Но, решив поделиться с ним едой, ты не даешь ему усвоить этот важный урок. И вредишь Саймону.

Пул откидывается на спинку стула, и у Эндрю возникает нехорошее, низкое чувство, будто священник наслаждается происходящим.

– И теперь, – говорит Пул голосом, сочащимся показной скорбью, – я должен преподать урок тебе. Урок о том, как важно помнить правила.

Бартоломью дрожит, словно от холодного ветра, но ничего не говорит. Эндрю думает о том, что мясо, которое тот держит в руке, совсем остыло, как и вся оставшаяся на тарелках еда, пока Пул читал нотацию.

– Так как из-за тебя Саймон мог не усвоить урок… – Пул прикладывает палец к подбородку, будто обдумывая свое решение, хотя Эндрю знает, что он уже все решил, – тогда Саймон получит твою еду. – Пул наклоняется вперед. – Всю еду. Ту, которая осталась на твоей тарелке, и ту, которую ты должен был получить вечером на ужин.

Бартоломью стоит не шелохнувшись. В зале висит мертвая тишина.

– Отдай ему свою тарелку, Бартоломью.

Эндрю хочет отвернуться, встать из-за стола, уйти прочь. Выйти из обеденного зала и скрыться в своей комнате, где можно встать на колени и молиться, и забыть о мальчиках и других священниках, и обо всей боли, свидетелем которой он был все эти годы.

Только сейчас он замечает, что Питер сидит за соседним с Бартоломью столом. Он старается не встречаться с мальчиком глазами, он не хочет, чтобы тот увидел в них стыд.

– Живо! – Пул разражается внезапным яростным ревом. Он хлопает ладонью по столу с такой силой, что тарелки подпрыгивают и дребезжат. Эндрю тоже подпрыгивает, его нервы на пределе, как будто это он мальчик под пристальным взглядом Пула.

Бартоломью еще мгновение стоит не шелохнувшись… а потом делает нечто ужасное.

Он улыбается.

Нет, сынок, в панике думает Эндрю. Пожалуйста, не надо.

Пул тоже видит эту улыбку. Эндрю знает, что она только подливает масла в огонь, разжигая в священнике торжествующую уверенность в своей власти.

– Это твое последнее предупреждение, Бартоломью.

Не переставая улыбаться, Бартоломью подносит руку с зачерствевшим хлебом с холоднымкуском мяса ко рту, запихивает его внутрь и жадно жует.

По обеденному залу разносится гул, мальчики начинают перешептываться. Эндрю не может отвести глаз от тонкой струйки коричневатой слюны, стекающей у Бартоломью из уголка губ.

Пул встает.

– Это твое последнее предупреждение! Отдай Саймону свою тарелку и всю…

Бартоломью тянется к столу. Он хватает свою тарелку, подносит ее к лицу и начинает свободной ладонью хватать еду. Он запихивает в рот картошку, мясо и хлеб почти не прожевывая. Его щеки надуваются. Кусочки мяса и хлебные крошки осыпаются с подбородка на рубашку, летят на пол.

И он не перестает ухмыляться.

Пул смотрит на стол, словно испытывая физическую боль. Эндрю хочет протянуть руку, положить ее на рукав этого пожилого мужчины, попросить прощения за мальчика. Но ничего не делает.

Пул поднимает глаза к потолку, разводит руки в стороны, словно собирается благословить собравшихся.

– Восстань, ГОСПОДИ. – Громкий голос Пула наполняет обеденный зал.

Краем глаза Эндрю видит, что Джонсон уже идет к мальчику.

– Спаси меня, Боже мой, ибо ты поразил всех врагов моих, сокрушил зубы нечестивых.

Пока Пул выкрикивает молитву, Джонсон выбивает тарелку из рук Бартоломью. Мальчик вскрикивает и съеживается, когда Джонсон грубо хватает его за руки и заламывает их за спину. Боль искажает лицо Бартоломью. Джонсон толкает его вперед, к Пулу.

Словно хочет прикрыться ребенком, как щитом. Или принести его в жертву.

Эндрю заставляет себя рассмотреть лицо Бартоломью, почувствовать его боль и эмоции как свои собственные. Черные испуганные глаза ребенка широко раскрыты. Длинные растрепанные чернильно-черные волосы прилипают к мокрому от пота лицу. На губах осталась еда. Крошки, которые он уже никак не мог проглотить, прилипли к одежде и обуви, валяются на полу.

Но каким-то образом, несмотря на боль и страх, он продолжает ухмыляться.

Пул упирается кончиками пальцев в столешницу и издает протяжный вздох. Следующие слова он произносит тихо, но их слышно всем.

– Посадите его в яму.

В мгновение ока от дерзости Бартоломью не остается и следа. Твердый взгляд широко раскрытых глаз заволакивает страхом.

– Что?

Теперь настал черед Джонсона ухмыляться. Он тащит ребенка к выходу.

В объятом паникой лице Бартоломью проступает что-то нечеловеческое, невинные детские черты становятся маской животного ужаса. Он похож на зверя, который понимает, что его ведут на бойню.

– Отец! – кричит он, и Эндрю вздрагивает: так звучит сломанная юность.

В эту секунду ему очень хочется, чтобы ребенок опять стал непокорным, он надеется увидеть вызов в его глазах. Что угодно, но только не животный страх. Ему больно видеть, как все это исчезает в мгновение ока, словно дьявол похитил саму душу ребенка и поглотил ее.

– Отец, нет! Простите меня!

Но глаза Пула закрыты, точно так же, Эндрю это знает наверняка, как и его сознание закрыто для последствий и уродливости такого воспитания.

– Правила необходимо соблюдать… – говорит он, не вставая, положив подбородок на сплетенные пальцы. Его голос становится тише, он словно обращается сам к себе. – Мы выживаем благодаря правилам. Без них все мы превратились бы в заблудших овец.

– ОТЕЦ!

Мальчик брыкается и пытается вырваться. Эндрю с удивлением видит, что брат Джонсон, огромный, как бык, еле-еле удерживает худенького ребенка.

Страх придает сил, думает он. Вот какой урок я извлек сегодня.

Джонсону это надоедает, он берет мальчика в охапку и выносит прочь, словно гигантскую рыбу, выловленную из океана, – извивающуюся, бьющую хвостом, жадно хватающую ртом воздух.

– Пожалуйста, не надо! – визжит Бартоломью. Лицо у него мокрое от слез, а страх почти осязаем.

Эндрю слышит свое имя – это как удар током.

– Отец Фрэнсис, прошу вас!

Мгновение он колеблется. Начинает вставать. Возможно, все это зашло слишком далеко. Возможно, настало время…

На плечо ему опускается рука; Пул наклоняется к нему, его губы в нескольких дюймах от уха Эндрю.

– Не смейте снова пререкаться со мной при мальчиках. Вы меня поняли?

Эндрю, подавивший все мысли о бунте, просто кивает. Он тяжело садится на стул, опускает взгляд на стол.

– Да, отец.

В полной тишине все ждут, когда в обеденном зале наконец стихнут истошные крики Бартоломью о помощи, о пощаде. Какое-то время крики еще долетают, эхом отдаваясь в вестибюле, прежде чем наконец растворяются в послеполуденном свете. Голос мальчика резко обрывается за закрытыми дверьми приюта, словно его отрезали ножом.

6

– Прошу вас, брат Джонсон!

Джонсон несет мальчонку, который, ей-богу, оказался сильнее, чем кажется. Этот малец – настоящая заноза в заднице. Но Джонсон не получает удовольствия от такого рода наказаний, особенно когда дело касается совсем маленьких. Тем не менее, если не соблюдать порядок, все здесь развалилось бы много лет назад, и Джонсон остался бы без своего благодетеля и гнил бы в сырой, кишащей крысами тюремной камере.

Он сделает все, что прикажет Пул. Без вопросов, без жалоб.

На улице холодно, небо синевато-серое. Он идет по твердой неподатливой земле к заросшему сорной травой участку между амбаром и узкой грунтовой дорогой, ведущей на восток. Джонсон прекрасно понимает, что местоположение имеет стратегическое значение – Пул хотел, чтобы яма была хорошо видна из окон общей спальни. Напоминание о том, что произойдет, если нарушить дисциплину.

– Пожалуйста…

Мольбы мальчика действуют ему на нервы. Он поднимает ребенка выше, крепче сжимает худенькое тельце, которое не перестает барахтаться у него в руках.

– Ох…

Не смей плакать, щенок, или узнаешь вкус настоящей боли.

– Брат Джонсон, не делайте этого. Сейчас очень холодно, брат Джонсон. Очень холодно! Я там умру. Пожалуйста. Я умру!

В нескольких футах впереди в землю врыт широкий деревянный настил. В настил встроен подъемный люк, его отверстие достаточно велико для взрослого человека. Рядом с ним в траве лежит веревка, свернувшаяся, как змея. Сам настил сколочен из массивных дубовых досок. К люку приделана ручка из грубого железа.

Именно Джонсон почти десять лет назад подсказал Пулу эту идею, хотя и непреднамеренно. В тюрьме, из которой его вытащили, применяли похожее наказание – в виде одиночного заключения. Только вместо камеры заключенного выводили на улицу.

И хоронили.

Джонсона наказали таким образом только однажды, и одного раза было достаточно. Он лежал в сосновом ящике, закопанный на глубине трех футов, заколоченный гвоздями, и молил о пощаде. Охранники смеялись, забрасывая импровизированный гроб землей. Шутили, что у них плохая память, надеялись, что они «вспомнят, где тебя закопали» и что «воздуха еще хватит до их возвращения».

В гробу Джонсон чувствовал себя хуже некуда. Властная мать вселила в него неистребимый страх замкнутого пространства. Когда крышку гроба заколотили, его охватила жуткая, всепоглощающая паника, испепеляющий ужас разрывал его изнутри, словно лев, вырвавшийся из клетки.

Когда Джонсон рассказал Пулу об этой форме пыток, применяемой к непослушным заключенным, старый священник предложил аналогичное – хотя психологически и не столь травмирующее – наказание для детей.

За пару недель Джонсон вместе с несколькими мальчиками постарше, жившими в то время в приюте, вырыл в земле траншею размером с две могилы. Получилась яма глубиной восемь футов, длиной шесть футов и шириной четыре фута. Чтобы стены не обрушились, они как следует утрамбовали землю, стерев руки до крови. Джонсон собственноручно сколотил настил над ямой. Доски так прочно вросли в землю, что для того, чтобы их убрать, пришлось бы разрубать их топором.

Долгие годы яма выполняла свое назначение. И пока стала причиной только одной смерти. Маленький слабенький мальчик заболел после того, как целый день и ночь провел под землей. Вскоре после этого он умер. У него была такая сильная горячка, что даже в комнате, в которую его поместили на карантин, стало теплее. Сам Джонсон ненавидит эту проклятую яму и сожалеет о том дне, когда он подсказал Пулу эту идею. Оказаться запертым в темноте, под землей – это хуже смерти.

Он знает это по своему опыту.

К счастью, яма использовалась редко, превратившись в средство устрашения, как и было задумано.

Однако в последнее время наказания ямой становились все более регулярными.

Жаль, думает он и опускает Бартоломью кногам. Он так крепко сжимает узкое предплечье мальчика, что тот снова начинает скулить и вырываться. Зря старается, все почти кончено.

Джонсон опускается на колени, свободной рукой хватается за ручку люка и тянет вверх. Люк со скрипом открывается. Надо бы заменить старые петли, думает он и отпускает ручку. Дверца с грохотом ударяется о настил.

Джонсон резко встряхивает Бартоломью, пристально смотрит ему в лицо.

– Хочешь по-хорошему или по-плохому?

Бартоломью смотрит на Джонсона широко открытыми глазами, полными страха.

– Я умру, Джонсон, – бормочет он, понимая, что слова бесполезны, но он все равно не может их не произнести. – Вечером начнется снежная буря. Я умру от холода.

Джонсон крепко хватает мальчика за руки и тащит к отверстию люка.

Внизу его не ждет ничего, кроме тьмы, холода и кишащих в почве насекомых. Джонсон бросает веревку в яму, другой конец привязывает крепким узлом к одной из досок. Он наклоняется и смотрит мальчику в глаза.

– На твоем месте я бы все время провел на ногах. Это способствует кровообращению.

Пинком он ставит мальчика на колени рядом с люком.

Мальчик не двигается.

– Хватай веревку! Спускайся, черт тебя возьми!

Бартоломью качает головой.

– Прошу, сжальтесь, – плачет он. – Мне так страшно.

– Ладно, – говорит Джонсон, шумно выдыхая и не обращая внимания, как дыхание на холоде превращается в облачко пара. – Пусть будет по-плохому.

Он нагибается, хватает орущего ребенка за руку и за ногу и сбрасывает его в яму.

Мальчик визжит, словно его режут, потом затихает; его тело с глухим звуком ударяется о дно ямы восемью футами ниже.

Джонсон быстро хватает веревку и вытягивает ее наверх. Швыряет ее в траву, потом встает на скрипучий настил и приподнимает крышку люка.

Последний раз он смотрит во тьму.

Ничего не слышно, видно и того меньше.

Джонсон опускает крышку. Она захлопывается с тяжелым глухим стуком.

Он ждал криков, воплей, мольбы.

Но ничего не услышал.

– Парень? – говорит он, с отвращением замечая дрожь в голосе. – Парень!

Джонсон морщится. Плохо, если мальчишка свернул шею. Пулу это не понравится.

И вдруг, о чудо, он слышит внизу шарканье, а потом отрывистый детский плач.

– Главное, не стой на месте, – громко говорит Джонсон. – Поддерживай кровоток, и все будет в порядке.

Он ждет ответа. Не получает его и пожимает плечами.

Он плетется обратно к зданию приюта, молясь о том, чтобы прерванная трапеза ждала его.

Иначе кое-кто поплатится.

7

ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК!

Эндрю ворочается в постели. Черная завеса сна расползается и рвется, как паутина.

ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК!

Мужчина кричит. У дверей приюта. Эхо долетает по коридору до его спальни.

Кричит?

Эндрю садится в темноте, учащенно дыша. Кто-то быстрым шагом проходит мимо его двери, в щель под ней просачивается неровный свет лампы, потом исчезает.

Пул.

Эндрю нащупывает прикроватную лампу и зажигает ее. Он смотрит на часы. Половина четвертого утра. Хотя дело странное и срочное, он тем не менее находит минутку, чтобы накинуть халат поверх нижнего белья и застегнуть пряжки на ботинках.

Он на мгновение замирает у своей двери, затаив дыхание, прислушиваясь. Стук прекратился. Наверное, Пул впустил незваного гостя.

Теперь слышны голоса. Мужские голоса.

Очень нервные.

Эндрю хватает лампу с прикроватного столика и спешит к двери. Он распахивает ее и выбегает в коридор. Из вестибюля проникает свет. Два силуэта с дрожащими фонарями. Два мужских голоса. Теперь уже три. Один из говорящих – Пул.

Что происходит?

Он входит в вестибюль и видит, что большие двустворчатые входные двери стоят нараспашку. Порыв ветра обдает его холодным ночным воздухом. Там, где кожа не прикрыта одеждой, она покрывается мурашками. Крупный мужчина разговаривает с Пулом. Священник стоит в одной нижней рубашке, босыми ногами на каменном полу, холодном, как лед, в чем Эндрю сам не раз убеждался. Пул оглядывается, услышав шаги Эндрю, и снова оборачивается к мужчине, который настойчиво указывает на дверь. Указывает на что-то во тьме.

Подойдя ближе, Эндрю видит еще нескольких мужчин на улице. Они выглядят встревоженными и ждут, когда им разрешат войти.

Все они вооружены.

– Отец? – произносит Эндрю и встает рядом с Пулом.

Он говорит слишком громко, пытаясь казаться решительным, а не напуганным, хотя на самом деле ему страшно. Он не знает, что происходит. Похоже, мужчины не несут прямой угрозы, но что-то ему не нравится.

Точнее, ему очень многое не нравится.

Пул между тем не обращает на него внимания, и Эндрю улавливает обрывки разговора. «Помощь… заблудились… нет времени…»

– Отец Пул? – обращается к нему Эндрю, опять слишком громко. Ему уже не так страшно, и он полон решимости узнать, что происходит.

Оба мужчины поворачиваются к нему. Лицо у Пула напряженное и встревоженное, он погружен в свои мысли. Незнакомец чем-то очень обеспокоен, лицо у него мокрое от пота, взгляд безумный.

Эндрю сразу же узнает его.

Шериф.

Единственный крупный населенный пункт в радиусе двадцати миль от приюта – Честер, промышленный городок на северо-восточном побережье, куда священники приезжают дважды в год, чтобы обменять сельскохозяйственные запасы на другие продукты и забрать одного или двух новых сирот – тех, кто в больницах или тюремных камерах ждет своего часа, пока не будет решена их дальнейшая судьба.

Эндрю много раз имел дело с шерифом за эти годы и считает его по большей части справедливым человеком и добрым христианином. Хорошим человеком. Он никогда не обращался плохо с мальчиками, за которых отвечал, и на протяжении многих лет старался помочь найти пристанище тем, кому мог, будь то работные дома или сиротские приюты.

– Шериф Бейкер, – говорит Эндрю и протягивает ему руку.

– Отец, – отвечает шериф и крепко жмет руку Эндрю. Ладонь у него ледяная и грубая, как кора дерева. – Прошу прощения за беспокойство. Как я уже сказал отцу Пулу, нам некуда было идти.

Пул рассеянно поворачивается к Эндрю.

– Он привез раненого арестанта. Ему срочно нужна помощь.

Эндрю удивленно переводит взгляд с Пула на шерифа.

– Шериф, у нас здесь не больница. Как вам известно, лекарств у нас немного и нет медперсонала, – говорит он как можно доброжелательнее. – Уверен, в Честере…

– Он умрет до того, как мы туда доберемся, – поясняет Бейкер, нервно теребя поля шляпы, которую он снял, как только вошел. – Думаю, счет идет не на часы, а на минуты. А до города три часа езды. Следующий привал я смогу сделать только на ферме Хилла, но я сомневаюсь, что он доживет. Кроме того, у Джона нет опыта… в таких вещах.

Пул с пониманием кивает, его глаза настороженно блестят.

Эндрю чувствует, что дело не только в больном, от него что-то скрывают. Он знает, что в юности во время войны Пул был санитаром в госпитале, и слышал от него бесчисленные рассказы об ужасах, которые творятся на полях сражений, и страшных смертях. Пул не раз ассистировал на операциях тяжело раненных, но, вернувшись домой, решил стать священником, а не врачом или военным. Эндрю не знает, чем болен этот арестант, но шериф действительно в отчаянии, раз обращается за помощью к священнику, который в последний раз занимался практической медициной сорок лет назад.

Еще Эндрю почему-то кажется, что шериф имеет в виду не только врачебную помощь.

Что этот человек принес нам? – обеспокоенно думает Эндрю, но его мысли прерывает настойчивый голос Пула.

– Шериф, расскажите Эндрю все с самого начала. Мне нужно одеться.

– Отец, у нас не так много времени, – говорит шериф вслед Пулу, который удаляется по темному коридору.

Он не останавливается, а только вскидывает руку, его голос звучит глухо под высокими сводами.

– Тогда рассказывайте быстрее. От меня не будет толку, если я замерзну до смерти.

Эндрю кладет руку на плечо Бейкера, стараясь успокоить мужчину. Он только сейчас замечает, какой у того перевозбужденный вид: глаза беспокойно бегают, со лба течет пот, он сутулится, как человек, которого сейчас ударят или за которым охотятся. Эндрю старается говорить спокойно.

– Шериф, расскажите мне, что произошло. Можно в общих чертах.

Шериф вздыхает и опускает глаза. Эндрю снова замечает мужчин, стоящих за открытыми дверьми, которые хмурятся и переминаются с ноги на ногу, как напуганные дети. Они тоже встревожены, как и шериф, думает он. И что у них на лицах? Грязь или кровь?

– Мы приехали с холмов. Из леса, – начал шериф, и Эндрю стал внимательно слушать. – Неслись галопом всю дорогу, но наши лошади выдохлись и, как я уже сказал, у нас на руках умирающий.

Эндрю кивком просит шерифа продолжать.

– Поздно вечером мы отправились на поиски маленькой девочки, похищенной из дома на окраине города. – Бейкер поднимает глаза, и потрясенный Эндрю замечает в них слезы. – Отец, ей было всего три года.

Эндрю сглатывает и бросает взгляд на темный коридор, надеясь на скорое возвращение Пула. Он предпочитает пока не уточнять, почему шериф говорит о девочке в прошедшем времени.

– В общем, фермер, живущий в той стороне, прислал ко мне своего сына с сообщением. В лесу недалеко от его дома происходило что-то непонятное. Он видел мужчин, женщин… огни… слышал крики. Что-то странное. Так что мы вчетвером поехали туда…

Бейкер качает головой и переводит дух. Эндрю ждет. По его спокойному лицу и не скажешь, что у него участился пульс.

– Это было ужасно, отец. – Голос Бейкера срывается, становится жалобным. – Дьявольщина. Там… их было несколько. Они… Боже милостивый, отец… они принесли ее в жертву.

Кровь стынет у Эндрю в жилах, холодок пауком взбирается по позвонкам. Он сглатывает, думает протянуть руку, чтобы утешить шокированного рассказчика, но останавливает себя. Какая-то его часть боится, что рука тоже будет дрожать.

– Принесли в жертву? – переспрашивает он, стараясь не дать слабину. – Не просто убили?

Бейкер вытирает нос и ударяет шляпой по бедру.

– Ее раздели догола, отец. И привязали к плоскому камню. Связанную. И… – Бейкер замолкает, вздыхает и торопливо произносит: – Ее резали, Эндрю. Вырезали… какие-то символы. Дьявольские. Это сделал сам Сатана, клянусь. В общем… тот, кого мы к вам привезли… пил ее кровь.

Эндрю пытается ответить, сказать хоть что-то, что угодно, но его мысли путаются, он цепенеет, в ужасе от услышанного.

– Шериф… я…

Но шериф продолжает, словно ему необходимо рассказать историю до конца, вытолкнуть ее из памяти.

– Мы убили их всех. – Широко распахнутые глаза Бейкера, витавшие где-то далеко, теперь становятся холодными, как сталь. – Перебили ублюдков прямо на месте. Мне не пришлось отдавать приказ… дьявол, я почти не помню… мы просто открыли огонь. Никто не задумывался, не ждал сигнала. Та девочка была выпотрошена, отец. Я видел ее сердце.

Позади слышатся шаги. Эндрю оборачивается и видит спешащего к ним Пула. Хвала небесам.

За ним возникает еще один, более крупный, силуэт. Джонсон. Шериф Бейкер поворачивается и делает знак мужчинам снаружи. Они исчезают во тьме.

– Человек, которого вы привезли с собой, – спрашивает Эндрю, глядя на Пула, когда тот подходит, – о котором вы говорили. Он выжил?

Бейкер начинает было отвечать, но замолкает, когда снаружи доносится ворчание и проклятия, достаточно громкие, чтобы их не заглушал жалобно завывающий ветер. Эндрю слышит тревожное ржание лошади, рядом другой конь фыркает и топает копытами. Внезапно трое мужчин, чьих лиц не видно, загораживают дверной проем. Эндрю поднимает лампу, и его глаза ошарашенно расширяются.

Двое из них – помощники шерифа. Они вооружены, а у одного на кожаном пальто приколота тусклая серебряная звезда.

Между ними стоит третий. Арестованный.

На голову ему натянули грубый мешок из-под зерна, местами потемневший от крови или пота. Мужчина высокий и тощий. Его одежда порвана. Он без обуви, ноги почти черные.

В воздухе над ними танцуют снежинки, освещенные полной луной.

Бейкер кивает мужчинам, затем поворачивается к Эндрю, который с удивлением видит, что по грязному щетинистому лицу шерифа текут слезы.

– Это мой брат, отец. Его зовут Пол. Я пощадил младшего брата, и теперь, надеюсь, вы спасете ему жизнь. – Он умолкает, словно спорит сам с собой, потом добавляет: – Или по крайней мере его душу.

Пул, уже в сутане и с горящей лампой в руках, жестом подзывает мужчин.

– Уведите его, – приказывает он. – Быстрее! В мою комнату.

Эндрю и шериф отходят в сторону. Двое помощников шерифа затаскивают высокого мужчину внутрь. Третий помощник появляется из темноты и закрывает за собой дверь. Он выглядит робким, как провинившийся школьник. Втроем они идут за остальными.

– Я не смог убить его, – тихо говорит Бейкер, словно стыдясь. – Это же моя плоть и кровь. Но теперь я понимаю: он больше не мой брат. Вы сами убедитесь. С ним что-то произошло, отец. Что-то ужасное.

Идя по коридору, Эндрю замечает кровь, стекающую с черных босых ног арестанта; кровь оставляет волнистую линию на каменном полу, словно она – краска, а брат шерифа – кисть.

– Еще бы, – говорит Эндрю, стараясь не наступать на темную линию, исчертившую полы. – Он тяжело ранен…

Сильная рука шерифа сжимает его локоть, и Эндрю морщится от боли. Лихорадочные глаза Бейкера смотрят на него с мольбой.

– Я говорю не о плоти, отец, – шепчет он и поднимает глаза кверху, словно хочет убедиться, что ни Бог, ни Дьявол их не подслушивают. – В него что-то вселилось.

Голос Пула разрезает тьму.

– Эндрю!

– Идемте, – говорит Эндрю отчаявшемуся мужчине и ускоряет шаг. – Мы сделаем все, что в наших силах.

Эндрю проходит мимо Джонсона, который стоит в конце коридора и зажигает настенную лампу. Он поворачивается к Эндрю, у него мертвенно-бледное лицо, а тон на удивление нервный.

– Эндрю, это не опасно?

Эндрю, ошеломленный страхом великана, останавливается и всматривается в лицо Джонсона. Быть может, ему что-то известно.

– Эндрю, мне это не нравится, – говорит Джонсон дрожащим голосом и крестится.

Он не напуган… он просто в ужасе.

– Все будет хорошо, – заверяет Эндрю и продолжает путь.

Из открытой двери, ведущей в ярко освещенные покои Пула, слышатся голоса. Шериф идет впереди. Его помощники, Пол Бейкер и отец Пул уже в комнате.

На пороге Эндрю наконец формулирует вопрос, который беспокоил его все это время.

– Шериф?

Бейкер поворачивается к нему и ждет.

– Зачем мешок?

Бейкер плотно сжимает губы, но не отвечает. Он просто поворачивается и исчезает в залитых светом покоях Пула.

Из комнаты доносится резкий лающий звук. Сначала Эндрю кажется, что это громкий отрывистый лай собаки. Но затем звук повторяется, уже ровнее и протяжнее, и он узнает, что это такое: смех.

8

Что-то не так.

Я у дверей общей спальни, прижимаюсь ухом к дереву в надежде понять, что происходит.

Еще несколько минут назад я спал, но меня разбудил стук лошадиных копыт. Нельзя сказать, что для приюта это необычный звук. Но посреди ночи?

Встревоженный, я выбрался из постели и выглянул в окно. Сначала мое внимание привлек густой снегопад – первый в этом году, предвестник будущего, – но потом я заметил внизу, возле входных дверей, какое-то движение. Нескольких мужчин верхом. Одна крупная лошадь тянула грубую повозку. Я не мог ясно разглядеть, что она везла. Но готов поклясться, что это был человек.

Когда раздались стук и крики, я подбежал к дверям и прислушался, но не осмелился их открыть. Не сейчас. Быть застигнутым вне спальни после отбоя – серьезный проступок, вот почему нам выдают судна, которыми никто из нас не любит пользоваться. Но еще меньше мы любим тех, кто ими все-таки воспользовался, потому что тогда спальню заполняет вонь. Кроме того, у меня хороший слух. И сейчас я отчетливо слышу гулкое эхо из вестибюля, разносящееся по коридору.

– Питер?

Я поворачиваюсь и вижу, что некоторые мальчики проснулись и стоят, словно призраки, в ярком лунном свете. На стенах вокруг кроватей мерцают крошечные тени – черные кружащиеся конфетти. Оптическая иллюзия снега.

Среди проснувшихся и Саймон, он встал посреди комнаты и наблюдает за мной. Дэвид сидит в кровати, еще несколько ребят ворочаются в постелях. Это Саймон произнес мое имя, и я приложил палец к губам.

– Кто-то приехал, – шепчу я. – Кажется, несколько мужчин из города. Они чем-то встревожены. Сейчас Пул с ними разговаривает.

– Может, они приехали за Джонсоном, – говорит чей-то голос из глубины комнаты.

Я не узнал, кто говорил, но думаю, что это не такая уж безумная мысль. Многие мальчики мечтают о том, чтобы Джонсон получил по заслугам. Я киваю, не зная, что еще сказать.

Саймон, кажется, теряет интерес к происходящему, подходит к одному из окон и выглядывает на улицу. Я жду, что он скажет что-то про снег, но он удивляет меня.

– Надеюсь, с Бартоломью все в порядке, – говорит он, стоя так близко к окну, что от его дыхания запотевает стекло.

От его слов мне становится стыдно. По правде говоря, я совсем забыл о нем. Уверен, что из-за переполоха священники тоже о нем забыли. Хотя вряд ли это что-то изменило бы. В конце концов, это часть наказания в яме – борьба с силами природы, будь то жара или холод.

Бартоломью просто повезло меньше, чем остальным.

Настигала такая неудача и других. Помню, как Дэвид однажды провел ночь в яме в разгар суровой зимы. Джонсону пришлось откапывать люк от двухфутового сугроба, чтобы вытащить его. Позже Дэвид смеясь сказал, что под слоем снега ему под землей было теплее, чем в нашей спальне. Но на следующее утро я увидел почерневшие ногти у него на ногах, услышал, как он плакал в ванной, думая, что он там один.

Конечно, я ничего не сказал, только похвалил его силу и выносливость. Они уже отняли у него детство, я не мог позволить им отнять и его гордость.

– Уверен, с ним все хорошо, – говорю я в надежде, что моих сомнений никто не заметит. В надежде, что так оно и есть.

– В чем дело? – Дэвид уже полностью проснулся, ноги на полу, глаза насторожены.

Я качаю головой и даю им знак замолчать, чтобы мне было лучше слышно. Голоса теперь доносятся из вестибюля; слова становятся громче, звук нарастает, затем затихает до неясного бормотания.

Дэвид приближается ко мне, прикладывая ухо ко второй створке.

– Похоже, они идут в часовню или в комнаты священников.

Тяжелые торопливые шаги затихают. Через мгновение не слышно ничего, кроме тишины.

Еще несколько мальчиков вылезают из своих кроватей и перешептываются, взволнованные тем, что происходит что-то необычное. Байрон опускается на колени рядом, он выглядит взволнованным, наслаждаясь происходящим. Другие ребята тоже придвинулись поближе, сидят, скрестив ноги или опасливо приподнимаясь на коленях, словно хотят услышать от меня очередную историю. Некоторые встали и бродят по комнате, как лунатики, озадаченные тем, как выглядит их мир ночью. Кто-то выглядывает в окно, с благоговением рассматривая падающий снег. Удивительно, но больше половины мальчиков по-прежнему спят и видят сны, не подозревая о ночных треволнениях.

– Я не… – начинает Дэвид и умолкает.

Он морщит лоб, в глазах у него появляется страх.

– Что? – спрашиваю я.

И тут я тоже слышу.

Еще один мальчик позади меня, должно быть, тоже это слышит. Он стонет в отчаянии, как будто вот-вот расплачется. Мне кажется, и я сейчас зареву.

Но я встречаюсь глазами с Дэвидом. Мы оба вслушиваемся в этот новый звук, который разносится по приюту, наполняя воздух, словно дым.

Кто-то смеется.

Но это не веселый смех. Очень необычный смех, настроение он точно не поднимет. От него кровь стынет в жилах. Истерический смех, нутряной, лающий. Так смеется сумасшедший, теряющий остатки рассудка.

Дэвид тянет за железную ручку, приоткрывая дверь на несколько дюймов.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– Не могу разобрать… – произносит он и прислушивается.

Мы оба слушаем. Сквозь приоткрытую дверь звук кажется гораздо громче, и я наконец понимаю, что он пытается расслышать.

– Этот смех… – говорит он, и я уже знаю, о чем он хочет спросить, потому что сам задаюсь тем же вопросом. Он сосредоточено закрывает глаза. – Он точно человеческий?

Он распахивает глаза, полные страха.

Я качаю головой. Интересно, я выгляжу таким же испуганным? По затылку словно пробегают ледяные пальцы, волосы становятся дыбом.

– Не знаю, – отвечаю я.

9

Эндрю входит в спальню Пула – самую большую из всех комнат священников – и чуть не отшатывается от ужаса.

Я очутился в аду.

Он не может отделаться от этой непрошенной мысли. Зажжены несколько ламп, включая два настенных бра, и комнату заливает оранжевое сияние танцующего огня, как будто это заполненное людьми пространство отделено от мира и погружено в горящее озеро. Пол Бейкер лежит плашмя на узкой кровати Пула. Помощники шерифа сняли веревки с его рук и ног и снова привязывают их – к его запястьям и лодыжкам, туго стягивая конечности и фиксируя мужчину к заостренным стойкам кровати.

Связанный человек не сопротивляется, а просто продолжает смеяться – тяжелым, глубоким горловым смехом, гортанным и звучным, который доносится из-под грязного мешка, закрывающего его лицо. Эндрю интересно, хочет ли он этим показать всем, что не боится; или, возможно, заявляет, что он главный в этой драме, он единственный автор этой жуткой пьесы, разыгрываемой на глазах Эндрю.

Как только узлы затянуты, потрясенный Пул, не теряющий однако решительности, замечает Эндрю и указывает на дверь.

– Идите в часовню. Принесите «Римский обряд» и святой воды. Наберете в мой флакон, если сможете найти, в противном случае возьмите чашу и наполните ее до краев.

– Отец Пул…

– Идите! Этот человек болен, и дело не только в телесных ранах, – говорит Пул и поворачивается к шерифу. – Снимите мешок.

– Отец, он уже укусил одного из нас. Не думаю, что это хорошая идея.

Пул ждет с каменным лицом.

– Мешок.

Эндрю останавливается в дверях, любопытство берет верх. Я должен увидеть его лицо, думает он, наблюдая, как шериф Бейкер берется за край грязного мешка.

Бейкер застывает в нерешительности. Ему страшно.

Смех замолкает.

В комнате воцаряется тишина.

– Давайте, – говорит Пул.

Одним быстрым рывком Бейкер срывает мешок с головы брата и отбрасывает его в сторону.

Мешок, на который никто не обращает внимания, падает в угол и застывает в тени под деревянным стулом.

Глаза всех присутствующих, включая Эндрю, прикованы к лицу Пола Бейкера.

Эндрю невольно вскрикивает.

Кошмарное зрелище.

Это не человек. Внезапное понимание того, что он видит, ошеломило его. Никогда прежде он не был так уверен в чем-то, как сейчас. Это демон.

Бледная кожа Пола Бейкера покрыта глубокими морщинами, как у сушеного фрукта, и окрашена в неестественно темный, пепельно-серый цвет. Глаза желтушные, дикие и свирепые, словно у шакала. Уродливый плешивый череп покрывают, словно пятна, клочья светлых волос, жестких и ломких. Зубы гнилые и черные – и Пол Бейкер полностью обнажает их, растягивая бледные, похожие на червей губы в злобной гримасе. Дьявольская ухмылка. Зрачки желтых мутных глаз – черные и бесформенные, как капли чернил на мокром пергаменте. Глаза мечутся между братом и другими помощниками шерифа. Затем останавливаются на Пуле.

Ухмылка исчезает, глаза смотрят умоляюще, но без капли искренности, и кажется, что он издевается.

– Отец, – хрипит он, его тихий, измученный голос наполняет комнату. – Ты спасешь меня?

Едва Пул начинает отвечать, как этот мерзкий тип откидывает голову назад, обнажая костлявую глотку, и кричит с такой силой, что помощник шерифа затыкает уши. Его позвоночник выгибается, и Эндрю слышит, как его кости отбивают чечетку. Стойки кровати натужно скрипят.

Пул поворачивается, сверкая глазами.

– Эндрю! – кричит он. – Идите же, черт вас побери!

* * *

Дэвид первым выскальзывает в коридор.

Услышав крик, они с Питером переглянулись и молча согласились, что будут делать дальше. Питер повернулся к другим проснувшимся мальчикам и велел им оставаться на месте.

И вот, пройдя половину темного коридора, они слышат громкие голоса. И звуки борьбы? Раздается треск, и какой-то человек кричит от боли. Дэвид вспотел от страха, но ему легче от того, что Питер рядом. Он часто насмехается над Питером, поддевает его, мол, у него на лбу написано, что он ходит в любимчиках, но правда в том, что Дэвид уважает Питера, даже если тот ему не так уж сильно нравится. Наверное, такое чувство можно испытывать к родному брату. Когда тебе противно находиться в одной комнате с парнем больше десяти минут, но, если бы дело дошло до драки, ты бы отдал за него жизнь.

Они приближаются к лестнице, и Питер дергает его за рукав.

– Пригнись, – шепчет он, и Дэвид кивает.

Когда они доберутся до перил, их будет легко заметить из вестибюля.

Бок о бок они пробираются на балкон и замирают возле дубовых опор, похожих на прутья тюремной решетки, отбрасывающих слабые косые тени в тусклом свете луны, который льется сквозь одинокое круглое окно вестибюля. Они осторожно выглядывают вниз в надежде увидеть, чем вызвана эта необычная ночная суматоха.

Вестибюль плохо освещен. Все плавает в полутьме. Из коридора, ведущего в комнаты священников, сочится и расползается по полу оранжевый свет, похожий на пролитую краску. Оттуда же доносится множество голосов, и Дэвид предполагает, что тот, кто смеялся, а затем кричал, находится где-то там, дальше по коридору.

– Смотри, – шепчет Питер.

Дэвид наклоняется вперед и видит, как открывается дверь часовни. Из нее поспешно выходит темная фигура, входит в столп оранжевого света и исчезает в коридоре.

– Эндрю, – бормочет Питер, и Дэвид кивает.

– Что думаешь? – тихо спрашивает Дэвид.

Питер открывает рот, но не успевает ответить, как еще один крик сотрясает воздух.

Этот крик звучит совсем по-другому. От него у Дэвида сводит живот. И он понимает, что кричит какой-то другой человек.

10

– Успокойся!

Эндрю возвращается в комнату и видит связанного мужчину, извивающегося на кровати, как разъяренный угорь. Нечеловеческие страдания заставляют его ненормально широко разевать рот, так широко, что Эндрю видно: у него почернели не только зубы, но и язык и все ворту.

Словно он выпил чернила.

Пул разрывает рубашку на окровавленном теле. Матрас уже пропитан кровью. Красные щупальца сползают на пол, словно плющ.

– Держите его! – кричит Пул, и два помощника шерифа хватают Пола Бейкера за руки, стараясь держаться подальше от его щелкающих челюстей. Он неустанно смеется, плачет или причитает, подчиняясь кипящей внутри него тьме.

Эндрю подбегает и встает позади Пула, кладя хирургический набор, книгу и флакон со святой водой на комод.

– Отец, как я могу помочь?

– Передайте мне ножницы. Большие.

Эндрю открывает футляр, видит аккуратно разложенный набор инструментов для полевой хирургии и достает из кожаной петли ножницы размером с ладонь.

– Держите!

Пул хватает ножницы и начинает срезать рубашку с бьющегося в конвульсиях тела Бейкера.

– Держите его крепче, прошу вас! Я не хочу его поранить.

Шериф Бейкер наваливается на тощие ноги брата; Пул продолжает резать.

Эндрю заглядывает через плечо Пула, видит плоть без кожи и отшатывается.

– О боже, – с отвращением говорит он и зажимает рот рукой.

Грудь мужчины разодрана, под скользкой от крови кожей виднеется красное мясо и белые ребра. Оставшаяся на туловище кожа, от шеи до пояса, покрыта символами. Оккультными и богохульными. Некоторые из них кажутся грубо вытатуированными, другие словно выжжены раскаленным клеймом.

– Что с ним произошло? – потрясенный характером ран Пул спрашивает у шерифа.

Шериф отпускает брата и смотрит на его перекошенное серое лицо с такой глубокой болью, что у Эндрю разрывается сердце.

– Он бежал ко мне, что-то кричал, весь в крови… Я наставил на него ружье, приказал остановиться. Он выхватил нож и продолжил бежать на меня. Я выстрелил. – Шериф вытирает пот и слезы с лица и переводит дух. – Сначала я подумал, что промахнулся. Он даже не замедлился. Потом я увидел кровь, и мои люди начали палить по остальным, валить их одного за другим. Я не хотел видеть, как умирает мой брат, поэтому сбил его с ног, прижал к земле. Я понятия не имел, что он так серьезно ранен, пока мы его не связали. Боже, отец… почему он все еще жив?

– Нам нужно извлечь пулю… – неуверенно бормочет Пул, игнорируя вопрос шерифа.

Пула перебивает голос, доносящийся с кровати. Это новый голос, отличный от того, что они слышали по прибытии шерифа. Наверное, так и звучал истинный голос Пола Бейкера, и его невинный тон холодит душу.

– Мне страшно, отец, – еле слышно произносит Пол. – Не дайте мне умереть. Мне так жаль…

Он поворачивается к брату, который делает шаг назад; его лицо посерело и блестит от пота.

– Прости меня за то, что я сделал с той девочкой, Тедди. Я не знаю, что на меня нашло… – Пол начинает плакать, но продолжает говорить сквозь сдавленные рыдания. – Прости, что я выпил ее кровь…

Он облизывает черным языком верхнюю губу, словно заново проживая воспоминание об этом. И начинает рыдать, мотая головой из стороны в сторону, глубоко и влажно всхлипывая.

Эндрю становится жалко этого несчастного грешника, и он делает шаг вперед, чтобы утешить его.

Но вдруг рыдания становятся громче… и превращаются в нечто другое – в отрывистый, жуткий смех. Он снова начинает говорить, но теперь уже глубоким, скрежещущим голосом. Нечеловеческим.

– Но она была дьявольски вкусной.

– Господи Иисусе, – шепчет один из помощников шерифа и крестится, ослабляя хватку связанного, которого держал за руку.

Пол Бейкер начинает реветь, жутко подвывая и смеясь на разные голоса глухим грудным смехом, так что Эндрю отшатывается назад. Звук наполняет комнату, отравляя все вокруг. Мужчины делают шаг назад, подальше от кровати. Вслед за своим помощником шериф тоже крестится. Эндрю поступает так же и на всякий случай начинает шептать «Аве Мария».

Пул оборачивается к Эндрю, но смотрит куда-то мимо него. Старый священник выглядит растерянным. Он в замешательстве. Он обращается к Эндрю с просьбой, но замолкает и качает головой. Оглядывается на мужчину на кровати, тот тяжело дышит, наполняя и опустошая легкие быстрыми икающими глотками. Его испещренные черными точками невидящие глаза широко раскрыты; белки, еще недавно цвета простокваши, сейчас испещрены лопнувшими сосудами и темными сгустками крови.

Он чудовище, думает Эндрю. Ему стыдно за эти мысли, за то, что позволил страху взять над собой верх, но другого слова он придумать не может. Чудовище.

– Эндрю, мне нужна… – начинает Пул, но обрывается на полуслове.

Он закрывает глаза и бормочет молитву одними губами. Спустя какое-то время, помолившись, открывает глаза. Когда он снова смотрит на Эндрю, он уже полон решимости. Готов сделать то, что должно.

– Святая вода. Да, подайте мне святую воду, – уверенно говорит он. – И откройте «Обряд». Начните читать обряд экзорцизма. Вы знаете, в какой он главе?

Эндрю механически кивает, внутренне содрогаясь.

Пул одаривает его едва заметной ободряющей улыбкой.

– Все будет хорошо, отец. Просто читайте, пожалуйста.

Эндрю снова кивает, открывает книгу, находит абзац ближе к концу и начинает читать.

– Изгоняю всяких нечистых духов, всякое дьявольское отродье, всякую силу сатанинскую…

В то время как Эндрю читает, монотонно и размеренно, Пул тоже приступает к молитве. Сначала тихо, а потом с нарастающей силой.

Он вынимает пробку из флакона со святой водой и наклоняет его над телом Пола.

11

– Какого черта вы здесь делаете?

Оба мальчика поворачиваются на голос.

Джонсон свирепо смотрит на них, стоя у подножия лестницы, его глаза кажутся темными впадинами в тусклом серебристом лунном свете, заливающем вестибюль. Его лицо – смутное пятно над воротником черной сутаны, длинные растрепанные волосы серпом разрезают призрачное лицо.

Он делает два решительных шага вверх по лестнице, и оба мальчика застывают на месте. Они попались.

Дэвид знает, как сильно Джонсон ненавидит Питера, и делает шаг вперед в надежде смягчить неминуемый удар.

– Простите нас, брат Джонсон. Мы просто… услышали, как кто-то кричит. И решили, что кому-то нужна помощь.

Джонсон тяжело вздыхает.

– Уж скорее вам стало любопытно. Любите вы сплетни разносить. Теперь слушайте. Живо возвращайтесь в спальню. Закройте двери. И уложите всех в постели. Если еще кого-то встречу, то прямиком отправлю в яму, и будете там согревать Бартоломью. Понятно?

Дэвид понимает, что это не пустые угрозы, и поспешно кивает.

– Да, конечно. Мы за этим проследим. Спасибо, брат Джонсон.

В тусклом свете кажется, что Джонсон смягчился. Наполовину развернувшись, он замирает.

– Не о чем беспокоиться. Ничего особенного… – говорит он. Его голос не такой агрессивный, как обычно.

Он это говорит нам или себе? – думает Дэвид. От этой мысли ему еще больше не дает покоя то, что происходит в спальне Пула.

Ни Дэвид, ни Питер не двигаются и не говорят ни слова, а просто стоят, застыв в ожидании. Джонсон раздраженно продолжает, как будто отвечает на вопрос.

– К нам привезли раненого, вот и все. Отец Пул пытается ему помочь. – Он поворачивается к ним, его лицо снова делается жестким. – Все. Я вам ответил. Теперь идите, пока я не поднялся и за шиворот не потащил вас в спальню.

Не произнося ни слова, Питер и Дэвид, развернувшись на пятках, быстрым шагом идут в спальню. Внутри они закрывают за собой двери и шепотом успокаивают тех, кто не спит.

– Ничего страшного…

– Всего-навсего какой-то больной…

– Ложитесь уже спать…

Когда все затихают, Дэвид лежит в своей постели с открытыми глазами и внимательно прислушивается. Он знает, что Питер тоже не спит.

Джонсон лжет.

Он поворачивается на бок и не отрываясь смотрит на очертания двустворчатой двери, на тяжелый металлический крест над ними. В животе появляется тянущее ощущение, не похожее на постоянное чувство голода. Он знает, что тот человек внизу не просто ранен.

Раненые не смеются, – думает он.

Несмотря на его беспокойство из-за ночных событий, темнота тяжелым грузом ложится на его голову. Его мысли замедляются, усталость притупляет острые грани страхов.

Наконец, не в силах бороться со сном, он уступает ночи и закрывает глаза.

* * *

Реакция на святую воду мгновенная и свирепая.

Тело Пола выгибается и дергается, снова и снова бьется о матрас. Он закатывает глаза, так что видны только белки. Темно-красная пена вытекает изо рта.

– Шериф! – кричит Пул, делая полшага назад, пропуская мужчин вперед.

Бейкер и два его помощника бросаются к Полу, хватают его за руки и ноги. Шериф кряхтит от напряжения, пытаясь удержать брата. В суматохе его шляпа летит на пол, длинные сальные волосы падают на лицо, липнут к бороде. Он с мольбой смотрит на Пула.

– Отец, прошу, помогите ему! Помогите моему брату!

Пул шипит на Эндрю:

– Продолжайте!

Что Эндрю и делает, повышая голос:

– Сотрясайтесь от страха, но не перед человеческой хрупкостью несчастных смертных, а перед образом всемогущего Бога…

Пул достает из-под рясы серебряный крест на кожаной тесемке, поднимает его над головой и подносит близко к лицу Пола.

– Как тебя зовут, демон? Скажи нам свое имя!

Раздается громкий щелчок.

Эндрю перестает читать. В комнате на мгновение воцаряется тишина, как будто время остановилось; на долю секунды она превращается в чистилище.

Пол высвободил руку и сжимает в ней выломанную стойку кровати.

Это невозможно, думает Эндрю.

Пул кричит, предостерегая:

– Шериф!

Время возобновляет свой ход, кажется, с удвоенной скоростью. Безумный спектакль продолжается ужасающе стремительно, неудержимо, словно время – огромная катушка ниток, катящаяся вниз по склону.

Зарычав, Пол вонзает заостренный кусок дерева, как меч, в шею ближайшего к нему помощника шерифа. Острие глубоко вонзается в плоть, крик мужчины с перерубленным горлом обрывается. Рыча, как бешеный пес, Пол выдергивает импровизированное оружие из своей жертвы. Кровь фонтаном хлещет из раны, помощник шерифа отшатывается, колени у него подгибаются, и он падает на пол.

Пол свирепо пинается босой почерневшей ногой и с треском выламывает еще одну стойку. Он замахивается окровавленным куском дерева на шерифа, тот отскакивает, уклоняясь от удара. Эндрю видит, как другой помощник шерифа вытаскивает пистолет из кобуры. Пол снова бьет ногой, теперь уже по стойке, к которой привязана его вторая нога; все его тело корежит судорогами и сотрясает мелкой дрожью – нечеловеческие движения невероятной силы. Стойка не поддается, но веревка лопается, освобождая его ноги. В мгновение ока он переворачивается на колени, хватается обеими руками за последнюю стойку и без особых усилий выламывает ее из каркаса кровати, словно переламывает пополам сухую ветку. Деревяшка проскальзывает сквозь затянутый петлей узел и со стуком падает на пол. Пол медленно поднимается. Его взгляд блуждает по сторонам.

Помощник шерифа застыл в луже крови, растекающейся под ним по полу, а Пол на кровати встает во весь рост. Ужасное зрелище. Его обнаженный торс, израненное окровавленное тело, покрытое вытатуированными символами; серое морщинистое лицо; глубоко посаженные слезящиеся глаза. Он высокий и худой – головой почти достает до низкого потолка, – но сильный. Тугие мышцы играют под кожей, словно змеи.

Несколько тяжелых ударов сердца все молча смотрят, как он изучает комнату.

На миг он встречается глазами с Эндрю, и тот вздрагивает от его взгляда. В ужасе он отступает назад, прижимается к стене. Бесполезный молитвенник выскальзывает из руки и падает на пол.

Взгляд Пола перемещается на Пула, который все еще высоко поднимает свой маленький серебряный крестик. Он бормочет молитву. Пол смотрит на священника с высоты своего роста и ухмыляется, обнажая почерневшие зубы.

– Не счесть имен моих, отец, – говорит Пол глубоким и звучным голосом, словно целый хор голосов слился в унисон.

Он спускается с кровати и идет к Пулу, который делает шаг назад. Пол на голову выше старого священника и буквально нависает над ним. Когда он начинает двигаться, его изодранный торс кровоточит сильнее, кровь ручейками стекает по груди, капает на босые ступни, пачкает пол. Веревки свисают с запястий, извиваются змеями на лодыжках. Он так и держит окровавленный деревянный кол. Пена покрывает его небритый подбородок, слюна ниточкой свисает с нижней губы. Он похож на лежалый труп с выпученными глазами. Он слегка наклоняется, смотрит Пулу в глаза и шепчет:

– Ибо нас много.

Эндрю улавливает движение слева от себя. Шериф Бейкер, чернее тучи, неторопливо обходит кровать. Он поднимает пистолет, прижимает его к костлявой скуле брата, чуть ниже виска, и нажимает на спусковой крючок.

Оглушительный грохот выстрела заполняет маленькую комнату. Эндрю кричит и затыкает уши. Из головы Пола вырываются брызги, орошая стену. Он отлетает назад и мешком заваливается на кровать. Как сломанная кукла. С губ слетает ноющий звук, протяжный полустон, полусвист уходящей жизни.

Эндрю отлипает от стены и кладет руку на плечо Пула.

– Вы в порядке?

Пул кивает, и они вдвоем подходят к кровати и рассматривают то, что осталось от Пола Бейкера.

– Мы должны помолиться о его душе, – устало говорит Пул.

Эндрю ничего не отвечает. Он не может отвести взгляда от пропитанной кровью кровати, на которой лежит умирающий.

Он мрачно наблюдает, как голова Пола Бейкера дергается в последний раз, черный язык вываливается изо рта, а тело замирает.

12

Я слышу выстрел и сначала думаю, что это мой повторяющийся ночной кошмар. Воспоминание об отце. Но, сев в постели, я понимаю, что дело не в этом. Мальчики начинают просыпаться, перешептываться с соседями.

Я думаю, не встать ли снова, чтобы выяснить, что произошло. Но я помню предупреждение Джонсона. Поэтому просто лежу в кровати, борясь со своими мыслями, не зная, что делать… А что, если нам грозит опасность? Мне нужно защитить остальных. Если у тех людей было оружие…

Мои мысли прерывает грохот. Двери спальни распахиваются с такой силой, что ударяются о стены. Кто-то из мальчиков вскрикивает, перебудив всех, или мне так кажется. Я вскакиваю с кровати, готовясь встретить то, что надвигается на нас из темноты с такой мощью и таким гневом.

Но ничего нет.

Никого нет.

За открытыми дверьми лишь темный пустой коридор. Кажется, это длится бесконечно: потусторонний коридор, заканчивающийся забвением.

Я поворачиваюсь и замечаю, что Дэвид тоже стоит и, как и я, оцепенело смотрит на распахнутые двери, на пустой коридор. Я пытаюсь придумать, что сказать, но не могу сформулировать мысль, не могу найти никакого объяснения.

Я понятия не имею, что произошло.

Только сейчас я замечаю, что меня бьет нервная дрожь.

Едва я успеваю это осознать, как тяжелый железный крест над дверьми – тот самый, на который я смотрел утром, днем и ночью последние десять лет своей жизни, – срывается со стены и с грохотом падает на пол, словно разбитый колокол.

Ошеломленный, я оборачиваюсь и вижу, что многие другие мальчики тоже выбрались из своих постелей и смотрят на крест. Кто-то плачет. Кто-то стонет во сне, как будто борется с собственным кошмаром.

Несколько минут никто не двигается. Воцаряется тишина.

На дворе сильный снегопад.

Я замечаю Саймона, посеребренный контур его фигуры. Он стоит спиной ко мне, глядя в большое окно между нашими кроватями, обрамленное черным небом, с которого сыплются хлопья снега.

Мне хочется спросить, как он, но я не решаюсь.

Ночь словно загипнотизировала его.

Часть вторая

Стороны

13

Я просыпаюсь.

Комната наполнена сияющим дневным светом.

Примерно половина мальчиков уже проснулась, некоторые даже одеты, что странно. Я не слышал, чтобы Пул давал утренний звонок, и, похоже, остальные тоже не слышали.

Я смотрю на часы на прикроватной тумбочке. Мой полусонный мозг не сразу понимает, что я вижу. На часах чуть больше половины седьмого, и я начинаю вспоминать прошлую ночь. Первая мысль, что это просто сон. Или все-таки все было на самом деле?

Крики мужчин? Выстрел?

Мы с Дэвидом правда прокрались в вестибюль? Все это как-то… смутно.

И двери. И крест.

Я сажусь и смотрю на двери. Они закрыты.

Крест прислонен к стене. Теперь я вспомнил. Именно там я его поставил, когда наконец набрался смелости встать с кровати и закрыть двери, отгородив спальню от всего, что происходилов остальной части здания. Покончив с этим, я обошел несколько кроватей, пытаясь утешить малышей. Бедный Майкл был сам не свой. Громко рыдал. Снова и снова звал свою умершую мать. Неразлучные Финнеган и Джонатан прятались под кроватью. Дэвиду потребовалось почти десять минут, чтобы уговорить их вылезти оттуда и вернуться в постели.

Удивительно, но несколько мальчиков даже не пошевелились.

Они так и проспали всю ночь. Я им завидовал тогда. Но еще сильнее я завидую им сейчас, когда мои глаза слипаются, а мозг пульсирует.

Я сажусь в постели и оглядываю спальню. Дэвид все еще спит, и я решаю его не будить. Саймон тоже еще не встал, но я вижу, что он не спит.

Он лежит с открытыми глазами.

И смотрит прямо на меня.

– Саймон, ты в порядке? – спрашиваю я и тру глаза.

Он не отвечает, но продолжает внимательно на меня смотреть. Он натянул одеяло до носа, я понимаю, что это странно, но мне кажется, что он улыбается.

– Ты знаешь, который сейчас час? – спрашиваю я. – Нам пора вставать. Мой будильник…

Он не отвечает, но (к счастью) закрывает глаза, давая таким образом понять, что наш разговор окончен. Интересно, почему никто не пришел нас разбудить? Сегодня мы снова должны работать в поле, собирая урожай из мерзлой земли, пока не выпал снег…

Снег.

Я выпрыгиваю из постели, встаю на холодный пол и выглядываю в окно. Небо похоже на белый лист, солнце тусклое, как слепой глаз. Я подхожу ближе к окну, смотрю вниз, и у меня перехватывает дыхание.

Двор белый от снега. Толщина покрова минимум несколько дюймов, может, больше.

Мое внимание привлекает крупная фигура брата Джонсона в черном плаще – черный провал на белом фоне. Он пробирается между амбаром и узкой дорогой, и я понимаю, что он собирается вытащить Бартоломью из ямы. Интересно, жив ли еще этот мальчик.

Боковым зрением я замечаю какое-то движение и слышу доносимые ветром голоса. Я прижимаюсь лбом к холодному, мокрому стеклу и смотрю налево. То, что я там вижу, объясняет, почему нас никто не разбудил. Скорее всего, священники надеялись, что мы проспим все утро.

Потому что дети не должны этого видеть.

Пул, Эндрю и отец Уайт стоят возле нашего кладбища, которое представляет собой небольшой участок огороженной земли, усеянный крестами, заостренные концы которых воткнуты в землю рядом с головами мертвых мальчиков. Насколько мне известно, по крайней мере один священник покоится в земле вместе с сиротами, человек по имени Гидеон, который умер в тот год, когда я приехал. Он скончался от вируса гриппа, который также унес жизни нескольких детей.

Рядом со священниками стоят еще трое мужчин, видимо, наши ночные гости. Возле дороги остановилась повозка, запряженная лошадьми. Еще три лошади привязаны к воротам рядом. Они топчутся по снегу, превращая его в грязь.

На земле у ног мужчин, завернутые с головы до ног в коричневую мешковину, лежат два тела. Не понятно, собираются ли мужчины похоронить их или увезти с собой. Наверное, одно из тел – тот больной, о котором говорил Джонсон. Кто второй, непонятно.

Я пытаюсь вспомнить звуки ночной суматохи: ужасный смех, крики, громкие голоса… выстрел.

Кого-то убили? Я решаю выведать все у Эндрю, как только представится возможность.

– Что там происходит?

Я оборачиваюсь на голос. Дэвид проснулся и стоит слева, с другой стороны моей кровати, глядя в окно. Взгляд его устремлен на кладбище. Наверное, он видит то же самое, что и я, но мне нечего ему сказать.

– Эй! – раздается другой голос справа. – Это Бартоломью!

Взволнованные мальчики один за другим подходят к окну, становясь по правую руку от меня, и не отрываясь смотрят на улицу. Все больше ребят покидает кровати и проталкивается к окну, отвлекая меня от происходящего на кладбище.

Переключившись на всех этих незнакомых мужчин и мертвые тела, я совершенно забыл о том, что Джонсон шел за Бартоломью. И когда я смотрю в ту сторону, я понимаю, почему все так взволнованы.

Бартоломью стоит в снегу неподвижно, словно статуя. Зияющая пасть люка за его спиной все еще открыта, Джонсон готовится опустить крышку на место. Я внимательно присматриваюсь к худенькому мальчику, беззаботно идущему по снежному покрову к приюту. Джонсон, удивленный тем, что так отстал, догоняет его, и они идут нога в ногу. Он о чем-то спрашивает Бартоломью, но тот не отвечает.

Они подходят ближе, и Бартоломью смотрит на окна нашей спальни.

Я пытаюсь представить, что он видит: бледные лица за запотевшими стеклами, руки, прижатые к окну, взгляды, провожающие его, пока он возвращается к нам, к теплу и комфорту. К реальности.

Меня снова толкают, но я не двигаюсь с места. Что-то в том, что я вижу, кажется мне странным, но я не могу понять, что именно. Я провожу рукавом по стеклу, протирая запотевшие от пара окна.

Бартоломью совсем близко, почти под нами. Он все еще смотрит вверх, и на мгновение мне кажется, что он не просто разглядывает окна, а смотрит прямо на меня. Я не могу избавиться от ощущения, что он ловит мой взгляд.

И тут я понимаю, что с ним не так: я никогда не видел, чтобы мальчик, проведший длинную холодную ночь в яме, так себя вел.

Он улыбается.

14

Эндрю с сонной отрешенностью наблюдает за шерифом и Пулом.

Он измучен, эмоционально и физически растоптан и все еще не может поверить в реальность событий, свидетелем которых был всего несколько часов назад.

Помощник шерифа, чью шею Пол Бейкер проткнул кроватной стойкой, был мертв. Пол Бейкер тоже был мертв. Шериф и два его помощника извинились перед отцом Пулом и Эндрю за то, что заставили их пережить такой ужас. Было очевидно, что они понятия не имели, с чем столкнулись.

Эндрю убежден, что Пол Бейкер был одержим. Конечно, в это сложно поверить, но он не раз слышал о подобных случаях. Демоны живут среди людей, как напоминание о битве, которая велась еще до появления человека. Эта война свирепствует и сейчас. По мнению Эндрю, не было никакого рационального объяснения, почему брат шерифа не умер и у него не остановилось дыхание, несмотря на все раны, да еще и проявил такую нечеловеческую силу. Его странные голосовые вибрации и его неистовую, болезненную реакцию на молитву Пула и окропление святой водой можно объяснить только одержимостью.

Сейчас, при свете раннего утра, обсуждаются похороны. Шериф Бейкер хочет, чтобы тело его брата было похоронено на приютском кладбище. А труп помощника отвезут в Честер, к его семье.

– Кроме меня, его некому оплакивать, – говорит Бейкер, кивая в сторону кладбища. – Пусть лучше его похоронят здесь, рядом со святым местом. Может, тогда его душа обретет покой.

В конце концов Пул соглашается, хотя и неохотно.

Тем временем Эндрю все больше беспокоится о детях. Утро уже позднее, и они вот-вот проснутся и будут ждать, чтобы им рассказали, чем они займутся сегодня, и накормили скудным завтраком.

Но на то, чтобы навести порядок, ушел не один час. Джонсон разбудил всех работников кухни, и хотя они были в ужасе от увиденного, но отмыли стены и полы от крови. Джонсон и Эндрю помогли им завернуть тела и вынести их наружу. Матрас и постельное белье Пула выбросили за стенами приюта вместе с другим мусором, предназначенным для сжигания, и заменили матрасом из свободной комнаты для гостей.

Но каркас кровати со сломанными стойками остался на месте.

Пул настоял на этом.

– Пусть он послужит напоминанием о работе, которую мы обязаны выполнять в этом мире, – сказал он. – Напоминанием о силе зла, с которым мы боремся.

Когда Пул соглашается похоронить несчастного на приютском кладбище, Эндрю с трудом сдерживает дрожь. Он не хочет вспоминать о ночной битве, об изуродованном теле бедняги, о том, как его устами говорили скрытые голоса, о печати чистого зла на его разъяренном лице, о налитых кровью глазах.

Тем не менее Пул принял решение, и ему остается лишь повиноваться.

Двое помощников шерифа переносят убитого коллегу на повозку, осторожно укладывают его туда, где недавно лежал связанный брат шерифа с мешком на голове. Когда шериф Бейкер отворачивается, Эндрю видит, как один из мужчин плюет на труп Пола Бейкера.

И Эндрю не осуждает его за это.

Шериф Бейкер пожимает Пулу руку, глядя на Эндрю, приподнимает свою видавшую виды широкополую шляпу и отдает распоряжения подчиненным.

Наконец всадники и фургон трогаются в путь, лошадь погибшего помощника шерифа семенит за ними. Тело Пола Бейкера лежит на земле – там, где они его оставили. Прощальный подарок после их ночного визита.

– Я скажу Джонсону, пусть возьмет Стюарта из кухни и вместе пусть похоронят Бейкера сегодня утром. Незачем детям видеть труп, – устало произносит Пул, измождение глубоко отпечаталось на его лице. – Это все ужасно.

Они с Эндрю смотрят вслед шерифу и его людям. Повозка трясется по заснеженной дороге, а на ней трясется и покачивается завернутое тело.

– Нам подготовить детей, отец?

Эндрю не знает, как пройдет этот день. Все кажется странным, и, хотя он слишком устал, чтобы разобраться в сути того, что произошло ночью, он чувствует, что важно оградить детей от всего этого.

– Нет, – отвечает Пул, не сводя глаз с горизонта. Бейкер и его люди превратились в крошечные точки, поднимающиеся по пологому склону. – Думаю нам всем нужен день на восстановление, включая детей.

Эндрю вопросительно смотрит на него, и Пул тихо усмехается.

– Я работаю здесь лет на двадцать дольше, чем вы, сын мой. Можете мне поверить, дети слышали многое из того, что происходило ночью. Джонсон сказал мне утром, что застал двух старших мальчиков на лестнице.

– Питера?

– Да, и Дэвида. Редко их увидишь вместе. Но оба хорошие ребята.

Эндрю кивает.

– Из Питера получится замечательный священник. Надеюсь, он останется в приюте. Он хорошо ладит с малышами.

Пул кивает, но ничего не говорит. Помолчав, он оглядывается на приют.

– Я должен отдохнуть, Эндрю. Да и вы тоже. Ночью мы с вами не сомкнули глаз, а завтра нас ждет важный день.

Переключившись с далекого горизонта на Пула, Эндрю провожает его взглядом. Он видит, как Бартоломью и Джонсон заходят в здание. Эндрю с некоторым удивлением замечает, что ночь, проведенная в яме, никак не отразилась на Бартоломью. Возможно, Пул прав. Им всем не помешает хотя бы один день отдохнуть и поразмышлять. Завтра, после мессы, он отправится на ферму Хилла за припасами, и перед поездкой ему нужно восстановить силы. Даже если он планирует отправиться туда не один.

Эндрю кричит вслед Пулу:

– Я прослежу, чтобы мальчиков накормили завтраком.

Пул машет рукой, не оглядываясь.

Эндрю поднимает взгляд на окна спальни. Мальчики прижимают лица к стеклу, многие смотрят на него. Скорее всего, они видели шерифа и его людей.

А значит, и трупы, – думает он и глубоко вздыхает.

Эндрю задумывается, как он объяснит все это Питеру. Он подавляет улыбку, представляя, как они с Дэвидом отправились ночью на разведку. Пул прав, их редко увидишь вместе, но Эндрю кажется, что между этими мальчиками существует тесная связь, о которой даже Пул не подозревает. Возможно, они и сами о ней не знают.

Молодой священник вздыхает еще раз, чувствуя, как после бессонной ночи мысли и тело сковывает усталость. Он безучастно смотрит на завернутый труп Пола Бейкера. Что-то подсказывает ему, что какая бы злая сила ни была заперта в теле Бейкера, теперь она вырвалась на свободу. Сам того не желая, он вспоминает историю об Иисусе и бесноватом, жившем среди гробниц.

Нас много.

– Имя мне – легион, – бормочет Эндрю, цитируя отрывок из Евангелия от Марка, – ибо нас много.

Марк рассказывает, как Иисус изгнал демонов из человека и переселил их в стадо свиней, которых было около двух тысяч. Обезумевшие свиньи бросились в озеро и утонули.

Эндрю смотрит на труп и размышляет об этой притче, затем задумывается, стоит ли благословить несчастного в последний раз, прежде чем его предадут земле. После недолгих раздумий он решает этого не делать. Глубоко внутри, в самых темных уголках своего разума, где заперто все зло мира, он обнаруживает новый страх. Страх, что благословение может вызвать какую-то реакцию, что проклятая плоть взбунтуется в последний раз.

Эндрю морщится и быстро идет к приюту.

У него нет никакого желания видеть, как труп возмутится своим грязным саваном.

15

Я отхожу от окна и сажусь на свою кровать, не зная, что делать дальше. Утром у нас почти никогда не бывает свободного времени, и, как и большинство мальчиков, я не знаю, чем себя занять. Я надеюсь, что на кухне готовят завтрак, даже если это просто печенье, потому что желудок у меня словно иголками набит, его то и дело пронзают острые уколы голода.

Я не замечаю Дэвида, пока он не садится ко мне на кровать. Пружины скрипят под нашим весом, я смотрю на него с удивлением. Такая фамильярность не в его стиле.

Даже странно представить, но я знаю Дэвида почти всю жизнь. Он оказался в приюте Святого Винсента примерно через год после меня, и в то время мы вдвоем были самыми младшими, оба еще не оправились от резкой перемены обстановки, от того, что нас лишили детства. Мы не подружились, как многие другие в подобных ситуациях, например Джонатан и Финнеган, наши пресловутые «близнецы» (хотя они и родились на разных континентах). Однако мы с ним как бы тяготели друг к другу: не друзья и не враги, словно спутники планеты, наблюдать которую нам было неинтересно, но на орбите которой мы тем не менее были вынуждены находиться. Прошли годы, и теперь мы самые старшие в приюте. Те, кто был старше нас, стали подмастерьями или ушли в армию. Многие умерли. И минимум один сбежал.

То, что я самый старший (мы оба на два года старше любого из нынешних сирот), всегда давило на меня грузом дополнительной ответственности, которую мое обучение на священника только усилило. Я никогда не думал, что Дэвид чувствовал то же самое. Теперь мне кажется, что я был неправ.

– Странно, правда? – тихо спрашивает он.

Я смотрю на него, не понимая, о чем он. Он кивает на северный угол спальни, и я смотрю туда.

Большинство мальчиков уже проснулось. Когда все так возбуждены, спать невозможно. Многие сидят на кроватях, словно не знают, что делать, пока им не скажут. Некоторые обулись, накинули пальто и поспешили в уборную на улице.

Однако Дэвид имеет в виду кое-что другое.

Чему у меня нет объяснения.

В дальнем конце комнаты несколько мальчиков сидят на полу скрестив ноги, образуя неровный круг. Не самое странное зрелище, но все-таки довольно необычное.

Удивительно, что в круг сели именно эти мальчики.

Я замечаю Саймона, а также Терренса, Сэмюэла и Иону. К ним присоединилось несколько мальчиков помладше, в том числе иммигрант из Италии Фрэнки, который может похвастаться оливковой кожей, и Огюст, высокий четырнадцатилетний подросток, единственная претензия которого на индивидуальность заключается в том, что он француз (он всегда подчеркивает, что он не француз, а франко-канадец, но для детей из Пенсильвании, которые большую часть своей жизни прожили на улицах, разница невелика).

Сэмюэл и Иона – близкие друзья, они сразу подружились, как только прибыли сюда несколько лет назад. Сэмюэл невысокий, но сильный, как бык. Его родителей-фермеров ограбили и убили в собственном доме, а он, их единственный ребенок, каким-то образом избежал ужасной участи. Что касается Ионы, то он никогда не говорит о своем прошлом, но нет сомнений, что он испорчен до мозга костей. С его воскового лица не сходит ухмылка, и он часто проводит кончиком пальца по шраму, рассекающему его щеку, – напоминание о его бурном прошлом. Насколько я знаю, Сэмюэл – его единственный настоящий друг, так что нет ничего странного в том, что они сидят рядом. Но эти двое – известные задиры и часто издеваются над Саймоном и Терренсом.

Но сейчас, словно простив друг друга или забыв о прошлом, они все сидят вместе и перешептываются, как заговорщики. Как будто они внезапно стали лучшими друзьями.

Как будто у них есть общий секрет.

– С каких это пор твой питомец подружился с этими маленькими засранцами, Сэмюэлом и Ионой? Они же ненавидят Саймона.

Я просто пожимаю плечами, хотя знаю, что он прав. Тем не менее я ненавижу, когда он называет Саймона моим питомцем – прозвище, которое он придумал, когда сразу после его прибытия я взял несчастного ребенка под свое крыло. Долгие годы над ним жестоко издевались родители, и освободился он от них, только когда они умерли от гриппа – участи, которой он чудом избежал. Он был таким беспомощным, таким застенчивым, и я видел, как трудно ему было не бояться других детей, священников, собственной тени. Я подружился с ним, и со временем он стал относиться ко мне как к старшему брату.

Думаю, несмотря на его напускную черствость, Дэвида раздражает, что многие мальчики тянутся ко мне. Но это только потому, что я отношусь к ним с добротой. И чувствую ответственность за них. Можно сказать, во мне живет врожденное стремление защищать слабых. Уверен, если бы Дэвид хоть немного помогал младшим мальчикам, они бы точно так же потянулись к нему.

Из-за этого панциря, в который он спрятался, многие – как священники, так и другие мальчики – не понимают Дэвида. Они не видят в нем той доброты, которую вижу я. У него большое сердце, яркое, словно расцветшая роза, пусть и окруженное для защиты шипами. Кроме того, его безучастный вид часто вводит других в заблуждение. Большинство считает, что он не блещет ни умом, ни проницательностью. По опыту я знаю, что это не так. На самом деле он превосходит меня и в том, и в другом. Но не выставляет это напоказ, предпочитая вести себя как беззаботный тупица, потому что ни лишние обязанности, ни внимание ему не нужны.

Но в такие дни, как сегодня, я рад, что у меня есть такой проницательный друг. Мне приятно думать, что, если дело дойдет до драки, я не останусь в одиночестве.

– Подойду к ним, – говорю я.

Дэвид фыркает, но его лицо выражает беспокойство.

– Если что, ты сам виноват, – говорит он и возвращается на свою кровать.

Он достает потрепанный номер «Популярной науки» из-под матраса, который читает уже несколько месяцев, ложится, раскрывает журнал и всем видом показывает, что происходящее его не интересует.

Чудесно.

Собравшись с духом, я встаю и направляюсь к мальчикам, сидящим в кругу. Пока я иду в дальний конец комнаты, у меня возникает ощущение, что на меня устремлено множество взглядов. Приближаясь к этому кружку начинающих заговорщиков, я пересчитываю их.

Девять.

Я оглядываюсь по сторонам, проходя мимо кроватей остальных мальчиков: кто-то занят своими мыслями, кто-то с наслаждением досыпает, кто-то просто ждет, чтобы что-то произошло. Интересно, почему больше никто не присоединился к этому собранию? Остальные либо не замечают его, либо им все равно, либо, как и Дэвид, они чувствуют какой-то подвох.

Подходя к ним, я улыбаюсь, пытаясь изобразить беззаботное дружелюбие, хотя ничего подобного не чувствую. Даже близко.

Терренс замечает меня первым, но обращается ко мне Саймон.

Остальные мальчики замолкают.

– Привет, Питер.

– Привет, Саймон. Что это вы задумали?

Саймон широко улыбается, и, когда и другие поворачивают головы, устремляя на меня пустые взгляды, у меня возникает неприятное чувство в животе.

– Да ничего. Просто наслаждаемся свободным утром.

С ближайшей кровати за моей спиной раздается голос Джонатана:

– Сегодня что, праздник?

Они с Финнеганом хихикают, и я понимаю, что, что бы здесь ни происходило, остальные как минимум наблюдают, если не подслушивают, издалека.

Все это очень странно.

– Хорошо, – говорю я, стараясь казаться веселым, хотя и не знаю, зачем мне притворяться. Наверное, для того, чтобы успокоить нервы. Все происходящее кажется мне неправильным. Это совсем на них не похоже. Ни на кого из них. – Что ж, надеюсь, нас скоро позовут на завтрак. Я просто умираю с голоду.

Никто из них не отвечает, все только смотрят на меня с отсутствующим выражением лица, и я отворачиваюсь, покраснев от смущения. Я возвращаюсь к своей кровати, но, сделав несколько шагов, останавливаюсь. Я не часто бываю в этом углу спальни и оглядываю все помещение: двойные двери в дальнем конце, два длинных симметричных ряда кроватей – временное пристанище для сирот.

Что-то мне кажется странным. Я как будто стою на мягко покачивающейся лодке (на самом деле я никогда не был на лодке, но именно так я себе это представляю). Кажется, что вся комната раскачивается или, скорее, пульсирует. Как будто стены расширяются и опадают, словно легкие, а воздух напоминает бьющееся сердце, которое ритмично сжимается, перекачивая кровь.

Я тру глаза и заново осматриваю комнату. Я пытаюсь найти еще что-то странное и необычное, что могло бы объяснить мои ощущения и помочь понять поведение мальчиков, собравшихся позади меня. Враги, которые вдруг стали друзьями.

Но больше ничего странного я не вижу, кроме разве что упавшего креста. Он все еще стоит, печальный и оскорбленный, у дальней стены.

В остальном все как всегда. Обычно и, честно говоря, скучно.

Я решаю, что лучше всего сейчас одеться, сходить в уборную, что давно пора было сделать, а потом подумать, как всех накормить. Если вести себя как обычно, заняться конкретными делами, это поможет успокоить разгулявшиеся нервы.

Почувствовав себя лучше, я возвращаюсь к своей кровати и комоду, слегка злясь на себя за то, что позволил Дэвиду так меня растревожить…

И тут двери спальни открываются. На пороге с угрюмым видом стоит Джонсон.

Рядом с ним Бартоломью.

Вблизи я понимаю, что Бартоломью выглядит гораздо хуже, чем казалось через окно. Он бледен, как привидение, и заметно дрожит. Его одежда в грязи. Манжеты его брюк промокли от снега и почернели от грязи, и я уверен, что его ботинки и носки в таком же плачевном состоянии.

При их появлении в комнате воцаряется тишина, как будто все затаили дыхание.

Джонсон легонько вталкивает Бартоломью в комнату, отворачивается, скривив гримасу, и закрывает двери. Бартоломью быстро обводит взглядом спальню, затем, не говоря ни слова, подходит прямо к своей койке, откидывает покрывало и укладывается, не снимая заляпанные грязью ботинки и грязную мокрую одежду. Он натягивает одеяло на голову и лежит неподвино.

Через несколько ударов сердца дети снова начинают двигаться и разговаривать. Ход времени возобновляется.

– Все лучше и лучше, – говорит Дэвид.

Я поворачиваюсь к нему, но он прячется за своим журналом. Впервые я обращаю внимание на эту деталь обложки: на картине изображен человек, который, прикрываясь металлическим экраном, фотографирует пылающее сердце действующего вулкана – извержение ярко-красной лавы с черными прожилками. Человек за экраном кажется маленьким и ошеломленным.

Наверное, так выглядит ад.

16

Боже, я ненавижу мессу, – думает Дэвид, сидя в дальнем конце маленькой часовни; от скуки у него слипаются глаза, он отчаянно ждет окончания проповеди.

В часовне собрались все мальчики, они толкают друг друга локтями, дергают себя за уши, ковыряют в носу и ерзают на жестких деревянных скамейках, с которых нельзя вставать. Пул, как обычно, продолжает монотонно бубнить, и Дэвид едва сдерживается, чтобы не лечь на скамейку и не закрыть глаза.

Странности предыдущего дня и предшествовавшей ему ночи, похоже, выбили всех из колеи. Включая священников. Вчера не было ни работы в поле, ни уроков. Дэвид не может вспомнить, когда в последний раз у него был свободный день и он мог ничего не делать, кроме как слоняться по спальне, читать журнал, дремать после обеда. Это было чудесно, но в то же время странно. Нарушение распорядка дня было похоже на то, как в моторе лопается какая-то шестеренка, из-за чего страдает настройка всего механизма и кажется, что все немного разладилось.

Ко всему прочему, половина мальчиков ведут себя как лунатики. Совершенно непонятно, почему за одну ночь некоторые ребята неузнаваемо изменились, но сколько он ни пытался вчера поговорить об этом с Питером, у него ничего не вышло. Бедолага продолжает искать рациональные объяснения даже после того, как Дэвид рассказал ему о могиле.

Дэвид решил воспользоваться неожиданной свободой и среди дня отправился на прогулку, где решил взглянуть на свежевырытую могилу таинственного мертвеца. Несколько извращенное желание, он это понимал. Снег почти на всем кладбище растаял. Свежий дерн на новой могиле было легко заметить.

При одном взгляде на могилу у Дэвида перехватило дыхание.

– И что с ней не так? – спросил Питер, выслушав рассказ Дэвида во время обеда. Сегодня они сидели за одним столом.

– Трава в том месте, где его похоронили… она мертвая, Питер. Не просто завяла или стала коричневой от холода… Она вся сухая и черная… мертвая. – Он замолчал, пытаясь подобрать слова. – Словно выжженая.

Питер усмехнулся, как и другие мальчики за столом. Дэвида раздражало, что они ему не верят, но радовало, что рядом с ним те, кому он по-прежнему может доверять. Мальчики, которые все еще вели себя как обычно. Бэзил, например. Маленький засранец был той еще занозой, но Дэвиду он нравился. Он казался таким беспомощным и, вероятно, не выжил бы, если бы Дэвид время от времени не помогал ему. Слишком болезненный, слишком тощий. Хотя умный. В будущем из него вырастет тот еще охломон, и Дэвид решил, что этому старому курятнику еще один лис не помешает.

За одним столом с ним сидел также хрупкий Бен, мягкий, как хлебное тесто, глаза у него вечно на мокром месте. Еще Джеймс, хороший малый, преданный и всегда готовый помочь. И, конечно, Тимоти, которого Дэвид считал занудой, но парень большую часть времени держал свой заикающийся рот на замке, чему Дэвид был только рад.

По какой-то причине он чувствовал, что лучше делиться своими соображениями с небольшой компанией, которой он доверяет. Байрон, сидевший за соседним столом, явно пытался подслушивать; Дэвид не имел ничего против. Этот грубоватый парень был самым преданным защитником «святого Питера», о каком только можно было мечтать.

Наверное, он хочет убедиться, что никто не посягает на его святость.

– Говорю вам, – продолжал Дэвид. – Я был там сегодня, пока вы в уборной дрочили.

Питер испепелил его взглядом, но Дэвид это проигнорировал.

– Я хотел увидеть могилу своими глазами.

– Кому захочется смотреть на эту кучу грязи? – сказал Бэзил, хихикая.

– Что значит «выжженная»? – спросил Бен, не обращая внимания на Бэзила. Его зрачки расширились.

Дэвид рассказал им, что видел.

– Они срезали дерн, а затем снова уложили поверх могилы. Говорю вам, он был черный, как нефть. Словно его облили каким-то ядом.

Когда он закончил, за столом воцарилась тишина, мальчики погрузились в свои беспокойные мысли.

После обеда дела пошли ненамного лучше. Выспавшись и приведя себя в порядок, Бартоломью начал вести себя даже более странно, чем все остальные вместе взятые. Ни с того ни с сего он стал разговаривать с другими сиротами так, словно его избрали мэром приюта Святого Винсента, всем улыбался и жал руки. Настоящий ребенок-политик, если такие вообще существуют.

Но он никогда так себя не вел. Ни разу за все годы, что прожил в приюте. Он был тихим и замкнутым. Дэвид всегда считал его сдержанным и, откровенно говоря, странным. Сознательно или бессознательно, он держался подальше от этого мальчика, как и большинство других. Тихоня, да, но никогда не знаешь, чего от него ждать.

Теперь же он, по-видимому, выбрался из своего панциря.

В какой-то момент, во время послеобеденной игры в карты, даже Бэзил заметил его странное поведение.

– И с чего это он такой счастливый? – спросил он, бросая осторожные взгляды через плечо Дэвида на компанию в дальнем углу спальни; Бартоломью находился в самом центре, как будто вершил суд. Дэвид не знал, что и думать, ни тогда, ни сейчас.

Может, ночь в яме пошла мальчику на пользу.

Тем не менее Дэвиду все это кажется странным. И от происходящего ему не по себе. Мальчики, которые старались держаться подальше друг от друга, теперь дружат. Даже во время ужина за столом Бартоломью не было свободных мест.

Но самое странное во всем этом то, что Саймон привязался к вурдалаку с сальными волосами. Внезапно эти двое стали неразлучны, хотя всего пару дней назад при стычке их без ножа было бы не разнять.

Дэвид знает, что Питер это тоже заметил. И такое поведение Саймона если не беспокоит его, то определенно сбивает с толку.

Как только они наконец погасили свет и легли спать, Дэвид решил держать ухо востро до поздней ночи, чтобы убедиться, что никто не делает ничего неподобающего. Он испытывал неопределенную тревогу и страх и хотел удостовериться, что никто из воспитанников приюта не бродит между кроватей. Меньше всего ему хотелось бы проснуться и увидеть над собой чье-то склонившееся лицо с широко раскрытыми глазами. Или, того хуже, толпу улыбающихся ребят, окруживших его кровать и готовых в него вцепиться…

Нет, ему решительно не нравятся эти перемены, особенно сейчас. Когда он лежал в постели, в сотый раз в голове прозвучал один и тот же вопрос. Непрошеный, бессмысленный. Он копошится в его мыслях, словно крыса, грызет его мозг, будто это сыр.

Чем был болен тот человек?

* * *

Час уже поздний. Уставший от недосыпания и монотонной проповеди Пула, Дэвид не может сосредоточиться на не дающих покоя тревожных мыслях. Между тем старый ублюдок начинает что-то бормотать о хлебе и вине.

Дэвид встает. В конце концов, еда есть еда. Даже если «вино» – на самом деле виноградный сок, а кусочка облатки не хватит даже на то, чтобы утолить голод птенчика. Он с удовольствием примет кровь и тело Христово из рук священника.

Как и все они.

Все встают для причастия, и Дэвид оглядывается: все ли ведут себя как обычно? Любопытно, не проявятся ли у кого-нибудь странности в поведении и во время службы.

Долго ждать ему не приходится.

В первом ряду два мальчика сидят бок о бок в конце длинной скамьи. Они единственные так и не встали. Остальные выстроились в ряд, как овцы, ожидающие, когда их ударят дубинкой по голове и продадут на шерсть. Все, кроме этих двоих.

Бартоломью и Саймона.

Дэвид громко вздыхает и оглядывается в поисках Питера, задаваясь вопросом, заметил ли он тоже их странное поведение. Не успевает он найти Питера в толпе, как видит, что престарелый отец Уайт шаркающей походкой подходит к двум сидящим мальчикам. Старик, видимо, завелся и намеревается устроить им выговор. Дэвид подходит к первому ряду и изо всех сил старается расслышать их разговор, заглушаемый бормотанием Пула, кладущего черствые облатки на нетерпеливо подергивающиеся языки.

– Но я не могу, отец, – говорит Бартоломью с серьезным лицом. – Я не исповедался.

– И я тоже, отец, – вторит ему Саймон с не таким уж и невинным видом. Выражение его лица кажется Дэвиду веселым. – Я пропустил вчерашнюю исповедь, поэтому не могу причащаться. На мне смертный грех, отец Уайт. Смертный грех.

Бартоломью согласно кивает, а на лице отца Уайта раздражение сменяется полнейшим недоумением.

– Вы же сами видели, отец Уайт, – добавляет Бартоломью. – В пятницу, в обеденном зале. Грех гордыни.

– А мой грех – лень, отец, – весело говорит Саймон. – А еще зависть.

– Но, но… мальчики, – заикается отец Уайт. – Это не смертные грехи.

Оба мальчика при этих словах выпрямляют спины, их глаза расширяются, и они энергично качают головами в знак несогласия. Дэвид невольно улыбается: это слишком смело и безрассудно с их стороны, хотя он знает, что скоро их призовут к ответу и они за это поплатятся.

– Ну что ж, мы обязательно обсудим все это с отцом Пулом после службы, – наконец говорит Уайт, раздраженно качая головой, и возвращается в свое кресло.

На мгновение Дэвид поравнялся с мальчиками. Бартоломью, словно почувствовав его внимание, обращает на него взгляд своих черных глаз. Дэвид слегка кивает, и Бартоломью улыбается в ответ одними губами – бледными, похожими на червей.

Дэвид чувствует тошноту и быстро отворачивается, ощущая покалывание на коже. Он сглатывает подступающую к горлу горечь и делает неуверенный шаг вперед. Отец Пул, продолжая бормотать, нетерпеливо тянет к нему руку, сжимая липкими пальцами тело Христово.

17

Эндрю весь день отдыхал после событий в ночь с пятницы на субботу, но во время монотонной проповеди Пула чувствует, что его веки тяжелеют. Он старается не заснуть, сосредоточившись на детях, следя за тем, чтобы они не задремали или не шалили во время службы. Он знает, что многим из них трудно – особенно учитывая скудное питание и нехватку ежедневных физических упражнений – внимательно слушать длинную воскресную проповедь. Но он постарается проследить, чтобы мальчики хотя бы не очень отвлекались.

После причастия Пул отпускает ребят на час размышлений; Эндрю останавливает Питера, прежде чем тот поднимется в спальню, чтобы, как и другие, поспать до обеда. Эндрю сам хотел бы это сделать.

Увы, не сегодня.

– Питер!

Питера легко заметить в толпе детей, выходящих из часовни, – он на голову выше большинства из них. Мальчик поворачивается к Эндрю, который жестом указывает на вестибюль, и кивает. Эндрю собирает свои вещи и спешит к выходу. За дверьми он встречается с Питером.

– Доброе утро, отец, – говорит Питер, подавляя зевок.

– Доброе утро. Устал?

Питер отрицательно качает головой, но его сонные глаза выдают правду.

– Я в порядке. Просто последние пару дней выдались… странными.

Эндрю понимает, почему Питер мог бы так сказать о ночи пятницы, но что он имеет в виду под «парой дней»? Вчера произошло что-то, о чем Эндрю не знает? Он решает расспросить поподробнее.

Позже, когда будет время.

– Понятно, – говорит он, меняя тему. – Слушай, мне неудобно просить тебя об этом, но погода меняется быстрее, чем мы ожидали, и лучше съездить за припасами сегодня, пока не поздно.

Эндрю еле сдерживает улыбку, когда лицо Питера озаряется, его усталые глаза расширяются: он готов ехать хоть сейчас. Даже на его бледных щеках проступает легкий румянец.

– Так что, – продолжает Эндрю, – придется поехать сегодня днем. Или даже утром… а если быть точным, прямо сейчас. Снегопад только усилится, и к завтрашнему утру выпадет фут снега или больше, а послезавтра – два фута, а то и три.

Он кладет руку Питеру на плечо и морщится от того, какое оно хрупкое. Через тонкую рубашку прощупываются выпирающие кости.

Нужно найти способ кормить мальчиков лучше, в тысячный раз думает Эндрю. Питер молча ждет вопроса, который он хочет услышать, и священник не в силах сдержать тихий вздох. Мальчики есть мальчики.

– Если у тебя нет других дел, я хотел бы, чтобы ты поехал со мной. Помощь мне не помешает.

Питер уже кивает.

– На ферму Хилла?

– Верно. – Эндрю наклоняет голову и внимательно смотрит на Питера. – Но Питер, ты будешь мне помогать, ясно? Нам нужно спешить. У меня нет никакого желания продираться сквозь снег на тяжело нагруженной повозке. Мы туда не в гости едем.

– Конечно, отец. Я схожу за вещами?

Помолчав и прикинув, не продолжить ли наставления, Эндрю наконец кивает.

– Да. Не забудь пальто и шапку. На улице холодно.

Питер уже пятится назад, ему не терпится побежать вверх по лестнице в гардеробную.

Эндрю знает, что Питер в восторге от предстоящей поездки, и надеется, что мальчик с нетерпением ждет возможности с пользой провести время со своим учителем (по крайней мере, ему хотелось бы так думать).

Но Эндрю знает и то, что Питеру не терпится увидеть Грейс Хилл.

– Иди, – говорит он. – Встречаемся у ворот через пятнадцать минут.

Питер поспешно направляется к лестнице, и Эндрю восхищается его выдержкой: он взял себя в руки и не сорвался в галоп. Эндрю не дурак, он понимает, как опасно класть уголь слишком близко к открытому огню, но он не хочет и ограждать мальчика от мира, чтобы не выслушивать его потом, когда он, не обладая достаточным опытом, примет самое важное и необратимое решение в своей жизни и станет священником.

Если Питеру суждено стать священником, Эндрю хочет, чтобы он сознательно принял это решение. Быть священником – это призвание, но это также и выбор. Если вы выбираете такую стезю, знание о том, чем вы жертвуете, должно быть реальным, а не рассказанным кем-то или прочитанным в книге. Это касается и любви.

Любви… которую придется отпустить.

Только тогда решение будет полноценным; достаточно прочным, чтобы выдержать бесчисленные искушения на протяжении многих лет. И все же он надеется, что Питер сделает именно такой выбор и откажется от многого из того, что предлагает мир, чтобы стать чистым сосудом Божьим.

А если он этого не сделает, если он предпочтет любовь к мирским вещам любви к Господу, если он примет земные сокровища вместо небесных наград, то Эндрю поддержит его. В конце концов, он любит мальчика, как собственного сына, и его счастье превыше всего.

Размышляя об этом и переживая о том, какая будут погода, Эндрю выходит через тяжелые двойные двери в шепчущий холод. Он направляется к сараю, чтобы подготовить повозку. Вокруг порхает легкий снежок, только-только начавший укрывать землю. Он улыбается про себя, думая о Питере, о великом решении, которое ему предстоит принять.

Да, он позволит мальчику самому принять это решение.

Но облегчать Питеру выбор он не будет.

18

Грейс!

Я стараюсь сдержать волнение. Я не был на ферме несколько месяцев, на душе у меня тревожно, но желание увидеть Грейс сильнее.

Эндрю впервые взял меня с собой на ферму Хилла, когда мне было всего двенадцать. К тому времени я уже был под его крылом, и, заметив мой интерес к Священному Писанию и всему духовному, он начал давать мне уроки, которые со временем помогли бы мне встать на стезю священника. Та первая поездка на ферму Хилла была – и остается – одним из лучших дней в моей жизни. Точнее, в жизни после смерти моих родителей и прибытия в сиротский приют. Это было так здорово. Настоящее приключение.

Ферма принадлежит Джону Хиллу, человеку, которого к тому времени, когда нас познакомили, отец Эндрю уже хорошо знал и который снабжал сирот припасами еще до того, как Эндрю начал служить в приюте. Конечно, есть и другие фермы, но все они расположены дальше фермы Хилла, и ни на одной нет всего необходимого для пропитания и содержания тридцати двух растущих воспитанников. Всем детям, включая меня, было запрещено ездить в Честер, поэтому ферма Хилла стала единственным доступным мне окном в реальный мир, по крайней мере, до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать и я не покину приют (или меня не отправят в работный дом или на фабрику, как многих детей, особенно самых непослушных).

Маленький затворник, я с нетерпением ждал встречи с мистером Хиллом, с животными, о которых я только читал, знакомства с новым миром.

А потом произошло нечто невероятное.

Я встретил Грейс.

Наша семья жила очень замкнуто, и я, единственный ребенок, не общался ни с одной женщиной, кроме своей матери. А когда я оказался в приюте для мальчиков, возможностей для такого общения стало еще меньше. Но вмешалась судьба, и в возрасте двенадцати лет я встретил первую настоящую девочку в своей жизни.

Джона и Эндрю откровенно позабавила моя реакция на Грейс Хилл, которой в то время было всего десять лет. Я помню, что поначалу я больше молчал и очень стеснялся. Но она была доброй и забавной, и ее не отпугнул мой угрюмый, растерянный вид. Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, обсуждали ли Джон и Эндрю с Грейс возможность встречи с одним из сирот и подготовил ли Джон свою дочь к тому, чтобы она не обижалась, если мы будем вести себя, скажем так, странно.

Или, может быть, дело было в характере Грейс – прямолинейном, открытом, энергичном. Неординарном.

В тот первый волшебный день, пока Эндрю и Джон разговаривали о не интересных детям вещах, Грейс взяла меня за руку и без лишних слов потащила на экскурсию по ферме. Она показала мне их аккуратный, скромный дом, который представился мне, наивному ребенку, удивительным местом. У них было так много вещей! Мне хотелось взять в руки каждый предмет и изучить его! Лампы, вазы и расписные чаши, резная деревянная трубка, целая стопка журналов. И игрушки! У меня закружилась голова. Когда она привела меня в свою комнату, я ахнул от потрясения.

– Эта комната только твоя? – спросил я, сам не свой от шока (сопровождаемого постыдным, болезненным уколом зависти).

Грейс кивнула, не замечая моего изумленного выражения лица или проигнорировав его. Она великодушно показала все свои игрушки, не демонстрируя при этом ни высокомерия, ни снобизма. Потом с гордостью дала посмотреть свои яркие рисунки, цветные карандаши и краски.

Наконец, она показала мне свои книги.

Помню, с каким благоговением я смотрел на этот аккуратный книжный шкаф, выкрашенный в фиолетовый цвет, изящно расписанный белыми цветами. Полки заставлены рядами ярких корешков.

– Тебе нравится? – спросила она, заметив, что я рассматриваю цветы, нарисованные по бокам шкафа. – Папа сам его расписал.

Я представил, как высокий, бородатый, широкоплечий и мускулистый Джон Хилл старательно вырисовывает каждый из этих нежных лепестков для своей дочери. От этой мысли мне захотелось разрыдаться – так стало обидно и жалко себя, но мой разум был слишком перегружен, чтобы зацикливаться на этих необузданных эмоциях. Мой интерес вызвало кое-что другое.

Это было чудо в чистом виде. От любопытства у меня закружилась голова.

Конечно, в приюте были книги. В основном Библии. А также множество изданий по истории и грамматике, биографии великих людей. Другими словами, школьные учебники.

Но это… это было нечто совершенно другое. Названия, о которых я никогда не слышал, страницы, полные картинок и историй, в которые я не мог поверить.

– Что это такое? – нетерпеливо и изумленно спросил я, не зная, как еще сформулировать вопрос.

– Книги, очевидно, – ответила она. Не грубо, но с некоторым замешательством в голосе и еще большей гордостью. – Ты ни одной не читал?

– Конечно же, я видел книги, – ответил я застенчиво и немного обиженно. – Отец Фрэнсис говорит, что я неплохо читаю. Во всяком случае, для своего возраста…

– О да. Я даже не сомневаюсь, – закивала она, слушая мой лепет.

– Отец Фрэнсис, то есть Эндрю, занимается со мной по многим предметам. Конечно, священники учат всех нас читать… – Я прервал этот поток слов и снова посмотрел на книжный шкаф, заполненный разноцветными корешками с названиями, которых я никогда не слышал, и каждое из них будоражило мое воображение. – Но эти книги… – Я благоговейно покачал головой. – Я никогда не слышал таких названий. Ни одного.

Без лишних слов она взяла одну книгу с полки и показала ее мне.

– А как насчет этой?

На обложке была изображена девочка в голубом платье. Она разговаривала с большим кроликом в костюме и шляпе.

– «Приключения Алисы в Стране чудес»… – медленно прочитал я вслух.

В тот момент мне ничего так не хотелось, как взять у нее книгу, найти хорошо освещенный уголок и читать страницу за страницей, пока глаза не начнут слипаться.

– Моя любимая, – сказала она, и ее ангельское личико просияло. – Слушай! А хочешь взять ее почитать? Отдашь, когда в следующий раз к нам приедешь.

Она сунула книгу мне в руки, не желая слушать никаких возражений.

Вот так началась моя дружба с Грейс Хилл.

В тот далекий день Эндрю по доброте душевной продлил наше пребывание до вечера. Такую роскошь он с тех пор редко себе позволял. Но тогда, пока они с Джоном загружали припасы и говорили о взрослых мирских вещах, мы с Грейс отправились в воображаемое путешествие по ее библиотеке в фиолетовом шкафу. Я в изумлении слушал краткий пересказ каждой истории (при этом Грейс старалась сохранить концовку в тайне). Чем больше я узнавал от нее, тем больше росло мое благоговение перед книгами, пока мне не открылась целая новая вселенная, бесчисленные миры, ждущие, чтобы я побывал в них и познакомился с каждым из их фантастических обитателей.

После окончания экскурсии мы наконец приступили к работе. Джон поручил нам собрать яйца и надоить коровьего молока. Все эти продукты предназначались для приюта, равно как и несколько мешков муки и пшеницы, ящики с овощами, консервы, фрукты в собственном соку, вяленое мясо; а еще целый говяжий бок и несколько стейков, хранившихся в холодильнике Хилла и почти замороженных.

Проработав несколько часов с короткими перерывами на игру, мы нагрузили повозку. Когда пришло время прощаться, Грейс показала мне каждый уголок фермы – огромный амбар, свиней, коз, коров и лошадей и даже двух крупных мастифов (когда мы приехали в следующий раз, она рассказала мне, что ее отец купил этих огромных собак у англичанина, продававшего щенков из недавнего помета; купил двух, потому что боялся, что хозяин может убить непроданных щенков, и хотел спасти тех, кого мог).

Когда я забрался на повозку, Грейс вдруг округлила глаза, крикнула отцу, чтобы он нас не отпускал, и сломя голову побежала к дому.

Возможно, именно тогда я в нее и влюбился. Сложно сказать.

Джон и Эндрю от души посмеялись над нами, но я не обиделся, и, уверен, Грейс тоже.

Когда она вернулась, в руках у нее был небольшой сверток коричневой бумаги, перевязанный бечевкой. Я посмотрел на Эндрю, дожидаясь разрешения. Он нахмурился, то ли в замешательстве, то ли с осуждением, но все-таки кивнул.

– Это не подарок, – сказала она, глядя мне в глаза своими искристыми зелеными глазами. – Ты должен ее вернуть, понял? Надеюсь, ты так и поступишь, Питер Барлоу.

Формулировка была такой странной, а ее взгляд таким пристальным, что я на какой-то миг растерялся. И понял, что девочки – определенно странные создания. Я кивнул и сказал: «Конечно» и «Спасибо».

Через несколько минут мы выехали на дорогу, и я, обернувшись, махал Грейс и Джону. Девочка пробежала за фургоном несколько ярдов, потом у нее сбилось дыхание, и она выкрикнула:

– Не забудь!

Когда они исчезли из виду, я больше не смог ждать и открыл сверток.

Это была «Алиса».

Я показал книгу Эндрю. Он вскинул брови, но улыбнулся:

– Думаю, тебе можно ее оставить.

Я смотрел на обложку как зачарованный.

– Вы ее читали?

– Да. Странная история. Но безобидная.

Чувство облегчения захлестнуло меня, и я неоднократно поблагодарил его за то, что он позволил мне сохранить этот трофей.

Он кивнул и улыбнулся; его радовало, что я так реагирую.

– Да, ты можешь оставить эту книгу, – повторил он, но потом посерьезнел и добавил: – Но лучше не показывай ее другим мальчикам, Питер. Не то чтобы я призываю тебя быть эгоистом, но, если книга вызовет переполох, Пул может забрать ее. А мы же хотим вернуть «Алису» Грейс, правда?

Я посмотрел на него и кивнул, всем сердцем надеясь, что я правильно понял его слова.

Что в следующий раз он снова возьмет меня с собой. И я снова увижу Грейс.

Уже позже, вечером, когда я оказался один в часовне, ускользнув от остальных под предлогом занятий с Эндрю, я понял, почему Грейс вела себя так странно, когда вручала мне книгу.

Между страницами лежало аккуратно сложенное письмо, написанное от руки.

Дражайший Питер,

Я быстро пишу эти строки, пока вы с папой загружаете повозку, поэтому прошу прощения за краткость и орфографические ошибки.

Было приятно с тобой познакомиться. Я уже знаю, что мы станем лучшими друзьями. Я рада, что тебе понравились мой дом и мои книги. Я была счастлива поделиться ими с тобою. Я также рада, что тебе понравился мой папа. Он чудесный человек. Мне очень жаль, что моя собака обслюнявила твою рубашку и запачкала ее. Эти собаки неряшливые создания. Надеюсь, тебе понравится книга. Как я сказала, она моя любимая, хотя есть и другие, которые мне нравятся не меньше. Когда ты приедешь в следующий раз, я одолжу тебе еще одну, если отец Фрэнсис будет не против.

Я была бы очень счастлива, если бы ты написал мне в ответ. Я никогда не получаю писем, но мне всегда хотелось завести друга по переписке. Я хочу больше узнать о приюте Святого Винсента и твоей жизни. Прикладываю чистый лист бумаги, если у вас в приюте ее нет.

Давай сохраним это в тайне, ладно? Это будет наш секрет. Так веселее.

С нетерпением жду нашей следующей встречи, Питер Барлоу. Я рада, что мы познакомились.

Благослови тебя Господь,

Грейс

Я перечитывал письмо снова и снова. Перечитывал его так много раз, что забывал воспользоваться редким часами уединения, чтобы прочитать саму книгу.

Шли недели, потом месяцы, и я все-таки смог найти время. Когда мы с Эндрю занимались, он разрешал мне читать книги по моему выбору, и мне удавалось читать ночью при свете свечи, когда остальные спали.

За долгие годы я много раз бывал на ферме, и все это время письма оставались нашей тайной, которую мы сумели сохранить.

С годами наши с Грейс письма становились все более пылкими, более откровенными. Полагаю, посторонний человек мог бы назвать их любовными письмами, хотя мы говорили в них не столько о чувствах, сколько о нашем смутном будущем.

Я никогда не делился ни с ней, ни с кем-то еще другими своими, более мрачными, мыслями. Каким бы искренним я ни был с Грейс, я боялся, что, узнав меня таким, она испугается, а может, и усомнится в своих чувствах ко мне. Поэтому даже в этих тайных письмах я никогда не упоминал о своем самом большом страхе: об осознании, что что-то темное и живое прячется глубоко внутри меня. Скрытое в мрачных тайниках моей души. Ядовитый шип, вонзившийся в сердце и отравивший мысли, превратил мои сны в наполненные ужасом кошмары.

Благодаря этой скрытой части моего существа я иногда вижу то, чего нет на самом деле, думаю о том, о чем не должен думать ни один молодой человек, пожелавший стать священником. Это черное семя ждет, чтобы пустить корни, впиться в мои кости, мою плоть, мой разум. Это мой постоянный молчаливый противник. Медленный яд, который, я чувствую, навсегда останется моим тайным бременем и который я никогда не переложил бы на чужие плечи.

Вместо этого мы обсуждали другие, более приятные, вещи. Например, мое решение стать священником. Или желание Грейс путешествовать, завести семью. Никто из нас не обсуждал параллельный характер выбранных нами путей, невозможность их пересечения.

Впрочем, рано или поздно нам придется это обсудить.

Но не сейчас.

Мы подождем. Время еще есть.

– Эй, Питер!

Я собираюсь войти в спальню, когда слышу голос. Я оборачиваюсь, очнувшись от своих мыслей. Позади меня плечом к плечу в открытых дверях гардеробной стоят Саймон и Бартоломью.

– В чем дело? – спрашиваю я, не двигаясь с места.

– Можно с тобой поговорить? – спрашивает Саймон, улыбаясь, как обычно. Радостно. Невинно. Но Бартоломью рядом с ним не улыбается и внимательно на меня смотрит. От его изучающего взгляда мне становится не по себе.

– Не сейчас, – говорю я. – Я спешу.

Бартоломью делает резкий шаг вперед; на его лицо падает тень и растворяется.

– Почему ты так взволнован, Питер? – теперь он улыбается, но в его оскале нет ничего радостного, ничего невинного. Его улыбка кажется неестественно широкой, губы растянуты, зубы плотно сжаты. – Куда так спешишь, крольчонок?

Я начинаю отвечать, но замолкаю. Кровь стынет у меня в жилах, я не чувствую своего лица.

Крольчонок?

– Я слушаю, – говорю я, пытаясь звучать максимально твердо.

– Не здесь, – отвечает Саймон, оглядывая коридор, словно опасаясь, что нас могут подслушать. Он указывает в сторону гардеробной. – Без свидетелей.

– Пожалуйста, – добавляет Бартоломью и делает шаг в сторону, пропуская меня вперед, словно это дело решенное.

– Не могу, – говорю я, сглатывая. В гардеробной мои пальто и шапка, но я уже решил их не брать. Если придется, надену вторую рубашку, но с этими двоими я ни за что не зайду сейчас в гардеробную, даже если все демоны ада будут за мной гнаться. Не могу объяснить почему. Интуиция. Чуйка. Внутреннее предостережение. – Слушайте, сейчас я еду с отцом Эндрю за припасами. Может, позже, хорошо? Он меня ждет.

Улыбка исчезла с лица Саймона, и он начинает что-то говорить, но Бартоломью трогает его за рукав, и мой старый друг замолкает.

– Конечно, Питер, – соглашается Бартоломью. – Позже.

Я киваю и, не произнеся больше ни слова, отворачиваюсь и толкаю двери спальни. Я быстро подхожу к своей кровати, сажусь и снимаю обувь. Натягиваю тяжелые кожаные ботинки, в которых обычно работаю в поле, затем опускаюсь на колени и зашнуровываю их.

Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что за мной никто не следит, достаю из-под кровати свою кожаную сумку с книгами, в которой лежат мои учебники и Библия. Одновременно просовываю другую руку под матрас, вытаскиваю еще одну книгу – ту, в которой спрятано письмо, – и засовываю ее в сумку.

– Куда-то собрался?

У меня перехватывает дыхание. Я поворачиваю голову и вижу маленького Бэзила, стоящего в ногах моей кровати. Я с облегчением выдыхаю, напряженные мышцы расслабляются.

– Бэз, ты меня напугал, – говорю я, встаю и вешаю сумку на плечо. Я делаю шаг к двери, но Бэзил не двигается. Он продолжает стоять у моей кровати, загораживая мне дорогу. Это на него не похоже, и мне становится не по себе.

– Странно, правда? – спрашивает он.

– В чем дело, Бэзил? – отвечаю я с нетерпением, вскипая, как вода на огне.

Стычка с Саймоном и Бартоломью уже выбила меня из колеи, и мне не терпится отправиться в путь, увидеть Грейс.

– Ну, не знаю… – беззаботно говорит он, оглядывая комнату. Я тоже осматриваюсь, но не вижу ничего необычного. Большинство ребят дремлют, а те немногие, кто еще не спит, не обращают на нас внимания.

– Трудно объяснить, – продолжает он, почесывая затылок, покрытый жесткими темными волосами, словно пытается разгадать загадку. – Словно…

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю. Нужно быть терпеливым. Бэзил – впечатлительный ребенок и нуждается во мне больше, чем кто-либо другой; ему нужно чувствовать, что он защищен, что о нем заботятся. Я опускаюсь на колено, кладу руку на его худое плечо и смотрю ему в глаза.

– Словно что? В чем дело, Бэзил?

Он наклоняется ко мне, его рот в нескольких дюймах от моего уха, и шепчет:

– Словно все разделились на группы.

Второй раз за несколько минут кровь стынет у меня в жилах. Точность его наблюдения поражает меня, но я не понимаю, как и почему так вышло. Я не знаю, что происходит, но не буду врать и говорить, что ничего не замечал и не видел, как странно в последние дни все себя ведут.

С тех пор как распахнулись двери и крест упал на пол.

С момента появления тех людей.

Но потом я вспоминаю про Грейс и Эндрю, который ждет меня у фургона, и про письмо, нацарапанное моей рукой, спрятанное в «Волшебнике страны Оз», книге, которую я прятал под матрасом.

Бэзил распрямляется, его лицо все еще близко, он хочет поймать мой взгляд. Но я не знаю, что ему сказать, не знаю, что все это значит. Если вообще что-то значит. Я пытаюсь улыбнуться и ободряюще сжимаю его плечо.

Мне пора ехать!

– Разделились на группы для чего? Что ты имеешь в виду?

Бэзил пожимает плечами с таким видом, словно ему безразличен и этот мир, и он сам, и я.

Я никогда не видел ничего более печального.

– Не знаю, – вздыхает он. – Меня никто не спрашивал.

– Не спрашивал о чем?

Он качает головой.

– Наверное, для меня у них не нашлось места.

Я убираю руку с его плеча, стараясь скрыть нетерпение в голосе.

– Бэзил, я уверен… что бы здесь ни происходило, тебе не о чем беспокоиться, ясно? Ты зря расстраиваешься. В последние дни нам всем было нелегко, и тебе лучше прилечь, отдохнуть немного. Если ты думаешь, что происходит что-то странное, то тебе это только кажется.

Бэзил кивает, но по-прежнему не двигается с места. Он шмыгает носом, рассеянно проводит пальцем по стальной перекладине в изножье кровати.

– Думаю, многие ждут.

Я встаю, мне уже пора идти. Я не должен проявлять нетерпение, но ничего не могу с собой поделать. Я говорю с ним резко, даже безжалостно.

– Ждут чего? Хватит загадок. Просто скажи, и я пойду.

Бэзил поднимает голову и не отрываясь смотрит на меня большими карими глазами. В его лице я замечаю несвойственное ему раздражение, как будто я слишком тупоголовый, чтобы понять, о чем речь.

– Чью сторону выберешь ты, конечно же.

Я еще мгновение смотрю Бэзилу в глаза, не зная, что ответить. Его слова потрясли меня, и я даже немного разозлился на него. Наконец, я встряхиваю головой и ерошу его волосы.

– Поспи немного, Бэзил.

Я пролетаю мимо него, думая только о том, как оказаться на улице и встретиться с Эндрю.

Проходя мимо Бэзила, я едва слышу его тихий ответ.

– Конечно, Питер, – обращается он к моей спине. – Увидимся.

19

К тому моменту, когда я выхожу на улицу, повозка полностью нагружена, от борта до борта заставлена пустыми ящиками, бочками и вместительными мешками, которые вскоре будут заполнены припасами для священников, воспитанников и даже животных. Все, что не растет у нас или растет слишком скудно.

Заметив, что я без пальто и шапки, Эндрю приподнимает бровь, но ничего не говорит. При виде сумки с книгами, перекинутой через плечо, он театрально вздыхает, но, к счастью, воздерживается от нотаций. Я сажусь рядом с ним впереди, он натягивает поводья. Лошади нетерпеливо перебирают копытами. В воздухе лениво кружатся снежинки – крупные хлопья снега, предвестники сильного снегопада.

Нужно поторопиться.

– Все хорошо? – спрашивает Эндрю.

Я в замешательстве смотрю на него.

– Кажется, тебя что-то беспокоит.

Я качаю головой.

– Ничего. Пустяки.

– Хорошо.

Он щелкает поводьями. Лошади устремляются вперед. Машинально лизнув пальцы, я приглаживаю волосы, надеясь, что ветер не растреплет их окончательно. Я ругаю себя за то, что побоялся забрать шапку, а когда ветер усиливается, вспоминаю и про пальто.

Эндрю улыбается.

– Что?

– Не волнуйся, Питер. Ты чудесно выглядишь. Не сомневаюсь, что Грейс тоже так считает.

Я пожимаю плечами и хмурюсь.

– Господь сотворил меня таким, отец.

К моему удивлению, Эндрю начинает смеяться.

– Это точно, – говорит он, и от его веселья становится теплее даже на холодном ветру.

Повозка поворачивает, и хотя мне кажется, что он смеется надо мной, я ничего не могу с собой поделать и тоже начинаю смеяться.

* * *

Дэвид наблюдает из окна спальни, как повозка скрывается из виду. Он не завидует дружбе Питера с отцом Эндрю. Ему совершенно не хочется проводить свободное время в обществе священника, даже такого доброго, как Эндрю.

Но ему хотелось бы съездить на ферму. Может, попросить Питера узнать, можно ли в следующий раз поехать с ними? Хотя бы разок. Что угодно, лишь бы нарушить монотонность его жалкой, загнанной в ловушку жизни.

Дэвид, конечно, знает о Грейс. Все о ней знают. Хотя Питер уверен, что он очень надежно прячет книги и письма. Черт возьми, он и половина мальчиков читали эти книги, когда Питера не было рядом. Они были невыносимо скучные.

Он уже собирается отойти от окна и найти кого-нибудь, с кем можно поиграть в карты, когда его взгляд улавливает движение прямо под окнами. Он наклоняется и видит Бэзила, идущего к уборной. Отсюда, с высоты, он кажется крошечным и худеньким, маленькая фигурка посреди открытого пространства: огромное оловянное небо тяжело нависает над головой, словно вот-вот обрушится, в воздухе вокруг его темного силуэта взметаются хлопья снега. Дэвид наблюдает, как на миг Бэзил останавливается. Мальчик смотрит налево и направо, поднимает лицо к небу. Он протягивает бледную руку, как будто хочет поймать снежинку. И внезапно Дэвид чувствует острое непреодолимое желания защитить мальчика, он оглядывает двор, проверяя, нет ли рядом других детей, которые могли бы его обидеть. Когда Бэзил только приехал в приют, он буквально притягивал задир, но с тех пор, как Дэвид подружился с ним, ситуация изменилась к лучшему. Остальные теперь знают, что если они обидят Бэзила, то Дэвид быстро наставит их на путь истинный.

Но двор пуст, и, пройдя еще с десяток шагов, Бэзил исчезает в уборной.

Еще какое-то время, возможно, вдохновленный видом этой маленькой руки, ловящей снежинки, Дэвид наблюдает, как снег проносится мимо окна, и предается мечтам наяву. Он смотрит на серую туманную гряду на горизонте и представляет себе жизнь за этой грубо проведенной линией, разделяющей бурую землю и белое, как кость, небо. Представляет будущее. Он представляет себя взрослым, мужем, возможно, отцом. У него настоящая семья. Он работает где-нибудь на ферме, или на фабрике, или на рынке. Довольный. Может быть, даже счастливый.

Охваченный внезапной меланхолией, Дэвид отходит от окна, отгоняя мысли об иллюзорном, смутном будущем. Он возвращается к кровати, ложится на спину и изучает голый потолок, в голове у него ни одной мысли.

В конце концов он закрывает глаза.

За тонким оконным стеклом беззаботно свистит ветер. Две фигуры пересекают пустой двор, их мысли наполнены смертью.

20

Бэзил ненавидит уборную. Он ненавидит ее летом, когда жарко и густой зловонный воздух кишит мухами. Он ненавидит ее зимой, как сейчас, когда ногам и заднице становится очень холодно, а хлипкие стены, продуваемые холодными ветрами, скрипят и пугают его в самый неподходящий момент. Липкие ледяные пальцы проскальзывают сквозь трещины, вылезают из выгребной ямы, и остается лишь сделать дела по-быстрому. Однажды он так испугался (было темно, ветер завывал так ужасно, что стены сотрясались и потрескивали, как будто в них ломились дикие звери), что поторопился и наложил в штаны. От него так сильно воняло, что Питер заставил его принять ванну, а сам отдраил его испачканные брюки водой с мылом. Он так и не забыл о том случае, хотя с тех пор почти два года прошло.

Мальчики и так над ним насмехаются, так что без разницы.

Однако в последнее время все было не так уж плохо. За этот год у него появилось несколько друзей. Хорошо, что он больше не новенький и стал взрослее. Кроме того, старшие мальчики защищают его и не дают в обиду. Поэтому он любит Питера и Дэвида как старших братьев. Питер ему почти как отец. Странно так думать, но это правда. Кроме того, когда-нибудь Питер станет священником, а значит, отцом.

Бэзил хихикает: ему нравится эта игра слов. Он заканчивает свои дела и встает с деревянной доски с гладким, заляпанным дерьмом отверстием в центре, темным порталом в яму внизу. Напевая себе под нос, он достает из ведра свежий початок, вытирается и бросает его в отверстие. Завязывает брюки и топает ногами – раз, два, – чтобы разогнать кровь. Он рад, что к нему никто не присоединился. В доске есть еще два отверстия, но он терпеть не может делить уборную с кем-то еще. К тому же это отвратительно, особенно если твоим соседом оказывается Финнеган, который много пукает, или Иона, который постоянно над ним подшучивает, пока он пытается опорожниться. Он отпускает вульгарные шутки и смеется над его размером.

Он ненавидит Иону. И ненавидит, когда его дразнят.

А в последние дни стало только хуже.

И дело не в насмешках, а в чем-то более жестоком.

И даже опасном.

Прошлой ночью, когда большинство детей спало, несколько мальчиков собрались в дальнем углу комнаты и тихо разговаривали. Они сидели всего в нескольких футах от его кровати, и хотя он слышал их шепот, но притворился спящим.

Они обсуждали ужасные вещи.

Греховные.

Наверное, они догадались, что он притворяется, потому что Сэмюэл начал говорить громче, словно хотел, чтобы Бэзил расслышал каждое слово.

– Когда мы покончим с остальными, я хочу добраться до малыша Бэзила. Я хочу убить этого маленького засранца. Задушить его.

Все рассмеялись, а Бэзил в ужасе крепко зажмурил глаза. Откуда им знать, что он не спит? Они просто надеялись напугать его, заставить открыть глаза, чтобы потом напасть в темноте.

После Сэмюэла заговорил кто-то еще, Бэзил не узнал, кто именно. Он подумал, что это мог быть Саймон, но надеялся, что нет. Саймон всегда был добр к нему, и он друг Питера. Он молился, чтобы это был не Саймон.

– Я бы вспорол ему брюхо, – сказал этот голос. – Вспорол бы брюхо и поиграл его кишками.

Остальные одобрительно зашептали, а Бэзил по-прежнему молчал. Он старался дышать ровно и не открывать глаза.

После этого они перестали говорить о нем, может быть, поверив, что он действительно спит, может быть, им стало все равно. Они продолжили перешептываться до глубокой ночи, но голоса снова звучали очень тихо, и Бэзил не смог больше ничего расслышать. В какой-то момент он уснул.

Проснувшись на следующее утро, когда светило солнце и все мальчики вели себя нормально, он подумал, что, возможно, все это ему приснилось. Но сомнения не покидали его.

После того как он поговорил с Питером – ну, попытался поговорить с Питером, прежде чем тот уехал на ферму Хилла, – он заметил, что несколько мальчиков наблюдают за ним. Он не обращал на них внимания, как делал всегда в последнее время. Он устал от того, что к нему придираются. Устал бояться. И если бы им вздумалось подразнить его или напасть на него, он был бы готов. Он бы дал им бой.

Когда Бэзил пытается выйти, ветер сильно дергает дверь уборной, как будто гигантская рука вырывает ее у Бэзила. Ледяной ветер набрасывается на него, свирепо хлещет по лицу. Он теряет равновесие, отступает на шаг и наконец выходит на двор. Он пытается закрыть дверь, но ветер снова вырывает ее у него из рук, на этот раз с такой силой ударяя ею о стену уборной, что мальчик подпрыгивает от страха.

– Иисус, Мария и Иосиф… – бормочет он, и сердце вырывается у него из груди.

Ему не терпится вернуться в дом, может быть, найти колоду карт и разложить пасьянс. Возможно, Тимоти согласится с ним поиграть, Тимоти всегда добр к нему. Может, они подружатся.

Бэзил останавливается у колонки и нажимает на рычаг, пока ему на руки не хлещет ледяная вода. Он намыливает их тем, что осталось от грязного куска мыла, ополаскивает и вытирает холодной мокрой тряпкой, свисающей с колонки.

Его уши и щеки покалывает от холода, он весь дрожит под тощей одежонкой.

Ну и холод.

Засунув руки в карманы, преодолевая сопротивление промозглого ветра, он шагает вперед под хмурым небом. Еще только середина дня, но уже почти темно. Во всяком случае, сумеречно. Большое посеребренное солнце прячется за серыми облаками. Деревья сбросили листву, их переплетенные голые ветви словно молитвенно воздеты к небесам. Ему не по себе (а может, это страх), и он спешит в тепло, отвлекая себя мыслями о том, чем будет заниматься до конца дня. Он размышляет, не зайти ли в столовую, прежде чем подняться в спальню. Может, удастся убедить кого-нибудь на кухне приготовить ему чашку чая…

– Бэзил!

Ахнув, Бэзил оборачивается. Снежинки расплываются перед его глазами.

Кто-то стоит возле сарая с инструментами и машет ему.

– Саймон, это ты?

Саймон, закутанный в пальто, натянув шапку, кивает и улыбается.

Бэзил слышит странный звук тук-тук-тук и понимает, что это сорванная с петель дверь сарая бьется о раму.

– Чего тебе? – кричит он, не желая подходить ближе. Что-то подсказывает ему, что лучше оставаться на месте.

Тук… тук-тук… тук-тук-тук…

Саймон смотрит на дверь, потом снова поворачивается к Бэзилу.

– Иди сюда, глупыш. Хочу тебе кое-что показать.

Бэзил не двигается, но и не бежит прочь. Двери приюта близко, плюс-минус двадцать шагов. Несмотря ни на что, ему любопытно. Будь это кто-нибудь другой, а не Саймон, он бы послал его подальше и со всех ног бросился к зданию.

Но Саймон никогда не обижал его. Ни разу.

– Что там у тебя?

Саймон улыбается еще шире.

– Садовый уж! Минимум три фута длиной. Мы загнали его в угол сарая. Иди взгляни на…

– Кто мы? – перебивает его Бэзил.

Сам того не осознавая, он делает пару шагов к сараю. Он любит змей, все это знают. Конечно, это странно, учитывая, что он такой трусишка. Его пугают темнота, отец Пул, громкие звуки, ветер, отец Уайт, одиночество… И все же он просто обожает змей. Даже змей в Эдемском саду – за личиной которого скрывается Сатана – любимый библейский персонаж Бэзила. Хотя священникам он в этом не признавался…

– Здесь только мы с Терренсом. Тебе же нравится Терренс? Он загнал тварь в угол, а я вышел, чтобы найти что-нибудь, куда его можно посадить. Мешок или что-то вроде того. А тут ты идешь. Может, ты нам поможешь. Идем! Взгляни на него, пока он не уполз.

Бэзил продолжает медленно приближаться к Саймону, любопытство и желание увидеть змею перевешивает внутреннее чутье на опасность. И, кроме того, что с того, что его обманывают? Его обманывали много раз. Но если Саймон говорит правду, то там действительно может быть садовый уж длиной в три фута. И, боже, он был бы счастлив взглянуть на него. Может быть, даже оставить себе в качестве питомца.

– Как он выглядит?

В глазах Саймона вспыхивают искорки, и он кладет руку на дверь.

– Черный, с белой полосой во всю длину. Он просто нечто. Идем.

Бэзил уже в нескольких метрах от сарая. Он пытается рассмотреть что-то сквозь узкую щель между дверью и прогнившей рамой.

Не произнося больше ни слова, Саймон открывает дверь и заходит внутрь. Во тьму.

Бэзил на мгновение замирает, его терзают сомнения; он смотрит на дверь так, словно ответы на все жизненные вопросы вырезаны на ее ободранном, выцветшем дереве. Внезапный сильный порыв ветра продувает его тонкую одежду. Он дрожит.

Тук-тук… тук… тук…

Он делает еще два шага и кладет руку на дверь. Она перестает биться о раму, нестройный ритм временно нарушен.

– Только без шуточек, – говорит он, не зная, слышат они его или нет.

Он слышит, как кто-то хихикает, и уже собирается отпустить дверь, повернуться и убежать, когда снова раздается голос Саймона, откуда-то из глубины.

– Ну же, Бэзил. Змея правда здоровская. Может, мы позволим тебе придумать ей имя. Как ты хочешь ее назвать?

Бэзил открывает дверь. Внутри кромешная тьма. Он не видит ни Саймона, ни Терренса, и уж точно никаких змей.

– Вы где?

– Заходи скорее! – торопит его чей-то голос. Терренс? – Хочешь, чтобы она уползла? Закрой дверь.

Голос такой настойчивый, что Бэзил повинуется. Он быстро заходит внутрь. Ветер захлопывает за ним дверь. Он протягивает руку в темноту, осторожно делает шаг вперед, продвигаясь вглубь большого сарая. Здесь так темно, что он едва видит свою вытянутую руку и боится наткнуться на что-нибудь острое.

– Я вас не вижу! – чуть не кричит Бэзил и только сейчас осознает, что натворил, в какое положение сам себя загнал, словно проснулся и обнаружил, что ходил во сне. Он поворачивается, чтобы уйти.

Какой же идиот!

Скорей бы на улицу, а там он побежит со всех ног в приют, вернется в их спальню. В свою безопасную теплую постель. Он дождется, пока не вернется Питер, и заставит его выслушать. Заставит его понять, что происходит. Увидеть то, чего он сам не видит.

– Я ухожу! – кричит Бэзил в темноту, с удивлением заметив, что у него текут слезы.

– Бэзил! Подожди!

Бэзил оборачивается, взвинченный, испуганный и злой.

– Что?!

Теплая рука сжимает его запястье и с силой втягивает в мир оживших теней и шаркающих ног. На него наваливаются со всех сторон.

Новые и новые руки хватают его, дергают, тянут вниз.

Он кряхтит и сопротивляется. Вокруг него слышится тяжелое дыхание и смех. Он уже готов закричать, как вдруг что-то шершавое обхватывает его шею – и он больше не может кричать.

Он не может даже дышать.

– Прекратите… – хрипит он.

Пожалуйста, перестаньте, мне больно!

Бэзил чувствует тяжесть на руках, словно кто-то прижимает коленями его запястья. Он не может пошевелиться. Горло горит.

Он чувствует, как с него срывают одежду. Холодный воздух касается его ледяными пальцами.

Что-то острое пронзает его кожу…

Ему хочется молить о пощаде. Хочется просить прощения, просить, чтобы они больше не издевались над ним, чтобы прекратили и оставили его в покое.

Я никому не скажу. Обещаю, никому не скажу. Просто, пожалуйста, перестаньте, пожалуйста, пожалуйста…

Но он не может говорить, а значит, не может ни о чем просить.

И не может кричать.

И они не прекращают.

21

Джонсон в одиночестве сидит за столом. Подальше от стола священников. Подальше от детей. Крайне редко к нему за трапезой присоединяется Карл, старший повар, живущий в домике к западу от здания приюта. Он грузит Джонсона историями об охоте, о том, как правильно разделывать и коптить самых разных животных, на которых Джонсону совершенно наплевать. Но по большей части он сидит один. Затаившись в углу, как пес. Однако бдительности он никогда не теряет. И всегда слышит зов хозяина.

Даже сейчас он наблюдает, как этот дряхлый старый дурак, отец Уайт, проводит осмотр. Курам на смех. Уайт не смог бы разглядеть грязь под ногтями даже сквозь увеличительное стекло. Старик почти слеп на один глаз, а другим не увидит даже стену сарая с десяти шагов.

Джонсон усмехается. Какое ему дело? Пусть мальчишки едят грязными руками. Подхватывают заразу. В любом случае не помешала бы чистка рядов. Сирот чертовски много. Слишком много голодных ртов. Несколько лет назад в приюте жило всего двадцать мальчиков. Чудесные времена. Много места, много еды. А теперь здесь целая толпа разинувших рты придурков. Им всего не хватает. Не хватает еды. Не хватает дисциплины. Не хватает священников, которые обучали бы их и заботились.

Но что еще хуже, теперь, когда суровая зима не за горами, им повезет, если…

– Отец Пул? – Из центра обеденного зала доносится дрожащий голос Уайта, он стоит, взволнованно потирая руки. – Кажется, не хватает одного мальчика.

Джонсон поднимается на ноги. Его взгляд падает на пустующее место за столом, возле которого остановился старый немощный священник. Сгорбленный и несуразный, Уайт застыл на месте с вялой улыбкой. Можно подумать, опоздавший воспитанник – это какая-то шутка.

Пересчитав всех, Джонсон начинает перебирать возможные варианты. Мальчик не мог не проснуться, кто-нибудь разбудил бы его. Может, с ним что-то случилось, нельзя исключать и такой маловероятный вариант. Опять же, он не мог остаться незамеченным, кто-нибудь увидел бы.

Сбежал?

У Джонсона чуть слюнки не потекли от этой идеи. Мысленно он уже седлает лошадь. Они могут бежать только на запад, в сторону города. Любое другое направление в такую погоду – смертный приговор. Он смотрит на Пула в ожидании приказа.

Прежде чем Пул успевает что-то сказать, улыбка сходит с лица Уайта, он хмурится. И начинает нервно бормотать.

– Погодите, погодите… минуточку… – Отец Уайт оглядывает столовую, его губы шевелятся, он вычисляет что-то про себя. Мальчики смотрят на него с невинным любопытством. Когда он снова начинает говорить, его дрожащий голос похож на ветер, завывающий сквозь щели.

– Боюсь, не хватает двух мальчиков.

Нервы у Джонсона на взводе, он начинает лихорадочно соображать.

Двух мальчиков?

Значит, они сбежали вместе! Да, в этом есть смысл. Но кто? Джонсон снова всматривается в лица воспитанников. И вдруг вспоминает: ну конечно, Питер уехал с Эндрю. Он чувствует, как его запал угасает, и его опасения сбавляют обороты, словно замедляющийся поезд. Должно быть, этому тупице не сказали, что Питер уехал. Что касается второго, старый священник, вероятно, ошибся при счете…

– Кто? – стальным голосом спрашивает Пул, вставая.

– Бенджамин… – Уайт оглядывается по сторонам, по лицу видно, что он в замешательстве. Кто-то из мальчиков шепчет что-то Уайту, но Джонсон не видит, кто именно. Священник благодарно кивает. – Ах да, и Бэзил.

Бен и Бэзил? Сбежали вместе? Вполне возможно. Они оба из той маленькой компании, которая ходит по пятам за Питером, словно сиротливые ученики.

Теперь уже Пул осматривает комнату, его лицо приобретает темно-красный оттенок.

– Кто-нибудь знает, где Бен и Бэзил? Говорите все, что вам известно, иначе будете наказаны!

Никто из мальчиков не отвечает. Большинство смотрят себе на колени. Некоторые поднимают глаза с выражением напускной невинности.

– Отец? – говорит Джонсон, сжимая руки в кулаки.

Пул поворачивается к нему и кивает.

Спускает своего пса.

Хорошо, думает Джонсон, его челюсти крепко сжаты. Он проходит мимо напуганных детских лиц.

Ничего, я их догоню.

Эти маленькие засранцы у меня получат.

* * *

Зная, что это бесполезно, но не желая ничего упустить, Джонсон начинает с проверки общей спальни. Если детей там нет, он проверит другие комнаты, часовню, амбар. Вряд ли они прячутся в спальне, но ему будет спокойнее, если он вычеркнет ее из своего мысленного списка. Затем он вернется к Пулу за разрешением продолжить погоню верхом.

Они не успеют пройти и мили, думает он, но тем не менее торопится. Нет смысла давать им слишком большую фору. Не в такую погоду.

В спальне пусто, как он и ожидал. Джонсон опускается на колени и заглядывает под кровати, проходит из конца в конец, чтобы убедиться, что никто не прячется под кроватью или под одеялом.

Никого.

Поворчав, он направляется к выходу, мысленно отмечая следующие места из списка: гардеробная, классная комната, туалет, часов…

ТУК.

Джонсон замирает.

Он поворачивается и делает шаг к окнам.

ТУК-ТУК.

Джонсон снова поворачивается. Это у него за спиной?

Не может быть.

ТУК!

Сверху!

Он смотрит на низкий потолок.

И замечает его. Люк, ведущий на чердак.

Стук доносится из-за люка.

На чердаке кто-то есть.

– Есть там кто?! – кричит он, встав прямо под люком.

Он замечает завязанную узлом веревку, свисающую из отверстия, просверленного в люке. Он может легко дотянуться до нее, но… пока нет.

– Есть там кто?! – снова кричит он.

– Брат Джонсон? – заглушенный голос. Детский голос. И, судя по всему, его обладатель в ужасе. – Помогите мне!

Джонсон ворчливо хмурится. Будь прокляты эти мальчишки и их шуточки. Он хватает большой узел и тянет вниз.

Люк плавно опускается вместе с лестницей, которая чуть не ударяет Джонсона по голове. Он чертыхается себе под нос.

Он поднимает взгляд на темный квадрат и видит мальчика без лица, смотрящего на него. В ужасе Джонсон вздрагивает от этого зрелища и только потом понимает, что у ребенка на голове кормовой мешок.

– Боже, – бормочет он, его страх быстро сменяется гневом. – Сними эту штуку!

– Они запретили! Они сказали…

– Живо! Или я сам ее с тебя стащу.

Мальчик хватается за углы на макушке и стаскивает мешок. Показывается мятое красное лицо. Мокрое от соплей, пота и слез. Он снова начинает плакать, и Джонсон чувствует, как мало-помалу утихает его гнев.

– Какого черта ты здесь делаешь, Бенджамин?

Бен качает головой и вытирает лицо рукавом.

– Можно я спущусь?

– Что? Да, черт возьми, и поживее! Что здесь происходит?

Бен спускается вниз, выдавливая из себя по слову между икотой и всхлипами. Его отчаяние так ошарашивает Джонсона, что он решает сбавить обороты.

Проклятый мальчишка до смерти напуган.

Джонсон делает вдох и изо всех сил старается говорить мягко.

– Хорошо, парень. Хватит. Расскажи, что стряслось.

Бен кивает и глубоко вздыхает.

– Я был один в спальне или думал, что один… Остальные ушли мыть руки перед обедом. Я хотел взять кое-что из тумбочки, когда кто-то натянул мешок мне на голову. Я ничего не видел, и мне стало страшно. Потом…

Джонсон берет Бена за руку и усаживает его на ближайшую кровать. Мешок? Что за безумие? Мальчик врет? Нет, нет… не может быть. Только посмотрите на этого бедолагу.

– А потом?

– Потом я почувствовал, как что-то острое укололо меня в спину. Типа ножа. Они приказали мне не двигаться, молчать или… или они меня зарежут.

– Бог мой, – говорит Джонсон. Это уже не простая детская шалость. Кое-кто поплатится.

– Я услышал, как опустилась лестница, они толкнули меня к ней и заставили карабкаться наверх. Потом что-то произошло, не знаю что. Послышались голоса в коридоре. Они приказали мне не двигаться и не снимать мешок, или они вернутся и прикончат меня. Потом люк закрылся… и я оказался взаперти. Мне было так страшно, Джонсон!

Бен снова начинает плакать, и Джонсон кладет руку ему на плечо.

– Ладно, ладно. Хватит. Мальчишки решили над тобой подшутить. Не стоит плакать из-за этого как маленький.

Бен кивает и пытается успокоиться.

– Это совсем не было похоже на шутку. Понимаете… они говорили… слишком серьезно. Не смеялись и не шутили.

Джонсон хмурится. Плохо дело. Очень плохо.

И одного мальчика все еще не хватает.

Какого черта здесь происходит?

– Хорошо. Приведи себя в порядок и спускайся в обеденный зал.

– Пул разозлится!

– Не переживай, парень. Я с ним поговорю. Я считаю, что ты здесь жертва. Он меня послушает.

Впервые на лице Бена появляется едва заметное облегчение.

– Спасибо, брат Джонсон.

– И кстати, – говорит Джонсон, поднимаясь с кровати. – Люк опустится, если надавить на лестницу. Просто нужно надавить посильнее.

Бен кивает и вытирает еще не высохшие слезы.

– Я больше ни за что туда не полезу. Там темно и по мне что-то ползало. Я ненавижу это место.

Джонсон вспоминает о яме. Что было бы с Беном, если бы он в ней оказался? Ничего хорошего.

А он же не плохой мальчик, лучше остальных.

Лучше об этом не думать.

22

Джонсон ждет, пока Бен приведет себя в порядок в ванной. Ему не терпится продолжить поиски, но он хочет убедиться, что мальчик доберется до столовой без новых происшествий. Он уже не знает, где искать Бэзила. Тот факт, что он не с Беном, вызывает… беспокойство. Количество сценариев, которые он рассматривал ранее, уменьшилось.

Он сомневается, что Бэзил сбежал. Уж точно не один. Мальчик слишком маленький. Слишком слабый. Может, он решил, что сможет добраться до фермы Хилла? Догнать Питера? Даже если и так, дорога туда займет у маленького ребенка часа три, да еще на холоде. Нет. Скорее всего, его где-то заперли, как Бена. Может, во дворе. В сарае или в нужнике.

Джонсон стискивает зубы. Ничего подобного в приюте Святого Винсента никогда не случалось. Чтобы мальчик – или, по словам Бена, мальчики – угрожали другому ножом? Немыслимо.

Страшно подумать, что сделает Пул с виновным, или виновными, когда их найдут. Ему почти жаль их.

Возможно, они не переживут наказание.

– Брат Джонсон, я готов.

Вынырнув из своих мыслей, Джонсон смотрит сверху вниз на Бена, на его отмытое от слез и соплей лицо.

– Тогда пошли.

Вместе они проходят коридор и спускаются по лестнице.

Они пересекают вестибюль, направляясь в столовую, когда Джонсон замечает, что одна из створок дверей в часовню открыта. Распахнута. Внизу ее подпирает чей-то ботинок.

Он останавливается и смотрит на Бена, который тоже застыл на месте и в замешательстве смотрит на него.

– Побудь здесь, – говорит Джонсон. – Подожди меня. Не хочу, чтобы ты попался на глаза Пулу без меня, понимаешь?

– А вы куда? – спрашивает Бен, но потом тоже замечает открытую дверь часовни; в его взгляде появляется любопытство.

– Побудь здесь, – повторяет Джонсон и направляется к часовне.

Он осторожно приближается к открытой двери.

Давай, дурак. Что тебя пугает? Что какой-нибудь маленький сопляк выскочит из темноты и закричит «БУ-У-У»?

В глубине души Джонсон понимает, что за его лохматой черной бородой, зловещим шрамом, ростом в шесть с лишним футов, широкой спиной и массивным телосложением скрывается трус. Большинство преступников таковы. Да, они злые. Как собаки. Но когда им бросают вызов, они стараются уклониться, они съеживаются, они убегают. Тоже как собаки. Да, он совершал ужасные преступления. Отвратительные преступления. Но делал это не в открытую. В темных переулках. Нападал из-за спины. Если есть возможность, он старается избегать опасности.

Это всего лишь чертова часовня, Тедди, а не склад на пристани. Чего ты боишься?

Когда сквозь открытую дверь показывается интерьер часовни, он осторожно приближается и заглядывает внутрь. В большом помещении царит полумрак. Все свечи погашены. Но серый дневной свет просачивается сквозь единственное витражное окно, окрашивая интерьер часовни в цвет ржавчины. Он подходит ближе и видит спинки скамеек, занавес, обрамляющий возвышение, с которого Пул читает проповеди и где дьяконы – отец Фрэнсис и отец Уайт – сидят во время церемоний.

Джонсон облизывает губы и встает в дверях. Теперь он может осмотреть все помещение…

И останавливается как вкопанный. Взгляд застывает. Сознание словно застилает стена черного дыма, когда он пытается осмыслить то, что видит.

Боже, что же это?

Оцепенев, он смотрит на кафедру, а затем на расположенный за ней алтарь, представляющий собой широкий стол из красного дерева, на котором неряшливо вырезаны христианские символы. По обе стороны алтаря стоят два массивных незажженных канделябра. Большой деревянный крест – почти шести футов в высоту – висит за алтарем на обшарпанной кирпичной стене.

Он делает шаг ближе, щурясь. Вокруг мертвая тишина. Чувства вязнут в густом воздухе.

Он внимательно смотрит на крест, и его лицо искажается от отвращения. От чистого ужаса.

Джонсон слышит сзади тихие шаги, но не может повернуться, не может заговорить, не может отвести глаз от креста. То, что он видит, немыслимо. Это какой-то кошмар.

– Брат Джон…

Наконец он вырывается из капкана шока. Он оборачивается, широко раскрыв безумные глаза.

– Нет, мальчик! Не смотри!

Но слишком поздно.

Бен не обращает на его слова никакого внимания. Его глаза прикованы к хрупкому обнаженному тельцу, свисающему с креста. На обоих запястьях натянутых тонких рук зияют раны, на столешнице алтаря под ними растекается лужа крови.

И Бен начинает кричать.

23

К тому времени, как мы добираемся до фермы, я весь дрожу от холода. Дорога и холмы вокруг покрыты толстым слоем снега. Прекрасный, роскошный пейзаж. Небо цвета камня, плоское и твердое на вид, но хрупкое, как будто, если по нему ударить достаточно сильно, оно треснет, словно яичная скорлупа, обнажив черные швы вселенной. Линия горизонта плавно обтекает волны белых холмов. Голая неровная земля придает пейзажу неземной, почти райский вид.

Я бы насладился всем этим, если бы мне не было так холодно.

Ферма Хилла, как всегда, радует глаз. Крепкий и ухоженный дом обшит коричневыми панелями, на окнах синие ставни. Из трубы красного кирпича поднимается струйка дыма. Я представляю, как тепло внутри, и эта картинка так контрастирует с холодной повозкой, что меня с новой силой бросает в дрожь.

За домом расположен большой красный амбар. Его двери закрыты, чтобы уберечь скот от снега и сохранить тепло внутри. За амбаром простираются обширные поля, припорошенные снегом.

В дверях дома появляется Джон Хилл. По-видимому, он увидел, как мы подъезжаем. На нем фланелевая рубашка и вязанная шапка. Во рту у него, как обычно, курительная трубка, из которой струится дымок, такой же, как из трубы на крыше дома. Это наводит меня на мысль, что они с домом чем-то похожи, как давно женатая супружеская пара.

Я жду Грейс, переводя взгляд с амбара на дом, не зная, откуда она появится. Через несколько секунд она выскальзывает через те же двери, что и отец. Темно-зеленое платье выглядывает из-под плотной парусиновой куртки на шерстяной подкладке. На ней тоже вязаная шапка, зеленая, под цвет юбки и глаз.

Эндрю машет рукой, и Джон поднимает руку в ответ. Я ясно вижу лицо Грейс, и от ее сияющей улыбки мне становится теплее. Длинный светлый локон выбился из-под шапки и падает налицо. Я тоже машу рукой, не в силах сдержать нетерпения.

Мы останавливаем повозку возле амбара, Джон и Грейс подходят нас поприветствовать. Джон объясняет дочери, какие припасы нужно собрать. Мы с Эндрю слезаем с повозки, и я рад, что на мне ботинки; снега насыпало уже на несколько дюймов, и, будь на мне простые башмаки, я отморозил бы ноги.

Грейс широко улыбается, но в первых же ее словах звучит упрек:

– Питер Барлоу, где твои пальто и шапка? Ты разве не видишь, что уже зима?

Я начинаю отвечать, но замолкаю. Внятного объяснения у меня нет.

– Принеси мальчику мое пальто. И шапку, – велит дочери Джон, она сразу срывается с места, и я с благодарностью киваю ему.

Джон выпускает дым из трубки и обращается к Эндрю.

– Вам понадобится много припасов, отец. Метель отрежет вас от остального мира на две, а то и на три недели.

– Да, мы тоже так думаем. Этим летом у нас был неплохой урожай, и, слава Богу, все животные здоровы. Мы возьмем то же, что и всегда, только в полтора раза больше.

– Я так и подумал. – Джон указывает трубкой на амбар. – Почти все, что вам нужно, отложено в амбаре. Осталось добавить еще кое-что. Я решил подождать с яйцами. Не давать же вам замороженные.

Возвращается Грейс с перекинутым через локоть бушлатом и черной шапкой в руке.

– Питер, держи. Папина куртка тебе великовата, – говорит она, критически окидывая меня взглядом. – Но ты хотя бы не замерзнешь.

Я надеваю куртку и сразу чувствую себя лучше. Она действительно висит на мне почти до колен, и моя худощавая фигура утопает в грубой ткани, но мне тепло, как жуку в июле, и это главное. Я натягиваю кепку, и Грейс одаривает меня еще одной улыбкой, от которой кровь приливает к моему лицу.

– Папа, мы с Питером сходим за яйцами, если ты не против.

– Погоди, – рассеяно говорит Джон, не сводя с Эндрю взгляда умных серых глаз под тяжело нависшими бровями. – Слышал, в приюте недавно ночью случился переполох.

Я вздрагиваю от этих слов, бросаю взгляд на Эндрю: интересно, как он отреагирует. Несмотря на мои расспросы, он не рассказал мне всего, что знает, но мне кажется, его что-то сильно беспокоит. По дороге на ферму я попытался снова поднять эту тему, но он не сказал ничего нового. Его история сводилась к следующему: мужчина был ранен и скончался. Я не хотел давить на него и выпытывать подробности, например, почему умер помощник шерифа и что это были за странный смех, выстрелы и крики.

И теперь я надеюсь, что, поскольку вопросы задает взрослый, ему он расскажет больше.

– Переполох? – переспрашивает священник, приняв самый невинный вид, и я едва сдерживаю смех. Эндрю хорош почти во всем, но лжец из него плохой.

– Ну, я не хочу лезть не в свое дело. – Джон поддевает снег носком ботинка, обнажая замерзшую траву и утоптанную землю. Я чувствую, как Грейс крепко сжимает мой локоть, словно до нее тоже долетели слухи и она с нетерпением ждет ответа Эндрю. – Просто шериф Бейкер был у нас. С трупом своего помощника в повозке. Заехал за едой и остался на чашечку горячего кофе. Мы разговорились. Много странного я услышал.

– Странного? – переспрашивает Эндрю, заметно встревоженный.

– Например, что сотворили с той девочкой.

– Папа, – тихо говорит Грейс, словно предостерегая его.

Джон, надо отдать ему должное, выглядит смущенным.

– Наверное, просто слухи, – с запинкой заключает фермер.

– Что ж, – говорит Эндрю, стряхивая маску невинности и принимая суровый вид, который я не раз у него замечал. Чаще всего, когда спрашивал его то, чего не следовало. – В природе человека стремиться к познанию.

Хилл задумывается на мгновение и кивает.

– В Книге Притчей Соломоновых сказано, что сплетник разлучает близких друзей. Так что лучше я прикушу язык и выдам вам припасы.

Эндрю усмехается, но выражение его лица не смягчается.

– Разумно.

– Хорошо. Пусть дети займутся делом, а мы с вами перекинемся парой слов в доме, сверим счета. Угощу вас бренди, может, у вас и румянец на щеках заиграет.

На пороге дома Эндрю поворачивается ко мне.

– Не загружай пока ничего в повозку. Соберите все, что можете. Нужно будет пересчитать припасы, прежде чем складывать их в ящики.

– Хорошо, отец, – отвечаю я.

Я чувствую тяжесть кожаной сумки под бушлатом, и мне не терпится вернуть Грейс ее книгу вместе с письмом, спрятанным внутри.

Он бросает на меня последний взгляд, не столько предостерегая от чего-то, сколько беспокоясь обо мне, но Грейс уже берет мою холодную руку в свою, удивительно теплую, и тянет меня к амбару.

– Я присмотрю за ним, отец Фрэнсис, не волнуйтесь.

Эндрю усмехается, а меня уводят прочь, словно на поводке.

Грейс тянет на себя большую амбарную дверь. Та с легкостью открывается наружу, отгребая снег в сторону. Грейс проскальзывает в затхлую темноту, я следую за ней.

Полумрак амбара рассеивает лишь свет, просачивающийся сквозь щели между досками в стенах и потолке. Внутри холодно, но здесь не гуляет ветер, поэтому воздух не такой промозглый. Грейс закрывает за мной дверь, снимает фонарь с крючка и достает коробок спичек из кармана.

– Одного фонаря нам хватит, как ты думаешь? – спрашивает она, уходя вглубь амбара.

Я чувствую запах животных, слышу кудахтанье кур, ржание лошадей. Нескольких коров, молчаливых и неподвижных, привели на дойку. Большинство лошадей, коз и коров остаются на пастбище. Позади амбара находится свинарник, и я слышу хрюканье. Воздух пропитан запахами навоза, сена и скота.

– А где щеночки? – спрашиваю я. Так я прозвал двух огромных собак Хилла.

– Спят в доме, – отвечает она. – Думаю, им не нравится холод.

Мы подходим к главному курятнику, который пристроен к внутренней стене амбара и защищен от хищников толстой проволочной сеткой. Здесь более двухсот кур, и собрать яйца будет непростой задачей. Я знаю, курицы исклюют мою руку до крови, но тем не менее мне нравится это занятие. У нас в приюте всего двадцать несушек, и среди них нет бройлеров; скудных запасов яиц на всех нас едва хватает, поэтому мы обязательно берем яйца с фермы Хилла. Помимо несушек, ферма может похвастаться еще примерно полусотней цыплят, отобранных для продажи на мясо, которые пасутся в отдельном загоне.

– Грейс, – начинаю я, разрываясь от желания поговорить с ней, прежде чем мы с головой уйдем в работу. – Я принес твою книгу. Трижды ее перечитал. Она замечательная и даже немного страшная местами.

Она бросает на меня косой взгляд, от которого щеки у меня снова вспыхивают.

– Это все?

– Конечно нет, – отвечаю я, волнуясь и нервничая. – Я кое-что тебе написал.

Она останавливается, поворачивается и делает шаг ко мне.

– Надеюсь, хорошее и длинное письмо.

Я сглатываю. Она совсем близко. Теплый свет фонаря освещает мягкие черты ее лица. Мои мысли путаются, словно разбросанные игральные кости.

– Слышал… – Я отворачиваюсь и откашливаюсь в дрожащую руку. – Слышал, эта зима будет суровой.

Грейс наклоняет голову, ее губы изгибаются в улыбке. Зеленые глаза сверкают, как драгоценные камни.

– Я уверена, вы справитесь.

Прежде чем я успеваю ответить, Грейс вешает фонарь на крюк, просовывает руки мне под пальто и обнимает за талию. Она пристально смотрит на меня. Я ничего не вижу, кроме ее зеленых глаз и золотистых волос.

Я оцепенел и не могу пошевелиться, но она справляется за нас обоих и нежно прижимается своими теплыми, влажными губами к моим. Я закрываю глаза и целую ее, прекрасно понимая, что по уши влюблен.

И что мое желание стать священником – уже пройденный этап.

24

Наверняка они слышали крик.

Это первое, о чем думает Джонсон, вернувшись в столовую. Все мальчики с тревогой смотрят на двери, когда он входит. Не слышно ни их тихих разговоров, ни звона столовых приборов, его встречает лишь море лиц с широко раскрытыми глазами, устремленными на него. Словно его обдает волной любопытства.

Джонсон большими быстрыми шагами проходит между столами к возвышению, где сидят отцы Уайт и Пул и ждут новостей.

Судя по их лицам, Уайт в замешательстве и чем-то встревожен, а Пул еле сдерживается, чтобы не вскипеть.

Джонсон пытается отмахнуться от того, что уловил боковым зрением. Он мог бы поклясться, что видел, как некоторые мальчики улыбались. И вовсе не дружелюбными улыбками. А хитрыми. Как у кота, проглотившего канарейку и сцепившего зубы.

Оказавшись лицом к лицу с Пулом, так близко, что видны красные изогнутые прожилки в его глазах, он шепчет:

– Отец, у нас проблема.

* * *

Пул и Джонсон стоят посреди часовни.

Подавив волну отвращения, Джонсон замечает, что раны больше не кровоточат.

Царит полная тишина, как будто они оказались внутри запечатанной гробницы. Бену приказано вернуться в спальню и оставаться там до дальнейших распоряжений. Ни при каких обстоятельствах он не должен общаться с другими мальчиками или рассказывать кому-либо об увиденном.

Уайту тем временем было поручено следить, чтобы никто из воспитанников не покидал столовую. Когда Джонсон попросил Пула пойти с ним, тот, конечно, спросил зачем. Спросил, что произошло. Потребовал ответа.

Но Джонсон повторил лишь: «Идемте со мной».

Ему совершенно не хотелось, чтобы из-за реакции Пула или Уайта ветерок острого любопытства мальчиков перерос в ураган.

И вот они стоят перед повешенным телом, пародией из плоти и крови на распятого Христа, двери часовни за ними наглухо закрыты. Прошла почти минута, а Пул все еще не сказал ни слова. Джонсон вспотел, нервы у него накалены, как горящие угли.

Наконец Пул нарушает это жуткое тягостное молчание.

– Снимите мальчика, – стальным голосом говорит Пул. – Он оскверняет дом Божий.

Джонсон вздрагивает от этого тона, от того, как ведет себя священник при виде такого ужасного зрелища, как этот… этот бедный ребенок. Он подается вперед, настороженно разглядывая большую лужу ярко-красного цвета, мерцающую в тусклом солнечном свете на выбеленном дереве алтаря. Тонкие красные завитки свисают, как нити, стекая с алтаря на дубовый пол. Так из мальчика вытекает жизнь.

Уже утекла. Утекла прочь… – думает он, чувствуя, как натянуты нервы. Как он сбит с толку.

Он придвигает один из стульев поближе к телу. Встав на него, он с легкостью дотягивается до вершины креста, на которую накинута петля из грубой потертой веревки. Такая же петля, завязанная на другом конце веревки, сжимает фиолетовую распухшую шею мальчика.

Они тоже становились на этот стул, когда вешали его? Когда повесили этого мальчика, как чертово украшение на гвоздь? А когда резали его вены, им пришлось встать на алтарь?

Опыт в таких вещах у Джонсона небольшой, но он думает, что Бэзил, скорее всего, был еще жив, когда ему вскрывали вены. Слишком много крови. Он представляет себе, как убийцы туго затягивают веревку на шее ребенка… как протаскивают его каким-то образом через входные двери в вестибюль, а потом в часовню, где раздевают его, вешают и безжалостно убивают.

Мальчиков было минимум трое. Один стоял на шухере. Двое набросились на Бэзила, застав его врасплох, затянули веревку на шее. Потом один побежал вперед на разведку, чтобы убедиться, что никто не увидит, как они будут тащить тело через…

– Брат Джонсон, быстрее.

Приказ Пула прозвучал так резко, что мысли Джонсона разлетелись, как щепки. Не медля ни секунды, он обхватывает Бэзила за талию одной рукой, другой снимает петлю с вершины креста и прижимает обмякшее тело к груди. Потом осторожно спускается со стула.

– Он такой легкий… – говорит Джонсон.

У него появляется странное ощущение, будто он покинул свое тело и со стороны наблюдает за происходящим. Он наступает ботинком в лужу крови, растекшуюся по полу, и морщится от отвращения. Потом просовывает другую руку под ноги мальчика, кладет его на алтарь, словно жертву.

– Пойду проверю, как там остальные. Хочу убедиться, что отец Уайт никого не выпустил из столовой. Отнесите тело в мои покои. – Пул вздыхает и качает головой. – Видимо, вам придется сделать гроб.

Пул поворачивается, направляясь к двери. Джонсон смотрит на тело, на кровь.

Как много крови.

– Отец?

Пул оборачивается, глядя вопросительно.

– Простите, отец, но разве вы не должны хотя бы осмотреть мальчика?

Лицо Пула невозмутимо, как вода в глубине.

– Мне достаточно того, что я видел, брат Джонсон. Отнесите тело в мои покои. Накройте его простыней. – Он поворачивается к выходу и добавляет: – Старой простыней, пожалуйста.

Лицо Джонсона вспыхивает. На него словно находит помутнение, он готов взорваться.

Это не по-людски, не по-людски!

– Отец Пул, – говорит он, удивляясь ноткам мольбы в голосе. – Хотя бы проведите над ним соборование.

Глаза Пула вспыхивают, словно сапфиры, твердые, холодные, непроницаемые.

– Соборование? Над тем, кто сам лишил себя жизни?

– Простите? – заикается Джонсон, в нем борются смятение, шок и гнев. – Отец, вы думаете, он сам это над собой проделал?

– Именно. – Ни один мускул не дрогнет на застывшем лице Пула. – А самоубийство – смертный грех, брат Джонсон. Теперь…

– Он всего лишь ребенок…

– Он грешник! – кричит Пул, спокойствие слетает с его лица, как разбитая маска, обнажая кипящую ярость. – Богохульный грешник, осквернивший мою часовню!

Джонсон склоняет голову. Слова ранят его, как удары кулаками. Пул замолкает на мгновение, чтобы успокоиться, вытирает рот и продолжает, отвернувшись:

– Постарайтесь, чтобы вас никто не видел.

С этими словами Пул быстрым шагом выходит из часовни, оставляя Джонсона наедине с телом Бэзила.

Он поднимает взгляд на крест, затем сморит на мальчика, лежащего на алтаре, и погружается в свои мысли. Просчитывает варианты. Он обшаривает пол вокруг алтаря в поисках ножа, которым мальчик мог бы вскрыть себе вены… но ничего не находит.

Это не самоубийство, ты, бездушный ублюдок.

– Кто же тебя там повесил, сынок? – тихо спрашивает Джонсон, глядя на отекшее личико ребенка.

Он поднимает хрупкое тело, пустую оболочку, прижимает его к груди, не обращая внимания ни на кровь, пачкающую его черную расу, ни на слезу, стекающую у него по щеке.

– Кто мог совершить такое кощунство?

Бэзил – безжизненное лицо, безвольно свисающие руки и ноги – ничего не отвечает.

25

Мы спускаемся с холма, и ферма исчезает, растворившись в белой дымке горизонта.

Два часа пути мы проводим в молчании, наслаждаясь свежим воздухом, извилистой дорогой, холмами и долинами.

Чем дальше мы отъезжаем, тем больше я радуюсь, что Джон и Грейс настояли, чтобы я оставил себе шапку и старый бушлат. Джон сказал мне, похлопав по плечу на прощание, что этот бушлат очень пригодился ему во время Гражданской войны, когда он служил на бронированном пароходе «Филадельфия». Грейс до этого уже рассказывала мне историю своего отца. Военно-морской флот отправил его в отставку после окончания войны, как и почти всех его сослуживцев. Пряча от меня глаза, она рассказала, что они купили ферму и переехали сюда из города, когда заболела мать. Джон надеялся, что чистый воздух и сельская жизнь пойдут ей на пользу.

Когда Грейс было шесть, ее мать похоронили прямо за домом.

Так что да, я был рад этому бушлату, даже если мне было не совсем удобно принимать его в дар. Мне казалось, что вместе с ним я надел на себя часть истории Джона Хилла. Частичку его горя.

– Не волнуйся, ты дорастешь до него, – сказал Джон, взъерошивая мне волосы.

Когда он это сделал, глаза защипало от слез. Отцовский жест. Та близость, которой я жаждал всю свою жизнь, та любовь, которую у меня отняли выстрелы и наш охваченный пламенем домик.

С некоторой тревогой я думаю о том, догадывается ли Джон о серьезности моих намерений в отношении его дочери. Одновременно отрезвляющая и… неоднозначная мысль. Интересно, есть ли какие-то подозрения у Эндрю. Когда Джон по-отцовски взъерошил мне волосы, на лице священника промелькнула грусть. Мимолетная грусть, но я ее заметил. У него был вид ребенка, у которого отнимают игрушку. Или отца, который понимает, что его сын хочет покинуть его. И, возможно, никогда не вернется.

Под бушлатом я прижимаю к себе сумку, нагруженную книгами из библиотеки Грейс, среди которых и одна совсем новая, а еще стопку страниц, исписанных от руки. Наши письма друг другу с годами становились все длиннее, их все труднее было прятать между страницами книг. Удивительно, что Эндрю не пронюхал о нашей секретной переписке…

И тут меня пронзает одна мысль.

Я смотрю на другой конец шаткой скамьи, где сидит Эндрю с вожжами в руках, и впервые в жизни мне приходит в голову нечто настолько большое, настолько волнующее, что оно овладевает моим сознанием и взрывается озарением. Я понимаю, нет, осознаю факт, который, как мне кажется, я всегда знал. Факт, в котором я, возможно, не хотел признаваться самому себе.

Эндрю правда относится ко мне, как к сыну.

И с этой точки зрения мои секреты и его потеря выглядят совсем иначе, обретают гораздо более важное значение.

Что он сделает, когда я скажу ему, что решил не становиться священником? Что он будет делать, когда однажды, и я надеюсь, достаточно скоро, я навсегда покину приют?

Эти мысли беспокоят меня, и письмо в сумке с книгами больше не вызывает у меня ни гордости, ни восторга. Мне даже думать неприятно об этом моем маленьком секрете. Теперь я его стыжусь.

Словно прочитав мои мысли, Эндрю искоса смотрит на меня.

– Что?

Я качаю головой и смотрю на проплывающий мимо пейзаж. Лучше пока не делиться своими мыслями.

Мы молчим, а повозка поскрипывает под тяжестью накрытых брезентом и надежно закрепленных припасов. Стук лошадиных копыт смягчается слоем свежевыпавшего снега, от их дыхания в морозном воздухе поднимается пар.

Должно быть, я замечтался, потому что слышу вопрос Эндрю, только когда он повторяет его, повысив голос.

– Какую книгу она дала тебе на этот раз, Питер? – спрашивает он.

Я вспоминаю темно-зеленую обложку, мерцание золотого тиснения. Грейс говорит, что эта книга у нее не очень давно, она получила ее несколько лет назад. Это подарок на день рождения от отца, купленный во время поездки в город.

– «Гекльберри Финн», – отвечаю я. – Фамилия автора Твен.

Эндрю бросает на меня настороженный взгляд.

– Чудесно. Книга о непослушном, не по годам развитом мальчике. То, что доктор прописал.

Он смеется, и я смеюсь вместе с ним; идея прочитать о приключениях непослушного мальчика будоражит меня почти так же сильно, как еще не прочитанное письмо Грейс.

Почти.

– Если честно, Питер, я ее не читал. Только слышал осуждающие отзывы.

– Эндрю, если вы думаете, что она содержит что-то неприличное, я не буду ее читать, клянусь.

Я говорю искренне. Я не хочу расстраивать Эндрю, и я не хочу выходить за рамки приличий и показаться неблагодарным. И уж тем более вести себя вызывающе.

Но он машет на меня рукой.

– Все в порядке. – Он задумывается на мгновение, и я жду, что он еще скажет. Он выглядит огорченным, на его покрасневшем от ветра лице блуждает болезненная улыбка. – Если честно, меня больше беспокоит письмо, спрятанное в книге.

Я чувствую, что краснею, и отвожу взгляд. Щеки покалывает, то ли от прилива крови к замерзшему лицу, то ли от порывов ледяного ветра. Я словно отключаюсь, и у меня возникает не совсем неприятное ощущение парения.

Чтобы сосредоточиться и собраться с мыслями, я устремляю взгляд на далекое голое дерево, чернеющее на фоне бледного полотна снега и неба. В первый момент мне хочется пропустить его замечание мимо ушей, но в глубине души что-то подсказывает мне, что сейчас, возможно, как раз подходящий момент, чтобы рассказать все открыто. Посвятить Эндрю в свой секрет. Мы уже рядом с приютом, поэтому я решаю не уходить от темы. По крайней мере, я избавлюсь от чувства вины за то, что скрываю от него переписку и свои чувства к Грейс.

– Вы злитесь на меня?

Эндрю вздыхает.

– Нет, конечно, нет. Это твое личное дело, оно меня не касается.

Я удивленно смотрю на него.

– Правда? Мне кажется, у Пула другое мнение.

Легкая улыбка – искренняя улыбка – преображает лицо Эндрю.

– Я не отец Пул, – с нажимом говорит он, но я вижу, что он тут же сожалеет о столь резком высказывании. – Не знаю, хорошо это или плохо.

Я не отвечаю. Я не могу сказать ничего такого, что облегчило бы его чувство вины. Я снова ищу глазами дерево, но оно скрылось из виду. Я вижу лишь бесконечное небо беспримесного серого цвета.

– Питер, я беру тебя с собой на ферму за компанию и еще чтобы мы могли поговорить с глазу на глаз о твоей учебе…

При упоминании моего обучения у меня ком встает в горле. Я проглатываю его, но храню молчание. Мне интересно, как он объясняет, зачем берет меня на ферму. Мы никогда не говорили об этом, и я впервые задумываюсь о его мотивах.

– Но еще я беру тебя с собой из-за Грейс. Не пойми меня неправильно… Я не собираюсь сводить вас вместе…

Он запинается, и я едва сдерживаю улыбку.

– Продолжайте, – озорно говорю я.

Он удивленно смотрит на меня и начинает смеяться.

– Хорошо, спасибо. Я пытаюсь сказать, что в первый раз я взял тебя с собой, чтобы ты познакомился с другим ребенком, за пределами приюта. Я считал, что тебе это будет интересно.

– Вы хотите сказать, с девочкой?

Он хмурится.

– Не совсем. Однако да, через несколько лет мы с Джоном заметили, что вы все сильнее привязываетесь друг к другу, сближаетесь самым естественным и невинным образом. Честно говоря, за вами было приятно наблюдать. Величайший божий дар – наша способность любить других. И наблюдать, как зарождается любовь… все равно что наблюдать за расцветающимсадом.

Его слова и тон сбивают меня с толку.

– Но ведь это недопустимо.

– Для священников, Питер. Но ты же пока не священник, правда? Кроме того, мы можем дружить с женщинами. Это не запрещено. Но, знаешь, сын мой, что я хочу сказать… Мне известны твои чувства к Грейс, в этом нет ничего постыдного, ты не должен стесняться или испытывать чувство вины.

Я ошеломлен этим открытием, у меня кружится голова. Я вцепился в бушлат, как будто пытаюсь удержать привычный мир, который, кажется, переворачивается, корчится, рушится. Это завораживает, но одновременно и причиняет боль.

Прежде чем я успеваю ответить, Эндрю продолжает:

– Фредерик Дуглас однажды написал: «Ни один человек не может унизить душу, которой я наделен». Может, я немного отхожу от оригинала. Но он имел в виду не жизнь во Христе, а силу человеколюбия, умение подняться над притеснителями, сделавшими его рабом. Он говорит о том, что каждый должен быть верен себе, тому человеку, кем он по сути является. – Эндрю на мгновение замолкает. Когда он снова начинает говорить, в его голосе слышится печаль, которая разрывает мне сердце. – Мне хочется думать, что это утверждение относится и к тебе. Питер, как бы ты ни решил поступить со своей жизнью, знай, твоя душа будет всегда принадлежать только тебе. Ничто и никто не сможет унизить ее, если ты останешься верен самому себе.

Я задумываюсь об этом, и меня переполняют идеи, видения будущего, странные мысли о моей бессмертной душе. О том, что значит контролировать свою судьбу.

– Питер, ты…

Внезапно Эндрю замолкает, как будто слова застревают у него в горле. Он отворачивается от меня, устремив взгляд на горизонт. Я чувствую, что он напряжен и не может продолжать.

Словно физически не может сформулировать свою мысль.

Я почти не хочу этого слышать. Как будто я всю свою жизнь ждал, когда меня отпустят, но когда приходит время, я стою на краю и никто меня не удерживает, а далеко внизу раскинулся манящий мир. Все мои надежды и мечты лежат там, скрытые далеким туманом. Но впереди меня ждет долгое падение. Одинокое, пугающее падение в тайну непостижимого будущего.

Когда Эндрю смахивает слезу, я делаю вид, что не замечаю этого. Помолчав, он откашливается и продолжает, его голос звучит уже смелее, увереннее.

– Постижение Христа никогда не происходит в темной комнате, Питер, – говорит он торжественно. – Оно происходит на свету. Невозможно найти Господа, сбежав от мира и спрятавшись вдали от всех, а только там, где ты уже находишься. Если спрятать от тебя Грейс, спрятать от тебя этот мир, то это не поможет тебе определиться, какой путь в жизни выбрать Ты должен полностью осознавать последствия своих решений, рассматривать их со всех сторон. Только тогда ты сможешь быть уверен, что сделал правильный выбор.

– Я понимаю, отец.

– Правда? – говорит он, и в его голосе звучит приятное удивление. Он кивает и глубоко вздыхает. – Хорошо.

– Спасибо, Эндрю.

Он снова улыбается и щелкает поводьями, подгоняя лошадей.

– Не за что, Питер. Не за что.

Мы проезжаем знакомые места. Я узнаю возвышенность, за которой раскинулась долина. Наша долина. Дом уже близко.

– Кроме того, – говорит он, повеселев, – мы же друзья, верно? И я бы не хотел потерять твое доверие из-за нескольких книжек и… дружеских, назовем их так, писем от девушки.

Я начинаю смеяться. Я странно взволнован и смущен, мне кажется, я никогда еще не был так растерян.

– Только будь осторожен, Питер, – говорит он. – Скрывай свои чувства, как прятал бы золотые монеты от тех, кто может обворовать тебя, вытащить их у тебя из кармана.

– Я буду осторожен.

– Хорошо, хорошо. Знаешь, когда мне было столько же, сколько тебе, я… – Эндрю замолкает и смотрит вперед. Я слежу за его взглядом. – О нет…

Эндрю не сводит глаз со здания приюта, полностью показавшегося перед нами.

– О Боже, нет…

Первое, что я замечаю: парадная дверь в приют Святого Винсента открыта нараспашку.

Потом вижу брата Джонсона, идущего от сарая с прямоугольным сосновым ящиком на плече. Даже если забыть о последних событиях, мы оба понимаем, что это.

Гроб.

Он несет его к зданию приюта.

Эндрю громко подгоняет лошадей и щелкает поводьями. Повозка ускоряется, и оставшийся путь по узкой заснеженной дороге мы проезжаем чуть ли не галопом.

Привезли еще одного больного?

Но в глубине души я знаю, что дело не в этом. Чушь…

Гроб слишком маленький для взрослого человека.

Он детский.

26

Странные дела творятся.

Дэвид сидит на своей кровати скрестив ноги и снова и снова оглядывает общую спальню. Окна на противоположной стене темнеют, приближается вечер. Все воспитанники уже несколько часов сидят взаперти. С самого обеда.

Если кому-то требовалось выйти в уборную, отец Уайт предупреждал, чтобы тот быстро делал свои дела и немедленно возвращался, иначе его ждет наказание, а потом пристально наблюдал за ним из дверей приюта. Дэвид любит подшучивать над стариком Уайтом, но не в этот раз. Уж слишком грозно пылали его глаза, когда он давал эти указания.

Всех отправили в общую спальню. И не выпускали.

Всех, кроме Питера.

И Бэзила.

– Это просто ужасно, – по-детски стонет Финнеган, что не удивительно, ведь он и есть ребенок.

Они с Джонатаном сидят на соседней койке, болтая ногами, и смотрят на Дэвида, словно у того есть ответ на вопрос, что здесь происходит.

– Скоро стемнеет, – добавляет Джонатан, подражая жалобному тону своего лучшего друга. – Значит, нас не выпустят на прогулку.

– Мы хотим поиграть на снегу, – добавляет Финнеган.

У этой парочки мысли настолько сходятся, что Дэвиду кажется, будто он слышит один жалобный и ноющий голос. Очень надоедливый голос.

Чтобы отвлечься, он открывает верхний ящик комода и достает колоду карт. Он едва сдерживает улыбку, когда видит, как расширяются глаза ребят, вздыхает и протягивает им колоду.

– Знаете какие-нибудь игры?

Они оба кивают. Финнеган отвечает:

– Конечно, я умею играть в «Пьяницу».

Джонатан осторожно берет колоду у Дэвида. Потрепанные карты аккуратно скреплены толстой резинкой.

– Если хоть одну карту потеряете…

Они снова синхронно кивают.

Дэвид встает и оставляет близнецов предоставленными самим себе. Он начинает ходить туда-сюда, присматриваясь к лицам.

Большинство детей лежит на кроватях и читает религиозные брошюры, полученные от священников, или утыкается в скучные книги из маленькой приютской библиотеки. Он обращает внимание, что рядом с Бартоломью мальчиков не больше, чем обычно, но лица их изменились. Они шепчутся в углу, словно коварные мыши, планирующие освежевать кота.

Он останавливается перед кроватью Бена. До сих пор никто, сколько они ни пытались, так и не смог выяснить у него, почему он орал как резаный. Но Дэвид считает, что пришло время добиться от него ответа.

Бен прячется под одеялом с того момента, как из столовой в спальню, словно заключенных, привели остальных мальчиков. Сначала всем не терпелось его разговорить, но через некоторое время они потеряли к нему интерес. Надо сказать, что с Беном мало кто хочет общаться, и, когда Питера нет, он обычно прячется в свою ракушку. Теперь он делает это буквально.

Тем не менее Дэвид садится на соседнюю кровать, сейчас пустующую. Он пытается вспомнить, на чьей койке сидит, но решает пока отложить этот вопрос и сосредоточиться на Бене. Скорее всего, это кровать одного из «последователей» Бартоломью, думает он.

– Бен. – Он легонько бьет ногой кровать Бена.

К его удивлению, одеяло, прикрывающее голову мальчика, сползает вниз, и показываются темные глаза, красные от слез и усталости.

– Привет, – говорит Дэвид.

Бен секунду смотрит на Дэвида, затем его глаза снова скрываются под одеялом, как пара испуганных кроликов.

– Уходи, – ворчит он.

Дэвид оглядывается, не подслушивает ли кто-нибудь их разговор. Но кровать Бена – последняя в ряду, ближайшая к двери, и в их сторону никто даже не смотрит.

– Я хочу знать, почему ты орал как резаный, – начинает Дэвид.

Сначала он подумал, что кричал Бэзил, но логика подсказывала другое. В столовой зале отсутствовали только три мальчика: Бен, Питер и Бэзил, и только один из них вернулся. У Дэвида плохое предчувствие, что с Бэзилом что-то случилось. Остается только надеяться, что его найдут в целости и сохранности, где бы он ни был. Пока же узнать что-то можно только у Бена.

– Мне жаль, что ты пропустил обед. Слушай, на ужине я отдам тебе половину своей порции, ладно? Садись рядом со мной, и я о тебе позабочусь.

Бен всхлипывает, и одеяло сползает ему на нос. Тусклый взгляд немного оживляется, глаза внимательнее смотрят на Дэвида.

Нет лучшего средства добиться ответа, чем предложить еду голодающему ребенку, печально думает он, но улыбается Бену и надеется, что его улыбка излучает доброту. Искренность. Он наклоняется ближе, понижает голос до шепота.

– Но сперва расскажи мне, что ты видел.

Нахмурив лоб, Бен прячет глаза.

– Не могу… – отвечает он. – Не скажу.

Дэвид кладет руку на плечо мальчика. Сквозь одеяло он чувствует жар его тела.

– Хорошо, хорошо. Не рассказывай. Давай я попробую догадаться, а ты мне скажешь, в чем я не прав.

Дэвид замолкает, но Бен не отвечает. Принимая это за знак согласия, он продолжает.

– Я знаю, что ты видел, что случилось с Бэзилом.

Лицо Бена застывает, как будто он вспоминает что-то ужасное. Дэвиду кажется, что он напуган. Он похож на мальчика, который увидел что-то немыслимое. Шокирующее. Что-то, чего он не сможет забыть до конца жизни. Неужели все так плохо?

– Наверное, он ранен? – говорит Дэвид, стараясь не нагнетать. Звучать естественно. Хотя внутри у него все переворачивается. Он ищет в глазах Бена подсказок, подтверждения. – Кто-то сделал с ним что-то ужасное? Избил?

Бен смотрит на него затравленным взглядом, и сердце Дэвида помимо его воли разрывается от жалости к ребенку. Бен слегка качает головой. Слезы снова текут по его щекам пропитывая тонкую подушку.

– Хуже, – шепчет он, словно произнося проклятье.

Дэвид выпрямляется, его мысли мечутся, нервы напряжены.

Хуже?

Он снова наклоняется и спрашивает тихо, но более настойчиво:

– Что ты имеешь в виду, Бен? Что значит «хуже»?

Бен плачет. В его сдавленных рыданиях под одеялом слышатся отчаяние и ужас. Наконец он рассказывает, что знает.

– Его повесили.

По телу Дэвида пробегают мурашки – с головы до ног. Ледяные щупальца скользят по затылку, цепляются за уши, спускаются по рукам. У него перехватывает дыхание.

– Я не понимаю, – говорит он, словно во сне. Потом пытается вернуться к реальности, зная, что это невозможно. – Что ты такое говоришь, Бен? Он совершил самоубийство? Повесился?

Бен снова качает головой, и ледяные щупальца удлиняются, плотнее обвиваются вокруг тела Дэвида. Они сдавливают его ноги, живот, грудь, сердце. Тело онемело. Он словно замороженный.

– Он висел высоко, – говорит Бен сквозь сдавленные рыдания, его едва слышно. – На кресте, в часовне. Он был совсем голый, Дэвид, и… его изрезали.

Дэвид наклоняется к Бену так близко, что чувствует его кислое дыхание, острый запах ужаса щиплет ноздри. Он не может поверить тому, что ему говорят, но в то же время верит каждомуслову.

В душу Дэвида закрадывается еще одно чувство. Оно кажется почти знакомым. Оно похоже на то, что он однажды испытал, будучи совсем маленьким, когда Пул избил его ремнем. Он помнит, что подумал тогда: на этот раз все по-другому, потому что Пул не останавливается. Тот бил его снова и снова, так, как не бил еще никогда, проклиная, молясь и продолжая бить… Дэвид подумал тогда, что сейчас умрет. Думал, что на этот раз старик доведет дело до конца. Наконец убьет его. Он был таким маленьким. Слишком маленьким, чтобы защитить себя. Слишком маленьким, чтобы дать отпор.

Он сглатывает и прогоняет это воспоминание, заставляет себя посмотреть в испуганные, измученные глаза Бена.

– Продолжай, Бен. Но больше не ври. Скажи правду.

Бен ничего не говорит и лишь едва заметно кивает.

– Ты хочешь сказать, что кто-то с ним такое сделал? Бен, ты хочешь сказать, что кто-то убил Бэзила?

Бен не отвечает. Он смотрит рассеянным, отстраненным взглядом, как будто его сознание решило отключиться в целях самозащиты. Защитный механизм, позволяющий не нанести вред детскому рассудку…

Кто-то кашлянул.

Дэвид поднимает голову, смотрит поверх плеча Бена в дальний конец комнаты, на группу из семи или восьми мальчиков в разномастной одежде, со взъерошенными волосами, во главе с Бартоломью.

И все они смотрят прямо на него.

Дэвид встает, и теперь ледяные щупальца соскальзывают, падают на пол и разбиваются, как осколки стекла. Далекие, болезненные воспоминания детства вспыхивают, как сухая бумага, к которой поднесли огонь; они превращаются в пепел и вылетают из головы.

В теле рождаются новые ощущения. Новые эмоции пускают корни и разрастаются в его сознании.

Злость. Ярость. Ненависть.

Он вспоминает маленького Бэзила, как тот смеялся, шутил. Самый беззащитный ребенок из всех.

И теперь уже другая эмоция вспыхивает глубоко в его глазах, сжимает горло, заставляет пальцы сжаться в кулаки. Жажда возмездия.

Он оставляет Бена лежать и направляется между койками в дальний конец спальни. К мальчикам, сидящим в кругу. К тем лицам, которые наблюдают за ним. Некоторые из них дерзко ухмыляются. Некоторые хмурятся. В центре сидит Бартоломью с безмятежным, почти скучающим видом.

Первым к нему навстречу встает Саймон. Ласковый Саймон…

– Привет, Дэвид, – произносит он спокойно, но в его глазах читается другое. Они говорят: «УХОДИ».

Дэвид игнорирует его и смотрит на Бартоломью.

– Парни, вам известно, что вообще произошло? Что с Бэзилом?

Саймон делает шаг вперед. Дэвид учащенно дышит, его сердце бешено колотится в груди. Он поворачивается к Саймону и тоже делает шаг вперед, смотря на того сверху вниз.

– Что ты собираешься делать, гребаный подлиза?

Саймон вздрагивает, но не двигается.

Дэвид снова смотрит на Бартоломью.

– Я задал тебе вопрос, черт тебя возьми. Отвечай.

Саймон поворачивается к Бартоломью, затем снова к Дэвиду.

– Будь осторожен, Дэвид. То, что здесь происходит, не доступно твоему пониманию, – отвечает Саймон и улыбается. – Но скоро ты все поймешь.

– Да неужели? – говорит Дэвид, чувствуя, как сжимаются его кулаки, как вибрируют энергией его мышцы. Он не оборачивается, но по внезапной тишине понимает, что взгляды всех в спальне прикованы к нему.

Саймон делает полшага влево, и Дэвиду приходится смотреть на него, а не на Бартоломью.

Дэвид испепеляет его взглядом.

– Говори, что знаешь. Немедленно.

У Саймона озадаченный вид, его взгляд блуждает по спальне в поисках кое-кого другого. Бена.

– Что именно он тебе сказал?

Теперь Дэвид делает шаг в сторону, закрывая Саймону обзор. Он хочет, чтобы тот видел только его ярость.

– Смотри на меня, ты, рыжий придурок. Я задал тебе вопрос.

Саймон поднимает на него глаза, но в них нет ни страха, ни беспокойства. И в этот момент Дэвид чувствует, что его запал уходит.

Саймон выглядит… старше. И это еще не все.

С его глазами что-то не так, думает Дэвид.

– Саймон, не надо, – просит Бартоломью, вставая.

Он делает шаг вперед и кладет руку Саймону на плечо. Саймон улыбается Дэвиду, вновь сама невинность, и садится.

– Прости, Дэвид. Слушай, посиди с нами. Мы сможем все обсудить.

Но Дэвид чувствует, что огонь внутри потух. Горячая решимость сменилась чем-то холодным и скользким. Он не может больше ухватиться за нее, не ощущает биение праведного гнева. Что-то здесь не то. Что-то в этих мальчикахне так.

– Все в порядке, спасибо, – коротко говорит он.

Когда Бартоломью делает шаг вперед, Дэвид, к собственному удивлению, отступает.

– Уверен? – спрашивает тот, его темные глаза расширяются, кривятся уголки тонких красных губ. Дэвиду приходит в голову, что он похож на лиса, который только что забрался в курятник.

На хитрого, голодного лиса с острыми как бритва зубами.

Бартоломью наклоняется к нему и шепчет:

– Мне надо кое-что тебе сказать.

Оглянувшись, Дэвид ловит на себе взгляды ребят. Испуганные, растерянные.

– Может, позже, – отвечает он, стараясь говорить как можно безразличнее, пытаясь перебороть пронизывающий страх.

К своему стыду, он понимает, что отступил еще на шаг назад. Он пятится от мальчика, который младше его.

Бартоломью улыбается, обнажая зубы.

– Позже так позже.

Он отворачивается от Дэвида и возвращается к остальным. И вот они уже болтают и смеются, словно Дэвида не существует.

Словно убийство их совершенно не волнует.

Дэвида всего трясет, когда он возвращается к своей кровати.

С соседней койки он слышит бормотание Майкла, горячо повторяющего молитву за молитвой.

– Эй, Майкл, – громко произносит он – жалкая попытка успокоить нервы. – Помолись за меня тоже, приятель.

Майкл не отвечает, и Дэвид не видит его лица, потому что тот с головой накрылся одеялом. Все прячутся, думает он. Может, мне тоже стоит спрятаться.

– Ладно, забудь. – Он сердито вздыхает, пытаясь уложить в голове, что же все-таки происходит в приюте Святого Винсента. – Не обращай на меня внимания.

Погруженный в свои мысли, Дэвид не замечает, как на белом одеяле Майкла проступают, разрастаясь, пятна крови. Он не видит, как неестественно напряжено лицо маленького мальчика, как широко раскрыты его безумные глаза, избавлен от ужасного зрелища, как Майкл обкусывает свои окровавленные пальцы почти до мяса.

27

Повозка останавливается перед приютом Святого Винсента.

Мы с Эндрю провожаем глазами Джонсона с гробом в руках, который исчезает внутри здания, даже не отреагировав на наше приближение.

– Эндрю…

Но Эндрю резко поднимает руку, не давая мне договорить. Он не отрываясь смотрит туда, где только что прошел Джонсон, – на цепочку больших черных следов на свежем снегу, ведущих от сарая ко входу в приют.

– Погоди, Питер. Я… мне нужно подумать.

Какое-то время я сижу тихо. Мне не терпится вылезти из повозки и выяснить, что произошло. Но я терпеливо жду, позволяя Эндрю самому решить, как лучше поступить.

Наконец он поворачивается ко мне, судя по лицу, он очень встревожен. Он говорит тихо и торопливо. И ведет себя так, что я начинаю паниковать.

– Иди найди мальчиков. Узнай, что… нет, прости, выясни, кого не хватает. Я поговорю с братом Джонсоном.

– Но припасы…

– Не волнуйся о припасах. Я о них позабочусь. Брат Джонсон мне поможет. И работники из кухни. Просто… тебе лучше идти. Я найду тебя позже, ладно? Расскажешь, что выяснил.

Я киваю и слезаю с повозки. Я лучше Эндрю знаю, что ответы нужно искать не у Джонсона, а у моих собратьев. Священники недооценивают нас, сирот, недооценивают нашу способность выяснять правду о том, что от нас скрывают.

Я вхожу в открытые двери приюта, быстро прохожу через вестибюль и поднимаюсь по лестнице. Захожу в гардеробную, только убедившись, что там пусто. Злясь на себя за робость, я вешаю бушлат Джона Хилла на деревянный колышек, а шерстяную шапку кладу на полку рядом со своей.

В спальне меня неприятно поражает поведение ребят. Я ожидал суматохи, громких голосов, обмена сплетнями и возбуждения.

Но атмосфера здесь больше напоминает гробницу.

В спальне тихо. Слишком тихо.

Как и накануне, группа мальчиков собралась в дальнем конце длинного помещения. Я замечаю, что Дэвид сидит на своей койке и наблюдает за мной. В его глазах я читаю одновременно нетерпение и испуг… и что-то еще. Предостережение?

Я бросаю сумку рядом с кроватью и осматриваю спальню. Я пытаюсь пересчитать детей по головам, вглядываюсь в их лица, но мальчики разбрелись по всей спальне, а не сидят на своих обычных местах. Я сажусь на кровать, снимаю ботинки, мне не терпится переобуться в сухую обувь. Подходит Дэвид и встает возле моей кровати. Он сжимает и разжимает кулаки, рот похож на мрачную линию. Он сам не свой, и это беспокоит меня едва ли не сильнее, чем могильная атмосфера в спальне.

Дэвида не просто выбить из колеи. Он отгородился двойной стеной от этого мира, от потребностей и чувств тех, кто его окружает. Я никогда не винил его за это. Мы все делаем то, что должны, чтобы выжить. Но я не припоминаю, чтобы его лицо выражало что-то, кроме презрения. Все чувства, которые вызывают или не вызывают у него те или иные события, наказания или серьезные происшествия, он прячет глубоко внутри, и никто о них не знает, кроме него. И я знаю, что это именно то, чего он хочет.

Я никогда не видел Дэвида таким потрясенным. Это было все равно что впервые увидеть, как плачет взрослый. Как тот, кого вы считали неуязвимым, предстает надломленным и раздавленным. Я хорошо помню, как впервые увидел мамины слезы. Тогда в первый раз в жизни я почувствовал себя по-настоящему беззащитным. И в опасности. Потому что если наших родителей можно так обидеть, шокировать или довести до отчаяния, то на что надеяться нам?

Что-то похожее я испытал, увидев, в каком состоянии Дэвид. До этого момента я не осознавал, как много значили для меня его самообладание и уверенность. В каком-то смысле именно благодаря им я позволял себе быть таким искренним и ранимым с другими детьми. Мы с ним давали друг другу то, чего каждому из нас не хватало.

Теперь настал мой черед быть сильным и мужественным.

Мне придется стать таким.

– В чем дело? – спрашиваю я. Хорошо, что мой голос звучит так спокойно, надеюсь, это поможет ему прийти в себя. – Расскажи мне все.

Дэвид глубоко вздыхает; его руки разжимаются, черты лица смягчаются. Он садится в изножье моей кровати, обводя комнату взглядом, словно ожидая внезапного нападения откуда угодно.

– Питер, все плохо.

– Ладно, – говорю я.

Он смотрит мне в глаза и произносит тише:

– Дело в Бэзиле.

Я думаю о том маленьком гробе, и у меня сжимается желудок.

Нет. Не может быть.

– Что с ним?

– Питер, – говорит он и громко сглатывает.

Дэвид еще раз нервно оглядывается по сторонам, словно опасаясь, что нас могут подслушивать. Он пытается вести себя как ни в чем не бывало, но я вижу, что он только притворяется, как будто не хочет показывать, как ему страшно и больно. Но в чем дело? И в ком?

Поколебавшись, он смотрит мне прямо в глаза и произносит вполголоса:

– Они убили его, Питер.

От этих слов в голове затуманивается. Я не понимаю, что он говорит, не знаю, что ответить. Я качаю головой.

– Что за бред ты несешь? – говорю я.

Он кивает, словно ожидал такой реакции.

– Знаю, звучит безумно. Но это правда. Бэзил мертв, Пит. Его убили.

Слова повисают в воздухе между нами, как бабочки, которых мой неповоротливый рациональный разум пытается поймать. Он выдыхает и медленно садится, опустив голову, сцепив руки между колен. Какое-то время мы сидим молча. Наконец я оглядываюсь по сторонам, ища Бэзила.

Он что-то неправильно понял. Здесь какая-то ошибка.

– Мне жаль, я знаю, как сильно ты его любил, – говорит он. – Бен видел его труп. Кто убил неизвестно, но они повесили его и вскрыли ему вены. Это какое-то безумие.

Я лишь киваю в ответ, не обращая внимания на разливающуюся в животе пустоту. Мне нужно время, чтобы все это осознать. Когда я кое-как справляюсь с эмоциями и уже могу говорить, мне удается прошептать:

– Кто?

Дэвид пожимает плечами.

– Другие, – говорит он.

Как будто это все объясняет.

Если это вообще поддается объяснению.

Прежде чем я успеваю расспросить его подробнее, двери спальни распахиваются. Большинство лежавших мальчиков садятся на кроватях. Некоторые встают. Ребята, собравшиеся в дальнем конце, тоже встают – хотя и с неохотным видом, небрежно – и все вместе оборачиваются к вошедшим.

Мы с Дэвидом тоже поворачиваемся к дверям.

Отец Пул, с серым и измученным лицом, стоит у входа. За ним брат Джонсон, отец Уайт и Эндрю.

Не дожидаясь вопросов, Пул громко объявляет:

– Бэзил мертв.

Раздается чей-то плач, но большинство молчит.

Жестокие слова шокируют, но уже не оставляют сомнений. Я закрываю глаза и бормочу молитву за упокой его души.

– Завтра утром состоится служба, – продолжает он, его гулкий голос припечатывает мою скорбь. – Ровно в девять, в часовне. За десять минут я позвоню в колокол. Вы все обязаны быть там…

Некоторые начинают перешептываться, спальня наполняется гулом.

– Молчать!

Голос Пула словно хлыст, щелкая которым, он снова приковывает к себе внимание. Самодовольное выражение пробегает по его лицу. От одной этой мысли меня тошнит.

– Я понимаю, что у многих из вас есть вопросы. И понимаю, что случившееся стало для всех нас шоком. Поэтому мне кажется, что самое лучшее сейчас – это просто быть откровенными и выложить все начистоту. Думаю, мальчики, вы должны знать правду, какой бы она ни была.

Раздается общий ропот, кто-то качает головой. Младшие хнычут.

Шагнув вперед, Эндрю шепчет что-то на ухо Пулу. Я не слышу его, но знаю, что он просит Пула вывести младших детей из спальни. Так сделал бы Эндрю. Так сделал бы я.

Пул раздраженно качает головой и отмахивается от Эндрю, как от надоевшей мухи.

– Так что давайте сделаем это. Ведь мы не хотим, чтобы у нас дома все перешептывались, сплетничали и скрывали правду. – Пул прочищает горло. Надо отдать ему должное, каким бы потрясенным он ни казался, он быстро справляется с любыми эмоциями, прикрываясь привычным невозмутимым выражением. – Бэзил повесился в часовне. Он встал на алтарь, обвязал веревку вокруг шеи, а другой ее конец привязал к нашему святому кресту. Он спрыгнул с алтаря, веревка стянула его шею, он задохнулся и умер.

Эндрю делает шаг вперед, хватает Пула за рукав. На этот раз я слышу его отчетливо.

– Отец Пул, прошу вас.

Все больше детей плачет.

Пул разворачивается и отталкивает Эндрю. Сцена выглядит нереальной.

– Тише, черт вас возьми! – кричит Пул, снова поворачиваясь к детям. – Или сегодня вы останетесь без ужина!

Рыдания сменяются всхлипами, которые постепенно стихают. Я замечаю, что у некоторых мальчиков перехватывает дыхание.

– Так-то лучше. С этой минуты и до ужина вам запрещено покидать спальню. Следующий час вы проведете в молитвах и размышлениях. Это все. Есть вопросы?

Никто не произносит ни слова. Все шокированы и враждебно настроены.

И вдруг позади меня раздается голос.

– У меня есть вопрос, отец Пул.

Дэвид ругается себе под нос:

– Черт возьми.

Я поворачиваюсь и вижу Бартоломью, приближающегося из дальнего конца комнаты. Он идет по широкому проходу между кроватями, словно дуэлянт, направляющийся к сопернику с саблей в руках. Пул выпрямляется, громко сопя. Вряд ли он думал, что у кого-то хватит наглости о чем-то спрашивать, но теперь ему некуда деваться.

Хорошо. Пусть ответит.

– Какой вопрос, Бартоломью?

Бартоломью останавливается в нескольких шагах от Пула. Он говорит громко и отчетливо.

Потому что хочет, чтобы его все слышали.

– Я хочу знать, будет ли Бэзил похоронен на приютском кладбище. Это же освященная земля.

Стоящий рядом с Пулом Эндрю находит меня глазами, в его взгляде я читаю вопрос: что происходит?

Я пожимаю плечами.

– Да, после поминальной службы его похоронят на нашем кладбище, – отвечает Пул. – Присутствовать на похоронах не нужно. А сейчас, если…

– Но он же самоубийца, – резко говорит Бартоломью, перебивая объяснения Пула. – Ни убий. Это смертный грех, отец Пул. Его нельзя хоронить на освященной земле. Просто нельзя.

Пул смотрит на Бартоломью настороженно прищурившись.

– Дети, не вам принимать подобные решения…

– Но если это грех, значит, его нельзя…

– Это забота священников – общаться с Богом о том, как…

– …против божественной воли Господа, разве нет?

– …провести эти похороны. Теперь все. Спокойной ночи.

Когда Пул поворачивается, я чувствую, как по лицу пробегает сквозняк. Я не знаю, откуда он мог взяться. Все окна плотно закрыты.

Внезапно двери дормитория, распахнутые, словно крылья птицы, захлопываются с такой силой, что металлический крест, прислоненный к стене, с громким стуком падает лицевой стороной вниз.

Эндрю испуганно отскакивает назад, натыкаясь на отца Уайта, тот падает и вскрикивает от боли. Джонсон крестится, а Пул обводит взглядом воспитанников. Лицо у него побагровело, глаза выпучены, рот оскален.

– Кто это сделал?

Кто-то начинает смеяться. Все вертят головами, включая меня, пытаясь понять, кто это. Я замечаю, что Бартоломью даже не пошевелился. Его поза не изменилась. Он все так же не сводит глаз с Пула – своих спокойных, широко раскрытых невинных глаз. Как будто ничего странного не произошло.

– Вы не ответили на мой вопрос, отец.

Пул делает шаг к Бартоломью. Я никогда не видел его в такой ярости. Интересно, не страхом ли вызван его гнев? Он тычет обвиняющий перст в щуплого ребенка, который стоит не дрогнув.

– Какая дерзость!

Пул делает еще шаг вперед, и в это мгновение раздается новый голос:

– Это было не самоубийство!

Все головы поворачиваются к койке у дверей, рядом с которой остановились Пул и остальные священники. У меня отвисает челюсть, а Дэвид снова ругается себе под нос. Я не знаю, изумлен он или встревожен.

Я накрываю руку Дэвида своей и пожимаю ее, разделяя его чувства.

Хорошим это не кончится.

Бен вскочил на кровать и указывает пальцем на главного священника. Лицо у него тоже красное, как и у Пула, но со следами слез. Волосы слиплись от пота. Он выглядит как дух мщения, обрекающий Пула на вечные муки.

Эндрю, помогший Уайту подняться с пола, подходит к Бену, протягивая к нему руки. Я знаю, что он пытается спасти его, заступиться, но понимаю, что уже слишком поздно.

– Это было убийство! – кричит Бен хриплым, надрывным голосом. – Я его видел. Да, он висел там, но он не сам повесился. И его всего изрезали! Разделали, как свинью!

Бен переводит обвиняющий перст с Пула на остальных ребят.

– Это сделал кто-то из вас! Это вы, сволочи, убили его!

И в этот миг происходит сразу несколько вещей.

Джонсон, возникнув рядом с Беном, словно призрак, аккуратно снимает мальчика с кровати и толкает его на пол. Здоровяк наваливается на него сверху и бьет кулаком. Бен кричит от боли. Эндрю бросается вперед, хватает Джонсона за руку, отчаянно пытается оттащить его от Бена. Пул кричит на Эндрю, на Бартоломью, на всех.

– Довольно! Дерзость! Ложь! – Он выкрикивает каждое слово, как приказ, как приговор от самого Господа Бога.

Как это ни дико, но Бартоломью начинает смеяться:

– Дурак!

Пул бросается вперед. Он хватает Бартоломью за воротник, рывком подтягивает его к себе. Голова Бартоломью запрокидывается, но он не сопротивляется.

Пул поворачивается к Джонсону, стоящему лицом к лицу с Эндрю. Молодой священник сжал кулаки и загораживает собой съежившегося Бена.

Кажется, Джонсон может и убить.

Отец Пул толкает Бартоломью к Джонсону. Тот хватает мальчика за руку.

– Отведите его в яму. Проследите, чтобы никаких одеял.

Я всматриваюсь в лицо Бартоломью: он должен был бы возмутиться, расстроиться, испугаться. Но он лишь улыбается. Словно… словно он знал, что так и будет. Словно хотел устроить хаос. Словно он все это спланировал.

Пул тычет пальцем в хнычущего Бена, который так и лежит, скорчившись на полу. От его безрассудной ярости не осталось и следа, словно она вытекла из опрокинутой чашки.

– И этого тоже.

Бен вскакивает на ноги. Его глаза стали огромными, словно блюдца. Он бежит в угол спальни. Я никогда не видел такого неподдельного ужаса на человеческом лице.

– НЕТ!

Джонсон, крепко сжимая руку Бартоломью, пристально смотрит на Эндрю.

– Вы слышали его, – говорит он.

Скрепя сердце Эндрю отходит в сторону.

Не медля ни секунды, Джонсон подходит к Бену, вытаскивает его из угла с такой силой, что удивительно, как у мальчика не оторвалась рука. Ноги ребенка подкашиваются, и он падает на пол. Джонсон тащит кричащего Бена, как швабру.

– Нет! Нет, отец, пожалуйста! О Боже, о Боже, нет, не с ним. Отец! Не с ним!

Эндрю закрыл лицо руками. Уайт весь дрожит, но открывает половинку двойных дверей спальни.

Бен так отчаянно сопротивляется, что Джонсон вынужден отпустить Бартоломью. Тот удивляет всех еще раз и сам проходит в двери, оказываясь в коридоре. Он идет легкой, расслабленной походкой, высоко подняв подбородок. Повернувшись к Джонсону, он произносит ровным голосом, словно речь идет о погоде:

– Я сам дойду, брат Джонсон. Я не доставлю вам хлопот.

Джонсон кряхтит и тащит Бена к выходу. Мальчик кричит так, будто его убивают прямо у нас на глазах, сжигают на невидимом костре.

Мы с Дэвидом застыли возле кроватей. Кажется, в спальне все уже на ногах, хотя я даже не помню момента, когда вскочил с постели. Мне так хочется что-то сделать, хоть что-нибудь. Но я ничего не могу. Только с ужасом смотреть на происходящее.

– Отец Пул! Душой клянусь, я буду послушным! О, отец, пожалуйста! Не отправляйте меня в яму с ним. С ним что-то не так, отец. Не так…

Бен безутешно рыдает. Он раздавлен. Он указывает на Бартоломью, идущего впереди и уже исчезающего в полумраке коридора:

– Пожалуйста, только не с НИМ!

Следом исчезает и Бен. Джонсон утаскивает его в темноту через дверной проем. Удаляясь, его крики и мольбы гулко разносятся под сводами, как будто его тащат не по коридору, а через портал прямо в преисподнюю. Мне кажется, именно так это и должно звучать. Все происходящее – сущий кошмар.

Пул устало поворачивается к нам. Его потное морщинистое лицо снова невозмутимо. В спальне повисла мертвая тишина.

– Дети, вы научитесь слушаться старших и подчиняться приказам, – медленно говорит он, тяжело дыша. – Если не будете этого делать, то окажетесь в яме, как эти два мальчика. – Тяжелым взглядом он обводит ребят. – Или в сосновом ящике. Как ваш друг Бэзил.

Никто не двигается. Никто не дышит.

Я смотрю на Эндрю, но он избегает моего взгляда и прикрывает рот дрожащей рукой.

Пул улыбается. Его губы сворачиваются, словно прокисшее молоко.

– До встречи в столовой через час. Не забудьте привести себя в порядок и подготовиться к обеду. И помните, завтра утром поминальная служба. Не опаздывайте.

Пул уходит, взмахнув черной сутаной, в вихре неприязни. Уайт следует за ним. Эндрю выходит последним и закрывает за собой дверь. Никто из них не оглядывается.

– Да пошел он.

Я оборачиваюсь и вижу Саймона, сильного и уверенного. Его взгляд устремлен на двери, на лице застыло выражение, которого я у него никогда прежде не видел.

Чистая ненависть.

Больше никто не произносит ни слова.

28

Ветер усиливается с каждой секундой.

Как только они выходят на улицу, порыв ветра срывает с Джонсона капюшон, его растрепанные волосы падают на лицо, лезут в глаза: длинные сальные пряди взметаются к небу, словно лягушачьи языки в поисках мух.

Бартоломью уверенно шагает в пяти шагах впереди, и кажется, что ему нет никакого дела до холода и обжигающих кожу порывов ветра. Джонсон ждет, что он сорвется, побежит прочь, к далекому горизонту, где серая заснеженная земля встречается со сгущающимися красноватыми сумерками адского заката.

Тем временем Бен, к счастью, почти перестал сопротивляться, как рыба, наконец-то смирившаяся со смертельной атмосферой на суше.

Теперь он просто плачет. И дрожит.

– Вы не можете так со мной поступить, брат Джонсон, – скулит он, и его слова уносит завывающий ветер, гудящий в ушах. – Вы же знаете, что я прав!

Джонсон кряхтит и продолжает толкать ребенка перед собой.

– В чем прав?

Бен поднимает голову и смотрит на Джонсона красными заплаканными глазами. К его ресницам и желтоватым щекам, мокрым от слез, липнут редкие снежинки. Он говорит так тихо, что его едва слышно на расстоянии нескольких дюймов.

– С ним что-то не так.

– Чепуха, – ворчит Джонсон, но в глубине души ему тревожно. Он сомневается, что мальчик переживет ночь в яме, особенно если температура продолжит падать.

Что ж, по крайней мере их двое. Это поднимет температуру на пару градусов. Маленькие ублюдки будут вместо горячих углей.

Они доходят до деревянного помоста во дворе, вдавленного в замерзшую землю. Бартоломью, оказавшись у ямы первым, останавливается и поворачивается к Джонсону с вопросительным выражением лица.

– Мне расчистить люк от снега, брат Джонсон?

Что, черт возьми, не так с этим пацаном? Кажется, ему не терпится оказаться в яме. Наверное, умом тронулся. Да, я видел такое раньше. Мальчишек, чьи мозги прогнили под опекой Пула, как кишащие червями яблоки, почерневшие на солнце.

– Как хочешь, – громко отвечает Джонсон и с изумлением наблюдает за тем, как Бартоломью встает на колени и голыми руками счищает снег с люка, как будто разглаживает простыни.

Прогнившие мозги… В глубине души Джонсон уже уверен, что Бартоломью сумасшедший. И это объясняет, почему так надрывался Бен. Мальчишка не хочет провести ночь взаперти с безумцем.

Не могу сказать, что виню его за это. От этого ребенка у меня мурашки.

Бен неожиданно вырывается из хватки задумавшегося Джонсона и пускается наутек.

– Нет! – кричит Джонсон и бросается вслед за мальчишкой.

Бен застал его врасплох, однако за последние десять лет Джонсон достаточно часто имел дело с этими сорванцами, и у него выработались нужные рефлексы: его длинные руки потянулись к мальчишке еще до того, как он осознал, что тот вырвался. Джонсон чувствует, как одна рука вцепилась в прядь волос, другая – в воротник поношенной рубашки. Он хватает его и тянет к себе. Бен вскрикивает от неожиданности, падает на землю, извиваясь и визжа, как баньши.

Джонсон падает на колени, не выпуская мальчика, который бьется в конвульсиях, истерически рыдая, с широко раскрытыми, выпученными от ужаса глазами. Бен начинает ползти по снегу, по голой земле, как будто надеется выцарапать, вырвать зубами путь к свободе.

И этот тоже сошел с ума! – думает Джонсон. С меня хватит.

Он крепко сжимает губы и обеими руками хватает худенькую детскую ручку, поднимается на ноги и тащит Бена к открытому люку. Мальчик ожесточенно лягается, его ноги скользят по снегу. Он часто и хрипло дышит.

– Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет… Боже, пожалуйста, Иисусе, умоляю… о Господи, о Джонсон, прошу вас, умоляю…

– Заткнись! – ревет Джонсон, сопротивление Бена его порядком достало.

У него возникает желание проломить ребенку череп, оглушить его и сбросить тело в яму. Но другая его часть хочет взять беднягу на руки и крепко обнять, сказать ему, что все кончено, что это была шутка, что теперь он может вернуться внутрь, поиграть с остальными, а потом поужинать.

Но вместо этого он продолжает тянуть мальчишку за собой, словно сгорбленный демон, утаскивающий душу в огненное озеро.

– Черт тебя возьми, – ворчит он, сражаясь с мальчиком за каждый дюйм.

– Мне страшно! – кричит Бен. – Не делайте этого! Брат Джонсон, с ним что-то не так!

Джонсон заглядывает в проем и видит, что Бартоломью уже внизу. Его безмятежное бледное лицо поднято кверху.

Этот сбрендивший маленький засранец выглядит почти счастливым.

– Довольно! Слезай по этой веревке, или я сброшу тебя вниз. И поверь, мальчишка, лететь вниз долго. Слышишь меня?

Склонившись, Джонсон подталкивает лежащего Бена к люку. Ноги мальчика соскальзывают и болтаются в проеме. Он дышит быстро, как заяц, лицо побелело от страха и шока, руки вцепились в Джонсона – маленькие пальчики не отпускают рукава его сутаны, хватаются за бороду, трогают лицо.

Он визжит и рыдает. Умоляет.

– Хорошо, будь по-твоему! – кричит Джонсон.

Он хватает Бена за руки и удерживает его над открытым люком, ноги ребенка болтаются во тьме, глаза отчаянно ищут спасения.

Джонсон разжимает хватку.

Внизу раздается глухой удар – тело Бена приземлилось. Не желая больше ничего слышать, Джонсон вытаскивает веревку, хватается за ледяную дверь и захлопывает ее, его горячее дыхание вырывается облачками пара. Он ждет новых криков, новых слез… но ничего не слышит.

Хотя он никогда бы в этом не признался, возможно, даже самому себе, ему действительно жаль ребенка. Он никогда не видел таких напуганных детей. Да, конечно, многие из тех, кого он приводил сюда, сопротивлялись. Одни больше, другие меньше. И многие из них плакали.

Но в поведении Бена было что-то другое.

Мальчик словно сражался со своим палачом.

С меня хватит, думает Джонсон. Его переполняют эмоции, неотвязные тревожные мысли совсем выбили его из колеи. Он отмахивается от них и направляется в приют. Там он пойдет на кухню и потребует налить себе супа, чтобы согреться и успокоить нервы.

Богом клянусь, я бы сейчас все отдал за выпивку.

Отойдя от ямы на двадцать шагов, он слышит резкий полустон-полукрик.

Он разворачивается и замирает.

Прислушивается.

Метель свистит у него в ушах.

Вдалеке с хрустом ломается ветка.

Всего лишь ветер, Тедди. Всего лишь проклятый ветер, не более.

Он натягивает капюшон на голову и продолжает свой путь. Ему не терпится оказаться в тепле.

29

За ужином не слышно детских голосов.

Второй раз за два дня Дэвид сидит за моим столом. Вот он напротив меня, и я рад. Нам с ним нужно действовать заодно, если мы хотим справиться со всем этим и, что важнее, помочь справиться остальным.

Я опускаю взгляд на свою тарелку и чуть не плачу, а желудок тем временем аж стонет от отчаяния.

Два кусочка водянистой капусты. Картофелина, комковатая и такая маленькая, что мне стоит больших усилий не отправить ее в рот целиком, чтобы на время ощутить чудесное чувство сытости. И кроме того, мне больше ни секунды не пришлось бы смотреть на эту уродливую бесформенную штуковину.

– Слышал, что случилось с Майклом? – спрашивает Дэвид.

О нет.

– Расскажи.

Дэвид оглядывается, не подслушивает ли нас кто, и меня снова поражает, какими подозрительными все стали. Как будто боятся другдруга.

– Джеймс пошел в нужник после того, как Пул с нами пообщался, и увидел Майкла, который бродил вдоль забора у дороги. Он окликнул его, но не получил ответа. Когда Джеймс подошел поближе…

– Что?

Дэвид сглатывает, на мгновение замолкает, потом продолжает.

– Он был весь в крови. Джеймс сказал, что его руки стали похожи на куски сырого мяса. – Дэвид качает головой. – Он обгрыз свои пальцы.

– Дэвид…

– Пит, это правда.

Меня передергивает, но я настроен скептически. Он наверняка преувеличивает. Слухи всегда хуже любой правды. Но этот слух зашел слишком далеко.

– Прости, но я тебе не верю.

Дэвид пожимает плечами.

– Перед ужином я осмотрел его койку. Постельное белье пропитано кровью. Как раз когда я выходил из спальни, служитель пришел перестелить кровать.

– Значит, он просто поранился. Порезался чем-нибудь.

Дэвид накалывает на вилку лист водянистой капусты.

– Может и так. Но Джеймс говорит, у него был окровавлен рот и он смеялся, как идиот. – Дэвид роняет вилку на стол и вытирает лицо. – Боже, я больше не могу есть это дерьмо. – Он смотрит на меня с упреком: – Думал, вы привезли припасы.

– Привезли, целую повозку, – отвечаю я, словно это объясняет, почему мы питаемся объедками, и неубедительно добавляю: – Нас просто слишком много.

Дэвид вздыхает и ворчит себе под нос, потом берет вилку и снова накалывает уныло-зеленый капустный лист, отправляет его в рот и медленно пережевывает. Он делает маленький глоток молока из кружки, видимо, надеясь растянуть его на всю трапезу.

– В любом случае сейчас он в лазарете.

Я киваю и решаю поставить на этом точку. Все это одновременно странно и ужасно, и я решаю сменить тему.

– Джон Хилл говорит, что нас ждут несколько недель суровых морозов.

Дэвид хитро улыбается, и я понимаю, что будет дальше. Что бы ни происходило, по такому поводу он не упустит случая безжалостно поддеть меня.

Какой я идиот, что упомянул Джона Хилла.

– А как юная Грейс поживает? – спрашивает он.

Чувствуя, что краснею, я делаю вид, что занят картофелиной.

– Хорошо, – отвечаю я.

Я снова поднимаю глаза, ожидая увидеть, как он скалится, готовясь мучить меня новыми вопросами и вгонять в краску от смущения, но с удивлением замечаю, что он смотрит совсем не на меня… а оглядывает столовую. От его веселья не осталось и следа, и мне хочется снова упомянуть Грейс хотя бы для того, чтобы поднять ему настроение. Если от издевок надо мной ему становится лучше, пусть издевается.

– Как тихо, – говорит он.

И правда. Слышен лишь звон столовых приборов. И все.

Ни споров.

Ни смеха.

Ни издевок.

Никто даже не рыгает и не пердит, вызывая общее хихиканье.

Я оглядываю соседние столы и вижу угрюмые лица, сосредоточенные на еде.

Не знаю, в чем дело – то ли в моих расшатанных нервах, то ли в недостаточном питании, то ли в усталости, но когда я оглядываю комнату, то вижу не только мальчиков, но и мелькающие тени. Они скользят от мальчика к мальчику, прячутся по углам, ложатся на колени, на столы, на плечи.

Я моргаю и тру глаза. За что мне такое проклятье? Почему мне мерещатся призраки и скачущие тени? На меня накатывает ужас, который медленно карабкается вверх по позвоночнику, словно жирный паук, пытающийся добраться до моего уставшего рассудка и проскользнуть внутрь, завладеть им. И от этого хочется плакать.

Протерев глаза костяшками пальцев, я замечаю, что Саймон, сидящий через три стола, наблюдает за мной. Рядом с ним этот гнусный Иона. Два его новых друга, Терренс и Сэмюэл, сидят напротив него, спиной ко мне.

Я машу ему рукой. Но вместо того, чтобы помахать в ответ, он делает нечто странное.

Показывает мне язык.

Ненормально длинный и черный.

Я отворачиваюсь и возвращаюсь к остаткам еды, которая выглядит несъедобно и больше напоминает отходы – гнилая зелень, заплесневелый картофель. Мне нехорошо. Происходит что-то неправильное. Что-то не так, и мне кажется, что смерть Бэзила не причина этого, а результат.

И со мной что-то не так.

– Что вообще здесь происходит? – нечаянно вырывается у меня.

Дэвид слышит и кивает.

– Не знаю, друг. Но если бы речь шла о танцовщице в кабаре, то я сказал бы, что до сих пор мы видели только юбки. Ножки еще впереди.

Я откладываю вилку и смотрю на него, чувствуя, как все снова приходит в норму. Глаза Дэвида широко раскрыты. Он глядит на меня с притворной невинностью.

– И что тебе известно о танцовщицах в кабаре?

Он хмыкает, и этот звук – бальзам для души.

– Ты же у нас святой, помнишь? А я грешник. И горжусь этим.

Он засовывает кусок картофелины в рот, корчит гримасу и говорит с набитым ртом:

– Как думаешь, картофельные глазки должны хрустеть на зубах?

Секунду мы пристально смотрим друг на друга, и оба разражаемся смехом.

Это единственный человеческий звук под этими сводами.

30

Наша небольшая библиотека – мое любимое место в приюте.

Изначально это была часть часовни, ее стены сложены из такого же голубовато-серого камня. Высокий сводчатый потолок декорирован массивными дубовыми балками. Окно всего одно, и мне до него не дотянуться. Днем солнечный свет, проходя сквозь него, окрашивается в малиновый и синий – цвета картинки, нанесенной на стекло: ангел-хранитель в синей королевской мантии, расправив белоснежные крылья, взирает на нас с кроваво-красного неба. Ночью стекло становится непроницаемо черным, как пустое зеркало.

Пол выложен из того же гладкого камня, что и в вестибюле, и это придает библиотеке средневековый вид. В дальних концах овальной комнаты – две тяжелые деревянные двери из темного дуба, скрепленные грубыми черными железными заклепками. Одна дверь ведет в часовню, другая – в коридор, куда выходят комнаты священников. Стены увешаны высокими полками из того же темного дерева, что и двери, и заставлены сотнями томов. Книги из некоторых секций могут брать все, включая мальчиков. Однако большинство из них предназначено исключительно для священников, но, если они понадобятся мне для занятий, я тоже могу их брать.

Единственное, что мне не нравится в библиотеке, это картина, висящая между двумя книжными шкафами, – изображение ада, написанное на огромном холсте. Ее обрамляет вычурная позолоченная рама, которая выглядит отталкивающе роскошной, учитывая слишком выразительный, жестокий и мрачный сюжет.

На картине, которую, как однажды сообщил мне Эндрю, написал один из священников-основателей приюта Святого Винсента, детально изображены демоны, заставляющие людей страдать, на фоне безрадостного, пылающего пейзажа. Демоны, вооруженные копьями, мечами и кинжалами, толкают обнаженных, похожих на трупы людей в огненное озеро. Демоны – темнокожие бесы с шипастыми хвостами, но лица у них почти ангельские. Из-за этого контраста они выглядят даже более кощунственными, чем если бы у них были рога, они дико вращали желтыми глазами и скрежетали зубами.

Эта картина столько раз снилась мне в кошмарах, что я сбился со счета. Хотя тогда я был маленьким и более восприимчивым к подобным вещам. Я никогда не рассказывал об этом Эндрю, опасаясь, что он запретит мне бывать в этой части библиотеки, предназначенной только для священников. Я бы себе этого никогда не простил.

В общем, это ужасная, отвратительная картина. На протяжении многих лет я пытался разузнать о священнике, который ее написал, но Эндрю либо и сам не знает, либо этой страницей приютской истории он не интересовался и рассказывать ему нечего.

Сейчас, когда я сижу здесь, картина влияет на мое настроение, завладевает мыслями. Мне приходится заставлять себя отвести от нее взгляд, сосредоточиться на уроках.

Я пользуюсь моментом и наблюдаю за Эндрю, который сидит напротив меня, тихий и задумчивый. Мы занимаем наши обычные места за одним из массивных столов, каждый раз выбирая его на время моих ежедневных занятий, моей подготовки к священству.

Чувствуя его отчуждение и рассеянность, я сомневаюсь, уместно ли сейчас сообщить о своем решении.

Однако когда он поднимает на меня взгляд, сосредоточенный и настороженный, я просто опускаю глаза в книгу, лежащую передо мной, и держу рот на замке, оставляя свои откровения при себе. Я не готов. Особенно сейчас, когда в приюте так неспокойно после смерти бедного Бэзила, а некоторые сироты ведут себя так странно. Все остальное сейчас кажется банальным. Не важным. К тому же я знаю, что мое решение разобьет ему сердце, и я решаю подождать, пока все не наладится, пока зараза, которая просочилась в приют и действует на его обитателей, не вернется во тьму, откуда пришла.

Открытая книга на столе передо мной написана на латыни, языке, которым я медленно овладевал долгие годы. Я могу читать и говорить на нем, но по какой-то причине испытываю трудности с письмом. Когда я пробую писать, слова теряют смысл, и я перестаю понимать, как выстроить их в предложение. К счастью, писать на латыни мне вряд ли придется. Священнику, достаточно читать и говорить на этом древнем языке, и даже это, на мой взгляд, уже анахронизм, скорее дань традиции, чем признак образованности, скорее ритуал, чем помощь тем, кто хочет быть ближе к Господу. В религии так много церемоний, что я иногда задумываюсь, не увязли ли в них священники вроде Пула настолько, что забыли о духовной стороне дела. Эта мысль огорчает меня, но также укрепляет в решении не надевать сутану.

Меньше всего мне хочется стать таким священником – или человеком, – как Пул. Я не хочу быть рабом протокола. Как простой смертный, я мог бы совершенствоваться духовно. Пусть я не смогу носить сутану и у меня не будет права благословлять по всей форме, но я смогу молиться за себя, за Божию Благодать и за ту жизнь, которую мы выбираем. Этого будет достаточно.

– Credis in Deum Patrem omnipotentum, Creatorem caeli et terrae [1].

– Credo [2]. Хорошо, – говорит Эндрю и продолжает внимательно слушать, ожидая, когда я сделаю очередную ошибку.

– Credis in Jesum Christum Filium ejus unicum, Dominum nostrum, natum, et pasum [3].

– Credo… [4]

– Credis et in Spiritum Sanctum, santam Ecclesiam Catholicam… Sanctorum communionem, remissionem pecatorum, carnis res… [5] – Я пытаюсь прочитать слово еще раз, но не могу вспомнить, как оно произносится. Я устал, и после всего, что произошло за последние сутки, меня заботят совсем другие мысли. Я не могу перестать думать о Бэзиле и о том, как Джонсон тащил Бена в яму…

– Carnis resurrectionem, et vitam aeternam? [6] – подсказывает Эндрю.

Внезапно на меня накатывает злость на Эндрю за то, что он поправляет меня, за то, что я здесь, читаю этот дурацкий мертвый язык, за то, что он не спас Бэзила. Я захлопываю книгу.

– Тогда сами и читайте эту проклятую книгу.

– Питер!

Я откидываюсь на спинку стула, хмурясь. Эта вспышка совершенно на меня не похожа. Ну, по крайней мере, не похожа на меня сегодняшнего. В детстве я постоянно отлынивал от занятий, часто вызывая у Эндрю раздражение. Сейчас же я чувствую себя глупо. Веду себя, как обиженный ребенок. Но мне все равно. Глупо учить латынь, учитывая недавние события. Но еще нелепее учить ее, осознавая, что она никогда мне не пригодится.

Я скрещиваю руки на груди и крепко прижимаю к себе.

– Дурацкий язык, – бормочу я, отчего чувствую себя еще глупее.

Эндрю едва сдерживает улыбку. Уверен, что по-своему его даже забавляет эта вспышка гнева, но я также знаю, что он переживает за меня и других воспитанников. Последние несколько дней ему тоже дались тяжело. Я опускаю руки и стараюсь успокоиться.

– Простите, Эндрю. Просто накипело.

– Все в порядке, Питер. Сегодня всем было нелегко. – Он на мгновение задумывается и внимательно смотрит на меня. – Но ты хорошо справляешься. Ты почти готов.

– Готов ко всему, кроме латыни, – говорю я как можно непринужденнее.

Он смеется и кивает.

– Без сомнения, работы еще много. Но, как я уже говорил, сегодня был тяжелый день. Я знаю, что ты голоден, устал и расстроен, как и все мы. – Он хмурится и подается вперед. – Если хочешь поговорить о Бэзиле, я готов тебя выслушать. Знаю, ты любил его. Как и я. То, что произошло… – он качает головой, – просто ужасно. Это не поддается никакой логике.

Я опускаю руки и тяжело вздыхаю.

– Я в порядке, отец. Все это ужасно, как вы и сказали. И грустно. Но… есть кое-что еще.

Не сейчас. Еще рано.

Я ему не признаюсь.

– Да? – говорит он и ждет, откинувшись на спинку стула.

Я осторожно подбираю слова.

– Мне кажется, глубоко во мне скрыто темное семя. И сколько бы я ни молился, мне от него не избавиться. Я чувствую, как оно прорастает, Эндрю. Оно пускает корни, и меня это пугает. Когда я вспоминаю о том, что произошло с Бэзилом, или как мальчиков бросают в эту отвратительную яму… чувствую, как это черное семя набухает, пульсирует, словно в моей груди бьется второе сердце. Оно порождает во мне темные, ужасные мысли. И я чувствую себя… не знаю, как объяснить. Злым.

Какое-то время Эндрю молчит. Он проводит пальцем по небритому подбородку, что он часто делает, размышляя над чем-то. Я не тороплю его. Делиться этим нелегко, и я с интересом и надеждой жду, что он скажет.

Наконец он делает глубокий вдох, складывает руки на столе и смотрит мне в глаза.

– Во-первых, – начинает он ровным голосом, – не нужно путать зло с отчаянием. Трагедии существуют для того, чтобы мы учились помогать другим находить свой путь в темные времена, становиться лучше. Питер, когда ты станешь священником, ты всегда должен будешь находиться на стороне света. Тебе придется находить в себе мужество, когда будет казаться, что его нет. Именно в самые мрачные моменты раскрывается наше истинное «я». Когда ты сделаешь это, когда раскроешься по-новому через самые трудные жизненные испытания, только тогда обретешь спасение. Только тогда приведешь других к такому же спасению, безопасно проведешь их по темным тропам. Понимаешь?

Я киваю: я понимаю большую часть того, что он пытается мне сказать. Но киваю я еще и потому, что у меня слипаются глаза. Я голоден и обессилен, мое тело и разум отчаянно жаждут сна.

Эндрю чувствует, что я устал, и встает из-за стола.

– На сегодня хватит. Иди спать. Присмотри за остальными ребятами, ладно?

– Да, конечно.

Я присмотрю. Мне кажется, теперь от меня ждут именно этого. Не священники, а другие дети. Во многих отношениях я единственный, на кого они могут рассчитывать.

Я их не подведу.

Я возвращаюсь в спальню по мрачным коридорам приюта, и внутри меня бушует буря. Невидимая борьба между светом и тьмой, и каждая из этих сил хочет завладеть мною.

Поднимаюсь по мрачной лестнице, вхожу в длинный темный коридор. С опаской смотрю на сгущающиеся тени.

Ускоряю шаг.

Я фокусируюсь на тонкой полоске света впереди, выбивающейся из-под закрытых дверей нашей спальни. Подходя ближе, я слышу приглушенные голоса, и мне приятно думать, что скоро я окажусь среди других сирот. Я кладу руку на прохладную ручку и замираю, вспомнив разговор с Эндрю о борьбе между светом и тьмой. Если, приняв свет, я становлюсь человеком веры, то кем я стану, приняв тьму?

Ответ очевиден.

Просто человеком.

Я толкаю тяжелую дверь. Оранжевый свет ламп выплескивается наружу. Кто-то выкрикивает мое имя, и я улыбаюсь.

Да будет тьма.

Часть третья

Буря

31

Я задыхаюсь.

Вокруг плотный черный дым. И такой сильный жар, что мне кажется, будто кожа запекается, а внутренности закипают.

Никто не кричит, потому что все мертвы. Моя мать. Мой отец.

Я мог выбраться через окно моей спальни, пока еще была возможность, но мне нужно было в последний раз увидеть лицо матери.

Теперь я сижу рядом с ее трупом. Ее тяжелая неподвижная голова покоится на моих коленях. Я прощаюсь с ней, глажу ее волосы, говорю, что люблю ее…

Но трачу на это слишком много времени.

Когда я наконец решаю оставить ее (аккуратно положив ее голову на деревянный пол) и поднимаюсь, все вокруг уже окутано облаком горячего серого пепла. Я инстинктивно вдыхаю, и раскаленный дым обжигает мне горло, словно кислота.

Вскрикнув, я падаю на пол и начинаю ползти. Слезы застилают глаза, я почти ничего не вижу и не знаю, ползу ли я к входной двери или вглубь дома. Всего за несколько минут весь наш домик охвачен пламенем.

Я протягиваю руки и хватаюсь за дверной косяк. Проползаю через дверной проем, но здесь еще больше дыма и еще жарче. Значит, это не входная дверь. Не выход на улицу. Нет, это спальня моих родителей. Но надежда еще осталась. Здесь есть большое окно, которое легко открывается. Мама всегда в шутку рассказывала, что по ночам в него заползает бес и омрачает ее сны.

Я ползу вперед, пока не нащупываю стену, упираюсь в нее руками и начинаю двигаться к окну. Я знаю, что я на правильном пути, потому что родительская кровать позади меня, а окно на стене рядом с ней.

Вставать на ноги я больше не хочу, поэтому поднимаю руки и двигаюсь на коленях вдоль стены. Ищу оконную раму, стекло, свежий воздух.

Я продолжаю щупать стену… пока не достигаю угла.

Я пропустил окно.

Невозможно!

Я начинаю плакать, и дышать становится тяжелее. Видимо, языки пламени заметили меня, когда я вошел, потому что они двигались за мной по пятам. Веселые и кровожадные, они заползают в комнату через открытую дверь, карабкаются по стенам. Я слышу, как они смеются.

Дразнят меня. Насмехаются надо мной.

Они запрыгивают на кровать и начинают пожирать лоскутное одеяло и хлопковые простыни. Набивной матрас.

Моя рубашка загорается на спине. Я вскакиваю на ноги, задерживаю дыхание, шарю по деревянной стене в поисках окна, которого не могу найти. Которого, возможно, больше не существует.

У меня вспыхивают волосы. Кожа на голове горит и шипит. Я чувствую запах своей горелой плоти и начинаю кричать. Глаза лопаются и вытекают из глазниц, обгоревшая кожа отваливается кусками. Я падаю, и пламя пожирает меня до костей…

* * *

Я просыпаюсь, часто дыша. В горле пересохло. Во сне я сбросил постельное белье с кровати и весь взмок от пота. Я делаю долгие, глубокие вдохи, наслаждаясь прохладным воздухом. Ощущением жизни.

В спальне темно, но серебряный лунный свет просачивается сквозь окна, заливая все мягким смутным сиянием.

– Кошмар приснился?

Я удивлено ахаю, оборачиваюсь и вижу рядом с собой Саймона.

Он нависает над моей кроватью.

Смотрит на меня сверху вниз, склонив голову на бок. На лицо ему падает тень, глубокая, как бездна.

Я сглатываю и киваю.

– Как обычно, – говорю я.

Все знают, что мне снятся кошмары; я страдаю от них с того дня, как умерли мои родители. Когда я только приехал в приют, священники были этим глубоко обеспокоены, но постепенно с моими ночными страхами смирились, и теперь даже другие сироты не обращают особого внимания, когда я с криком просыпаюсь, хватаясь за горло или проклиная ночного визитера, лица которого я никак не могу вспомнить.

Саймон трогает мой лоб холодными пальцами, гладит вспотевшие волосы.

– Хочешь стакан воды? Я принесу.

В эту минуту мне ничего так не хочется, как выпить воды… но у меня никакого желания просить о чем-то Саймона. Сейчас он не тот друг, которого я помню. Честно говоря, меня от него мутит. От прикосновения его холодной руки к голове по коже бегут мурашки.

– Я в порядке, – говорю я, стараясь скрыть отвращение в голосе. – Возвращайся в кровать.

Саймон делает шаг назад, и на его пустое лицо падает лунный свет. Моя мать называла его светом мертвецов.

– Ты всегда был добр ко мне, Питер, – говорит он, не шепотом, но так тихо, что только я слышу эти слова. – Я этого не забуду.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто молчу.

Саймон поворачивается к окну и смотрит в ночь.

У меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как тень пробегает по его лицу, как будто что-то пересекает поток лунного света. Что-то пролетает снаружи мимо окна, быстро и бесшумно.

Я хочу заговорить, закричать, спросить его о том, что, как мне показалось, я видел… но слова застревают у меня в горле. Я оцепенел от ужаса.

Возможно, Саймон почувствовал мой страх. Он поворачивается и улыбается мне.

Его зубы словно из серебра, глаза – черные пуговицы.

– Спокойной ночи, Питер, – говорит он. – Сладких снов.

32

Эндрю сидит сразу за алтарем, слева. По другую сторону алтаря заняли места отец Уайт и брат Джонсон. Стул Пула, стоящий рядом с Эндрю, пустует. Сам Пул, стоя за маленькой кафедрой, обводит взглядом обращенные к нему лица сирот.

– Как верующие в Господа, – торжественно произносит он нараспев, – мы не боимся жала Смерти. Как и рождение, она лишь часть жизни, дарованная нам Иисусом Христом, и начало нашей вечной…

Эндрю витает где-то далеко отсюда. Он рассеян, опустошен. Обрывочные мысли приходят и уходят, он не может ни на чем сосредоточиться. Мучимый тревогой, чтобы отвлечься, он переводит взгляд на алтарь. Его накрыли красным гобеленом, который когда-то давно висел в вестибюле, но много лет назад, когда надстроили второй этаж и лестницу, был отнесен в кладовку. На большом старом пыльном полотне изображена то ли Тайная вечеря, то ли сцена охоты; трудно сказать, поскольку некогда яркие краски давно выцвели и расплылись. Кроме того, в кладовке над ним потрудились мыши и насекомые, и ткань сильно истрепалась. Эндрю считает, что его давно следовало выбросить вместе с остальным духовным хламом, хранящимся в огромном церковном шкафу.

Однако алтарь нужно было чем-то накрыть, так что старинный гобелен пригодился.

Несмотря на все усилия служителей, за которыми Пул присматривал лично, смыть всю кровь со светлого дерева алтаря и пористых половиц не удалось. Они драили и оттирали несколько часов, а страшные пятна по-прежнему напоминали о том, что лежало здесь еще вчера, о том, что висело на кресте, приколоченном к стене у Эндрю за спиной. Символ спасения души человеческой низведен до простого мясницкого крюка. Он вздрагивает от этой мысли, распрямляет и снова скрещивает ноги, пытаясь сосредоточиться на проповеди Пула.

– …меня печалит, что юный Бэзил не поделился со мной тем, что его мучило. Или с отцом Уайтом, или с отцом Фрэнсисом. Мы все находимся здесь ради вас, дети. Мы выслушаем и поможем, если вы отчаялись и нуждаетесь в наставлении на путь истинный…

Словно притянутый магнитом, взгляд Эндрю снова скользит по алтарю, и к горлу подкатывает тошнота. Он морщит нос от запаха пыли и плесени, исходящего от погрызенной крысами ткани. Она застыла на полу бесформенным несуразным комом, от которого его еще больше мутит. Он переводит взгляд выше, и на него с новой силой накатывает отчаяние. Чувство жалости пронзает его при виде того, что покоится на перепачканном кровью алтаре, накрытом старинным полотном, скрывающим кровавые пятна. Гроб Бэзила.

Внутри тесного ящика лежит труп ребенка.

Эндрю кажется, что он чувствует и другие запахи: аромат толстых сучковатых сосновых досок, из которых Джонсон сколотил этот ящик, и еще один запах, который скрывается за древесным ароматом сосны, за плесенью гобелена, – запах самого тела. Холодной плоти, разлагающегося трупа с запавшими глазами, раздутого газами.

– …помолившись, мы приняли решение похоронить Бэзила на церковном кладбище. Хотя он совершил преступление против Господа, против природы… он всего лишь ребенок. Невинный ребенок, потерянный и охваченный горем. Кто мы такие, чтобы судить его? Разве может пастырь винить агнца, заблудившегося в лесу? Нет, он ловит агнца и возвращает его в стадо. Погребение…

Да, да, Эндрю отлично чувствует запах мальчика. Гнилостный, отвратительный запах. Он устраивается поудобнее на жестком стуле, отодвигается от алтаря, ненароком прикрывает рукой рот и нос, как будто обдумывая слова Пула. Ему не сидится на месте, и, неуклюже переставив ноги, он чуть не сбивает стоящий рядом массивный светильник – их по два возле каждого пасторского стула. Высокие тяжелые канделябры стоят, как часовые, по обе стороны от гроба Бэзила, вознося ярко горящие свечи; тает воск, фитили коптят, испуская дрожащий черный дымок.

Наконец Эндрю подается вперед, ставит ноги на пол и приказывает своему телу перестать ерзать. Он тихо ругается себе под нос, пытается успокоиться, обуздать свои мысли, свою тревогу. Он смотрит на мальчиков: интересно, замечают ли они, что с ним, осуждают ли его, насмехаются ли над его очевидной нервозностью.

Но нет… Все взгляды устремлены на Пула. Дети гораздо больше увлечены этой речью об ужасной смерти их друга, чем любой проповедью, на которой Эндрю когда-либо присутствовал. Он чувствует себя лучше и делает глубокий вдох.

Его взгляд скользит по лицам, и он замечает, что Саймон и Иона сидят почти у самых дверей, дальше, чем должны были. Он хмурится. Наверное, они пересели…

А это еще что такое?

Внимание Эндрю привлекают двойные двери, ведущие из часовни в вестибюль. Они закрыты, но утренний свет из вестибюля просачивается сквозь щель между дверными створками. Вертикальная серебряная нить.

Мимо пробегает какая-то тень, и луч света дрожит.

Вот!

И снова… что это за тени? Дети?

Серебряная нить света темнеет, светлеет снова, мерцая от какого-то таинственного движения…

Вот она снова темнеет… и так застывает.

За дверьми кто-то стоит.

Эндрю хмурится. Кто бы это мог быть? Кто-то из работников кухни? Но что им надо? Возможно, простое любопытство? В конце концов, не каждый день в приюте Святого Винсента убивают мальчика.

Ведь это было… убийство. Слово вырвалось из запечатанного ящика в глубинах его сознания. Черное облако подняло крышку и просочилось в его мысли.

Значит, убийство, а не самоубийство.

Он правда так считает? И если это действительно так, то что нужно сделать?

Нет, это невозможно. Соберись!

Надо вернуться к реальности. Если не хватает кого-то из мальчиков… но нет. Этого не может быть. А значит, никто не может стоять за дверьми часовни. Кухонные работники убирают после завтрака и готовят обед. Им нечего делать в вестибюле. И если все мальчики на месте…

Мысли Эндрю цепенеют.

А они на месте?

Чувствуя нарастающую тревогу, Эндрю снова внимательно оглядывает всех в часовне, останавливаясь на каждом лице, мысленно повторяя имена.

Однако теперь его разум играет с ним новую шутку. Каждое узнанное лицо вызывает совсем другие мысли, другие вопросы: не убийца ли передо мной?

Внимательно вглядываясь в детские лица, он теперь ищет в них не скуку или озорство, а нечто гораздо худшее.

Жестокость. Ненависть.

Зло.

Он останавливается, ругая себя. Хватит, дурак! Просто выясни, все ли на месте.

И снова начинает пересчитывать мальчиков по головам.

– …и мы молимся за его бессмертную душу, – говорит Пул, завершая проповедь. – Кто-нибудь скажет несколько слов о своем друге? Кто хочет рассказать что-нибудь о Бэзиле, поделиться приятными воспоминаниями?

Никто из мальчиков не говорит ни слова и не встает. Эндрю еле слышно нервно покашливает. Вопрос Пула сбивает его со счета, но ему кажется, что нескольких мальчиков не хватает. Нужно будет проверить, а пока он опять переводит взгляд с детей на двойные двери. Тень исчезла, но он ждет, что щель снова потемнеет, чтобы убедиться, что за дверьми действительно кто-то есть.

И что он там делает?..

Он вспоминает о Бене и Бартоломью, сидящих в яме. Интересно, они еще живы? Или замерзли до смерти? Вмерзли в почву, как корни мертвых деревьев. И тогда их придется выкорчевывать и очищать от земли.

Понадобятся еще гробы…

Эндрю отгоняет эту мысль. От напряжения он на грани истерики. Надо молиться. О себе. О силе. Ему нужно поспать!

– Я хочу сказать несколько слов.

Эндрю поднимает глаза, и на мгновение все его переживания улетучиваются. Он улыбается. Нежное тепло растопило черный лед, застывший у него в груди. Это, конечно, Питер. Добрый, обходительный мальчик, которого он воспитал. Мальчик, который однажды встанет рядом с ним в рясе священника.

Втайне Эндрю надеется, что, если на то будет воля Божья, они с Питером когда-нибудь будут руководить приютом Святого Винсента. Его греет эта мысль.

Первое, что я сделаю, думает он, улыбаясь, когда Питер подходит к алтарю, это засыплю эту ужасную яму. Дни средневековых пыток уйдут в небытие.

Когда Питер подходит к кафедре, Пул хлопает его по плечу и отходит в сторону. Эндрю в нетерпении выпрямляется. Он забывает о зловонии, доносящемся из гроба, о разлагающемся трупе Бэзила. Его занимает только Питер.

И поэтому он забывает пересчитать детей и больше не следит за игрой теней, которые снова выросли за дверьми часовни.

33

Не знаю, зачем я вызвался выступать.

Я ничего не готовил, не планировал.

Но больше никто не берет слова, а сказать нужно. Во всяком случае, мне так кажется. Как ни странно, хотя за время моего пребывания в приюте это не первая смерть воспитанника, единственные похороны, которые приходят на ум, это похороны моих родителей. Я был так мал, что едва помню, как все происходило. В памяти сохранились отдельные фрагменты: скорее чувства, чем зрительные образы. Я помню каких-то незнакомых мужчин, которых я боялся. Эти же мужчины повели меня на кладбище, где священник произнес речь над двумя холмиками земли. Было очень холодно. Почти все время я дрожал.

Помню, как мне было грустно от того, что я не попрощался с родителями. Не видел их тел.

Хотя, как мне сказали, смотреть было особо не на что.

И потом, когда все было кончено, меня увели прочь. Мелькали незнакомые лица. Звучали резкие голоса.

Я отчетливо помню ощущение, что я никому не нужен.

Два дня спустя я оказался в приюте Святого Винсента, и Эндрю проводил меня до моей кровати. Он показался мне таким старым, настоящим взрослым, но теперь я понимаю, каким молодым он был. Шли годы, а он будто становился моложе по мере того, как я взрослел. Странное изменение перспективы, которое в конечном итоге привело к тому, что мы стали друзьями. Мысль о том, что мы, священник и сирота, стали настоящими друзьями, кажется мне странной. Я не знаю, то ли он из-за этого кажется молодым, то ли я чувствую себя старым.

Пул слишком сильно сжимает мое плечо, и я киваю, думая о Бэзиле и о том, что хочу сказать.

Я лихорадочно подбираю слова.

И наконец нахожу их.

– Я знал Бэзила около трех лет, – начинаю я, скользнув взглядом по лицам своих братьев. – С того дня, как он появился в приюте Святого Винсента.

Я оглядываю часовню, стараясь избегать зрительного контакта. Меня нервирует, что все на меня смотрят. Некоторые улыбаются, некоторые выглядят грустными. Кто-то ухмыляется, как будто сердится на меня или ему противно. Я делаю вдох и смотрю в одну точку на дальней стене, лишь бы не видеть выражения их лиц, приятные и не очень.

– Когда он впервые к нам приехал, то был совсем худеньким, одна кожа да кости. – Я издаю смешок, хотя в этом нет ничего смешного. – Он… как вы все знаете, когда его нашли, он буквально умирал с голоду. Напуганный маленький ребенок, брошенный, как многие из нас.

Кто-то кашляет, и я замечаю, что некоторые мальчики нетерпеливо ерзают. Им скучно. Я понимаю, что нужно поскорее закругляться.

– Помню, он как-то рассказывал мне, что на улице ему приходилось есть что придется. Но это помогло ему выжить…

Пул слева от меня прочищает горло. Я поворачиваюсь к нему и вижу, как он вскидывает брови.

– Простите, – шепотом говорю я и снова сосредотачиваюсь на точке на дальней стене.

– Я хочу сказать, что он был стойким. Выносливым. А еще добрым. Он был не самый здоровый ребенок. Всегда кашлял, и из носа у него текло…

Кто-то начинает смеяться, и я стараюсь не смотреть на Пула.

– В общем, он был моим другом. Нашим другом и нашим братом. – Я не знаю, что еще сказать. Позади себя я чувствую тяжесть его тела, которое лежит в гробу и ждет погребения. Я еще раз окидываю взглядом лица и в смятении замечаю, что несколько ребят в задних рядах о чем-то шепчутся. Мне кажется, что говорят они явно не о Бэзиле, и меня переполняет гнев.

И вдруг раздается стук в двери часовни. Меня охватывает волнение. Слышали ли остальные этот звук? Или он лишь плод моего воображения? Я выжидаю, прислушиваясь…

Опускаю взгляд на потертую кафедру, раздраженный и подавленный, и скомкано заканчиваю свою речь.

– Перед едой он всегда молился святым, – говорю я, не поднимая глаз. – Я знаю, что они ждут его на небесах.

Я киваю Пулу, дав понять, что закончил, покидаю кафедру и спешу обратно на свое место. Я стараюсь ни на кого не смотреть. Когда я сажусь, ловлю взгляд Эндрю. Он улыбается мне, и меня немного попускает. Но все равно сижу, понурив голову. Мне хочется, чтобы это поскорее закончилось.

Пул возвращается на свое место. Он не утруждает себя вопросом, хочет ли высказаться кто-нибудь еще. Он знает, что в этом нет смысла.

– Господь всегда присматривает за нами, дети. Защищает нас. – Его глаза блуждают по рядам, и я смотрю в пол, избегая его взгляда. Наконец он закрывает глаза. Я следую его примеру. Я рад темноте и тому, что эта ужасная церемония подходит к концу.

– Помолимся.

В темноте у себя внутри я представляю лицо Бэзила. Вспоминаю, как он смеялся. Я размышляю о дарованной ему жизни и молюсь за его вечную душу.

Тяжелый стук в дверь часовни прерывает мои мысли.

Словно сотни разъяренных душ колотят в них кулаками, требуя впустить их.

Я открываю глаза, и в царящей суматохе не вижу, кто на меня нападает. А потом становится уже поздно.

34

Когда раздается стук в двери, Эндрю вскакивает на ноги.

Джонсон, всегда начеку, уже шагает по проходу навстречу прервавшему церемонию звуку.

Несмотря на шум, Пул продолжает читать молитву; то, что он повысил голос, – единственное подтверждение того, что он вообще слышал стук. Мальчики ерзают на своих местах и во все глаза наблюдают за Джонсоном, который, пыхтя, направляется к дверям часовни.

Подойдя, он толкает их.

– …Святой Отец, благослови нас всех…

– Тут заперто! – кричит Джонсон, перебивая благословения Пула, словно это бормотание нищего попрошайки во время пожара.

Эндрю видит, как Джонсон снова и снова наваливается на двери, и на него мало-помалу накатывает паника.

Двери не поддаются.

Джонсон колотит по ним и яростно орет:

– Ублюдки! Откройте двери!

Эндрю морщится от этого ругательства и инстинктивно смотрит на Пула, который, кажется, наконец-то прервал молитву.

Из вестибюля доносится смех. Тот, кто смеется, стоит вплотную к дверям, с той стороны. В этот момент Эндрю понимает, что, хотя он так и не сосчитал всех детей, его интуиция не подвела и правильно оценила количество присутствующих.

Нескольких человек определенно не хватает.

Половина ребят вскочила со своих мест и со злорадными ухмылками наблюдает, как Джонсон колотит в тяжелые двери кулаками.

А тем временем Саймон повернулся спиной к дверям, как будто ему не интересно, что там, за ними. Он невозмутимо стоит в проходе, глядя на Пула, и протягивает к нему руку.

На предплечье у него глубокие порезы. От запястья до локтя пролегли алые полосы.

В другой руке он держит большой нож.

– Отец, посмотрите, что я наделал, – говорит он. – Вы мне поможете?

Поразительно, но отец Уайт первым оказывается рядом с мальчиком. Он встает перед ним на колени, хватает раненую руку, осматривает порезы.

Эндрю слишком поздно замечает, как изменился взгляд Саймона. Он больше не встревожен и не напуган.

Он в ярости.

Прежде чем Эндрю успевает предупредить старика, проклятия Джонсона достигают апогея. Эндрю, переводя взгляд с окровавленной руки Саймона на Джонсона, колотящего в двери часовни, едва ли замечает, как два мальчика, смеясь, пробегают по проходу мимо отца Пула.

Проследив за ними, Пул видит, как они опрокидывают один из больших канделябров.

– Мальчики! – одергивает он их, но все вокруг пришло в движение. – Мальчики, – повторяет он, но уже не знает, к кому обращается.

Воздух прорезает влажный гортанный крик, и Эндрю быстро переключает внимание снова на Саймона и отца Уайта. Саймон вонзил нож в горло священника. Выпученные глаза старика похожи на вареные яйца. Кровь хлещет из раны, Уайт выскальзывает из рук Саймона и падает навзничь на пол.

– Нет, – бормочет Эндрю. – Нет…

Он говорит так тихо, что его никто не слышит. Он знает, что нужно говорить громче, кричать, отдавать приказы. Но он в ступоре и захлебывается словами. Он делает шаг вперед, зная, что должен помочь отцу Уайту, должен вытащить нож из горла священника, но тут же останавливается как вкопанный, разинув рот.

– О Боже.

То, что разворачивается перед его глазами, просто невозможно. Настоящий кошмар.

Повскакивав с мест, мальчики снуют туда-сюда. У каждого есть своя цель, и у каждого в руках какое-то оружие, которое им до сих пор каким-то образом удавалось прятать. Глаза Эндрю мечутся по часовне, замечая отблески металла, крепко зажатого в маленьких кулачках. Сэмюэл сжимает долото. В руках Ионы нож, похожий на нож Саймона, он вонзает его в спину другому мальчику, а тот отползает, крича от ужаса и боли. Терренс схватил одного из младших детей, пятилетнего Маркуса, и бьет его по голове железным подсвечником. Эндрю вспоминает, что этот подсвечник раньше стоял в библиотеке. Эта связь между двумя мирами, ирреальным и реальным миром, теперь уже навсегда разрушенным, потрясает его.

– Прекратите! – кричит он, но никто его не слушает. До него никому нет дела.

Вокруг все кричат, от страха или ярости, он не может понять. Большая часть мальчиков пытается убежать, защищается, отбивается, а остальные нападают. На это страшно смотреть. Эта адская картина хаоса и убийства переполнена мелькающими телами.

Эндрю чувствует запах дыма и ищет его источник. Обернувшись назад, он видит, как языки пламени лижут один из двух гобеленов, висящих за алтарем, по обе стороны от большого деревянного креста. На одном, темно-фиолетовом, вышито золотое распятие. На другом, красном, – святой Винсент, кормящий олененка.

Сначала загорелся красный.

Через считанные секунды огонь перекидывается на старый пыльный гобелен, покрывающий алтарь.

Он вспыхивает как сухая щепка.

Мимо Эндрю пробегают еще двое детей. Ни на миг не задумываясь и ничего не боясь, они опрокидывают второй канделябр, уставленный горящими свечами. Он падает на алтарь; свечи вылетают из подсвечников и приземляются на крышку соснового гроба Бэзила.

Эндрю пытается удержать одного из мальчиков.

– Пожалуйста, перестань! – в отчаянии кричит он.

Он не узнает лицо, которое поворачивается к нему. Не может такого быть! Он не успевает даже напрячь память и вспомнить имя, как чувствует острую боль в руке. Мальчики смеются и бегут дальше, очертя голову бросаясь в хаос. Он поднимает руку и видит, что из ладони течет кровь, порез такой глубокий, что кровь вытекает, как пролитое вино.

При виде раны он бледнеет. Дрожа, он надавливает на порез другой рукой, надеясь остановить кровотечение. Кровь просачивается между сжатыми пальцами, стекает по предплечью. Он стонет.

Раздается треск, и он оборачивается к дверям.

Безоружные мальчики пытаются убежать от вооруженных. Многие толпятся позади Джонсона у запертых дверей. Он замечает маленького Томаса, прячущегося под скамейкой с широко раскрытыми от ужаса, растерянными глазами. Некоторые мальчики яростно сопротивляются. Отбиваются кулаками, царапаются. Дергают за волосы. Кусаются.

Трое вооруженных мальчиков прижали к дальней стене и нападают на четвертого – на светловолосого Аарона, который всегда был готов помочь младшим. Они безжалостно бьют его простыми кухонными ножами, украденными в столовой. Аарон кричит и извивается, но трое напавших не замедляются, не останавливаются. Они наносят удары снова и снова.

– Нет… – стонет Эндрю, у него подкашиваются ноги. – Оставьте его…

Однако в часовне уже царит паника, которую только усиливают крики и застилающий все дым.

Пул кричит на пробегающих мимо детей, требуя ОСТАНОВИТЬСЯ! Эндрю с ужасом видит, как двое мальчиков постарше бросаются на Пула и толкают его спиной на алтарь, уже полностью охваченный пламенем.

Гроб Бэзила покачнулся, но не упал. Он пылает на столешнице, как будто это не алтарь, а погребальный костер.

Задев пламя, сутана Пула загорается сзади. Эндрю срывает оставшийся гобелен со стены и подбегает к Пулу, набрасывает ему на спину фиолетовую ткань. Он спотыкается, и они оба падают на пол.

Раздается пронзительный визг, и кто-то сильно ударяет Эндрю сбоку по голове. Яркий свет вспыхивает у него перед глазами. Мешанина звуков искажается. Зрение затуманивается.

И вот его пинают ногами. Бьют кулаками. Его и Пула. Крики усиливаются. Он переворачивается, пытается защититься, но не видит ничего, кроме оскаленных лиц. В него снова и снова вонзается окровавленное оружие, зажатое в руках детей.

Он не знает, что произошло, понятия не имеет, как такое могло случиться.

Но понимает, что это конец.

35

– Откройте двери, маленькие засранцы!

Джонсон со всей силы колотит кулаками по дверному полотну. Сквозь щель между створками он видит танцующие тени. По ту сторону дверей он слышит смех минимум двух мальчиков, они сейчас в нескольких дюймах от него.

Когда я выберусь отсюда, я с них кожу живьем сдеру.

Он чувствует, как изнутри его захлестывает непреодолимая паника, растекающаяся по телу, сковывающая сознание. Это хуже, чем страх. Бьющий по нервам ужас оказаться в ловушке.

Он боялся этого всю свою жизнь, с самого детства, когда мать запирала его в чулане их маленькой квартиры всякий раз, когда он плохо себя вел. Она вталкивала его внутрь, подсовывала стул под ручку, говорила ему через толстые деревянные двери, что чем дольше он ноет и рыдает, тем дольше будет наказан.

Он изо всех сил старался вести себя тихо, перестать хныкать и шмыгать носом. Ему казалось, что мать стоит рядом и исподтишка прислушивается, словно паучиха, нащупывающая изогнутой лапой нить липкой паутины, ожидая, когда она завибрирует.

– Я тебя слышу!

И он снова начинал ныть, понимая, что делает себе только хуже. Но он был совсем малыш, не старше четырех лет. Чаще всего он даже не понимал, в чем провинился.

Обычно через несколько часов мать выпускала его из чулана. Случалось, что он сидел там до вечера. Пару раз он спал там до утра.

Это было жутко.

Когда он повзрослел, то задним числом начал понимать, что, сидя в чулане, он слышал мышей или крыс, шуршавших за стенами и под половицами. Но в детстве ему казалось, что это за ним пришли призраки или упыри. Несколько раз он чувствовал, как чьи-то лапы пробегают по его растопыренным пальцам, и кричал, моля о пощаде. Он пытался всю ночь простоять на ногах, но через некоторое время так уставал, что был вынужден сесть и, дрожа, прислонялся к полкам с хламом, с которым ему приходилось делить пространство чулана.

Однажды он проснулся в темноте, когда что-то ползало у него в волосах.

Что-то большое.

Он кричал и плакал, умолял мать выпустить его. Кричал, что в чулане что-то есть. И это что-то – в чем он не сомневался в глубине души – хочет укусить его, изгрызть щеки и мочки ушей, вонзить крошечные зубки в его глазные яблоки, пока он спит.

Боязнь замкнутых пространств, страх быть погребенным заживо – вот почему он выбрал пожизненное служение церкви и Пулу вместо еще пяти или шести лет тюремного заключения. После того как его закопали в том ящике – худшее наказание, которое он мог себе представить, – Джонсон понял, что не выживет в тюрьме. А если выживет, то потеряет рассудок, а такая судьба гораздо хуже смерти.

И вот теперь, невероятно, непостижимо, эти маленькие придурки снова заперли его.

Он этого не потерпит.

– Выпустите меня, проклятые сопляки! – ревет он, снова и снова налегая на дверь плечом.

Наверное, они что-то просунули между ручками. Что-то длинное и тяжелое. Возможно, лопату, думает он, тяжело дыша и снова наваливаясь, не обращая внимания на боль в руках и в плече. Что ж, я могу сломать лопату! Сейчас увидите!

Только когда он чувствует запах дыма и слышит нарастающие крики, он наконец обращает внимание на происходящее в часовне у него за спиной.

– О господи Иисусе.

Он в ужасе смотрит на объятый пламенем алтарь. Одни мальчики убегают. Другие нападают. Отец Уайт лежит в проходе, как тряпичная кукла, алая кровь хлещет из раны у него на шее, его безжизненные глаза широко раскрыты и смотрят в потолок, в никуда. Джонсон делает шаг вперед, не зная, за что хвататься первым.

Я должен выбраться отсюда, думает он, но мысль звучит уже не так настойчиво. Хаос, царящий вокруг, заглушил даже панику, охватившую Джонсона, когда он понял, что они заперты.

Возле небольшого возвышения он замечает несколько лежащих тел. Пул и Эндрю валяются на полу, а дети бьют и пинают их ногами.

Если Пул умрет…

Страшно даже подумать. И он не думает.

– Нет! – вопит он и устремляется от дверей, от свободы, к алтарю часовни. К Пулу.

– Прочь с дороги, ублюдки! – орет он на каждого ребенка, который оказывается на его пути, без разницы, молит ли он о помощи или замахивается на него кухонным ножом.

Один мальчик зажал ржавые гвозди между пальцами и, стиснув кулак, бегает от ребенка к ребенку, нанося им удары. Он поворачивается к Джонсону и бьет его в живот. Мгновенная жгучая боль пронзает его.

Тайсон, рассеянно думает Джонсон. Это малыш Тайсон. У него красивый голос, он любит петь церковные гимны. А сейчас этот засранец ударил меня в живот.

Джонсон хватает Тайсона за горло и, не колеблясь, ударяет в лицо кулаком. Под костяшками пальцев раздается приятный хруст. Тело обмякает, и Джонсон отпускает его. Мальчик оседает на пол, пригоршня гвоздей разлетается по полу, как просыпавшаяся мелочь. Джонсон переступает через тело и снова устремляется вперед.

Наконец он добегает до избиваемых священников, хватает первого же мальчишку за рубашку, вытягивает из кучи и отшвыривает в сторону. Остальные обращают к нему свои потные и ликующие лица. Справа раздается визг, и он оборачивается в тот момент, когда Фрэнки, пузатый итальянец, который все время над чем-то смеется, забравшись на скамейку, прыгает на него сверху. Его тонкие руки обвиваются вокруг шеи Джонсона, пальцы впиваются в пряди длинных волос. В следующее мгновение мальчик впивается оскаленными зубами в его щеку.

Джонсон кричит от боли, цепко хватает мальчишку за плечи и отрывает его от себя. На губах у Фрэнки – кровь и клочья кожи. Джонсон представляет, что этот обезумевший ребенок сделал с его лицом, и становится сам не свой от ярости и ужаса, теряя способность соображать, как дерево теряет листья. Не думая о последствиях, он обхватывает мальчишку за пояс и, перевернув вниз, словно дубинкой ударяет его головой об угол ближайшей скамейки. Хрустят шейные позвонки, голова Фрэнки свисает с плеч, как у сломанной игрушки. Джонсон кряхтит, отшвыривает труп в сторону и снова лезет в драку.

36

Все помещение просто… взорвалось.

Я даже не успел заметить, с чего все началось, как вдруг костлявая, но очень цепкая рука обвила сзади мою шею.

Вокруг царят крики и плач, удары кулаков по дверям, которые каким-то образом заперли снаружи или заблокировали. Но все, что меня сейчас занимает, – это чье-то предплечье, прижатое к моему горлу. Чей-то рот шепчет на ухо слова на неизвестном мне языке, обдавая горячим дыханием шею. Эти слова звучат для меня как тарабарщина или бред сумасшедшего.

Я не могу дышать, а боль в сдавленном горле невыносима.

Внезапно рука на шее ослабевает, а затем исчезает. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть лицо нападавшего, но вижу лишь спину Байрона, чей кулак несколько раз врезается в лицо другого мальчика, который визжит, извиваясь под ним.

– Байрон!

Он смотрит на меня, и я вижу, что он до смерти напуган.

– Отпусти его! – Мне приходится орать, потому что все вокруг тоже орут.

Раздаются жуткие крики боли, мольбы о помощи, о пощаде. Вопли ярости.

Я обвожу взглядом часовню и вижу повсюду корчащиеся тела, огонь и кровь.

– Да что с вами со всеми такое! – кричу я.

– Питер!

Я поворачиваюсь на голос и вижу Дэвида, пробивающегося ко мне. Он держит на руках Томаса. Бедный маленький Томас, ему всего шесть лет. Он крепко вцепился в шею Дэвида, и это напоминает мне о том, кто на меня напал. Я оглядываюсь назад, ожидая увидеть тело, но нападавший исчез. Я хочу спросить о нем у Байрона, но тот уже бежит на помощь Дэвиду, кидаясь на мальчика постарше, кажется, Терренса, который яростно замахивается стальным плотницким молотком. Байрон прыгает на него и валит на землю, а я спешу к Дэвиду.

– Что это? Что происходит? – спрашиваю я, но он лишь качает головой в ответ.

Его глаза устремлены на что-то позади меня.

– Берегись!

Обернувшись, я вижу оскаленное лицо Ионы. Он замахивается на меня деревянным молотком.

Я поднимаю руки, чтобы заблокировать удар, но он попадает в висок.

Томас визжит на руках у Дэвида.

Его крик – это последнее, что я слышу.

* * *

Джонсон помогает Пулу подняться и проверяет, жив ли Эндрю. Сильный и свирепый Джонсон распугал мальчишек, напавших на Эндрю и Пула, и они разбежались, как крысы.

Вокруг бушует пламя.

– Отец! Вы в порядке?

Пул кивает, белый как полотно, на губах у него запеклась кровь.

– Выведите меня отсюда.

Эндрю встает и смотрит на Джонсона безумными глазами.

– Идите! Я должен спасти тех, кого могу!

Джонсон начинает пробиваться к дверям. Часовня заполняется дымом, почти ничего не видно. Вокруг беспорядочно мельтешат фигуры, тени извиваются в густой мгле. Невозможно разглядеть лица, понять, кто на кого нападает.

Нужно выбраться отсюда…

Он добирается до дверей. Сгрудившиеся возле них мальчики колотят в двери и умоляют о спасении.

– Отец, будьте рядом! – кричит Джонсон и начинает пробиваться к выходу, поднимая детей и отталкивая их в сторону.

У него нет времени разбираться, кто тут кто, некогда деликатничать, он должен открыть эти двери. Дойдя до выхода, он прислоняет Пула к стене.

На этот раз он делает несколько шагов назад и с разбега, пригнув плечо, бросается на крепкую древесину.

Двери не поддаются, но он слышит, как с противоположной стороны что-то треснуло. Он ясно представляет себе лопату или мотыгу (или и то и другое), просунутые через дверные ручки, их треснутые деревянные черенки. Он снова делает два шага назад и, забыв обо всем, бросается на щель между дверьми. Тут слабое место, если надавить как следует, должно получиться. На этот раз раздается громкий хруст.

Дверные створки разлетаются в стороны.

Джонсон, спотыкаясь, вываливается в вестибюль, свежий холодный воздух – бальзам для его обожженного горла и легких. Следом плетется Пул, а вместе с ним хлынули наружу плачущие, перепуганные дети. Джонсон понимает, что должен остановить их, отделить зачинщиков и убийц от их жертв. Но он слишком устал, слишком взвинчен и шокирован.

– Отец… – говорит он, надеясь, что Пул наставит его на путь, скажет, что делать дальше.

Но Пул, подняв руки над головой, обращает лицо к потолку. К самому Господу, думает Джонсон. Словно обезумевший уличный проповедник, Пул громко молится, слова текут, как вода через прорванную плотину, в то время как дети потоком омывают его с обеих сторон.

О чем же ты молишься, старик? – не понимает Джонсон.

Он не может даже представить.

37

Я прихожу в себя на холодном каменном полу.

Боль пронзает череп, отдавая тупой пульсацией в мозгу, давит изнутри на глаза, затуманивает зрение. Я медленно поворачиваю голову и вижу отца Эндрю, стоящего рядом на коленях, но занятого чем-то другим, не мной.

Мы в вестибюле, возле часовни.

– Эй, ты живой, – говорит знакомый голос.

Я приподнимаюсь на локтях. На какой-то миг все плывет перед глазами, затем снова обретает четкость. Справа я вижу Дэвида. Он держит Томаса за руку. За ним близнецы, напуганные, но не до ужаса. Я думаю, что это хорошо, возможно, опасность позади. Наверняка священники уже схватили зачинщиков, устроивших все это, и заперли их где-нибудь.

Наконец я сажусь, и Эндрю замечает меня. Но он не улыбается, облегчение не пробегает по его лицу. Он сам на себя не похож. Бледное напряженное лицо, безумный взгляд распахнутых глаз.

– Питер, – говорит он, и только теперь я узнаю прежнего Эндрю.

Он подходит ко мне и помогает встать. Переждав головокружение, я оглядываюсь по сторонам. Собираясь группками по несколько человек, дети тихо переговариваются, некоторые плачут.

Часовня позади меня. Из открытого дверного проема плывет дым, но я не слышу потрескивания пламени и не чувствую жара огня.

Эндрю берет меня за локоть, осторожно разворачивает так, чтобы он мог говорить со мной и с Дэвидом одновременно.

– Отведите всех мальчиков в спальню. Заприте двери и попробуйте их заблокировать. Придвиньте к ним мебель.

Заблокировать? Бессмыслица какая-то. Я отчаянно пытаюсь навести порядок в голове, собраться с мыслями.

– Не понимаю, Эндрю, – говорю я. – Что произошло?

Эндрю вздыхает.

– Если честно, не знаю, Питер. Все, что мне известно, так это то, что несколько ребят пришли в часовню, вооружившись… всем, что им под руку попалось. Потом кто-то из них запер нас внутри, а другие попытались поджечь…

Эндрю замолкает, взгляд его где-то витает.

– Боже, это ужасно. Просто ужасно.

Я оборачиваюсь к дверям часовни и замечаю уже бесполезные обломки лопаты и мотыги, расколотых пополам.

– Не знаю, зачем они это сделали, – продолжает он, – но они многих убили. Еще не знаю сколько. Мне нужно перенести тела в часовню. Кроме того, много раненых.

– Мы вам поможем, – говорю я, взбодренный адреналином и яростью.

– Нет, – говорит он. – Отведите мальчиков в безопасное место.

– Вы так настаиваете на этом… – говорю я, не до конца понимая, почему он просит обэтом.

Дэвид кладет руку мне на плечо.

– Они бродят где-то здесь, Питер. Когда удалось открыть двери, все бросились врассыпную, а мы так и не знаем, кто опасен, а кому можно доверять. Я кое-кого запомнил, но там был такой хаос. – Он понижает голос. – Они сейчас могут быть среди нас.

Я присматриваюсь к мальчикам вокруг, выискивая убийц. Искру зла в их глазах.

И ничего не вижу. Ничего, кроме напуганных детей. Некоторые серьезно ранены. Многие перепачканы в саже. И всех нужно защитить.

– Хорошо. Но потом я вернусь и помогу вам.

Эндрю не отвечает ни да, ни нет, а лишь отворачивается и возвращается в часовню.

– Идите! Сейчас же! – говорит он и исчезает в дверях.

– Они убили Уайта, – шепчет Дэвид.

Потрясенный, я поворачиваюсь к нему:

– Что? Кто?

Дэвид отводит глаза, словно не может встретиться со мной взглядом, и отвечает:

– Его убил Саймон. Перерезал старику горло.

Я не верю ему. Не могу поверить.

– Нет, – говорю я, от отчаяния у меня вскипает кровь.

– Боюсь, что это правда, – произносит он и наконец смотрит мне в глаза. – Он один из них.

* * *

На полпути в коридоре на нас нападают.

Они выскакивают из первой же классной комнаты, когда мы проходим мимо. Четыре мальчика, все вооружены. Все кричат.

Они выглядят как сумасшедшие.

– Бежим! – кричит Дэвид и подхватывает Томаса на руки.

Остальные ребята несутся впереди меня, большинство уже забежало в спальню. Я сам решил, что буду прикрывать их с тыла, так что меня хватают первым.

Я чувствую, как кто-то тащит меня за руку, инстинктивно разворачиваюсь, наугад бью ногой и совершенно случайно попадаю в живот Огюсту, который сгибается пополам и неуклюже падает на пол, громко ругаясь по-французски. Что-то металлическое выскальзывает у него из рук, отлетает к стене. Я предпочитаю не разглядывать предмет, предназначавшийся для моей спины или черепа, и бегу следом за остальными.

Передо мной близнецы, Джон и Финн. Они бегут по пятам за группой из пяти-шести человек. Дэвид с Томасом на руках возглавляет наш разрозненный отряд.

Мы бежим, спасая свои жизни.

Двое мальчиков помладше, Гарри и Джордж, начинают спотыкаться и терять скорость, хотя отчаянно пытаются не отставать от остальных, но наши преследователи старше и быстрее.

Двери спальни стоят нараспашку. Испуганные лица выглядывают в коридор и умоляют нас поторопиться. Нам осталось не более двадцати футов, но кажется, что это двадцать миль.

– Живее! – кричу я Гарри, поравнявшись с ним и Джорджем.

Они оба слишком тяжелые, я не смогу взять их на руки, а кровожадные крики, такое ощущение, раздаются в шаге от нас. Я в ужасе. Я не хочу умирать.

Джордж, у которого только на прошлой неделе был день рождения, спотыкается и падает на пол. Я бросаю взгляд назад и вижу, как двое преследователей набрасываются на него, словно волки. Блеск металла. Взмахи руками. Он дико кричит.

Потом спотыкаюсь я сам.

Я тяжело падаю и так сильно ударяюсь об пол, что кажется, будто упал с высоты ста футов, а не пяти. У меня перехватывает дыхание. Я встаю на четвереньки, и в этот момент кто-то набрасывается на меня сзади, прижимая к полу. Что-то твердое и острое вонзается мне в плечо, и я кричу. В ужасе я понимаю, что должен дать отпор, если хочу остаться в живых, и я пытаюсь вывернуться. Но тот, кто навалился на меня, тяжело упирается в спину коленями, а руку прижимает к полу. Я жду, что в следующий миг в меня снова вонзится нож – в голову или шею. И убьет меня. Раздается глухой удар, и напавший на меня откатывается в сторону. Чьи-то руки отчаянно тянут меня вверх, помогают встать. Я поднимаю глаза и вижу Байрона. Лицо его забрызгано свежей кровью.

– Питер, вставай, – говорит он почти спокойно, глядя при этом мне за спину, на наших преследователей.

Я вскакиваю на ноги и замечаю у него в руке молоток для отбивания мяса, с которого капает кровь, а между зубцами застрял клок черных волос.

Байрон, который за этот день дважды спас мне жизнь, уже бежит прочь. Не теряя ни секунд, я следую за ним.

В дверях стоит Дэвид. Он закрыл одну створку, держится за вторую и машет рукой мне и мальчикам передо мной. Я снова бегу последним.

– Скорее! Они догоняют!

Мальчики впереди уже забегают в дверь. Следом за ними Байрон.

Остался только я.

Я бросаюсь в дверной проем, и Дэвид захлопывает дверь за мной, прижимая ее всем телом. Он поворачивается и кричит мне:

– Нужно ее заблокировать!

Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам, замечаю железный крест на полу у стены, тот самый, который висел над этими дверьми столько лет. Тот самый, который необъяснимым образом упал в ночь, когда в приют привезли больного, в ночь, когда все это началось.

Я хватаю крест, бегу обратно к Дэвиду и аккуратно просовываю его между изогнутыми металлическими ручками. В отличие от черенка лопаты, который я видел на полу в вестибюле, этот крест будет покрепче. Он не сломается.

Почти сразу же на двери с другой стороны налетают тела. Наши преследователи кричат как сумасшедшие, издавая ужасные гортанные, животные звуки. Они колотят в двери, пинают и толкают их, но те не поддаются: крест надежно скрепил их, с трудом вклинившись в скобы дверных ручек, а его горизонтальная перекладина так впилась в рукоятку, что заблокировала ее намертво.

Мы все смотрим на двери, стук раздается все реже, реже… и мало-помалу прекращается.

В коридоре слышны голоса. Шепот.

Наконец, раздается звук удаляющихся шагов…

И тишина.

Я смотрю на выживших. Нас осталось человек пятнадцать.

Нескольких мы потеряли в коридоре.

Я ищу глазами Байрона. Он сидит на кровати, наклонив голову, зажав окровавленный молоток между ног.

– Где Джонатан? – спрашивает Финнеган.

Мы с Дэвидом переглядываемся, мысленно задавая друг другу тот же вопрос.

Финнеган тянет меня за рукав. Он как-то странно улыбается, как будто решил, что мы хотим над ним подшутить.

– Где мой друг? Где Джонатан?

Я снова оглядываю спальню, ища глазами его голову, его улыбку. А вдруг он сейчас помашет рукой из-за кровати, смеясь, что провел нас. А мы почти поверили.

– Мы бежали рядом, – говорит Финн. Ему уже не до шуток, он растерян и встревожен. – Он бежал рядом со мной.

Я качаю головой.

– Не знаю… я упал…

Финнеган смотрит на двери. На большой отполированный крест, просунутый между ручек.

– Вдруг он все еще там? – спрашивает он дрожащим голосом.

Он направляется к дверям, но Дэвид опускается на колено перед ним и кладет руку ему на плечо. Финнеган смотрит на Дэвида сердито и в то же время с опаской, словно все еще не уверен, что это не злая шутка.

– Мы должны выйти и забрать его, – говорит он.

– Нет, Финн. Нельзя, – отвечает Дэвид и смотрит на меня, ожидая помощи.

– Но он остался там! – пронзительно кричит Финнеган. Он наконец понял, что случилось непоправимое.

Остальные мальчики наблюдают за этой сценой, переводя взгляды с дверей на Финнегана.

Конечно, все знают, что на самом деле они не братья. Они даже не родственники. Но в глубине души мы понимаем, что произошло на наших глазах: близнец потерял свою вторую половинку.

– Финнеган, – говорю я, и он поворачивается ко мне с красными от слез глазами.

– Мы должны вернуться! – кричит он тонким скрывающимся голоском. – Должны вернуться за Джонатаном! За моим другом!

Он бежит к дверям, но Дэвид перехватывает его и крепко удерживает; Финнеган брыкается, кричит, визжит, снова и снова выкрикивая имя:

– Джонатан! – кричит он. – Джонатан! Джонатан!

Но за дверьми стоит тишина.

38

Джонсон бежит по колено в снегу. В воздухе медленно кружатся крупные снежинки, но он знает, что, как только разыграется буря, от этой тишины и умиротворения не останется и следа.

Она не будет медленно припорашивать все снегом, а с воем набросится на нас, сея смерть.

Но это не важно.

К ночи он будет далеко отсюда.

После того как он отвел Пула в его покои и обработал самые серьезные раны, священник велел ему отправляться в город и найти шерифа.

Привести помощь.

Джонсон не знает, что, черт возьми, произошло и кто из сирот свихнулся, а кто все еще в здравом уме, и ему все равно. Важно одно: их воспитанники вышли из-под контроля. Превратились в дикарей-убийц. Хладнокровно убили отца Уайта. Пытались убить Пула, Эндрю и самого Джонсона.

Не говоря уже о других детях.

Когда Джонсон проходил через вестибюль, направляясь к выходу, он видел, как Эндрю накрывает простыней маленькое тельце. Оно было аккуратно уложено в конце ряда других тел. Джонсон не пересчитывал саваны, у него не было времени, и, честно говоря, ему было наплевать. Мертвый есть мертвый. Но он прикинул, что там лежало по меньшей мере шесть или семь трупов, накрытых пропитанными кровью чистыми простынями.

Весь приют провонял дымом и смертью.

Поэтому он был рад, что его отправили за помощью. Пора валить отсюда.

Приближаясь к амбару, он гадает, что найдет здесь, когда вернется? Застанет ли он, вернувшись с шерифом Бейкером и его помощниками, братскую могилу? Или оставшимся удастся выжить?

И тут ему в голову закрадывается новая мысль.

Что, если я вообще сюда не вернусь?

Так себе мысль. Тогда он станет беглецом. Преступником. Его будут разыскивать.

А может, и нет. А вдруг возможен другой вариант?

Что, если он вернется на следующее утро и не найдет ничего, кроме трупов? А детей-убийц к тому времени уже не будет?

Тогда он мог бы сжечь это место. Сжечь дотла.

Когда под обломками найдут столько обугленных трупов… все подумают, что и он среди них.

Да, или что он и есть убийца.

– Пошло все к черту, – говорит Джонсон, одолевая последние несколько футов заснеженной земли до амбара.

Ему нужно оседлать лошадей и добраться до города. Больше никаких далеко идущих планов. Найти шерифа, вернуться сюда, спасти тех, кого можно спасти.

Он отпирает дверь амбара, распахивает ее настежь.

Внутри темно, затхло и, как ни странно, уютно. Животная теплота. Запах навоза, шерсти и мышц. Приятный запах. Благотворный запах.

Он тянется к фонарю, висящему у двери, находит спички на ближайшей полке и зажигает его. Проходит мимо повозки, и свет фонаря, словно нимб, разгоняет темноту.

Тут есть где спрятаться, думает он. Но не боится, что в амбаре кто-то притаился. Когда он шел сюда, снег был чистым. Никаких следов. Где бы ни прятались маленькие ублюдки, точно не здесь. По крайней мере, те, кто устроил бойню в часовне. Но могут быть и другие.

Задумавшись об этом, он останавливается, оглядывается по сторонам. Присматривается к теням. Почему не слышно животных?

И что это за вонь?

Он быстро преодолевает последние несколько шагов к стойлам, в которых содержатся лошади. Но их крупные головы не видны, они не следят за ним большими карими глазами в надежде, что он принес им овес или яблоко. Подойдя к стойлу, он протягивает фонарь во тьму.

От увиденного он вскрикивает, сам удивленный своей реакцией. Это слишком жутко даже для него.

Лошади лежат каждая в своем стойле. Их зарезали, солома под ними красная от крови.

Джонсон открывает дверцу в стойло и заходит внутрь, поднося фонарь к трупу.

Сотни порезов… или даже тысяча.

Кажется, каждый дюйм тела животного изрезан или исколот. Прикрыв рот и нос рукавом, с трудом держась на ногах, он подходит к соседнему стойлу: то же самое проделали и со второй лошадью. На грязной земле валяется окровавленная коса, но другого оружия не видно. Наверное, убийцы очистили клинки и взяли их с собой. Спрятали в штанинах и рукавах, за поясом и в носках. И вытащили его по сигналу в часовне, когда все были в сборе.

Все было спланировано.

– Будь они прокляты, – говорит он дрожащим от гнева и страха голосом.

Он выходит из стойла и спешит к дверям амбара. Нужно все рассказать Пулу. Нужно придумать план действий, пока снегопад не усилился, пока они еще не отрезаны от мира. Приближаясь к прямоугольнику дневного света, он замедляет шаг, вглядываясь в серое небо, в покрывало свежевыпавшего снега. Ему кажется, что пейзаж, обрамленный открытыми дверьми, ждет его. Приглашает выйти на свет. Манит к себе.

Я мог бы добраться до фермы Хилла, думает он. Если выйти сейчас, то можно успеть до наступления темноты. Пока метель не разгулялась и не похоронила нас всех.

Он задувает лампу и ставит ее на пол у выхода. Не закрывая за собой двери, Джонсон выходит на свежий дневной воздух, крошечная фигурка под вечным куполом бледного неба. Ветер дует ему в лицо, он смотрит вдаль – где-то там ферма Хилла, а еще дальше – город. Дорогу замело снегом, но он знает куда идти.

Сначала расскажу Пулу о том, что случилось с лошадьми, потом пойду. Надену хорошие сапоги. И шапку. Потом пойду. И приведу помощь.

Приняв решение, он возвращается в приют.

И вдруг слышит голос.

– Помогите!

Тихий. Очень тихий. Словно сам ветер молит о помощи…

Джонсон растерянно оглядывается, но не видит ничего, кроме снега.

Он смотрит на амбар, но никого не видит. У распахнутых настежь дверей приюта тоже никого нет.

– Спасите нас!

И наконец до него доходит.

Господи Иисусе…

Яма.

Дети.

Он совсем о них забыл. Из-за поминальной службы и последующих ужасных событий он просто забыл о двух мальчиках, которые почти целый день сидят в яме, на холоде.

Он бредет по снегу к яме, кружащиеся хлопья застилают ему обзор. Он не может ее найти. Весь чертов двор покрыт слоем снега по меньшей мере в фут толщиной, ветер усиливается, хлопья уже не падают на землю, а летят во все стороны, залепляют глаза. Его щеки и уши обжигает дыхание метели.

– Мальчики! – кричит он. – Мальчики! Подайте голос!

Несколько секунд не слышно ничего, кроме завывания ветра.

Потом:

– Мы здесь! Помогите!

Джонсон делает несколько шагов вперед, оборачивается, смотрит на амбар, на забор, отделяющий дорогу от поля, пытаясь сориентироваться.

Впереди. Яма должна быть впереди.

Он идет вперед, спотыкается и падает на одно колено. Прислушивается.

– Мальчики! Кричите громче!

– Здесь! – раздается голос откуда-то снизу. – Брат Джонсон! С Беном что-то не так!

Бартоломью.

Джонсон делает три гигантских шага, и его нога утопает в снегу почти до колена. Он чувствует деревянный настил под ногами.

– Мальчики!

Теперь голос звучит отчетливо, приглушенный лишь несколькими футами снега. Прямо под ним.

– Джонсон! Вытащите нас отсюда! Мы замерзаем! Бен болен. Я думаю…

Джонсон начинает отгребать снег. Он находит веревку, видит очертания двери, закрывающей люк.

– …думаю, он умирает!

– Сейчас, сейчас! – Он нащупывает металлическую ручку люка и рывком тянет ее на себя. В толстом снежном покрывале открывается черный как смоль квадрат. Он встает на четвереньки, наклоняет голову, вглядывается в темноту, ищет признаки жизни. – Мальчики?

– Джонсон? Вы нас видите? Мы здесь!

Джонсон наклоняется ниже, его голова теперь на одном уровне с деревянным настилом. Он не видит ничего, кроме темноты и плотно утрамбованной почвы.

– Бартоломью?

В ответ раздается шепот, так близко к его уху, что он чувствует холодное дыхание на шее.

– Я здесь.

Кто-то сильный хватает Джонсона за грудки и затаскивает сквозь люк в холодную тьму.

* * *

Из окон приюта открывается унылый бесцветный вид. Пустой двор окутан дымкой кружащегося снега.

Ветер свистит и шепчет, поет одному ему понятную песнь.

Голые деревья трещат и тянут ветви к небу, покоряясь надвигающейся буре.

Невидящее око солнца – холодный белый диск на скорбном небе.

Никаких признаков жизни.

39

Нам с Дэвидом кое-как удается успокоить почти всех детей.

Сложнее всего было с Финнеганом.

В конце концов он просто сел на свою кровать, скрестив ноги, и уставился на дверь. Словно ждал, что друг материализуется. Остальные дети очень взвинчены, но не до истерики. Некоторым, я бы сказал, это даже нравится. Как будто эти убийства – это какая-то игра.

Когда все более-менее успокоились, мы пересчитываем детей.

Четырнадцать мальчиков.

– Скольких не хватает?

– Восемнадцати, – говорю я, мысленно пытаясь прикинуть, кто погиб, а кто выжил.

Кто прячется за дверьми, замышляя еще убийства?

Бен и Бартоломью, вспоминаю я, испытывая чувство вины, все еще в яме. Они все пропустили. Может, еще кто-нибудь отстал от нас и спрятался? Пытался сбежать? Мы не можем знать, но это важно.

– Где сейчас Пул? – взволнованно шепчет Дэвид, ему так же страшно, как и мне. – Или Эндрю? Где эти чертовы взрослые?

Я качаю головой. Взрослые… или то, что от них осталось.

– Если Уайт действительно мертв, то у нас очень большая проблема.

– И какая?

– Взрослых слишком мало. Так что нам самим придется разбираться с ними.

– К черту все это, – не выдерживает Дэвид, кипя от раздражения. – Я еще ребенок. И ты тоже. – Он указывает на комнату. – И все они. Пусть священники сами разбираются.

Священники. Я обещал Эндрю, что вернусь, я должен ему помочь… Но я не в лучшем состоянии, я не знаю, что делать. Кому можно доверять? Что, если в коридоре или внизу еще остались мальчики? Они все заодно с убийцами? Неужели мы всего лишь ягнята, ожидающие заклания?

– Кто из ребят точно… опасен? – спрашиваю я, пропустив мимо ушей слова Дэвида. Я специально говорю тише, чтобы не напугать остальных.

Дэвид задумывается.

– Очевидно, Саймон. Прости. И еще… Терренс. Точно Сэмюэл. Кто напал на тебя в коридоре? С Томасом на руках я не оборачивался, было не до того…

– Я точно помню, что их было четверо, – говорю я, пытаясь вспомнить их лица. Все произошло так быстро. – Я ударил одного ногой. Огюста.

– Огюста? Французишку? Боже…

Я киваю.

– Байрон вырубил молотком того, кто на меня набросился и ранил в плечо. Возможно, убил его.

Плечо все еще болит, но Дэвид осмотрел рану и сказал, что она не глубокая. Байрон взглянул на порез и пожал плечами, отметив только, что, скорее всего, он был сделан столовым ножом. Мысль о том, что меня могли убить столовым прибором, повергла меня в шок, но я изо всех сил старался сохранять бравый вид.

– В любом случае, – продолжаю я, – я не смог рассмотреть остальных. Но никого из упомянутых тобой ребят среди них не было. Значит, всего их около десяти. И еще Иона на их стороне. Он постоянно шушукался с…

Я останавливаюсь, увидев все в новом свете. В черном свете.

– Что? – обеспокоенно спрашивает Дэвид.

– …с Бартоломью, – говорю я.

И тут меня осеняет. Как будто в голове поворачивается ключ, отпирая ту правду, о которой я в глубине души догадывался.

Я вспоминаю странные события той ночи. Суматоху, крики, смех. Выстрел, а через несколько мгновений двери с грохотом распахнулись, как будто в общую спальню ворвалась толпа.

А потом упал крест.

Да, теперь я абсолютно уверен. Он – причина всего.

Человек, который тогда умер.

Каким-то образом с этого человека – с его появления в приюте, его загадочной смерти – все это и началось: странные сборища, изменения в характерах. Бунт.

Убийства.

Но это еще не все. Я вспоминаю рассказ Дэвида о мертвой траве. Ощущение всепроникающего, непрекращающегося гниения, которое оставил после себя мертвец. Яд…

В памяти всплывает еще одно имя. С ним произошла самая разительная перемена. Обычно тихоня, теперь он стал заводилой. Раньше молчал, теперь обрел голос.

Все вертится вокруг одного мальчика.

Бартоломью.

Мне нужно поговорить с Эндрю, разобраться, что все это значит.

Дэвид, кажется, не замечает моей глубокой задумчивости, а просто кивает при упоминании Бартоломью.

– А что с ним? Ну, то есть я согласен, что он тоже к этому причастен, учитывая, что был в их компании. Но, Питер, пока мы сражались за свои жизни, он все время сидел в яме.

– Вот это меня и беспокоит, – признаюсь я. Рана на плече ноет, а пустой желудок урчит. У меня кружится голова, и я сажусь на ближайшую койку.

Дэвид садится рядом со мной.

– Я не понимаю.

– Все это время он сидел в яме… с Беном.

Меня начинает бить дрожь, и я встаю. Внутри что-то всколыхнулось и тут же улеглось. Словно какая-то маленькая деталь, давно потерянная и много лет блуждавшая на задворках сознания, наконец достигла цели – встала на свое место, и пазл сложился.

Тайна того, кто я есть – кто я есть на самом деле, – кажется разгаданной. Ответ на вопрос, над которым я бился всю жизнь, как Иаков с Ангелом. С осознанием этого приходит чудесное чувство покоя. Уверенности. Решимости.

Сила, которой я еще никогда не ощущал, поднимается глубоко внутри. Скрытый цветок, который стал распускаться, заменяя мое бьющееся сердце.

– Мне нужно идти, – говорю я, уверенный в том, что следует сделать. – Я должен найти Эндрю.

Дэвид смотрит на меня так, словно я сошел с ума. Возможно, так оно и есть.

– Они все еще там, Пит. Черт возьми, ты же знаешь, что они притаились за дверью.

Байрон подслушивал нас все это время. Он встает со своей кровати и говорит:

– Я пойду с тобой.

Дэвид смотрит на молоток в руке Байрона и пожимает плечами.

– Вы оба сбрендили.

– Я должен выяснить, что происходит, – решительно говорю я. – Нам нужна помощь. Если мы будем сидеть здесь взаперти, проблему это не решит.

Обдумав сказанное, он наконец сдается.

– Ладно. Но я иду с вами.

Я кладу руку ему на плечо.

– Нет. Присмотри за остальными. Защити их.

Он смотрит на меня, потом на Байрона, на его лице отражается внутренняя борьба.

– Хорошо, побуду курицей-наседкой. Но будьте осторожны, лады? И помните, они всего лишь дети. Такие же, как мы.

Я улыбаюсь в ответ, хотя в глубине души знаю, что он не прав.

Они не дети. Они не сироты.

Они не те, кого мы знали.

Больше нет.

40

– Дремлющий великан просыпается.

Джонсон лежит лицом вниз в грязи. В голове у него туман, изо рта течет кровь. Он проводит рукой по холодной земле в том месте, куда приземлилась его голова, и нащупывает гладкий твердый камень размером с череп младенца. Он сплевывает кровь и пытается подняться. Пальцы погружаются в грязную жижу, а тем временем в голове проносятся мрачные образы:

…кок он кричит, когда его хоронят заживо, продирается по грязи, стремясь к воздуху, свету… Он в гробу, земля сыплется на крышку, а он кричит: «Я ЖИВОЙ, ЧЕРТ БЫ ВАС ПОБРАЛ, Я ЖИВОЙ…» Он в чулане, мать разговаривает с ним через дверь. «Я слышу тебя. Я тебя слышу. Значит, будешь сидеть там еще дольше! Еще дольше, Тедди». И он царапает дверь, но это не дверь, это грязная земля, и она крошится под его пальцами, потому что это не чулан и не его детство. Это могила. Он похоронен глубоко под землей, куда не проникает солнце, жуки и черви заползают ему в волосы, ползают по рукам, безжалостно забираются в глаза, в рот, привлеченные жизнью, живой плотью.

– Хватит!

Образы исчезают, словно кто-то задул свечу. Он стоит на четвереньках и тяжело дышит, уставившись на размокшую почву на дне ямы. В животе у него бурлит, рвота подступает к горлу, но он сдерживается, сосредотачивается на глубоких вдохах. Кожу покалывает, словно руки и ноги затекли, и ему кажется, что сознание отделилось и больше не привязано к телу. У него такое чувство, будто все его существо находится в руках какой-то устрашающей силы, и лишь тонкая черная нить связывает его душу с телом.

Он медленно поднимает лицо, смотрит сквозь пряди слипшихся волос. Боль в голове пульсирует. С нижней губы стекает струйка кровавой слюны. Он видит Бартоломью, стоящего у дальней стены, сложив руки на груди и скрестив лодыжки. Его лицо кажется бледным пятном в темноте.

Рядом с Бартоломью, забившись в угол, подтянув колени к подбородку и заметно дрожа, сидит Бен. В густой темноте он кажется таким маленьким. Джонсон не может ясно разглядеть ни того, ни другого, сверху льется бледный дневной свет. И он понимает, что с тех пор, как он вышел на улицу, чтобы оседлать лошадей, стало заметно темнее. День клонится к вечеру.

Лошади. Убиты. Искромсаны.

Он качает головой, кряхтит и с трудом поднимается на ноги. Изнутри яма кажется гораздо меньше, чем снаружи. Он смотрит вверх на отверстие, оценивая расстояние. Если бы он подпрыгнул, то почти коснулся бы открытого люка кончиками пальцев.

Почти.

– Что произошло? – Голос его звучит хрипло и невнятно, во рту каша. – Я давно здесь?

Бартоломью делает шаг вперед, и Джонсон, сам не зная почему, едва сдерживается, чтобы не отступить.

С ним что-то не так. С этим мальчиком что-то не в порядке.

Он смотрит на Бена, как будто ждет ответа, но ребенок только больше съеживается. Интересно, Бен тронулся умом или настолько замерз, что у него мешаются мысли.

– Наверное, я поскользнулся, – бормочет Джонсон, сам же отвечая на свой вопрос. Вполне разумное объяснение того, как он здесь очутился.

Нет, меня что-то втянуло в яму. Схватило меня и затащило вниз.

Оно что-то прошептало мне на ухо… но что?

Я здесь… и потом: иди к нам.

И то, что меня схватило… обладало силой.

– Невозможно, – бормочет Джонсон.

Он рассматривает свои грязные руки, поднимает взгляд на открытый люк, на проносящиеся мимо снежинки, на высокое небо цвета древесного угля, а потом переводит его на забившегося в угол Бена. Лишь бы не смотреть на приближающегося к нему худенького мальчика.

Здесь, в темноте под землей, Джонсон с ужасом осознает, что боится ребенка. Он чувствует страх нутром, всем своим существом.

Чистый, животный страх.

Что со мной?

Он делает шаг в сторону, поближе к Бену, подальше от Бартоломью, который останавливается, удивленно вскинув брови. Джонсон переключает внимание на второго мальчика, присматриваясь к нему в полутьме.

– Бен? Ты в порядке?

В ответ мальчик кладет лоб на сложенные на коленях руки, словно хочет еще больше съежиться. Спрятаться внутри себя.

– Бен немного устал, брат Джонсон.

Наконец Джонсон поворачивается и смотрит на Бартоломью. От увиденного он выдыхает с облегчением. Просто мальчишка, думает он, почти смеясь над своими страхами, своими глупыми мыслями. Просто еще один сопляк, с которым нужно разобраться. Он делает шаг к Бартоломью – он надеется, что в замкнутом пространстве это напугает мальчика. Ему ужасно хочется стереть эту ухмылочку с его лица, хочется увидеть страх в его больших карих глазах.

– Что с ним? Рассказывай.

Но Бартоломью не отступает и не выглядит испуганным. Наоборот, в задумчивости подпирает пальцем подбородок, как врач, обсуждающий своего пациента с коллегой.

– Я бы сказал, что он страдает от необходимости сделать выбор. И никак не может решить, каким же он будет.

Дыхание Бена становится тяжелым. И учащается.

Джонсон смотрит на съежившегося в углу мальчика.

– Это правда, Бен? Что случилось? Какой выбор ты должен сделать?

Глаза Бартоломью расширяются от притворного изумления.

– Прямо сейчас, например, он не может решить, убить тебя… – Он бросает на Бена печальный родительский взгляд. – Или умереть самому.

Джонсон ничего не говорит – на ум не приходит ничего, кроме пустых слов и бесполезных идей, как будто он переворачивает колоду покерных карт в поисках туза, но на лицевой стороне каждой из них видит лишь пустоту. Он не в состоянии думать. Не может ответить. Он просто оглядывает яму, как будто ответы выползут из глиняных стен, словно черви.

Снаружи раздаются голоса. У него над головой. Он с удивлением смотрит вверх, на открытый люк. Над ним появляются тени, заслоняя меркнущий дневной свет.

– Брат Джонсон?

Он резко оборачивается к Бартоломью, который смотрит на него с насмешкой. Джонсон пытается что-то сказать, но не издает ни звука. Губы у него дрожат, как будто он сейчас разрыдается перед этим сопляком. Сверху раздается громкий стук. Он задыхается от страха, снова смотрит на люк, на колеблющиеся тени. Слезы щиплют глаза, рыдания вырываются из горла.

– Ты в порядке, брат Джонсон? – спрашивает Бартоломью и указывает на холодный земляной пол. – Может, тебе лучше присесть.

Острая жгучая боль пронзает его мозг, как будто ему в лоб воткнули раскаленную иглу. Перед глазами – белая вспышка, он кричит, лицо искажается гримасой, он хватается за голову. Ноги у него подкашиваются, и он валится на землю, как тряпичная кукла. Теперь уже безудержно рыдая, он пятится назад и прислоняется спиной к влажной, холодной стене.

Господь всемогущий, помоги мне. Позволь мне ПОДУМАТЬ.

Бартоломью приближается к нему. Голоса наверху становятся все громче.

Раздается смех.

– Я нашептал ему кое-что, брат Джонсон. Бену. Пока ты в приюте развлекался с остальными, и я слышал, там было очень весело, я сидел здесь. И шептал. Думаю… – Он поворачивает голову и смотрит в угол, где сидит съежившийся Бен, потом опять на Джонсона. – Думаю, я напугал его. Он почти все время молчал. Наверное, ему не понравилось то, что я сказал.

Он еще на шаг приближается к здоровяку, который теперь сидит на земле в той же позе, что и Бен, прижавшись к стене и подтянув колени. Бартоломью наклоняется и касается руками его колен, словно обращается к маленькому потерянному ребенку.

– Можно я кое-что нашепчу тебе, брат Джонсон?

– Отвали от меня, – говорит Джонсон.

И вдруг его измученному сознанию Бартоломью предстает не мальчиком, а змеем. Черноголовым змеем, метящим красным языком ему в лицо. Щелк, щелк, щелк. Нет! Вот он уже превратился в козла, рогатого и черного, как сама смерть. Джонсон моргает. Теперь он видит прекрасную улыбающуюся женщину, полностью обнаженную, омытую кровью.

Джонсон стонет и крепко зажмуривается.

Когда он открывает глаза, перед ним снова мальчик. Бледный, тоненький, как молодой саженец, ребенок. Слабый и истощенный, с глазами лани и нахальным выражением лица.

Должно быть, ударился головой о камень сильнее, чем я думал, думает он. Со мной что-то не так… что-то нарушено в голове. Мысли путаются. Мне нужна помощь, да, мне нужна медицинская помощь. Мне нужно выбраться ОТСЮДА.

Бартоломью тычет пальцем в голову Джонсону.

– Ты заснул?

Джонсон ударяет его по руке и всхлипывает:

– Убирайся!

– Вот что интересно, – говорит Бартоломью, молниеносно отдергивая руку; его совершенно не пугает гнев Джонсона.

Тело мальчика завораживающе раскачивается из стороны в сторону, лицо колеблется, скользит и дрейфует, как будто оно под водой. Джонсон трет глаза, под веками грязь смешивается с кровью. Мужчина отчаянно пытается избавиться от этого наваждения.

– До того как ты стал прислуживать Пулу, ты был не самым праведным человеком. Ты был женат, я прав?

– Заткнись, – говорит Джонсон почти безразлично. Его глаза плотно закрыты, челюсть сжата. Он бормочет все молитвы, которые только может вспомнить. Кровавая рана на голове пульсирует болью и горит огнем.

– Да, ты был женат. И у тебя был прекрасный малыш. Разве не чудесно? Ты помнишь его, Тедди? – Бартоломью на мгновение замолкает. – Ты же не против, если я буду так тебя называть? Знаю, это немного по-панибратски. Может, брат Джонсон все-таки лучше, хм? Мы же с тобой не то чтобы друзья. Пока.

Бартоломью подмигивает и весело продолжает, словно вспоминая любимую шутку.

– Как-то ночью ты напился. Сильно напился. И ударил жену, когда она держала на руках славного крошку Уильяма. Кстати, мне нравится это имя. Оно такое… уютное, правда?

– Откуда ты… – Джонсон сглатывает, от глубоко похороненных воспоминаний горло перехватывает болью. – Прошу, прекрати.

– Ты так сильно ее ударил, что она упала с лестницы. Пролетела ступенек десять или даже двадцать, я прав? Упала с той лестницы, что вела от твоей дерьмовой клетушки к входной двери дома, который ты делил с другими жалкими, несчастными людишками. Она упала с лестницы и больше не двигалась. И Уильям тоже больше не двигался. И не плакал. И вообще ничего не делал. Помнишь?

Джонсон кивает. Он рыдает, стоя на коленях.

– Да, – всхлипывает он.

– Потому что его черепушка раскололась, как яичная скорлупка. Мозги вытекали из нее, как желток. А его мать, твоя жена, свернула свою чертову шею! – Бартоломью выпрямляется, широко раскрыв глаза от восхищения. – Представляю, какой это был для тебя удар, брат Джонсон. Я бы сказал, в самое яблочко.

Джонсон вспоминает события той ночи. У него больше нет семьи. Полиция забирает его. Соседи орут. «Это был несчастный случай – кричал он, и кричал, и кричал, пока не охрип. – Несчастный случай!»

Что-то падает из люка и с глухим стуком приземляется на грязную землю у ног Бартоломью. Мальчик наклоняется и поднимает его.

Это молоток-гвоздодер.

– Итак! – поводив молотком перед глазами Джонсона, Бартоломью опускает его. – Сейчас мы здесь. И нам еще много нужно сделать.

Бартоломью подходит к Бену, который больше не прячет лицо, а наблюдает за ними широко раскрытыми глазами, и бросает молоток к его ногам.

– Я предоставлю каждому из вас одинаковый выбор. Бен, если пожелает, может взять в руки этот молоток и раскроить им твой череп. Расколошматить твою тупую башку, пока от нее не останется кровавое месиво и раскроенные кости. Как у малыша Уильяма. А теперь самое интересное. Ты слушаешь, брат Джонсон? Поверь мне на слово: ты и пальцем не пошевелишь, чтобы остановить его. Ты не будешь сопротивляться и почувствуешь каждый удар, хруст каждой сломанной кости. А тем временем свет начнет меркнуть в твоих глазах, и кровь будет течь из ушей и носа, а потом ты услышишь, как замедляется биение твоего сердца – все тише, тише, пока ты не рухнешь на землю… и не умрешь.

Бартоломью снова поднимает молоток. В каком-то дальнем безумном уголке сознания Джонсон отмечает, что Бен ни на дюйм не сдвинулся с места, чтобы взять его.

– Или… ты убьешь Бена. И тогда будешь жить. – Бартоломью словно стал больше, его голос гулко разносится по яме. – Но твоя жизнь больше не будет принадлежать Пулу, брат. – Он выплевывает последнее слово как оскорбление и широко улыбается. Слишком широко. – Твоя жизнь принадлежит мне. Нам.

Голоса наверху улюлюкают и смеются. Раздается стук палок и ног по занесенному снегом дереву. Удары нарастают – становятся настойчивее, быстрее, громче. Хаотичный ритм заполняет яму, затуманивая сознание Джонсона. Чувство вины, ненависть, ярость и сильный страх захлестывают его, как ледяная вода. У него в груди, глубоко в душе, словно что-то срывается с места – он почти физически ощущает потерю – и выскальзывает, просочившись сквозь плоть, наружу – в окружающую мерзость, в лежащую по ту сторону бездну, в ту вечную тьму, которая только и ждет, чтобы поглотить то, что мы теряем, раздаем, что у нас отнимают.

– И последнее, – продолжает Бартоломью, – вы оба можете отказаться убивать друг друга, поверьте, лично я верю в свободу воли. В этом случае те, кого вы слышите наверху, спустятся сюда… и убьют вас обоих. Порубят вас на куски и скормят земле ваши внутренности.

Быстро, как паук, Бартоломью подбегает к Джонсону на четвереньках, хватает его за волосы и приподнимает голову. Его черные сверлящие глаза впиваются в Джонсона, растворяя все чистые помыслы, что в нем еще оставались.

– Ты видел, что мы сделали с лошадьми, брат Джонсон? – не столько говорит, сколько шипит он. Слов почти не разобрать. – То же самое мы сделаем с тобой, Тедди. Выпотрошим и закопаем твои кости в этой выгребной яме. – Бартоломью отворачивается и сплевывает. – Хотя ты и этого не заслуживаешь.

Джонсон потерянно и устало качает головой. Его тело онемело от холода.

– Нет, – говорит он, испытывая отвращение к своему скулящему голосу.

Бартоломью отпускает волосы Джонсона, выпрямляется и делает шаг назад. Его рот больше не ухмыляется. Серьезный и собранный, он говорит отрывисто и прямо, голосом человека, привыкшего отдавать приказы.

– Тогда сделай что должно.

В голове Джонсона проносится завывающий ветер. Наполняет его и поглощает. В мозгу крепнет визжащая черная буря: тысячи насекомых громко клацают челюстями и перебирают лапками, заглушая все мысли, все рациональные решения. Всю надежду.

Он с удивлением понимает, что встал на ноги.

Его тусклый взгляд перемещается на маленького мальчика в углу, который тоже смотрит на него.

Грохот наверху переходит в крещендо. Невероятно громкий, в невероятно высоком темпе. Бартоломью продолжает говорить – он говорит быстро, выплевывая неразборчивые гортанные звуки, какие-то незнакомые слова. Бессмысленные слова. Тот Джонсон, каким он был, не узнает их, но новый Джонсон уже понимает, что они значат.

Теперь он понимает многое.

Его прошлое возвращается. Возмездие за то, что он натворил.

Он знает, что ждет его за занавесом жизни. Что ждет их всех.

– Меня так и не крестили, – бормочет он, но Бартоломью не обращает на него внимания, продолжая выплевывать странные слова, его глаза закатились, видны лишь белки.

Джонсон обнаруживает, что стоит на коленях перед Беном. Он не помнит, как шел. Но теперь он здесь.

Насекомые заползают ему в уши, нос, рот, проникают в мысли. Они громко напевают свою песню, жужжа все громче и громче. Оглушительный, пульсирующий хаос.

Бен тоже кричит. Лягается. Бешено колотит кулаками.

– НЕТ! Джонсон, ты ОБЕЗУМЕЛ! Отстань от меня, ублюдок! Отвали!

Джонсон стремительно сжимает голову мальчика сильными руками. Резким, решительным рывком притягивает его к себе. Бен кричит, но Джонсон этого не слышит. Не слышит ни мольбы, ни слез. Не чувствует ни стыда, ни раскаяния, ни вины, ни сомнений.

– Не делай мне больно! – умоляет Бен со слезами, но в руках Джонсона голос его звучит еле слышно. – О Господи, пожалуйста, сжалься.

Для Джонсона не существует ничего, кроме бури у него в голове. Ничего, кроме грохочущего ужаса смерти, ползущей к нему на четвереньках: длинное уродливое насекомое со змеиной головой.

Он не дастся.

Он не ступит за занавес. Еще рано.

– Не волнуйся, мальчик, – бормочет он, и слеза стекает по его грязной щеке. – Я все сделаю быстро.

Бен еще успевает выкрикнуть что-то напоследок; разум Джонсона отключается, и он отпускает себя в эту чудесную теплую бездну, в эту притупляющую мысли пустоту.

– Ты этого не сделаешь, Джонсон, не сделаешь! Ты будешь проклят!

Он наклоняется и надавливает мускулистым предплечьем на горло мальчика. Другой рукой обхватывает его голову и крепко держит.

А потом стискивает.

Джонсон не чувствует ужаса.

Он чувствует облегчение.

Он чувствует перерождение.

Ребенок сдавленно кричит, захлебываясь рвотными массами.

Джонсон прижимается губами к головке, которую обвивает руками, и шепчет свою страшную тайну на ухо умирающему ребенку.

– Я уже проклят.

Часть четвертая

Жертва

41

Когда я нахожу Эндрю, он стоит на коленях и молится.

Он уложил тела (Боже мой, как много трупов) вдоль стены часовни. Каким-то образом ему удалось раздобыть достаточно простыней, чтобы накрыть их всех, хотя я замечаю и несколько грубых одеял, скорее всего, взятых с кроватей священников.

В конце ряда лежит отец Уайт, взрослый мужчина среди детей. Ему больше никогда не понадобится одеяло.

Я украдкой оглядываюсь по сторонам, ожидая, что братья-убийцы, вооруженные ножами, с воплем выскочат из коридора или из двери, безумно сверкая глазами и жаждая убийства.

Однако пока они нам не встретились. Мы с Байроном без проблем дошли до часовни. Байрон все это время был рядом со мной, не выпуская из рук окровавленный молоток. Я не ношу оружия, это мой выбор. Я бы никогда не смог причинить боль другому мальчику, брату-сироте. По крайней мере, не оружием. Если бы потребовалось, я бы сопротивлялся, защищал свою жизнь голыми руками. Но сам никого бы не убил.

Когда мы покинули спальню, Дэвид закрыл за нами дверь, и мы стали быстро и бесшумно продвигаться по длинному коридору. Мы не сводили глаз с открытых и закрытых дверей по обе стороны коридора: умывальни, гардеробной, классных комнат. Мимо каждой из них мы прошли без происшествий, никто на нас не напал. Сердце у меня билось так сильно, что казалось, я чувствую, как оно колотится о ребра, подгоняя меня вперед.

Когда мы добрались до балкона, выходящего на вестибюль, то увидели Эндрю рядом с телами. Мы задержались там на несколько минут и осмотрели все углы и темные закутки, чтобы убедиться, что там никто не притаился и не набросится на нас, как только мы спустимся по лестнице.

Все это ужасно, и я рад, что Байрон со мной. Он вспыльчивый и жесткий, но преданный, и, хотя я сам не воин, я рад, что один из них сейчас рядом. Я никому не желаю зла, но, учитывая произошедшее сегодня, не настолько наивен и понимаю, что убийцам плевать на мой пацифизм.

Они пырнули бы меня в сердце, пока я молил Господа об их прощении.

Но такова природа веры.

Спускаясь по лестнице, чтобы не напугать Эндрю, я издалека позвал его по имени. Он не прервал свою молитву, склонившись над трупом, и повернулся к нам только после того, как произнес последнее «аминь».

Первое, что бросилось мне в глаза: он выглядел на десять лет старше того человека, которого я знал, человека, с которым только вчера я ездил на ферму Хилла.

А второе, что я понял: ему страшно.

– Питер. – Он бросает взгляд на Байрона, замечая окровавленный молоток, но говорит лишь: – Привет, Байрон. Ты ранен?

– Нет, отец.

Эндрю кивает и оглядывается вокруг.

– Думаю, здесь не безопасно. Я не знаю, где… где другие. Наверное, на улице. Прячутся…

Что-то в голосе Эндрю настораживает меня. Дрожь, которой я никогда раньше не слышал. Он затравленно озирается по сторонам. Интересно, я выгляжу таким же напуганным, загнанным в ловушку?

Надеюсь, что нет.

– Питер, скажи, как вы там в спальне? Как остальные мальчики? – спрашивает он, решительно настроенный, уже овладев собой и ясно все понимая. Я отбрасываю возникшие опасения. В конце концов, это Эндрю. Самый лучший из нас.

– Нас там четырнадцать, Эндрю, – говорю я. – Включая меня, Дэвида и Байрона.

Эндрю кивает, подсчитывая в уме.

– Сколько? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня, сначала не понимая. Затем замечает, что я задержал взгляд на накрытых белыми простынями телах позади него, и вздыхает.

– Девять мальчиков. И отец Уайт. Бедные дети…

Он закрывает лицо руками и громко всхлипывает.

– Эндрю?

Он опускает руки. В глазах у него стоят слезы. Ему явно не по себе.

– Вы в порядке? – спрашиваю я.

– Со мной все будет хорошо, Питер. Это просто шок.

Я киваю и обмениваюсь быстрым взглядом с Байроном. Он с каждой секундой все заметнее нервничает. Мы здесь как на ладони.

– Что с другими священниками? Где Пул и Джонсон? Было бы неплохо, если бы к детям пришел священник, кто-нибудь из взрослых.

– Пул отдыхает в своих покоях, – отвечает он. – У него глубокая рана на ноге, и ему трудно ходить. Я сказал ему запереть дверь и молюсь, чтобы он меня послушал. Я не знаю, где брат Джонсон. Я искал в его комнате и на кухне, но его там нет. Я не знаю, где он…

– А работники кухни? – спрашивает Байрон, указывая окровавленным молотком в сторону столовой.

Я замечаю, что Эндрю с отвращением смотрит на оружие. Он сглатывает и отвечает:

– Их нет.

– Как это? – не понимает Байрон, и я разделяю его недоумение.

– Думаете, они отправились за помощью? – спрашиваю я. – Может, вместе с братом Джонсоном?

Лицо Эндрю обмякает, в глазах – отсутствующее выражение. С одной стороны, мне хотелось бы взять его за руку и усадить в кресло, принести ему чаю или вина, подождать, пока он оправится от шока. С другой стороны, хочется встряхнуть его за грудки, сказать, чтобы он взял себя в руки. Он единственный взрослый, который у нас сейчас есть, и он нам нужен. Конечно, я не хочу оставаться один. Я не справлюсь в одиночку.

– Отец? – говорю я скорее резко, чем вежливо или дружелюбно, но зато добиваюсь реакции. Взгляд у него снова становится сосредоточенным и осмысленным, пусть даже временно.

– Простите, – делает он глубокий вдох. – Ладно… Нам нужен план, так? Питер, думаю, ты должен отправиться на ферму Хилла. Рассказать Джону о том, что произошло. Привести на помощь как можно больше людей и как можно быстрее. Ты справишься? Только ты знаешь дорогу.

В памяти тут же всплывает лицо Грейс, но я быстро прогоняю его, мне стыдно. Я представляю дорогу, по которой придется ехать в сильный снегопад. Мысленно отмечаю ориентиры, которые не заметет снегом. Я уверен, что справлюсь. Кроме того, лошади наверняка найдут дорогу.

– Ладно, – говорю я.

Мне уже не терпится отправиться в путь, за помощью. Сделать хоть что-то. Я хочу рассказать Эндрю о том, что знаю, во что верю, но понимаю, что от этого никакой пользы, разве что Байрона напугаю. Прямо сейчас поехать за помощью – лучшая идея. А потом – будь что будет.

– Хорошо. – Эндрю поворачивается к Байрону. – Я хочу, чтобы ты пошел в часовню и помог двум мальчикам, которые там остались. У одного вывих лодыжки, он сам до спальни он не дойдет. У второго, Пола, ранен глаз. Боюсь, несмотря на мои усилия, он его потеряет. Я оставил их вдвоем в часовне на случай…

– На случай, если другие вернутся, – кивая, говорит Байрон. – Они смогут забаррикадировать двери. Умно.

Бесстрастный тон Байрона хорошо приводит в чувство посреди всего этого ужаса и неразберихи.

– Спасибо, – отвечает Эндрю, искренне улыбнувшись впервые с момента нашего прихода. – Ты сможешь довести их обоих до спальни?

Я снова замечаю, как взгляд Эндрю падает на молоток.

– Да, отец, – говорит Байрон. – Думаю, наверху никого нет. По крайней мере, по дороге сюда мы никого не встретили. Подозреваю, что они собрались где-то все вместе и обдумывают следующий шаг. Может, в амбаре, или в кладовке, или еще где-то.

Он пожимает плечами, как будто нет ничего необычного в том, что десять мальчишек прячутся где-то и замышляют убить всех нас, и мне хочется обнять его за выдержку. Его мужество заразительно, и я отмечаю про себя, что мне тоже стоит вести себя так с другими, насколько это возможно. Это может помочь их успокоить.

– Тогда иди, и спасибо. Питер, я помогу тебе оседлать лошадь. Поедешь на ферму верхом. А потом я вернусь и пойду в спальню к остальным мальчикам.

Даже не оглянувшись, Байрон направляется к часовне. Мы с Эндрю идем к выходу. Священник оборачивается:

– Байрон!

Байрон останавливается в дверях часовни. Глядя на него через весь вестибюль, я вижу не надежного защитника, а всего лишь ребенка. Храброго, но испуганного маленького мальчика.

– Когда отведешь их в спальню, оставайся там, – велит Эндрю, после чего обращается ко мне: – Двери надежно заперты?

– Да, отец.

– Хорошо, – говорит Эндрю и снова поворачивается к Байрону: – И что бы ни происходило, никому не открывайте двери, кроме меня или Питера.

Байрон кивает в последний раз и исчезает в дверях часовни.

Эндрю хватает меня за рукав. В его глазах читается страх.

– Я не знаю, кому можно доверять, – тихо говорит он, и я киваю, понимая его чувства.

42

Несколько минут спустя они обнаруживают трупы лошадей.

Эндрю потрясен таким жестоким убийством; он еще не оправился от событий в часовне, от всех этих смертей… А теперь еще и это. Настоящая бойня, думает он, иначе и не скажешь о том, что сотворили с животными.

Потрясенный, Питер, спотыкаясь, выходит из стойла. Он держится рукой за стену, и его рвет той скудной пищей, которая еще оставалась в его желудке. Жужжание мух наполняет воздух монотонной мелодией смерти.

Наконец придя в себя, Эндрю подходит к Питеру.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Питер вытирает рот и кивает, в тусклом свете амбара его лицо кажется мертвенно-бледным. Вместе они идут к выходу, и только сейчас Эндрю понимает, как это странно, что двери амбара были открыты, когда они подошли к нему.

Может, брат Джонсон уже был здесь? Или, возможно, двери не закрыли те, кто сотворил это с бедными животными. Нужно быть более осторожным, более осмотрительным, если я хочу выжить, если я хочу спасти детей. Больше смертей я не вынесу, пожалуйста, Господи, хватит.

– Эндрю? – Голос у Питера решительный, напряженный. Он смотрит на линию горизонта, словно оценивает его опасность. – Я мог бы дойти до фермы пешком.

Храбрость Питера вселяет в Эндрю надежду, но он качает головой, уже обдумав этот вариант и отвергнув его. Даже если бы он не был таким истощенным, это слишком сложная задача. Риск слишком велик.

– Нет. Уже поздно. Темнеет, – тяжело вздохнув, говорит он. – Если бы еще утром, но сейчас… А вдруг метель усилится? Ты можешь заблудиться. Погода не на твоей стороне.

Пока что мы ничего не можем сделать, придется вернуться в спальню, размышляет он. Нужно придумать, как вызвать помощь. Возможно, Джонсон вернется…

Эндрю собирается закрыть двери амбара, когда Питер снова заговаривает, его голос в темных закоулках сарая звучит твердо, как будто он давно набирался решимости задать этот вопрос.

– Отец, что произошло той ночью? Когда шериф привез больного и он потом умер.

Эндрю поворачивается к Питеру и внимательно смотрит на него.

– Почему тебя это беспокоит?

Но Эндрю и так знает ответ, потому что тоже об этом думал. И Питер не дурак, к тому же учится на священника. Увидеть связь не так уж трудно.

В приют что-то проникло, думает он. Но держит свои мысли при себе.

Пока.

Питер смотрит в пол, пытаясь собраться с мыслями.

– Просто… все началось той ночью. – Он поднимает взгляд и смотрит Эндрю в глаза. – Тот мужчина, с ним было что-то не так, верно? Кроме того, что он был ранен.

Они вдвоем стоят у полуоткрытых дверей амбара. Угасающий дневной свет, отражаясь от серебристого снега, отбрасывает на Питера жутковатый отсвет. Туманное свечение напоминает Эндрю нимб, и мальчик кажется нереальным, как будто Эндрю разговаривает с духом.

Но этот свет создает еще один тревожный эффект: он как-то особенно отражается в глазах Питера. Как будто у мальчика жар, спутанное сознание. Или он бредит.

– Его душа была отравлена, если ты это имеешь в виду, – наконец осторожно отвечает Эндрю. – Я не буду вдаваться в подробности, Питер. Сейчас они нам не помогут.

– Отец, прошу вас. Скажите, кем он был. Почему шериф привез его к нам?

Эндрю вздыхает. Питеру всегда удавалось разговорить его, заставить сказать то, что мальчику не следовало знать. Любовь к Питеру – его слабость. Но ведь это и есть любовь. Форма благословенной слабости.

– Ладно, – говорит он, решая про себя, что можно, а что нельзя рассказать о той ночи. – Я расскажу тебе, что могу. Тот человек был братом шерифа. Его ранили, он умирал, и шериф привез его к нам, надеясь, что отец Пул сможет его спасти. Он же был военным врачом…

– Ранен? – переспрашивает Питер, широко раскрыв глаза.

Эндрю кивает.

– Да. Но Пул не смог его спасти. Мы пытались, но этот человек умер.

Питер обдумывает услышанное, словно сомневается, что ему говорят правду.

– Но было два тела. Одно осталось в повозке, второе похоронили здесь.

Будь проклято детское любопытство, думает Эндрю. Но он слишком устал, чтобы придумать правдоподобную ложь, и делает то, что проще всего. Какое это теперь имеет значение?

Он рассказывает правду.

– Это один из помощников шерифа. Пол, тот раненый человек, был несколько не в себе. У него помутился рассудок. И он убил помощника шерифа, прежде чем мы его скрутили. Ужасная трагедия.

– Он был сумасшедшим?

Эндрю не сразу отвечает на этот вопрос. Он смотрит на покрытый снегом пейзаж, на темнеющее небо.

– Возможно.

– Эндрю, расскажите мне правду, – говорит Питер, и Эндрю вынужден посмотреть прямо на мальчика, выдержав его вопросительный взгляд. – Он был одержим?

– Одержим? – Эндрю тщетно пытается изобразить удивление. Он смотрит в землю, поддевает носком ботинка свалявшееся сено. – Я не знаю ответа на этот вопрос. Бог свидетель, не знаю. Когда шериф и его люди обнаружили его, он и еще несколько человек проводили… какой-то ритуал. Они убили маленькую девочку. Поэтому помощники шерифа стреляли в него. Не знаю, означает ли это, что он был одержим демонами или просто сумасшедшим, как ты предположил. – Эндрю тяжело вздыхает и смотрит на толстый снежный покров, на то, как падают и падают, кружась, хлопья снега. – Но в нем жило зло, в этом я уверен.

После этих слов Питер тоже опускает глаза на землю, а потом переводит их на кружащиеся снежинки.

О чем он думает? – Хочется понять Эндрю, но он просто ждет, потому что знает, что Питер поделится своими мыслями. Мальчик упрям, как мул, когда дело доходит до вопросов, требующих ответов, и Эндрю знает, что он не успокоится, пока все не выяснит.

– Когда тот мужчина умер, – осторожно начинает Питер, словно не уверен, что хочет знать ответы на свои вопросы, – кое-что странное произошло в нашей спальне. Двери распахнулись, словно от сильного порыва ветра. И крест… он упал на пол. Словно…

Эндрю ждет, пытаясь утихомирить своистрахи.

– Словно что-то ворвалось в нашу спальню, отец, – говорит Питер, в его взгляде не осталось следов бреда, жара или страха. Он пристально смотрит на Эндрю. Холодно. Уверенно. – Что-то вошло в нашу спальню… и поселилось там.

Эндрю чувствует тошноту. Мышцы становятся ватными, и ему приходится бороться с накатившим головокружением.

Не может быть…

Он вспоминает татуированное тело Пола. И страшные раны, которые убили бы любого другого.

Слова, которые он сказал Пулу.

НАС МНОГО.

Он вспоминает, что на какой-то миг оба священника решили, что этот человек одержим. Они провели обряд… окропили его святой водой…

– Эндрю, а что, если то, что жило в том человеке, – спрашивает Питер уже более настойчиво, зная, что нащупал что-то темное, что-то невероятное, – что, если оно каким-то образом… вырвалось на свободу?

– Хватит!

Это звучит так резко, что Эндрю сам вздрагивает, но он потрясен и расстроен. Он больше не желает этого слышать. Мальчик напуган, шокирован и во что бы то ни стало хочет понять, как его друзья могли совершать такие ужасные вещи.

Он отступает назад, вглубь темного амбара, глубоко дыша.

Когда он снова заговаривает, то пытается смягчить тон, но определенная жесткость все еще слышится в его словах.

– Слушай, Питер, я знаю, что ты растерян. И напуган. Но мы должны собраться. Дети делали все это, потому что они… злые. Они в отчаянии. Они полны ненависти. Но они всего лишь дети, Питер. Они такие же, какими ты их знал большую часть своей жизни. Они состоят из плоти и крови. Понимаешь?

Питер смотрит на него в ответ, тонкий силуэт на фоне прямоугольника дневного света. Отчетливо видны только белки его глаз – широко раскрытых и горящих. Полных решимости.

И когда он наконец отворачивается и на его лицо падает свет, Эндрю видит, как он растерян, и вспоминает, какой он еще юный. Он всего лишь испуганный ребенок.

– Я понимаю, отец. Простите, – говорит он.

Эндрю облегченно вздыхает. Такие мысли он поощрять не собирается.

Он просто не может себе это позволить.

– Все в порядке. Теперь давай вернемся в вашу спальню. Я хочу узнать, как там дети.

Эндрю проходит мимо Питера, выходит на вечерний свет. Разгребает ботинками толстый слой снега. Он берется за дверь, чтобы захлопнуть ее, но вдруг отдергивает руку, как будто дерево покрыто горящими шипами.

Он прячется за дверь, крепко сжимая запястье Питера.

– В чем дело? – спрашивает Питер, пытаясь заглянуть в щель между дверными петлями, чтобы понять, что Эндрю там увидел.

– Нет, отойди, – шепчет Эндрю.

Но Питер уже смотрит в щель между дверью и стеной амбара.

– Я их вижу. Они заходят внутрь.

Эндрю выдыхает. Его сердце бешено стучит.

– Дай мне посмотреть.

Питер отходит, и Эндрю прикладывает глаз к щели. Он видит, как последний мальчик входит в приют. Он не знает, сколько их было, так как заметил только хвост группы. Но минимум двое, может быть, трое.

А может, и больше.

– Что нам делать?

Эндрю смотрит на небо, как будто там написан ответ.

– Подождем несколько минут, потом пойдем за ними. Мы должны убедиться, что остальные дети в безопасности.

– Что, если они направляются в спальню?

– Не знаю, – отвечает Эндрю.

– А как же Пул? Как же Джонсон?

– Питер, не знаю.

Эндрю делает глубокий вдох. Ему нужно контролировать свой страх, если он хочет помочь сиротам.

– Прости, – говорит он и поворачивается к Питеру, грустно улыбаясь. – Будем молиться о них. И о нас. – Эндрю кладет руку Питеру на плечо. – Теперь мы знаем, что чувствовал Даниил, готовясь войти в ров со львами.

Питер улыбается.

– Для него все хорошо закончилось.

– Это правда, сын мой. Ладно… пошли.

Эндрю и Питер бредут по снегу обратно в приют. Они проходят всего несколько шагов, когда Питер хватает Эндрю за руку.

– В чем дело?

Питер смотрит в сторону полей.

– Бен и Бартоломью, – говорит он. – Наверное, они все еще там.

Эндрю пытается вспомнить, кто входил в здание приюта. Был ли среди них Бартоломью? Он смотрит на оставленные ими следы: размытая серая линия, пересекающая белое полотно неровная вереница шагов, ведущая от люка над ямой ко входу в приют.

– Думаю, они шли оттуда, Питер. Но давай проверим. Только быстро.

Они бегут к яме. Эндрю смотрит по сторонам – на двери приюта, на поля, на амбар. Он не хочет, чтобы их снова застали врасплох.

Каким бы верующим он ни был, у него нет желания умирать в ближайшее время.

Они добегают до деревянного настила. Снег вокруг утоптан множеством ног.

– Что здесь произошло? – спрашивает Питер, но Эндрю не знает, что ответить.

Он встает на колени, поднимает дверь люка и вглядывается в темноту.

И ничего не видит.

– Есть кто?! – кричит он достаточно громко, чтобы его услышали те, кто мог находиться внизу, но не настолько, чтобы потревожить тех, кто зашел в приют.

Они ждут ответа, но внизу лишь полная тьма, безмолвная, как смерть.

– Наверное, они пришли сюда, чтобы вытащить мальчиков, – говорит Питер, и Эндрю с ним соглашается.

Хотя он с трудом верит, что Бен встал бы на сторону убийц, но в последнее время произошло слишком много странностей, и не ему судить о том, что могли или не могли сделать дети, которых он так нежно любит. Или, по крайней мере, когда-то любил.

– Что ж, сейчас здесь никого нет. Пошли, нам лучше не попадаться им на глаза.

Питер наклоняется и начинает закрывать крышку люка.

Он замирает.

– В чем дело? – спрашивает Эндрю.

Спустя мгновение Питер захлопывает дверь.

– Ничего, – говорит он. – Мне показалось, что я что-то увидел в темноте. Но я ошибся.

Эндрю кивает, зная, что теперь уже все равно, ошибся он или нет. Если кто-то и был там, внизу, он не двигался и не звал на помощь.

Больше нет.

43

Угрюмо и покорно Джонсон наблюдает за тем, как Бартоломью пытается открыть крепкую деревянную дверь.

Он мог бы сказать мальчику, что Пул, скорее всего, закрылся на железный засов, но с того момента, как он выбрался из дыры, ему трудно подобрать нужные слова. Громкое жужжание в голове – черное облако насекомых (теперь он представляет их себе в виде жирных черных мух), роящихся у него за глазами и между ушами, – заглушает все остальное: все мысли, все воспоминания. Зрение и слух у него почти не пострадали, но речь дается ему с большим трудом. Словно ему приходится поднимать огромные мешки с песком со дна водоема.

– Брат Джонсон, – приказным тоном говорит Бартоломью.

Он знает, что должен сделать. Мухи дают ему указания, настолько четкие и не терпящие возражений, словно исходят от самого Господа.

Бартоломью отходит в сторону, а Джонсон делает шаг назад и ударяет ногой дверь в том месте, где с противоположной стороны находится засов. Защелка, удерживающая засов, вылетает из рамы. Дверь вваливается внутрь, щепки летят во все стороны. Раздается крик старика.

Мальчики вереницей влетают в комнату, словно нетерпеливая змея, вползающая в дыру в стене, чтобы полакомиться спящим внутри аппетитным младенцем.

Пул лежит в своей постели, той самой, на которой всего несколько ночей назад умер Пол Бейкер. Когда Джонсон входит, священник приподнимается на локте, вытаращив глаза от страха и возмущения.

– В чем дело? Убирайтесь!

Джонсон не хочет смотреть на Пула. Не хочет видеть, как он будет потрясен и разочарован, когда он поймет, что его предали. Поэтому Джонсон проходит вперед и забивается в дальний угол, свесив голову на грудь, волосы падают ему на лицо. Жужжание в голове усиливается. Он прижимает ладони к глазам, чтобы насекомые не вылетели.

– Джонсон? Джонсон! – визжит Пул. – Что ты делаешь?

Но Джонсон не отвечает. Он слышит слова, но не утруждает себя тем, чтобы доискиваться их смысла. Вместо этого он сосредотачивается на жужжании в голове. На приказах.

Он растворяется в рое насекомых, позволяет своему телу расслабиться.

– Как мы себя чувствуем, отец Пул? – спрашивает Бартоломью. Остальные мальчики, всего их семеро, фыркают. Здесь большая часть тех, кто взбунтовался. Воплощение того, что зло принесло в маленький сиротский приют.

Но есть кое-что еще.

Как и Джонсон, каждый из мальчиков получил определенные указания. У каждого своя задача.

– Ваша нога плохо выглядит, отец Пул, – неодобрительно говорит Бартоломью. – Похоже, рана глубокая.

Против воли и вопреки рою в голове, Джонсон осмеливается поднять глаза. Он хочет видеть, как кто-то командует Иеремией Пулом, как кто-то унижает этого человека так же, как он унижал Джонсона на протяжении стольких лет.

Ваш пес болен, хозяин. Мысль прорывается сквозь шум, и он улыбается, наслаждаясь звуком своего внутреннего голоса, смешивающегося с жужжанием. Это восхитительное ощущение. Ваш пес болен. Его укусила летучая мышь, или крыса, или мальчик. Джонсон оскаливает зубы. Да, его укусил мальчик, и теперь он болен. У него бешенство.

Рой поет: «Водобоязнь! Гидрофобия! Бешенство!»

Пул начинает молиться. Джонсон наблюдает за ним; смотрит, как тот прижимает крест к губам, закрыв глаза. Бормочет пустые слова, обращаясь к глухому, безразличному богу.

Бартоломью смеется, затем поворачивается иловит взгляд Джонсона. Между ними что-то проскальзывает. Приказ.

Но Джонсон не двигается. Еще рано.

– Хватит, отец. Вы вгоняете нас в скуку, а нам есть о чем поговорить.

Пул резко открывает глаза и с ненавистью смотрит на Бартоломью.

– Неужели ты настолько слаб, демон, что завладел невинным?

Джонсон переводит взгляд с одного лица на другое. Некоторые мальчики нахмурились. Они уже не так уверены. Им не так весело. Саймон с невозмутимым видом изучает ящики комода Пула.

Бартоломью садится на кровать в ногах Пула, не обращая внимания на его слова.

– Почему ты не выбрал МЕНЯ?! – кричит Пул, высоко подняв крест и нацелив его на Бартоломью, словно оружие. – Почему не завладеть тем, кто заслужил твою ненависть? Ты трус! Ты злобный плут!

– Хватит! – огрызается Бартоломью и кладет ладонь на бедро Пула, на то место, где повязка прикрывает рану.

Джонсон видит, как он сжимает рану, как кровь стекает по худой бледной ноге, пропитывает простыню.

Пул страшно кричит от боли, пока, наконец, Бартоломью не убирает руку и не вытирает ее о кровать.

– Мне нужно, чтобы вы успокоились, отец. Мне нужна ваша поддержка. Мне нужно кое-что вам рассказать. Кое-что нашептать. – Он ухмыляется. – Отнеситесь к этому как к своеобразному причастию.

Побледневший и потрясенный, Пул смотрит прямо на Джонсона, и тот чувствует себя пойманным в ловушку взглядом старика.

– Джонсон… ради Бога, помоги мне.

Рой разрастается с оглушительным жужжанием. В голове Джонсона раздается безумный, нечленораздельный шум, миллионы лапок раздирают его мозг на части, вгрызаясь тысячами черных ртов. Он закрывает глаза и стонет, прижимая руки к ушам.

Слушай!

СЛУШАЙ!

Джонсон кивает и подчиняется.

С каждым ударом сердца жужжание становится тише, мягче и теплее. Джонсон опускает руки. Он обмочился, но даже не почувствовал этого, а если бы и почувствовал, то ему было бы все равно. Он улыбается, не открывая глаз, и проваливается в теплую темноту.

– Простите, отец, но брат Джонсон теперь с нами. Наверное, вы разочарованы, учитывая, сколько вы для него сделали. Но ваш Бог слаб, разве нет? Мы намного сильнее. – Голос Бартоломью звучит издалека, словно во сне. – Вы даже не представляете, насколько мы сильные.

Джонсон слышит скрип металла, шелест простыней. Несколько мальчиков начинают монотонно бормотать. Что-то ударяет его по лицу, падает на колени.

Он открывает глаза и видит грязный коричневый мешок.

Бартоломью отвлекается от Пула, поворачивается спиной к священнику и смотрит на Джонсона. Глаза его смотрят весело и хитро, в руках он держит ярко горящую лампу.

– Брат Джонсон, прошу, обрати внимание. Этот мешок у тебя на коленях принадлежал мертвецу, его швырнули в угол и забыли. Можешь в это поверить? А теперь он твой, брат Джонсон. Как тебе повезло! Скажи спасибо.

Джонсон опускает взгляд на мешок. Его толстые дрожащие пальцы сжимают ткань, осязают жесткость засохших темных пятен, грубость мешковины. Спасибо… – думает он, не зная, что делать с этим словом, поэтому забывает о нем.

– Надень его на голову, Тедди.

Джонсон удивленно поднимает глаза на Бартоломью. Мальчик опустился на колени рядом с ним, черные глаза напряжены, расширенные радужки мерцают в свете лампы.

– Надень немедленно.

Джонсону не нужно повторять. Он нащупывает пальцами отверстие мешка, поднимает его и натягивает на голову. Сильная вонь мгновенно проникает в ноздри. Он высовывает язык, пробует кислую ткань на вкус. Морщится и рассматривает комнату сквозь свою маску. Ткань мешка неплотная, и он как будто смотрит сквозь вуаль. Он различает силуэты. Фигуры. Он все видит нечетко.

Он гордится своим мешком.

– Позвольте мне показать вам кое-что, отец Пул, – говорит Бартоломью. – Позвольте продемонстрировать пример нашей силы, чтобы вы в ней не сомневались.

– Да обличит тебя Господь! Да низвергнет он тебя обратно в Ад! – вопит Пул.

– Молитесь, отец. Молитесь. Но, прошу вас, не закрывайте глаза.

Что-то холодное и густое, как сироп, льется на голову Джонсона, на мешок. Жидкость просачивается сквозь ткань, мгновенно пропитывает его волосы, скользит по коже головы, стекает по вискам, попадает в глаза, скатывается к губам. Он открывает рот и облизывает верхнюю губу, пробуя ее на вкус. Она горькая.

Мальчики бормочут все громче. Их пение смешивается с жужжанием, и Джонсон моргает, стряхивая маслянистую жидкость с глаз. Ему ужасно хочется остаться в этом темном месте навсегда, потому что здесь он чувствует себя в безопасности, как в утробе матери, как в объятиях любимой женщины.

– Смотрите внимательно, – говорит Бартоломью.

Джонсон видит, как искаженный силуэт Бартоломью встает. Пятно света у него в руке ослабевает, затем становится ярче. Несется прямо в глаза!

Когда фонарь врезается ему в голову, он чувствует вспышку боли. Керосин вспыхивает и обжигает кожу. За считанные секунды огонь пожирает его волосы, глаза, губы.

Джонсон кричит! Он вскакивает на ноги, хлопает себя по голове. Пламя кусает его пальцы и ладони, обгоревшая кожа покрывается волдырями. Он отдергивает руки, продолжая кричать; паника, страх и боль пронзают каждый нерв, доводят до бешенства.

Он пытается бежать, не разбирая дороги, быть где угодно, только подальше от боли, подальше от пожирающего его пламени.

Джонсон врезается лицом в стену и отлетает назад. Он чувствует сильные удары по спине, по ногам и рукам. Он кружится, натыкается на невидимые предметы и отчаянно кричит, безумно вопит от боли.

Все вокруг него тоже кричат, но это крики веселья, истерической радости. Боже, как много голосов!

Перед его обожженными глазами проплывает рой, огромный, как могучее воинство. Рой начинает петь – ликующий, жужжащий хор, состоящий из тысячи визжащих голосов, нарастающий до сводящего с ума крещендо. А Джонсон продолжает гореть.

44

Затаив дыхание, я тихонько стучу в двери спальни. И все время оглядываюсь на длинный пустой коридор. Интересно, что случилось с телами тех, кто погиб несколько часов назад, во время нашего побега. Джордж. Джонатан.

Эндрю стоит рядом со мной, он заметно встревожен.

После нашего возвращения из амбара он настоял на том, чтобы еще раз сходить в часовню. Я ждал его у лестницы. Мне было страшно идти с ним, и я продумывал путь к отступлению на случай нападения: либо вверх по лестнице, либо через входные двери на улицу.

Когда Эндрю снова вышел в вестибюль, в руках он нес тяжелый на вид посох с навершием в виде плоской спирали и несколькими шарообразными утолщениями, приваренными к стержню. Сам посох выше Эндрю и сделан из железа или какого-то темного металла, хотя спиралевидная верхушка выкрашена тусклой золотой краской. Подходящее оружие для священника, если выпадет случай им воспользоваться.

И сейчас, стоя у запертых дверей и ожидая, когда эти чертовы дети подадут голос, я рад, что у Эндрю есть этот посох.

Наконец с другой стороны дверей раздается голос.

– Кто там?

Дэвид.

– Это я и Эндрю. Откройте, черт… – Я чувствую, как Эндрю поворачивается ко мне, и, понизив голос, заканчиваю: – Откройте, пожалуйста, двери.

Слышатся приглушенные голоса. Звук отодвигаемого металлического предмета. Одна из створок открывается, и на пороге появляется Дэвид. За ним несколько мальчиков, включая Байрона.

Все они вооружены.

Я вхожу, и Эндрю следует за мной.

– Вас к-к-кто-нибудь п-п-преследовал? – спрашивает Тимоти со складной линейкой в руках.

– Где ты это взял? – удивленно спрашиваю я.

Он тушуется и поворачивается к Дэвиду, который отвечает за него.

– Мы обыскали одну из классных комнат, чтобы найти… – Он смотрит на Эндрю, который вскидывает брови, но ничего не говорит. – Какое-нибудь оружие. Для самозащиты.

– Хорошая идея, Дэвид, – говорит Эндрю. – Как видишь, я нашел оружие в кабинете настоятеля.

Он крепко сжимает посох, мальчики одобрительно кивают, не сводя благоговейных глаз с этого богослужебного предмета в нашей убогой спальне. Эндрю опускает руку в карман рясы и достает стеклянный флакон, увитый серебряной проволокой и закрытый пробкой. Проволока переплетена в форме креста.

Святая вода.

– Не обижайтесь, отец, – говорит Дэвид. – Но какой толк от воды против ножей и молотков?

Эндрю разглядывает бутылку, думая, как ответить.

– Что ж, – говорит он, улыбаясь каждому мальчику по очереди. – Но хуже от нее не будет, верно?

Я не удивлен, что некоторые из нас кивают.

– Вы нашли что-нибудь еще? – спрашивает Эндрю, убирая флакон с благословленной водой в карман. – Кроме линейки.

Дэвид качает головой.

– Несколько карандашей. Стойку от глобуса, которой можно как следует врезать кому-нибудь по голове. И Гарри нашел нож для вскрытия конвертов. – Дэвид подается вперед и понижает голос: – Если честно, куда бы я точно хотел выбраться – так это на кухню. Дети голодные. С завтрака мы ничего не ели, да и сам завтрак был не очень сытный. Даже для этого места.

Я соглашаюсь и впервые после кошмарной поминальной службы осознаю, насколько я голоден.

Через некоторое время к голоду привыкаешь. Он становится частью тебя. Знакомым чувством. По-настоящему его замечаешь только после того, как нормально поешь, а через какое-то время твой организм хочет еще. Но больше есть нечего. Однако большую часть времени голод набухает внутри тебя, гложет твои внутренности. И когда Дэвид заговаривает о еде, в пустом желудке начинается буря. Такое ощущение, что он складывается пополам, а потом скручивается, как отжимаемое белье.

Теперь я понимаю, почему о набеге на кухню он говорил шепотом, а общее внимание переключил на поиски оружия, каким бы жалким и бесполезным оно ни было. Если он сможет сфокусировать мальчиков на опасности и самозащите, они, скорее всего, забудут, что голодны. По крайней мере, на некоторое время.

– Можем позже попробовать, – говорит Эндрю и меняет тему. – Как ребята? Есть тяжелораненые?

– Мы все в порядке, отец, – отвечает Байрон. – В основном царапины и синяки, у некоторых порезы. Дэвид присмотрел за нами. Малыши отдыхают, старшие дети готовы сделать все, что потребуется.

Дэвид опустил взгляд в пол, смущенный этой скромной похвалой.

– Стараюсь, как могу. Я не их опекун. – Он бросает на Эндрю обвиняющий взгляд. – Вы, взрослые, должны нас защищать. Вы здесь священники. А мы всего лишь кучка детей, чтобы там Питер ни думал.

– Эй, – говорю я, но Эндрю меня перебивает.

– Я понимаю это, Дэвид. И сейчас я здесь. Ты хорошо потрудился, и теперь моя очередь. Что касается Пула или Джонсона… я не знаю, что с ними.

Тимоти делает шаг вперед.

– М-м-мы видели, к-к-как работники к-к-кухни уб-б-бегали куда-то к холмам, – говорит он, заикаясь, но громко, гордясь тем, что смог обо всем рассказать. – Они направлялись на запад. Их б-б-было трое.

Эндрю кивает.

– Может, они приведут помощь, – говорит он, но неубедительно.

Он знает, что это вряд ли произойдет. Кухонная прислуга состоит в основном из бывших заключенных и отбросов общества. Скорее всего, они сбежали в свои жалкие домишки, поскольку епитимья, которую они несли, не предусматривает дополнительных усилий, рисков и ущерба.

– К ночи они напьются в стельку, – говорит Байрон. – Поднимая тост за нашу кончину.

Все молчат, никто с ним не спорит. Мы все знаем, что это больше похоже на правду, чем предположение Эндрю, что они приведут помощь. Низкие качества в людях, например эгоизм, легко заметить. Такие люди редко разочаровывают.

– Не самая плохая идея, – говорит Дэвид, многозначительно глядя мне в глаза. Я не до конца понимаю его взгляд. – Сбежать отсюда.

Эндрю качает головой.

– Нет, мы с Питером это уже обсуждали. На улице стемнело, ветер усиливается. В такой снегопад вы не разглядите дорогу, не говоря уже о том, какие сугробы наметет к утру. Без проторенной дороги, в темноте… Нет, это слишком рискованно.

– Значит, поедем на лошадях, – продолжает настаивать он.

– Лошади мертвы, – говорю я. – Убиты.

Эндрю смотрит на меня, удивляясь, зачем я об этом рассказал, но опускает глаза и вздыхает, как будто понимая, что сейчас не время скрывать горькую правду.

– Мальчики, подумайте еще, что нам делать, – говорит он. – А я проверю, как там остальные.

Он отходит и опускается на колени рядом с кроватью одного из малышей, оставляя нас с Дэвидом наедине. Я хочу уйти, но Дэвид берет меня за руку.

– Питер, – тихо говорит он, озираясь по сторонам. – Мы могли бы сбежать отсюда. Вдвоем. Могли бы добраться до фермы.

Мой несчастный желудок, и без того измученный голодом и тревогой, ухнул вниз. Я надеялся, что Дэвид одумался, что он готов защищать детей, брать на себя ответственность. Похоже, я ошибался.

– И оставим всех тут умирать? – спрашиваю я негромко, но с раздражением.

Он вздрагивает, и в его глазах закипает хорошо знакомая мне ярость.

– Не изображай передо мной Святого Петра. Не сейчас, когда вокруг творится… такое дерьмо. – Он крепко сжимает мой локоть. – Я хочу жить, Питер. И ты тоже, я знаю. Ради себя, ради прекрасной Грейс, которая ждет тебя на ферме. Ты знаешь дорогу, ты был там кучу раз. Уверен, у нас получится.

– Я так не думаю. И даже если допустить, что у нас получится, я ни за что не брошу остальных. Они без нас погибнут.

– Ты ведешь себя как эгоист, – с возмущением говорит он.

– С каких пор помощь другим – это эгоизм?

– Потому что ты делаешь это для себя, – говорит он, тыча пальцем мне в грудь. – Ты веришь во все это дерьмо, которым пичкает тебя Эндрю. Ты не видишь реальности. Считаешь себя не тем, кто ты есть.

– А кем же? – раздражаясь, но не очень уверенно спрашиваю я.

– Мы не их родители, Питер. Мы не чертовы священники. – Его глаза наполняются слезами, и я чувствую, как стихает злость, и мне становится его жалко. Я знаю, что ему страшно. Мне тоже.

Но.

– Я это понимаю, – говорю я, пытаясь его успокоить и одновременно обращаясь к его чувству долга. – Но мы нужны им, мы нужны Эндрю. Мы сможем защитить их ночью. Потом, утром, кто-нибудь отправится на ферму. Ты или я. При свете дня. Но не вдвоем и не в темноте. Посмотри на них, Дэвид. Большинство из тех, кто постарше, примкнуло к Бартоломью и другим. Здесь нет никого, кроме… маленьких детей. Байрон и Тимоти – единственные, кто сможет оказать сопротивление, если дойдет до драки.

– И Эндрю, – говорит Дэвид, но я чувствую, что он почти сдался, хотя никакой радости от этого не испытываю. – Боже, это просто кошмар.

– Кроме того, – говорю я, решив рискнуть и поделиться с Дэвидом своими мыслями о происходящем, даже если он решит, что я сошел с ума, – мне кажется, мы имеем дело с чем-то сверхъестественным.

Дэвид скептически смотрит на меня. Такой реакции я и ожидал.

– Что ты имеешь в виду?

Я продолжаю в надежде, что смогу все объяснить и убедить его. И он увидит то, чего не видит Эндрю… или не хочет видеть.

– Слушай, я хотел рассказать тебе об этом раньше, но думал… Дэвид, тут замешаны темные силы. Какое-то зло. Не знаю… – Я смотрю ему прямо в глаза и решаю доверить ему свою тайну – ощущение чего-то потустороннего. – Думаю, те мальчики одержимы, Дэвид. Думаю, в них вселились демоны, заразив их своей кровожадной ненавистью. Помнишь того мертвеца? Я говорил с Эндрю…

– Погоди, погоди… погоди секунду, – говорит он и смотрит на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Словно я сошел с ума. – Ты думаешь, эти ублюдки ведут себя так, потому что одержимы? Типа в них дьявол вселился?

Я краснею и киваю.

– Да.

– Господи Иисусе, Пит, если бы я знал, что все так далеко зашло… – говорит он, качая головой. – Боже мой…

– Прекрати, – обрываю его я, злясь и смущаясь. Мне грустно и неприятно осознавать, что он не видит того, что вижу я. – В нашем мире есть зло, которое мы не можем постичь, Дэвид. Вся религия зиждется на этом факте. Тот человек был одержим. Эндрю практически признал это. Он практиковал оккультизм. Вместе со своими подельниками принес в жертву маленькую девочку…

– Ладно, если этот человек выпустил демонов и они вселились в детей, то почему не все дети свихнулись? Почему демоны не вселились в священников? А? В тебя? И в меня?

Я тоже задумывался над этим, но не нашел ответа, не знаю, почему это не коснулось ни меня, ни его.

– Может, сила воли у одних людей больше, чем у других. Или одни люди легче поддаются одержимости. – Я пожимаю плечами, понимая, насколько неубедительно это звучит. – Пути зла неисповедимы…

– Господи Иисусе. Хочешь увидеть зло, Питер? Гляди, – говорит Дэвид, и сует свои руки мне в лицо, и мне приходится смотреть на его покрытые шрамами пальцы, на сломанный, неправильно сросшийся сустав, рубцы на ладонях и запястьях, следы от розог, которыми нас наказывал Пул, когда мы были совсем детьми. Дэвида он избивал до крови. Это случалось не раз. – Вот, Питер. Вот твое гребаное зло.

Он грубо хватает меня и утаскивает в угол, подальше от остальных.

– Знаешь, что случилось с теми ребятами? Никакое зло в них не вселялось. Все не так, как ты думаешь. Они просто обезумели. Сломались. Их достало это место. Достало все дерьмо, которое им годами приходилось выносить. Им надоело быть голодными, надоело терпеть издевательства и побои. Черт возьми, если бы не ты, я бы, наверное, тоже к ним присоединился.

Помимо воли у меня отвисает челюсть.

– Ты это не серьезно.

– Уверен? – огрызается он. – Ты знаешь, что у меня на душе, Питер? Знаешь? Могу поклясться, что нет, – шипит он, готовый расплакаться и глотая слова.

Он делает глубокий вдох, выдыхает. Выражение лица смягчается, на смену гневу, словно унесенному утренним приливом, приходит печаль.

Я не знаю, что сказать. Мне невыносимо грустно – я хорошо понимаю, что он чувствует. В нем кипит борьба. Ненависть. Мне хочется плакать. Я вглядываюсь в его лицо: больше всего на свете мне хотелось бы помочь ему, унять боль, которая его не отпускает. Я кладу руку ему на плечо.

– Хорошо, хорошо. Я тебя услышал. Но если мы хотим справиться с тем, с чем имеем дело, мы должны действовать сообща, братишка. Вдвоем. Только вместе мы сможем пройти через это.

Дэвид избегает моего взгляда, и я понимаю, что его внутренняя борьба утихает, прячется в далекий закуток души, и я рад этому.

Я хочу ему помочь, но в то же время нуждаюсь в нем.

– Один я не справлюсь, – говорю я.

Наконец он кивает. Поворачивается ко мне спиной и уходит прочь.

Я смотрю ему вслед и испытываю облегчение от того, что мне удалось привлечь его на свою сторону, по крайней мере, пока. Я обвожу взглядом обитателей нашей хрупкой крепости, еще раз осматриваю запертые двери. Задерживаю взгляд на железном кресте, нашей единственной защите от тех, кто желает нам зла.

Не знаю, правильное ли это решение – остаться здесь и попросить Дэвида остаться со мной. Может, это вообще уже не имеет никакого значения. Пока я с тревогой думаю о том, что нас ждет, Дэвид ложится на свою койку и закрывает глаза. Должно быть, он невыносимо устал.

И вдруг мне приходит неожиданная мысль; прорвавшись сквозь все преграды и буравя сознание, она нашептывает ужасное пророчество:

Ты его убил.

45

Приглушенный голос долетает словно издалека. Как будто сквозь несколько слоев ткани.

– Проснись, брат Джонсон. Проснись сейчас же. Сегодня ночью у нас куча дел.

У Джонсона нет желания просыпаться. Он не хочет открывать глаза, возвращаться к ужасной реальности. К засасывающему чувству вины за то, что он натворил.

И за то, что еще сделает.

– Это не просьба, Тедди. ПРОСНИСЬ.

– Ты убил его! Ты сошел с ума!

Пул? Да… отец Пул. И другой… мальчик.

Но он не мальчик. Уже нет.

Приказ нельзя игнорировать. Медленно и осторожно Джонсон открывает глаза.

Вернее… один глаз.

Второе веко не слушается.

Его взгляд упирается в пол, видит несколькопар ног. Низ кровати. Его зрение… нарушено. Он понимает, что лежит на боку и что дела у него совсем плохи.

– Убил его? Нет, отец, – говорит мальчик. – Встань, Джонсон. Покажи ему. Покажи ему нашу силу.

Жужжание в его мозгу, которое стихло на несколько благословенных мгновений, зазвучало в десять раз громче, чем прежде. И так громко, что он вздрагивает и при этом чувствует – нет, слышит – свое лицо.

Оно шуршит, как бумага, от него исходит вонь, которую он не может объяснить… и тело его не слушается.

Как бы то ни было, рой отдает ему приказ, и он подчиняется.

Джонсон приподнимается. Сначала опирается на локти, затем садится. Комната выпрямляется, и он видит несколько мальчишеских лиц. Бартоломью смотрит на него сверху вниз широко раскрытыми глазами. Огромные зрачки делают их совершенно черными. Остальные – среди них Сэмюэл, Джона, Терренс – внимательно наблюдают. Кто-то выглядит настороженным.

Кто-то напуганным.

Хорошо.

– А теперь, Тедди, встань.

Джонсон встает, и ему приятно видеть, что он выше всех этих детей. Тех самых, которым он сейчас служит. Он смотрит сверху вниз на Пула, некогда великого диктатора, а ныне всего лишь слабого старика с раненой ногой, прикованного к постели. Священник смотрит на него с ужасом, смешанным с отвращением.

Из любопытства Джонсон поднимает руки, чтобы осторожно ощупать свое новое лицо. Как бы оно ни пострадало, ему не больно. Лицо слегка покалывает, как будто по другую сторону какой-то тонкой нервной мембраны, сдерживающей натиск, огромное количество боли ожидает освобождения. И эта мембрана (в глубине души он откуда-то это знает) может легко лопнуть. Исчезнуть.

И вся эта боль хлынет в его сознание. И поглотит его.

Возможно, даже убьет.

Тем не менее ему любопытно. Он ощупывает свои щеки, нос, подбородок. В некоторых местах он ощущает тугую горячую кожу, и, несмотря на мембрану, при надавливании кончиками пальцев ему становится больно, совсем чуть-чуть. Как при уколе тонкой иглой. Кое-где он нащупывает ткань, как будто его лицо местами покрыто кожей, а местами мешковиной, которая была на нем, когда… когда…

О БОЖЕ.

Застонав, он поднимает дрожащие руки еще выше и продолжает ощупывать. Дотрагивается до глаз. С тем, который он может открыть, все в порядке. Он видит нормально. Работает.

А второго больше нет. На его месте впадина, заполненная сморщенными тканями. Расплавленными хрящами. Он стонет громче, распухший язык бесполезно ворочается во рту.

– Успокойся, Тедди. – Бартоломью внимательно следит за ним. – Все в порядке, – добавляет он с искренней детской улыбкой. – Мне даже кажется, что так намного лучше. Что думаете, ребята? Намного лучше.

Мальчики смеются. Даже те, кто боялся, теперь улыбаются. Остальные кивают, делая вид, что согласны.

Джонсону нет до них дела. Он проводит рукой по голове. Нащупывает клочки жестких волос, но большая часть черепа покрыта такой же туго натянутой кожей и грубой обугленной тканью, что и лицо. На ощупь все сморщенное и горячее. Кое-где кожа потрескалась и увлажнилась. Скорее всего, это кровь.

Он вытягивает руки по швам, закрывает глаза и делает глубокий вдох.

Я больше не хочу это терпеть, думает его умирающая часть.

Он пускает рой насекомых в сознание, и рой жадно поглощает его, не оставляя ни вины, ни сомнения, ни боли.

Он словно в раю.

Когда он снова открывает глаз, его зрение возвращается в норму.

Бартоломью удовлетворенно улыбается и поворачивается к Пулу.

– Видите, отец? Разве вы можете с нами тягаться?

Пул отрывает взгляд от Джонсона и переводит его на ребенка, сидящего в ногах его кровати.

– Чего ты хочешь?

Бартоломью пожимает плечами.

– А чего все хотят? Я хочу жить. Хочу брать. Убивать. Дышать зловонным воздухом. Смеяться. Быть свободным. Вы держали нас здесь как своих пленников, отец. Наказывали нас. Делали нам больно.

Язвительная усмешка исчезает с лица Бартоломью. Впервые Джонсон чувствует, что мальчик злится.

Это его пугает.

– Но теперь все иначе.

– Давайте продырявим его этой штукой.

Саймон достает сокровище, обнаруженное в комоде Пула. Богато украшенный кинжал в металлических ножнах, отделанных драгоценными камнями. Он вынимает его из ножен, бросая их на пол. Джонсон узнал лезвие: китайский нож с серебряной рукояткой, которым Пул дорожит, подарок архиепископа, полученный лет тридцать назад за военную службу. Изящная рукоятка украшена замысловатой резьбой. Острое, как бритва, лезвие слегка изогнуто.

Джонсон всегда думал, что этим кинжалом удобно вспарывать животы.

Бартоломью протягивает руку, и Саймон, хотя и с неохотой, кладет кинжал рукоятью вперед на его ладонь.

– И ножны.

Саймон наклоняется, поднимает их и отдает Бартоломью. Тот несколько раз вкладывает и вынимает кинжал из ножен, в тишине раздается только звук скольжения металла по металлу.

– Он может нам пригодиться, Саймон. Спасибо за подарок, отец.

Бартоломью кладет ножны с кинжалом на колени и всматривается в лицо Пула.

– Но не для вас, отец. Для вас я приготовил кое-что другое.

– Дети, вы должны молиться. – Пул говорит усталым, напряженным голосом, словно в бреду. – Вы должны просить о прощении.

– Интересно слышать эти слова от вас, отец Пул, – говорит Бартоломью. – Они напоминают мне одну историю. Рассказать ее вам?

Пул стонет, склоняет голову набок, глаза смотрят безжизненно.

– Чудесно, – продолжает Бартоломью, словно получил от Пула радостное согласие. – Так вот. Давным-давно жил-был маленький мальчик по имени Иеремия. Он был совсем крошечным и слабым. Я бы даже сказал, болезненным. Вы согласны, Пул?

Пул ничего не отвечает, но Джонсон замечает в его глазах страх. Узнавание.

– Как бы то ни было, с болезненным Иеремией всегда было трудно. Не одна болячка, так другая, то ему нужны какие-то мази, то микстуры. В общем, вашей несчастной матушке было нелегко, тем более что она растила вас в одиночку, я прав? Ваш отец умер молодым, когда вы еще были совсем крошкой. Так грустно.

Бартоломью похлопывает Пула по руке. Кто-то из мальчиков хихикает.

– Но все эти доктора… – Бартоломью цокает языком, – довольно дорого обходятся. Особенно если нет отца-добытчика, храни Господь его душу, а заработанного матерью, простой горничной, едва хватает. Так все и было? Мне дурно становится, когда представлю, сколько ей приходилось зарабатывать, чтобы постоянно лечить тебя, поддерживать жизнь в твоем тщедушном тельце.

Бартоломью оглядывает присутствующих, словно фокусник, который хочет убедиться, что завладел всеобщим вниманием. Когда его взгляд падает на Джонсона, он подмигивает.

– Но. Но-но-но… в этой истории есть своя страшная тайна, не так ли, Иеремия?

Пул искоса смотрит на Бартоломью. Его глаза широко раскрыты, лицо искажено от страха. Он шевелит губами, но не издает ни звука.

Джонсону кажется, что он раз за разом бормочет слово «нет».

– Да, очень страшная. Понимаете, очень странно, что мать могла оплачивать всех этих дорогущих докторов. Как она могла покупать вам лекарства, отец? Снова и снова лечить ваш болезненный организм? На жалование горничной? Ой, погодите. Я вспомнил…

Он наклоняется ближе к Пулу, наслаждаясь моментом.

– Она была шлюхой. Ваша матушка была проституткой, не так ли, отец Пул? Она была вынуждена зарабатывать этим на жизнь, но вы ненавидели ее за это, правда? – Улыбка Бартоломью превращается в оскал. – Лицемерный неблагодарный ублюдок!

Бартоломью выдыхает, и его лицо снова осеняет улыбка.

– Если честно, зря она обделывала свои дела прямо в вашем убогом, дерьмовом домишке. Кстати, она трахалась с незнакомцами на той же самой кровати, которую когда-то делила с вашим почившим отцом. Как это называется? Ах да. Брачное ложе. За такое полагается прямая дорога в ад, не так ли?

Он начинает смеяться, и все мальчики подхватывают смех. Безмолвные слезы катятся из глаз Пула на тощую подушку.

Джонсон ничего не чувствует и слушает лишь шум в голове. Это его успокаивает.

– Но знаете, что хуже всего? Хуже всего то, что вы слышали их, ведь так, Иеремия? Конечно, слышали. И эти звуки вызывали у вас отвращение. Переворачивали с ног на голову наивную мораль, навязанную вам в воскресной школе. Спорю, когда вы слышали все эти кряхтенья и стоны, трение плоти о плоть и прочие звуки бешеного секса, у вас по коже пробегали мурашки. Еще бы, все эти незнакомцы неплохо засаживали вашей матушке. Она, наверное, была аппетитной, учитывая, сколько мужиков за свою жизнь ее перетрахали.

– Заткнись, черт тебя возьми. Заткнись! – огрызается, не выдержав, Пул, рыдая уже в открытую.

Бартоломью мягко кладет руку на грудь Пула. Его улыбка слабеет, и на мгновение Джонсонукажется, что лицо мальчика мерцает, теряет очертания, словно покрытое серой плесенью. Но затем лицо возвращается, и перед ними снова просто мальчик. Или то, что было им когда-то.

– Наконец, наступает ночь, когда вы больше не можете этого выносить, – тихо продолжает он. – Вы помните, отец? Той ночью вы решили, что больше не хотите слышать звуки, доносившиеся из спальни матери. Слишком ужасные звуки. Ваше воображение рисовало безумные картины, так? И вы решили, что больше не хотите представлять себе, что там происходит, а хотите увидеть все своими глазами.

Итак, той ночью вы тихо, как паук, прокрались из своей спальни по коридору. Затаились у дверей в комнату матери и слушали стоны, скрип кровати и остальные звуки. Вы знали, что они не заметят, если вы возьметесь за ручку и чуть-чуть приоткроете дверь… и заглянете в щель. Так вы и сделали. И все увидели, правда, Иеремия? Вы не отрывали глаз.

Голос Бартоломью становится тише, он почти шепчет в повернутое к нему лицо Пула.

– И что вы сделали потом? Сбежали! – кричит Бартоломью, и все мальчики начинают смеяться, некоторые даже подскакивают от неожиданности. – Прибежали назад в свою комнату, забрались в кровать, натянули на голову старое потрепанное одеяло и начали молиться. И вы молились, отец Пул, как усердно вы молились своему ничтожному Богу, чтобы он избавил вас от этого воспоминания, навсегда стер эту картинку из памяти, чтобы вы больше никогда не чувствовали такого ужасного стыда! Не чувствовали такой жгучей ненависти к своей матери, как в тот момент. Помните, отец?

Отсмеявшись вместе с остальными, Бартоломью ждет, когда все успокоятся. И когда наконец становится тихо, он шепчет на ухо Пулу, как любовник, как змей-искуситель:

– Вы помните, о чем молились?

Бартоломью хватает Пула за подбородок, разворачивает его голову, их глаза встречаются.

– А я помню. Помню, словно это было вчера, – говорит он, его вкрадчивые слова полны ненависти. – Вы просили Бога забрать у вас глаза, не так ли? Просили его забрать глаза, потому что больше не хотели этого видеть.

Бартоломью выпрямляет спину, положив руки на колени, и качает головой.

– Какая ужасная просьба из уст ребенка. Даже не просьба, а мольба. Но, как я уже говорил, ваш Бог – слабак. Ваши глаза все еще при вас, это очевидно.

Бартоломью встает. Он засовывает кинжал за пояс брюк и отходит от кровати.

– Но мой бог… мой бог не слабак, отец Пул.

Какое-то время он смотрит в никуда, просто в пространство.

– Тедди, – наконец говорит он, и рой в голове Джонсона неистово гудит. – Выполни детское желание отца Пула, хорошо? Забери его глаза.

Джонсон переводит взгляд с мальчика на Пула. Отчаяние, ярость и боль борются в нем за то, кто возьмет верх, но внезапно миллионы голосов выкрикивают команду, которая эхом отдается в голове, проникает в кровь, овладевает телом.

Он облизывает сухие, потрескавшиеся губы и делает шаг к кровати Пула.

Старый священник в ужасе смотрит на него.

– НЕТ! – кричит он. – Джонсон, прошу тебя, остановись!

Джонсон наклоняется над кроватью, обхватывает его хрупкую голову огромными лапищами и прижимает большие пальцы к векам священника.

– Простите меня, отец… – бормочет он, путаясь в словах, как путаются бессвязные мысли у него в голове.

– НЕТ! Нет, нет, нет, нет…

И когда Джонсон погружает большие пальцы все глубже и глубже ему в глазницы, Пул начинает кричать, этот животный вопль полон неизбывной боли и отчаяния.

Рой в голове Джонсона радостно поет.

46

Я просыпаюсь во тьме.

Я не помню, как ложился спать, наверное, случайно задремал. Неразумно, учитывая обстоятельства. Но Дэвид и Эндрю здесь, так что я знаю, что все под контролем. Дети в безопасности, о них заботятся.

И все же странно, что все лампы в спальне погашены. Мы должны быть начеку, сохранять бдительность. Мне нужно встать. Поговорить с Эндрю. Выяснить, что происходит, как долго я спал.

– Питер, ты проснулся.

Я поворачиваюсь на голос, звучащий в изножье кровати. Там сидит мужчина. Плотная тень, полная раскаяния.

Я сразу же узнаю его.

– Папа?

Лунный свет, проникающий через окно, освещает часть его лица. Он выглядит здоровым и невредимым. Молодым. Он улыбается мне.

– Привет, сынок.

Я оглядываюсь по сторонам: интересно, видит ли кто-нибудь еще моего отца. Мне хочется вытряхнуть их из кроватей и закричать: «Смотрите, все! Смотрите! Это мой папа!»

«Я не сирота! – гордо сказал бы я. – Не один в этом мире».

– Ты помнишь… – Моя узкая койка чуть прогнулась под его весом.

Я сажусь и прислоняюсь спиной к стене. Я чувствую, как холодный воздух проникает через окно рядом, слышу, как свистит и стонет крепчающий ветер.

Рассеянно отмечаю, что началась метель.

– Помню что?

Отец опускает глаза, словно размышляя. Он издает смешок. Приятно видеть его счастливым, видеть, как он улыбается. Как раньше.

– Как мы с тобой впервые пошли на охоту, – говорит он. – Тебе было… сколько? Лет семь? Ты тогда совсем худющий был. Я дал тебе ружье и спустил собаку. Фазаны вылетели из кустов, как искры из костра.

Он поднимает к потолку мечтательный взгляд. Это одно из немногих наших общих приятных воспоминаний.

– Ты выстрелил из ружья и чуть на задницу не хлопнулся, – смеется он, и я смеюсь вместе с ним.

– Небо было такое голубое, – говорю я.

Отец кивает.

– В тот день ты убил своего первого фазана.

Я ничего не отвечаю. Я не помню, чтобы убивал фазана. Я выстрелил, но промахнулся. Отец разозлился. Он вырвал у меня ружье и сказал…

– Слышал, ты хочешь стать священником, – продолжает он, и я забываю о том дне, когда мы пошли на охоту. Откуда он это знает? Интересно, а мама знает? – Я счастлив, Питер. Очень. Мы оба рады за тебя. И гордимся тобой.

Он наклоняется ко мне, и лунный свет, льющийся через окно, падает, освещая, на его лицо. Он выглядит таким, каким я его помню, но кажется немного… нечетким. Размытым. Я закрываю глаза и открываю их. Вот он снова нормальный. По его освещенному луной лицу пробегают тени. Его глаза – как черные озера.

– Ты всегда был умен не по годам, – говорит он, но его губы не двигаются.

Я пытаюсь заглянуть в темные впадины его глаз, но они бездонны. Я знаю, что если буду слишком сильно всматриваться, то провалюсь в них и буду падать вечно.

– Ты мне снишься, – понимаю я. – Ты мертв. Застрелился, а потом сгорел.

Он ничего не отвечает, но, когда лунный свет снова ложится на лицо, молодая кожа кажется темной и словно покрытой чешуйками. На меня смотрят белки глаз без век. Его губы почернели и обуглились.

– Когда я увидел, как умирает твоя мать, то понял, что попаду в Ад, – говорит он. – Словно… подо мной что-то открылось. Огромная, холодная бездна. И я понял, сразу, черт возьми, понял: что бы я ни делал, как бы ни старался все исправить…

Он придвигается ближе, дергаясь, сопя и хрипло дыша. Я чувствую запах дыма и горелой плоти. Почерневшая рука ложится мне на колено, оставляя на белом одеяле угольно-черные следы.

– Я бы всегда стоял над этой пропастью, Питер. Над этой глубокой, ужасной тьмой.

– Папа…

– От нее не было бы спасения, – устало говорит он. – Никогда. Она бы появлялась за каждым поворотом, таилась бы под каждой моей кроватью. И ждала. Ждала, пока моя душа покинет тело и упадет, упадет в эту бездонную пропасть, пока не окажется по ту сторону.

Он поворачивается ко мне, и я снова вижу белки его глаз без век, зубы цвета лунного серебра и обугленную кожу; он придвигается ближе, и я отшатываюсь от него в ужасе и отвращении. От него несет могилой. Гнилым мясом.

– Поэтому я дал тьме то, что она хотела, – говорит он. – Я скормил ей свою душу.

Как бы жутко он ни выглядел, какая-то часть меня ужасно хочет дотянуться до него. Обнять и прижать к себе еще раз. Я так сильно по нему скучаю. Но в глубине души я знаю, что это невозможно, поэтому молю, как делал, когда был малышом, о том, чего у меня никогда не будет.

– Но разве ты не любил меня? – спрашиваю я. – Не хотел остаться… ради меня?

Отец не отвечает. Его что-то отвлекает, и он оглядывает комнату, как собака, учуявшая запах, словно слышит звуки, которых я не слышу или не могу услышать. Когда он снова смотрит на меня, то кажется потерянным.

– Той ночью у меня мелькнула мысль, не забрать ли тебя с собой. – Его обугленная рука тянется к моему лицу, и я инстинктивно отшатываюсь. Кажется, он этого не замечает. – Знаешь, я видел тебя. Видел, как ты подглядывал. Если бы я как следует поразмыслил… черт, думаю, я так и сделал бы. Да, я уверен в этом. Я должен был забрать тебя с собой. Сначала тебя, затем себя. Как тебе такое? Но в тот момент я не мог ни о чем думать…

Он с силой бьет себя по голове. Его голос напоминает щебень, звук скребущегося кирпича. У меня мурашки бегут по коже. Когда он берет меня за руку, мне хочется закричать. Ладонь у него ледяная. Его лицо тоже меняется, становится бесформенным. Глаза лопаются и вытекают из глазниц. Губы отслаиваются, а зубы блестят в оскале. Тело трясется, с рук сходит плоть, обнажая кости. На голове отслоился кусок кожи, и я вижу белую кость черепа.

– Когда ты станешь священником, Питер, – говорит он этим ужасным голосом, – ты придешь на мою могилу? Ты благословишь землю, в которой я похоронен, помолишься о моей бессмертной душе? – Пока он выплевывает эти невнятные, будто покрытые слизью слова, его тело размягчается на глазах, издавая гортанные звуки, разжиженные и осклизлые. – Молись о моей душе, Питер, ибо я страдаю. Я во тьме, сынок. Здесь так темно.

– Папа, – говорю я дрожащим голосом, весь мокрый от пота, живот у меня скрутило от страха. – Я скучаю по тебе.

– Молись обо мне, Питер…

– …Я так скучаю по тебе и по маме…

– Ты благословишь землю? Помолишься о моей душе? Простишь меня?

– Папа, пожалуйста, не надо.

Но он опустил глаза вниз на колени и плачет. Громко и судорожно всхлипывает. Его тело разлагается, разваливается на куски у моих ног. Он подается вперед и направляет дулом вверх дробовик, зажатый между колен.

– Скоро увидимся, правда, Питер? Да, думаю, мы скоро увидимся.

– Папа!

Он зажимает дуло оголившимися зубами, поворачивается ко мне спиной и нажимает накурок.

– НЕТ!

Его черный затылок взрывается. Меня окатывают теплые брызги изорванной плоти, костей и мозга.

Я просыпаюсь в комнате, залитой светом.

47

Питер с криком просыпается, а Дэвид стонет.

Они уже много часов сидят взаперти, и, хотя в спальне горят все лампы, включая два настенных бра, большинство детей спит. Стоит глубокая ночь, и с тех пор, как вернулись Питер и Эндрю, за дверьми не было слышно ни звука.

Когда кому-то захотелось в туалет, от идеи выходить на улицу решили отказаться. К счастью (или к несчастью, если ваша кровать находится поблизости), есть несколько ночных горшков, которые обычно используются самыми маленькими, если они не хотят выходить в уборнуюночью.

Конечно, никто не обедал и не ужинал. Дэвид готов поклясться, что слышит, как со всех сторон урчат животы. И сам он не исключение. Несколько человек жаловалось, что у них болят желудки от голода, но большинство уже привыкло. Голод – это часть жизни в приюте Святого Винсента, и жалобы, конечно, ничего не изменят.

Гораздо хуже то, что буря набирает силу. Окна то и дело дребезжат, а снегопад такой густой, что Дэвиду кажется, будто здание приюта оторвалось от земли и летит по небу, оседлав метель.

Не в силах заснуть или хотя бы дать отдых глазам, Дэвид сидит на койке, скрестив ноги. Он смотрит через всю спальню на Питера, который испуганно озирается по сторонам, словно боится призраков.

– Ты в порядке?

Питер оборачивается к Дэвиду, вытирает лоб и опускает ноги на пол, положив руки на колени. Тяжело дышит. В какой-то миг Дэвиду кажется, что он вот-вот разрыдается, но момент проходит, и Питер снова выглядит как Питер. Бесстрашный. Держащий все под контролем. Святой.

– Все хорошо, – говорит он.

Питер встает и потягивается. Он смотрит на часы на маленьком прикроватном столике. Дэвид с интересом наблюдает за ним. В колеблющемся оранжевом свете фонарей Питер выглядит старше, чем он есть. Его лицо покрыто морщинами, как будто за последние двадцать часов он постарел на двадцать лет.

Через несколько кроватей от него Эндрю утешает Тимоти, положив руку ему на плечо. Хныкая, рыжеволосый мальчик жалуется, что ему страшно, он голоден. Жалуется на все.

Дэвиду приходит в голову, не поговорить ли ему с малышами. Спросить, как у них дела. Наверное, им страшно.

Но он отбрасывает жалость и прислушивается к себе. Мы все напуганы. Я сам чертовски напуган. Кто утешит меня?

Понимая, что ведет себя эгоистично, и ненавидя себя за это, он вздыхает и слезает с кровати. Он поговорит с Питером и Эндрю, обсудит, что делать дальше. Наверное, лучше всего подождать до утра. Утро вечера мудренее.

Кто знает? Может быть, утром они выйдут из этой проклятой комнаты, и кошмар закончится. Других уже будет. Они сбегут.

Если уже не сбежали.

От этой мысли у него поднимается настроение. Да, он уверен, что они ушли. Просто нужно подождать до утра, может быть, даже получится найти что-нибудь на завтрак…

ТУК-ТУК-ТУК.

Все взгляды устремляются на двойные двери, заблокированные железным крестом, просунутым между ручек. Дэвид и Питер в ужасе переглядываются, каждый из них надеется, что другой все решит. Возьмет на себя ответственность.

Некоторые мальчики начинают плакать от страха. Дэвид замечает, что Джеймс прячется под одеяло.

Байрон уже подходит к дверям.

– Байрон! – окликает его Питер.

Байрон поворачивается и спокойно смотрит на Питера.

– Я только послушаю.

Эндрю отходит от кровати Тимоти и направляется к дверям, сжимая свое диковинное оружие – посох, готовый благословить или погубить, если понадобится.

Дэвид встает и присоединяется к Эндрю. А следом за ним и Питер.

Когда они доходят до дверей, Байрон прижимается ухом к дереву.

Звук раздается снова, на этот раз громче, и он отдергивает голову.

ТУК! ТУК! ТУК!

Все переглядываются и ждут, что решение о том, что делать дальше, примет кто-то другой. Наконец Эндрю выходит вперед, мягко отодвигая Байрона в сторону.

– Кто там? – спрашивает он в тонкую черную щель между дверьми. И внимательно слушает.

Дэвид слышит шепот с другой стороны, но не может разобрать слов.

– Ты один? – спрашивает Эндрю.

Опять шепот в ответ. Словно тот, кто находится по ту сторону дверей, не хочет, чтобы его услышали.

Позади Дэвида раздается движение, он оборачивается и видит, что несколько мальчиков застыли рядом с ними и с ужасом смотрят на двери: какой еще кошмар ломится к ним? Он видит Джеймса, Финнегана, Гарри и Тимоти – все они настороженно наблюдают. Многие мальчики продолжают спать. Видя испуганные лица детей в бледном свете ламп, Дэвид чувствует, как его охватывает острое желание защитить их. Беспокойство за других накатывает неожиданно. Как будто в его сердце распахнулась дверь. После разговора с Питером чувство вины загнало его в ловушку. Ему невыносимо стыдно. Но он решил остаться, хватит с него и этого. Он никогда не пытался быть идеальным, и сейчас он здесь, чего бы это ни стоило.

Он здесь.

Я не дам их в обиду, думает он, сожалея, что у него нет оружия.

И он просто сжимает кулаки.

– Кто там? – спрашивает он.

Эндрю, наклонившийся вперед, чтобы расслышать таинственного гостя, выпрямляется. Он бросает быстрый взгляд на Питера и Дэвида.

– Думаю, все в порядке. Приготовьтесь, я сейчас открою двери.

– Отец! – шепотом говорит Гарри, но Эндрю, не обращая на него внимания, вытаскивает крест.

– Все в порядке, – повторяет он и тянет двери на себя, обнажая полосу такой густой черноты, что у Дэвида мелькает мысль: существует ли вообще что-нибудь за пределами этой комнаты, или весь мир исчез в бесконечной пустоте, в которую они вечно падают, не подозревая, что их уже нет на свете?

И вдруг в щель проскальзывает худощавый бледный мальчик. На щеке и на лбу у него большие царапины. Глаза расширены от страха. Но когда дверь за ним закрывается и Эндрю быстро возвращает крест на место, мальчик улыбается им.

– Джонатан? – говорит Питер.

Финнеган отталкивает Дэвида и бросается к своему другу, визжа от искренней радости. Джонатан смеется, и они крепко обнимаются. Дэвид видит, как из-под сомкнутых век Финнегана текут слезы, и отводит взгляд: пусть друзья насладятся моментом в относительном уединении.

Наконец они разжимают объятия и жадно смотрят друг на друга. Проснувшиеся мальчики, потрясенные и счастливые, наблюдают за этой сценой, забыв о своем отчаянном положении.

– Что случилось? – взволновано спрашивает Финнеган. – Ты все время был рядом, а потом вдруг пропал. Мы думали, они тебя схватили!

Джонатан широко улыбается и качает головой.

– Нет, я отбился от них, Финн. Ускользнул от них и побежал сломя голову. Спрятался в столовой, забился под стол. Они заходили туда несколько раз, то один, то другой из них, звали меня. Но я лежал тихо и не шевелился.

Он смотрит на Питера, Эндрю и всех остальных.

– Я рад, что с вами все в порядке.

Эндрю кладет руку на голову мальчика.

– Ты ранен.

– Нет, пустяки, отец. Только пару царапин.

Финнеган и Джонатан, воссоединившиеся близнецы, отходят в сторону. Они разговаривают друг с другом так быстро, что их никто не понимает, и плечом к плечу идут к своим кроватям, как будто ничего не случилось и все остальное уже не важно.

– Джонатан, – кричит Питер им вслед, и мальчик нервно оборачивается. – Ты видел кого-то еще? Нам показалось, что мы слышали какие-то крики, но, может, это был просто ветер. Они еще в приюте?

Веселье Джонатана моментально сменяется страхом или, быть может, стыдом. Он обводит всех взглядом, смотрит на спящих мальчиков.

– Я точно не уверен, Питер, но мне кажется, они все еще здесь. Я слышал их, когда проходил через вестибюль, мимо комнат священников. Слышал чьи-то голоса.

Дэвид делает шаг вперед, чувствуя, что мальчик что-то скрывает.

– Голоса?

Джонатан настороженно смотрит на Дэвида. Обменивается взглядами с Финнеганом и опускает глаза в пол.

– Я не уверен на сто процентов, – говорит он.

– В чем дело, Джонатан? – терпеливо спрашивает Эндрю, подбадривая мальчика. – Нам очень важно как можно больше узнать, если мы хотим выбраться из этой передряги. Можешь рассказать нам все. Здесь безопасно.

Джонатан кивает.

– Как я уже сказал, я слышал голоса. Детские. И крики Пула. Как будто они делали ему больно. Я слышал, как разговаривал один из них, кажется, Бартоломью. Он к кому-то обращался, я это ясно слышал.

Все смотрят на него. Ждут, чтобы он сам все рассказал.

– Он разговаривал с братом Джонсоном, – произносит Джонатан. – Но без всякой враждебности, а просто обращался к нему, словно…

Джонатан замолкает и смотрит на Финнегана, который кивает. Продолжай.

– Словно что? – мягко спрашивает Питер, и Дэвид чувствует, как у него от ужаса по коже бегут мурашки.

– Ну, знаешь – отвечает Джонатан, нервно теребя руки. – Словно он один из них.

48

В сгоревшей часовне воняет дымом и разложением.

Гроб с телом Бэзила, всеми забытый, лежит на боку там же, куда упал. Дерево почернело от огня, и сквозь щели виден труп. Саван, обернутый вокруг тела, сгорел дотла, обнажив бледную кожу с кроваво-красными пятнами в тех местах, где огонь лизнул плоть.

Джонсон заворожен этим зрелищем.

Ему было приказано перенести отца Пула из спальни в часовню, которую мальчики превратили в свою импровизированную штаб-квартиру. Сборный пункт.

Пул лежит на алтаре, с которого в суматохе беспардонно столкнули гроб с телом Бэзила, оставив его разлагаться, издавая смрад, на полу часовни.

Та часть Джонсона, что еще может мыслить и чувствовать, удивляется, что Пул еще жив. Жив и сохраняет бдительность. Бормочет заплетающимся языком молитвы, жестикулируя длинными бледными пальцами. Он не может ходить, ну, почти. Джонсон полагает, что при случае он уковылял бы, но медленно и недалеко.

И, конечно, он ничего не видит.

Джонсон переводит взгляд с Пула на гроб Бэзила. Сквозь ленивые жужжания мух в голове он вспоминает, как нашел труп мальчика на кресте в часовне. Вспоминает, каким легким было его тельце, когда он вынимал его из петли.

– Тедди, ты слушаешь?

Джонсон кряхтит, и жужжание усиливается.

Ему становится весело, потому что уже не так больно, как раньше. Не так, как было вначале. Сейчас его мозг как вата. В онемении. Чем бы ни были заняты насекомые, строят ли гнездо для своего многочисленного роя, кусают или жалят его в наказание за неподчинение или за посторонние мысли, они больше не влияют на него, как раньше.

Ему все равно.

Однако он все равно подчиняется. Он слушает приказы, когда они поступают. Позволяет волнам шума проходить сквозь него, давить на него и мучить, потому что теперь он может это вынести.

И неплохо с этим справляется.

В темном потайном чулане его разума, в том месте, куда не могут проникнуть мухи, прячется частичка его самого. Как в чулане из его детства, только теперь он не боится темноты, а рад ей. Темнота означает безопасность. Означает, что у него осталась нить воли. Нить здравомыслия.

Та его часть, что прячется в темном чулане, в образе ребенка, которым он когда-то был, слышит жужжание насекомых за тонкой дверью и гадает, не является ли это прибежище частью их плана. Или Бартоломью и его миньоны не знают о существовании чулана и ребенка, скрывающегося внутри.

Он думает, что не знают.

Он замечает, что Бартоломью как-то странно, осуждающе на него смотрит. Джонсон с трудом сглатывает, принимает в себя рой и оставляет ребенка. Пусть ждет в потайном месте.

– Я слушаю, – бормочет он, сомневаясь, что слова, которые выговаривает обожженными губами и распухшим языком, кто-то сможет разобрать.

Бартоломью задерживает на нем взгляд и кивает.

– Хорошо.

Остальные мальчики сидят вместе на закоптившихся скамейках. Бартоломью, встав рядом с алтарем, читает им проповедь о тьме. Канделябры с зажженными свечами снова стоят на своих местах. Джонсон застыл чуть в стороне; позади Бартоломью, образуя своеобразный центр композиции, лежит Пул, продолжая что-то бормотать и стонать.

– Когда придет время, – говорит Бартоломью громко и четко, как священник, читающий в воскресенье страстную проповедь об искуплении, – мы уйдем отсюда. Поблизости есть другие места, до которых можно легко добраться. Там мы отдохнем и найдем пропитание.

– Например, ферма Хилла, о которой мы все знаем, – говорит Саймон будничным голосом, словно они обсуждают вовсе не план убийства, а дружеский послеобеденный визит. – И прислуга с кухни живет поблизости, правда, Джонсон?

Джонсон ничего не отвечает, но детям все равно. Они не обращают внимания на него и Пула, этих бывших взрослых, которые теперь стали их игрушками.

– Абсолютно верно, Саймон, – говорит Бартоломью. Он внимательно всматривается в лица собравшихся в часовне, своих последователей. – Но какое-то время мы поживем здесь. К счастью, в приюте полно припасов, нам их хватит, чтобы переждать метель и суровую зиму.

– Теперь не так много голодных ртов, как раньше, – выкрикивает Сэмюэл, и остальные смеются.

Бартоломью улыбается.

– Но когда придет время, – продолжает он, повышая голос и требуя внимания, – мы уйдем. Нам многое предстоит сделать.

– В город? – спрашивает Иона, постукивая по подбородку кончиком мясницкого ножа со следами запекшейся крови на лезвии.

– Да, – отвечает Бартоломью. – В город. Но! – Он поднимает палец, и Джонсону кажется, что эти мальчики больше не похожи на мальчиков.

Они похожи на зверей. Нетерпеливых и кровожадных. Голодных.

На волков, думает Джонсон, игнорируя болезненные уколы роя насекомых. Они похожи на гребаных волков.

Бартоломью поворачивается и снова смотрит на Джонсона. Когда он говорит, то не сводит глаз с его бесформенного лица, хотя обращает свои слова ко всем.

– Но сперва надо закончить дела здесь, – тихо говорит он и обнажает зубы в ухмылке.

Мальчики встают почти одновременно.

Они больше не смеются, их игривое настроение улетучилось. Теперь они готовы убивать, и да поможет Господь тем, кто повстречается им на пути.

– Мы закончим свою работу до восхода солнца.

49

Вскоре после возвращения Джонатана разгорелся спор.

Поводом послужило известие о том, что брат Джонсон помогает другим.

Эндрю эта новость очень не понравилась. Он хочет немедленно покинуть относительно безопасную спальню, спуститься вниз и проверить, все ли в порядке с Пулом, а затем выяснить, насколько правдивы слухи о Джонсоне.

Дэвид и я в кои-то веки на одной стороне. Мы оба понимаем, что это ужасная идея. А с точки зрения Дэвида еще и эгоистичная.

– Вы не можете уйти! – возмущается Дэвид, как мне кажется, слишком громко. Я не хочу, чтобы он разбудил спящих.

Мы уходим и продолжаем разговор в дальнем углу спальни, как можно дальше от кроватей. А Джонатан и Финнеган тем временем несут вахту у заблокированных дверей.

– Вы единственный взрослый, который у нас остался. Единственный священник, – говорит Дэвид, пытаясь убедить Эндрю не покидать нас. – Если Питер хочет взять ответственность за дюжину детей – это его право. Но вы попросту не оставляете нам выбора.

– Дэвид, прошу тебя, попытайся понять. Я должен проведать отца Пула. Я просто не могу бросить его в опасности.

– Мы тоже в опасности, черт вас возьми! – огрызается Дэвид.

Эндрю слегка краснеет, и я вижу, что он начинает злиться. Он редко выходит из себя, но я чувствую, когда он закипает, и знаю, что в таких случаях лучше оставить его в покое.

В гневе он перестает быть добрым пастырем.

– И что ты прикажешь нам делать, Дэвид? – спрашивает он почти так же громко, как Дэвид. Говорить тише у них не получается. – Прятаться здесь до весны?

Гнев Дэвида улетучивается, как шляпа, сдутая ветром. Он смотрит на Эндрю и удивленно моргает.

– Вы же сказали, до утра, – тихо говорит он.

Я киваю: так оно и было. Ну и, по моему мнению, это разумно.

Безумие покидать спальню.

Они могут быть где угодно.

– Прости, Дэвид, – отвечает Эндрю, сжимая в руках свой посох, как оберег, словно он защитит от ножей и другого оружия, от брата Джонсона. – Я не хотел срываться на тебя. Просто… мальчики, я не могу позволить, чтобы они что-то сделали с Пулом. Не могу оставаться в стороне и ничего не делать, если Джонсон… упаси Боже… помогает им. Тогда у нас остается мало шансов, это все меняет в худшую сторону.

– Да, дерьмово, – говорит Байрон, склоняя голову. – Простите, отец.

Эндрю не обращает внимания на его слова. Сомневаюсь, что он их вообще слышал.

Улучив минуту, я обвожу взглядом костяк нашей небольшой компании, оставшейся в приюте. Я, шестнадцатилетний будущий священник, который предпочел бы читать фантастические романы и целовать милую деревенскую девушку, а не носить сутану и служить Богу.

Пройдоха Дэвид, каких мало. Уличная крыса, ставший сиротой, а потом вожаком шайки. Я точно знаю, что он не в своей тарелке и на каждом шагу борется с инстинктом выживания. Если бы не метель, я сомневаюсь, что он сейчас остался бы рядом со мной… Или остался бы? Теперь я сомневаюсь, не ошибся ли я в нем. Мой друг полон сюрпризов.

Байрон, коренастый драчун, чья горячая преданность мне смущает и трогает одновременно. Плюс с ним надежнее, учитывая, сколько насилия мы видели за эти дни. Он не просто сохраняет спокойствие. Кажется, что он оказался в своей стихии. Война его устраивает.

И последний из нашего кружка – отец Эндрю Фрэнсис. Мой друг и наставник. Мой суррогатный отец. Любопытно наблюдать за его внутренним конфликтом, за тем, как он разрывается между необходимостью защищаться и нападать. Между молитвой об избавлении и выходом в коридор со своим посохом, чтобы со святой яростью сразиться с демонами у наших дверей.

Мы четверо во многом не соглашаемся. Наши диаметрально противоположные мнения и причудливые пристрастия бушуют внутри нас с той же прямотой и яростью, с какой мечется за окнами завывающая буря.

Мне хотелось бы надеяться, что в конечном счете эти испытания сделают нас сильнее, а неослабят; что наши внутренние противоречия, наша борьба еще ярче разожгут наш внутренний свет, и мы станем маяками для тех, кто попал в беду, а не затмят рассудок, не ввергнут в безумие и отчаяние, не обрекут на поражение и верную смерть.

Мне много на что хочется надеяться.

– Эндрю, – говорю я. – Если вы уйдете и с вами что-то произойдет…

– Тогда вы продолжите делать то, что и так уже делаете, – отвечает он, и я понимаю, что мы проиграли этот спор. – Заблокируете двери и останетесь здесь до утра. Потом кто-то из вас отправится на ферму Хилла и приведет помощь. Простите меня.

Он осторожно прислоняет посох к стене, кладет руку каждому из нас на плечо, смотрит в глаза.

– Мне жаль, что все это произошло. Я знаю, как вам страшно. И знаю, что все это несправедливо. Но мне нужно, чтобы вы оба были за старших, пока меня не будет. Я хотел бы, чтобы вы перестали быть мальчиками и превратились в мужчин, которыми вы уже на самом деле являетесь. Не у всех есть выбор, когда им приходится повзрослеть. Но сейчас, сегодня, вы можете сделать этот выбор. Вы должны принять вызов.

Он отпускает нас, берет посох и улыбается. Его улыбка разбивает мне сердце.

– Вы теперь орудия в руках Господа. Будьте сильными. Будьте сострадательными. Будьте храбрыми. Господь даст вам силу.

Я не смотрю на Дэвида и опускаю глаза в пол, вытирая одинокую слезу.

Я знаю, чем это все закончится.

Дэвид ничего не говорит, но я читаю ответ в его позе. Чувствую, что он признал поражение и готов подчиниться желанию Эндрю.

– Кроме того, – безмятежно говорит Эндрю, – Питер сам почти священник. Ему осталось сдать последний экзамен и пройти короткую церемонию. Церемонию, которая уже запланирована, должен сказать.

Я смотрю на него ошарашенно, на какой-то миг позабыв об опасности.

– Что?

– Питер? Священник? – переспрашивает Байрон и хлопает меня по плечу. – Молодчина, Питер.

– Я уже обсудил это с Пулом, – говорит Эндрю. Он обращается ко всем нам, но я понимаю, что его слова адресованы мне. Ему интересно, как я отреагирую. – Все уже решено.

По его глазам я вижу, как он рад.

Видит ли он предательство в моих глазах?

– Питер, я собирался сказать тебе об этом через неделю-другую, когда ты получше подтянешь латынь. Теперь ты понимаешь, почему я так подгонял тебя в последнее время, – смеется он.

Даже Дэвид кажется приятно удивленным.

– Ничего себе, – говорит он и приобнимает меня за плечи, чего никогда не делал. – Будешь теперь настоящим святым Питером.

– Осталось посвятить тебя в сан. Произнести пару слов, – говорит Эндрю, светясь от гордости за меня, и в этом свете не остается места ни для неопределенности, ни для лжи. – В общем, это будет потом. Обещаю. А сейчас…

Эндрю внезапно замолкает. Он оцепенел и смотрит мимо меня, в дальний конец спальни. Кровь отлила у него от лица, и челюсть отвисла.

Я оборачиваюсь, не представляя, что могло вызвать такую реакцию, и в нескольких футах позади нас вижу Джонатана. Он оглядывает нас всех по очереди, его лицо выражает сожаление, причину которого я сначала не понимаю… пока до меня не доходит.

В руках он держит крест.

Я смотрю мимо него, в дальний конец спальни, поверх выстроившихся в ряд кроватей, поверх спящих мальчиков и горящих ламп. На двойные двери.

Которые теперь разблокированы.

– Простите, – говорит он, но в его голосе звучат нотки веселья. И злобы, которой я никогда у него не слышал.

– Джонатан? – говорит Финнеган, который, по-видимому, на какое-то время оставил свой пост и не видел, как это произошло. Он подходит к Джонатану с озадаченным видом. Когда он замечает крест, то смотрит на своего друга так, словно тот посинел, – скорее с удивлением, чем со страхом. – Что ты делаешь?

Джонатан грустно смотрит на Финнегана, но это всего лишь маска, скрывающая обман.

– Прости, Финн. Мне правда очень жаль. Я люблю тебя. Ты же это знаешь, правда?

Он улыбается злой отвратительной улыбкой.

Разворачивается и бежит к дверям, вопя во все горло.

– Входите! – орет он, его ликующий голос звучит как трубный глас. – Входите! Входите!

Спящие мальчики просыпаются.

Байрон загораживает меня.

Дэвид хватает меня за руку и говорит:

– О нет.

Потом двери распахиваются, и в спальню врывается смерть.

50

На какое-то время я оцепенел.

Не в состоянии пошевелиться.

Думать.

Когда двери распахиваются, меня накрывает волна тошнотворного ужаса. В темном коридоре я вижу других мальчиков, стайку темных силуэтов. Первым входит брат Джонсон. Он шагает впереди, как вожак чистого зла.

Оно исходит от него черными волнами.

Несмотря на шок и ужас, в мозгу формируется четкий вопрос:

Что с ним случилось?

Он выглядит чудовищно. Густая шевелюра сгорела, обнажив красный кровоточащий скальп. Какая-то обугленная ткань вплавилась в лицо, запечатав нос и рот.

Он потерял один глаз, возможно, из-за ожогов: слипшаяся кожа закрывает глазницу. Выпученный второй глаз, сверкая белком, рыщет вокруг, как бешеный хищник.

Ничего страшнее я в жизни не видел. От ужаса я окаменел.

Когда я прихожу в себя, сбросив оцепенение, уже поздно. Слишком поздно.

Другие следом за ним наводняют комнату, словно рой саранчи. Они истошно кричат, поднимая оружие, их лица искажены кровожадной ненавистью. В оранжевом свете ламп сцена напоминает преисподнюю, населенную краснолицыми демонами, которые все прибывают.

В мгновение ока в спальне воцаряется хаос.

Я в шоке наблюдаю, как трое других набрасываются на ближайшую к дверям кровать. Спящий ребенок просыпается и кричит от ужаса и боли, избиваемый дубинками и исколотый ножом. Они разрывают его, как собаки.

Остальные проделывают то же самое, подбегая к другим кроватям. Такова их тактика.

Они нападают на спящих.

Быстро опомнившись, те из нас, кто не спал и у кого есть оружие, начинают отбиваться. Джеймс кидается на одного из ворвавшихся, замахиваясь на него какой-то деревяшкой, но Джонсон со скоростью гадюки хватает его за руку. Он поднимает Джеймса, как куклу, и швыряет о ближайшую стену. Громкий хруст его ломающихся костей не заглушают даже крики. Джеймс безжизненно падает на пол и больше не двигается.

Байрон и Эндрю бросаются вперед, включаясь в потасовку. Байрон ударом молотка по голове сбивает какого-то мальчика с ног, а Эндрю выкрикивает команды: «ОСТАНОВИТЕСЬ! НАЗАД! НАЗАД! ОСТАВЬТЕ ИХ В ПОКОЕ!» размахивая посохом, отбивая беззащитных детей от нападающих. Так сражаются с диким животным, набросившимся на младенца.

Дэвид издает громкий вопль, что-то вроде боевого клича, и кидается прямо на Джонсона. У него нет никакого оружия, кроме рук и воинственного крика. Джонсон оборачивается в последнюю секунду, хватает Дэвида за грудки, поднимает его и швыряет в окно. Стекло разлетается вдребезги, словно от удара камнем.

В последний раз я вижу своего друга, когда его тело разбивает стекло и исчезает в ночи. Ветер врывается в комнату, как разъяренный дух. Снежные хлопья радостно наполняют воздух спальни, кружась вокруг убийц и их жертв.

Все это происходит за считанные секунды.

Но пора и мне включиться в реальность.

Я должен заставить себя действовать. Должен защитить тех, кого могу. Несмотря ни на что.

Словно освободившись от невидимых оков, я начинаю двигаться.

Первым делом я подбегаю к ближайшим кроватям, поднимаю из постелей и собираю детей, которые еще не пострадали, кричу им, чтобы они бежали в дальний конец спальни, подальше от нападавших. Бедняжки плачут и причитают, некоторых приходится уговаривать дольше, чем других, но времени мало, поэтому я подталкиваю их, кричу, чтобы они ШЕВЕЛИЛИСЬ! УБЕГАЛИ!

Я тянусь к одному из малышей как раз в тот момент, когда кто-то сбивает меня с ног. Я падаю на пол. Два мальчика, чьих лиц я не могу различить в тусклом свете, сцепились в яростной схватке, они царапаются и выкрикивают проклятья, таскают друг друга за волосы, бьют кулаками и пинают, каждый хочет взять верх.

Я поворачиваюсь на бок и вижу ножки кровати, а по другую сторону от нее лежит Эндрю. У него изо рта льется кровь.

Я кричу и ползу к нему, выкрикивая его имя.

Он поворачивает ко мне голову. В глазах у него боль и страх. Кровь тонкой струйкой течет изо рта. Его посох лежит на полу между нами.

– Эндрю! – Я сжимаю бледную руку моего отца. Она ледяная. – Что с вами?

Я лихорадочно осматриваю его тело, проверяю, не ранен ли он.

И вижу его живот.

Кто-то – я не знаю кто и даже не представляю, какая сила нужна, чтобы сделать такое, – вонзил ему в живот тяжелый железный крест, причем так глубоко, что мне кажется, его проткнули насквозь.

Я утыкаюсь лицом ему в грудь.

– Отец!

Он кладет руку мне на голову, приподнимает мое лицо, чтобы я мог его видеть.

На последнем издыхании Эндрю обращается ко мне.

Вокруг нас ужас, смерть и боль, но на несколько мгновений здесь остаемся только мы с Эндрю, в последний раз вместе. Я молюсь, чтобы под кроватью меня никто не заметил; пусть они оставят нас в покое, пока Эндрю умирает, истекая кровью.

– Питер…

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза.

– Я здесь.

Он сглатывает, морщась от боли.

Когда он снова начинает говорить, его голос звучит невероятно четко, невероятно сильно.

– Ты готов принять сан священника… – Он делает вдох, не сводя с меня глаз, полных какой-то нечеловеческой решимости. – Проповедовать Евангелие и разъяснять постулаты католической веры?

Вся моя жизнь проносится перед глазами. За эти секунды я вижу своего настоящего отца, прижимающего ружье к лицу, в комнате, охваченной пламенем. Я вижу свое детство в сиротском приюте, вижу, как Пул и другие священники меня наказывают, как я препираюсь с Джонсоном, мои занятия и множество бесед с Эндрю. Мою дружбу с детьми, с Дэвидом и другими, ставшими для меня семьей. Моими братьями.

Я думаю о Грейс. О том, как сильно ее люблю. О нашей секретной переписке, нашей тайной любви. О ее тепле, ее доброте. Я думаю о нашем общем будущем.

Будущем, которое никогда не наступит.

– Готов, – говорю я, и глаза наполняются слезами.

Решено. Я принял решение.

Прости, Грейс.

– Ты готов посвятить свою жизнь Господу… ради спасения его народа, и соединиться со Христом?

– Готов, да поможет мне Бог, – говорю я и чувствую, как что-то происходит внутри. Поток энергии разливается по телу, распространяясь от сердца к конечностям. От этого тепла в голове проясняется, словно от чудодейственного эликсира.

Эндрю достает из кармана флакон со святой водой.

– Помоги мне, – говорит он.

Я сжимаю его пальцы вокруг бутылочки своими, вытаскиваю пробку. Он прижимает большой палец к отверстию и наклоняет его, пока не начинает сочиться вода. Я вставляю пробку на место и беру флакон из его умирающей руки.

Трясущимся большим пальцем он чертит мне на лбу крест.

– Пусть Господь, который начал благую работу внутри тебя… доведет ее до конца.

Готово.

Только сейчас я замечаю единственного свидетеля этой кровавой церемонии. Под соседней кроватью прячется Финнеган и смотрит на нас во все глаза. Прислушивается.

Эндрю закатывает глаза, часто моргает и кашляет кровью.

– Я вижу свет… – произносит он и поворачивается ко мне в последний раз. Он выглядит почти умиротворенным. И почему-то – я не могу это объяснить – довольным. В его сияющем взгляде сквозит удивление.

– Я вижу свет вокруг тебя… – слабым голосом говорит он и закрывает глаза.

Моего отца больше нет.

Через секунду я вылезаю из-под кровати, сжимая посох в руках.

Мне удается выбраться, осторожно оттолкнувшись от тела Эндрю. Я поднимаюсь, держа посох, и прячу в карман флакон со святой водой.

Слева от меня несколько детей жмется к стене. Встав перед ними, Байрон отбивается от всех, кто осмеливается подойти слишком близко. Пара-тройка других скачет вокруг него, весело скалясь. Вокруг я вижу залитые кровью кровати, окровавленные тела.

Я замечаю Бартоломью, с момента начала атаки я его еще не видел. Он спокойно стоит возле открытых дверей, наблюдая за разыгравшейся сценой. На миг наши глаза встречаются, он смотрит удивленно. А потом улыбается. В сумраке его зубы кажутся черными.

Боковым зрением я замечаю движение. Я оглядываясь как раз вовремя, чтобы увидеть бегущего на меня мальчика с ножом в руке.

Это Иона.

Я поднимаю посох и нацеливаю его ему в грудь. Он останавливается, отскакивает влево, и я снова на него замахиваюсь. Он смеется.

– Настал час твоей смерти, святой Питер, – говорит он.

И вдруг он морщится от боли, опуская глаза вниз. Я слежу за его взглядом и вижу Финнегана, наполовину выползшего из своего укрытия. Он где-то подобрал окровавленный нож. И воткнул свое оружие Ионе в ногу.

– Отстаньте от нас! – выкрикивает он и снова заползает под кровать.

Не раздумывая, я бросаю посох и склоняюсь над телом Эндрю. Хватаюсь за верхнюю часть креста, торчащего из его живота.

Простите меня.

Я дергаю крест обеими руками. Он выскальзывает неожиданно легко, и я чуть не падаю. Я оборачиваюсь к Ионе, уже замахиваясь. Он еще успевает удивиться, а через секунду острая перекладина креста обрушивается на его в висок. Раздается тошнотворный хруст, и я чувствую, как металл вонзается ему в череп.

Иона падает на пол. По его телу пробегает судорога, и он замирает.

Рядом со мной кто-то схватил посох Эндрю. Я поворачиваюсь и вижу Тимоти, глаза у него сверкают. Лицо и одежда забрызганы кровью. Он больше не заикается.

– Питер, я с тобой, – говорит он.

Я киваю и выхожу на середину спальни. Байрон, расправившись со своими противниками, встает рядом со мной. Теперь мы втроем загораживаем беззащитных малышей, сгрудившихся за нашими спинами. Драка начинает затихать, но кое-где мальчики еще мутузят друг друга, одни пытаясь выжить, другие – убить.

Довольно.

Я поднимаю скользкий от крови крест над головой, чувствуя, как прохладные ручейки украденной жизни стекают по моему запястью.

– ОСТАНОВИТЕСЬ! – кричу я. – Остановитесь во имя Господа нашего! Остановитесь во имя Иисуса Христа!

К моему удивлению, движения нападавших замедляются, словно они выдохлись.

Они останавливаются.

Воспользовавшись внезапной паузой, двое наших ребят, дравшихся с другими, вырвались и отбежали на относительно безопасное расстояние. Все другие повернулись ко мне.

Я снова делаю шаг вперед, все еще высоко держа крест. Рука у меня дрожит. Я понятия не имею, что делать, я не умею командовать, проявлять власть. Я знаю только, что выбрал свой путь и моя миссия однозначна: спасти тех, кого можно спасти. Чего бы это ни стоило.

Но кто остался в наших рядах?

Позади меня лишь горстка детей. Некоторым из них, например Томасу, не хватит сил поднять даже лопату, не говоря уже о том, чтобы драться. Несколько человек ранено, они пробираются вдоль стен, жмутся по углам. Остаемся только мы с Тимоти и Байроном.

Тем не менее, если бы не Джонсон, я думаю, мы могли бы победить их. Мы справились бы минимум с пятью или шестью мальчиками, которые стоят напротив, сжимая кулаки, и смотрят на нас с кровожадной яростью.

Но в эту минуту у нас затишье.

Я пересчитываю наших противников: Саймон, Терренс, Сэмюэл, Обри.

Малыш Джонатан.

Бартоломью.

Джонсон.

Бартоломью медленно выходит вперед своей группы, все они в крови и тяжело дышат. Джонсон просто стоит в стороне, устремив взгляд в никуда, словно его посадили на поводок.

Глядя на пляшущие вокруг них тени, я чувствую глубину проникшего в них зла. Теперь я знаю наверняка то, что раньше только подозревал.

Передо мной не мальчики, не сироты. Не дети.

Передо мной одержимые.

Демоны.

Высоко поднимая крест над головой, я делаю несколько неуверенных шагов вперед. Движением руки Бартоломью останавливает своих. Он тоже делает шаг вперед, как будто мы с ним не сговариваясь согласились на переговоры.

Когда он приближается, я направляю на него тяжелый крест. Окровавленное железо находится всего в нескольких дюймах от его черных глаз.

– Во имя Иисуса Христа, – говорю я, не зная нужных слов, не зная ничего. Я собираю в кулак всю свою уверенность, всю силу, дарованную мне Эндрю, и иду вперед. Я ищу свет.

– Изыдите, демоны! – говорю я, повышая голос. – Не мучайте нас больше. Я приказываю вам уйти, во имя Отца и Сына и Святого духа.

У меня дрожит рука и вздрагивает голос, но я стараюсь придать им сил.

Я справлюсь.

Бартоломью молчит, словно размышляя. Он не сводит с меня своих пустых черных глаз. На какое-то мгновение, когда я слышу рядом его дыхание, он даже кажется нормальным. На вид – еще один щуплый сирота. Очень уставший.

– Боюсь, добрый Питер, – говорит он, – ты ошибаешься на наш счет.

Финнеган оживляется за моей спиной.

– Он отец Питер! – кричит он вызывающе. – Теперь он священник. Я слышал, как Эндрю посвятил его в сан!

Новость вызывает волнение. У всех.

Я вижу, как Джонсон разворачивается при словах Финнегана. Он смотрит прямо на меня с дьявольским интересом, впившись в меня единственным омерзительным глазом.

– Что ж, тогда тебя можно поздравить. Судя по всему, – говорит Бартоломью, обводя взглядом кровавую бойню, – новые священники нам еще пригодятся.

Саймон хихикает, его дружки ухмыляются. Мне становится не по себе.

– Но вот что интересно… – говорит Бартоломью, печально глядя на меня. – Ты правда этого хотел, Питер? – Он медлит, не сводя с меня взгляда, и наконец произносит: – Нет, я так не думаю. Грустно. Такой умный мальчик. Теперь превратился в очередного служку.

– Не подходите, – говорю я, уже не так уверенно.

– Положи крест, идиот, – грубо велит Бартоломью. – Не будь посмешищем. Мы из плоти и крови, Питер, как и ты.

– Не подходите, – повторяю я, и, к моему удивлению, они подчиняются.

Пока.

– Ты мне не веришь? – спрашивает Бартоломью, медленно приближаясь, понимая, что я никак не смогу остановить его. – Не думаешь, что я могу быть милосердным?

Он оглядывается и делает знак одному из своих прихвостней.

– Закрой двери и заблокируй их. Я не хочу, чтобы кто-нибудь сбежал.

Мальчик кивает. Он подбегает к дверям и просовывает свое оружие – длинный железный подсвечник – между ручек.

Бартоломью поворачивается ко мне, скривив губы.

– Позволь мне доказать тебе это, – говорит он и выплевывает последнее слово, как кусок гнили: – Священник.

51

Дэвид открывает глаза, но заставляет себя не шевелиться. Он не хочет двигаться, не хочет дышать. Потому что боится, что, как только пошевелится, чары рассеются. И придет боль. Раны дадут о себе знать.

Потому что я ранен. Ведь так?

Но все же.

Он медленно оглядывается.

Ветер дует ему в лицо, снежинки путаются в ресницах. Он чувствует, как холодно спине и ногам… и понимает, в чем дело.

– Слава Богу, что выпал снег! – восклицает он, сильный порыв ветра уносит его слова.

Он погружает руки в глубокий сугроб, в который приземлился, когда Джонсон с нечеловеческой, зверской силой швырнул его в окно. Он упал с высоты более двадцати футов и приземлился в сугроб глубиной, как ему кажется, фута три или четыре. Вдоль стены приюта намело снежный вал. Он встает, утопая по колено в снегу, сгибает одну ногу, другую. Потом поднимает руки, сгибает и разгибает пальцы.

На одном предплечье глубокий порез – наверное, поранился, когда разбил стекло, а в остальном…

– Я в порядке, – говорит он, сам себе не веря, и медленно бредет вперед.

Он оглядывается по сторонам, изумленный тем, сколько намело снегу вокруг здания, порывы ветра хлещут ему в лицо, в воздухе кружатся, оседая на землю, снежинки. Он выбирается из глубокого сугроба туда, где снега по колено, и понимает, что все могло закончиться гораздо печальнее.

Сверху он слышит крики детей, крики боли, предсмертные крики. Он оглядывается на освещенные оранжевым светом окна. Звуки кажутся далекими, их тут же подхватывает пронизывающий ледяной ветер, ветер, в котором таятся свои звуки, своя боль. Чем дольше он стоит неподвижно, тем сильнее это ощущает.

Я должен вернуться. Должен помочь им!

Усилием воли он переходит с осторожной ходьбы на медленную трусцу и, наконец, на бег. Добравшись до входных дверей, он молится, чтобы они были не заперты, и нажимает на одну из больших ручек.

Дверь с легкостью отворяется.

Он вваливается в вестибюль, за спиной завывает ветер. Крики из спальни теперь громче. Ужаснее.

Мне нужно оружие.

Он мчится на кухню, но, заметив тусклый мерцающий свет свечей, проникающий через открытые двери часовни, резко останавливается. Он осторожно делает шаг к двери, опасаясь, что внутри затаились другие, высовывает голову из-за дверного косяка и осматривается. Никого из сирот он не видит и уже собирается уйти, когда слышит стон. На алтаре кто-то лежит. Убедившись в этом, Дэвид ахает.

– Отец?

Дэвид нерешительно входит в часовню, бегая глазами по темным углам.

На алтаре не двигаясь лежит отец Пул. Он повернулся на бок, спиной к Дэвиду.

Он дышит, я вижу, что он дышит.

– Отец Пул? Это Дэвид.

Голос у священника слабый, неуверенный.

– Дэвид? – Старик поднимает голову. – Ты… с ними?

Дэвид медленно и осторожно продвигается вперед. К счастью, часовня не очень большая, и в ней не так уж много мест, где можно спрятаться. Здесь воняет горелым деревом, дымом и кровью, но внутри ни одной живой души.

– Нет, – отвечает он. Сердце у него бешено стучит, он хочет бежать, помочь остальным, но Пул так слаб, а часовня нагоняет такую жуть, что он остается. – Я был в спальне с отцом Фрэнсисом, Питером и остальными мальчиками. Я должен вернуться.

Дэвид приближается к алтарю, от Пула его отделяет несколько футов.

– Думаю, их убивают, отец.

– Я в этом практически уверен, мой мальчик. Подойди ближе. Мне нужна помощь. – Пул стонет и тщетно пытается приподняться, чтобы перевернуться. – Нам так много нужно сделать.

Дэвид смотрит на догорающие свечи в канделябрах. Часовня кажется какой-то опустошенной, как будто из нее высосали жизнь и надежду, выжгли огнем. Ему не хочется оставаться здесь ни секунды.

– Простите, но мне нужно возвращаться, отец. Я должен им помочь.

– Поможешь, сын мой, обязательно. – Наконец Пулу удается принять сидячее положение. Его бесстрастный голос дребезжит, как разболтавшееся колесо повозки.

Дэвид не подходит ближе.

– Но сперва, – говорит Пул, поворачиваясь к мальчику, – мы должны кое-что сделать. И мне жаль, но…

Пул поднимает на Дэвида безглазое, покрытое кровавой коркой лицо. Мальчик не может сдержать крика.

– Боюсь, мне понадобятся твои глаза.

52

Бартоломью загнал нас в самый дальний от дверей угол спальни. Подальше от единственного выхода. Единственного пути к спасению. Возле дверей стоят двое мальчишек, вооруженных ножами, и размахивают острыми стальными лезвиями, готовые пустить их в ход.

Нас заставили сесть на пол и забрали все оружие, которое у нас было, если это вообще можно назвать оружием. Палки и карандаши. Молоток для отбивания мяса у Байрона. Крест, которым был убит Эндрю.

Сэмюэл с посохом в руках сторожит нашу кучку. Я уже думаю об этих детях как о выживших. И молюсь, чтобы мы ими и остались.

Я сделал все возможное, чтобы успокоить тех, кто в этом нуждался. И когда бойня наконец утихла, я смог всех пересчитать. Нас осталось шестеро. Шестеро человек в здравом уме.

Байрон. Тимоти. Три младших мальчика: Гарри, Томас, Финнеган.

Я.

Полагаю, Пул тоже мертв, как и Эндрю. Отец Уайт завернут в саван и покоится у наружной стены часовни вместе с другими жертвами той бойни.

Не осталось никого, кроме нас.

– Теперь слушайте меня внимательно, – говорит Бартоломью, расхаживая перед нами, как учитель, объясняющий сложную тему. – Если вы поклянетесь мне в верности, я обещаю, что вы не пострадаете. Вы примкнете к нам, и, когда взойдет солнце, мы с вами сытно и вкусно позавтракаем. Разве не чудесно звучит? Припасы теперь наши, а нас стало гораздо меньше, и, что самое приятное…

Обведя лица всех сидящих перед ним, он останавливает взгляд на мне.

– Никаких священников.

Бартоломью подходит, поднимает ногу и ставит ее мне на грудь. Я чувствую, как рядом ерзает Байрон, но стараюсь не шевелиться и надеюсь, что он будет вести себя так же. Малейшее сопротивление – и они разорвут нас на части, как кроликов, угодивших в силки.

– Ты видишь, как я милосерден, Питер? Или все еще думаешь, что я… кто? Демон? Одержимый? Ты все еще веришь, что можешь изгнать меня с помощью креста и плохой латыни?

Он легонько толкает меня ногой, я отклоняюсь назад и упираюсь рукой в пол, чтобы не упасть.

– Итак, – продолжает он, снова принимаясь шагать, – кто воспользуется моим милосердием?

Я слышу шорох за спиной. Кто-то встал на ноги. Я закрываю глаза и чувствую, как бурлит желудок. Во рту появляется горький привкус. Я еще не услышал ни слова, но меня уже грозит захлестнуть отчаяние.

– Я, – говорит кто-то. – Я хочу жить.

Кто-то проходит мимо меня. Байрон чертыхается себе под нос. Я открываю глаза и вижу, как Бартоломью обнимает маленького насмерть перепуганного Гарри, которому всего восемь лет. Часть меня испытывает облегчение. Одним погибшим меньше. Тех, за кого я несу ответственность, стало на одного меньше.

Я желаю ему всего наилучшего.

– Хорошо, – говорит Бартоломью. – Кто-нибудь еще?

Никто не двигается, и я вижу, как лицо Бартоломью искажается вспышкой гнева и разочарования. Сверкнув темными глазами, он зловеще кривит рот.

– Думаю, – медленно говорит он, – вы слишком уверены в нашем святом Питере. Простите, я хотел сказать в отце Питере. Не хочу расстраивать вас, братья, но Питер ведет вас не в том направлении.

Он отворачивается от нас и складывает руки за спиной.

– Брат Джонсон, – говорит он, и великан, который все это время так и стоял у стены, понурив голову, словно скучая, смотрит на Бартоломью.

Бартоломью оборачивается, и, взглянув на его лицо, я еще раз убеждаюсь, что был прав. У детей не бывает таких лиц, мальчики так не смотрят. В тускло мерцающем оранжевом свете я вижу не знакомого мне Бартоломью, а нагромождение черных морщин, глубоко посаженные красные глаза и рот, до отказа набитый зубами.

– Подойди сюда, Джонсон. Подойди сюда и убей Питера.

Джонсон отталкивается от стены и шаркающей походкой идет к нам.

Бартоломью обращается к остальным с издевкой и ненавистью в голосе:

– Вам лучше отвернуться, – говорит он и поворачивается ко мне.

Вернув на лицо улыбку, он снова превращается в ребенка.

– Зрелище будет не из приятных.

53

Погреб под кухней – едва ли не худшее место, куда можно было послать Дэвида. Там темно, сыро, все в паутине, страшно, мерзко пахнет, в общем, отвратительно.

И второй спуск туда не лучше первого.

Он хочет бросить Пула, побежать обратно наверх, в спальню, вступить в драку и спасти своих друзей, кто бы или что бы (как считает Питер) на них ни напало. Дети, демоны, думает он, какая разница? В любом случае они хотят его убить. Как и Питера, и Эндрю, и остальных ребят.

Он должен вернуться.

Но Пул убедил его, что лучший способ их спасти – делать то, что он скажет, помочь ему отомстить им всем.

– Око за око, – сказал священник и захихикал, как злая ведьма из сказки. Дэвид тогда чуть не сорвался и не убежал. Чуть. Но десять лет муштры, наказаний и выполнения приказов не прошли даром. Пул выжег свою волю в сознании Дэвида, вырезал ее в его душе. И пусть старый священник больше не может наказать его за непослушание, это уже не имеет значения.

Дэвид не может его ослушаться, даже если хотел бы.

Поэтому он спустился в погреб и принес все, что просил Пул. Четыре бочки с керосином. Лампу. Топор.

– Бочки тяжелые, но ты сильный, – сказал священник, его лицо было так близко, что Дэвиду пришлось делать над собой усилие, чтобы не смотреть в красные впадины вместо глаз. – И не забудь топор! Он лежит на поленнице в бойлерной. И когда будешь внизу, подкинь дров в печь. Замерзать насмерть нам совсем ни к чему. Теперь иди.

В первый заход он притащил две бочки. Возвращаясь в вестибюль, он тяжело дышал, руки горели от напряжения. Во второй заход он притащил еще две бочки. Прихватил лампу из столовой и заткнул топор за пояс. Это была единственная вещь, которая могла пригодиться.

По крайней мере, теперь он сможет себя защитить.

Я молюсь, чтобы с тобой все было в порядке, Питер. Будь я проклят за то, что послушался этого старого дурака!

Пул как-то умудрился самостоятельно доковылять до дверей часовни. Когда Дэвид возвращается в вестибюль во второй раз, священник уже ждет его там.

– Поставь три бочки в центр вестибюля, чтобы их было видно с балкона. Поставь их поближе к дверям.

– Может, определитесь? – огрызается Дэвид тоном, который еще недавно и представить себе не мог по отношению к главному священнику, тому самому, который когда-то избивал его розгами по рукам и спине в наказание за проступки, о которых он даже не помнит.

И Бог свидетель, как это приятно.

– Так их поставить в центре или у дверей? – спрашивает он уже мягче.

Пул отвечает не сразу, словно решает, не отчитать ли мальчика за тон, но затем нетерпеливо машет рукой.

– Просто сделай это.

Дэвид вздыхает и ставит три бочки на полпути между центром вестибюля и дверьми.

– Ладно, отец. Готово.

– Хорошо. Ты взял топор?

Дэвид достает его из-за пояса и сжимает, чувствуя, как он оттягивает руку. Ему кажется, что он слышит приглушенные крики, и его охватывает нетерпение, как огонь охватывает лес.

– Да. Отец, нам нужно спешить…

– Не дерзи мне, парень, – выплевывает тот, словно бьет хлыстом. – На первый раз я тебя прощаю.

Дэвид сглатывает. Надо отдать ему должное, даже без глаз он остается злобным старым ублюдком.

– Да, отец, – говорит он и ждет.

Пул кивает.

– Сорви кран от одной из бочек. Если не сможешь сбить его обухом топора, проруби дыру в дереве.

Дэвид смотрит на бочки темно-красного дерева, на металлические краны у их основания.

– Но… – начинает он, но Пул его перебивает:

– Живо! Ты сам сказал, нам нужно спешить!

Дэвид молча кивает, перемещает топор в руке тупым концом вниз и со всей силы бьет по крану.

Он с легкостью выскакивает, и из образовавшегося отверстия хлещет керосин, растекаясь по полу. Удовлетворенный, он подходит к Пулу.

– Готово.

Пул протягивает руку, нащупывает плечо Дэвида и хлопает по нему.

– Отлично. – Он берет Дэвида за руку и вручает ему жестяную коробочку. – Возьми мои спички и зажги лампу. Тебе придется нести лампу, оставшуюся бочку и топор. Справишься?

– Да, отец, – отвечает Дэвид, и ему противно, что он с такой гордостью исполняет желания старика.

Пул похлопывает Дэвида по щеке и улыбается. Кожа у него на ладонях шершавая, как наждачная бумага, и Дэвид едва сдерживается, чтобы не отшатнуться от его прикосновения.

– Хороший мальчик. По дороге я расскажу, что делать дальше. Теперь бери все, а я возьмусь за твой локоть, будешь меня вести.

– Ладно, но куда мы идем?

– Туда, куда ты хотел пойти все это время, сын мой, – говорит он, крепко, до боли сжимая руку Дэвида. – Отведи меня к другим.

54

Пробираясь ко мне, Джонсон грубо отталкивает Бартоломью в сторону.

А я снова, как идиот, словно окаменел. Я замер с открытым ртом, а мозг выкрикивает команды беспомощному телу:

ВСТАВАЙ! СРАЖАЙСЯ! БЕГИ! БОРИСЬ ЗА ВЫЖИВАНИЕ!

СПАСИ ИХ!

– Я… Стойте…

Джонсон тянется ко мне, а я так и не знаю, что делать. Единственное, что пришло в голову, – закричать, и я уже готов крикнуть, как вдруг посох Эндрю врезается сбоку в обожженное, изуродованное лицо здоровяка. Его голова дергается вбок, он ошарашен. Повернув голову, я вижу Байрона, который сжимает посох, словно монгольский воин, готовящийся к кавалерийской атаке.

Ошеломлен и Сэмюэл, у которого он каким-то образом вырвал посох, губа у него разбита. Видимо, Байрон врезал ему по зубам, а потом выхватил оружие.

Это выводит меня из состояния тупого оцепенения, и в мгновение ока я вскакиваю на ноги.

Может, самое время? Дадим последний бой?

Да будет так.

Я готов драться.

– Стоп! – выкрикивает Бартоломью, непонятно кому – нам, Джонсону или своим. Но все на миг замирают. – Джонсон, какой же ты гребаный идиот. Пустоголовый тупой бычара, – говорит он и пронзает меня полным ярости взглядом. – Я передумал. Лучше убей Байрона. Я хочу, чтобы Питер видел смерть своего друга.

Байрон с ревом снова замахивается посохом, но на этот раз Джонсон начеку и ловко перехватывает его. Он вырывает посох из рук Байрона и отбрасывает в сторону. Байрон и дернуться не успел, как Джонсон протягивает огромные руки и, схватив его за голову, притягивает отважного мальчика к себе.

Байрон кричит, а Джонсон опускается на колено, обхватывает рукой его горло и начинает душить. Лицо Байрона наливает краской, а Джонсон поверх его головы смотрит на меня единственным отвратительным глазом, как будто его наслаждение убийством отражается у меня на лице и ему не терпится это увидеть.

– Питер, сделай что-нибудь! – кричит Финнеган.

Да! Я должен! Но что? У меня нет оружия – ни окровавленного креста, ни молотка, ни ножа.

Мне не хватит сил вырвать Байрона из стальной хватки, и мы в меньшинстве.

Другие смеются и кричат. Они подначивают Джонсона, выкрикивают слова ободрения, а жизнь Байрона медленно утекает.

– Джонсон! Прекрати! – велю я самым властным, самым священническим, самым взрослым голосом.

Но он лишь сильнее сжимает руки на горле. Веки у Байрона дрожат, лицо краснеет, как редька. У него подкашиваются ноги, что только усиливает давление на горло.

Я не знаю, как или почему эта мысль приходит мне в голову.

Наверное, когда я вспоминаю, что в кармане у меня флакон со святой водой.

Я вытаскиваю флакон и выдергиваю пробку. Я не могу думать, в голове царит хаос, меня переполняют паника, страх и безумное отчаяние. Мне кажется, что это делаю не я.

Я окропляю лицо Джонсона святой водой.

Его глаз широко раскрывается, словно от шока. Вода стекает по обожженной коже, блестит на окровавленной ткани, вплавленной в его лицо.

Заученные слова таинства крещения льются с моих губ, как елей.

– Теодор Джонсон, веруешь ли ты в Иисуса Христа, единородного сына Господа нашего, который был рожден и страдал ради нас?

Финнеган дергает меня за локоть.

– Питер, что ты делаешь? – шипит он.

Я с удивлением замечаю, что хватка Джонсона ослабевает. Байрон делает короткий сдавленный вдох. Джонсон едва заметно кивает.

– Хватит! Убей этого мальчишку! – кричит Бартоломью, и я поворачиваюсь к нему.

– Замолкни, демон! – приказываю я и чувствую, как сердце наполняется внутренним светом и силой. – Ты стоишь перед Господом!

Я замечаю, как несколько других делают шаг назад. Бартоломью замолкает.

Я возвращаюсь к Джонсону, осторожно кладу ладонь на его руку, сжимающую горло Байрона, в надежде, что он его отпустит. Я говорю быстро, уверенно.

– Ты веруешь в Святого Духа, в Святую Католическую Церковь, в Святое Причастие, в отпущение грехов, в воскрешение плоти и жизнь вечную?

Джонсон пытается ответить, но выдавливает из себя лишь какое-то бульканье, а потом писк, который я не могу разобрать.

Я расцениваю это как «да».

– Теодор Джонсон, я крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа. – Я подхожу ближе и совершаю над ним крестное знамение. Я не осмеливаюсь касаться его плоти, но осторожно кладу руку ему на плечо и ловлю его взгляд.

Я едва замечаю, как Байрону удается вырваться, и он прячется у меня за спиной.

Тяжелая слеза выкатывается из глаза великана, и я спешу закончить.

– Кровью Иисуса смываются твои грехи. – Я громко выдыхаю, хотя даже не заметил, как перестал дышать. Свет покидает мое тело, и я осознаю грандиозность происходящего. Меня бьет дрожь, но я заставляю себя продолжать, закончить начатое. Затаив дыхание и удивленный, как и все вокруг, тем, что это каким-то образом сработало, я завершаю ритуал. – Да благословит тебя Господь и сохранит тебя!

Дело сделано.

В спальне царит тишина. Никто не двигается. Словно мы навсегда застыли в этой точке времени и пространства.

Даже завывание шквального ветра кажется странно приглушенным. Джонсон продолжает смотреть на меня с каким-то удивлением. Он склоняет голову, будто к чему-то прислушивается. Хриплым голосом он неразборчиво шепчет что-то странное:

– Мух больше нет.

Я киваю, хотя не понимаю, о чем он. Хуже того, я понятия не имею, что будет дальше. Но тут я слышу Дэвида.

– Питер! – доносится его голос из коридора.

А вместе с ним звук, напоминающий отдаленный раскат грома.

– Ты там живой? – кричит он, его голос приглушен закрытыми дверьми.

Дэвид… живой?

Ситуация принимает весьма странный оборот, одинаково ошеломляющий для всех. Байрон вопросительно смотрит на меня и пожимает плечами, все время потирая больную шею.

– Я здесь! – кричу я как можно громче, ожидая, что меня схватит Джонсон, или пырнет ножом кто-то из мальчишек, или Бартоломью набросится на меня. Но ничего такого не происходит. – Я тут не один!

Раскаты грома становятся все ближе и ближе.

Раздается глухой стук в дверь.

Наконец Бартоломью выходит из оцепенения и шипит стоящему рядом Саймону.

– Саймон! Иди!

Саймон кивает и бежит к дверям, Терренс следует за ним.

Дэвид, беги! – мысленно приказываю я, но он кричит снова, и я опять теряюсь.

– Питер! – Судя по близости его голоса, он стоит прямо за дверьми. Двое мальчиков, охранявших вход, вытаскивают длинный подсвечник из ручек, чтобы открыть двери.

Когда Дэвид снова подает голос, он звучит словно издалека.

От тревоги у меня противно крутит живот. Внезапно я чувствую всем своим существом, что сейчас произойдет что-то ужасное.

– Прости! – долетает его голос.

И двери распахиваются настежь.

55

Дэвид летит сломя голову обратно по коридору, изо всех сил стараясь не поскользнуться на керосине, который он разлил, докатив проклятую бочку от балкона к спальне, и добегает до Пула как раз в тот момент, когда открываются двери и слышатся разъяренные голоса.

Пул сует ему зажженную лампу.

– Быстрее, идиот!

Дэвид хватает лампу и разворачивается.

Длинный коридор погружен во тьму, но теперь он упирается не в черную стену, где находится вход в спальню, а в освещенный дверной проем. Дэвид видит обращенные к нему лица – на одних читается замешательство, на других – беспримесная ненависть.

Двое человек бегут к нему, быстрые, как тени, и зловещие, как смерть.

Дэвид слегка сжимает пальцами ручку лампы, замахивается и швыряет ее вперед, словно забрасывает подкову на колышек.

– Питер! – кричит он, когда лампа взлетает в воздух, а две зловещие тени уже преодолели половину коридора. – Ложись!

* * *

Яркая вспышка озаряет дальний конец коридора. Огонь взмывает вверх, напоминая светлячков из моего детства, за которыми я иногда гонялся по вечерам в полях недалеко от дома.

Затем пламя падает на землю, и огненная дорожка бежит прямо к нам по центру коридора. И только сейчас я замечаю возле входа бочку.

Огненная дорожка добегает до бочки, раздается оглушительный взрыв. Два мальчика, стоявшие возле дверей, вспыхивают и отлетают в стороны. Я разворачиваюсь, широко раскидываю руки и бросаюсь на пол, в падении подхватывая двух или трех малышей.

Пламя чудовищно ревет, и дети начинают кричать. Облако обжигающего воздуха поднимается по моим ногам, по спине, шее и голове. Когда оно заглатывает меня, я зажмуриваю глаза.

* * *

Бочка взрывается, и из нее вырывается волна пламени. В мгновение ока огонь заполняет коридор, словно гигантский оранжевый кулак несется к тому месту, где стоят Дэвид и Пул.

– Господи Иисусе! – кричит Дэвид и хватает Пула.

Он утягивает его за собой в сторону, подальше от открытой пасти коридора, прижав к стене на верхней лестничной площадке. Огонь вырывается в вестибюль, словно яростное дыхание дракона.

Дэвид даже не замечает своего крика.

Пул начинает ругаться.

– Отпусти меня! – кричит он и семенит в сторону коридора, уже полностью охваченного пламенем.

Дэвид хватает его за рукав.

– Отец! Там огонь! – кричит он.

– Конечно, там огонь. Но мы должны покончить со всем этим и поджечь бочки в вестибюле! Все это место нужно сжечь!

– А как же все остальные? – спрашивает Дэвид. Безглазое лицо Пула хмурится.

– Они будут вознаграждены на небесах, сын мой.

Дэвид понимает, что должен попытаться помочь выжившим. Он делает шаг к Пулу, готовый применить силу, если понадобится, и двумя руками хватает его за рясу. Старый священник кричит и тянет его на себя, они оба снова оказываются перед огненной пастью коридора.

– Черт тебя возьми! – кричит Дэвид и краем глаза замечает какое-то быстрое движение.

Он поворачивается и видит ребенка, охваченного пламенем и бегущего к ним, словно бескрылая птица-феникс. Дэвид отпускает Пула и застывает в шоке.

Это невозможно!

В нескольких футах от них горящая фигура взбегает по стене, а затем перепрыгивает через огненную реку. Сквозь завесу огня Дэвид видит смертельный оскал, длинный нож, крепко зажатый в горящей руке.

Фигура летит прямо на него.

Саймон, думает Дэвид, узнав по остаткам плоти на ухмыляющемся лице того мальчика, которого он когда-то знал.

Дэвид инстинктивно бросается на пол.

Обжигающее тело Саймона проносится мимо него и врезается в отца Пула. Старик визжит от боли и ужаса. Инерция увлекает их обоих к перилам, они переваливаются и летят вниз.

Дэвид провожает взглядом охваченные огнем тела, падающие в зловещую тьму просторного вестибюля. Они кажутся ему двумя переплетенными душами, которые вечно парят над бездной, приговоренные к такому наказанию – ощущать, как вечно горит их земная плоть.

Однако в земном царстве их полету приходит конец, когда переплетенные тела Пула и Саймона ударяются о каменный пол.

Рядом с бочками с керосином.

– Вот дерьмо. – Дэвид падает на пол и закрывает голову руками, в следующую секунду лужа керосина воспламеняется, и огонь перекидывается на бочки.

Последовавший за этим взрыв срывает входные двери приюта Святого Винсента с петель и подбрасывает их в ночной воздух, через несколько мгновений горящие доски приземляются в глубокий снег. Завернутые в саван тела погибших, так бережно уложенные рядом с часовней, разлетаются во все стороны, словно разорванная ткань. Клубящийся огненный шар взмывает вверх, опаляя одежду и волосы Дэвида; он кричит и отпрыгивает в сторону.

Через несколько секунд он встает, задыхаясь от дыма, поднимающегося вверх, заполняя все вокруг. Он смотрит на лестницу: огонь уже поднимается по ней. Дэвид оглядывается на коридор, охваченный пламенем, и не видит, как можно попасть в спальню.

Все вокруг горит.

– Нет, нет, нет, нет, нет! – Он в отчаянии оглядывается в поисках выхода.

Он поднимает взгляд вверх: с люка в потолке свисает короткая веревка с узлами.

Я ни за что до нее не дотянусь, думает он, прикидывая, что до веревки – четыре-пять футов. Он делает полшага назад и упирается рукой в нагретые перила.

Перила!

– Сейчас или никогда, Дэвид. Время не ждет!

Боясь передумать и не обращая внимания на пламя вокруг – усиливающийся жар, удушающие клубы дыма, – он кладет обе руки на перила, взбирается наверх и становится на колени, опасно балансируя, в то время как ревущее озеро огня под ним жадно ждет его неизбежного падения.

Он резко становится ногами на перила, отпускает руки и стремительно выпрямляется на узкой полоске закругленного дерева.

Он смотрит на веревку, понимая, что у него есть только один шанс.

И прыгает.

56

Джонсон не может найти этому объяснения. Не может это постичь.

Вот его голова разрывается от роя, несметное количество разъяренных мух бьется внутри черепа, бесчисленные черные ножки касаются глаз изнутри, заползают в самые глубокие уголки слухового прохода, взбираются по внутренним стенкам горла. Такой громкий, такой плотный, такой тяжелый рой… Он ничего не может делать, ни о чем думать и лишь следует приказам.

Команда убить проста и понятна.

И он хочет ее выполнить.

Он не видит, как мальчик замахивается посохом. Он сосредоточен на Питере, на том, кто должен умереть. Кого называют священником.

Это слово… священник… оно рассекает рой, словно меч прорезает туман. Оно здесь, и вот его уже нет. Оно что-то означает. Так называли того, кто раньше отдавал ему приказы.

Он избегает этой мысли, рой заставляет его избегать ее, его жужжание становится оглушительным, перекрывая все остальное.

И тогда мальчик ударяет его, сильно ударяет. На мгновение жужжание мух затихает, и вместо него раздается звон; отзвук удара колокола, который никогда не затихает, никогда не прекращается. Он сбит с толку. Не знает, что делать дальше.

Потом очередная команда.

Убить другого.

Потерянный и злой из-за противоречивых голосов и неразберихи, он отбивает второй удар, хватает ребенка и начинает его душить.

В его голове гудит ликующий рой, который разрастается, питаясь его грехом, заполняет каждый уголок его сознания, пожирает его мысли.

Он думает лишь о том, что должен выдавить жизнь из ребенка, как он сделал с другим…

Но потом он чувствует на лице что-то холодное, и в следующую секунду…

Все меняется. Гул затих.

Рой исчез.

В голове нет ни мух, ни приказов. Он фокусирует взгляд на лице. На мальчике.

Питер.

Священник.

Когда мальчик-священник проводит обряд крещения, Джонсон почти физически ощущает, будто его тело погружается в прохладную воду. И вот он поднимается, обновленный. Солнце сияет на коже. Он снова возрождается, но на этот раз в божьей милости.

Все совершенное им зло возвращается к нему, наполняет его, словно дым, а потом…

Рассеивается.

Он свободен. Пустой сосуд, в котором есть лишь его душа. Новая душа, рожденная из света. Он потрясенно смотрит на мальчика. Он даже не помнит, как отпустил другого ребенка и тот выскользнул, а его руки свободны. И это его руки. И сознание… теперь тоже его.

Джонсон хочет поблагодарить мальчика. Сказать ему, что он сделал. Что он спас его. Но он лишь мямлит три слова, самых важных слова:

– Мух больше нет.

На краткий миг воцаряется мир.

Но потом обрушивается хаос.

Джонсон поворачивается, готовый защитить детей, которых хотел уничтожить. Он видит распахнутые двери, далекий свет брошенной лампы, языки пламени и бочку с керосином. Он видит, как Питер бросается на пол, хватая детей и накрывая их своим телом.

Взрыв сотрясает стены, и на него обрушивается волна обжигающего воздуха.

Он широко расставляет ноги и встает перед остальными детьми. Стараясь стать как можно больше, он разводит руки в стороны, высоко поднимает голову, черная сутана и его тело – единственное, что у него осталось, последнее, что у него осталось.

Его единственный глаз расширяется, когда пламя катится к нему, разрывая на куски мальчиков, стоявших ближе всех ко входу, сжигая трупы и взметая в воздух хлипкие койки. За считанные секунды оно пересекает комнату, словно рассвирепевший огненный бык, и врезается в щит из плоти, в тело Джонсона. Он остается на ногах до тех пор, пока в нем не угасает последняя мысль, а его тело не теряет хозяина.

И таким образом он спасает детей, сжавшихся на полу за ним.

57

Люк так легко открывается под весом Дэвида, что он от неожиданности чуть не выпускает из рук конец грубой веревки и не срывается вниз.

Из проема вываливается шаткая лестница, едва не ударяя его по голове. Ему удается увернуться и ухватиться за перекладины. Он лезет на чердак, языки пламени лижут его пятки.

Наконец он оказывается в прохладной темноте, лестница под ним уже пылает.

Теперь он должен принять решение.

И сделать это надо быстро.

На чердаке у него два пути: либо на юг, в сторону спальни (где пространство под крышей уже затянуто серым дымом), либо на восток, в сторону часовни, пройдя над которой можно добраться до другой входной двери, ведущей в крыло, где живут священники. Если он спрыгнет там, то окажется прямо перед черным входом, которым пользуются главным образом работники. И за этими дверьми…

Выход.

Свобода.

Жизнь. Дэвид смотрит в одну сторону, туда, где чердак наполняется дымом и где почти наверняка его ждет смерть, потом в другую – туда, где спасение.

Они все мертвы, думает он. Они никак не могли пережить этот взрыв. Пул, будь ты проклят.

Приняв решение, он тяжело вздыхает.

Наклоняется, чтобы не удариться о потолочные балки, и пускается бежать.

58

Когда жар спадает, я открываю глаза.

Подо мной корчатся два тела, я сползаю с них и осматриваюсь по сторонам.

Спальня охвачена пламенем. Кровати пылают, как погребальные костры, языки пламени расползаются по полу, лижут стены. Половина окон выбита, и гуляющий шквальный ветер кружит и разгоняет пламя. Пляшущие языки огня.

Я не вижу выхода.

Я встаю на колени и замечаю несколько лежащих рядом мальчиков. Кажется, они не сильно пострадали. Не знаю, остался ли еще кто-то посреди пожара, но, по-моему, я вижу тени, движущиеся в этом лесу огня. Непонятно, все ли погибли от взрыва или кто-то из других выжил и все еще хочет нас убить?

Во время взрыва я накрыл собой Тимоти и Финнегана. Байрон толкнул на пол и накрыл Томаса, оба, по всей видимости, уцелели, только пережили шок. Я оглядываюсь и вижу Гарри, который, несмотря на рабскую преданность Бартоломью, все-таки не выжил. Он сидит на полу в несуразной позе, прижавшись спиной к стене. Лицо почернело, глазницы пустые, глаза стекают по обуглившимся щекам, словно жидкие сливки. Я представляю, как он стоял в ступоре и смотрел на приближающееся пламя, на то, как оно набросилось на его плоть и впечатало его маленькое тельце в стену, как жука.

Мне хочется заплакать, закричать. Оплакать его смерть. Но нас осталось пятеро. И я должен спасти тех, кого могу.

Но как?

Я медленно встаю. В спальне невыносимо жарко, но огонь пока далеко от нас. Однако выход отсюда только один, а пересечь спальню невозможно.

Мы сгорим, не пройдя и половины пути, даже если нам сильно повезет.

Байрон становится рядом со мной. Он говорит как можно тише, чтобы не напугать остальных, но его голос сложно расслышать за гулом пожара.

– Есть идеи?

Я качаю головой.

Я продолжаю напрягать свой уставший мозг в поисках решения, когда над нашими головами раздается громкий стук. Я поднимаю взгляд на звук и вижу люк в потолке, в углу, у дальней стены.

Что-то стучит о него. Раз. Потом еще.

В следующее мгновение дверь люка распахивается. Как по волшебству из проема выпадает лестница.

Потом из люка высовывается голова Дэвида. Лицо его расплылось в безумной улыбке, и я не могу сдержать крик радости.

– Питер! – кричит он. – Веди всех сюда! Быстрее!

Я хватаю всех за рукава и воротники и толкаю их в сторону лестницы.

– Пошли! Бегом!

У нас не так много времени.

Я бросаю последний взгляд на нашу спальню, комнату, где я проводил большую часть времени последние десять лет своей жизни. Языки пламени уже поднимаются до потолка. Они струятся по нему, как вода, и белая штукатурка становится черной.

Пора.

Я замыкаю нашу группу, подгоняя их вперед.

– Скорее! – кричу я.

Один за одним мальчики начинают взбираться по шаткой лестнице.

Дэвид хватает их за руки и затаскивает наверх. В безопасное место, надеюсь.

Я стараюсь не думать о том, что потолок тоже в огне.

Наконец по лестнице забирается Байрон, и я лезу сразу за ним. Последним. Видимо, все остальные мертвы.

Я пролезаю в люк. Воздух сразу становится прохладнее, но дым проник и сюда. Дэвид собрал всех вместе, и когда я влезаю на чердак, все смотрят на меня. Здесь темно, но в отсветах огня можно разобрать, куда идти.

Я был на чердаке всего один раз, давным-давно, когда Эндрю послал меня за свечами. Но это было с другой стороны здания, рядом с часовней, и я понятия не имею, как отсюда выбраться, если это вообще возможно.

К счастью, Дэвид выглядит уверенным, и до меня внезапно доходит, что если он откуда-то до нас добрался, то нам просто нужно туда вернуться и молиться, чтобы огонь нас не опередил.

– Это… все? – спрашивает он. Я не сразу понимаю его вопрос, и от его удивленного взгляда у меня щемит сердце. Когда другие ворвались в спальню, нас было так много. Он не знает, скольких мы потеряли.

Но сейчас не время думать об этом, поэтому я просто киваю.

– Я последний.

– Хорошо, – говорит он, приходя в себя. – Идите за мной. Не отставайте и старайтесь поменьше вдыхать дым. Прикройте рты рукавами или чем сможете. Ладно, пошли.

Мы начинаем продвигаться вперед, но делаем не более дюжины шагов, когда пол перед нами трещит, как сломанное дерево, и раздается громкий шуршащий звук. Дэвид останавливается, делает быстрый шаг назад, натыкаясь на Томаса.

– Что… – только и успеваю сказать я, когда в нескольких футах перед нами пол по всей ширине чердака обрушивается вниз в снопе искр и черного дыма. Пламя мгновенно вырывается из провала, жадно глотая свежий воздух и устремляясь к крыше, голодное, смертоносное и неудержимое.

Дэвид поворачивает голову, и наши взгляды встречаются. Он ничего не говорит, но ему и не нужно. Я все понимаю без слов.

В его взгляде я читаю, что ему жаль.

59

Я не знаю, что делать. Не знаю, что сказать остальным, как утешить их. Но знаю, что здесь, на чердаке, который заполняется дымом и огнем, нам оставаться нельзя.

Должен быть другой выход.

– Нам нужно вернуться и спуститься вниз! – кричу я, стараясь заглушить треск горящего дерева. Снизу доносятся звуки пожара, жадно пожирающего мебель. Я не дожидаюсь согласия Дэвида, в густых клубах дыма на меня начинает накатывать паника. Я поворачиваю назад, делаю два шага.

И останавливаюсь.

О нет.

Бартоломью поднялся на чердак, его сгорбленная тень загораживает нам путь к люку. Он словно Цербер, охраняющий вход в царство Аида. В открытом проеме люка мерцают красные и оранжевые пульсирующие отсветы пламени; клубы дыма вихрем закручиваются за его спиной. Он улыбается, обнажая черные зубы. Глаза у него красные, как угли.

– Привет, Питер, – говорит он и поднимает в руке серебреный нож, украшенный резьбой. И нацеливает его мне в сердце. – Кажется, мальчики, плохи ваши дела.

Я делаю шаг вперед, стараясь не смотреть на лезвие, не видеть его ужасных глаз.

– Уйди с дороги, Бартоломью. – Я пытаюсь придать голосу внушительность, но дар божественной власти столь же мимолетен, сколь и ненадежен.

Это то, чему нужно учиться, полагаю. Это требует времени. Вырабатывать уверенный голос человека, который знает, что правильно, а что нет. Который знает, как лучше поступить. Но сейчас я снова становлюсь самим собой. Задиристым мальчишкой. Дешевой имитацией спасителя.

– Я сказал уйди, черт тебя возьми! – Я делаю на него еще один шаг, и, к моему удовлетворению, он отшатывается. – Убирайся с дороги или я сам тебя уберу, кровожадный ублюдок!

Удивленно округлив глаза, Бартоломью смеется. Он уже взял себя в руки и делает полшага вперед.

Я чувствую, как чья-то рука легонько упирается мне в спину.

Байрон говорит спокойно, но от его слов я паникую еще больше.

– Здесь становится слишком жарко, Питер. Дай я с ним разберусь, – говорит он и пытается меня обойти.

Шагнув в сторону, я загораживаю ему путь.

Времени и пространства становится все меньше.

– Ну же, Питер, – подзуживает Бартоломью. Он больше не смеется. Он рычит. Он принял устойчивую позу, отвел нож в сторону и дразнит меня.

Бросает мне вызов.

– Иди сюда и встретишься со своим Богом!

Я бросаюсь вперед, надеясь застать его врасплох. Я бегу прямо на него – два шага, три – и тянусь одной рукой к ножу, а другой к его горлу. На мгновение мне кажется, что я схватил его. Он дрогнул. Его глаза расширяются.

И вдруг он ловко наклоняется, так быстро, что я едва замечаю его движение.

Вместо его руки, держащей нож, я хватаю воздух.

Я пытаюсь схватить его за горло, но он низко нагибается.

А затем рывком разгибается.

Боль в сто раз сильнее, чем я мог себе представить. Острое лезвие легко входит мне в живот. Я чувствую, как оно пронзает ткани и внутренности, погружаясь все глубже.

Его горячее дыхание вливается мне в ухо, словно яд.

– Знаешь, ты был прав. Насчет меня, насчет нас, – говорит он, и я чувствую, как лезвие выскальзывает из тела. Я инстинктивно закрываю рану рукой, и кровь, словно теплая вода, просачивается между пальцев. Он говорит торопливо, радостно. – Ты думаешь, что ты святой, что Бог придал тебе силы, но ты ничто. Ты ничтожный мальчишка, играющий в священника. – Он целует меня в щеку, и я почти физически ощущаю возле уха его улыбку, сочащуюся жгучей ненавистью. – И вот, Питер, настал твой черед умирать. Но сначала ты увидишь, как я убью их всех до единого.

Он отходит от меня, и я падаю на колени, жадно хватая ртом воздух.

– Питер!

Я не знаю, кто выкрикивает мое имя. В ушах стоит гул, как будто в сознании открылась дыра и через нее вливается, наполняя меня, черный океан смерти.

– Господи, помоги мне, – бормочу я и с трудом поворачиваю голову. Бартоломью обходит меня, держа в руке нож, с которого стекает моя кровь.

Мои оставшиеся братья жмутся друг к другу. Байрон и Дэвид стоят плечом к плечу, загородив собой малышей. Я знаю, они будут сражаться. Но не выживут.

Никто из них не выживет.

Я смотрю Бартоломью в спину и вижу черный дым, поднимающийся от его тела, который не имеет ничего общего с земным пламенем. Это зло тлеет внутри него. Зловоние демона просачивается сквозь его плоть.

Мысли путаются, и гул в ушах затихает. Я слышу лишь стук своего сердца. Пульсирующий стук наполняет голову. Я представляю, как сердце качает все больше крови по венам и все больше крови из меня вытекает. Оно пытается спасти меня и тем самым убивает.

Я куда-то переношусь.

Я больше не на чердаке.

Я дома, в нашем домике. За столом с матерью и отцом. Они смеются, смеются над тем, как я играю с едой. Я не знаю, что именно я сделал. Я совсем маленький, но мне нравится, что они счастливы. Я люблю, когда они смеются.

Потом я иду, мы гуляем по полю с Эндрю. Этому воспоминанию всего несколько дней. Он рассказывает мне о священничестве. О том, что значит жить не для себя, а ради чего-то еще.

Он говорит, что у меня есть выбор.

Жизнь плотская, которая закончится, не успеешь и глазом моргнуть, или вечная жизнь с Господом.

Мы останавливаемся. Пахнет пшеницей, от травы исходит приятный аромат. Золотое солнце садится за горизонт, Эндрю живой и счастливый. Он сияет.

Он обращается ко мне звучным, сильным голосом.

Если сможешь пожертвовать своей жизнью ради другой, то познаешь невообразимую радость. Радость, которая будет длиться вечно.

Я хочу обнять его, сказать, что всегда буду любить его, как сын любит своего отца.

Сказать, что мне его не хватает. Сказать, что я пытался.

Я не идиот. Я понимаю, что никакие слова и благословения не спасут меня и не превратят в кого-то другого. Но, стал я священником или нет, получил благословение или нет, я должен делать то, что считаю правильным. Я должен во что-то верить. Даже если это просто я сам.

– Ну же! – кричит Дэвид, и я возвращаюсь на чердак, заполненный дымом.

– Помоги мне, Отец, – шепчу я. – Дай мне сил.

Опираясь рукой о пол чердака, я медленно поднимаюсь на ноги. Внутри у меня все кричит, но мне хватит сил в руках и ногах, в плечах и спине. Рука больше не закрывает рану. Она крепко сжата в кулак.

Дэвид видит, что я встал, но не подает виду. Он переводит взгляд с Бартоломью на меня и обратно.

Я свет. Я повторяю эти слова снова и снова. Как мантру. Я свет. Я свет.

Свет вокруг меня.

Свет во мне.

Я поднимаю руку, чтобы Дэвид мог ее видеть. Поворачиваю кулак пальцами вверх и разжимаю, затем отвожу в сторону. Я молюсь, чтобы Дэвид понял этот жест. Он ничего не говорит, но я улавливаю искру понимания в его глазах. Я замечаю, как он хватает Тимоти за рубашку.

– Демон! – кричу я, радуясь, когда Бартоломью оборачивается. Я наслаждаюсь его шоком, его страх придает мне смелости.

– Твое время здесь подошло к концу, – говорю я и бросаюсь на него.

На этот раз я таки застал его врасплох.

Он пытается отскочить в сторону, но кто-то пинает его сзади и сбивает с ног.

Я не вижу, успел ли Дэвид увести всех в сторону. У меня нет времени проверять. Когда я отрываюсь от пола, мне остается лишь надеяться на это.

Я раскидываю руки и врезаюсь плечом прямо ему в живот. Я слышу, как он выпускает воздух, когда мы по инерции отлетаем сквозь дым назад, а потом падаем на пол и проваливаемся вниз через дыру в потолке. Прямо в пламя.

Пока мы падаем, я не слышу ни звука, не чувствую боли. Он крепко обхватывает меня за спину, словно боится отпустить.

Падая, мы страшно, до хруста костей ударяемся, и я наваливаюсь на него сверху. Но мы приземлились не на пол, а на металлическую спинку в изножье кровати. Я слышал, как от удара хрустнул позвоночник Бартоломью, а потом еще и я всем весом обрушился на него сверху.

С кровати мы оба с грохотом скатываемся на пол. Я переворачиваюсь на спину, тяжело дыша, уставившись на зияющую дыру в потолке высоко над головой.

Вокруг со всех сторон бушует пламя, от раны в животе острая боль расходится по всему телу. Но мне хватает сил повернуть голову и посмотреть на Бартоломью, скорчившегося рядом со мной. В его огромных глазах застыл шок, но я клянусь, что это его глаза.

Я вижу обыкновенного мальчика. Раненого, умирающего. Он открывает и закрывает рот, отчаянно глотая воздух. Тело неестественно изогнулось, ноги безжизненно обмякли, вывернутые в бедрах и лежащие почти перпендикулярно туловищу.

Я удивлен, что он еще дышит.

И он смотрит прямо на меня.

Когда он начинает говорить, в его голосе не слышно угрозы. Он не издевается и не приказывает. Это голос напуганного ребенка. Маленького мальчика, который боится смерти, каки все мы.

– Кажется… – говорит он, наконец совладав с дыханием, – кажется, у меня сломан позвоночник.

Я прижимаю руку к кровоточащей ране на животе, не отводя от него взгляда. Я побуду с ним в последние минуты, если ему это нужно. Больше я ему ничем помочь не могу.

– Мне жаль, – искренне говорю я. Мне действительно жаль, что все это произошло, что ужас и смерть захватили наш дом. Жаль, что я не смог всех спасти. Не смог спасти его.

Бартоломью закрывает глаза. Он кажется умиротворенным, хотя и грустным.

– Я не хочу умирать.

Я вижу, как из него вытекает жизнь, как ему становится трудно дышать. Но я не могу удержаться и не задать вопрос.

– Все кончено? – спрашиваю я, хотя не уверен, что действительно хочу знать ответ.

Бартоломью открывает глаза и встречается со мной взглядом, на долю секунды я замечаю, как что-то другое смотрит на меня. Что-то непостижимое.

А потом оно исчезает. Рядом со мной только Бартоломью. Он испускает тяжелый вздох, и мне кажется, что его тело сдувается.

– Да, – говорит он. – На этот раз.

Я не знаю, что еще сказать, и просто лежу рядом. Кладу свободную руку ему на голову. Он начинает плакать, и, пока в его теле еще теплится жизнь, я слышу каждый его хриплый вдох.

– Прости меня, – наконец хрипит он. Крепко сжимает мою руку, еле слышно выговорив: – Отпусти мне грехи, Питер.

Я киваю, закрываю глаза и произношу слова, которые в нашей религии отпускают грехи тем, кто просит об этом. Я делаю это как сосуд Божий, как слуга духа, чтобы очистить свет, который у всех нас внутри, и высвободить тяжесть наших поступков – как добрых, так и злых – из этого бесконечного пространства, заключенного в каждом.

Когда я убираю руку с его головы, его открытые глаза застывают, обугленные губы прижаты к половицам. Он больше не двигается.

В следующее мгновение чьи-то руки крепко хватают меня за плечи и тащат сквозь языки пламени. Последнее, что я вижу, оглянувшись на Бартоломью, – как вспыхивают его волосы.

60

Наш побег проходит как в тумане.

Дэвид вытаскивает меня из самого пекла в дальний конец спальни, где с потолка все еще свисает лестница, словно деревянный язык, высунутый из наполненного дымом чердака.

После того как я рухнул вниз, все они тоже спустились с чердака. Дэвид укутался в одеяло с одной из уцелевших коек, добрался до меня и вытянул из огня.

Он что-то кричит мне в ухо.

– Питер, снег! Он смягчит падение. Доверься мне!

Мне помогают подняться на ноги. Весь мир вокруг объят пламенем. Жара стоит невыносимая. Я ничего не вижу, не могу дышать. Передо мной прямоугольник из клубящегося дыма и снегопада, оконное стекло полностью выбито. Я в ужасе вижу, как Байрон вскакивает на подоконник, в последний раз оглядывается и прыгает вниз.

– Прямо под окном огромный сугроб! Если нам повезет, мы только ноги переломаем! – Дэвид продолжает кричать и тянуть меня сквозь дым. Не представляю, как он еще может дышать, откуда он берет силы. Но я рад этому.

– Сначала ты, – говорит он и толкает меня к оконному проему.

Я смотрю вниз.

До земли далеко. Двадцать футов, не меньше.

– Подогни ноги, когда будешь падать, и постарайся приземлиться в сугроб, чтобы смягчить удар о землю.

Холодный воздух из открытого окна пощечиной бьет меня по лицу, и у меня перехватывает дыхание. Я вижу встревоженные лица, наблюдающие за мной, всем не терпится вырваться на свободу. Я хочу что-то сказать, подбодрить их, но тут меня толкают в спину, и я падаю в ночь.

Я снова лечу, но на этот раз не в огонь, а на землю.

Байрон, дурень, тянет ко мне руки, словно хочет поймать.

На полпути к земле я делаю даже лучше, чем советовал Дэвид: расслабляюсь, поворачиваюсь лицом к звездам и расставляю руки в стороны.

Когда я ударяюсь о землю, то не чувствую боли.

То ли я удачно приземлился, то ли умер.

61

Меня оттаскивают от места падения. Когда меня отпускают, я плюхаюсь на спину в снег и смотрю, как Дэвид помогает последним из выживших выпрыгнуть из окна. Байрон пытается подгрести как можно больше снега в то место, где мы с ним приземлились, взбивая сугроб, как подушку. Когда он видит, что снега достаточно, он кричит Дэвиду, и тот выталкивает в окно Финнегана, затем Томаса. Сразу за ним следует Тимоти, который падает с громким ревом. Его храбрость вызывает у меня улыбку.

Последним прыгает Дэвид, и, по иронии судьбы, он единственный получает травму, подвернув лодыжку.

Байрон обматывает вокруг моей талии порванную простыню и так туго перетягивает рану на животе, что я едва могу дышать. Но боль притупляется, и кровь уже не хлещет.

– Ты можешь идти? – спрашивает Дэвид, помогая мне подняться. Он смотрит на мой живот – сам я не осмеливался на него смотреть после того, как Байрон меня перевязал, – и поднимает взгляд на лицо.

– Могу, – отвечаю я, хотя и не уверен в этом, но выбора у меня нет.

Здесь я умирать не собираюсь.

– А ты? – спрашиваю я.

Он смеется и берет меня под руку.

– Я готов пройти сотню миль, если потребуется, – отвечает он, и я ему верю.

Вшестером мы отходим на безопасное расстояние от приюта и поднимаемся по пологому склону. Только после этого мы оборачиваемся и смотрим, как пламя поглощает приют Святого Винсента.

Мы видим, как горит наше детство. Со мной это происходит во второй раз.

На улице холодно, но я думал, будет хуже. Снегопад почти прекратился, ветер хотя и сильный, но терпимый.

Я прислонился к голому стволу дерева, рядом со мной встал Дэвид. Деревья на склоне холма достаточно далеко от пожара, они переживут эту зиму. А может, еще сотни зим.

– Это место… – говорит он и тоже прислоняется к дереву, коснувшись моего плеча. – Для меня это был ад.

Я смотрю на его залитый оранжевым светом профиль. Его взгляд устремлен – готов поклясться, с удовольствием, – на пылающий сиротский приют.

Пожар настолько сильный, что жар чувствуется даже на расстоянии. Бушующие языки пламени поднимаются высоко в ночное небо, за клубами дыма не видно россыпей звезд. Мне кажется, что пламя – это гигантская рука, грозящая небесам. А может, в этом жесте – обещание. Клятва, что зло однажды вернется.

Мы ничего не можем с собой поделать. Мы стоим на холме, кажется, целую вечность и смотрим, как гигантская рука превращается в горящее дерево. Стена обрушивается внутрь, а за ней вскоре и вся крыша.

Мы видели достаточно.

– Нам нужно идти, – говорю я, стараясь, чтобы голос не выдал, как мне страшно и больно.

Дэвид кивает. Он бросает взгляд на мой живот, смотрит мне в глаза.

– Хорошо. На ферму?

– Думаю, да. Скоро рассветет, а я знаю дорогу. Метель стихла, думаю, мы туда дойдем. Хотя, может, кому-то придется нести Тимоти наруках.

– Я сам дойду, – ворчит он и бредет сквозь снег. – Куда, отец?

Я не сразу понимаю, что он обращается ко мне.

Эндрю, я знаю, ты сейчас улыбаешься.

Мне так жаль.

– На восток, – говорю я и отправляюсь в путь. Рукой сжимаю узел простыни, которой плотно перевязано мое израненное тело. Думаю, кровотечение удалось остановить, поэтому в мыслях у меня прояснилось.

Я свет, думаю я.

Дэвид идет рядом – мне может понадобиться его помощь, я могу упасть. Но когда он так решительно хромает бок о бок со мной, мне спокойнее на душе, и я ему за это благодарен. Огонь позади освещает нам путь.

Остальные следуют за нами.

62

Грейс наливает свежесваренный кофе в кружку отца и садится завтракать.

Она жадно смотрит на печенье и яйца, но улучает минутку, чтобы, сложив руки, вознести благодарственную молитву. Помолившись, с аппетитом принимается за еду.

Джон задумчиво за ней наблюдает.

– В чем дело? – спрашивает она, вытирая крошки с подбородка.

– Ничего, ничего. Просто восхищаюсь твоим аппетитом.

Она хитро улыбается, отправляет в рот еще один кусочек намазанного маслом печенья, вызывая у отца смех.

За окном рассветает, и она скоро займется домашними делами. Ей не терпится пройтись по свежевыпавшему снегу. Когда за окнами бушует ветер, ей нравится засыпать под беззаботный скрип их крепкого дома, предвкушая, как она проснется в великолепном новом белом мире и вдохнет свежий сухой воздух ясного дня после сильного снегопада.

Она смотрит на небо за окном, поражаясь, какое оно чистое и голубое, как скорлупа яйца малиновки. Интересно, уговорит ли она папу пойти с ней на холм неподалеку и покататься на санках, которые он смастерил прошлой зимой?

Грейс делает глоток кофе, гадая, не слишком ли мягкий снег для катания на санках, и снова смотрит в окно.

На вершине холма вдалеке показалась темная фигура. И вскоре пологий склон холма, покрытого снегом и поросшего заснеженными соснами, усеивают всё новые фигуры, бредущие к их дому.

– Папа?

Заметив обеспокоенный взгляд дочери, Джон Хилл поворачивается к окну. Он щурится на восходящее солнце, пытаясь рассмотреть идущих.

И наконец он узнает, кто это.

– Грейс! – восклицает он и так резко встает, что стул чуть не падает назад. – Надень пальто и сапоги и иди за мной. Скорее.

Она встает, потрясенная и испуганная, подходит к окну и прикладывает палец к холодному стеклу, как будто от этого далекие фигуры станут ближе.

Наконец Грейс, как и ее отец, понимает, кто это.

– О Боже, – вырывается у нее.

И она спешит за отцом.

Входная дверь открыта, отец уже бежит по глубокому снегу.

– И возьми одеяла! Столько, сколько сможешь унести!

Грейс так и делает.

* * *

Отец первым подбегает к ребятам.

Завидев его, мальчик постарше пошатывается и роняет спящего ребенка, которого нес на руках – кто знает, как долго, – в глубокий снег. Когда маленький мальчик падает, старший опускается на колени, тяжело свесив голову на грудь.

Два мальчика помладше стоят по обе стороны от самого высокого и обнимают его за талию, словно удерживая от падения. Его ноги едва волочатся по снегу. Подойдя поближе и присмотревшись, Грейс удивляется, как им удалось одолеть такой длинный путь, учитывая его состояние.

Ее отец в замешательстве, он просто не знает, к кому спешить первым, но это уже не важно. Они все обессилены, полностью выдохлись. Дойдя до цели, все падают в снег.

Наконец и она приближается к ним, словно поток тепла и энергии. Она укутывает их в одеяла одного за другим. Ее отец снимает пальто и заворачивает в него самого маленького.

Высокий мальчик, которого двое других довели только огромным усилием воли, тоже не стоит на ногах.

Грейс узнает его.

Она ничего не говорит, но узнает.

Она подбегает к нему, уже в слезах, и переворачивает Питера, заглядывая ему в лицо.

Первое, что бросается ей в глаза, – темно-красное пятно на снегу, потом она замечает кровоточащую рану у него на животе. Кровотечение было таким сильным, что одна штанина почти вся пропиталась кровью, кровь собралась за поясом брюк и на морозе покрыла кожу красной ледяной коркой.

– Питер?

Белое как снег лицо, серые губы. Ярко-голубые глаза открыты, он поднимает на нее взгляд. У него перехватывает горло, кажется, он хочет что-то сказать, но изо рта вырывается лишь воздух, легкий и холодный. Дыхание умирающего.

– Я отнесу малыша в дом. Скоро вернусь, – говорит Джон. Он берет укутанного мальчика на руки и бежит к дому.

Грейс оглядывает остальных.

И ловит их взгляды на себе. Открытые, прямые. Один из них, постарше, на вид ровесник Питера, произносит ее имя. Это не вопрос.

– Да, – отвечает она.

Она их не знает. Их лица ей не знакомы.

Питер упоминал разные имена, очень много имен, но сейчас она их не помнит. Не может вспомнить ни одного. Но это те, с кем он жил. Это те, о ком он ей рассказывал. Они кажутся ей родными, эти замерзшие, измученные незнакомцы.

Двое других мальчиков, укутавшись в одеяла и дрожа, прижимаются друг к другу.

Но они смотрят не на нее, не на дом, до которого осталось два шага и где их ждут тепло, еда и кров.

Они смотрят на Питера.

Старший из них встает на колени, подползает ближе. Он берет Питера за руку. По его щекам текут слезы, капая в серебристый снег.

– Питер, это Дэвид. Смотри, Питер. Здесь Грейс. Она рядом с тобой. У нас получилось. – Он всхлипывает, вытирает лицо, задерживает взгляд на Грейс, снова переводит его на друга. – Питер, пожалуйста, будь с нами. Останься со мной.

Питер переводит взгляд на старшего мальчика, Дэвида, поднимает глаза к яркому бездонному небу над головой.

Грейс хватает его вторую руку, надеясь, что он чувствует ее прикосновение. Она склоняется над ним и целует в щеку. Кожа у него ледяная, и она задерживает губы у него на щеке, стараясь согреть ее.

Когда она выпрямляется, он смотрит ей в глаза.

Он кажется счастливым.

Питер сглатывает и начинает говорить. Он выговаривает слова хриплым шепотом, похожим на сухой лист, скользящий по замерзшему озеру.

– Грейс, – говорит он.

Она сильнее сжимает его руку, пытаясь согреть ее пальцы.

– Грейс, ты их видишь?

Она открывает рот, но не знает, что ответить. Она смотрит на Дэвида, но он только печально качает головой, как будто это больше не имеет значения.

Может, действительно не имеет. Но она хочет знать. Ей это кажется важным, поэтому она спрашивает:

– Кого, Питер? Вижу кого?

То ли неожиданно собравшись с силами, то ли одним усилием воли, Питер поднимает голову. Он оглядывает пустой пейзаж, его глаза перебегают с места на место.

– Там, – говорит он. – И вон там.

Он смотрит на нее довольный и улыбается, показывая красные от крови зубы.

– Ты их не видишь, но они здесь. Они вокруг нас, Грейс, и я спас их. Спас их всех.

Грейс видит отца, возвращающегося из дома. Она молит, чтобы он поторопился и помог ей отнести Питера в дом. В тепло. Обработать его рану. Исцелить его…

Питер сжимает ее пальцы, она оборачивается и смотрит на него, заглядывает ему в глаза. Он все еще улыбается, но улыбка слабеет, и в эту секунду она понимает, что он уже не поправится, что тепло не поможет, что никакие лекарства не вылечат его, не удержат здесь, с ней.

Когда она осознает это, ее сердце постепенно успокаивается. Она чувствует, как отступает тревога.

Необходимость помочь ему, стремление удержать его рассеиваются, как сон, который улетучивается при пробуждении.

– Я тебя люблю, – говорит она.

– Они все вокруг нас, Грейс… и они ждут меня.

Дэвид утыкается головой в плечо Питера и плачет. Слезы душат его, он поднимает лицо и что-то шепчет Питеру на ухо.

– Да, Питер, – говорит Грейс и наклоняется к нему. – Ты спас их. Все хорошо. Теперь все хорошо.

Голова Питера откидывается на девственно-чистый снег. Он тихо выдыхает в последний раз. Отрешенный взгляд устремлен вверх и навечно замирает на бескрайней синеве неба.

Примечания

1

Здесь и далее Питер с некоторыми неточностями цитирует «Символ Веры» на латыни: «Веруешь в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли?»

2

Верую.

3

Веруешь в Иисуса Христа, единственного сына Гос- пода нашего, рожденного и страдавшего.

4

Верую.

5

Веруешь в Святого Духа, в святую Католическую церковь… в Святое причастие, отпущение грехов, в возро…

6

В возрождение плоти и в вечную жизнь?

Content

Филип Фракасси
Мальчики в долине

Часть Первая Нас Много

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая Стороны

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть третья Буря

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Часть четвертая Жертва

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

Примечания