Стюарт Тёртон

Последнее убийство в конце времен

Ризе

За твое большое сердце – вдвое больше, чем у других. За то, что ты весела, даже когда сердишься. За то, что слушаешь. За то, что тебе не все равно. За то, что ты всегда нальешь мне чашку чая. За то, что встречаешь меня улыбкой, когда я вхожу в комнату. За жизнь, которая исходит от тебя, как солнечный свет. За то, что ты со мной, даже когда это нелегко. Ты мой лучший друг и человек, которого я люблю больше всех на свете. В следующий раз, когда ты заметишь, что я смотрю на тебя, и спросишь, о чем я думаю, знай, что я думаю о тебе. Всегда.

The Big Book

Stuart Turton

LAST MURDER AT THE END OF THE WORLD

Copyright © Stuart Turton, 2024

All rights reserved

Перевод с английского Натальи Масловой

Карта выполнена Ириной Дудиной

© Н. В. Маслова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

Как меня просили, привожу список людей, чья жизнь или смерть нужна для осуществления твоего плана. Следи за ними внимательно. Они сыграют важную роль в грядущем.

Расследователи

Эмори

Клара (ее дочь)

Их родственники

Матис (дед Эмори)

Сет (отец Эмори)

Джек (муж Эмори – покойный)

Джудит (мать Эмори – покойная)

Ученые

Ниема Мандрипилиас

Гефест Мандрипилиас

Тея Синклер

Важные жители деревни

Хуэй (лучшая подруга Клары)

Магдалина (лучшая подруга Эмори)

Бен (последний прибывший в деревню)

Адиль (дед Магдалины)

Пролог

– Неужели нет другого способа? – испуганно спрашивает Ниема Мандрипилиас вслух у пустой комнаты.

У нее смуглая кожа и чернильное пятнышко на аккуратном носике. Седые волосы падают ей на плечи, синие глаза в зеленых крапинках смотрят пронзительно. На вид ей около пятидесяти, но она выглядела так же и сорок лет назад. Ссутулившись, она сидит за столом при свете одинокой свечи. В дрожащей руке у нее перо, а перед ней признание, над которым она бьется уже час.

– Насколько я могу судить, нет, – отвечаю я в ее мыслях. – Кто-то должен умереть, чтобы план сработал.

Ниема вдруг чувствует, что ей не хватает воздуха. Она вскакивает, отодвигает стул и выбегает из комнаты прочь, отбросив по дороге рваную простыню, которая занавешивает дверной проем. Но снаружи тоже душно.

Стоит кромешная тьма, луну скрывают грозовые тучи. Дождь хлещет по темной деревне, наполняя ноздри ее жителей запахами влажной земли и кипарисов. Привычный глаз Ниемы даже в темноте различает края окружающих ее стен там, где их обычно серебрит луна. Издалека доносится скрежет механизмов и топот множества ног, синхронный, как барабанный бой.

Ниема стоит, а теплый дождь беспрепятственно мочит ей волосы и платье.

– Я знала, что это будет дорого стоить, – говорит она неживым голосом. – Но я не подозревала, что настолько.

– Еще есть время отменить план, – говорю я. – Оставь свои секреты погребенными, и пусть все продолжают жить, как жили. Тогда никто не умрет.

– И ничего не изменится, – сердито парирует она. – Я девяносто лет пыталась избавить человечество от эгоизма, жадности и склонности к насилию. И наконец-то нашла способ сделать это.

Чтобы успокоиться, Ниема касается тусклого крестика у себя на шее.

– Если план сработает, мы создадим мир без страданий. Впервые в нашей истории люди узнают полное равенство. Нельзя упускать такую возможность только потому, что у меня не хватает сил сделать то, что для этого необходимо.

Ниема говорит так, словно ее мечты – это косяк рыб, охотно плывущий в ее расставленную сеть, но эти воды мутны и куда более опасны, чем она думает.

Моя точка зрения, которая находится внутри ее сознания – как и внутри сознания каждого жителя этого острова, – дает мне возможность предсказать их будущее с высокой степенью точности. Будущее рождается на стыке вероятности и психологии, а их легко проследить, имея доступ к мыслям каждого.

Прямо сейчас вокруг Ниемы носятся десятки вариантов будущего, и каждый ждет, чтобы его вызвало к жизни случайное событие, пустая фраза, недопонимание или подслушанный разговор.

Если скрипичный концерт прозвучит небезупречно, Ниема получит удар ножом в живот. Если в давно закрытую дверь войдет не тот, кто нужно, из памяти огромного мужчины со шрамами сотрутся все воспоминания, а молодая женщина, которая совсем не молода, добровольно шагнет навстречу собственной смерти. А если не произойдет ничего, последний остров на земле рано или поздно затянется туманом, и все, что на нем есть, просто погрузится во мрак.

– Мы избежим этих ловушек, если будем осторожны, – говорит Ниема, глядя, как молнии кромсают небо.

– У тебя нет времени на осторожность, – повторяю я. – Как только ты приступишь к осуществлению этого плана, все старые секреты и старые обиды выйдут наружу и люди, которых ты любишь, осознают степень твоего предательства. Это разрушит твой план, и человеческий род вымрет через сто семь часов.

Сердце Ниемы бьется скорее, пульс учащается. Она колеблется, но высокомерие скоро снова берет над ней верх, и ее мысли ожесточаются.

– Величайшие достижения всегда сопряжены с величайшим риском, – упрямо говорит она, наблюдая за силуэтами, неуклюже бредущими в темноте один за другим. – Начинай обратный отсчет, Аби. Через четыре дня мы либо изменим мир, либо погибнем.

107 часов до полного уничтожения человечества

1

По краю света плывут две весельные лодки, между ними туго натянута веревка. В каждой лодке сидят по три ребенка с тетрадками и карандашами в руках и внимательно слушают Ниему, которая проводит урок.

Сидя на носу правой лодки, она жестом показывает на черную туманную стену, которая начинается у самой поверхности океана и уходит вверх на целую милю. Рассеянные лучи заходящего солнца проходят сквозь туман, как сквозь закопченное стекло, создавая иллюзию пламени, горящего на воде.

Внутри стены, мягко светясь, кружатся тысячи насекомых.

– …их сдерживает барьер, создаваемый двадцатью тремя излучателями, расположенными по периметру острова…

Слова Ниемы проходят мимо ушей Сета, он единственный человек в лодках, кто не обращает внимания на урок. В отличие от детей, которым я от восьми до двенадцати лет, Сету сорок девять, у него морщинистое лицо и запавшие глаза. Его работа – подвезти Ниему и ее учеников к стене и отвезти обратно, когда они закончат.

Сет смотрит через борт лодки в воду, опустив в нее пальцы. Океан тепел и прозрачен, но так будет недолго. На дворе октябрь, капризный месяц. С утра, бывает, светит яркое солнышко, к обеду вдруг налетит шторм, повоет, покружит и улетит, точно передумал, а за ним снова останется ярко-голубое небо.

– Излучатели будут работать сотни лет, если только… – Ниема запинается, теряя нить.

Сет поднимает голову и видит, что Ниема сидит, глядя в пространство. Каждый год, много лет подряд, с тех пор как сам Сет был еще ребенком, она проводит этот урок, и он ни разу не слышал, чтобы она хотя бы запнулась, а тем более сбилась с мысли.

Значит, что-то не так. Она с утра такая: смотрит на людей и как будто не видит, слушает вполуха. Совсем на нее не похоже.

Волна приносит дохлую рыбину, которая тычется в руку Сета: живот разодран в клочья, глаза белые. Рыба не одна, их много, и они одна за другой со стуком ударяются о корпуса лодок. Их тела, одинаково разодранные, плывут со стороны черного тумана. Холодная рыбья чешуя касается кожи Сета, и он убирает руку.

– Как видите, туман убивает все, к чему прикасается, – говорит Ниема ученикам, указывая на рыб. – К сожалению, он накрывает всю землю, за исключением нашего острова и океана на полмили вокруг.

2

На самом краю длинного бетонного пирса, который вдается в сверкающий залив, скрестив ноги, сидит Магдалина. Ее волосы – спутанная рыжая копна, неумело завязанная желтой полосой ткани, оторванной от полотнища. Женщина похожа на древнюю статую, носовую фигуру затонувшего галеона.

Ранний вечер, в бухте полно пловцов, которые нарезают круги в воде или прыгают со скалы слева от Магдалины, хохоча так заразительно, что поневоле хочется плавать и прыгать вместе с ними.

Но Магдалина смотрит на далекие лодки с детьми и штрихами угольного карандаша зарисовывает их в альбом, который держит в руке. Лодки кажутся крошечными на фоне стены тумана.

Магдалина дрожит.

В одной из этих лодок ее одиннадцатилетний сын Шерко. Она никогда не понимала, зачем Ниема упорно возит детей на край света ради этого урока. Разве обязательно быть совсем рядом со своей историей, чтобы изучать ее?

Она помнит, как сама была там в детстве и слушала тот же урок, у той же учительницы. Всю дорогу она заливалась слезами, а когда они бросили якорь, едва не выпрыгнула за борт, чтобы вплавь добраться до дома.

– С Ниемой дети в безопасности, – успокаиваю я Магдалину.

Она продолжает дрожать. Ей казалось, что, если она сядет на берегу и будет рисовать, наблюдая за лодками, ей будет спокойнее, но она больше не может смотреть. Сын подарен ей всего три года назад, и она до сих пор считает его хрупким – и ошибается.

– Который час, Аби?

– Семнадцать сорок три.

Магдалина записывает на уголке альбомного листа время и дату: отныне история пригвождена к этой шуршащей на ветру странице, как бабочка, проткнутая булавкой.

Сдув угольную пыль с листа, Магдалина встает и поворачивается к деревне. Раньше она была военно-морской базой и поэтому выглядит негостеприимной, хотя на самом деле это не так. Деревню окружает высокая стена; ее сплошь покрывают древние граффити вперемежку с глубокими трещинами, из которых растут сорняки. Из-за стены выглядывают сводчатые крыши; с их краев свисают наполовину оторванные водостоки, зато солнечные панели над ними блестят нестерпимо, как огромные зеркала, отражая яркий солнечный свет.

По мощеной дороге Магдалина подходит к ржавым железным воротам: сторожевые вышки по обе стороны от них так заросли всякой всячиной, что стали походить на живые изгороди.

Впереди показывается общежитие. Это четырехэтажное здание, зигзагообразное в плане, как буква N, сложенное из бетонных блоков, каждый крошащийся дюйм которых разрисован картинами джунглей: причудливыми деревьями, яркими цветами и птицами, животными, крадущимися через подлесок. Так выглядит рай в представлении тех, кто вырос на сухой земле, среди голых скал.

Шаткие лестницы ведут к ржавым балконам, куда выходят двери и окна спален; но в них давно уже нет ни стекол, ни дверей. Кто-то из жителей деревни развешивает на перилах белье, другие сидят на ступеньках, куда изредка долетает ветерок, когда ему удается одолеть стену. Друзья весело окликают Магдалину, но она так взволнована, что ничего не слышит.

– Где Эмори? – спрашивает она, беспокойно скользя взглядом по лицам.

– У кухни, с дедом.

В поисках лучшей подруги Магдалина идет в пространство между двумя крыльями общежития. Раньше здесь был двор для тренировок военнослужащих, но три поколения жителей деревни постепенно превратили его в парк.

Вдоль всех стен теперь тянутся клумбы с цветами, а старая залатанная антенна радара стала купальней для птиц. Четыре ржавых джипа служат кашпо для трав, из снарядных корпусов растут лимонные и апельсиновые деревья. В парке есть крытая сцена для концертов и открытая кухня с шестью длинными столами для общих трапез. Каждый вечер за ними собираются все жители деревни.

Их здесь сто двадцать два, и почти все они сейчас во дворе. Одни играют в игры, другие осваивают музыкальные инструменты или пишут стихи. На сцене репетируют спектакль. В кухне готовят еду, пробуют новые рецепты.

И везде весело смеются.

Всеобщая радость ненадолго развеивает беспокойство Магдалины. Она озирается в поисках Эмори. Ее нетрудно найти – почти все жители деревни крепкие и приземистые, и только Эмори тоненькая и хрупкая, с продолговатыми глазами и копной вьющихся каштановых волос. Как-то она сама сказала, что похожа на странный двуногий одуванчик.

– Стой спокойно, – говорит ей Матис, выглядывая из-за статуи, которой он занят. – Я почти закончил.

Матису уже под шестьдесят, он самый старый в деревне. У него мощные руки, седые бакенбарды и кустистые брови.

– У меня уже все чешется, – жалуется Эмори, изо всех сил пытаясь дотянуться до места на верхней части спины.

– Я давал тебе перерыв полчаса назад.

– На пятнадцать минут! – восклицает она. – А я уже шесть часов стою здесь с этим дурацким яблоком.

– Искусство требует жертв, – высокопарно заявляет Матис.

Эмори показывает ему язык, но все же принимает прежнюю позу, поднимая над головой налитое яблоко.

Ворча себе под нос, Матис возвращается к работе и срезает излишек материала с подбородка статуи. При этом он почти касается носом камня. За последние десять лет у него ухудшилось зрение, но тут уж ничего поделать нельзя. А если бы и можно было, то вряд ли стоило бы. Завтра он умрет.

3

Эмори видит, что к ней идет Магдалина с альбомом для рисования под мышкой. Ее движения скованны, каждый шаг выдает беспокойство.

Эмори незачем спрашивать у подруги, в чем дело. Магдалина страдает навязчивым страхом за сына. В каждой травинке на острове ей мерещится змея, а под каждым участком спокойной воды в окружающем его океане – сильное течение. Всякая заноза вызывает сепсис, любая болезнь смертельна. Если верить Магдалине, на их острове найдется не меньше тысячи когтистых лап, и все они тянутся к ее ребенку.

Оставив свою позу, Эмори обнимает подругу.

– Не волнуйся, Мэгс, с Шерко все будет хорошо, – успокаивающе говорит она.

Магдалина, уткнувшись лицом в плечо Эмори, глухо отвечает:

– Одна волна посильнее, и…

– Они на якоре, – говорит Эмори. – Ниема возила детей на край света еще до нашего рождения. И никто ни разу не пострадал.

– Это не значит, что так будет всегда.

Эмори внимательно смотрит в голубое небо. Солнце уже за вулканом, который возвышается над деревней, и на небе проступил абрис луны. Через час она станет яркой.

– Они скоро вернутся, – ласково говорит Эмори. – Пойдем поможем накрыть столы для похорон, и ты отвлечешься.

Она бросает виноватый взгляд на Матиса. Ей следовало бы провести эти последние часы с дедом, но он молча прогоняет ее.

Сорок минут спустя шестеро школьников вбегают в ворота, и в деревне начинается ликование. Магдалина заключает в объятия Шерко, отчего тот смущенно хихикает, а остальные взрослые обнимают и целуют всех ребятишек подряд, передавая их друг другу. Родители получают своих детей взъерошенными, но довольными.

Люди тепло перешептываются, расступаясь, чтобы пропустить Ниему. В деревне трое старейшин, и жители одинаково почитают всех, но любят только ее. Они гладят ее по рукам, когда она проходит мимо, их лица светятся обожанием.

Ниема успевает одарить улыбкой каждого, по очереди пожимая протянутые к ней руки. Еще двое старейшин, Гефест и Тея, держатся особняком, но Ниема всегда ужинает с жителями деревни. Она танцует вместе со всеми и поет, во весь голос подтягивая припев.

Желая успокоить Магдалину, Ниема сначала кладет руку ей на плечо, потом пальцем приподнимает ей подбородок. Она на голову выше почти всех в деревне, и Магдалина вытягивает шею, чтобы встретиться с ней взглядом.

– Я знаю, что ты беспокоишься, но напрасно: я никогда не подвергну опасности детей, – говорит она низким хрипловатым голосом. – Нас осталось так мало. Мы должны заботиться о безопасности каждого ребенка.

Слезы выступают на глазах у Магдалины, выражение благоговейной благодарности проступает в лице. В отличие от Эмори, она не улавливает легкой заминки в словах Ниемы, не слышит едва заметной нотки сомнения.

Подбавив еще сантиментов, Ниема покидает жителей деревни и с Эмори под руку направляется к общежитию.

– На несколько дней хватит, – говорит Ниема, когда Магдалина уже не может их услышать. – Приходи за мной в следующий раз, когда она начнет волноваться. Я боялась, что она вплавь погонится за нами.

– Я битый час ее уговаривала, и все без толку, – отвечает Эмори, оглядываясь на Магдалину, которая застыла с блаженным выражением на лице. – Как ты смогла успокоить ее так быстро?

– Просто я старая, – бодро отвечает Ниема. – Для молодежи мои морщины – подтверждение моей мудрости. – Она похлопывает Эмори по руке и заговорщицки шепчет: – Пойдем, у меня есть для тебя еще книга.

Сердце Эмори подпрыгивает от волнения.

Взявшись за руки, женщины в дружеском молчании идут сквозь влажный воздух, который с наступлением сумерек наполняется светлячками. Эмори особенно любит это время суток. Небо становится розовым и фиолетовым, каменные стены краснеют. Свирепая жара сменяется мягким теплом, жители возвращаются в деревню, заполняя ее пустоту своей радостью.

– Как плотничаешь? – спрашивает Ниема.

До пятнадцати лет все жители деревни ходят в школу, а после пятнадцати начинают работать – кем угодно, лишь бы работа приносила обществу пользу. И только Эмори уже десять лет занимается то одним, то другим, то третьим, но нигде не достигает успеха.

– Я больше не плотничаю, перестала, – признается она.

– О, почему?

– Йоханнес просил, – смущенно отвечает Эмори. – Оказалось, что я совсем не умею пилить, строгать или делать стыки, а плохой шкаф не стоит того, чтобы терять из-за него палец, так он сказал.

Ниема смеется:

– Ну а готовка? С ней как?

– Катя сказала, что шинковать лук – лишь начало кулинарных навыков, а не их венец, – удрученно говорит Эмори. – Дэниел сказал, что я могу держать гитару как угодно, все равно будет звучать одинаково плохо. Мэгс на полдня одолжила мне краски, а потом смеялась неделю. В общем, я безнадежна во всем, за что ни возьмусь.

– Зато ты очень наблюдательная, – мягко замечает Ниема.

– Что толку, если Аби все равно видит каждый наш шаг, – безутешно отвечает Эмори. – Я хочу приносить деревне пользу, но не знаю как.

– Знаешь, я тут подумала, может, ты захочешь поработать со мной в школе? – неуверенно предлагает Ниема. – Скоро мне понадобится замена, и, по-моему, ты с этим отлично справишься.

Предложение Ниемы застигает Эмори врасплох, и она хмурится. Сколько она себя помнит, в деревне не было других учителей, кроме Ниемы. И никто больше не помнит других учителей.

– Ты отказываешься от школы? – удивленно спрашивает Эмори. – Почему?

– Возраст, – говорит Ниема, поднимаясь по дребезжащим ступенькам общежития. – Преподавание молодит душу, но мучает мою бедную спину. Я прожила долгую жизнь, Эмори, но все мои самые счастливые воспоминания связаны с классной комнатой. Видеть восторг на лице ребенка, когда тот схватывает суть сложной идеи, – это ли не радость. – Она приостанавливается на подъеме и оглядывается через плечо. – Я уверена, у тебя прекрасно получится.

Эмори превосходно распознает ложь, вот и теперь измененный тембр голоса Ниемы выдает ее с головой.

Молодая женщина подозрительно прищуривается:

– И какие именно мои качества заставляют тебя так думать?

Ниема тут же выпаливает ответ, так уверенно, как будто долго его репетировала:

– Ты умна, любознательна и умеешь найти подход к людям.

– Да, я их раздражаю, – поддакивает Эмори. – Ты говорила с моим отцом?

Ниема умолкает, а когда находится с ответом, в ее тоне слышится неуверенность.

– Кажется, он упоминал, что у тебя снова перерыв в занятиях, – отвечает она. – Но я бы не стала тебе предлагать, если бы…

– Скажи папе, что я пишу пьесу!

Ниема бросает на нее косой взгляд:

– Ты уже целый год ее пишешь.

– Не хочу торопить события.

– А можно бы иногда, – бормочет Ниема, откидывая потрепанную простыню, которая заменяет в ее комнате дверь.

Эта простыня всегда была ее причудой. Никого из жителей деревни не смущают зияющие проемы дверей; да и какую ценность может иметь уединение для тех, в чьих головах с рождения звучит голос, читающий все их мысли.

Много лет подряд жители деревни пытаются отремонтировать общежитие, но здание так старо, что сделать в нем уже почти ничего нельзя. Бетонные стены всюду в трещинах, а где и в дырах; серая плитка на полу давно расколота, стропила прогнили. Пахнет плесенью.

Распад вызывает тоску, и жители борются с ней красками и жизнью. Ниема расстелила у себя большой ковер, а на подоконнике ее комнаты всегда стоит ваза со свежими цветами. На стенах висят работы всех, кто когда-либо занимался живописью в деревне. Хороших среди них мало, что заставляет Эмори задуматься, зачем Ниема хранит их. Во многих случаях голый бетон был бы предпочтительнее.

Ставни в комнате закрыты, чтобы внутрь не залетали насекомые, поэтому Ниема зажигает на шатком письменном столе свечку. Ее мерцающий огонек освещает неоконченное письмо, которое Ниема поспешно убирает в ящик.

– И сколько ты уже написала? – спрашивает она, когда, прикрыв пламя свечи от колебаний воздуха, подходит с ней к полке с книгами рядом с железной кроватью.

– Четыре страницы, – признается Эмори.

– И как, хорошо получилось?

– Нет, – говорит Эмори с тревогой. – Оказывается, я пишу пьесы не лучше, чем шью обувь, работаю по дереву или клею воздушных змеев. Похоже, у меня хорошо получается только замечать то, что отказываются видеть другие, и задавать людям вопросы, которые они предпочли бы оставить без ответа.

– О, не волнуйся, – отвечает Ниема, ведя пальцем по плотно сдвинутым корешкам книг в поисках нужной. – Одни люди рождаются, уже зная, что они будут делать в жизни, а другим требуется время, чтобы найти свое предназначение. Мне сто семьдесят три, я начала преподавать, когда мне перевалило за восемьдесят, а после уже никогда не хотела заниматься ничем другим. То же может случиться и с тобой, если ты попробуешь.

Эмори обожает Ниему, но терпеть не может, когда та говорит о своем возрасте. Никто в деревне не проживет и половину тех лет, что прожила Ниема, и ее частые небрежные упоминания о своем долголетии кажутся Эмори обидными, а то и жестокими, как сегодня, когда ее дед так близок к смерти.

– Ага, вот она, – восклицает Ниема, извлекая из середки книжного строя старую книжку в потрепанной мягкой обложке. – Называется «Сэмюэль Пипс и визжащий шпиль». Ее нашел Гефест в заброшенном вагоне поезда несколько недель назад.

Ниема вкладывает книгу в руки Эмори и видит смятение на ее лице.

– Я знаю, ты предпочитаешь Холмса, – говорит она, постукивая по аляповатой обложке. – Но дай Сэмюэлю шанс. Тебе понравится. Здесь целых три убийства!

Она понижает голос – знает, что мне не нравится, когда жители деревни говорят об убийстве или просто используют это слово.

Последнее убийство на Земле случилось девяносто с лишним лет назад, незадолго до конца света. В Найроби, на лестничной клетке, двое друзей поспорили из-за того, кто из них получит повышение по службе. В порыве ярости один толкнул другого, тот упал с лестницы и сломал себе шею. Убийца едва успел задуматься, сойдет ли ему это с рук, когда из-под земли вдруг повалил туман. Одна секунда, и он умер, а вместе с ним умерли все те, кого он знал, и огромное количество тех, о ком он не имел и понятия. С тех пор убийств больше не было. Об этом позаботилась я.

Больше никому в деревне не разрешается читать эти книги, но для Эмори сделано исключение: их головоломки – единственное, что может надолго удовлетворить ее ненасытное любопытство.

– Только никому ее не показывай, – предупреждает Ниема, когда они выходят из комнаты на балкон. – А то испугаются.

Эмори крепко прижимает запрещенную книгу к животу.

– Спасибо, Ниема.

– Отплати мне, придя завтра в школу. – Видя, что возражение готово сорваться с губ Эмори, она поспешно добавляет: – Не потому, что этого хочет твой отец. Ты сделаешь одолжение лично мне. Если тебе не понравится, вернешься к своей пьесе.

Взгляд Ниемы скользит куда-то поверх плеча Эмори, и молодая женщина оглядывается. В ворота деревни входит сын Ниемы, Гефест. Его бритая голова низко опущена, а широкие плечи ссутулены так, словно на них давит небо.

Гефест приходит в деревню, только когда нужно что-то починить или построить. В остальное время он живет один в дикой местности, и это так пугает Эмори, что даже упоминание о нем вызывает у нее беспокойство.

– Что он здесь делает? – спрашивает она вслух.

– Ищет меня, – рассеянно отвечает Ниема.

Взгляд Эмори возвращается к лицу старейшины. Она считала, что знает все настроения своей учительницы, но теперь видит в ее чертах нечто такое, чего никогда раньше не видела. Кажется, это неуверенность, а может быть, и страх.

– С тобой все в порядке? – спрашивает ее Эмори.

Ниема смотрит на нее, но думает, видимо, о сыне.

– Завтра вечером я собираюсь провести один эксперимент, который не получался у меня уже много раз, – говорит она, подбирая слова так медленно, словно ощупью бредет в темноте. – Если и теперь ничего не выйдет… – Она замолкает, нервно прижимая руки к животу.

– Если ничего не выйдет… – подталкивает ее Эмори.

– Тогда мне придется совершить непростительное, – говорит она, наблюдая, как Гефест исчезает за кухней. – А я не знаю, хватит ли мне на это сил.

4

Адиль в бинокль следит за Эмори и Ниемой, которые разговаривают на балконе общежития, и его сердце бешено колотится.

Он сидит на середине восточного склона вулкана, куда забрался по лавовым трубкам, которых на этом участке полно. Вокруг него толстая корка пепла и черные скалы с острыми как бритва краями. Как будто это мысли Адиля вырвались из него и опалили землю.

До деревни отсюда тридцать миль, но он выбрал этот наблюдательный пункт, потому что отсюда хорошо просматривается все, что за стеной.

Он видит, как Эмори утешает Ниему, нежно обнимая ее. Рука молодой женщины лежит на руке старейшины. Каждая секунда наблюдения обжигает, растекаясь ядом по его венам.

Я не советую ему быть добрее. Зачем? Последние пять лет он все равно не думает ни о чем, кроме мести. Мне приходится напоминать ему, что надо поесть, и он делает это нетерпеливо: грызет сырые корнеплоды, едва выдернув их из земли, или жует фрукты, которые не глядя срывает с деревьев.

Ему пятьдесят восемь, но выглядит он на десять лет старше. Плоть туго обтягивает его хрящи и кости, лицо исхудало, черные волосы поседели, карие глаза стали тусклыми. Кожу покрывают пятна – явные признаки какой-то внутренней хвори, иногда на него нападают приступы кашля, от которых сотрясается его грудная клетка. Будь на его месте кто-то другой, я бы приказала ему немедленно вернуться в деревню, где о нем позаботились бы или хотя бы скрасили ему последние дни.

Увы, это невозможно. Адиль – единственный преступник на острове, и за свое преступление он наказан изгнанием.

– Она думает, что Ниема ей друг, – ворчит он себе под нос – разговоры с самим собой вошли у него в привычку с тех пор, как он стал изгоем. – Знала бы она, что эта подруга у нее отняла.

Когда Эмори торопливо уходит, прижимая к себе книгу, Ниема бросает взгляд на вулкан. Она не видит Адиля на таком расстоянии, но знает, что он там. Я каждый час сообщаю ей, где он. Адиль – один из немногих по-настоящему опасных людей на острове, поэтому Ниема предпочитает знать, где он находится в каждую конкретную минуту.

Судорожно втягивая носом воздух, Адиль смотрит на свой нож, представляя, как вонзает его в живот Ниемы. Он хочет однажды увидеть, как закатятся ее глаза, когда из них будет уходить жизнь. Он мечтает об этом, страстно, как ни о чем не мечтал с самого рождения.

– И что хорошего принесет тебе месть? – спрашиваю я. – Что будет потом, ты не думал? Какой станет твоя жизнь, когда ты убьешь человека, а? Что ты будешь чувствовать?

– Я буду чувствовать, что полдела уже сделано, – отвечает он. – Ниема – худшая из них, но я не остановлюсь, пока в печи не окажутся Гефест и Тея. Пока они живы, мы не будем свободны.

– Твое поведение нелепо, – говорю я. – Что бы ты ни задумал, я их предупрежу. Ты никогда не сможешь подкрасться к ним незамеченным.

«Ты не сможешь следить за мной вечно», – думает он.

Но он ошибается. Я уже была в его мыслях, когда он родился, и буду там, когда он будет умирать. Я смотрела за его предками и буду смотреть за его потомками. Людей осталось совсем мало, их нужно беречь, и почти все они в деревне. Вот почему ее нужно сохранить любой ценой.

5

Наступают сумерки, в темно-синем небе прорезается узкий серпик луны.

Деревня мерцает огоньками свечей, звенит смехом и музыкой. Музыканты играют, большинство жителей танцуют перед сценой, среди них и Ниема. Завершаются поминки по Матису. Скорбь здесь неуместна. Больше не уместна.

Мерцающие свечи на длинных столах и траурные фонарики над ними освещают остатки вечерней трапезы. Фонарики сделаны из цветной рисовой бумаги и развешаны на веревках, натянутых между крыльями общежития, по одному от каждого жителя деревни; в каждый фонарик вложена записочка с воспоминанием о чем-нибудь добром, что сделал дарителю Матис.

Так здесь почитают умерших. Вспоминают, что те давали миру и что теперь придется делать другим, чтобы восполнить пробел. Здесь никто не молится, никто не размышляет о жизни после смерти. Хорошо прожитая жизнь – сама по себе награда.

Матис сидит в центре длинного стола, в окружении старых друзей. Они смеются, вспоминая былое, зная, что их дни тоже подходят к концу. Люди на острове всегда умирают в свой шестидесятый день рождения, даже здоровые. Сначала веселятся на своих поминках в компании друзей и близких, а потом ложатся спать как обычно. Ночью их сердце перестает биться. Всю жизнь они беззаветно служат другим, так что легкая смерть в своей постели – это меньшее, что я могу им дать.

Через железные ворота в высокой стене вокруг деревни Эмори выходит на пирс, оставляя позади звуки празднования.

По ее щекам текут слезы, и она не хочет, чтобы кто-нибудь видел ее эгоизм. В отличие от многих в его поколении, ее дед дожил до шестидесяти лет. Каждый день своей жизни он служил деревне и теперь уходит без сожаления.

Он точно знает, когда умрет, и потому может позволить себе роскошь долгого прощания. За прошедшую неделю он повидался со всеми, кого хотел увидеть. Все, кого он любит, знают об этом, а он, в свою очередь, полон их любви. Все слова сказаны, никаких недомолвок не осталось.

Эмори может только надеяться умереть такой же удовлетворенной, как ее дед, и все-таки горе давит ей на грудь, разрывая сердце.

Мать Эмори скончалась от лихорадки, когда девочке было двенадцать лет, после чего ее отец отдалился от семьи, как будто тоже умер. Бабушки не стало еще раньше, так что именно Матис читал внучке истории на ночь и давал задания днем; бессмысленные, неблагодарные, они должны были отвлечь ее от боли из-за потерянной семьи.

Но утешение ей приносил лишь звон дедовского резца, ударяющего по камню, и мысль о том, что она никогда больше не услышит этот звук, невыносима.

В галечной бухте слева от пирса раздается ритмичный стук молотка. Слишком темно, чтобы разглядеть, кто там, но Эмори догадывается.

Ощупью она огибает четыре вытащенные на берег лодки, идя на стук; у последней, которая называется «Широкое днище», она застает Сета, который ремонтирует корпус лодки при свете фонаря. Прилив уже начался, и волны игриво хватают его за пятки. Услышав хруст гальки, Сет поднимает голову и бросает быстрый раздраженный взгляд на дочь.

У него густые, насупленные брови, крючковатый нос и квадратная челюсть, которая щелкает, когда он ест. Широкие плечи переходят в две крупные руки, покрытые завитками темных волос и перепачканные смазкой. Когда-то они были сильными, но теперь мышцы ослабли, пустая плоть обвисла.

По сравнению со всеми остальными в деревне в Сете есть что-то первобытное, как будто природа вылепила его из глины, наметила на лице глаза, а потом отложила его в сторону, да так и не вернулась к нему: нечего тратить время на неудачную работу.

– Ты работаешь? – удивленно спрашивает его Эмори.

Она пришла сюда, ожидая найти его подавленным горем, как и она сама, но теперь понимает, что это было глупо. Жизнь каждого обитателя деревни – это служение. Заботься сначала о других, а уж потом о себе – ее отец предан этому идеалу. Вот почему он сначала заделает пробоину в днище, починит крышу, соберет овощи и затопит печь, в которой кремируют его отца, и только потом заплачет. По его мнению, печаль – это проявление эгоизма, которое вызывает в людях скорее жалость, чем презрение.

– В лодке дыра, – говорит он, продолжая стучать молотком.

– Ты не хочешь увидеть Матиса?

– Мы разговаривали сегодня утром, – хрипло отвечает Сет.

– Он же твой отец.

– Поэтому мы и разговаривали утром, – повторяет он, забивая очередной гвоздь.

Эмори прикусывает губу, испытывая обычную усталость. Каждый ее разговор с отцом похож на этот. Словно камень, который она катит в гору.

– Ниема предложила мне сегодня работу.

– Она сказала мне, – отвечает он, вгоняя в дерево следующий гвоздь. – Ты должна принять ее предложение. Это огромная честь, а все остальное ты уже перепробовала. Пора уже найти, чем ты будешь служить деревне.

Эмори принимает выговор молча, наблюдая, как уходит в гальку пенистая волна. Море в этот час черное как смоль, залив теряется в темноте. У нее возникает искушение пойти искупаться, но комендантский час уже близок. Эмори довольствуется тем, что, не снимая сандалий, заходит на несколько шагов в полосу прибоя ополоснуть ноги. К концу дня они всегда такие пыльные.

– Ниема чем-то расстроена, – говорит она, чтобы сменить тему. – Ты не знаешь чем? Мне она сказала, что ей нужно провести какой-то эксперимент, и больше я ничего от нее не добилась. Но и это звучит серьезно.

– Понятия не имею, – отвечает он, выравнивая очередной гвоздь. – Я заметил, что она чем-то озабочена, но она ничего не сказала.

– А ты ее спрашивал?

– Это не мое дело.

– Жаль, что она не позволяет нам помочь.

– Это все равно что жалеть, что ты не можешь подержать на своих плечах солнце. – (Новый гвоздь входит в дерево.) – Рядом с заботами Ниемы мы – карлики. Если ей понадобится помощь, она обратится к кому-нибудь из старейшин. А нам лучше думать о том, с чем мы в состоянии справиться.

Он делает многозначительную паузу, прежде чем перейти к теме, которая его волнует:

– Как Клара?

Не так давно Тея выбрала дочь Эмори своей ученицей, так что теперь она исследует остров. Испытания в тот раз прошли только двое. Сейчас Клара изучает математику, инженерию, биологию и химию, занимаясь вещами, которые выходят далеко за пределы понимания большинства жителей деревни.

– Я отправляла ей сообщения через Аби, но она пока не ответила, – говорит Эмори, не сводя глаз с темного океана, словно загипнотизированная им. – Наверное, еще сердится.

Молоток Сета зависает в воздухе, потом с глухим стуком ударяется о гвоздь. Судя по тому, как надулись жилы на его шее, он едва сдерживается.

– Не стоит держать гнев в себе, – коротко советует ему Эмори, распознав его настроение.

– Со мной все хорошо, – ворчит он.

– Просто скажи все, что ты думаешь, папа, – не отступает она. – Покричи, и тебе станет легче, вот увидишь.

– Стать учеником Теи – мечта каждого ребенка, – цедит он сквозь зубы. – Неужели ты не могла порадоваться за Клару? Хотя бы вид сделать, что радуешься? Ты даже на ее прощальный ужин не пришла.

– Я не могла праздновать то, чего никогда для нее не хотела, – говорит Эмори, вытирая с предплечья капли морской воды.

Закончив с теоретической частью, Тея дает ученикам работу: проводить эксперименты в ее лаборатории и исследовать остров в поисках перспективных технологий для спасения. Должность пожизненная, но мало кто из учеников проживает хотя бы десяток лет. Эта опасная работа уже отняла у Эмори мужа и мать. Вот почему она делала все возможное, чтобы удержать от нее дочь, и это возмущало Сета.

– Тот ужин был самым счастливым днем в ее жизни, – продолжает он, понемногу распаляясь. – Я не видел ее такой улыбчивой с тех пор, как умер ее отец. Она хотела, чтобы ее мать была рядом и праздновала вместе с ней, а ты дулась.

– Я не дулась.

– А что же ты делала? Ты – единственная, кто отказался от шанса стать ученицей. Неужели ты ждала, что и Клара поступит так же?

– Я не отказывалась, – говорит Эмори, возвращаясь к старому, давно надоевшему ей спору. – Я попробовала, и мне не понравилось. Ты же знаешь, что за жизнь у учеников: они вечно бродят по острову, лазают в руинах, копаются в старых машинах, хотя сами едва понимают, как они устроены. Сколько учеников Теи увечилось? И сколько их выжило?

– То есть ты трусиха? – горько выплевывает Сет.

– Нет, я наблюдательная, – парирует Эмори. – Я заметила, что Тея никогда не стоит рядом с машинами, когда те взрываются.

– Ты говоришь о старейшине, – кричит он, сердито швыряя молоток на гальку. – Прояви хоть немного уважения.

Эмори смотрит на него, онемев от злости.

– Старейшины – наша последняя связь с древним миром, – продолжает Сет, изо всех сил стараясь взять себя в руки. – У них есть знания, которых нам не достичь и за сотни лет. Без них нам пришлось бы начинать все с нуля. И ты веришь, что любая из наших жизней значит не меньше, чем жизнь одного из них?

Эмори так часто слышала эту историю от Сета, что могла бы пересказать ее дословно, копируя интонацию. Девяносто лет назад на всех континентах Земли открылись огромные воронки, в которые обрушились целые города. Из воронок повалил странный черный туман, полный светящихся насекомых, которые раздирали в клочья все живое, что попадалось им на пути. Ни одно государство мира не могло сдержать туман, какие бы меры ни принимало.

Прошел год, и туман захватил всю Землю, но целые страны погрузились в междоусобицы и варварство задолго до того, как погибнуть физически. Единственным маяком надежды была трансляция Ниемы, которая звала всех выживших на маленький греческий остров.

Она была тогда главным научным сотрудником огромной лаборатории под названием институт Блэкхит, и ей удалось построить барьер, сдерживающий туман. Ниема обещала безопасность всякому, кто доберется до ее острова.

Сделать это удалось немногим – лишь несколько сотен измученных скитальцев достигли заветного острова, но это оказалось только началом их испытаний. Беженцы выросли в мире, где еда и лекарства покупались в магазинах, а выживание человека зависело больше от его финансов, чем от навыков. Любая нужная информация бралась с экранов и сразу шла в дело, не оставляя по себе ничего в головах пользователей. А когда экранов не стало, оказалось, что люди не знают, как вести хозяйство, добывать пищу и ремонтировать старые здания, которые давали им кров.

Тяжелые годы шли один за другим, сокращая число беженцев. Почти каждый месяц кто-нибудь погибал под обломками каменной кладки или сгорал в случайном пожаре. Люди царапались о ржавые гвозди – и мучительно умирали, мечась в жару. Они не умели отличать ядовитые грибы от съедобных и купались в те месяцы, когда море кишело ядовитыми медузами и акулами.

Жизнь давалась трудно, а смерть – легко, и многие добровольно отказались от борьбы. К счастью для человеческого рода, те первые беженцы успели родить детей, и именно от них происходят все жители деревни.

Трое старейшин – это последние из тех ста семнадцати ученых, которые жили и работали в Блэкхите, когда появился туман. В их крови еще действуют прививки, усовершенствования и технологии, которые были в ходу до конца света. Старейшины медленно стареют, никогда не болеют, и все относятся к ним с инстинктивным почтением, которого, по словам Эмори, заслуживает только Ниема.

– Почему ты должна быть… – Сет утыкается лбом в шершавый корпус лодки. Он добрый человек и потому не решается высказать свою мысль напрямую, однако его доброты не хватает на то, чтобы отказаться от намеков.

– Не такой, как все? – подсказывает ему Эмори.

Он горько машет рукой туда, откуда доносятся музыка и смех:

– Все счастливы, Эмори. Люди просто счастливы. Это не сложно. Мы все знаем, что у нас есть, и мы благодарны за это. Почему тебе так нужно сомневаться?

– А что у нас есть, папа? – спрашивает Эмори тихо. – Развалины деревни. И остров, который нам нельзя исследовать без разрешения.

– Это опасно! – машинально вставляет он.

– Тогда почему в школе нас не всех учат выживанию? Я люблю Ниему, но скажи мне честно, что ты думаешь о Тее и Гефесте? Разве они вносят такой большой вклад в развитие деревни, чтобы освобождать их от правил, которым обязаны следовать мы все? Разве справедливо, что они не умирают в шестьдесят, как мы? Почему они не выращивают овощи, чтобы добывать себе еду, не работают посменно на кухне, не помогают убирать…

– Они делятся знаниями!

Эмори отшатывается от его крика, как тьма от пламени свечи. Их спор бессмыслен, и она это знает. Отец никогда не усомнится в старейшинах сам и не поймет ее сомнений. И чем чаще она спорит с ним на эту тему, тем большее раздражение она у него вызывает. Видимо, оно вот-вот достигнет предела.

– Я возвращаюсь на поминки, – говорит она, сдаваясь. – Матису что-нибудь передать?

– Я говорил с ним сегодня утром, – отвечает Сет, наклоняясь за брошенным молотком.

6

Стемнело, в деревне звонит колокол, объявляя комендантский час, а это значит, что у жителей есть пятнадцать минут на отход ко сну. Почти все уже в общежитии, где чистят зубы и жгут лемонграсс, чтобы отпугнуть комаров. В окнах весело мигают огоньки свечей, рассеивая ночной мрак.

В каждой комнате общежития спят по несколько человек, иногда до восьми, на тех же железных койках, на которых спали солдаты, когда здание была казармой, только теперь матрасы набиты соломой, а подушки – перьями. Одеяла здесь не нужны. Даже зимой на острове жарко.

Во дворе для прогулок остались только дежурные жители деревни, они занимаются уборкой. Пока Шилпа гасит свечи на столах, Ребекка, Аббас, Йоханнес и Йовель расставляют вымытые тарелки на полках летней кухни.

Магдалина и другие родители зовут детей, которые спрятались под столом, а до этого минут двадцать бегали от взрослых из одного темного места в другое.

Беглецов выдает их хихиканье.

Когда Эмори входит в ворота, самые проворные из взрослых уже несут изловленных беглецов в постель. Конечно, у каждого ребенка есть родитель, но это скорее эмоциональное название, а не реальные отношения. Вообще-то, детей воспитывает деревня. Другого способа хорошо сделать эту работу не существует.

– Даже не знаю, кто из вас смешнее, – раздается голос в темноте.

Эмори оборачивается и видит Матиса: он сидит в темном углу на скамейке и макает кусок фокаччи в миску с подсоленным оливковым маслом. На шее у старика шнурок с красивым зеленым самоцветом.

Все жители деревни, которые умирают своей смертью в шестьдесят лет, сдают мне свои воспоминания. Пока они делают свои последние вдохи и выдохи, я каталогизирую все переживания, которые скопились у них за жизнь – включая те, которых они не помнят, – и сохраняю их на неопределенный срок в этих зеленых кристаллах, позволяя другим пережить их заново, когда те пожелают. К сожалению, жители деревни надевают камни памяти только на свои похороны, так что с кристаллами всегда связаны мрачноватые ассоциации.

Матиса дружески держит за руку Ниема. Ее голубые глаза красны от недавних слез.

– Ты, как всегда, начал с середины, – бросает Эмори, еще колючая после ссоры с отцом.

– Будь со мной поласковее сегодня, я же при смерти, – говорит он, отправляя в рот кусок хлеба.

Эмори всматривается в лицо деда в поисках намека на страх, который он должен испытывать, но он преспокойно жует, веселый, как обычно. «Так не честно», – эгоистично думает она. Он же здоров и силен. Будь он старейшиной – проснулся бы завтра как ни в чем не бывало.

Ей нужно еще время.

Ей нужно, чтобы дед продолжал оставаться центром ее жизни, каким был всегда; так же должно быть и дальше. Она хочет завтракать с ним по утрам, наблюдая, как его толстые пальцы неуклюже выбирают косточки из киви. Хочет слышать, как он хохочет на весь двор. Она хочет знать, почему ее дед, такой добрый, талантливый и сильный, должен умереть в шестьдесят лет, подчиняясь правилу, придуманному задолго до его рождения.

– Я вас оставлю, поговорите пока, – говорит Ниема, вставая и нежно кладя руку на плечо Матиса.

Она смотрит на него какое-то время, потом наклоняется, шепчет что-то ему на ухо, целует в щеку и уходит.

– Что она сказала? – спрашивает Эмори.

– Пять, пять, – отвечает он, жуя хлеб.

– Что это значит?

– Понятия не имею. – Он пожимает плечами. – Я годами слышу от нее это, всякий раз, когда мне грустно или я подавлен. Однажды я спросил ее, что это значит, а она сказала, что это карта будущего, но так ничего и не объяснила.

– А тебе разве не интересно? – раздраженно спрашивает Эмори.

– Интересно, конечно, но если бы она хотела объяснить это мне, то объяснила бы.

Вытирая с рук масло и крошки хлеба, Матис тяжело встает и берет Эмори под руку.

– Как прошла ссора с отцом? – спрашивает он, меняя тему. – Отвлекла тебя от грусти? Ты ведь за этим ходила к нему.

Эмори бросает взгляд на залив, на лужицу света от фонаря у моря и тихо улыбается, и не думая отрицать правоту деда.

– Ага, мне стало легче, – сознается она.

– Ему, наверное, тоже. Вы с ним похожи. Ты, как и он, бежишь навстречу тому, что тебя пугает, и прочь от того, что любишь, – озадаченно говорит он. – Знаешь, а я закончил скульптуру. Пойдем, посмотришь.

Они выходят в прогулочный двор, где всю последнюю неделю работал Матис. Там на цыпочках стоит каменная Эмори, в ее руках – каменное яблоко, как будто только что сорванное с ветки настоящей яблони над ней.

– Тебе нравится? – спрашивает Матис, когда Эмори кладет подбородок ему на плечо.

– Нет, – честно отвечает она.

– Почему?

Ему любопытно, но он не обижен. Искусство в деревне – не святыня. Это настоящая общественная деятельность, почти всегда шумная, иногда отдающая вульгарностью. Поэта, которые читает вслух свои стихи, могут прервать каким-нибудь дурацким вопросом, ансамбль прямо посреди песни меняет музыканта, если тот не справляется с ритмом. Если актеру случится забыть реплику, зрители подсказывают ему, иногда придумывая свои, посмешнее. Бывает даже, что зрители полностью берут на себя роль. Эмори видела, как по ходу действия переписывались целые акты.

– Потому что она ничего не видит, не задает вопросов и совершенно счастлива здесь, – отвечает Эмори на вопрос деда. – Я – единственный человек в деревне, на кого она совсем не похожа.

Матис фыркает, хлопая себя по ляжке.

– И ты единственная, от кого можно услышать такой ответ, – восторженно восклицает он.

Эмори смотрит на огоньки в окнах общежития, наблюдает за силуэтами внутри, как они расчесывают волосы, готовясь ко сну.

– Я люблю нашу деревню, правда люблю, – говорит она тихо. – Просто я… есть вещи, которых я не понимаю, а все делают вид, будто их нет или что они есть, но это нормально.

Ее мысли обращаются к детству, когда она впервые обнаружила, что старейшины не ложатся спать с началом комендантского часа. Даже ребенком она понимала, что это несправедливо, но почему-то никого больше это не волновало.

Я объяснила ей тогда, что жителям деревни требуется больше отдыха, чем старейшинам, но она не поверила мне. Ее сомнения окрепли, когда однажды утром она проснулась и нашла у себя в пятке занозу, которой не было там, когда она ложилась спать. Еще через две недели она обнаружила у себя на бедре свежую царапину, потом синяки на руке. Она так и не узнала, откуда они взялись.

Каждый раз я пыталась убедить ее, что она ошиблась, что повреждения уже были на ее теле, когда она ложилась спать, но Эмори была слишком наблюдательна, чтобы поверить в такую очевидную ложь. Она спросила отца, что с ними происходит, когда они засыпают, но он воспринял ее вопрос как богохульство. Она спросила мать, но та заявила, что слишком занята, ей некогда объяснять. Она спросила Матиса, а тот рассмеялся и взъерошил ей волосы. Тогда она подняла руку в классе и задала этот же вопрос Ниеме, которая задержала ее после уроков.

– Иногда мы будим вас после начала комендантского часа, – призналась она юной Эмори, похвалив ее за смелость.

– Зачем?

– Чтобы вы помогли нам.

– В чем?

– Я не могу тебе этого сказать.

– Почему мы ничего не помним?

– Потому что так лучше для вас, – немного виновато ответила Ниема.

Выйдя из класса, Эмори поделилась своим знанием со всеми в деревне, сразу и восхищаясь силой своих вопросов, и ужасаясь ограниченности полученных ответов. Она думала, что все будут поражены ее открытием, но большинство ее друзей, услышав новость, только пожали плечами, а кое-кто испугался ее дерзости.

С тех пор ничего не изменилось.

Яркую, солнечную жизнь деревни продолжает омрачать какая-то тень, и никого, кроме Эмори, не волнует, что в ней таится. Иногда она наблюдает за своими друзьями во время ужина и чувствует, что так же далека от них, как и от старейшин.

– Почему никто ни в чем не сомневается? – спрашивает она деда, снова возвращаясь мыслями к нему.

– Им нравится быть счастливыми, – просто говорит он.

– Ну и пусть будут счастливыми, разве я мешаю?

– Ответы, которых ты ищешь, – вот что может им помешать, – отвечает он, отмахиваясь от комаров; в сумерках они всегда наступают густыми, неумолимыми волнами. – Это моя последняя ночь здесь, – продолжает Матис как ни в чем не бывало. – Вот почему я все же скажу тебе то, что хотел сказать уже давно. Завтра утром, когда ты проснешься, у тебя станет на одного друга меньше, а у тебя и так с ними небогато. Отчасти это твоя вина. Ты умная девочка, Эм, но ты всегда была нетерпелива с теми, кто видит мир иначе, чем ты. Это не было проблемой, пока к ним не примкнула Клара.

– Клара выбрала Тею, – категорично заявляет Эмори.

– А Тея тебе не нравится.

– Она убила Джека. – Ее голос дрожит на имени мужа.

– Джек мертв, потому что он вышел в море в шторм и утонул, – замечает Матис.

– Но это был приказ Теи, – возражает Эмори. – Джек и все, кто был с ним в лодке, утонули, потому что они склонили головы и беспрекословно выполняли то, что им велели. Они не первые и не последние. Люди, которые выбирают Тею, умирают, а я не хочу, чтобы Клара стала одной из них.

Матис берет ее руки в свои, утишая ее гнев.

– Какой смысл любить кого-то настолько сильно, чтобы вызывать у этого человека отвращение своей любовью? Клара уже потеряла отца. Нельзя, чтобы она потеряла еще и мать. Будешь продолжать в том же духе, и лет через десять говорить разучишься – не с кем будет.

Эмори выдерживает его взгляд так долго, как только может, но все же опускает сначала глаза, а потом голову.

– Я буду скучать по тебе, – говорит она.

– Только не долго, – отвечает он. – Чем чаще оглядываешься на прошлое, тем больше пропускаешь из настоящего. Не повторяй ошибку отца.

Согнув большой палец, он проводит его шершавым боком по лицу внучки, вытирая ее слезы.

– Кстати, ты видела моего безнадежного сына?

– Он в заливе, сердится и чинит лодку.

– Он так и не научился грустить, – отвечает Матис со вздохом.

Пожав ей руку, он идет к воротам. На мгновение Эмори кажется, что она видит сгорбленную фигуру там, во мраке, но стоит ей моргнуть, как фигура исчезает.

– Я пойду с тобой, – говорит Эмори, понимая, что это ее последний шанс побыть вместе с дедом.

– У меня есть слова, которые должен услышать только он, – отвечает Матис серьезно. – Самое время их сказать. – Он оглядывается через плечо на внучку. – Твой отец всегда был слишком суров к тебе, Эмори, но он любит тебя по-настоящему.

– Хотела бы я тебе поверить.

– А я бы хотел, чтобы у тебя не было причин сомневаться.

Эмори смотрит, как дед в последний раз покидает деревню, когда я мягко подталкиваю ее к движению.

– До комендантского часа шесть минут, – говорю я. – Иди к себе, а то заснешь здесь.

Эмори бросается прочь, стуча подошвами сандалий по сухой земле, но останавливается, заметив Ниему и Гефеста, которые препираются у металлической лестницы, ведущей в ее общежитие.

– Ты же обещала мне, что с этими экспериментами покончено, – гортанно кричит Гефест.

Ярость в его голосе заставляет Эмори испуганно попятиться. Гефест на фут выше и в два раза шире любого жителя деревни. Волосы у него обкромсаны кое-как и где-то торчат, как щетка, а где-то свисают клочьями, на правой стороне лица вмятина. У него огромные ладони. И руки. И ноги. И грудь. Матис как-то пошутил, что, захоти он создать статую Гефеста, лучше всего было бы обтесать для этой цели вулкан за деревней.

– Ты что, не можешь подождать до комендантского часа? – шипит Ниема, вглядываясь в своего сына. Она кажется такой маленькой в его тени, прямо кукла из веток и бечевки с клоком сена вместо волос.

– Мы же должны их защищать, – умоляюще говорит он.

– От них самих, – парирует Ниема, понимая, что ей не удалось увести разговор в сторону. – А для этого нужны жертвы.

– Жертва – это когда у них есть выбор. А когда выбор за них делаем мы, это убийство.

Эмори задыхается, потрясенная тем, что это ужасное слово брошено так небрежно, даже без повода в виде книги.

– Нет, если это сработает, – настаивает Ниема.

– Раньше же никогда не работало. И теперь это ничем не лучше смертного приговора.

– Теперь я знаю, что мы делали неправильно, Гефест, – говорит она вкрадчиво. – Я адаптировала процедуру. На этот раз все пройдет успешно.

Столкнувшись с непоколебимостью сомнений сына, Ниема берет его тяжелые ладони в свои, поворачивает их, чтобы осмотреть шрамы и ожоги, пятнающие его кожу.

– Знаешь, это ведь из-за тебя я начала эти эксперименты, – печально говорит она. – Никогда не забуду тот день, когда тебя выбросило на остров. Ты был полумертв, истерзан почти до неузнаваемости. Я думала, что это туман, но потом ты рассказал мне о бандах и лагере, где тебя держали.

Она протягивает руку, касается шрама на его щеке.

– Я поклялась тогда, что не позволю этому повториться. – Ее голос твердеет, в нем звенит гнев. – Да, мы рискуем жизнью невинного человека, но подумай о том, какая награда нас ждет, если наш эксперимент увенчается успехом. Каждое поколение, которое придет вслед за этим, будет жить в мире, не опасаясь войн, насилия и преступлений. Ни один человек никогда больше не пострадает от руки другого. Мы позволим им свободно бродить по острову, не опасаясь того, на что они могут употребить эту свободу. Оцени это должным образом, дорогой. Подумай о том, сколько пользы мы можем принести одним-единственным поступком.

Гефест неуверенно смотрит на мать, его рост теперь кажется игрой света. Он ссутулился, развернул плечи в ее сторону, склонил к ней бритую голову, чтобы лучше слышать ее тихий голос. Со стороны кажется, будто его голова тяжелая, как камень, тянет его книзу, так что он вот-вот ткнется в землю лицом.

– Ты уверена, что на этот раз все сработает? – спрашивает он.

– Да, – твердо отвечает она.

Даже не зная, о чем идет речь, Эмори чувствует, что Ниема вовсе не так уверена, как хочет показать. Слишком она критична к себе, слишком умна и уязвима для человека, который утверждает, будто сделан из стали.

«И Гефест тоже это знает», – думает Эмори. Она видит, как сомнение отражается в его подвижных чертах. Но он выбирает поверить лжи. Позволяет убедить себя; делает обман таким большим, чтобы за ним спрятаться. В глазах Эмори нет большей трусости, чем эта.

Гефест смотрит на свои руки, покрытые плохо зажившими шрамами и рубцами – каждый из них напоминает ему, как он бежал от рушащейся цивилизации.

– Когда ты хочешь, чтобы он сел в кресло? – спрашивает он наконец.

– Сегодня вечером.

– Мне нужны сутки как минимум, – возмущается он. – И ты прекрасно это знаешь.

– Это надо сделать срочно, Гефест. Если обойтись без сканирования…

– Нет, – строго перебивает он мать. – Без сканирования мы можем пропустить болезнь, которая убьет его во время процедуры. Если тебе нужна моя помощь, не ищи кратчайших путей. Мне нужны двадцать четыре часа на то, чтобы выбрать объект с наибольшими шансами на выживание. Тебе придется подождать до завтрашнего вечера.

Ниема, надув щеки, скрывает свое раздражение и улыбается сыну так, словно он ребенок, отделывающийся от нее отговорками.

Эмори никогда еще не видела Ниему такой. Сколько она себя помнила, ее учительница всегда была веселой, смешливой и добросердечной, всегда учила жителей деревни быть лучшими версиями самих себя. Эмори никогда бы не подумала, что она умеет так ловко манипулировать другими и так бессердечно относиться к жизни. Она ведет себя так, словно она – Тея.

– Что ж, как скажешь, – великодушно соглашается Ниема, разводя руками. – Все равно я сегодня занята, есть еще одно дело.

Гефест, ворча, принимает эту маленькую победу и, не сказав больше ни слова, уходит, едва не наткнувшись на Эмори. Он проходит буквально в шаге от нее, так что ее едва не выворачивает наизнанку от его вони. В ней смешаны пот, гниль и земля, как будто он носит в кармане дохлую лису.

Гефест сокрушительным презрением встречает изумленный взгляд Эмори, но все же оглядывается через плечо.

– Тут один мул подслушивает! – кричит он.

– Не говори так, – сурово отвечает ему Ниема, но Гефест уже ушел.

Эмори смотрит ему вслед. Когда она оборачивается, перед ней стоит Ниема.

– Что ты слышала? – спрашивает она.

– Ты планируешь эксперимент, для которого надо кого-то убить, – дрожащим голосом отвечает Эмори.

– Это меньшее из двух зол, поверь мне, – говорит Ниема. – Риск невелик – жизнь одного человека против шанса сделать мир лучше навсегда. Я бы отдала за это свою жизнь. А ты?

– Непохоже, чтобы у этого человека был выбор.

– Да, выбора у него нет, – признает Ниема. – Но я предпочитаю верить в его благородство, чем разочароваться, убедившись в его отсутствии.

– Но так же нельзя, – протестует Эмори. – Мы не должны причинять вред людям, какова бы ни была причина.

– Да, ты говоришь правильные слова. – Ниема предупредительно улыбается. – А моя работа – сделать так, чтобы твои замечательные моральные принципы не пришлось проверять на деле.

И тут перестает звонить колокол.

Эмори вытаращивает глаза, понимая, что это значит, но сделать ничего не успевает – в следующую секунду она падает, тяжело ударяясь плечом о землю.

Но боли она не чувствует.

Она крепко спит, как и все жители деревни.

74 часа до полного уничтожения человечества

7

Как всегда утром, ровно в семь я отменяю комендантский час, и темнота так внезапно сменяется дневным светом, что это всегда немного потрясает.

В спальнях жители деревни зевают и потягиваются на своих ржавых кроватях, а их первые мысли обрушиваются на мое сознание, барабаня по нему, как первые капли дождя по жестяной крыше. Люди спускают ноги с кроватей и обхватывают руками головы, удивляясь тому, какими усталыми они себя чувствуют и как сильно болят у них все мышцы. На руках у многих масляные пятна, которых не было вчера вечером. Костяшки пальцев обожжены. Сандалии стоят не там, где они оставляли их вечером.

Три поколения жителей деревни, которые обитали в бывшей казарме и спали на этих кроватях до них, просыпались с тем же недоумением. Благодаря любознательности Эмори это первое поколение, которое знает, что старейшины поднимают их во время комендантского часа, однако никто не знает зачем и не осмеливается спросить.

Хотя такая секретность кажется им странной. Это они готовы признать, правда в глубине души. В конце концов, нет ничего, чего бы они не сделали добровольно, если бы их попросили. Они хотят быть полезными.

Стряхнув беспокойство, они поспешно одеваются и открывают ставни навстречу яркому утреннему свету, который стирает ночные странности.

Скоро на длинных столах во дворе будет накрыт завтрак из свежих фруктов, сока, хлеба, рикотты и меда. У них будет час на еду, а потом они возьмут инструменты и отправятся на работу. Выживание утром, общественное служение днем, веселье вечером – такова их обыденная жизнь. Их оковы настолько привычны, что никто и не замечает, насколько они крепки и нерасторжимы.

8

Эмори открывает глаза и обнаруживает, что лежит там, где упала прошлой ночью, а ее белое льняное платье испачкано рыжей землей прогулочного двора. Над ней крона яблони, пестрая от солнечных зайчиков, а неподалеку скульптура, которую сделал с нее Матис. На ее каменной голове сидят синие с желтым сизоворонки и громко поют.

Эмори садится, ее плечо пронзает сильная боль. Она вытягивает руку и видит на плече большой фиолетовый синяк от удара о землю.

Она принимается разминать затекшую руку и шею и только тут замечает записку, приколотую к ее платью.

Не смогла сдвинуть тебя с места. Надеюсь, ты не окоченела.

Н.

Лицо Эмори ожесточается, когда она вспоминает подслушанный накануне разговор об эксперименте Ниемы и о смерти, к которой он может привести. Нельзя позволять другу причинять вред кому бы то ни было, даже если друг считает себя правым.

Эмори вскакивает, полная решимости найти Ниему и отговорить ее от этого замысла, но ее останавливает мой голос.

– Хотя бы раз поверь, что Ниема действует в твоих интересах, – твердо говорю я.

– Но кто-то же может умереть.

– Кто-то и так умрет, – поправляю я. – И не один, а много. Произошло то, что неизбежно приведет к смерти. Ниема лишь пытается свести к минимуму жертвы, но, если ты будешь задерживать ее бессмысленными вопросами, ты только повысишь риск неудачи. Ты же знаешь ее. Все, что она делает, делается на благо деревни, даже если ты не понимаешь, в чем оно состоит.

– Умрут люди?! – восклицает Эмори и озирается с таким видом, точно они уже бьются в агонии на клумбах вокруг нее. – Кто? Их надо предупредить.

– В закрытой системе психология – это судьба, – говорю я. – Твои предупреждения не предотвратят надвигающуюся опасность, они только озлобят людей, и те будут страдать. Ниема понимает это лучше, чем ты.

У того, чей голос звучит в головах других с самого рождения, есть огромное преимущество – они начинают принимать его за свой собственный. Много лет подряд я заменяю Эмори совесть и здравый смысл. Она доверяет мне безоговорочно, потому что не понимает, насколько я чужая для нее.

– Ну же, – говорю я более мягко. – Скоро завтрак, а потом тебя ждут в школе.

– Я не пойду, – говорит она.

– Ты же обещала Ниеме.

– До того, как я узнала о ее планах, – отвечает Эмори. – Теперь я не смогу смотреть ей в глаза, зная, что она делает. Сначала мне нужно понять.

– Все объяснится сегодня вечером, – говорю я, уступая. – Я скажу ей, что ты придешь завтра.

По-прежнему встревоженная, Эмори поднимается по шаткой лестнице в свою комнату в общежитии. Там сыро, как в бане. Она не закрыла ставни на ночь, и все обои облеплены мотыльками, слетевшимися на свечу, которую она зажгла и не погасила вчера.

Эмори подходит к столику рядом с кроватью, где лежит детективный роман, который дала ей Ниема. В другое время ей бы уже не терпелось засесть за чтение, но после вчерашней ночи ей не по себе. Вымышленное убийство совсем не занимает, когда твой друг планирует совершить настоящее.

Она выдвигает ящик ночного столика, берет из него блокнот и огрызок карандаша. Перелистав страницы, исписанные вопросами, находит пустое место и пишет: «В чем заключается эксперимент Ниемы?», и ниже: «Что такое „пять, пять“?»

Подчеркнув несколько раз слово «эксперимент», она закрывает блокнот и бросает его вместе с карандашом в ящик.

Под кроватью Эмори хранятся четырнадцать таких блокнотов, от корки до корки заполненных вопросами, на которые она так и не получила ответов. Она записывает их столько, сколько себя помнит. Некоторые вопросы зачеркнуты – на них она нашла ответы сама, но список неотвеченных растет с каждым днем. Это перечень ее невежества.

– Ты знаешь все, что тебе нужно знать для счастья, – повторяю я фразу, которая стала нашей мантрой.

– Но я несчастлива, – возражает она.

– Ты недовольна, – поправляю я. – Ты и понятия не имеешь, что такое несчастье. Я надеюсь, ты никогда этого не узнаешь.

Опустошая карманы своего платья, Эмори достает записку, которую Ниема оставила у нее на животе. Она уже хочет бросить ее в ящик к блокноту, когда замечает слабые оттиски на бумаге. Это слова, отпечатавшиеся с предыдущей страницы. А вдруг они из того письма, которое Ниема вчера поспешно спрятала в свой ящик?

Эмори щурится, поднимая клочок к яркому солнечному свету, который льется в окно, и пытаясь разобрать слова. Нет, ничего не видно.

Она вспоминает прием, о котором читала в одной из книг об убийствах, и осторожно заштриховывает листочек карандашом. Проступает рваная цепочка непонятных слов.

раз я не могу контролировать… лучше… удерживать… Аби хотела… не смогла убить…

Эмори сдувает излишки карандашной пыли, надеясь сделать слова понятнее, но они такие же загадочные, как все на этом острове. Не выудив из записки ничего больше, она сдается и кладет ее в ящик стола.

Достав из шкафа светло-желтое платье и нижнее белье, Эмори бросает взгляд на соломенную шляпу, висящую на гвозде: нет, утро еще ранее, можно пока обойтись без нее. Ей нравится, когда утреннее солнышко пригревает ей шею.

Она оглядывает пустую комнату. Раньше с ней жили здесь Джек и Клара, но Джек погиб, а ее дочь в прошлом году переехала к Хуэй. Ей хотелось готовиться к экзаменам, не отвлекаясь на мать, которая то и дело заглядывает ей через плечо, называя новую причину, по которой ей не стоит становиться ученицей Теи.

Эмори вдруг чувствует себя такой одинокой.

Она кладет руку на нетронутую подушку дочери, вспоминая, какой Клара была в детстве. В те времена, когда любовь была простой, они сочиняли друг другу сказки на ночь, перед комендантским часом. Тогда они еще ладили. Смерть Джека как будто оборвала связь между ними, и с тех пор они медленно дрейфуют в разные стороны.

– Как у нее дела? – спрашивает она.

– Она будет дома сегодня днем.

– Можешь передать ей, что я скучаю по ней?

– Конечно, – отвечаю я.

Эмори относит свою чистую одежду вниз, в старые душевые, самое жуткое помещение в общежитии. Кафель здесь зацементирован плесенью, из стен торчат огрызки водяных труб, душевые головки съела ржавчина.

Куском жасминового мыла, которое варит Келвин, Эмори торопливо смывает вчерашнюю грязь ведром холодной воды.

Моясь, она думает о Матисе, и слезы капают в мыльную пену.

Отжав воду с волос, она одевается и выходит во двор, где на столах уже стоят свежие фрукты, апельсиновый сок и корзины с горячим хлебом, только что вынутым из духовки. Миски с медом, джемом и творогом накрыты марлей от мух.

Рядом с купальней для птиц стоит тележка, на ней лежит мертвый Матис. Эмори так потрясена, увидев его, что у нее перехватывает дыхание, но больше никто не реагирует. Все смеются и болтают, проходя мимо покойника, и, даже не взглянув на него, усаживаются за столы.

Похороны Матиса прошли вчера, и сам он насладился ими так же, как все остальные. То, что лежит теперь на тележке, – это всего лишь плоть, которая создает беспорядок. В подвале старого лазарета есть печь, которую топят дровами. Как только огонь достаточно разгорится, труп Матиса отвезут туда и сожгут.

Рядом с тележкой стоит Сет. Его лицо мрачно, взгляд отсутствующий, как будто он погружен в воспоминания. Однако все эмоции исчезают, когда он видит Эмори.

– Ты был с ним? – тихо спрашивает она отца.

– Мы заснули за разговором, – говорит он, изо всех сил стараясь скрыть горе. – Я только что привез его.

– Ему бы это понравилось. – Эмори морщит лоб. – Ты видел кого-нибудь еще вчера вечером? Мне показалось, я видела кого-то у ворот. Кто-то хотел поговорить с Матисом.

– Я был внизу, у залива, – отвечает Сет. – Я слышал голос, но не видел, кому он принадлежал. Но о чем бы они ни говорили, это расстроило его.

– Деда мало что могло расстроить, – удивленно отвечает Эмори. – Ты не знаешь, о чем у них шла речь?

– Понятия не имею. – Сет теребит ремешок сандалии, вытряхивая застрявший камешек. Он отчаянно хочет, чтобы вопросы закончились.

– Это наверняка есть на его кристалле памяти, – говорит Эмори и подходит к тележке, чтобы взять кристалл с шеи Матиса, и тут обнаруживает, что его нет. – Где он, Аби?

– Шнурок развязался, – говорю я, – и его кристалл памяти упал в океан вчера ночью.

Глаза Эмори расширяются, а Сет отчаянно вскрикивает. Он был готов к смерти отца, но не к тому, что его полностью вычеркнут из мира.

Эмори нежно трогает Сета за плечо, но тот словно каменеет от ее прикосновения, и она отдергивает руку.

Ее лицо становится таким же напряженным, как и мысли.

– Дед что, заходил в воду вчера ночью? – спрашивает она.

– Какое это может иметь значение? – сердито спрашивает Сет.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы люди теряли свой кристалл? – огрызается Эмори в ответ. – Тебе не кажется странным, что шнурок, который он носил всю жизнь, ни с того ни с сего развязался именно вчера и уплыл в океан, а с ним и единственный способ узнать, с кем он говорил напоследок?

Сет смотрит на дочь злыми, воспаленными глазами.

– Ты никогда не остановишься, да? – недоверчиво говорит он. – Ты просто не умеешь останавливаться. Ты будешь долдонить свои вопросы, не глядя, ранят они кого-нибудь или нет.

– Есть что-то странное…

– Нет, – говорит он, грозя ей пальцем. – Матис просил меня быть терпеливым с тобой, но мой колодец сух. Я не могу больше.

– Папа…

– Нет, – повторяет он, отшатываясь от дочери. – Мой отец умер, а тебе не терпится попинать его тело, чтобы удовлетворить свое жалкое любопытство. С меня хватит, Эмори. Держись от меня подальше.

Взявшись за ручки тележки, он толкает ее к лазарету, оставив Эмори стоять в одиночестве.

9

Наша художница Магдалина собирает своего сына Шерко в школу. Пеплос оказывается ему великоват, и она решает подшить его прямо на мальчике, а тот извивается, стонет и ерзает. Он уже почти четыре минуты стоит неподвижно – целая вечность для мальчишки.

Магдалина сдерживает раздражение, что легко сделать, когда держишь в зубах кусочек ткани. Утро началось неудачно: она обнаружила грязные следы, ведущие к двери, – видимо, Шерко забыл вытереть сандалии, когда вернулся вечером, но не признался.

Не в первый раз Магдалина задается вопросом, правильно ли она сделала, став матерью.

Заявление на родительство может подать любой житель деревни. Для этого им нужно обратиться ко мне, а я оцениваю их темперамент и пригодность и на основании этого принимаю решение. Родительство – слишком серьезное дело, чтобы полагаться на лучшие намерения, поэтому большинство заявок я отклоняю, а удовлетворительные кандидаты проходят затем тщательное обучение. Обычно это вселяет в избранных чувство гордости и уверенность в том, что они справятся со своей задачей. Но сегодня утром Магдалине трудно поддерживать в себе эту уверенность.

– Мама, – спрашивает Шерко голосом, в котором чувствуется готовность выплеснуть новую порцию раздражения.

– Да, – отвечает она, осторожно проталкивая кончик иглы сквозь ткань.

– Почему ты выпрямила картины?

– Я не выпрямляла, – рассеянно отвечает она.

Стены комнаты увешаны ее полотнами. Все они разного размера и тематики, выполнены маслом, акварелью, карандашами или из кусочков ткани. Пожалуй, единственное, что в них есть общего, – это что они всегда висят криво. Магдалина винит в этом сочетание ненадежных стен, гнутых гвоздей и шаткой головки молотка.

– Нет, выпрямила, – утверждает он, взволнованный своей правотой. – Смотри. Все висят прямо.

Ее взгляд скользит по стенам. Гляди-ка, и правда, все висят прямо. Магдалина оглядывается. Все до одной.

Ее сердце останавливается. Это уже не в первый раз. Он повторяет свою проделку уже несколько месяцев.

– Наверное, это Адиль, – рассуждает мальчик.

Магдалина застывает – она отвыкла слышать это имя. Адиль – ее дед, это он раньше выравнивал картины каждый вечер перед сном, говоря, что иначе ему будут сниться кошмары.

– Адилю запрещено возвращаться в деревню, – напряженно говорит она. – Ты это знаешь. Я даже не знаю, жив ли он.

– Почему его прогнали?

– Он… – Она замолкает, не в силах выразить свой стыд.

Адиль был учеником Теи, единственным, кто выжил после крушения лодки, в котором погиб муж Эмори. Его нашли через неделю после несчастного случая: он бродил один и не помнил ничего из происшедшего.

Сразу стало ясно – с ним что-то не так.

На него больше не действовал комендантский час, он не был ограничен в передвижениях, то есть мог в любое время отправиться в любую точку острова по собственному желанию. Его мучили ужасные головные боли, его сознание то прояснялось, то мутнело. То он шутил со своими друзьями, как всегда, а то кричал о гигантских дождевых червях и лицах, прижатых к стеклу. Просыпаясь по утрам, Магдалина обнаруживала, что дед всю ночь выцарапывал на стенах странные карты и имена погибших учеников.

Тея осмотрела его, но не нашла никакого объяснения этим эпизодам. А через месяц после крушения Адиль ворвался в класс Ниемы и напал на нее со скальпелем в руке, требуя, чтобы она откопала то, что похоронила.

Счастье, что рядом оказался Гефест.

Он спас Ниему, но Адиль бежал из деревни и больше не вернулся. Изгнание стало его наказанием.

Это случилось пять лет назад, а Магдалина все еще обижена за то, как с ним обошлись.

До гибели друзей ее дед был ученым, любознательным и вежливым со всеми. Он любил прекрасное и поощрял интерес Магдалины к искусству. Ничто не заставило бы его причинить боль Ниеме или хотя бы подумать об этом. Все изменило то крушение на море. Ее дед нуждался в уходе и заслужил сострадание, а не наказание и презрение. Магдалина искренне верит, что если бы дед напал на простого жителя деревни, а не на старейшину, то с ним обошлись бы по справедливости.

– Адиль скоро вернется? – настаивает Шерко, не обращая внимания на смущение матери.

Магдалина внимательно оглядывает картины и задумчиво качает головой.

– Его давно не было видно. Даже если он жив, я не уверена, что мы узнали бы его, войди он сюда сейчас.

10

К востоку от деревни Клара просыпается в вагоне поезда от звуков скрипки – ее лучшая подруга Хуэй разучивает новый концерт.

Я попросила ее сыграть сегодня перед всеми жителями деревни. Это выступление станет одним из тех решающих событий, которые должны произойти, чтобы мечта Ниемы об утопии воплотилась в реальность. Одна неверная нота, и будущее пойдет совсем иным путем.

– Ху-у, – жалобно стонет Клара, поворачиваясь к подруге спиной и не открывая глаз. – Ну я же только заснула.

Вчера вечером Хуэй уже играла этот концерт, и так прекрасно, что Клара легла спать, уверенная, что в жизни не слышала ничего лучше. Каждая нота словно уносила частичку ее души, рассеивая ее на атомы и даря их ветру, солнцу и океану. Но утром, когда позади долгая ночь, а впереди еще более долгий день, та же музыка вызывает у нее совсем другие ощущения.

– Ху… – снова начинает она, неохотно приоткрывая один глаз.

На время экспедиции ученики всегда освобождаются от комендантского часа, и это особенно радовало Клару, когда она покидала деревню три недели назад. С тех пор они каждый вечер сидят у походного костра, под яркой луной, и Тея говорит с ними как с равными. Однако в последнее время ранние подъемы стали такими мучительными для Клары, что уже не кажутся ей адекватной ценой за радость бодрствовать допоздна.

Она приподнимается на локте и хмуро смотрит на Хуэй, но та, закрыв глаза, самозабвенно водит смычком по струнам, с головой уйдя в музыку. У Хуэй короткие темные волосы, впалые щеки и длинный, как-то по птичьи изогнутый нос. Сейчас она вся покрыта царапинами и толстым слоем грязи. Струйки пота, текущие по ее лицу, оставляют светлые дорожки в грязи.

Уже три дня ни у кого из них не было возможности помыться, но, даже проводи они гигиенические процедуры каждый день, все равно недолго оставались бы чистыми. Тея учит их безопасно исследовать развалины и находить технологии, которые еще можно использовать. Их последний урок состоял в том, чтобы пройти через густой лес вдоль рельсов, тускло серебрящихся в сумеречной чаще. Рельсы привели их к древнему вагону, рассыпавшемуся от старости.

Опасаясь дождя, они развели костер и приготовили рагу из овощей, а Тея, как и каждую ночь, вызвала в их воображении образы прошлого: рассказала им, как поезда носились когда-то по острову, за считаные минуты доставляя ученых и грузы куда надо.

– Остров тогда целиком принадлежал Блэкхиту, – задумчиво произнесла она. – Лаборатории были под землей, в старом ядерном бункере, но свободное время мы проводили на поверхности, гуляли и плавали. До апокалипсиса тысячи людей работали здесь, с Ниемой, но, когда появился туман, почти все поспешили разъехаться по домам.

– А что стало с Блэкхитом? – спросила Клара.

Она знала, что лаборатории были утрачены, но как и почему, ей не объясняли.

– Он там же, где и был, – ответила Тея и топнула ногой по полу. – Его туннели пронизывают почти все восточное побережье острова, но туман просочился туда сквозь трещины в скальной породе. Однажды, глубокой ночью, нам пришлось бросить Блэкхит и бежать, наглухо закрыв за собой все двери, иначе туман проник бы и на остров. С тех пор под землей никто не был, но наши лаборатории наверняка так же герметично закрыты и сейчас, как в то мгновение, когда прозвучала тревога. Наше оборудование там, внизу, ждет нас. И наши незаконченные эксперименты тоже. Те, которые позволят нам развеять туман и уплыть с острова. Если бы мы только могли до них добраться.

Осознав всю глубину тоски, прозвучавшей в ее голосе, Тея смутилась, поспешно извинилась и пошла спать.

Скрипка в вагоне становится все громче, так что Клара закрывает уши ладонями и кричит:

– Хуэй!

Лопается струна, и музыка обрывается. Сосредоточенность на гладком лице Хуэй сменяется тревогой, и будущее незаметно меняет колею.

– Я разбудила тебя, – говорит она виновато.

– Меня разбудила скрипка, – уточняет Клара. – Хотя и не без твоего участия.

– Мне так жаль, – продолжает Хуэй. – Но у меня выступление сегодня вечером, а времени на подготовку совсем нет.

– Не беспокойся, ты же и так готова, – зевая, возражает Клара.

– Но я беспокоюсь.

– А ты не беспокойся, – говорит Клара, потягиваясь. – Ты же играла для нас по вечерам, ни одной ноты не пропускала.

– Это совсем другое. Вечером я буду играть этот концерт перед всей деревней. – Хуэй понижает голос. – Аби сказала мне, что придут старейшины, все.

– Ну и что? – отвечает Клара. – Тебя же все любят. Всегда. Какая разница, как ты играешь.

В тоне Клары слышна ревность, и она торопливо добавляет, чтобы скрыть смущение:

– У тебя все получится.

Хуэй переваривает услышанное, а Клара ругает себя за то, что выболтала свой секрет, который так давно и старательно скрывала.

В защиту Клары я скажу одно: любить Хуэй сложно. Ее дар сияет так ярко, что перед ним меркнут любые заслуги, и на это трудно не обижаться.

Хуже того, Хуэй научилась извлекать выгоду из своих способностей. Если бы не мое вмешательство, нашлись бы те, кто ухаживал бы за ее овощами, стирал ей одежду и бегал за ней, подбирая каждую оброненную ею мелочь. Я никогда не понимала, отчего люди благоговеют перед талантом, но это случается в каждом поколении.

– Ты права, – с облегчением говорит Хуэй. – Конечно, ты права. Как всегда. Спасибо, Клара. Что бы я без тебя делала?

– То же самое, только не так быстро, – отвечает Клара и, поворачиваясь с боку на бок, чувствует запах, который идет от ее тела. – Хоть бы поскорее помыться, – ворчит она.

– Точно, – соглашается Хуэй и протягивает ей кувшин с пробкой. – На вот пока, попей.

Клара вынимает пробку и подозрительно принюхивается. Три недели подряд они едят только вареные овощи и бульоны, так что ее желудок уже подумывает, не сбежать ли туда, где лучше кормят.

– Апельсиновый сок! – восклицает Клара. – Где ты его взяла?

– Тея нашла несколько деревьев неподалеку отсюда. Она выжала его сегодня утром.

– Тея была здесь?

– Мы мило поболтали.

– А я что, храпела?

– И пускала слюни, – радостно подтверждает Хуэй.

Клара стонет, закрыв руками лицо.

Тея пять лет не брала новых учеников и вдруг объявила, что проведет набор в марте. Заявки подали сорок три человека, и Ниема полгода обучала их математике, физике, биологии и инженерному делу. Больше половины кандидатов отсеялись из-за сложности занятий, и только девятнадцать дошли до октябрьских испытаний.

Два дня они разбирали и ремонтировали механизмы из старого мира, решали задачи и разрабатывали химические соединения.

Учитывая непростые отношения Теи с Эмори, все очень удивились, когда заявку на участие в испытаниях подала и Клара, и были прямо поражены, когда она их прошла. Таких вообще оказалось всего двое – Клара и Хуэй, они и стали новыми кандидатками. Надо отметить, что они были самыми молодыми участницами.

До сих пор Тея не сказала и не сделала ничего такого, чтобы Клара сочла, будто ей могут не доверять из-за матери, и все-таки она старается быть безупречной во всем, даже во сне.

– Я пошутила, – говорит Хуэй и радостно хлопает в ладоши. – Утром я вышла из вагона, чтобы пописать, а на обратном пути встретила Тею, и она дала мне этот кувшин. Но даже если бы она действительно зашла сюда, то тебе не о чем беспокоиться. Ты очень красиво спишь.

Клара краснеет и отпивает глоток сока. Чтобы скрыть смущение, она начинает проявлять живой интерес к окружающему.

– Расскажи ей о своих чувствах, – подсказываю я.

Но Клара игнорирует меня, как обычно. Жаль; если бы она набралась смелости, могла бы быть счастлива с Хуэй. В их случае мне даже не нужно моделировать будущее, чтобы увидеть это. Любовь – это просто: весь вопрос в том, что у человека уже есть и чего ему не хватает. Это как создать одну новую вещь, соединив вместе две сломанные.

Но Клара опять ушла в себя, замкнувшись, как раковина, и, скорее всего, упустила свой шанс, а другого у нее не будет. Наутро Хуэй, скорее всего, будет мертва, а Клара до конца своих дней будет мучиться оттого, что не сказала эти слова, и оттого, что все могло бы пойти иначе, решись она это сделать.

Не заметив этой исторической развилки, Клара вытирает с подбородка апельсиновый сок и оглядывает вагон, в котором они спали. Он большой и просторный, с поломанными поручнями и смятыми металлическими сиденьями. Сквозь пол давным-давно пробилась лиана. Ее стебель толщиной примерно с Клару так сильно давил на окна изнутри, что стекла выпали, а рамы выпучились наружу. Однако лиана какая-то странная: она светится изнутри, причем свет пульсирующий, ни на что не похожий. Стебель покрыт сотнями поперечных надрезов, как будто от топора. Но все надрезы неглубокие – скорее царапины.

Допив сок, Клара бродит по вагону, собирая свои вещи. Вообще-то, ученикам разрешается брать с собой в экспедицию лишь то, что они могут унести в одном заплечном рюкзаке, но у Клары талант – даже из минимума вещей она способна устроить полноценный беспорядок. Вот и теперь ее нож валяется под какими-то сорняками, повсюду разбросана ее запасная одежда, а записные книжки перекочевали в самые дальние уголки вагона.

– Ты видела имена? – спрашивает Хуэй, пока Клара шарит вокруг в поисках маленьких деревянных брусков для поделок.

– Какие имена?

– Они нацарапаны на металле вон там, под сиденьем, – отвечает Хуэй, укладывая свою любимую скрипку в футляр, обшитый шерстяной тканью. – Последняя группа учеников Теи. Там твой папа.

Клара взволнованно смотрит туда, куда показала Хуэй.

– Артур, Эмори, Тасмин, Кико, Рэйко, Джек, – читает она вслух. На имени отца ее голос теплеет.

Она проводит пальцем по неровным буквам имени «Джек», представляя себе отца, который вырезает их сосредоточенно, негромко напевая, как всегда за работой.

– Ему было тогда семнадцать лет, – говорю я. – Столько же, сколько тебе сейчас. Тея всегда приводит сюда новых учеников после испытания. Твой отец тогда впервые покинул деревню. Он так радовался, что Тее пришлось приказать ему успокоиться и не бегать повсюду. Твоя мама очень смутилась.

Мать – больная тема для Клары. В отличие от отца, который наполнял ее детство рассказами о своем ученичестве, Эмори очень редко упоминала об этом периоде своей жизни.

– Эмори продержалась шесть недель, а потом уволилась, – объясняю я. – Она ушла бы и раньше, если бы не твой отец.

«Похоже на правду», – думает Клара. В отличие от вспыльчивой матери, отец никогда не повышал голоса и не рубил сплеча. Он почти всегда улыбался, а когда переставал, то это значило, что кто-то поступил совсем неправильно.

Пять лет назад он и другие ученики погибли во время шторма. Клара до сих пор думает о нем каждый день.

Под именами она замечает еще надпись, скрытую сорняками. Она раздвигает их и читает:

«Если ты читаешь это, беги. Ниема похоронила нас. Она похоронит и тебя».

У Клары учащается пульс.

– Что это значит? – нервно спрашивает она.

– Это старая надпись, – отвечаю я. – Не стоит из-за нее тревожиться.

– Кого похоронила Ниема?

– Я же говорю тебе, не обращай внимания.

Моя уклончивость не помогает Кларе успокоиться, но ее отвлекает голос Теи, которая зовет их снаружи.

– Клара, Хуэй, на выход!

– Ты готова? – спрашивает Хуэй, поправляя рюкзак. – Птичку не забудь.

Клара опускает руку в карман и достает оттуда крошечного деревянного воробушка. Она рассеянно строгает их, когда думает, так что у нее в карманах их всегда не меньше десятка. Этих птичек она оставляет на память везде, где они делают остановки.

Положив воробья на скамейку, Клара выпрыгивает из руин вагона наружу, на яркое солнце. Из-под ее ног прыскает в разные стороны кроличье семейство, скрываясь в высокой траве. Потревоженные кузнечики смолкают, но тут же снова заводят свою песню, стрекозы вспархивают с травинок. Впереди Клара видит потухший вулкан, его вершина закрыта дымкой.

Земля суха, пыльные сосны дают скудную тень. Из-за обломков древней стены выглядывают оливковые и фиговые деревья – когда-то здесь были целые рощи. Теперь деревья одичали, а их измельчавшие плоды падают на землю, где их съедают животные.

Клара подумывает спросить у меня, в каком месте острова они находятся, но Тея хочет, чтобы география острова отложилась у них в памяти и в будущем они могли ориентироваться здесь без подсказок.

Клара вспоминает урок в школе, когда Ниема приподняла за середину заплесневелую коричневую простыню и объяснила, что это форма и цвет их острова, если смотреть на него сверху. В середине – вулкан, а это значит, что чем дальше от берега, тем круче и каменистее рельеф.

Путь с севера на юг вдоль побережья занимает два дня, и почти столько же нужно, чтобы пересечь остров с востока на запад, потому что идти приходится осторожно, иначе можно сломать ногу. К счастью, в глубине острова много старых козьих троп, которые сильно сокращают время в пути, если только знаешь, где они.

– Солнце слева от вулкана, – бормочет Клара. – Значит, мы на южном склоне.

Сердце подпрыгивает у нее в груди. Деревня лежит на юго-западном берегу, всего в нескольких часах ходьбы отсюда, но местность здесь почти непроходимая. Придется искать обходной путь.

Клара бросает взгляд на Тею, пытаясь угадать ее намерения. Старейшина смотрит на вершину вулкана, прикрыв глаза от солнца. Она чем-то похожа на окружающие их сосны – такая же худая и, кажется, почти такая же высокая. Ее темные волосы коротко обстрижены, голубые глаза смотрят проницательно, а на бледном лице с высокими скулами и острым подбородком нет ни одной заметной морщинки. Ее красота пугает. Она вызывает скорее трепет, чем восхищение.

Тее почти сто десять лет, и это удивляет Клару, ведь на вид она лишь немного старше Эмори.

– Козья тропа приведет нас на вершину вулкана, – говорит Тея, пальцем показывая маршрут. – Мы идем к кальдере. Ночью скончался Матис. – Она бросает на Клару взгляд, в котором нет ни сочувствия, ни жалости. – Тебе хватило времени оплакать его?

– Хватило, – говорит Клара, зная, что другого приемлемого ответа на этот вопрос не существует.

Хуэй сжимает ее руку в знак поддержки, но в этом нет надобности. Когда утонул Джек, Кларе было двенадцать, и она плакала целый год. Те слезы что-то изменили в ней. Она стала более отстраненной, чем раньше, и теперь легко приняла смерть прадеда.

– По нашему обычаю, место умершего займет ребенок, – продолжает Тея. – Наша задача – забрать его в кальдере и доставить его в деревню сегодня днем.

По телам Клары и Хуэй пробегает радостная дрожь. Появление нового ребенка – одно из самых волнующих событий в жизни деревни, но Тея всегда привозит детей одна. Никто в деревне не знает, откуда они берутся, а сами они ничего не помнят.

– На выполнение этого задания уйдет примерно шесть часов, а по дороге я буду проверять вас на предмет химических взаимодействий. – Тея потирает руки в редком для нее порыве энтузиазма. – Кто из вас начнет?

Тея идет вперед, за ней – Хуэй, а Клара едва плетется за ними, глядя в удаляющуюся спину Теи и думая о предупреждении, которое она нашла на стенке вагона.

– Она похоронила нас, она похоронит и тебя, – бормочет Клара, чувствуя, как по спине пробегает холодок страха.

Кто мог написать такие ужасные слова?

11

Сет идет по тенистой аллее между восточным крылом общежития и высокой стеной деревни. Каждая трещина в каменной кладке проросла здесь пучками розовой и белой бугенвиллеи, так что Сету приходится раздвигать перед собой цветочные гроздья, пугая бабочек, сидящих на лепестках.

– Ты нагрубил Эмори, – говорю я.

– Знаю, – признается он, успокоившись. – Но она выводит меня из себя. Так было всегда, еще девочкой она вечно задавала вопросы, на которые никто не мог ответить. Знает ведь, что ни к чему хорошему это не приведет, и все равно продолжает ковырять там, где ее не просят.

– Почему тебя это раздражает?

– Потому… – Он замолкает, впервые глубоко задумавшись об этом. «Потому что… это всегда хорошие вопросы», – мысленно признается себе он. Эмори вкладывает их тебе в голову, точно камешки, и они лишают тебя покоя. Вот почему у его дочери так мало друзей, думает он. Вот почему людям становится не по себе рядом с ней.

Вот почему ему самому становится не по себе. Он многого не хочет замечать.

Сет выходит во двор позади общежития, пустой в это время дня. Там находятся заброшенные склады и офисы, в которых все, кому нужно, устраивают себе мастерские. Здесь жители деревни варят мыло и бумагу, а еще перетирают огромные мешки куркумы и нарциссов, чтобы получить красители. Они ткут, шьют одежду и обувь, делают инструменты из старого железа и дерева, которые находят в лесах вокруг деревни.

Через несколько часов, когда все вернутся, в мастерских станет душно и жарко, а двор наполнится вонью химикатов, запахами травяных отваров, воска и крахмала.

Сет проходит сквозь решетчатую тень ажурной радарной башни и оказывается перед домиком из красного кирпича со сводчатой крышей и механическими часами, которые идут благодаря заботам Гефеста.

Сет заглядывает в открытую дверь, его глаза не сразу привыкают к полумраку. Шестеро ребятишек, сидя за партами, наблюдают за тем, как Ниема тычет пальцем в пластиковую карту мира.

Карта уже висела здесь, как болезненное напоминание об утраченном, когда Ниема открыла свою школу. Она выскребла с карты все, кроме их острова, и обвела его идеальным кругом, обозначив безопасную зону между ним и концом света.

– Мы никогда не узнаем, кто создал такое страшное оружие и почему пустил его в ход, но одно известно наверняка – туман застал человечество врасплох, – слышен ее знакомый хрипловатый голос. – У них не было планов на случай катастрофы такого масштаба. Укрытия, в которых можно было надеяться пережить ее, плюс достаточные запасы провизии были только у невероятно богатых людей, у других ничего такого не было. Детей не учили в школе основам выживания.

Ниема бросает нетерпеливый взгляд на часы, и это удивляет Сета. Она же любит вести уроки. Наверное, действительно случилось что-то важное, раз она так рассеянна.

Она снова обращается к детям, ее взгляд скользит по их восторженным лицам.

– Теперь кажется странным, что мы были настолько не готовы, – продолжает она наконец. – Человечество почти столетие стояло на краю пропасти, прежде чем наступил конец. Мы перерыли всю землю, почти исчерпав ее ресурсы, а изменение климата уничтожило пахотные земли и сузило жизненное пространство, что привело к массовым миграциям населения. В конечном счете мы сами уничтожили свое общество раньше, чем это сделала природа, но все так и так шло к одному.

Сет делает глубокий вдох, охваченный сильнейшей ностальгией. Он помнит этот урок с детства. Помнит горячность Ниемы, ее оскорбленный гнев, как огонь пронизывающий каждое ее слово.

Кто-то из детей поднимает руку.

– Да, Уильям, – говорит Ниема, указывая на него.

– Сколько людей жило на земле до тумана?

– Не счесть, – отвечает она. – Мы поддерживаем численность населения на нашем острове на уровне ста двадцати двух человек, потому что на большее нам не хватит ни земли, ни воды, но ресурсы человечества намного превосходили наши. Миллионы людей рождались каждый день в городах, каждый из которых был больше этого острова.

Дети удивленно воркуют, их воображение разыгралось.

Поднимается еще одна рука. Ниема кивает маленькой девочке.

– А почему они ссорились?

– Причина всегда находилась, – отвечает старейшина. – Разные общества, разные боги или цвет кожи, а иногда борьба шла так долго, что мы забывали, как ее остановить. Кто-то имел то, что было нужно нам, или мы думали, что кто-то хочет причинить нам вред. Были и циничные причины – например, наши лидеры могли думать, что война поможет им продлить свою власть.

– Но разве…

– Мы поднимаем руку, когда хотим что-то сказать, – перебивает Ниема мальчика.

Он поднимает руку, и выговор повисает в воздухе.

– Почему их не остановила Аби?

– Увы, тогда ее у нас просто не было, – говорит Ниема. – Каждый из нас был один на один со своими мыслями, и некому было заботиться о нас, некому было нам помочь. Но ты прав. Если бы с нами была Аби, ничего этого не случилось бы. Она удержала бы нас от худшего.

Ниема настойчиво повторяет эти слова, а дети пытаются представить себе, как выглядел бы сейчас их мир, если бы человечество смогло передать свою совесть кому-то другому. Поднимается еще одна рука.

– Да, Шерко?

– А когда Адиль вернется домой? – неожиданно спрашивает он. – Моя мама очень скучает по нему.

Ученики напрягаются, испуганные гневом, от которого на щеках Ниемы вспыхивают красные пятна.

– Адиль напал на меня, – отвечает она, беря себя в руки.

– Я знаю, но ведь Аби всегда советует нам прощать, – резонно замечает ребенок. – Адиля давно нет дома. Ты еще не простила его?

Мальчик смотрит на нее круглыми невинными глазами, его вопросы просты и бесхитростны. Гнев Ниемы испаряется, как туман под лучами солнца.

– Я стараюсь, – говорит она, проводя рукой по шраму на предплечье. – Твой прадед был агрессивным. Мы в деревне этого не терпим. Понимаешь?

– Нет, – признается Шерко.

– Вот и хорошо, – говорит Ниема с нежностью. – К сожалению, я живу на свете намного дольше тебя и за это время приобрела немало вредных привычек. Например, мне не так просто прощать, как тебе, но я стараюсь стать лучше.

Заметив в дверях Сета, Ниема поднимает один палец – значит, через минуту закончит.

Сет отходит в тень и, скрестив на груди руки, ждет, когда дети выбегут поиграть на солнце. Следом за ними выходит Ниема.

– Вернусь через час, – кричит она детям, когда те исчезают в направлении двора для прогулок.

– Как прошел урок? – спрашивает Сет.

– Кто-нибудь из них всегда делает что-то такое, что меня удивляет, – говорит она, собирая свои длинные седые волосы в пучок и закалывая их карандашом.

Сет видит, что Ниема устала. Ее воспаленные глаза обведены темными кругами, в каждом движении чувствуется непривычная тяжесть. Впервые в жизни ему кажется, что на нее давит возраст, вся эта вереница невидимых лет позади. Эмори права. Ниему что-то тревожит.

– А как ты себя чувствуешь? – спрашивает Ниема, которой становится не по себе от его пристального взгляда. – Странно было завтракать без Матиса сегодня утром.

– Мой отец прожил долгую жизнь, служа деревне, – машинально отвечает Сет. – Я горжусь им.

– Это же я, Сет, – говорит она тихо. – Мне-то ты можешь признаться, что тебе грустно.

– Пропал его кристалл памяти, – выпаливает вдруг он, и в каждом слове сквозит боль. – Аби говорит, что он утонул в океане.

– Правда? – напряженно отвечает Ниема. – Мне так жаль, это ужасно. Даже не представляю, каково тебе. – Она кладет руку на сердце. – Мы сами будем рассказывать его истории друг другу. Так мы сохраним его воспоминания живыми.

Он отворачивается, чтобы скрыть чувства, и вытирает слезы. Ниема ждет, не скажет ли он еще что-нибудь. Но Сет, как я уже говорила, лучше сделает вид, что никаких чувств не существует, чем станет говорить о них. Так же было, когда умерла его жена. Он неделями носил с собой ее камень, каждую свободную минуту переживая фрагменты их совместной жизни. В кругу друзей он притворялся, что с ним все в порядке. Он смеялся, шутил и работал, как всегда, как будто ничего не случилось.

Из этой колеи его выбила Эмори.

Однажды он увидел, как дочь бежит по двору, а ее непокорные кудряшки треплет ветер. Только Джудит умела укрощать эту огненную гриву, и напоминание об этом едва не разорвало ему сердце. Сет упал в обморок, а когда пришел в себя, то заплакал и не мог остановиться целый месяц.

– Я хочу, чтобы вечером ты отвез меня на маяк, – говорит Ниема, меняя тему разговора. – Мне нужно провести один эксперимент, очень срочный.

Сет мысленно вздыхает. У Ниемы есть личная лаборатория на маяке, в которой он никогда не был. Каждый раз, когда он привозит ее туда, она работает всю ночь, а он спит в лодке, а утром отвозит ее назад, в деревню. При этом он всегда просыпается с таким ощущением, будто кто-то стиснул его в кулаке и выжал, как лимон. Вчера он провел на пирсе всю ночь и сегодня надеялся выспаться в своей постели.

– Когда ты хочешь ехать?

– Перед комендантским часом. На ночь я тебя освобожу.

– Встретимся на пирсе, – соглашается он.

12

Голый Адиль сидит у ручья и точит камнем свой нож, поглядывая на лошадей, которые играют в грязи на берегу напротив. Бегущая вода холодит ему ноги, а его мысли витают где-то далеко. Он так исхудал, что стал похож на вязанку дров, обернутую простыней.

За пять лет изгнанничества он вдоль и поперек обшарил весь остров, останавливаясь лишь для того, чтобы посмотреть кристаллы с чужими воспоминаниями, которые находил в развалинах; на это у него уходило, как правило, несколько дней, после чего он возвращался из их яркого динамичного мира в свою убогую жизнь.

Он бы давно покончил со всем этим, если бы не его ненависть к старейшинам, особенно к Ниеме. Только надежда освободить когда-нибудь своих друзей от ее издевательств дает ему причину, чтобы жить. Эта надежда и отравляет, и поддерживает его.

Адиль пробует нож на большом пальце и, увидев кровь, довольный, бросает камень в ручей.

– Сегодня вечером Ниема едет на маяк, – звучит в его мыслях мой голос. – Я приготовила тебе лодку. Она в бухте, недалеко отсюда. Я хочу, чтобы ты взял ее и поехал туда и встретился там с Ниемой.

Он удивленно моргает, услышав это от меня.

Ниема хотела, чтобы его изгнание было полным, и запретила мне говорить с ним без крайней необходимости. За последние два дня это уже второе мое известие ему, что вдвое превышает количество наших контактов за предшествующие пять лет.

Адиль хочет ответить, но слова застревают у него в горле, отвыкшем говорить. Тогда он опускается на колени, лакает прямо из прохладного ручья и пробует снова.

– Ты знаешь, что я сделаю, если подойду к ней близко, – говорит он, откашливаясь на каждом слове.

– Я слышу все твои мысли, Адиль, – говорю я. – Я знаю, о чем ты мечтаешь. И еще я знаю, что это не бравада.

– Тогда почему ты хочешь, чтобы я оказался там? – подозрительно спрашивает он.

– Сегодня вечером Ниема планирует провести эксперимент, который, по ее мнению, должен обеспечить лучшее, более спокойное будущее. Шансы на успех невелики, зато неудача вызовет цепочку катастроф, которые уничтожат всех обитателей этого острова в течение шестидесяти одного часа.

Адиль берет нож и смотрит на кривое отражение своего лица в клинке. Его начинает бить сухой кашель, брызги крови падают на металл.

– То есть ты хочешь, чтобы я убил ее до начала эксперимента, да? – понимает он, вытирая большим пальцем кровь.

– Я не способна хотеть, – напоминаю я ему. – Я создана, чтобы выполнять правила Ниемы, а ее правила требуют, чтобы я защищала человечество от любой угрозы.

– Даже если эта угроза исходит от самой Ниемы?

– Даже если эта угроза исходит от самой Ниемы, – подтверждаю я.

13

Клара бросается вперед и ловит Хуэй за руку, когда камни уже катятся у той из-под ног и с грохотом осыпаются с крутого обрыва слева от них. Крепко обнявшись и спрятав лица на плече друг у друга, подруги слушают звуки камнепада, а когда все стихает, обе нервно окидывают взглядом бескрайнюю равнину, которая лежит далеко внизу, словно лоскутное одеяло.

– Нет, – говорит Хуэй, качает головой и снова отводит взгляд от открывшейся им картины.

Хуэй никогда еще не бывала выше третьего этажа общежития и не знала, что она, оказывается, очень не любит высоту.

Кальдера уже рядом, но козья тропа здесь круче, чем в других местах, а почва очень коварна. Тея уже ушла вперед и почти растаяла в мареве, дрожащем над горячими камнями, а Хуэй и Клара все копошатся позади нее. Солнце едва перевалило за полдень, и сейчас самое жаркое время дня. Кажется, что их покрытую волдырями кожу отделяют от раскаленного светила считаные дюймы, а единственная на всю округу тень – лишь та, которая тянется по пятам за ними.

Клара, впрочем, справляется, а вот Хуэй тяжело дышит и едва переставляет ноги. Ей нужен отдых, но она стесняется попросить об этом Тею. Я предлагаю замолвить за нее словечко, но Хуэй отказывается. Обычно я не обращаю внимания на подобные мелочи, но пульс у Хуэй нормальный – с учетом нагрузки, – сердцебиение ровное, дыхание незатрудненное. Мне вменено в обязанность наблюдать за самочувствием жителей деревни, но, пока прямой угрозы здоровью нет, я позволяю им поступать по-своему.

– Ну как, лучше? – спрашивает Клара подругу и, лишь убедившись, что та твердо стоит на ногах, отпускает ее руку.

– Ненавижу высоту, – отвечает Хуэй.

– Понятно, – соглашается Клара и протягивает Хуэй фляжку с водой.

Та отказывается:

– Мы и так отстали.

– Ну и что, мы же знаем, где вулкан, – с готовностью отвечает Клара. – Переведи дух. Когда придем, тогда и придем.

Хуэй с благодарностью принимает фляжку из рук подруги и делает глоток. Тепловатая вода течет у нее по подбородку.

Пока она пьет, Клара оглядывает участок под ними в поисках вагона, в котором они провели ночь, но тот словно растворился в коричневых и зеленых оттенках земли и леса. Между ними и лесом кружит орел, поднимаясь в том же восходящем теплом потоке, который обдувает сейчас лицо Клары.

Она сияет от восторга, у нее кружится голова от всего, что с ней происходит.

Всю свою жизнь она просыпалась в деревне и засыпала в деревне, даже не подозревая, что может быть по-другому. Но за последние дни она увидела темные леса и золотые пляжи, шахты, полные летучих мышей, и песчаные бухты, где резвятся дельфины.

Клара узнала, что в местной флоре есть растения, которые можно применять как лекарства почти от всех болезней, известных жителям деревни, и научилась правильно собирать их, а еще вправлять сломанные кости, переливать кровь и обрабатывать ожоги. Всему этому их учила Тея. Она же показала им, как с помощью портативных генераторов, работающих от солнечных батарей, можно временно привести в действие древние механизмы и как прочесть странные символы, возникающие на их потрескавшихся черных экранах.

Никогда в жизни Клара еще не была так счастлива. Жаль только, что пришлось поссориться с матерью, чтобы попасть сюда. Стоило Эмори узнать, что ее дочь проходит испытания, как она начала делать все возможное, чтобы свести на нет ее шансы, даже публично обвинила Тею в смерти отца Клары. Это было унизительно.

– Она скучает по тебе, – мысленно говорю ей я.

– Я тоже по ней скучаю, – признается она. – Но мне хочется, чтобы она не мешала мне… Вот папа меня понял бы. Он бы знал, почему я хочу быть здесь.

– Он был бы сейчас рядом с тобой, – соглашаюсь я.

Больше всего на свете Джек хотел, чтобы дочь пошла по его стопам и стала ученицей Теи. Он мечтал о таких мгновениях, как это. Он так сильно этого хотел, что даже готов был скандалить с Эмори, лишь бы добиться своего.

– Почему ты так спокойна? – раздается за ее спиной голос Хуэй. – Разве тебе не страшно?

Клара осознает, что стоит на самом краю обрыва: пальцы ее ног висят в воздухе, ветер треплет одежду. Ее сердце бешено колотится, кровь бурлит в жилах.

Она такая всю жизнь: всегда ныряла глубже и плыла дальше, чем все ее друзья. Если рядом оказывалась скала или дерево, Клара успевала подняться до половины, пока остальные думали, лезть им туда или нет. Вот и теперь она так смело шагает по самым темным туннелям, словно различает в них невидимый для других свет.

Даже Тея похвалила Клару за смелость, а она раздает комплименты не чаще, чем луна – апельсины.

– Когда утонул отец, я не хотела даже подходить к морю, так я его боялась, – говорит она, наклоняясь вперед, чтобы вглядеться в далекую землю. – Мама дала мне побояться пару недель, а потом привела меня на пирс, прямо к воде, и сказала, что все, чего мы боимся, рано или поздно находит нас, так что нет смысла пытаться убежать от этого. Мы провели с ней на пирсе целый час, а под конец она заставила меня прыгнуть в воду вместе с ней.

– Наверное, это сработало, – восхищенно говорит Хуэй. – И теперь ты ничего не боишься.

– Конечно боюсь, – отвечает Клара. – Но все равно прыгаю.

Поднявшись по тропе к кратеру, они находят там Тею и озадаченную козу, которые ждут их у стеклянной двери, врезанной прямо в камень. Из-за двери сочатся струйки пара, которые почти скрывают ее из виду. Коза объедает молодое деревце, внимательно наблюдая за ними. Клара дружески похлопывает животное по спине, и с пушистой шерсти слетает пыльца.

Тея нажимает зеленую кнопку, дверь открывается, и в лицо путникам ударяет влажный воздух. Голая скала остается позади, когда они переступают порог и оказываются в густом лесу с яркими цветами и зеленеющими деревьями, под просторным стеклянным куполом, который поддерживает ажурная металлическая решетка. Воздух так насыщен влагой, что проходит время, прежде чем их глаза начинают различать что-либо в потрясающем разнообразии расцветок и форм вокруг.

– Добро пожаловать в сад кальдеры, – говорит Тея, поводя рукой вокруг себя. – Все, что находится под этим куполом, создано учеными Блэкхита, в том числе птицы и насекомые. Именно из этих растений и существ мы извлекаем соединения, необходимые для создания наиболее совершенных лекарств, а также для проведения опытов.

И она вытирает со лба пот. Футболка и шорты на ней промокли насквозь, но она держится с таким достоинством, что ученицы не обращают на это внимания.

– Сейчас я возьму ребенка, – говорит она. – А вы ступайте пока на станцию канатной дороги и ждите меня там. На станцию ведет вот эта тропа вдоль левой стены сада. Пока будете идти, составьте, пожалуйста, каталог из пяти разных растений, отметив по одной уникальной особенности каждого, и обоснуйте свое предположение о том, как эта особенность связана с его адаптацией.

И Тея исчезает в лесу, оставив Клару и Хуэй нюхать цветы и растирать в пальцах лепестки, дивясь былым достижениям человечества.

По дороге они видят птиц, которые опускают хоботки в трубчатые цветы, и странных существ, которые скачут в подлеске, а на спинах у них покачиваются мешки с яйцами. С потолка свисают луковичные растения, выделяющие странную желтую пыльцу, которая густыми каплями оседает на волосах и плечах Клары и Хуэй.

– Что это такое? – спрашивает Клара, протягивая ладонь.

– Питательные вещества для других растений, – объясняю я. – Этот сад – замкнутая экосистема. Все, что здесь живет, питается тем, что производят соседи, и само кормит кого-то.

Клара с удивлением разглядывает цветы, отвлекаясь то на бабочек, то на птиц, то на снующих тут и там насекомых, то на странные деревья необычных расцветок.

– Как ты думаешь, где держат детей? – спрашивает Хуэй подругу, с тоской глядя на деревья.

– Понятия не имею, – пожимает плечами Клара.

– Как ты думаешь, почему нам не разрешают их видеть?

– Если бы Тея считала, что мы должны их увидеть, она бы взяла нас с собой, – коротко отвечает Клара.

Над ними начинают петь птицы, и красота их голосов тут же привлекает внимание Хуэй. Она замирает на месте, подергивая пальцами так, словно хочет воспроизвести их пение на скрипке, но птицы улетают. Потрясенная юная музыкантша смотрит им вслед, и тут песня снова раздается где-то в глубине сада. Хуэй, забыв обо всем, устремляется туда.

– Куда ты? – спрашивает ее Клара.

– Хочу послушать, – отвечает Хуэй, пробираясь сквозь заросли.

– Тея же сказала нам идти к канатной дороге, – возмущается Клара.

– Я недалеко, – говорит Хуэй, едва слыша подругу.

Клара ворчит, но не спорит. Она понимает, что Хуэй больше не с ней. Мир стал для нее плавильным котлом вдохновения, из которого потом выйдет нечто завораживающе-прекрасное. Значит, теперь для Клары главное – не дать подруге прыгнуть с горы, если той захочется послушать, как станет свистеть вокруг нее ветер, пока она будет лететь вниз.

С каждым шагом листва становится все гуще, а движения Хуэй – все непредсказуемее. Из-за резкой смены направления Клара теряет ориентацию.

Ее внимание привлекает крылатая белка с антеннами, которая зависла в воздухе, стараясь притянуть чашечку цветка к своему рту. Ощутив чужой взгляд, белка перестает кормиться и смотрит на Клару стеклянными глазами.

Секунду они смотрят друг на друга.

Антенны белки подрагивают. Она навостряет уши.

Из подлеска выскакивает змея и вонзает клыки в спину белки.

Пораженная, Клара отскакивает, а змея распяливает пасть и заглатывает бьющееся в конвульсиях существо целиком. Несколько минут девушка с ужасом наблюдает, как змея сначала натягивается на добычу, потом укладывает ее внутри себя и, наконец, сытая, скрывается в кустах.

Когда Клара оглядывается, Хуэй нигде не видно.

– Хуэй! – кричит она, но тщетно.

Влага, конденсируясь, выпадает на листву мелким дождем, но сад из чудесного становится чужим и враждебным.

Как и все, кто вырос в деревне, Клара не знает, что такое одиночество. Первое, что она помнит, – это мой голос, который зазвучал в ее голове в самом начале, а потом ее всегда окружали любовь и смех. Теперь Клара понимает, что она впервые в жизни не видит ни одного доброго лица вокруг.

– Все в порядке, – успокаиваю я ее. – Здесь, наверху, тебе ничто не может навредить.

– Даже змея?

– Змея наелась, – говорю я.

– В какую сторону пошла Хуэй? – спрашивает Клара напряженным голосом.

– Прямо, – отвечаю я. – Иди и услышишь, как она поет.

Клара углубляется в сад, с каждым шагом уходя все дальше от подруги, которая на самом деле находится в тридцати шагах слева от нее. Но если мы хотим, чтобы эта неделя не стала последней для острова, Клару надо изолировать от Хуэй не менее чем на пять минут. Таков хрупкий каркас событий, на которых зиждется будущее. Если хотя бы один элемент окажется не на своем месте, каркас рухнет и раздавит всех нас.

Клара раздвигает ветки, двигаясь быстро, чтобы убежать от страха, который, как ей кажется, подкрадывается к ней сзади.

– Ты уверена, что Хуэй здесь? – спрашивает она, переходя ручей вброд.

В густой листве позади нее раздается пронзительный крик, но тут же обрывается.

Клара вертит головой, пытаясь найти источник звука, но он как будто шел отовсюду сразу.

– Ху? – кричит она, бросаясь обратно тем же путем, каким пришла. – Ху!

Корни цепляются ей за ноги, шипы впиваются в лицо, оставляя на нем мелкие капельки крови. Она выбегает на поляну, вытирает мокрый лоб.

– Аби… где…

Тяжелая рука ложится ей на плечо.

Резко обернувшись, она видит Гефеста. Тот, возвышаясь над Кларой, держит в руках странное коническое приспособление, из которого торчат длинные антенны. Клара испуганно отскакивает, спотыкается и падает на мягкое место. Падение причиняет ей острую боль.

– Тебя не должно здесь быть, – заявляет он басом.

Из-за спины Гефеста появляется Тея, к ее ноге жмется маленький мальчик. У него светлые волосы, взъерошенные и мокрые, а карие глаза, хотя и широко раскрытые, смотрят как сквозь туман. На мальчике белоснежное одеяние, местами мокрое. На вид ему лет восемь – это возраст, в котором в деревне появляются дети.

Лицо его странно пустое.

Всего в футе от Клары стоит под деревом Хуэй, держит на вытянутых руках маленькую металлическую коробочку и безудержно дрожит. Голова у нее опущена.

– Что случилось? – спрашивает ее Клара.

– Я не велела вам идти сюда, – перебивает Тея.

– Я слышала крик.

– С нашим юным другом случилась небольшая неприятность, – говорит Тея, указывая на окровавленную повязку на предплечье мальчика. – Я обработала его рану, и мы готовы продолжать наше путешествие.

Клара бросает взгляд на повязку, понимая, что она слышала не мальчика.

– Это кричала Хуэй, я слышала ее голос.

– Ты ошибаешься.

Клара каменеет. Ей не верится, что Тея может говорить неправду, тем более так нагло. Обычно если она не хочет что-то говорить Кларе, то просто игнорирует ее вопрос или переводит разговор на другую тему.

Клара переводит взгляд на Хуэй, надеясь, что та поддержит ее, но она лишь опускает глаза.

– Как ты? – спрашивает она.

– С ней все в порядке, – нетерпеливо перебивает Тея. – Со мной все в порядке. С мальчиком все в порядке. Хватит вопросов. Нашему юному другу пора знакомиться с родителями, а то будет поздно.

14

Гефест убирает с пути Теи низко висящую ветку. Она и мальчик проходят, Гефест отпускает ветку, и та с треском летит прямо в лицо Кларе, которая едва успевает увернуться.

Она бросает сердитый взгляд на Гефеста, но тот ничего не замечает. Он не нарочно. Наверное, он просто забыл, что она идет следом.

– Осторожнее, Гефест! – говорит Тея и через плечо указывает большим пальцем на Клару и Хуэй, которые плетутся за ними.

Он бросает на них равнодушный взгляд, в котором не видно желания извиниться.

Клара испуганно мешкает. Она никогда еще не была рядом с Гефестом и теперь чувствует себя так, словно подошла к самому подножию горы, которую раньше видела только издали. Гефест на целую голову выше Теи, все его тело – одни сплошные мышцы; его огромные плечи облепляет пыльца, которую вырабатывают лианы, свисающие со стоек на потолке.

Но главное, что отличает Гефеста от жителей деревни, – это не телосложение, а глаза. Они совсем чужие – лишенные искры, света. Человечности. Они похожи на глубокие провалы, на дне которых копошится что-то страшное.

– Я не видела тебя несколько недель, чем ты занимался? – нежно спрашивает у него Тея. Так нежно она не говорит ни с Кларой и ни с кем другим.

Старейшины идут рядом, их разделяет всего дюйм. Тея, как всегда, держит спину прямо и голову несет гордо, зато Гефест согнул плечи и склонил голову так, чтобы ей не приходилось вытягивать шею, глядя на него снизу вверх. От их любви друг к другу, кажется, даже воздух вибрирует.

– Мать просила меня проверить купол, нет ли в нем трещин, – говорит он, приподнимая странное приспособление, которое несет в руке. – С помощью вот этой штуки. – И он с детской гордостью добавляет: – Я сам ее сделал.

Из-за их спин Клара видит беспорядочное переплетение проводов и мигающих лампочек. Тея как-то сказала ей, что до тумана Гефест был биологом, а после конца света освоил инженерное дело. Если бы не его мастерство, у них вообще не было бы технологий. Большая часть оборудования осталась в запертом наглухо Блэкхите, но Гефест сумел склепать кое-какие приборы из деталей, которые насобирал по всему острову.

– Почему ее беспокоит купол? – спрашивает Тея, бросая тревожный взгляд на купол над ними. – С ним что-то не так?

Купол должен стать последним убежищем для островитян в том случае, если туман прорвет защитный барьер, но сооружению уже больше ста лет, а чинить его нечем – материалов нет.

– Да нет, я ничего такого не заметил, – говорит Гефест. – Наверное, мать просто хочет занять меня чем-нибудь. Она считает, что моим мозгам полезно иметь цель.

Тея понимающе кивает.

Туман обессмыслил почти все научные исследования на острове. Одни ученые опустили руки сразу, другие продержались еще немного, но все равно сдались. Остались только Гефест и Тея – они терпят, потому что верят: у них есть будущее. Тея каждый день корпит в своей лаборатории, шаг за шагом продвигаясь к восстановлению Блэкхита, а Гефест, как всегда, служит матери.

Пока он нужен Ниеме, ему и в голову не придет бросить науку.

Видя, что старейшины заняты друг другом, Клара подходит к Хуэй, которая держит металлическую коробку. Коробка размером с дыню, сильно помятая, с небольшой крышкой. Клара не знает ни что в ней, ни откуда она у Хуэй.

– Я знаю, это ты кричала, – вполголоса говорит Клара подруге. – С тобой все в порядке? Что случилось?

Хуэй бросает на нее быстрый взгляд, но тут же снова опускает глаза. Она молчит с тех пор, как все вышли на просеку.

– Почему ты не хочешь поговорить со мной? – настаивает Клара. – Я что-то не так сделала?

Хуэй наконец смотрит прямо на Клару. Вид у нее потрясенный и какой-то пристыженный, как будто она очень хочет оказаться где-нибудь подальше от этого места. Помотав головой, она ускоряет шаг, оставляя подругу удивленно стоять на месте.

– Что с ней не так? – мысленно спрашивает у меня Клара. – Почему она такая?

– Ты же знаешь, я не могу делиться с тобой ее мыслями, – отвечаю я. – Завтра с ней все будет в порядке. Это просто шок, и ничего больше. От того, что ты будешь приставать к ней с вопросами, ничего не изменится.

Стеклянная дверь распахивается перед ними, и вся компания оказывается на станции канатной дороги, расположенной на вершине вулкана. Поскрипывает, покачиваясь на кабеле, кабинка, шестеренки, приводящие ее в движение, блестят от свежей смазки.

Тея окидывает конструкцию придирчивым взглядом, и не зря. Эту дорогу более двухсот лет назад построило давно забытое правительство, которое планировало превратить остров и бывшую военно-морскую базу на нем в аттракцион для туристов. Но дорога больше ста лет стояла заброшенной, о чем свидетельствуют облупившаяся краска и ржавчина на кабине и металлических опорах.

Мы отремонтировали ее, как могли, но она все равно то и дело ломается, и каждую вторую-третью поездку кто-нибудь повисает на половине пути в ожидании помощи.

– Надо осмотреть каждую деталь этого механизма, – говорит Тея, и ветер треплет ее грязную футболку.

– Что искать? – спрашивает Клара, опускаясь на четвереньки и заглядывая под дно кабины.

– Любое указание на то, что мы можем разбиться насмерть сразу после начала движения, – коротко отвечает Тея.

– Как оно выглядит?

– Надеюсь, что мы поймем, если увидим.

– Все не так плохо, – заявляет Гефест уверенно и первым ступает на борт. – А если какой-то непорядок и есть, мы все равно ничего не можем с ним сделать. Так что давайте заходите.

Но Тее от этого не легче. Она терпеть не может канатную дорогу и обычно выбирает другой путь, какой угодно. Но прямого пути из кальдеры в деревню нет, а козья тропа, по которой они добрались сюда, слишком трудна для маленького мальчика.

Тяжело вздохнув, Тея жестом приглашает своих учениц садиться.

Оставив на платформе деревянную птичку, Клара заскакивает внутрь и сразу видит Гефеста, который развалился на заднем сиденье, скрестив толстые руки на огромной груди. Хуэй сидит на полу, спиной к стенке кабинки, обхватив колени руками, рядом с ней стоит металлическая коробка.

Малыш стоит у окна и заглядывает за край. Чем дальше остается сад, тем активнее делается ребенок, как будто пробуждается.

Тея закрывает за ними дверцу кабинки, высовывает руку в окно и дергает за рычаг пуска. Кабинка вздрагивает, с визгом срывается с места и отъезжает от станции.

Клара и мальчик смеются от восторга, глядя вниз, на далекую деревню. Отсюда она похожа на игрушечный форт у подножия вулкана, сложенный из покосившихся кубиков и опоясанный крошечной стеной. В бухте блестит океан, серый бетонный пирс едва различим на фоне ярко-голубой воды.

Блуждающий взгляд мальчика упирается в стену из черного тумана, которая окружает остров. Поняв, куда он смотрит, Клара вздрагивает и отворачивается. Жители деревни не глядят на край света. Они приучили себя не замечать его, как раньше люди могли не замечать собаку, рычащую за забором.

Сзади жалобно стонет Хуэй. Она зажмурилась и свесила голову между колен. Ее тошнит.

Спуск идет четыре минуты, земля с каждой секундой приближается, и вот кабинка уже проскальзывает через пролом в стене деревни и замирает у платформы нижней станции.

Собрав вещи, путешественники выходят наружу. У станции уже собрались жители деревни, они встречают ребенка.

Впереди всех стоят те двое, кого я выбрала на роль родителей мальчика. Они нервничают. Толпа притихает, когда мальчик отходит от Теи и делает шаг к тем двоим.

– Я Бен, – говорит он и протягивает им руку.

Его мать разражается слезами и тут же подхватывает его на руки, разбрасывая пыльцу. Его отец заключает в объятия их обоих, чем вызывает бурные аплодисменты толпы. Жители деревни забрасывают счастливых родителей цветными порошками, отчего все вокруг становится фиолетовым, желтым, синим и красным. Увлекая за собой семью, жители деревни гурьбой возвращаются во двор для прогулок, где уже готов праздничный стол с пирожками, панакотой и другими лакомствами. Теперь они будут танцевать, петь, есть и купаться до позднего вечера.

Дождавшись, когда скроется толпа, Гефест спускается на землю.

– Не возражаешь, если я оставлю это в твоей лаборатории? – спрашивает он Тею, постукивая по приспособлению, которое привез из кальдеры.

– Нет, конечно, – отвечает она. – Что ты делаешь сегодня днем? Надо же наверстывать упущенное. У меня есть немного пойла, которое почти как водка. Его можно разбавить.

– Мать просила меня забежать на маяк, – говорит он. – Вернусь, и сразу к тебе.

– Отлично, – отвечает она.

Тея смотрит ему вслед и озабоченно вздыхает.

– На сегодня все, – говорит она ученицам, а сама все еще думает о Гефесте. – Коробку отдай мне.

Хуэй с явным облегчением протягивает старейшине свою ношу и идет к общежитию.

Клара тоже хочет пойти за ней, но тут замечает Эмори, которая ждет ее во дворе, в полном одиночестве. Мать стоит неподвижно, сцепив перед собой руки, на ее лице написана надежда.

Сердце Клары подпрыгивает и падает. Несмотря на все их разногласия, эти три недели она скучала по матери.

– Аби? – мысленно спрашивает она, глядя поверх голов уходящих на веснушчатое лицо и копну непокорных каштановых локонов матери.

– Да, Клара.

– Как по-твоему, она передумала? Если я пойду к ней сейчас, примет она мой выбор?

– Нет, – допускаю я.

– Мы опять будем ругаться?

– Сейчас, может быть, нет, но потом будете.

– Я так и думала, – бормочет девушка устало.

Тея наблюдает за ней, ее голубые глаза сияют на солнце. Что бы о ней ни думали другие, глаза Теи обладают удивительной способностью становиться то ледяными, то теплыми в зависимости от ситуации. Прямо сейчас они выражают заботу о юной ученице.

– Я чувствую, ты не готова к счастливому воссоединению с родительницей, – понимающе говорит она.

– Может быть, у тебя есть для меня какая-нибудь срочная работа?

– Работа всегда есть, Клара. – Из складок одежды она вынимает пузырек с красной жидкостью и протягивает его Кларе. – Это кровь мальчика. Нужно сделать анализ.

Клара берет пузырек, глядя, как он сверкает на свету.

– С ним что-то не так?

– Все так, просто немного странно, – отвечает она. – Прими ванну и сразу приходи ко мне в лабораторию. А я пока скажу твоей маме, что ты еще не закончила.

– Спасибо.

– Не за что, малышка.

Клара виновато опускает голову и идет со станции прямиком в лабораторию, а ее мать остается стоять во дворе.

15

– Это неразумно, – предупреждаю я Ниему, когда та выходит из тенистой школы и через прожаренный солнцем задний двор идет к лаборатории Теи. – Не важно, что ты собираешься ей сказать, она все равно тебя не простит.

– Чем бы ни завершился мой сегодняшний эксперимент, потом Тея все равно откажется со мной разговаривать, – отвечает она, опуская глаза от свирепого солнца. – Так что надо снять с себя эту ношу, пока у меня еще есть шанс.

В воздухе еще стоит пыль, поднятая жителями деревни, которые только что прошли здесь с ребенком. Ниема прикрывает рукавом рот, чувствуя, как пыль уже покрывает ей кожу.

Это единственная проблема жизни в деревне. Здесь она никогда не чувствует себя чистой. В Блэкхите все было стерильно и аккуратно. Душ принимали дважды в день: утром и вечером. Каждый день – чистая одежда, выглаженная, без складок. Ощущение чистоты – единственное, чего ей по-настоящему не хватает из прошлой жизни.

С прогулочного двора несутся радостные крики, а затем и первые звуки песни. Значит, там скоро подадут еду, думает Ниема. Ей жаль, что приходится пропускать торжественный момент, но она слишком нервничает, чтобы идти к людям.

Она получила от Гефеста сообщение, что кандидат для эксперимента готов, а значит, она сможет привести свой план в действие уже сегодня. К завтрашнему утру у нее будет то, о чем раньше никто и мечтать не смел: средство, которое позволит избавить человечество от его несовершенств, коренным образом изменив его природу. Она заложит основы идеального человечества. Утопия станет реальностью, и все благодаря ее настойчивости и уму.

– Или, наоборот, исчезнет навсегда, – говорю я.

– Я и не подозревала, что создала такую пессимистку, – раздраженно отвечает Ниема на мой отказ аплодировать ее грезам наяву.

Ниема – великий ученый, но она самонадеянна, как все гении. Ей никогда не приходилось отступать перед неразрешимыми задачами, и потому она не представляет, что в науке что-то может пойти не так, как ей нужно. Ее жизнь всегда была полна света, и она считает, что так будет всегда.

Четыре ступеньки ведут в лабораторию Теи, которую Ниема всегда считала одним из самых красивых помещений в деревне. Когда-то здесь была столовая: зеленый кафель до сих пор покрывает стены, а колонны из кованого железа поддерживают мезонин – эта роскошь особенно удивительна в таком месте, которое строилось, чтобы наводить страх, а отнюдь не восхищать.

По старым столам и каталкам расставлено тринадцать научных приборов, толстые черные провода от них тянутся по полу.

Эту лабораторию построил для Теи Гефест, когда они потеряли Блэкхит. Он боялся, что она сойдет с ума, если останется без своей работы. Большую часть ее нынешнего оборудования он собрал из того, что нашел в заброшенном госпитале на северном берегу острова.

Устройство этой лаборатории стало настоящим подвигом Гефеста, одним из немногих его поступков, которыми гордится мать.

Тея сидит, склонившись над микроскопом, но, услышав шаги Ниемы, поднимает голову.

Ниема, увидев Тею, морщит нос. Футболка и шорты молодой женщины в грязи, лицо перепачкано, темные волосы взъерошены. Пыльца из сада кальдеры покрывает ее с головы до ног, а она, похоже, даже не замечает.

Она всегда была такой. Насколько Ниема может судить, для Теи важна только работа; все остальное, даже аморальные поступки, не имеет для нее ровно никакого значения. Конечно, будь Тея иной, она бы не получила докторскую степень в четырнадцать, а Ниема не взяла бы подростка на работу в самую престижную научную лабораторию мира. Только Тея способна провести три недели в лесу и, вернувшись, тут же взяться за работу, даже не приняв душ.

Какое-то время две женщины смотрят друг на друга молча, причем Тея молчит от удивления. Ни та ни другая уже не помнят, когда Ниема в последний раз переступала порог этой лаборатории. Они почти не разговаривают, только передают друг другу сообщения через меня.

– Твой образец там, – говорит Тея, показывая на металлическую коробку, которую привезла Хуэй.

Ниема стоит на пороге, неловко ломая руки.

Она столько раз продумывала про себя этот разговор и все равно не знает, с чего начать. Издержка постоянной правоты: тем, кто всегда прав, незачем просить прощения, и они просто не знают, как это делается.

– Я пришла… Я хотела… – Она запинается и краснеет. – Я знаю, ты думаешь, что я предала тебя и что…

– Не надо, – бормочет Тея, понимая, к чему все идет.

Ниема не слышит. Она так решительно настроена пройти через это, что открывает рот чисто механически.

– …я не сделала все, что могла, чтобы вытащить Элли из Блэкхита, когда мы уходили, – продолжает она, переступая с ноги на ногу и глядя куда угодно, только не на Тею. – Я знаю, ты думаешь, что я бросила ее там и что я должна была…

– Прекрати, – в ужасе перебивает ее Тея.

– Я просто хотела сказать…

– Хватит! – кричит Тея и смахивает со стола ряд пробирок, так что они разбиваются о стену.

Пожилая женщина открывает рот, чтобы подбросить в костер негодования Теи еще парочку извинений, но ее останавливаю я.

– Не надо, – говорю я с нажимом. – Ты делаешь только хуже.

– Ты знаешь, как мне трудно не думать о ней? – говорит Тея срывающимся голосом. – Недели проходят, я живу, как все, и вдруг опять вспоминаю, что сестра… – Она сглатывает, пряча душевную боль, и продолжает: – Сестра там, внизу, в тумане, а я…

И она так сильно сжимает кулаки, что ее ногти впиваются в плоть.

– Зачем ты пришла сюда? – спрашивает она, изо всех сил стараясь держать себя в руках. – Зачем ты опять мне об этом напомнила?

– Я хотела прояснить ситуацию, – говорит Ниема, разводя руками. – Было время, когда ты и я были подругами. Я думала о тебе как о дочери. Я ненавижу то, что творится между нами сейчас.

Тея оборачивается, багровая от гнева.

– И что же между нами творится? – спрашивает она с угрозой. – Как ты думаешь, почему мы больше почти не разговариваем?

Ниема смотрит на Тею, подозревая в ее словах ловушку, но не зная, в чем ее суть.

– Ты обвиняешь меня в том, что я бросила там Элли, – медленно начинает она.

– Я обвиняю тебя не в том, что ты бросила Элли, – недоверчиво усмехается Тея. – Я обвиняю тебя в том, что ты бросила меня.

Тея подходит к Ниеме, ее глаза сверкают.

– Когда пришлось опечатать Блэкхит, ты обещала, что мы вернемся туда, как только сможем. Это было сорок лет назад! Да у тебя ушло меньше времени на то, чтобы получить две нобелевки и создать самую дорогую компанию в мире!

– В подземных лабораториях туман, – отвечает Ниема, тоже распаляясь. – Аварийные двери задраены. Что я, по-твоему, могу сделать?

– Стараться, – выплевывает Тея. – Я хочу, чтобы ты день и ночь сидела в лаборатории и работала изо всех сил, как я. А ты вместо этого каждый день торчишь в этой дурацкой школе. Зачем? Нам нужно, чтобы жители деревни выращивали еду и обслуживали наше оборудование. Им незачем знать историю или разбираться в искусстве.

– Ты же сама берешь у меня учеников, – замечает Ниема, едва сдерживая гнев.

– Они для меня – средство достижения цели, замена отсутствующего оборудования. Я не пою и не пляшу с ними по ночам. – Тея насмешливо фыркает. – У нас под ногами самая передовая лаборатория, которую когда-либо знал мир. Десять лет работы там, и мы бы рассеяли туман и убрались с этого острова, но ты здесь играешь в учительницу. Я знаю тебя, Ниема. И знаю, что сейчас ты просто тянешь время.

– Ничего я не тяну, – кричит Ниема, наконец-то поддавшись гневу. – Ну, допустим, разгоним мы этот туман, но ведь вне этого острова все равно нет ничего, кроме развалин и смерти. Туман убил все. Почему ты так стремишься туда, в эту пустыню? Если бы ты только отбросила свою спесь, у тебя были бы здесь друзья. Жизнь.

– Жизнь! – фыркает Тея. – До апокалипсиса меня окружали величайшие умы. Мы умели строить города из кораллов, причем в считаные месяцы. Мы сделали солнце и море источниками неисчерпаемой энергии, получили пищу из синтезированных белков. Мы выходили в стратосферу и всего за несколько часов перелетали с континента на континент. А теперь я торчу в лаборатории, где нет ничего, кроме оборудования столетней давности, да и оно собрано из кусков и скреплено скотчем, чтобы не разваливалось. Меня окружают улыбчивые идиоты, которые хлопают глазами, когда я объясняю им, что такое атом. Почему я должна довольствоваться этим?

– Потому что так лучше! – кричит Ниема и с такой силой ударяет кулаком по столу, что оборудование на нем подпрыгивает. – Все эти чудеса, о которых ты мне тут рассказываешь, чем они помогли человечеству? Да, у нас было сколько угодно еды и энергии, но для кого? Только для тех, кто платил. На улицах ваших прекрасных городов из кораллов дети голодали, как встарь. В бедных странах люди продолжали умирать от болезней, которые мы научились лечить сотни лет назад. В мире шли войны. Женщины боялись возвращаться одни домой по вечерам. Детей похищали прямо на улицах. Да, мне тоже не хватает многого из того, что у нас было раньше, Тея, но я счастлива, что мы больше не такие, как тогда. Я еще не соскучилась по насилию, которое царило у нас повсюду. Я не скучаю по нищете, по гневу или по страху перед выборами, на которых может победить любой психопат.

– И что ты предлагаешь? – с досадой спрашивает Тея. – Торчать на этом острове до скончания времен, как в ловушке? Когда туман появился, ты говорила, что наш долг – спасти как можно больше людей и защищать их столько, сколько потребуется, чтобы вернуть им мир. Когда ты отказалась от этой задачи? Когда тебе стало довольно этого жалкого клочка суши?

Ниема даже отшатывается, столько неприкрытого презрения она читает в лице Теи. Конечно, она знала, что разговор не приведет их к примирению. Она знала, что Тея будет против эксперимента, и потому скрывала свою затею. И все же Ниема не догадывалась, как они с Теей далеки друг от друга. Не понимала, что между ними лежит теперь отравленная пустыня. И наконец поняла.

– Мне пора, – говорит она тихо, берет со стола металлическую коробку и поворачивается к двери, откуда внутрь льется яркий свет.

– Что увидела в кальдере моя ученица, Хуэй? – спрашивает вдруг Тея, и Ниема замирает, не дойдя до двери. – Она явно испугалась, но ничего мне не сказала, и Аби тоже молчит, видимо по твоему приказу. Единственное, что сказала мне твоя рабыня, – это что ты опять готовишь какой-то эксперимент.

Ниема оседает, но не оборачивается.

– Я сделаю объявление, когда буду готова, – говорит она. – Вероятно, ближе к полуночи. Если хочешь узнать больше, приходи во двор. Там я все объясню, с радостью.

– Нет, – отвечает Тея, возвращаясь к микроскопу. – Я не буду плясать перед тобой на задних лапках, Ниема. Я тебе не Гефест, который всегда готов.

Ниема поворачивается к ней лицом.

– Сегодня я расскажу жителям деревни правду об этом острове, – говорит Ниема. – Хватит секретов.

Она репетировала эту фразу весь день, пытаясь придумать, как рассказать обо всем Гефесту и Тее, не разозлив их. Пробовала разные интонации – сначала надменную и отстраненную, потом умоляющую, извиняющуюся и, наконец, властную, но с оттенком заботы. Она и представить себе не могла, что известие вот так просто сорвется с ее губ, не окрашенное ничем, кроме усталости.

Тея потрясена. Она вытаращивает глаза, открывает и закрывает рот, ища ответ.

– В прошлый раз, когда один из них узнал правду, он пытался тебя убить, – наконец произносит она.

– Помню, – отвечает Ниема, машинально касаясь пальцами шрама на предплечье.

– Жители деревни поддерживают в порядке механизмы, от которых мы зависим, – говорит Тея, пытаясь повлиять на Ниему. – Они обеспечивают нас едой. Если мы потеряем контроль над ними, то просто не выживем здесь.

– Они заслуживают того, чтобы знать правду.

– Заслуживают? – глухо повторяет Тея, и румянец заливает ее шею. – Думаешь, меня волнует, чего они заслуживают? А чего заслуживаю я, Ниема? – Она ударяет себя в грудь. – Я девяносто лет торчу на этом острове, причем последние сорок не могу войти в Блэкхит. А теперь ты планируешь настроить против нас тех, от кого мы зависим.

Тея вглядывается в невозмутимое лицо Ниемы, надеясь прочитать в нем ответ. Но старуха уверена в своей правоте, как обычно, ее не переубедить. С тем же успехом можно спорить с приливом или уговаривать луну изменить свою форму.

– То есть ты собираешься нас убить, – говорит Тея, признавая свое поражение. – И сама этого не понимаешь.

16

Сумерки, я звоню в колокол, объявляя наступление комендантского часа.

Новые друзья Бена бросают игру, поворачиваются и уходят без объяснений.

– В чем дело? – удивленно спрашивает он. – Куда вы?

– Сейчас комендантский час, – объясняю я. – Где бы ты ни был и что бы ты ни делал, в двадцать сорок пять я укладываю тебя спать, а на рассвете бужу.

– Почему?

Дети всегда задают мне этот вопрос. Они проницательнее взрослых. Со временем их любопытство гаснет. У взрослых аллергия на осложнения.

– Надо отдыхать, – отвечаю я уклончиво.

Он у меня не единственный. Жители деревни постоянно требуют моего внимания, каждый день они засыпают меня тысячами вопросов. Бывает, они сердятся, и тогда им нужно, чтобы кто-то их выслушал, а бывает, что их одолевают сомнения, развеять которые тоже должна я. Они как губки, только вместо воды они впитывают эмоциональную поддержку. Я нужна им вся, и это изматывает. Комендантский час заглушает их голоса, принося желанную тишину. Иногда я ловлю себя на том, что жду этого слишком сильно.

– Но я же не устал, – ворчит Бен.

– Не имеет значения, – говорю я.

– А что будет, если я проснусь раньше? – спрашивает он.

– Ты не сможешь.

– Ни за что?

– Ни за что, – отвечаю я, и это так здорово, хотя был случай, когда трое жителей деревни погибли в пожаре, который произошел во время комендантского часа, – они не смогли проснуться.

Сегодня из ста двадцати двух жителей деревни не сразу идут спать только восемь.

Клара ищет Хуэй, которая прячется от нее весь день, и сейчас идет к бункеру, где ночует Тея.

Сет на пирсе готовит лодку, чтобы отвезти Ниему на маяк. Гефест уже там, заваривает чай для молодой женщины в халате, которая засыпает его вопросами.

Адиль уже у маяка, расхаживает туда и сюда по причалу, нетерпеливо сжимая в руке нож.

Шилпа и Аббас на ферме в восточной части острова помогают отелиться корове.

Эмори плещется в бухте, и стайки рыб-попугаев кружат у ее ног. Она думает о Кларе, которая обычно приходила сюда с ней. У них есть традиция – купаться в последних лучах солнца, глядя, как оно растворяется в океане.

– Колокол звонит, комендантский час близок, – говорю я, чтобы подтолкнуть ее к возвращению в спальню.

Эмори вспоминает сегодняшний день и жалеет, что не повела себя иначе. В течение трех недель она хотела только одного – снова поплавать в океане вместе с дочерью и услышать ее голос. Надо было подойти к Кларе на станции и самой попросить у нее прощения, а не ждать, чтобы она извинилась первой.

– Завтра будет новый день, – говорю я.

– Она сердится на меня? – спрашивает Эмори, грациозно плывя обратно к галечному пляжу с лодками.

– Немного, – отвечаю я. – Но это ненадолго. Она любит тебя.

Отжимая волосы, Эмори смотрит через калитку на пустой двор, наблюдая, как один за другим гаснут огни в спальнях. Прямо как те жизни, которые погаснут сегодня ночью. Но я не делюсь этой метафорой с Эмори. Не стоит ее расстраивать.

Она не понимает, что деревня – механизм, а каждая отдельная жизнь – это его винтик или шестеренка. Пока существует весь механизм, живо и человечество. Сегодня ночью кое-кто умрет, но это не страшно: их можно заменить. Я уже делала это раньше.

Механизм – вот главное. Только он имеет значение.

17

Звезды погасли, неспокойный океан темен. В ночном небе клубятся облака, первые капли дождя тихо падают на одинокую лодку, плывущую к маяку.

Резкие перемены погоды – характерная примета мира после апокалипсиса, в котором палящий зной то и дело прерывается свирепыми штормами. Люди были близки к тому, чтобы исправить ущерб, нанесенный изменением климата, но не успели: их уничтожил туман.

На корме лодки укутанная в темноту Ниема ненавидит себя за свой страх. У нее так сильно дрожат руки, что ей пришлось сесть на них, чтобы Сет не заметил. Сегодня она впервые за все эти годы задумалась о том, как ей придется поступить, если подопытный умрет во время процедуры.

Ей хочется сказать Сету, чтобы он не приставал к маяку, а покатал бы ее вокруг острова до рассвета. А утром она вернется в класс и продолжит жить с того места, на котором остановилась.

– Трусиха, – шипит она себе.

У нее есть шанс подарить человечеству счастливое будущее, освободив людей от тех темных импульсов, которые однажды уже едва не привели их к полному уничтожению. За это стоит заплатить любую цену. Нельзя упускать такую возможность.

С другого конца лодки за Ниемой с беспокойством наблюдает Сет. С тех пор как они покинули деревню, она не сказала ему ни слова, и он так и гребет в тишине.

Это необычно для Ниемы. Она любит выходить в океан, особенно ночью. Плеск волн настраивает ее на возвышенный лад, так что она размышляет о старинной поэзии и философии – о вещах, неслыханных на острове.

Сет не знает, что именно лишает старейшину покоя сейчас, но чувствует, что это как-то связано с металлической коробкой, которая лежит рядом с ней на сиденье. Эту коробку она возит на маяк регулярно, примерно раз в год, но никогда не говорит ему о том, что в ней. Собственно, Сет никогда и не спрашивает – расспрашивать старейшину о том, что она не хочет открыть ему сама, вообще не в его правилах, но это не значит, что ему не интересно.

– Я когда-нибудь говорила тебе, что это мой остров? – вдруг спрашивает его Ниема, скользя по береговой линии взглядом. – Я купила его у одного правительства-банкрота, из-за подземного ядерного бункера, который был на нем. В бункере я построила лабораторию.

– Я не знал, что человек может купить остров, – удивленно отзывается Сет.

– В старом мире покупали вообще все подряд, – отвечает она рассеянно. – Людей, счастье, молодость, воспоминания, благосклонность властей. Остров – это еще пустяк.

Она хмурится, вспоминая себя в то время, и пугается от того, что обнаруживает.

– Я, как и все, думала, что так и надо, и даже считала себя счастливой тогда. Да, да, честное слово, считала, – продолжает она, обращаясь скорее к себе, чем к нему. – Ведь у меня было все – деньги, слава, власть, влияние. А потом я прожила девяносто лет здесь, с вами… И поняла, что значит быть счастливой, что значит любить.

Ниема склоняется вперед, в круг тускловатого света, который отбрасывает фонарь, висящий на носу лодки, и спрашивает:

– А что любишь ты, Сет?

– Что я люблю? – медленно повторяет он, опуская весла в воду. – Я об этом почти не думаю.

– Почему?

Ответить на этот вопрос для Сета все равно что ступить в темноте на тропу, заросшую крапивой, но вопрос задает Ниема, значит он должен отвечать.

– Потому что всякий раз, когда думаю о любви, я вспоминаю Джудит.

– Твою жену?

– Она умерла от лихорадки двадцать лет назад. – Сет тяжело сглатывает, чувствуя, как снова тлеют в груди угольки старого горя.

– Прости… какая она была? Я плохо ее знала.

– Она была ученицей, как я, – отвечает он, удивляясь такому внезапному интересу. Раньше Ниема никогда не заговаривала с ним о Джудит. – Она была умной, веселой и очень доброй. Таких, как она, больше нет.

И он погружается в воспоминания.

– Иногда я вижу ее в Эмори, – говорит он, нежно улыбаясь. – Она говорит, как Джудит, и так же наклоняет голову, когда сомневается. – Его голос становится жестким. – Жаль, что она не унаследовала от матери некоторые другие качества.

– Эмори – замечательный человек, – преданно говорит Ниема. – Ты слишком строг к ней.

– Матис тоже всегда так говорил, – отвечает Сет. – Иногда я думаю, что ладил бы с Эмори, будь Джудит жива. Она была с ней терпеливой, не то что я. И лучше ее понимала.

– В старом мире Эмори была бы как дома, – отвечает Ниема. – У нее есть способности, которые не нужны здесь, а там их высоко ценили. Кое-кто из моих прежних друзей, которые зарабатывали себе на жизнь тем, что разгадывали всякие загадки, на руках бы носили твою Эмори. Думаю, что и ей такая работа понравилась бы.

Их маленькая лодка огибает утес, и в темноте над ними вспыхивает огонь маяка. Его луч описывает в воздухе дугу, на мгновение выхватывая из темноты сгорбленную фигуру, крадущуюся по причалу у подножия утеса.

Сердце Ниемы начинает биться чаще.

– Это Адиль? – мысленно спрашивает она меня.

– Да, – отвечаю я. – Он нам пригодится.

– Пригодится? Да он же хотел меня убить! Я согласилась заменить ему смертную казнь изгнанием только потому, что ты просила меня об этом, при условии, что он больше никогда не подойдет ко мне ближе чем на пятьдесят футов.

– Я просила тебя сохранить ему жизнь именно ради того, что должно произойти сегодня. Я готовилась к этому еще до того, как ты все задумала. Адиль – идеальное орудие для нашего замысла. Он не спит во время комендантского часа, а его ненависть к тебе позволяет легко им манипулировать.

– Почему же ты не сказала мне об этом раньше? – возмущается Ниема.

– Это повлияло бы на твое решение, – говорю я, пытаясь унять ее панику разумными доводами. – Я вижу, чем все закончится, Ниема. Сотни вариантов будущего возникали и разрушались перед моими глазами. И только один путь ведет туда, куда нам нужно. Но без Адиля нам его не пройти.

Ниема беспокоится.

– Иногда я не понимаю, то ли ты действуешь в соответствии с моими желаниями, то ли ведешь меня к исполнению твоих, – замечает она мрачно.

– У меня нет желаний, – подчеркиваю я. – Ты создала меня так, чтобы я не обманывалась плохо подобранными словами и неуклюже составленными инструкциями, а действовала в соответствии с намерениями, которыми они продиктованы. Я знаю, что у тебя на сердце, Ниема. Я знаю, чего ты хочешь на самом деле, и я дам тебе это.

– Может быть, и так, но я не житель деревни, Аби. Ты ничего не можешь от меня скрыть.

Ее гнев понятен, но логика ущербна. Еще как могу, и скрываю.

Она сама этого хочет, даже если не отдает себе в этом отчета.

Девяносто лет я управляю деревней под руководством Ниемы, каждый день принимая сотни мелких решений от ее имени. Со временем она все сильнее привязывалась к жителям, и ей труднее становилось подвергать их опасности, так что все наиболее неприятные аспекты этой работы все чаще ложились на меня.

Ниема не понимает, что для успеха ее плана я должна поступать с ней так же, как с остальными: скрывать от нее информацию, исподволь направляя ее поступки. Как любой человек, она становится непредсказуемой, когда эмоции берут над ней верх. Уверенность в том, что она будет поступать в соответствии с логикой, сокращается, даже если это противоречит ее интересам, которые охраняю я. Иногда единственный способ выиграть партию – это позволить фигурам думать, будто они играют сами.

– Что мне делать? – спрашивает у нее Сет. – Причаливать?

Ниема нервно вглядывается в темноту.

– Вряд ли у нас есть выбор, – отвечает она наконец.

50 часов до полного уничтожения человечества

18

Уже почти утро, оранжевые лучи солнца наискось пересекают остров.

На западном побережье, в тридцати милях от деревни, Гефест спит на грязном матрасе в скальном бункере времен Второй мировой войны.

Под носом у него запеклась кровь, все лицо в синяках, а на руках виднеются свежие царапины, как будто его рвали ногтями дюжины рук. Он голый, тело блестит от пота.

Включается сигнал тревоги. Гефест открывает подернутый кровью глаз: на стене перед ним моргает ярко-красная лампочка.

Он стряхивает с себя сон, вскакивает и, шатаясь, подходит к столу, где среди разных фрагментов техники стоит самодельный осциллограф. Гефест хватает его обеими руками, встряхивает.

– Это что, правда? – спрашивает он меня.

– Да.

Гефест с ревом запускает осциллографом в стену, в припадке ярости сметает все со стола.

– Где моя мать?

– В деревне, – говорю я.

19

В семь утра со стоном просыпается Эмори, утренний колокол гудит у нее в голове. Она всю ночь лежала на бетонном полу, так что у нее все затекло, а в глаза ей светит жидкое утреннее солнце. Мелкий дождик еще висит в сыром воздухе, желтое платье Эмори промокло насквозь. Во рту противный вкус, что неудивительно, ведь она не чистила зубы на ночь.

Мимо нее тянется какой-то черный дым.

Эмори вскидывает голову, смотрит на калитку и видит, что дым валит из-за общежития.

– Пожар! – кричит она, вскакивая на ноги. – Горим!

Возгорание и открытый огонь – самое страшное, что может случиться в деревне, поэтому здесь все знают: увидел огонь – сразу беги тушить.

Вбежав в калитку, Эмори потрясенно останавливается. Земля в прогулочном дворе перерыта, клумбы затоптаны, цветочные головки оборваны и валяются отдельно от стеблей. Статуя, которую Матис ваял перед смертью, лежит на боку, ее голова откатилась в сторону, а от руки с яблоком остались только пальцы.

– Что случилось? – спрашивает она, обозревая последствия неведомой бури. Когда она засыпала вчера, ничего такого здесь не было.

Эмори делает шаг к поверженной статуе, но тут мимо нее проплывает клуб черного дыма, и она вспоминает, зачем пришла сюда.

Она бежит за общежитие и видит, что на заднем дворе горит склад: корона из острых языков пламени уже пробивается сквозь крышу. Ясно, что горит уже не первый час, но никто еще не проснулся и не занялся пожаром. Им еще повезло, что пошел дождь. Иначе огонь перекинулся бы на соседние строения.

Она подбегает к двери склада и видит на земле одинокую сандалию.

– Здесь кто-нибудь есть? – кричит Эмори, вглядываясь в дым.

– Да, – отвечаю я.

В общежитии за спиной Эмори хлопают ставни: жители деревни проснулись и выглядывают в окна.

– Пожар! – кричит она им, сложив руки рупором. – Кто-нибудь, несите шланг!

Повернувшись к дому спиной, Эмори отрывает от своего платья полосу ткани, обвязывает ею нос и рот и ныряет в горящий склад.

– Эй, слышите меня? – кричит она, пробираясь сквозь нутро склада, где отовсюду ползет жирный, черный дым.

Сквозь дыру в потолке внутрь льется дождь, он превращает пепел на полу в кашу, которая липнет к ногам Эмори. Здание вокруг предупреждающе постанывает, наверху скрипят и кряхтят потолочные балки, готовые вот-вот рухнуть.

– Слева, – подсказываю я Эмори. – Осторожно.

Она замечает кусок белой ткани. Ткань грязная, в пятнах, но на фоне обугленного дерева и пепла кажется белоснежной. Эмори подходит ближе и видит, что это подол длинного платья, из-под которого торчат ноги. Остальное завалено грудой обломков.

– Нет! – кричит Эмори, вспомнив, на ком она видела это платье вечером. – Нет, нет.

Она лихорадочно разбрасывает куски штукатурки и находит Ниему: рухнувшая балка снесла старейшине половину черепа.

20

Клара просыпается внезапно, разбуженная встревоженными криками, которые раздаются по всему общежитию.

Она оглядывает комнату, ожидая увидеть, как вскакивает с кровати Хуэй, но ее подруга, видимо, не приходила ночевать. Только ее любимая скрипка лежит на матрасе со сломанным грифом и разбитым корпусом; лишь пара неподатливых струн удерживает куски вместе. Эта скрипка – семейная реликвия, которая досталась Хуэй от дальнего родственника. Ничего подобного в деревне больше нет, и Хуэй берегла ее как зеницу ока. Значит, случилось что-то страшное. Клара хочет бежать, задавать вопросы, требовать объяснений, когда в комнату вбегает Магдалина.

– Ниема погибла, – говорит она сквозь слезы. – Твоя мать нашла ее тело на горящем складе. Похоже, на нее упал потолок.

Ее слова так потрясают Клару, что она не сразу им верит, думая, что ослышалась. Старейшины ведь не болеют и не умирают. Почему-то Клара решила, что и несчастные случаи им тоже не могут повредить.

Голова у Клары идет кругом. Натягивая шорты и свободную рубашку, она вдруг замечает на своем правом запястье какие-то пять цифр. Наверное, она сама написала их там вчера вечером, но не помнит, как это сделала и зачем.

Перестав думать об этой загадке, она надевает сандалии и выбегает на жару вслед за Магдалиной. Когда они оказываются на заднем дворе, склад уже тлеет под проливным дождем, а человек десять деревенских жителей вытаскивают из хранилища древний, латаный-перелатаный пожарный шланг. В стену бывшего военного лазарета встроен пожарный гидрант, который качает воду из океана.

Несколько минут назад Эмори вынесла тело Ниемы со склада и почтительно положила его на ступеньки станции канатной дороги. Рядом уже собрались жители деревни, которые оплакивают Ниему, а Эмори стоит на коленях у тела и хладнокровно тычет пальцем в кровавую прореху на белом платье.

– Мама, – говорит Клара, кладя руку на плечо матери.

Эмори поднимает на нее глаза. Дождь уже промыл дорожки в пепельной маске на ее лице, в них видна смуглая кожа. Глаза Эмори покраснели от слез и ввалились от горя, но в них есть искра. «Значит, у нее опять появился вопрос», – догадывается Клара.

– Как ты? – тихо спрашивает она.

– Тут что-то не так, – говорит Эмори и раздвигает прореху на платье, показывая Кларе глубокую рану на груди Ниемы.

Ее любопытство граничит с неуважением, и Клара уже слышит ропот неодобрения вокруг.

– Идем, – говорит Клара, пытаясь оттащить мать от тела. – Нам нужно привести тебя в порядок.

Вдруг со стороны склада раздается стон, а за ним громкий скрип и грохот. Из дверей и выбитых окон вылетает целая туча пепла. В наставшей за этим тишине отчетливо слышны три влажных шлепка.

Клара и Эмори испуганно переглядываются. Кирпичи или дерево не падают с таким звуком, и у обеих тотчас возникает одно и то же жуткое подозрение.

Они бегом возвращаются на задымленный склад и скоро обнаруживают там тела трех жителей деревни, которые лежат на груде обломков. Похоже, они упали сверху, когда обрушилась часть перекрытия.

Взглянув наверх, Клара видит свешивающиеся над краем дыры ноги и руки.

– Сколько их там еще? – потрясенно спрашивает Эмори.

– Много, – отвечаю я.

21

Не зная ничего о том, что творится в деревне, Шилпа и Аббас просыпаются под жестяной крышей укрытия на ферме в восточной части острова. Рядом с ними лежит дохлая корова, которую они пытались спасти. Вокруг догнивают капуста и пастернак.

– Аби? – спрашивает Аббас, уставившись на морковку, которая под его каблуком превращается в кашу.

– Вижу, – отвечаю я.

Шилпа просыпает горстку земли сквозь пальцы. Вокруг них участок шириной в пять футов. Все овощи на нем черные и мертвые.

– Они сгнили, – в ужасе говорит Аббас. – Земля умерла. Что могло сотворить это за одну ночь?

– Болезнь, – вру я. – Закопайте корову, пока она не начала гнить.

– Где мои ботинки? – спрашивает Шилпа, шевеля пальцами ног. – Они были на мне, когда я заснула. Кому понадобились мои старые ботинки?

– У нас есть проблема посерьезнее твоих ботинок, – говорит Аббас, выходя из амбара, где обычно хранится собранный урожай.

Амбар совершенно пуст.

– Все наши запасы пропали, – говорит он. – У нас больше нет еды.

22

Рохас кладет последнее тело на ступеньки станции канатной дороги и оцепенело отходит в сторону, не веря своим глазам.

Обшарив весь склад, жители деревни нашли внутри еще трех погибших, и общее число достигло семи. Тела аккуратно сложили в ряд, чтобы семьи могли их оплакать. Родственники жмутся друг к другу, рыдают, просят объяснить, что случилось.

– Они тушили пожар вместе с Ниемой, – говорю я. – Ниему раздавила рухнувшая балка, остальные задохнулись в дыму. Это была ужасная случайность.

История вполне правдоподобная и ни у кого не вызывает вопросов. В конце концов, в деревне трудно найти семью, где никто не погибал из-за несчастного случая или болезни. Бывает, что взрываются механизмы. Возникают пожары. Проваливаются крыши. А не так давно утонула лодка, а в ней пятеро учеников Теи, в том числе муж Эмори.

Бродя в толпе, Клара, как может, утешает соседей, вглядываясь в лица погибших. Конечно, она знала их, но не близко – они сидели на разных концах общего стола. В деревне достаточно быть приветливым со всеми, дружить необязательно.

Она обводит взглядом двор в поисках матери, которую потеряла в суматохе.

– Она вернулась на склад, – говорю я ей.

Клара смотрит туда: шестеро жителей деревни удерживают пожарный шланг, направляя струю на тлеющий остов. Мы каждый месяц проводим учения по ликвидации чрезвычайных ситуаций, связанных с пожарами, так что они умело тушат пламя. Из оконных проемов вырываются огромные клубы серого дыма.

– В этом шланге давление двести бар, – недоверчиво говорит Клара. – Если струя попадет в нее, она прошибет стену.

– Я ей говорила.

– И что она?

– Сказала, что пригнется.

Клара смотрит на окна в поисках Эмори, но внутри не видно никакого движения.

– Что она там делает?

– Остается Эмори, – отвечаю я.

Жители деревни, привлеченные известием о трагедии, идут и идут на задний двор. Глядя на них, Клара понимает, что они все так или иначе пострадали. У всех видны порезы, царапины, ссадины, синяки под глазами и ушибы рук и ног. Некоторые идут, держась за бок и морщась при дыхании – у них сломаны ребра. Клару беспокоят травмы соседей, но куда сильнее она волнуется из-за отсутствия Хуэй. Если ее подруга не спит, она всегда в гуще событий, но сейчас ее не видно в толпе.

– Где она? – спрашивает меня Клара, вспоминая разбитую скрипку в общежитии.

– Хуэй больше не подключена к моей митохондриальной сети, – признаюсь я.

– Что это значит?

– Это значит, что я не слышу ее мыслей и не вижу ее саму.

Клара смотрит на мертвые тела, и ее начинает мутить от страха.

– Значит, она…

– Необязательно, – перебиваю я.

– Я не понимаю… как… если она…

Мысли обрушиваются на нее одновременно, как будто десять человек сразу пытаются протиснуться в узкую дверь.

– Где Тея? – спрашивает она наконец.

23

Раскинув руки и ноги, Тея храпит на раскладушке на дне старого бункера для боеприпасов. Она перебралась сюда много лет назад, когда обнаружила, что здесь намного прохладнее, чем везде на острове, и, к счастью, совсем нет крыс.

В руке у нее кристалл памяти, его зеленоватое свечение проникает сквозь сжатые пальцы. Вокруг разбросаны еще четыре камня; все они из Блэкхита, еще с дотуманных времен.

В период предапокалипсиса эти камни стали основной формой развлечения для человечества. Люди покупали воспоминания, как раньше покупали музыку, книги, видеоигры и фильмы. Они смотрели не спортивные передачи, а воспоминания их участников и как будто сами участвовали в игре. На несколько часов любой мог стать солистом рок-группы или участником порнозабавы.

Конечно, не все было так безобидно. Например, серийные убийцы продавали свои воспоминания на черном рынке, чтобы оплатить свою защиту в суде. В некоторых странах даже пошли на декриминализацию торговли воспоминаниями об изнасилованиях и сексуальной эксплуатации детей. В других странах пытались запретить сами технологии изъятия и последующего копирования воспоминаний, но человечество трудно заставить отказаться от удовольствий, даже самых низменных.

Каждую ночь Тея проводит в прошлом, где летает суборбитальным транспортом на работу в офис в Сингапуре или клонирует мертвых домашних животных в ветеринарной клинике. Обыденность этих воспоминаний ее не смущает. Все, что угодно, лишь бы не этот остров.

Я учила ее находить радость в окружающей красоте, но Тею никогда не интересовала природа. Ей нравились города. Она скучает по их шуму, по небоскребам, по безмолвным линиям уличного движения над головой. Ей не хватает возможности видеть в толпе лица друзей. Она хочет пить по утрам кофе, есть копчености и носить одежду, от которой не чешется тело. Она скучает по быстрой езде и концертам на свежем воздухе, под ярким светом прожекторов. Ей не хватает спорта и чернильно-черных экранов.

Крики пожарных наверху и шум хлещущей из шланга воды наконец вырывают ее из сна.

Зевая, она разминает шею, выпрямляется и едва не вскрикивает от боли. Ее ладони сплошь в кровавых мозолях, часть из которых лопнула, ноготь на большом пальце сорван. Запястья и предплечья покрыты большими фиолетовыми синяками.

Видимо, перед сном она пыталась залечить свои раны: на полу валяется раскрытый рюкзак, разбросанные тетради, аптечка первой помощи и всякая всячина. Рядом с ней еще одна сумка, с чистой одеждой, как будто она собиралась куда-то уезжать.

Нахмурившись, Тея стягивает с себя футболку. Та покрыта засохшей кровью, видимо чужой: крови слишком много, чтобы принадлежать одной Тее.

– Что произошло ночью? – спрашивает она заплетающимся языком.

Последнее, что она помнит, – это как Хуэй спустилась в ее бункер и попросила разрешения переночевать у нее, потому что не хотела идти в общежитие и видеть Клару.

Тея пытается вспомнить, что было потом, у нее ничего не выходит, и ее охватывает смятение.

– Это ты все стерла? – спрашивает она, испытывая странное ощущение, как будто в голове у нее все перевернулось вверх дном.

– Не только у тебя, – признаюсь я. – У всех, с начала комендантского часа.

Тея надавливает на глаза костяшками пальцев, пытаясь разобраться в происходящем. Раньше стирание воспоминаний было таким обычным делом, что продавались даже молочные коктейли, способные вычеркнуть из памяти целые дни. Люди пили их, чтобы забыть об унизительных поступках, которые совершали в состоянии алкогольного опьянения, или о скучных свиданиях, на которые они ходили. Если кому-то сильно нравился какой-то фильм, человек мог подтереть себе память, чтобы посмотреть его заново, как в первый раз.

К сожалению, рецепты препаратов, необходимых для безопасного проведения операции, утеряны, и, хотя я умею выжигать нейроны, теперь это стало сложнее, и уровень смертности сильно повысился. Даже если я провожу операцию успешно, объект теряет сознание на несколько часов, а потом неделю страдает от головных болей.

– Только Ниема могла приказать тебе стереть память всем нам, – говорит она, медленно складывая кусочки мозаики. – Зачем ей понадобилось так рисковать?

– Она считала, что сохранить эти воспоминания будет более рискованно, – говорю я.

Тея смотрит на свою испачканную кровью одежду, и у нее начинает кружиться голова.

– Почему? – настороженно спрашивает она, явно обеспокоенная моим ответом. – Что такого опасного могло произойти за эти двенадцать часов?

– Я не знаю, – отвечаю я. – Моя память тоже отредактирована. Могу только сказать, что в настоящее время один склад горит, а остальные пусты, весь урожай на полях погиб. Все жители деревни получили травмы, многим нужна немедленная медицинская помощь. Погибли семь человек, в том числе…

Тея встает, пошатываясь.

– Где Ниема? – перебивает она. – Я должна увидеть ее, немедленно.

– Ниема мертва.

Тея падает на раскладушку, силы покидают ее.

– Сегодня утром ее тело обнаружила Эмори, – продолжаю я. – У тебя учащенное сердцебиение. Тебе следует подумать о том, как успокоиться.

Она недоверчиво качает головой.

– Ниема… Нет, это же не… это невозможно.

Она открывает рот и снова закрывает его, потрясенная этой новостью. Ниема Мандрипилиас была кумиром Теи задолго до того, как стала ее начальницей. Блэкхит был ее мечтой, и, получив работу в островной лаборатории, Тея целых два года была абсолютно счастлива. А затем появился туман. Когда это произошло, почти все ее коллеги немедленно уволились, решив вернуться к своим близким.

Ниема убедила Тею остаться, объяснив ей, что ее родные погибнут так или иначе. По ее словам, если бы Тея, вернувшись домой, застала их живыми, они умерли бы вместе, да и то еще в лучшем случае. А в худшем ей грозила опасность застрять на какой-нибудь границе, среди миллионов перепуганных беженцев, и погибнуть там.

Тея и Ниема следили за тем, как разворачивался апокалипсис, вместе просматривая сообщения в социальных сетях и отрывочные видеоклипы и даже пережили несколько панических воспоминаний, которые люди выложили в интернет. Ниема следила за тем, чтобы Тея вовремя поела, и обнимала ее, когда та срывалась и плакала.

Когда они узнали, что сестра Теи жива, Ниема попросила Гефеста заехать за ней по пути на остров. Доброта матери едва не стоила ему жизни, но он сумел доставить Элли к ним в целости и сохранности.

– Как это случилось? – хрипло спрашивает Тея.

– На нее упала балка, которая раздробила ей череп.

Тея неуклюже открывает аптечку, пытаясь унять дрожь в руках. Почти все последние двадцать лет она ненавидела Ниему, но сейчас чувствует себя так, словно в груди у нее образовалась воронка.

Наконец крышка аптечки подается.

Еще вчера аптечка была полна медикаментов, а сегодня большая их часть пропала. Тея вытаскивает из ладоней несколько заноз, обрабатывает ранки антисептиком и накладывает легкую повязку из тех немногих бинтов, что у нее остались.

– Ты можешь разбудить Гефеста и сказать ему, чтобы он ждал меня в деревне? – просит она.

– Он уже в пути, – отвечаю я.

Ее отвлекает грохот металла. По винтовой лестнице бункера несется вниз Клара, перескакивая через две ступеньки за раз, и едва не падает в спешке. Она вся в синяках, грязная, глаза вытаращены. Тея никогда не видела свою ученицу такой напуганной.

– В чем дело? – спрашивает она.

– Хуэй пропала, – задыхаясь, выпаливает та. – Ее скрипка разбита. Аби говорит, что не видит ее.

– Она больше не подключена к моей митохондриальной сети, – уточняю я.

Тея опускает голову, испытывая острую жалость к пропавшей ученице. Должно быть, это как-то связано с тем, что она видела вчера в кальдере.

– Это значит, что она мертва, – переводит она мои слова Кларе и начинает складывать медицинские принадлежности в свой рюкзак. – Среди тел, которые вынесли со склада, искали?

– Искали, ее там нет, – заявляет Клара. – Аби сказала мне, что она, может быть, жива. Она сказала, отсутствие связи еще не означает…

– Есть пара нейродегенеративных заболеваний, которые могут вызвать выпадение из сети Аби, – перебивает Тея, закидывая рюкзак на плечо. – И еще несколько видов успокоительных, которых у нас больше нет, но ни то ни другое не объясняет, куда делось ее тело.

Она проходит мимо Клары, ее мысли уже заняты другим.

– Мне нужно, чтобы ты съездила на ферму и выяснила, что там произошло. Очевидно, наши запасы пропали. Найди их, а потом возьми образцы почвы для анализа. Аби сказала мне, что в полях все погибло, надо понять почему.

– Я… – Клара замолкает. Она потрясена равнодушием, с каким Тея говорила о смерти ее подруги, и не может поверить, что Тея такая черствая.

– У нас еще будет время для скорби, – нетерпеливо говорит та. – Но не сегодня. Сейчас мы не можем себе этого позволить. У нас нет никакой еды, кроме той, что осталась на кухне. Наше выживание как биологического вида может зависеть от того, что мы предпримем в ближайшие несколько часов.

Видя страдания Клары, она смягчается.

– Мы найдем тело Хуэй, но для нее худшее уже позади. Мне нужно, чтобы ты была сильной, и мне нужно, чтобы ты служила. Ты сможешь?

– Да, – отвечает Клара негромко.

– Вот и хорошо, – говорит Тея. – Дурные вести охотятся стаями, так что действовать надо быстро. Подозреваю, что главные наши несчастья еще впереди.

24

Адиль бродит по прогулочному двору, мурлыча себе что-то под нос. Он подкидывает и ловит стеклянный шарик. На его руках и тунике кровь Ниемы, но после недавнего пожара на складе и на фоне ранений у многих жителей деревни это не бросается в глаза.

А вот что бросается в глаза на фоне всеобщей суеты и тревоги, так это неуместно-счастливое выражение лица Адиля. Он радостно вертит головой, стараясь не упустить ничего из происходящего.

Пять лет он не видел деревню при дневном свете, с тех самых пор, как его изгнали, и теперь удивлен тем, как мало она изменилась. Ну, разве что трещин на стенах прибавилось да изображение джунглей облупилось, а в остальном все осталось как было.

Адиль любит деревню. Возможно, даже больше, чем остальные жители. Ему не хватало ее привычного ритма: работа на фермах по утрам и личные дела во второй половине дня. Общий ужин, а потом спектакль или концерт. Награждения вечером в субботу и воскресные пирушки. Он скучал по голосам и смеху, которые слышал, сколько себя помнил. Он тосковал по обществу и любви, которой жители деревни окружают друг друга.

Особенно он скучал по своей внучке Магдалине.

– Ты ведешь себя безрассудно, – говорю я ему.

– И это чудесно, – соглашается он.

– Если Тея или Гефест увидят тебя с этим ключом…

– Но ты же предупредишь меня, когда настанет время беспокоиться, – раздраженно заявляет он. – Я знаю, чем я рискую. Но мне просто необходимо увидеть тело Ниемы в последний раз.

Слова так и сыплются из него; счастье переполняет его, и, чтобы не упасть, он всем телом наваливается на старую антенну радара, которую здесь используют как купальню для птиц. Его ненависть испарилась и больше не гнет его к земле. Он как воздушный змей, поймавший ветер.

И это опасно. Как показали события прошлой ночи, я не могу контролировать Адиля. Пока я веду шахматную партию, он размахивает бейсбольной битой. Надо обращаться с ним осторожно, иначе он разрушит весь план.

Признаюсь: я солгала Тее, когда сказала, что и мне подправили ночью память. Но скажи я ей правду, ее картина мира замутилась бы, а нам сейчас нужна полная ясность, хотя и не для всех. Люди должны видеть ровно то, что я хочу им показать.

– Убери ключ, – настаиваю я.

Он смотрит на стеклянный шарик у себя на ладони – красноватый и не слишком большой, примерно с глазное яблоко.

– Как скажешь, – любезно соглашается он и опускает шарик в карман.

Когда Адиль приходит на задний двор, пожар уже потушен, из склада текут потоки грязной воды, а шланг валяется на земле, словно убитый змей, и под ним тоже разливается лужа. В обычное время его сразу свернули бы и унесли на место, но сейчас все толпятся вокруг мертвых тел, не в силах осознать трагедию.

Чтобы остаться незамеченным, Адиль из последних сил вскарабкался по лестнице на балкон верхнего этажа общежития. Он работал всю ночь, его здоровье расстроено. Его тело давно требует отдыха.

– Пока рано, – говорю ему я. – Нам еще многое предстоит сделать.

– Я знаю, – раздраженно отвечает он.

Адиль садится на балкон, свешивает ноги через решетку и болтает ими, совсем как в детстве, когда они забирались сюда с Матисом. Он зол из-за того, что ему не разрешили прийти на похороны лучшего друга. «Таковы законы деревни», – думает он. Придуманные теми, кто и не собирался их соблюдать.

Адилю не терпится это изменить. Он уничтожит ложь, на которой держится жизнь деревни, устой за устоем, старейшину за старейшиной. Следующим умрет Гефест. Потом Тея. Нельзя, чтобы слепое рабство продолжалось и дальше.

С высоты балкона он видит семь тел, лежащих бок о бок на станции канатной дороги, каждое накрыто отдельной простыней. Тея поднимается по ступенькам, чтобы обратиться к жителям деревни, лицо у нее неумолимое, как всегда. Она и так выше всех в деревне, а из-за лестницы кажется просто огромной. Жителям деревни приходится запрокидывать головы, чтобы увидеть ее лицо.

– Интересно, трудно ей сдерживать улыбку? – спрашивает меня Адиль.

– Доброта превыше всего, – говорю я, напоминая ему неписаный закон деревни.

– Да ладно тебе, Аби, – отвечает он. – Тея ненавидела Ниему почти так же, как я. Она теперь петь должна от счастья.

– Случилась ужасная трагедия, – начинает Тея, не ведая о восторгах Адиля. – Мы думаем, что ночью, после наступления комендантского часа, на складе начался пожар. Наша любимая Ниема разбудила шестерых наших друзей, очевидно надеясь, что они помогут ей справиться с огнем. К несчастью, они задохнулись в дыму, а Ниему придавило рухнувшей балкой.

Удивленные возгласы в толпе сменяются воплями боли.

– Красивая история, – одобрительно бормочет Адиль.

– Рада, что тебе понравилось, – отвечаю я. – Это придумала я.

Тридцать секунд Тея молчит, а затем прерывает проявления скорби:

– Похороны состоятся сегодня вечером, а сейчас у каждого из вас есть обязанности, которые нужно выполнять. Я ожидаю увидеть вас на фермах в течение часа.

Торжественный момент вдруг нарушается резким кашлем – из склада, пошатываясь, появляется Эмори, вся в саже, с головы до пят.

– Тея, – хрипло зовет она. – Тея!

Проморгав слезящиеся от дыма глаза, она понимает, что между ней и старейшиной стоит вся деревня. Она смотрит на своих соседей, а потом начинает протискиваться меж потными телами, не обращая внимания на осуждение, написанное на лицах, и взгляды, полные укоризны.

– Она все такая же, – бормочет Адиль, наблюдая, как Эмори прорывается к лестнице, откуда на нее смотрит Тея.

– В чем дело, Эмори? – спрашивает она. – Сейчас самое время проявить почтение и уважение.

– Здесь что-то не так, – заявляет Эмори, не обращая внимания на слова старейшины.

Волоски на руках изгнанника встают дыбом.

– В груди Ниемы рана вот такой длины, – объявляет Эмори, разводя большой и указательный пальцы на расстояние дюйма друг от друга. – Судя по ширине, ее нанесли лезвием, возможно ножом.

– Сейчас не время, – шипит ей Тея, окидывая быстрым взглядом толпу.

– На складе нет ничего такого, чем она могла бы пораниться, – продолжает Эмори, сбитая с толку. Она стоит у подножия лестницы в длинной тени Теи и походит на маленький кустик рядом с большой сосной.

– Не говори глупостей, – отвечает Тея. – Значит, то, что стало причиной травмы, сгорело при пожаре.

– Но огонь не тронул Ниему, – возражает Эмори. – В крыше над ней был пролом, и, когда пошел дождь, он оттеснил огонь к задней стене склада.

Адиль подается вперед, чуть дыша.

– Значит, она поранилась в деревне и из последних сил забрела на склад, – предполагает Тея, явно желая поскорее закончить этот диалог.

– Разве тогда не остался бы кровавый след?

– Нет, если она сначала перевязала рану.

– Когда я нашла тело, никакой повязки на нем не было.

По толпе проносится недовольный ропот. Так не говорят со старейшиной, тем более над мертвым телом другой старейшины.

Тея бросает на Эмори взгляд, полный такой неприкрытой ненависти, что те, кто стоит рядом, даже шарахаются в стороны. Но Эмори отвечает старейшине твердым взглядом, ничуть не испуганная. Изгнанник наслаждался бы этим зрелищем, если бы не переживал за Эмори. Он-то знает, что бывает с теми, кто отказывается вовремя преклонить колено.

– Ты спрашивала у Аби? – спрашивает Тея.

– Она сказала мне, что Ниема погибла, когда на нее упала балка.

– Ну, вот и все.

– Но…

– Хватит! – Тея взмахивает рукой. – Ниема добросовестно служила этой деревне без малого сто лет, она учила всех, кто стоит здесь теперь, включая тебя. Неужели ты не можешь хотя бы раз просто поблагодарить ее за все, что она для вас сделала, и не устраивать здесь сцен?

Эмори оглядывает заплаканные лица и понимает, что увлеклась.

– Простите, – бормочет она. – Я не хотела…

– А теперь уходи, – говорит ей Тея.

Когда Эмори уходит, за ней идет Адиль, только по верху, и поглаживает пальцами стеклянный шарик у себя в кармане.

– Я должен волноваться? – спрашивает он меня, глядя на копну вьющихся каштановых волос внизу.

– Эмори – единственный человек в деревне, способный понять, что на самом деле произошло ночью, – говорю я.

– Ну, так отвлеки ее, – говорит он. – Потому что, если она это выяснит, нам конец.

25

Пока во дворе оплакивают умерших, Эмори взбегает по грохочущей лестнице общежития в комнату Ниемы. Лицо у нее хмурое, плечи напряжены. Она все еще недовольна собой. Люди скорбели, а она так отчаянно стремилась докопаться до истины, что растоптала их горе. Это качество она в себе ненавидит.

Она уже берется за потрепанную занавеску, скрывающую вход в комнату Ниемы, когда ее останавливает мой голос.

– Если ты войдешь в эту дверь, последствия будут ужасными, – говорю я.

– Тогда скажи мне правду, – яростно отвечает она. – Эта рана не от деревянного обломка, и ты это знаешь. Ни один обломок не может войти в тело так глубоко и чисто. Я обыскала каждый уголок склада, но не нашла ничего, что могло бы оставить такой след.

– Ты ошибаешься.

– А ты лжешь, – обиженно парирует она.

Я лгала ей и раньше, точнее, не говорила всю правду или делала вид, будто не поняла вопрос. Сейчас я просто отрицаю очевидное. Эмори реагирует единственным доступным ей способом.

– Ниема была не из тех, кто сам полезет в горящий склад тушить пожар, – сердито замечает она. – Но даже если она полезла, почему тогда взяла с собой только шестерых, а не разбудила всю деревню? И почему они не взяли шланг?

Я отвечаю на ее вопросы молчанием.

– Ну и ладно, – с горечью говорит она. – Я сама найду ответы.

Эмори входит в комнату Ниемы и осматривается. Внутри темно, ставни закрыты, как и вчера. Кровать застелена, красивая накидка лежит в ногах. На прикроватном столике – книга с потрепанными уголками, в шкафу, за приоткрытой дверцей, видны длинные платья и еще накидки. Эмори никогда не видела, чтобы Ниема носила что-то другое. Ее скромность тоже была родом из старого мира.

Эмори достает из шкафа одно платье, нежно прикасаясь к материалу.

Платье еще пахнет Ниемой. Мятой и апельсином. Первое кладут в чай, второе – школьное лакомство, которым Ниема угощала детей сразу после первой перемены.

На Эмори накатывает печаль и внезапный прилив жалости к отцу. Сет был лучшим другом Ниемы. Единственным, на кого она всегда полагалась. Он будет в отчаянии.

– Он знает? – мысленно спрашивает она.

– Он еще спит, – отвечаю я. – Я скажу ему, когда он проснется.

Эмори опускается на четвереньки и заглядывает под кровать. Она чувствует себя глупо, словно разыгрывает сцену из любимой книги, но прошлой ночью случилось что-то очень плохое, а Тея либо лжет ей, либо не понимает, что ошибается. Ни то ни другое объяснение не нравится Эмори. Не найдя ничего под кроватью, она ощупывает заднюю стенку шкафа и края портретов, вспоминая, чему научил ее Шерлок Холмс.

Но, не считая пары выпавших гвоздей и большого количества пыли, ничего не находит.

Подойдя к книжной полке, она проводит пальцем по рваным корешкам и смятым страницам. Когда в деревне кто-то умирает, его имущество распределяется между другими членами общины, но Эмори не знает, что будет с детективами Ниемы. Даже если бы Аби разрешила людям читать их, ей трудно представить, кому в деревне эти истории могут доставить удовольствие. Первая же смерть приведет всех в ужас, а все остальное в этих рассказах покажется им неправдоподобным и жутким.

Эмори никогда не понимала, почему на нее эти рассказы действовали иначе, чем на других, а вот Ниема явно видела в ней что-то особенное. Когда умерла Джудит, Ниема взяла растерянную тринадцатилетнюю девочку под свое крыло и стала опекать ее. Очарованная ее неутолимым любопытством, Ниема показала Эмори свою книжную полку и разрешила ей брать романы, когда она захочет. Шли годы, и Ниема приглашала Эмори к себе всякий раз, когда в каком-нибудь старом ящике, найденном в очередной руине на острове, обнаруживался детектив. Они читали их вместе, тайком от других, и потихоньку обсуждали повороты сюжетов.

Эмори вытирает слезу, катящуюся по щеке.

Она пришла сюда не за тем, чтобы плакать. Еще успеет, время у нее будет. Горе будет ждать ее в темноте и тишине. Оно спрячется за десятками обычных вещей, карауля момент, когда она будет думать о другом, чтобы наброситься на нее и вернуть ее мысли в старое русло. Так было с ней после смерти Джека и матери. Она уже пять лет живет без мужа, а воспоминания о нем и теперь бывают такими живыми и яркими, что у нее перехватывает дыхание от боли.

Последняя остановка – письменный стол.

Один за другим Эмори обшаривает ящики, но не находит ничего, кроме пыли и дохлых мокриц. Она уже готова сдаться, когда замечает обрывки сгоревшего письма в чашечке подсвечника Ниемы.

Она осторожно поднимает его, опасаясь, как бы обугленные края не рассыпались от ее прикосновений.

Мой дорогой мальчик!

Я знаю, ты будешь огорчен и сочтешь мое решение предательством.

Ты, наверное, считаешь, что я подвела тебя, когда просила о многом, а…

«Это ведь то самое письмо, которое Ниема писала два дня назад, – думает Эмори. – То, которое она так поспешно спрятала, когда увидела, что я смотрю на нее».

Перевернув обгоревший клочок бумаги, она увидела на оборотной стороне надпись: «5:5?», но не поняла, к чему она относится. То же число Ниема называла Матису перед его смертью, и он тоже не знал, что оно значит. По какой-то причине оно явно не выходило у Ниемы из головы.

Эмори еще раз перечитывает запись. Ниема указывает, что о чем-то просила Гефеста. Может, это как-то связано с ее экспериментом? Две ночи назад Эмори случайно подслушала их разговор. Ниема говорила, что это опасно и кандидат может умереть. А что, если это кандидат ее убил? Может быть, он сопротивлялся?

Она достает из кармана записку, которую Ниема передала ей вчера утром. На ней остались следы от этого письма: Ниема сильно давила на бумагу во время письма. Эмори заштриховала листок карандашом и смогла прочесть кое-какие отрывки. Теперь она складывает оба фрагмента и перечитывает их еще раз: «Мой дорогой мальчик! Я знаю, ты будешь огорчен и сочтешь мое решение предательством. Ты, наверное, считаешь, что я подвела тебя, когда просила о многом, а… раз я не могу контролировать… лучше… удерживать…..Аби хотела… не могла убить».

«С ума сойти!» – думает Эмори. В отрывке почти есть смысл. Еще бы всего пару слов, остальное она угадала бы сама.

«Ниема сделала то, что должно было разозлить Гефеста, и она знала об этом, – думает Эмори. – Теперь она мертва. Значит, надо выяснить, что это было».

– Где Гефест? – спрашивает она. – Мне нужно побольше узнать об их эксперименте.

– Он не очень любит жителей деревни, – говорю я. – Вряд ли он ответит на твои вопросы.

– Это не причина, чтобы не задавать их, – возражает она. – Где он?

– Идет в деревню, – отвечаю я.

26

Эмори спрыгивает с пирса на галечный пляж, где пришвартованы весельные лодки. Они перевернуты, чтобы не намокли в дождь, а на их килях сидят шеренгами чайки. Если она хочет понять, что на самом деле произошло с Ниемой прошлой ночью, ей нужно знать, откуда у той рана в груди, и желательно выяснить, как она ее получила.

Эмори думает, что рану нанесли ножом, поэтому и пришла сюда, на берег. В деревне много ножей, но у ее отца есть один особенно острый, которым он пилит веревки и с его же помощью делает мелкий ремонт лодок. В конце концов, разве не могла Ниема упасть на него случайно, если их с Сетом застигла вчера в море качка?

Правда, это не объясняет, как ее тело оказалось потом на складе, но требовать ответов на все вопросы разом – это уже жадность.

С хрустом шагая по гальке, Эмори находит просвет в ряду лодок.

– Странно, «Широкого днища» нет на месте, – бормочет она. – Как же Ниема вернулась в деревню без лодки?

Она ждет, что я сообщу ей те сведения, которых ей недостает, потом вспоминает, что я этого не сделаю.

С разочарованным вздохом Эмори заглядывает под каждую лодку по очереди, осматривая их внутри. Она думает, что, может быть, ей повезет и она найдет нож, но его здесь нет. Скорее всего, он остался в лодке, где бы та ни была сейчас.

Эмори даже проводит пальцем по острому краю ближайшего якоря, спрашивая себя, уж не он ли всему виной.

– Она могла споткнуться и… – говорит Эмори, но тут же отбрасывает эту мысль. – Нет, края слишком широкие.

Она поворачивается к веслам, которые сложены в кучу прямо на гальке. Но нет, они слишком тупые и широкие, ими невозможно нанести ту рану, которую она видела. Значит, это был нож. Больше ничего не подходит.

Потягиваясь, Эмори поднимает лицо к облачному голубому небу. Волны лижут гальку, чайки с криками кружат в воздухе. Если бы не ее непереносимость лжи, она убедила бы себя, что сегодня самый обычный вторник.

Она устремляет взгляд в море, щурясь от яркого света.

Что это, туман стал ближе?

Сколько она себя помнит, туман всегда был за дальней стороной песчаной отмели. Сегодня он касается ее. Эмори поднимается на пирс и идет в его дальний конец, чтобы лучше рассмотреть стену тумана. Ее глаза все еще слезятся от дыма, которым она надышалась на складе.

Пенные брызги падают на ее голые ноги, на дохлых рыбин и мусор, качающийся вдоль стены, включая десятки пластиковых бутылок, – океан до сих пор регулярно выносит их на край света. Конечно, когда здесь швартовались боевые корабли, море наверняка выглядело еще хуже, но и сейчас здесь не особенно уютно. Обычно жители деревни убирают этот мусор по утрам, по пути на фермы, но сегодня им не до него, конечно.

Перешагнув через «гнездо» из простыней, в котором она спала сегодня ночью, Эмори подходит к концу пирса.

Она прикрывает глаза ладонью, очень стараясь смотреть прямо на туман. Лучи солнца по-разному преломляются в нем в течение дня. Вот сейчас утро, туман совсем белый, поблескивает. Как будто над водой колышется занавес из паутины.

Так стал он все-таки ближе или нет?

Непонятно. Может, это просто игра света? Ниема учила их, что барьер, сдерживающий туман, неуязвим. Правда, его можно отключить, но сделать это могут лишь трое старейшин с общего согласия, и даже тогда им сначала пришлось бы уничтожить половину излучателей, прежде чем остров остался бы без защиты. Случайное повреждение оборудования исключено, так как оно в основном вмуровано в бетон.

Эмори уже хочет повернуть обратно, как вдруг видит что-то под толщей бирюзовой воды. Она каждый вечер прыгает с этого пирса, чтобы искупаться, поэтому знает, что еще вчера этого предмета там не было.

Сняв платье и сандалии, Эмори осторожно спускается сквозь мусор в теплое море, затем делает глубокий вдох и ныряет к незнакомому объекту, возле которого уже толкутся длинноногие крабы-пауки.

Она проплывает над объектом раз, другой, третий, рассматривая его со всех сторон. Это та самая коническая штука, которую Гефест привез вчера с собой из кальдеры, – она еще напомнила ей ежа. Теперь она сильно помята, но это еще не причина, чтобы бросать ее в океан. Жители деревни благодарны за красоту, которая их окружает, и они никогда не портят ее мусором. Да и Гефест всегда находит применение любому куску железа, который попадает ему в руки.

Задыхаясь, Эмори выныривает и грациозно выбирается из воды. На бетоне видны длинные царапины, которые уходят в сторону деревни. Похоже, что кто-то притащил эту штуку сюда волоком.

Выжав воду из волос, Эмори одевается и широкими шагами идет через ворота в деревню.

С заднего двора идут люди. Потрясенные, охваченные горем, они занимают свои места за общими столами машинально, словно лунатики, и безучастно сидят, ожидая, когда что-то произойдет.

Взгляд Эмори скользит от кухни к опрокинутой статуе, а затем к сцене, в глубине которой видна стойка с инструментами. Инструменты сдвинуты со своих мест, каждый теперь не там, где был, когда все пошли спать.

Прикусив губу, Эмори принимается мысленно раскладывать по полочкам события прошлой ночи. Насколько она может судить, Ниема поехала на маяк с Сетом, но вернулась оттуда без лодки. Потом она где-то поранилась ножом, который куда-то исчез, а потом на нее упала балка при пожаре на складе.

Эмори раздраженно поддает ногой подвернувшийся камушек, и тот, громко звякнув, приземляется прямо в купальню для птиц.

Она озадаченно смотрит на нее.

– Купальня не на своем месте, – говорит она. – С какой стати кому-то понадобилось двигать купальню для птиц?

27

Сама не своя от горя, Клара бредет по дорожке мимо школы, в рюкзаке у нее позвякивают стеклянные колбочки из набора для взятия проб. Раньше им всегда составляли компанию ее деревянные птички, но сегодня, собирая рюкзак в лаборатории, Клара обнаружила, что все ее фигурки исчезли. Еще вчера вечером их было у нее двенадцать, и вот не осталось ни одной. Куда они могли подеваться, она не знает.

Конечно, на фоне недавних смертей исчезновение ее поделок – сущая ерунда, из-за которой не стоит расстраиваться, и все же эта потеря, такая же необъяснимая, как и все прочие, огорчает Клару.

Выйдя в прогулочный двор, Клара обнаруживает, что все уже позавтракали и, собрав инструменты, идут к фермам. По дороге почти все испуганно шепчутся – обсуждают страшную находку на складе, сравнивают свои повреждения, задают мне вопросы, на которые я не могу ответить.

Всю их жизнь я нашептывала им что-нибудь, направляя их в трудную минуту, призывая к доброте и самоотверженности. Я лечила их раны и сглаживала для них острые углы, предостерегая о возможной опасности. И вдруг уверенность, которую они привыкли чувствовать со мной, изменила им. Они обнаружили, что жили на тающем льду. И вот они тонут, а у меня нет рук, чтобы их спасти.

Дежурные уже убирают со столов остатки завтрака, и Клара на мгновение останавливается, чтобы взять ломоть хлеба, но тут же передумывает: ей так плохо, что она все равно не сможет есть. Ведь у нее не осталось даже камня памяти Хуэй, чтобы утешиться. Ее лучшую подругу вырвали из мира с корнем.

На полпути через двор Клара натыкается на свою мать, Эмори. Та, мокрая до того, что с нее едва не капает, тщетно толкает обеими руками купальню для птиц. Услышав шаги Клары, она оборачивается.

Их взгляды встречаются.

Судя по выражению лица Эмори, та жалеет, что дочь застала ее здесь и сейчас, но, увидев, что Кларе очень больно, она тут же подбегает к ней и заключает ее в объятия. Клара безудержно рыдает.

Какое-то время они молчат, но первой начинает разговор Эмори, повернув голову и встретив потрясенный взгляд Клары.

– Ну, расскажи мне, что случилось, – нежно шепчет Эмори.

– Хуэй больше нет.

Эмори еще раз крепко прижимает к себе дочь, пока ту сотрясает новый приступ рыданий. Но Эмори сама помогала выносить тела со склада и знает – Хуэй среди них нет.

– Где ее нашли, Аби? – мысленно спрашивает она.

– Тело не было найдено, – отвечаю я. – Хуэй отключили от моей митохондриальной сети, а это значит, что я больше не могу видеть то же, что видит она, или слышать ее мысли, как я слышу всех остальных на острове.

– Так много слов, и ни одно из них не означает «мертвая», – отмечает Эмори. – Почему Клара плачет, если надежда еще есть?

– Она консультировалась с Теей, – говорю я. – Конидии, которые связывают нас, могут повреждаться рядом вирусов или заболеваниями мозга, но Тея считает, что даже если бы Хуэй страдала одним из этих заболеваний, это еще не причина, чтобы прятаться.

– И смерть тоже не причина, чтобы прятаться, – заявляет Эмори. – Мы только что вынесли со склада семь мертвых тел. Если бы Хуэй умерла прошлой ночью, разве она не была бы среди них?

Она отодвигает от себя Клару на длину вытянутой руки и заглядывает ей прямо в глаза.

– Никаких слез, пока мы не узнаем, из-за чего плачем, – говорит она, расправляя плечи Клары. – Что произошло вчера? Я заметила, что Хуэй вела себя как-то странно на станции, и решила, что вы слегка поссорились.

Клара рассказывает матери о том, как они с Хуэй разделились в саду и как странно Хуэй вела себя потом.

– Я уверена, что кричала именно Хуэй, – говорит она.

– Кричала как?

Клара смотрит на мать в недоумении, пытаясь понять этот неожиданный вопрос.

– Кричала от боли, страха, удивления? – уточняет Эмори. – В разных случаях люди кричат по-разному.

– Скорее, как от испуга, – говорит Клара неуверенно. – А потом она не пришла ночевать в нашу с ней комнату в общежитии. Как будто ей было невыносимо находиться рядом со мной. Я все ломала голову, что я могла сделать не так.

– Ниема уплыла с твоим дедом на маяк вчера вечером, перед комендантским часом, – говорит Эмори. – Она забрала с собой металлическую коробку, которую Хуэй доставила из сада. Ты знаешь, что в ней было?

– Понятия не имею. Коробка уже была у Хуэй в руках, когда мы опять встретились с ней в саду. Но какое это имеет значение?

– А такое, что Ниема мертва, а Хуэй пропала, и они обе прикасались к этой коробке. Либо им просто не повезло, либо в коробке было что-то опасное.

– Тея знает. – Клара распахивает глаза, поняв, на что намекает мать. – Ты считаешь, что Хуэй еще жива, да?

Эмори хочется подбодрить дочь, но она испытывает патологическое отвращение ко всякой лжи и секретам. Она всегда предпочтет правду, даже если та окажется горькой и страшной.

И она отвлекает Клару, взяв ее за плечи и развернув лицом к сцене.

– Смотри, все инструменты как будто поменялись подставками со вчерашнего вечера, а значит, на них играли уже после того, как все легли спать. К тому же у всех жителей деревни есть травмы, которых не было перед сном, то есть не спали не одни музыканты. Здесь, по всей видимости, случилось что-то вроде паники – цветочные клумбы вытоптаны, статуя разбита. Мусор валялся везде, что странно, ведь мы никогда не оставляем двор в беспорядке. Перед началом комендантского часа Ниема взяла лодку, погрузила в нее металлическую коробку и отправилась на маяк, чтобы провести там какой-то эксперимент. Я не знаю, в чем именно он заключался, но, судя по всему, ночью Ниема вернулась в деревню и разбудила всех нас. Начался праздник, который перешел во что-то совсем другое, и теперь мы не можем ничего вспомнить.

– Это потому, что я стерла ваши воспоминания, – говорю я, мысленно обращаясь к ним обеим. – Мне приказала Ниема.

– Ты можешь стереть воспоминания? – удивленно спрашивает Клара.

– Да, но это опасно, а Ниема очень любила всех вас. Она не отдала бы такого приказа, если бы не считала, что эти воспоминания опаснее для вас, чем процедура их удаления.

Эмори оглядывается на темные клубы дыма, все еще поднимающиеся над общежитием, и у нее рождается страшное подозрение.

– Постой, ты сказала, что процедура стирания воспоминаний опасна?

– Да.

– Настолько опасна, что от нее можно умереть?

– Да.

– Кто из тех, кого мы нашли на складе, умер от стирания памяти?

– Все, кроме Ниемы, – отвечаю я.

Клара вскрикивает, закрывает лицо руками и опускается на колени, хватая воздух ртом, чтобы сдержать тошноту.

– Ты убила их, – произносит она слабым голосом.

– Не преднамеренно, – возражаю я. – Они умерли так, как умирает пациент на операционном столе.

Мой хладнокровный отчет заставляет Эмори содрогнуться: она еще никогда не слышала, чтобы я говорила так прямо. Да, я всегда старалась казаться добрее, чем я есть, чтобы жители деревни видели во мне скорее опекуна, чем надзирателя.

Но эта маска мне больше не подходит. Если Эмори хочет достичь своей цели, ей нужно знать подробности генерального плана и чему они служат.

– Но в операции не было необходимости, – возражает она.

– Ниема считала, что была.

Эмори присаживается на корточки рядом с Кларой и ласково обнимает дочь за плечи, чтобы успокоить ее, а заодно умерить свой гнев. Он, как и другие эмоции, мешает видеть ясно, а сейчас отрицательные эмоции испытывают все. Это ее беспокоит.

– Ниема приказывала стереть воспоминания моему отцу? – вдруг спрашивает она.

– Да, – подтверждаю я.

Эмори приподнимает голову Клары за подбородок и смотрит ей в глаза.

– Я знаю, что ты сейчас злишься, но, поверь, Ниема не стала бы подвергать Сета опасности, если бы не чувствовала, что без этого нельзя.

Клара выворачивается из объятий Эмори.

– Как ты можешь говорить так спокойно? Аби убила шестерых наших друзей.

– Разве ты не поняла? То, что случилось здесь ночью, стоило жизни самой Ниеме и было так страшно, что она рискнула жизнью тех, кого любила, лишь бы они все забыли. Тут есть еще что-то, чего мы не понимаем. Что-то очень важное. – С этими словами Эмори протягивает руку к металлической купальне для птиц и стучит по ней костяшками пальцев. – И по-моему, оно находится здесь.

28

Уже середина утра, а тело Ниемы так и лежит на ступеньках станции канатной дороги. С тех пор как ее нашли, прошло несколько часов, так что теперь опустевшую деревню заливает солнце, а его жар прогревает стены. Возле трупа Ниемы расхаживает Тея, то и дело отмахиваясь от тощих стервятников, которые, раскинув свои огромные крылья, норовят спикировать на нее с высоты. Их четверо, и они собрались на безопасном расстоянии от Теи и следят за ней голодными, терпеливыми глазами.

Тея девяносто лет живет в ловушке этого острова и уже прониклась симпатией к падальщикам, так что у нее возникает искушение дать им попировать вволю. Кажется, где-то в древних мифах было что-то о том, как гордого смертного рвут на куски хищные птицы.

– Где Хоссейн? – нетерпеливо спрашивает она.

Тележка, на которой обычно возили трупы, пропала, и Хоссейн все утро таскал их к печи по одному.

– У него обезвоживание, и есть риск развития ортостатической гипотензии, – объясняю я. – Я велела ему сделать перерыв на пятнадцать минут.

Раздражение Теи стихает при виде Гефеста, когда тот появляется из-за общежития. Его лицо сплошь в синяках и царапинах, а по рукам, висящим вдоль боков, течет пот, капая с пальцев. Защищаясь от яркого света, Гефест идет, нагнув голову и щурясь на мир из-подо лба, тяжелого, словно могильная плита.

– Где мать? – спрашивает он.

Его ищущий взгляд упирается в окровавленную простыню и холмик под ней. Тея уже приготовилась утешать его, но он проходит мимо нее, откидывает простыню и видит тело с кровавой раной посередине груди и раздробленным черепом. К тому, что осталось от ее головы, льнут прядки седых волос.

Со скоростью, немыслимой для такого крупного человека, Гефест хватает одного из стервятников за шею и так швыряет его оземь, что раздается хруст. Несчастное создание бьет крыльями, пронзительно кричит, пытается отбиваться когтями, но Гефест снова хватает его, поднимает в воздух и снова втаптывает в грязь. Потом еще раз и еще.

Всхлипывая, он отбрасывает судорожно подергивающийся птичий труп в сторону и падает на колени.

Я должна хотя бы попытаться утешить его, но я знаю, что люди не обладают навыком справляться с сильными чувствами, и давно пришла к выводу, что это величайшая ошибка эволюции.

Тея кладет ладонь на огромное плечо Гефеста и стискивает его пальцами. За этим простым жестом стоит вся их совместная история; все, что они пережили и преодолели с тех пор, как наступил апокалипсис.

Такая нежность со стороны Теи удивила бы многих жителей деревни, которые никогда не видели ее улыбки, не слышали от нее доброго слова.

По правде говоря, Тея и сама себе удивляется.

Когда она только встретила Гефеста, он был типичным сынком миллиардерши, избалованным и злобным, который мотался по всему свету, ошибочно принимая дурную славу за успех. Его мать была самой известной женщиной планеты. Самой успешной. Самой целеустремленной. И самой обсуждаемой. Обожаемой одними и презираемой другими. А Гефест… ну что Гефест? Он был всего лишь «ее сын».

Гефест и сам был одаренным биологом, но за что бы ни взялся, везде оказывался в тени матери. Не зная, что с этим делать, он решил, что лучше разбивать спорткары и спать с моделями; все, что угодно, лишь бы люди говорили о нем самом, а не о его матери, хотя бы недолго. Тея, как и все, долго время считала его жалким, пока не случился туман.

Больше полугода Гефест шел через рушащийся мир, ища спасения, но находя лишь разложение человечества. В этом скорбном странствии он каким-то чудом отыскал Элли, сестру Теи, и защищал ее, как свою.

Элли прибыла с ним на остров, вся исполосованная шрамами, нервная, но в целом здоровая. Зато Гефест стал совершенно другим человеком. Он никогда не рассказывал о том, что пережил за те полгода; первые несколько лет он вообще почти все время молчал, не смеялся и не выходил из убежища днем, только ночью. Даже избыток недоброжелательности и обостренное чувство собственного достоинства, отличавшие его когда-то, исчезли, уступив место смирению преследуемого.

Десять лет Гефест не доверял никому, кроме Элли и Ниемы. Он с опаской поглядывал на других ученых, отказываясь жить с ними в Блэкхите. Он был таким параноиком, что даже не говорил им, где спит. Он приходил и уходил в неурочное время, проводя большую часть времени в тихих беседах с матерью.

Постепенно он снова научился общаться с людьми, но только небольшими группами, и по-прежнему не смеялся. Он больше не доверял смеху. Он узнал, каким злобным он может быть.

Через Элли он постепенно проникся симпатией к Тее, и они втроем особенно сблизились, когда их коллеги-ученые начали умирать. Оказалось, что за пугающей наружностью Гефеста, за его исполосованным шрамами лицом скрывается неиссякаемый источник сочувствия. Тея нашла в нем верного друга.

Когда Элли оставила их, Гефест и Тея остались друг у друга одни.

Именно Гефест вытащил Тею из постели, когда туман просочился сквозь скальные породы острова и проник в Блэкхит. Вместе они включили сигнализацию, задраили за собой противопожарные двери и заперли туман под землей. Если бы не Гефест, Тею съели бы во сне.

Гефест перестает плакать и вытирает щеки тыльной стороной ладони. Его глаза сощурены, кулаки сжаты.

– Что здесь было? – рычит он, выпрямляясь во весь рост.

– Прошлой ночью она пошла на склад, там рухнула балка и размозжила ей череп, – говорит Тея.

Гефест злобно смотрит на тлеющий склад. Тея удивлена, что он еще не убежал куда-нибудь на вулкан, подальше от всего этого.

– Мать пошла на склад? – недоверчиво переспрашивает он. – Зачем?

– Не знаю. Может быть, что-то искала. Это важно?

– Возможно, – мрачно говорит он. – Когда она только начала принимать беженцев, то создала специальный выключатель, который автоматически отключил бы барьер, если бы у нее остановилось сердце. Она знала, что творилось на материке, когда пришел туман, видела беззаконие и изнасилования в интернете и боялась, что такое же может повториться и здесь. «Рука мертвеца» стала ее сдерживающим фактором. Она хотела, чтобы каждый вновь прибывший знал, что, если ее убьют, туман поглотит остров.

Тея смотрит на него, и ее пульс учащается от страха.

– Мы живем здесь почти сто лет. Ты хочешь сказать, что она не уничтожила его?

– У меня есть оборудование, отслеживающее туман, – мрачно отвечает Гефест. – Девяносто лет оно молчало, но, когда я проснулся сегодня утром, все лампочки мигали красным. Барьер пал, Тея. Туман движется к нам. При такой скорости он поглотит остров через тридцать восемь часов.

29

– Аби, ты должна восстановить барьер, – требует Тея громко, чтобы напугать стервятников, чьи голодные взгляды устремлены теперь на умирающего товарища.

– Я не могу обойти протокол «рука мертвеца», – объясняю я. – Ниема оставила четкий приказ.

– К черту приказы! – огрызается она. – Прекрати напускать туман!

– Я не могу игнорировать указания Ниемы так же, как твоя рука не может игнорировать твое желание почесать нос, – говорю я. – Если это тебя утешит, ты сможешь жить в саду кальдеры. Туман не проникнет под купол.

Тея с ужасом смотрит на вулкан, вершина которого теряется в облаках.

Десятки лет после появления тумана люди на острове время от времени ловили радиопередачи с материка от выживших, которые скрывались в ядерных убежищах или в подземных бункерах. Сначала это были просто сигналы бедствия, но со временем они превратились в мольбы о помощи, люди рыдали, описывая культы и каннибализм, процветавшие в бетонных гробницах, где они замуровались. Те, кому повезло, умерли от голода, но со временем замолчали все.

– Но ведь должен быть какой-то выход, что-то же можно сделать. – И она пристально смотрит на Гефеста, умоляющим голосом произнеся эти слова. – Ты не можешь заново подключить излучатели?

– Я проверил пару из них по дороге сюда, – говорит он и трет рукой заросшую щетиной голову, по которой стекает пот. – У них сотни предохранителей, и они все в полном порядке. А между тем излучатели не работают, и остановить их могла только ее смерть. Теперь от них проку не больше, чем от кирпичей, как она и задумывала. Мать твердо решила не дать своим убийцам ни шанса на спасение.

Гефест выдыхает.

– Но главное, много лет назад она говорила мне, что отключила «руку мертвеца», а это значит, что вчера ночью она включила ее снова.

– Зачем?

– Видимо, она считала, что ей грозит опасность, другой причины я придумать не могу, – говорит Гефест и почесывает нос, спокойно глядя на общежитие. – Она сказала мне, что хочет поднять жителей деревни во время комендантского часа и рассказать им всю правду об острове. Ты помнишь, как реагировал Адиль, когда узнал об этом? Он ворвался в школу с ножом и хотел отрезать матери голову. Наверное, кто-то из жителей деревни, а может быть, и все погнались за ней, загнали ее на склад и подожгли. Видимо, она стерла всем память, надеясь спастись, но тут рухнула балка и убила ее.

Он кивает, довольный своими рассуждениями, но Тея настроена скептически. За исключением Адиля, ни один житель деревни никогда не причинял вреда никому другому. У них не бывает драк. Здесь даже дети не грубят. Жители деревни – пацифисты на грани полной эволюционной некомпетентности. Тея просто не верит, что они могут быть способны на такую жестокость, как убийство Ниемы.

– Ты что, правда веришь, что ее убили? – говорит она.

Гефест поднимает рукава футболки и показывает ей царапины на своих руках.

– Такие следы оставляют человеческие ногти, когда рвут кожу, обычно во время драк, – говорит он. – У меня их десятки, по всему телу. А вот синяки вроде тех, которые я вижу у тебя на предплечьях и запястьях, появляются, когда человека удерживают, а он пытается освободиться.

Его голос становится сдавленным от воспоминаний.

– Я видел такое раньше. Поверь мне, Тея, мы не могли получить такие травмы иным способом. ночью на нас напали жители деревни.

Тея осматривает свои синяки, потом вспоминает сломанные ребра и опухшие лица жителей деревни. Гефест – единственный человек на острове, которому доводилось лишать жизни других. Он умеет драться и убивать. Если они напали на него, он вполне мог отделать их таким образом.

– У тебя есть яд? – вдруг спрашивает он.

– Какой яд?

– Когда жители деревни перетащат все наши припасы в кальдеру, нам надо будет от них избавиться. Быстрее всего – отравить, а то мне придется перерезать сто четырнадцать глоток. – Он вздыхает, представив себе такую работу. – Иначе у нас нет гарантии, что они не нападут на нас снова.

Тея только моргает, глядя на него, пораженная тем, что он, видимо, всерьез считает такую жестокость разумным поступком. В его голосе она не слышит ни злости, ни страха, ни сожаления. Он говорит о массовом убийстве так деловито и просто, как будто у них молоко кончилось.

– Я не могу этого допустить, – вмешиваюсь я. – Ниема оставила мне инструкции защищать жителей деревни. Они – будущее человечества.

– Так вот почему ты сидела сложа руки, пока они ее убивали? – рычит он, раздраженный моим вмешательством. – Ты должна была обеспечивать ее безопасность.

– Я сожалею, что не смогла предотвратить смерть Ниемы, но месть только усугубит тяжесть вашего положения. Вы зависите от жителей деревни в отношении еды и воды. Они поддерживают в порядке ваше снаряжение. Убить их – провальная стратегия выживания.

– Ты всегда знаешь, что сказать, – сердито фыркает он. – Каждое слово идеально подобрано, чтобы вызвать желаемую реакцию. Я не доверяю тебе, Аби. И никогда не доверял. Я видел, как ты втиралась в доверие к моей матери, как убеждала ее давать тебе все больше и больше самостоятельности. Она забыла, что ты мыслишь не так, как мы, что ты лишь симулируешь эмоции, а не испытываешь их по-настоящему.

Обычно меня не волнует его гнев, но теперь он разжигает негодование Теи, пробуждая в ней старые подозрения, похоронить которые мне стоило такого труда.

– Возможно, у меня есть способ остановить туман, – внезапно говорю я. – «Рука мертвеца» была создана, чтобы предотвратить покушения на жизнь Ниемы, но его вторичной целью было обеспечить, чтобы ее убийца не выжил после преступления. Я обязана выполнять приказы Ниемы, но есть одна лазейка, которой можно воспользоваться. Если вы докажете, что она была убита, найдете ее убийцу и казните его, формально функция «руки мертвеца» будет выполнена, и я смогу восстановить барьер.

Тея издает низкий звериный рык.

– Как мы найдем ее убийцу, если мы не помним, что было ночью?

– Я не могу ответить на этот вопрос за вас, но я хочу, чтобы вы понимали: мое предложение зависит от того, насколько тщательно будет проведено расследование. Я буду требовать представления улик, а по возможности и признания убийцы. Если я почувствую, что вы без необходимости причиняете вред жителям деревни, я не стану восстанавливать барьер – независимо от того, к чему приведут ваши методы.

– Ниема мертва, а ты предъявляешь требования, – взрывается Гефест. – Ты – система наблюдения за пациентами! Когда было решено, что ты будешь главной?

– Когда твоя мать передала мне контроль над барьером, – прямо говорю я. – Через тридцать восемь часов туман достигнет берега, а я предлагаю вам способ остановить его. Вместо того чтобы стоять здесь и спорить, давайте приступим к делу.

– С чего нам начать? – в отчаянии спрашивает меня Тея.

– С Эмори, – отвечаю я.

30

Они приходят в прогулочный двор и видят, что купальня для птиц сдвинута на несколько футов влево, а под ней открылось огромное кровавое пятно.

Прямо в грязи стоит на коленях Клара и набирает в деревянные контейнеры землю для химического анализа, а Эмори выходит вперед, чтобы приветствовать их. Я уже рассказала ей о тумане и барьере и о моей сделке со старейшинами. Она знает, зачем они придут и насколько важно все, что произойдет потом.

– Купальня для птиц стояла не там, где всегда, – выпаливает она без предисловий. – Она была на двенадцать футов левее, чем раньше, а значит, ее передвинули, чтобы скрыть это кровавое пятно. – Она указывает на него так, словно огромный ковер засохшей крови мог ускользнуть от их внимания. – По какой-то причине мы не должны были знать, что Ниема умерла здесь.

– Это ты – Эмори? – спрашивает Гефест, ошарашенный стремительностью, с которой эта миниатюрная кудрявая женщина выпаливает свои заявления.

– Да, – отвечает она, сбитая с толку.

Гефест поворачивается к Тее:

– Из твоих?

– Уже нет, – напряженно отвечает она. – Эмори была моей ученицей всего два месяца, хотя до сих пор держит рекорд по несносности.

Гефест фыркает, бросая взгляд сначала на пятно, потом на тлеющий склад.

– Тело перенесли, потому что убийца пытался представить это как несчастный случай, – говорит он, игнорируя Эмори и обращаясь к Тее. – Значит, ее убили здесь, потом отнесли тело на склад и устроили там пожар, надеясь, что пламя скроет следы преступления. И может быть, так оно и случилось бы, если бы не дождь.

– Убийство? – повторяет за ним Эмори, и они с Кларой испуганно переглядываются. Она подозревала, что это не был несчастный случай, но не хотела в это верить.

Их ошеломленное молчание нарушает скрежет металла, когда Гефест на пробу толкает купальню.

– Тяжелая, – ворчит он, разглядывая красную отметину, оставленную на его ладони металлическим ободком. – Чтобы ее передвинуть, наверняка понадобилось много людей.

– Мы смогли вчетвером, – подтверждает Эмори, стараясь не думать о тумане. – Мне пришлось позвать на помощь людей с ферм, но ты намного сильнее любого из нас. Ты бы и один справился.

Гефест бросает на нее острый взгляд, но выражение лица Эмори невинно, а тон такой, как всегда. Тогда он поворачивается к Тее, ища поддержки, но та уже кружит возле пятна.

– Никто не мог потерять столько крови и остаться в живых, – говорит она. – Только не с тем варварским медицинским оборудованием, которое у нас есть. Ты подумала о том, что кровь может принадлежать Хуэй? – Она вызывающе смотрит на Эмори. – Насколько я понимаю, она тоже пропала.

Клара морщится, представляя, как Хуэй лежит на земле, а из колотой раны на ее груди хлещет кровь.

– Поэтому я и беру образцы, – говорит она, вытаскивая соринку из глаза. – Я отнесу их в лабораторию, когда закончу.

– Если это кровь Хуэй, где же тогда ее тело? – спрашивает Эмори. – Его не было на складе, с другими мертвыми, и никаких следов, ведущих от этого места куда-либо, тоже нет. А ты сама говоришь, что она не могла уйти далеко.

Тея рассматривает этот вопрос со всех сторон, пытаясь придумать ответ побольнее, чтобы уязвить Эмори, но обнаруживает, что крыть ей нечем.

– Подумаешь, одним дохлым мулом больше, одним меньше? – вспыхивает Гефест, все еще злясь на то, что Эмори втянула его в это обсуждение. – По-моему, так даже лучше – одним подозреваемым меньше. Жители деревни убили Ниему, и они же сдвинули купальню для птиц, чтобы скрыть следы. Туман приближается, а мы тратим время на вопросы, которые не имеют значения. – Он пристально смотрит на Тею. – Ты можешь оставаться здесь и слушать все это сколько захочешь, а я пойду искать доказательства моей правоты.

И он несется к воротам, оставляя за собой облако пыли.

– Как он может думать, что это мы убили Ниему? – растерянно спрашивает Эмори. – Мы же любили ее.

– Только потому, что вы ее по-настоящему не знали, – загадочно отвечает Тея.

– Я кое-что нашла, – говорит Клара, вытаскивая из запекшейся крови разбитый шприц.

Держа шприц за иглу, она протягивает его матери, но Тея буквально выхватывает шприц у нее из рук.

– Это уже второй, – замечает Эмори. – Первый мы нашли под столом. Тоже разбитый. Я подумала, что они, наверное, из твоей лаборатории.

– Может быть, – соглашается Тея. – Когда я проснулась сегодня, моя аптечка была разграблена.

– Есть какие-нибудь предположения, для чего ими могли воспользоваться?

– Нам нужны факты, а не предположения. – Тея возвращает Кларе шприц. – Когда закончишь, сравни его с другими образцами.

– Вчера Хуэй привезла из кальдеры металлическую коробку, – говорит Эмори, резко меняя тему. – Что в ней было?

Тея бросает взгляд на Эмори, недовольная резкостью вопроса. Она привыкла к неизменной почтительности жителей деревни и даже перед лицом смертельной угрозы не хочет это менять.

– Зачем тебе это знать?

– Затем, что вчера вечером Ниема отвезла эту коробку на маяк. Видимо, она была ей нужна, а теперь оба человека, которые прикасались к коробке, мертвы.

Тея трет переносицу, давая понять, что отвечать на вопросы, заданные подобным тоном, ниже ее достоинства. И что она даже не подумала бы отвечать на них, если бы не угроза острову.

– Это была коробка с образцами, – неохотно объясняет она. – Мы используем их для сбора черенков в саду. Ниема сказала мне, что забыла их там накануне, и попросила меня забрать их по дороге в деревню. Я понятия не имею, зачем они ей понадобились и что там было внутри.

Эмори переводит взгляд на правую руку Теи. Повязка сползла с нее, обнажив ладонь, покрытую сорванными мозолями.

«Какая необычная травма», – думает Эмори. Почти все проснулись сегодня с ушибами или с переломами. А вот такого ни у кого больше нет.

Клара заканчивает сбор образцов и складывает емкости в рюкзак.

– Как только проведешь анализ, отправляйся на ферму, – командует Тея. – Если почва заражена, я хочу знать чем. Без еды погибнут еще люди.

– Но…

– Иди, – приказывает Тея.

Клара бросает отчаянный взгляд на Эмори, но мать не может отменить приказ старейшины.

Уложив набор для тестирования в рюкзак, Клара перекидывает его через плечо и понуро бредет в лабораторию.

– Позволь мне продолжать расследование, – говорит Эмори, едва дочь оказывается вне пределов слышимости.

Тея складывает руки на груди и с прищуром смотрит на свою бывшую ученицу. Под ее взглядом Эмори чувствует себя так, словно по ней прошлись металлической скребницей. Она на мгновение замирает; ей хочется отвести взгляд, но она знает, как это бывает; она знает, чего ждет Тея. Испытания, которым она подвергает своих учеников, требуют не только ума, но и мужества. Ученики действуют порой в полной темноте. Их отправляют исследовать развалины и преодолевать бурные волны в шторм. Тее важно знать, что выбранный ею ученик не дрогнет и доведет дело до конца.

– Ты ведь даешь своим ученикам разные поручения, – говорит Эмори, воодушевленная тем, что Тея не отказала ей сразу. – Так дай поручение и мне.

– Ты отказалась быть моей ученицей, – отвечает Тея. – Тебе не кажется, что это несколько ослабляет твою позицию?

В истории случаются моменты, когда судьбы огромных империй, целые пласты будущего зависят от слова одного-единственного человека, хотя сам он даже не осознает этого. У него нет времени на планирование или обдумывание. Он просто открывает рот и произносит свое слово, и жизнь переходит на новую колею. Теперь такой человек – Эмори. Если сейчас она скажет что-то не так, мечты Ниемы о будущем человечестве завянут на корню. Жаль, что я ничем не могу помочь. Жаль, что я не могу подтолкнуть или оказать влияние, но я и так уже разыграла большую часть своих козырей, указав на нее Тее. Теперь все зависит от самой Эмори.

– Ты помнишь, почему я ушла? – спрашивает Эмори, чувствуя, как у нее начинает гореть шея. – Почему мы не поладили?

– Потому что ты вечно задавала вопросы, – одобрительно отвечает Тея, понимая, к чему ее привели. – И неутомимо искала ответы на них. – Она опять прищуривается. – Я не сомневаюсь в твоей натуре, Эмори. Я ставлю под сомнение твой темперамент. С чего бы мне доверять тебе что-то настолько важное?

– Потому что убийца либо Гефест, либо ты, – отвечает Эмори чуть дрогнувшим голосом.

Тея вспыхивает, но Эмори стремительно продолжает:

– Никто в деревне никогда не причинял кому-то вреда намеренно. Я не верю, что прошлой ночью что-то изменилось. Если я права, вам нужна третья сторона для расследования, потому что вы не можете доверять друг другу.

– Зачем мне убивать свою наставницу? – спрашивает Тея тихим, опасным голосом. – Зачем Гефесту убивать мать?

– Вот и позволь мне выяснить это, – говорит Эмори. – Туман сомкнется над островом через два дня, даже меньше, и, если мы не узнаем, кто убил Ниему, туман убьет всех, кого я люблю, включая мою дочь. Я не могу сидеть и ничего не делать.

Она ищет в лице Теи хотя бы намек на понимание, но видит только презрение и сомнение.

– Я знаю, у меня получится, – просит она. – Пожалуйста, позволь мне быть полезной.

31

По крыльцу из четырех ступенек Клара поднимается в лабораторию Теи, и раздражение от того, что ею пренебрегли, сменяется радостью оттого, что она наконец-то оказалась в укрытии. Полуденное солнце жжет безжалостно, испепеляя остров. Каждый клочок тени кем-то занят. Даже океан стих, словно затаился и ждет, когда спадет жара.

Лаборатория Теи – одно из немногих мест на острове, где не так жарко. На высоких потолках еще уцелели вентиляторы, и они вращаются, нарезая прогретый за день воздух на ленты духоты.

Клара разглядывает приборы на столах, пытаясь сообразить, который из них ей нужен. До экспедиции она успела поработать здесь всего пару недель и теперь едва помнит названия приборов, не говоря уже об их назначении.

По правде говоря, они вызывают у нее страх.

Тея презирает эти штуковины, на коленке собранные из чего попало, но для Клары они как прикосновение к старому миру. Их мигающие лампочки и свистящие трубки похожи на инструменты, с помощью которых человечество создало туман. В одной комнате с ней присутствует технология, которая может полностью стереть с лица земли все, что здесь еще осталось от человечества, а она, Клара, сидит тут и тычет в кнопки вслепую.

– Худшее уже произошло, – напоминаю я ей. – Туман сгущается. Если посмотреть на это под определенным углом, начинаешь чувствовать себя свободнее.

Ступая осторожно, чтобы не споткнуться о толстые черные провода, разбросанные по полу, Клара идет между столами, пока не находит сканер для микрообразцов.

Щелчок выключателя на боку приводит прибор в действие, зато ненадолго гаснет верхний свет. Лаборатория питается от электричества, которое дают солнечные батареи, расставленные по всей деревне, но они слишком маломощны, чтобы все работало одновременно, поэтому, прежде чем задействовать какое-то оборудование, всегда надо подумать, что можно включать одновременно, а что лучше по очереди.

Оживает дисплей. Он показывает результаты анализа крови Бена, того маленького мальчика, которого они забрали вчера из сада кальдеры. Надо же, только вчера, а кажется, будто с тех пор уже недели прошли. Клара до сих пор не поймет, почему Тея вообще решила сделать этот анализ. В его крови нет ничего необычного.

Она вздыхает, смахивая результаты с экрана. Вчерашние загадки уже не кажутся ей важными.

Клара подносит к сканеру шприц, но его содержимого оказывается недостаточно для проверки. Тогда она заменяет его кровью, смешанной с грязью, которую взяла под купальней для птиц, и увеличивает изображение до тех пор, пока оно не превращается в озерцо красных и белых кровяных телец, плазмы, тромбоцитов, а также медицинских нанороботов и «серых» клеток – микроскопических лабораторий, способных бороться с пандемиями, которые были ежегодным явлением в старом мире.

– Кровь Ниемы, – бормочет она, пока дисплей автоматически сверяет образец с базой данных. – Никаких отклонений. Ядов нет.

Отложив результаты, Клара помещает под сканер второй образец почвы, который только подтверждает результаты первого, но от третьего образца у нее буквально захватывает дух.

– Это же кровь Хуэй, – тихо шепчет она, прочитав надпись на дисплее. – Тея была права. На Хуэй тоже напали рядом с купальней.

32

Тея заводит Эмори в кабину канатной дороги и нажимает на рычаг, отчего кабина вздрагивает и оживает. Тея запрыгивает внутрь, когда кабина уже трогается с места, подходит к Эмори и встает рядом с ней у окна.

– Куда мы едем? – нервно спрашивает Эмори.

Тея не сказала ни слова с тех пор, как они покинули прогулочный двор, и Эмори все еще не понимает, позволено ей расследовать убийство или нет и зачем они едут на вулкан.

– Раз ты собираешься расследовать убийство Ниемы, ты должна знать все факты, – решительно заявляет Тея.

– Ты разрешаешь мне? Почему?

– Потому что ни я, ни Гефест, ни даже Ниема – будь она жива – не заметили бы, что купальня для птиц сдвинута на двенадцать футов, – говорит она. – Ты права. У тебя получится.

Эмори отворачивается, чтобы скрыть, как она довольна, и обеими руками хватается за пустую оконную раму, пока они плывут над задней стеной, поднимаясь все выше и выше. Сверху ей видна вся дорога, которая ведет вдоль побережья до ферм, где работают жители деревни. На таком расстоянии они похожи на муравьев, неотличимых друг от друга. При мысли о том, что через неполных два дня они могут погибнуть, все до единого, сердце Эмори сжимается так, словно его сдавливает огромная рука.

– Когда ты расскажешь им о тумане? – спрашивает Эмори у своей спутницы.

– Как можно позже, – говорит Тея. – Я не хочу, чтобы они отвлекались. Есть еще урожай, который нужно собрать, и инструменты, которые требуют ремонта. Чем больше всего мы сделаем сейчас, чтобы подготовиться к эвакуации, тем больше у нас шансов на будущее.

На полпути к вершине плодородная почва под кабиной сменяется обсидианом, который отражает солнечный свет, как черное зеркало. В последний раз Эмори видела это еще ученицей. Но это продлилось недолго – двух месяцев в компании назойливой Теи хватило Эмори для того, чтобы понять: такая жизнь не для нее.

Да и те два месяца она оставалась ученицей только из-за Джека и остальных. Ей нравилось быть частью их компании. Они все были такими предприимчивыми – большая редкость в деревне. А еще они были умными и требовательными и умерли слишком молодыми. Эмори иногда задается вопросом, что было бы, останься она с ними. По крайней мере, она точно не дала бы им выйти в море в такой шторм, что бы там ни приказывала Тея.

Не исключено, что другие не послушали бы ее, зато послушал бы Джек. Он ни за что не бросил бы Эмори одну на незнакомом берегу, вдали от дома. Если бы она выдержала тогда, не ушла, он был бы сейчас жив и чувство вины не глодало бы ее, как гложет теперь каждый день.

– У тебя были причины убивать Ниему? – прямо спрашивает она Тею.

Гнев, страх, сожаление и боль попеременно возникают на лице Теи, прежде чем оно возвращается к своему обычному нейтральному выражению.

– Ты и правда не похожа на других жителей деревни, – признает она неохотно. – В былые времена из тебя вышла бы хорошая подписчица.

– Что это?

– Нечто давно забытое, – задумчиво произносит она. – Как и все самое ценное.

– Ты не ответила на мой вопрос, – замечает Эмори.

– Мы девяносто лет просидели взаперти на этом острове, – отвечает наконец Тея. – Если бы я хотела ее убить, я бы давно это сделала.

– Может быть, прошлой ночью что-то изменилось?

– Ну, тогда это должно было быть нечто грандиозное, – неопределенно говорит Тея.

– А Гефест? Как он относился к матери?

– Я не буду делать за тебя твою работу, Эмори. Хочешь получить ответ на свой вопрос – спроси у него сама.

Кабинка с мягким стуком упирается в платформу станции, колеса канатной дороги, скрипнув, останавливаются. Тея выходит и, не оглядываясь, ведет Эмори через автоматическую стеклянную дверь в сад, где они видят дюжину мешков с зерном, сельскохозяйственные инструменты и четыре ящика с овощами, сложенные под деревом.

– Часть пропавших продуктов, – говорит Тея, беря манго. – Наверное, их привезли вчера вечером.

– Инструментов хватит на целую небольшую ферму, – замечает Эмори, разглядывая мотыгу. – Может, мы начали эвакуацию сразу после смерти Ниемы?

– Не исключено, – говорит Тея, пересчитывая коробки и мешки. – Но где же все остальное? У нас было достаточно провизии, чтобы кормить всю деревню полгода, а этого хватит на пару дней, не больше.

Озадаченная, она углубляется в сад, вспугивая на ходу с листьев сотни ярких бабочек. Внутренняя сторона купола мокрая от испаренной влаги, стекло выглядит странно темным на фоне ясного солнечного неба. Где-то вдалеке журчит вода и слабо гудят какие-то механизмы.

Тея и Эмори выходят на золотистую поляну, где на пульсирующей лозе толщиной как торс Эмори висят три крупные капли росы.

Эмори изумленно таращит на них глаза, раскрыв рот.

В ближайшей к ней капле плавает крошечная девочка, свернувшаяся в позе эмбриона. Она выглядит намного младше, чем те дети, которые приезжают в деревню.

– Вот откуда берется твой народ, – говорит Тея и легонько дотрагивается рукой до капли. От прикосновения та покрывается рябью. – Каждый раз, когда кому-то приходит пора умереть, мы растим здесь ребенка на замену. Эта через месяц заменит Аврору.

Эмори с удивлением разглядывает девочку. Воспоминания каждого жителя деревни начинаются с путешествия по канатной дороге, раньше этого никто ничего не помнит.

Ниема рассказывала им, что в старом мире естественные роды вышли из моды, так как мало кто из матерей соглашался терпеть связанный с ними дискомфорт. Но она никогда не говорила, что же пришло им на смену.

– Вчера, в начале комендантского часа, Ниема позвала меня в деревню, – тихим шепотом начинает Тея. – Она сказала мне, что хочет разбудить всех вас и рассказать вам правду о том, кто вы и для чего нужны.

Тея умолкает, а Эмори, обходя «росинку» кругом, чтобы разглядеть ее со всех сторон, с удивлением понимает, что старейшина нервничает.

– Что значит «для чего мы нужны»?

– Ты не человек, – напрямик бухает Тея. – Ты – продукт, Эмори. Ты – то, что производил и продавал Блэкхит, как другие производили и продавали посудомоечные машины и телефоны. Под твоей декоративной оболочкой у тебя больше общего с этими растениями, чем со мной или с Гефестом.

Эмори качает головой, но не находит, что возразить. Тея говорит глупости. Ниема ведь учила их истории.

Они – потомки первых беженцев, прибывших на остров. Они – последние представители человечества. Они – те, кто построит когда-нибудь новый мир.

– За сорок лет до тумана Ниема вырастила первое поколение твоего народа, чтобы оно сражалось в войнах вместо людей. Она продавала вас любому правительству, которое желало вас приобрести, а на заработанные деньги купила этот остров.

Эмори едва слышит Тею, так у нее шумит в голове. Ей хочется, чтобы та замолчала, чтобы дала ей минутку осмыслить все это. Но информация продолжает поступать сплошным потоком, как будто в битком набитую комнату вносят и вносят еще мебель.

– Она назвала вас симулякрами, и вас раскупали так охотно, что она приспособила вас к бытовому сектору рынка, – продолжает Тея, не сводя глаз с маленькой девочки, висящей в капле росы. – Вот тогда-то она и нарисовала вам лица и напичкала вас довольно убедительными эмоциями.

По ее тону ясно, что она считает это плохой идеей.

– Любой, у кого были сбережения, мог приобрести себе юношу или девушку, горничную или водителя. Поэтому вы и живете только до шестидесяти лет. В вас встроен естественный механизм старения, чтобы клиенты Блэкхита время от времени покупали модель поновее.

У Эмори кружится голова. Пошатываясь, она подходит к дереву и, тяжело дыша, старается удержаться от рвоты.

– Ты… – Она сглатывает и начинает сначала. – Ты и Гефест…

– Мы люди, – подтверждает Тея, не в силах сдержать гордость. – Нас осталось сто сорок девять, но остальные лежат в стазис-капсулах в Блэкхите. Мы с Гефестом не стали засыпать в день катастрофы. Я хотела уничтожить туман, а Гефест не хотел покидать мать.

– Блэкхита больше нет, – хрипит Эмори. – Туман…

– Капсулы стоят в герметичном помещении, – объясняет Тея. – Мы пока не можем добраться до них, но с ними ничего не случится, они подождут до тех пор, когда мы сможем. Люди в них будут спать столько, сколько понадобится. Для этого и нужны вы. Каждую ночь во время комендантского часа вы идете на свою вторую работу. Вы обслуживаете оборудование, поддерживая его в рабочем состоянии. Вы удаляете пыль с солнечных панелей и чините волновые генераторы. А когда мы поймем, как уничтожить туман, вы отстроите для них города, чтобы им было куда вернуться. В капсулах не стареют, поэтому они выйдут оттуда, чуть пошатываясь спросонья, и сразу вернутся к прежней жизни. А твой народ будет стричь для них газоны, готовить коктейли и делать все, что они захотят. По крайней мере, так обещала им Ниема, когда наступил конец света. И это она рассказала прошлой ночью вам, почему Гефест и считает, что ее убили ты и твой народ.

33

Эмори в оцепенении идет к канатной дороге, пока мир движется мимо, не замечая ее.

Ее мысли путаются; единственное, в чем она отдает себе отчет, – это глубокий стыд. Блокноты под ее кроватью полны вопросов, но среди них нет самых простых: почему старейшины намного выше и стройнее их или почему всем жителям деревни присуща такая глубокая почтительность.

«Мы же созданы, чтобы обслуживать их, – догадывается Эмори. – Конечно, они хотели, чтобы мы были меньше ростом. Кому же понравится чувствовать себя ущербным на фоне собственного создания?»

– Почему Ниема лгала нам? – спрашивает она вслух. – Зачем она приводила нас в школу и притворялась, будто мы – люди?

– Хочешь верь, хочешь не верь, но так она понимала доброту, – отвечает Тея. – Первые поколения твоего народа были неуклюжими и глупыми, их невозможно было перепутать с людьми, но, когда мы застряли здесь надолго, Ниема начала возиться с вашей ДНК: вносить изменения, приближая вас к человеческим существам. И в результате, похоже, обманула саму себя. Почувствовала вину перед вами. И захотела дать вам настоящую жизнь.

Сердце Эмори словно кто-то сжал в кулаке. Всю свою жизнь она ненавидела ложь и гордилась тем, что противостоит ей, как бы это ни было трудно. И вот она оказалась самой большой лгуньей из всех. Все в ней создано кем-то другим. Даже любопытство, которым она так гордится, и то возникло, когда Ниема повернула какой-то рычаг на своей машине.

– Честно говоря, я всегда считала ее одержимость вами разновидностью извращения, – говорит Тея, шлепая по воде. – Несмотря на все ее труды, людьми вы так и не стали. Вы не можете творить, не умеете создавать то, чего до вас не было. Вы всего лишь имитация и навсегда останетесь теми, кем вас задумали. Вы даже не можете производить потомство. Если эти капсулы сломаются, от вас со временем не останется ничего. Мне давно казалось, что Ниема влюбилась в игрушки, которые сама же и создала. Конечно, можно предположить, что она просто не все говорила нам, а сама видела в вас какой-то большой смысл, но, по-моему, ей просто было скучно.

Это слово Тея произносит с особой интонацией испепеляющего презрения, но не к скуке, а к той, которая ее испытывала.

Эмори протягивает ладони, ловит падающие с крыши капли, чувствует, как они пропитывают ее футболку. Потом смотрит, как капля скользит по ее коже, пробираясь сквозь колючие волоски. Закрывает глаза и слушает свое дыхание.

«Я живая, – думает она. – Не важно, кто меня создал, главное, что я жива. У меня есть своя ценность. У каждого из нас есть своя ценность».

Она думает о деревянных птицах Клары и лодках отца. Вспоминает, как Матис резцом отбивал кусочки камня, ваяя свои статуи, и как чернеют пальцы Магдалины, когда та рисует углем. Она вспоминает смех своих друзей, еду, которую они выращивают и готовят, и то, как в деревне каждый заботится о других. И все это делала не Ниема, а сами жители деревни.

Мир по-прежнему кажется Эмори хрупким, словно бумажным, но он постепенно упрочняется, и вероятность того, что он рухнет под ее тяжестью, становится меньше. Из нее начинают сыпаться вопросы.

– Почему Ниема решила рассказать нам правду вчера? – спрашивает она, становясь немного похожей на себя прежнюю. – Что-то подтолкнуло ее к этому?

Тея качает головой, обдумывая вопрос.

– Ниема мыслила не прямолинейно, – начинает она свой ответ. – Она всегда подходила к задачам, глядя на них не так, как все, а как бы под иным углом. Поэтому спрашивать надо не почему она это сделала, а какую задачу она решала.

Тея жмет на зеленую кнопку, и стеклянная дверь со свистом открывается. Во влажную атмосферу сада врывается жаркий порыв ветра со станции. Снаружи снова идет дождь, серая бетонная платформа покрыта темными пятнами.

– Зачем ты показала мне это? – спрашивает Эмори.

– Там, в деревне, ты сказала мне, что только два человека могли убить Ниему, но ты ошибаешься. Поэтому я и привела тебя сюда. Способность убивать заложена в твоей ДНК так же, как и в моей, причем, может быть, даже в большей степени. Твой народ создавался прежде всего для войны, это уж потом мы сделали из вас чернорабочих.

– Но мы не способны на насилие, – упрямо возражает Эмори.

– Еще как способны, – усмехается Тея. – Ты считаешь, что это не так, потому что ты с самого рождения слышишь у себя в голове голос Аби, которая твердит тебе, как надо себя вести. Будь доброй, милой, вежливой со всеми. А ты когда-нибудь задумывалась, какой бы ты была без нее, если бы она не подталкивала тебя к тому, чтобы стать лучше?

Тея смотрит на Эмори горящими глазами.

– Если ты собираешься заниматься расследованием и дальше, тебя не должны ослеплять лояльность или недостаток фактов. Здесь нужен непредвзятый подход. Взять хотя бы Адиля. Пять лет назад он узнал, кто вы такие на самом деле, и тут же напал на Ниему со скальпелем. Я уверена, что он и теперь сделал бы то же самое, будь у него шанс.

– Как Адиль узнал правду?

– Он увидел то, чего не должен был видеть, но что именно, Ниема мне не рассказывала.

– Ты знаешь, где он сейчас?

– В своей лачуге, за фермами. Примерно в часе ходьбы отсюда.

Жестом приглашая Эмори в кабину, Тея дергает за рычаг и запрыгивает за ней следом. Кабина дергает с места и тут же замирает, зловеще поскрипывая на ветру.

– Снова контакт отошел, – вздыхает Тея, прыгает через зияющую щель на платформу и подходит к большому металлическому ящику рядом с колесами; на ящике сидит деревянная птичка Клары, и Эмори при виде ее становится чуть легче, словно тонкий лучик света проникает во мрак, окутавший ее мысли.

Тея рывком открывает дверцу ящика; за ней обнаруживается сложный электронный узел, пестрящий разномастными деталями, которые откопал в разных частях острова Гефест.

Нахмурившись, Тея углубляется в путаницу проводов.

– Как только мы вернемся на землю, я предоставлю тебе полную свободу действий. Веди свое расследование как хочешь, – кричит она. – Никакого комендантского часа, никаких ограничений и никакого вмешательства. Отчитываться будешь прямо мне. Только держи все в тайне от Гефеста. Если он узнает, чем ты занята, тебе не поздоровится. На твоем месте я бы постаралась обойтись без сна и еды в ближайшие два дня. Дорога каждая секунда, которых у тебя не так много.

– Если я найду убийцу, ты убьешь его, да? – кричит ей Эмори из кабины.

– Это сделает Гефест, – бесстрастно отвечает Тея, длинным указательным пальцем возвращая на место отошедший кусочек металла.

– А если я узнаю, что убила ты? Как ты думаешь, он готов казнить единственного друга?

Тея напрягается, ее рука замирает.

– Я не буду ставить его перед таким выбором, – мрачно отвечает она. – Если ты найдешь доказательства того, что я убийца, я сяду в лодку и сама уплыву в туман.

34

До ферм всего девять минут приятной прогулки по тропе, которая то сужается, ныряя к воде, то снова расширяется, взбегая на высокую скалу. Жители деревни бредут домой после утренней работы на фермах. Волоча тяжелые от усталости ноги, они переговариваются негромко, придавленные тяжелыми воспоминаниями о погибших.

– Мы должны рассказать им, кто мы на самом деле, – говорит Клара, закидывая на плечо рюкзак. – Нечестно держать их в неведении.

– Тея хочет сделать это вечером, – отвечает Эмори.

Клара встречала мать на станции канатной дороги, когда кабинка вернулась из кальдеры. Пока Тея не ушла к себе в лабораторию, Эмори держалась, но потом не выдержала и расплакалась. Двадцать минут она рыдала, забившись в угол, и не могла вымолвить ни слова, а дочь тихонько сидела рядом, прижавшись к матери.

Когда слезы высохли, Эмори смогла рассказать Кларе, что она узнала. Спокойствие, с которым дочь приняла новость, удивило ее.

В отличие от Эмори, которая всегда чувствовала себя не совсем своей в деревне, Клара всегда тяготела к центру ее бытия; в ее жизни присутствовал двойной комфорт – согласия с традицией и покорности власти. Клара прекрасно знает про себя, что она более покладистая, чем мать. Она знает, что лучше выполняет приказы. Честно говоря, осознание того, что она была создана именно для этого, даже успокаивает ее, словно подтверждает ее правоту перед матерью, которая всегда считала покорность недостатком.

Мать и дочь молча шагают бок о бок, обеим неловко за прежние разногласия. Эмори идет к Адилю, Клара – собрать образцы зараженной почвы по распоряжению Теи.

– Что это за цифры? – спрашивает Эмори, глядя на запястье Клары.

– Я с ними проснулась, – отвечает та. – Наверное, записала их ночью, но не помню зачем.

– Это не ты писала.

– Откуда ты знаешь?

– Они на правом запястье, а ты правша.

Эмори слышит тявканье и поворачивается к скалам. Там нежатся на солнце тюлени, а над ними кружат кайры, чайки, поморники и буревестники, яркими бликами оперения расцвечивая голубое небо.

Почти все виды птиц и животных здесь не местные, но за последние двести лет они сумели отказаться от сезонных миграций и поменять рацион и стали совсем не похожи на своих предков.

– Знаешь, что меня беспокоит? – вырывается вдруг у Эмори.

– После твоего сегодняшнего утра даже предположить не берусь, – отвечает Клара, все еще глядя на цифры.

– Инструменты, – объявляет Эмори, почти не слушая. – Утром они лежали не там, куда их положили вечером, и это наводит меня на мысль, что на них играли ночью. То есть ночью был праздник.

– Может быть, сначала выступил оркестр, а потом Ниема рассказала нам правду?

– Как-то не очень похоже на Ниему, нет? Сначала она смотрела, как мы поем и танцуем, а потом огорошила таким известием?

Клара глядит на сверкающее море, жалея, что не может поплавать. Ей жарко, она чувствует себя грязной и сбитой с толку. Как бы сейчас было хорошо поплескаться в прохладной воде. Но у нее есть задание. Да и акул у этого берега столько, что никто и близко не подходит здесь к воде.

– Я проанализировала образцы почвы из-под купальни, – говорит Клара, забывая о своей тяге к воде. – Там кровь Хуэй и Ниемы. Они были вместе, когда… – Она умолкает, не в силах закончить.

Эмори глядит на дочь. Та раскраснелась от жары, веснушки рассыпались по ее лицу, будто островки в океане.

Ей так хочется утешить Клару, но она никогда не знает, какие слова найти, чтобы кому-то стало легче. В этом она копия своего отца – стоит ей раскрыть рот, как из него тут же выскочит правда. А зачем правда тому, у кого горе? Утешение всегда было по части Джека или ее деда. Вот им даже рта раскрывать было не надо. Они просто были рядом, и этого хватало. От них двоих исходила какая-то надежность.

И тут, к облегчению Эмори, от большой группы жителей деревни отделяется Магдалина и спешит к ним, то и дело беспокойно оглядываясь на Бена и Шерко, которые играют у пруда.

– Как ты? – спрашивает Эмори, видя, что художница заламывает руки.

– Мы целый час искали Бена, – тихо отвечает та. – Еле нашли его на границе ферм. Он сидел и рисовал что-то пальцем на земле и так ушел в себя, что никого не слышал и не видел.

Эмори внимательно смотрит на мальчика. Она видела, как он приехал по канатной дороге вчера, но не обратила на него особого внимания, потому что пришла на станцию из-за Клары. У малыша рыжеватые волосы и вздернутый нос, руки и ноги тонкие, как прутики, – со временем, когда он начнет работать, это изменится: руки станут тяжелыми и большими, а ноги мускулистыми. Бен примерно того же роста и комплекции, как и все маленькие мальчики, которых на ее памяти привозили в деревню, и она просто не может понять, чем он мог вызвать у Магдалины такой ужас.

Магдалина достает из сумки свой альбом и открывает последнюю страницу, покрытую формулами, уравнениями и странными, неровно выписанными закорючками.

– Вот, я скопировала его рисунки, – говорит Магдалина, буквально всовывая альбом в руки Эмори. – Хотя я, конечно, не понимаю, что они значат.

– Это математика очень высокого уровня, – говорит Клара, забирая у матери листок. – Я видела, как Тея решала уравнения вроде этих, но больше никто так не умеет. – Она облизывает губы, соленые от морских брызг.

– Тея попросила меня взять у Бена образец крови в тот день, когда мы привезли его из кальдеры. Должно быть, из-за этого. Он ни в коем случае не должен об этом знать.

– Я не думаю, что он знает, – говорит Магдалина. – Когда мы нашли его, я спросила его, что он делает, а он так вздрогнул, как будто я его разбудила. И первое время ничего не понимал, словно со сна.

Легкий ветерок подхватывает страницу и переворачивает ее, показывая оборванный край неаккуратно вырванного листка.

– Я думала, ты не любишь вырывать листы из своих альбомов, – замечает Эмори.

– Не люблю, – отвечает Магдалина с запинкой. – Похоже, это было во время комендантского часа, потому что я не помню, как это сделала.

– Наверное, тебе не понравилось, как у тебя вышло, – поддразнивает художницу Клара.

– Если бы меня всегда так беспокоило качество моих рисунков, от моих альбомов остались бы одни клочки, – весело отвечает та.

– А это что? – спрашивает Эмори, вглядываясь в цифры на обрывке листа.

– Дата и время – я всегда пишу их на рисунках, – объясняет Магдалина. – Видимо, я не спала и рисовала около полуночи.

– Интересно, что ты нарисовала? – спрашивает Клара.

– Наверное, этого мы уже не узнаем, – задумчиво отвечает Магдалина. – А жаль. Я никогда не видела ночь, но слышала, что она прекрасна.

Эмори уводит подругу вниз, к лужам, оставленным на берегу приливом. Там полно свежих водорослей, в крошечных озерцах морской воды плещутся мелкие рыбки и ждут, когда за ними вернется их мир.

– Я иду к Адилю, – говорит Эмори. – Может быть, ты хочешь передать ему что-нибудь?

– Адиль? – Лицо Магдалины вспыхивает надеждой. – Он жив?

– Видимо, да. Тея сказала мне, что он живет в хижине к востоку отсюда.

Магдалина, вне себя от радости, кладет руку на сердце. За все минувшие годы не было и дня, когда бы она не вспоминала своего деда.

– Зачем ты идешь к нему? – спрашивает она, оглядываясь на тропу. – Можно и мне с тобой?

Эмори торопливо рассказывает подруге все, что произошло с ней с утра, опуская только известие о барьере. Магдалина из тех, кто места себе не находит, обнаружив, что в булочке слишком много изюма. Пусть насладится последним беззаботным днем, прежде чем узнает, что остров обречен.

– Тея ошибается насчет Адиля, – говорит Магдалина, выслушав Эмори. – Он бы никогда не убил Ниему.

– Он напал на нее, Мэгс, – замечает Клара как можно мягче.

– Он заболел, – возражает Магдалина, беря Эмори за руки. – Ты только вспомни, каким он был раньше. Он же готов был отдать кому угодно все, что угодно. Он хотел счастья всем нам.

– Я помню, – отвечает Эмори, вспоминая те годы, когда Адиль еще был с ними. Они крепко дружили с Матисом, и Адиль часто сиживал рядом с ним, пока тот работал. Они целыми днями спорили о философии, а потом радовались, что так и не пришли к финальному результату, а значит, можно спорить дальше.

А еще Эмори помнит, что Адиль был выше многих в деревне, у него было сухощавое, но жилистое и сильное тело. Он работал каменщиком и вечно куда-то спешил. В свободные часы он не расставался с чашкой имбирного чая и не отходил далеко от кухни. Он был теплым и добрым человеком, которого все любили.

Мог ли такой человек убить Ниему?

Сердце Эмори подсказывает ей – нет, не мог, но оно же твердит ей, что этого не мог сделать и никто другой из деревни, а значит, считать свое сердце источником надежной информации не стоит.

– Я ни в чем его не виню, – говорит Эмори. – Просто хочу услышать, что он скажет.

– Да, давно пора, – отвечает Магдалина. – Знаешь, в то утро, когда он… – она запинается, не зная, какие подобрать слова, – сделал то, что сделал, он сначала обшарил мою комнату в общежитии. Искромсал ножом все мои картины, на которых были нарисованы старейшины.

– Почему?

– Я не знаю, но он ни за что не стал бы портить мои работы, не будь у него причины. Ему нравились мои картины. Ему единственному. – Магдалина закрывает глаза и продолжает с закрытыми глазами, словно так ей легче пережить свою потерю: – Сразу от меня он пошел в школу. Ходят слухи, что Адиль напал на Ниему сразу, едва вошел, но это неверно. Сначала они поговорили. Я была там и видела. Он просил ее вернуть их. Он снова и снова твердил эти слова. Умолял ее – верни их.

– Что вернуть?

Магдалина качает головой:

– Они не сказали, ни он, ни она, а потом его изгнали. Это были последние его слова, которые я слышала.

35

Толкнув деревянную калитку, Эмори и Клара входят на фермы, которые кормят деревню. Они устроены на узком плато между подножием вулкана и скалистым берегом. Чернозем здесь богат питательными веществами, и у каждого жителя деревни есть свой участок, на котором он выращивает овощи.

На широких грядках ровными рядами высажены морковь, авокадо и салат-латук. Красные, зеленые и желтые перцы перемежаются с похожими на фейерверки стеблями кукурузы, а баклажаны висят над кучками сухого навоза.

Здесь есть почти все овощи, какие только можно себе представить: одни прячутся под навесом из плюща, другие, наоборот, греются на палящем солнце. Вдоль забора, по левую сторону от грядок, загон для овец, а еще почти на каждом участке есть улей с пчелами, они дают мед.

Посреди этой красочной, полной жизни картины Эмори сразу с тревогой замечает большое пятно гнили, поразившей растения: зараженные овощи уже потеряли цвет.

– Как такое могло случиться всего за одну ночь? – спрашивает Эмори у дочери, срывая помидор и наблюдая, как тот буквально расползается у нее в пальцах. – Думаешь, они больны?

– Это не болезнь, – говорит Клара уверенно. – Болезни не действуют так быстро.

Она берет горсть земли и нюхает ее.

– Кажется, пахнет химикатами, – говорит она, пропуская чернозем между пальцами. Порывшись в сумке, она достает набор для анализов.

Тут внимание Эмори и Клары привлекает надсадное пыхтение. Обернувшись, они видят Шилпу и Аббаса, которые волокут тушу коровы к свежевырытой яме. Возле нее еще лежат лопаты. И Шилпа, и Аббас так грязны, как будто сами только что из-под земли вылезли.

Корова издохла под навесом, где жители деревни спасаются днем от жары; на земле запеклась лужа крови, ее блестящая поверхность испещрена следами ног.

Увидев, что Шилпа босиком, Эмори протягивает ей ботинки, которые я просила ее захватить с собой.

– Вот вовремя-то, – с благодарностью отвечает Шилпа, по очереди опуская ноги в ведро с водой, чтобы смыть грязь. – Земля раскалилась. Я уж не знала, как и домой пойду.

– А куда делись твои ботинки? – с любопытством спрашивает Эмори.

– Понятия не имею, – пожимает плечами Шилпа. – Когда я ложилась спать, были у меня на ногах, а когда проснулась, куда-то делись. Кто-то оставил здесь сандалии, но на камнях от них мало толку.

Морщинки на ее лбу – единственный признак того, что она находит исчезновение ботинок странным. Это результат моих усилий – я провела все утро, подавляя ее любопытство.

– Вы слышали о Ниеме и других? – спрашивает Аббас.

– Их нашла мама.

– Корова была жива в комендантский час? – спрашивает Эмори, которая даже не слышала, о чем ее спросили. Она разглядывает липкую багровую лужу на месте, где лежала корова.

– Да, – виновато отвечает Шилпа. – Бедняжка умерла от страха, пока мы спали.

– Значит, ее кровь свернулась за ночь, – говорит Эмори. – Эти следы не могла оставить ты. У твоих ботинок был отломан уголок на каблуке, так?

– Точно. А ты их видела?

– Нет, только отпечаток в крови, – объясняет Эмори. – Кто-то пришел сюда в сандалиях, но, поняв, что здесь от них мало толку, снял с тебя ботинки, пока ты спала, и пошел в них дальше. Этот человек шел на восток, и не один. Рядом с первым следом видны еще два.

Пока Шилпа и Аббас недоуменно переглядываются, Эмори встает на колени рядом с лужей и рассматривает следы в засохшей крови.

– Я знаю этот след, – говорит Эмори. – Это мои отпечатки, и я везла тележку. Вот бороздки, оставленные колесами.

Поблагодарив Шилпу и Аббаса за помощь, Эмори осматривает участок в поисках других отпечатков, но дождь шел всю ночь и все утро и смыл остальные следы. Так ничего и не найдя, Эмори приближается к восточной границе ферм, обозначенной флажками, хлопающими на ветру. Когда-то красные, они полиняли от времени. За ними начинается каменистая и опасная местность. Пахать там невозможно, ходить трудно.

Жителям деревни запрещается заходить за флажки без сопровождения старейшины, да они этого и не хотят. Те, кому нужно на восточный берег, обычно добираются туда по морю, на лодке, или канатной дорогой до кальдеры, а оттуда вниз, по козьей тропе. Оба пути значительно быстрее, чем по каменистому бездорожью пешком, да и шансов сломать ногу куда меньше.

На самой границе с бездорожьем растет старая кривая яблоня, и прямо под ее ветвями Эмори замечает третью цепочку следов.

– Я вышла за территорию деревни, – растерянно говорит она. – Но ведь там, кажется, ничего нет, только коттедж Адиля. Что, черт возьми, могло заставить трех человек отправиться туда глубокой ночью?

– Давайте выясним, – говорит Клара и делает через границу шаг.

Ее тело застывает на полушаге, рот все еще раскрыт на слове «выясним».

– Ты же знаешь, что я не могу позволить тебе выйти за территорию деревни, – мысленно говорю я, разворачиваю ее на месте и веду обратно к Эмори.

Дети иногда играют в эту игру, когда им скучно: соревнуются в том, кто дальше зайдет, прежде чем я возьму их тела под контроль. Это не больно. Просто на какое-то время они превращаются в пассажиров собственного тела.

– Но почему? – недоумевает Клара. – Я же провела там целых три недели совсем недавно.

– Ты была с Теей, – напоминаю я. – Если хочешь пойти на разведку с матерью, тебе нужно разрешение старейшины.

Клара бросает умоляющий взгляд на мать, но мысли Эмори витают где-то далеко.

– Если ты можешь контролировать кого угодно, почему Ниема мертва? И как Адилю удалось ее тогда ранить?

– Во-первых, я не могу контролировать людей. Я не присутствую в их сознании так, как присутствую в сознании твоего народа. Я не укладываю их спать, когда наступает комендантский час. Во-вторых, Адиль страдает нейродегенеративным расстройством, одним из тех, о которых Тея говорила тебе сегодня утром. Болезнь убьет его рано или поздно, а пока он полностью свободен от моего контроля, сейчас и все последние пять лет. Наконец, чтобы взять под контроль чье-то тело, мне требуется несколько секунд. Любому, кто действовал бы под влиянием момента, не обдумав свое решение заранее, хватило бы этих секунд, чтобы ударить Ниему ножом.

– Если Адиль свободен от твоего контроля, почему он больше не пытался убить Ниему?

– Потому что вторая попытка стоила бы жизни Магдалине, – говорю я. – Таковы условия его изгнания.

Эмори вздрагивает, видя, как Клара возвращается к флажкам и с тоской глядит вдаль.

– Хуэй может быть где-то там, – говорит она. – Пожалуйста, мам. Я должна пойти с тобой и найти ее.

– Это слишком опасно.

– Туман будет здесь меньше чем через два дня. Сейчас все опасно.

Эмори беспомощно смотрит на дочь.

– Аби, пожалуйста, спроси Тею, можно ли Кларе пойти со мной. Одна я ничего не сделаю.

36

Эмори негромко вскрикивает, поскальзываясь на каменистой осыпи, которая тут же начинает ехать вместе с ней вниз по склону. Они с Кларой уже целый час бредут через поля окаменевшей лавы, пробираясь между обломками древесных стволов и острыми словно бритва крошащимися уступами, встречая то человеческие следы в окаменевшем вулканическом пепле, то заросли крапивы, а то и фрагменты древних асфальтовых дорог, в основном давно превратившихся в щебень.

Они уже не однажды теряли след и тогда возвращались назад, внимательно глядя в землю, пока кто-нибудь из них не находил едва заметный отпечаток щербатого каблука, уцелевший под ночным дождем. Кто угодно на их месте уже забросил бы эти поиски как безнадежные и вернулся бы в деревню, но только не Эмори. Она представляет, как на деревню опускается туман, как он проглатывает Клару, – и идет вперед.

Ее дочь уже почти на вершине, куда забралась без видимых усилий. Услышав возню матери, она спускается и протягивает ей руку. Эмори берет ее со смесью зависти и гордости. Маленькой девочкой Клара облазала все опоры радаров в деревне, а друзья подбадривали ее криками, пока она забиралась все выше.

Увы, на спуск ее ловкости хватало не всегда. С грустной улыбкой Эмори вспоминает, как, стоя под опорой, она успокаивала рыдающую Клару, а Джек бегал за лестницей, чтобы с ее помощью снять дочку с вышки.

Вместе они поднимаются на вершину и оказываются на травянистом плато, где на берегу ручья стоит хижина, а за ней начинается лес.

– Это здесь Адиль жил? – недоверчиво спрашивает Клара.

Хижина выглядит совсем непригодной для жилья. Стены, сложенные из бревен, перевязанных веревками, стоят прямо на земле, без всякого фундамента. Вместо крыши – сетка, провисшая под тяжестью нападавшей в нее листвы и травы.

Внутри крыши свили гнезда пять золотистых иволг и теперь поют во всю мочь, словно заклиная силы хаоса не разрушать их убежище. Возле хижины валяется пропавшая тележка, одно из двух ее колес треснуло. Вокруг тележки резвятся четыре жеребца: они заливисто ржут, взмахивая хвостами, и гоняются друг за другом так, что развеваются гривы.

Эмори завидует их энергии. Солнце наконец-то скрылось за вулканом, но весь путь сюда они с Кларой проделали в его беспощадном сиянии, так что теперь она чувствует себя сыром, который передержали на сковороде.

– Хуэй? – зовет Клара, подбегая к хижине. – Хуэй, ты здесь?

– Осторожнее, – произносит Эмори, с опаской поглядывая на резвящихся лошадей. Ей случалось видеть этих животных на фермах, но всегда издали. Она не ожидала, что они такие огромные вблизи.

Но Клара, ничуть не испугавшись, исчезает за грязной тряпкой, закрывающей дверной проем, откуда через пару секунд показывается ее голова.

– Здесь пусто, – разочарованно говорит она. – Ты можешь зайти сюда и сделать то, что ты обычно делаешь?

– В смысле?

– Ну, когда ты все видишь.

Заметив, что мать не хочет двигаться с места, Клара бросает взгляд на резвящихся жеребцов – двое из них как раз затеяли бить друг друга лбами, демонстрируя ослепительный уровень тестостерона.

– Ты из-за коней? – кричит она.

– Нет, конечно нет, – отвечает Эмори таким тоном, будто только что их заметила.

– Она их боится, да? – мысленно спрашивает меня Клара.

– Да, – подтверждаю я.

Клара подходит к коням и, распугав их резкими хлопками в ладоши и отрывистым свистом, возвращается в хижину, даже не оглядываясь.

– Да при чем тут кони, – ворчит Эмори, осматривая хижину и тележку.

Гладкие рукоятки блестят, будто намасленные, но вместе с колесом треснула и ось, что неудивительно, учитывая неровный грунт, по которому ее тащили. Внутри тележка пуста, только лежит Кларина деревянная птичка.

В хижине на старых пнях, которые, очевидно, служат столами и стульями, громоздятся немытые миски. Вокруг них шипят крысы, явно недовольные тем, что их оторвали от ужина.

– Мы с тобой были здесь, обе, – говорит Эмори, бросая Кларе ее птицу. – Осталось идентифицировать третий набор следов.

Эмори делает шаг к картине, которая стоит у стены. На ней нарисованы Магдалина, Шерко и Адиль, устроившие пикник на пирсе.

– Мэгс написала это через два года после изгнания Адиля, – говорит она, смахивая пыль с рамы. – Таких картин было несколько, на них она изображала все то, что они могли бы делать вместе с дедом, если бы он остался в деревне. Потом она поняла, что картины наводят на нее грусть, и сдала их на хранение. Эта, например, стояла на складе, где я нашла тело Ниемы сегодня утром. – Приглядевшись, Эмори замечает грязные отпечатки пальцев на раме.

– Он вынес ее из огня, – говорит Клара.

– Значит, он же и устроил пожар или знал, что пожар будет.

Клара замечает под тарелкой листок бумаги. Она вытаскивает его и смахивает с него крошки.

7–7:15 – Завтрак

7:30–17:00 – Школа (перерывы в 10, 13 и 15)

17:10 – Лазарет

20 – Маяк

– Это же расписание Ниемы на вчерашний день, – говорит Эмори, когда Клара читает записку. – Значит, Адиль следил за ней.

– Зачем Ниеме понадобилось идти в лазарет после школы? – спрашивает Клара. – Там же ничего нет, кроме печи.

Еще несколько минут они осматривают хижину, потом выходят наружу и идут к ручью. Грязь импровизированного жилища точно прилипла к коже, так что обеим хочется умыться.

Клара набирает воду в ладони и окунает в них лицо. Эмори погружает в ручей голову целиком и, выныривая, фыркает от удовольствия.

– Когда мы с Теей были в экспедиции, я нашла послание, нацарапанное в вагоне под сиденьем, – неожиданно говорит Клара. – Там было написано: «Если ты читаешь это, беги. Ниема похоронила нас. Она похоронит и тебя».

– Звучит зловеще, – реагирует Эмори.

– После этой хижины я начинаю думать, что это написал Адиль.

Эмори оживляется:

– Почему?

– А кто же еще? Никому, кроме учеников, нельзя выходить за пределы деревни. А Адиль следил за Ниемой. Может быть, она как-то навредила ему лично?

На другой стороне ручья растет странная деревянистая лиана, которая пробилась сквозь сухую землю. У нее серая, почти прозрачная кора, под которой видны какие-то светлые крапинки. Рядом с лианой лежит сломанный топор, топорище отброшено в сторону. Судя по пересекающимся бороздкам на лиане, Адиль пытался ее перерубить.

– Как ты думаешь, мы вчера приходили сюда с Адилем? – спрашивает Клара, выжидающе глядя на мать. – Третья пара отпечатков может принадлежать ему.

– Тому, кто был с нами, пришлось украсть ботинки Шилпы, чтобы пересечь пустошь. Адиль живет здесь, значит он уже был бы в ботинках. Конечно, он мог взять тележку, чтобы привезти картину сюда, но зачем нам было идти с ним?

Эмори раздраженно отжимает мокрые волосы. Она надеялась найти здесь ответы, а нашла только новые вопросы. Она продолжает:

– Адиль ненавидел Ниему, у него была возможность убить ее, и мы знаем, что прошлой ночью он был на складе. На данный момент наиболее вероятный преступник – он. Надеюсь, он подтвердит это, когда я буду говорить с ним сегодня вечером.

– Но как ты его найдешь? Мы же понятия не имеем, где он.

– Нет, имеем, – говорит Эмори. – В хижине нет кровати, значит Адиль спит не здесь. Но я, кажется, знаю где.

37

Тея заканчивает мыть руки и возвращается к телу Ниемы, которое лежит на каталке. Оно голое. Всю вторую половину дня Тея проводит вскрытие: я осуществляю пошаговое руководство, а она разбирает липкую мозаику внутренних органов в поисках того, что может указать на виновного. Все шло хорошо, пока она не проколола мочевой пузырь. Из-за вони ее немедленно вырвало на пол, что не предусмотрено в моих инструкциях.

Подтерев пол, Тея наконец берется за череп Ниемы.

Ее голова похожа сейчас на разбитую чашку, в которой лежит каша – мозг. Сразу видно, что причиной такого повреждения стала не упавшая сверху балка. Ниему били по голове чем-то тяжелым, били долго, пока не размозжили ей череп. Балку надвинули ей на голову уже потом, чтобы скрыть то, что произошло на самом деле. Если бы тело сгорело в огне, как было задумано, никто и никогда не нашел бы следов этого чудовищного избиения. Тот, кто это сделал, должно быть, ненавидел Ниему лютой ненавистью. Убийце было мало ее смерти, он продолжал убивать ее, когда она уже была мертва. Он как будто искал ее душу, пытался убить ее призрак.

«Единственный человек на острове, способный на такую жестокость, – это Гефест», – думает Тея. Но загвоздка в том, что он обожал свою ужасную мать. Точнее, благоговел перед ней.

Гефест был не просто сыном, он был правой рукой Ниемы. Первым в очереди за лимонадом в ее культе. Он искренне верил, что они должны торчать на этом острове и покорно перестраивать мир для миллиардеров, которые спят внизу. Тея помнит, как они нагрянули сюда много лет назад, молодые, вечно тридцатисемилетние: прибывали на своих яхтах и суборбитальных космолетах, со своими избалованными детьми и надменной прислугой, они бежали от близкого апокалипсиса, как в старину аристократы бежали от зимы. Выяснилось, что Ниема потихоньку распродавала Блэкхит в качестве спасательного круга для тех, кто мог себе это позволить.

Это был первый раз, когда Тея усомнилась в своей наставнице.

Она не спасала инженеров, строителей, ученых, учителей, врачей, медсестер – никого из тех, кто мог быть по-настоящему полезен при восстановлении общества. Она спасала людей с самыми глубокими карманами и самыми большими политическими связями. Да и конец света она приняла всего лишь за временный сбой, а не за полную перезагрузку системы.

Хотя теперь это уже не важно.

Стоят они того или нет, эти миллиардеры – последние представители человечества, и ее сестра с ними. Сорок лет Элли спит в стазисной капсуле, окруженная туманом, замурованная в Блэкхите.

И каждый вечер Тея спрашивает меня, в безопасности ли она. Страх за сестру не покидает ее никогда. Он преследует ее, не дает ей покоя. Даже во сне она видит кошмары о насекомых, которые бьются в стекло, пока не разбивают его. Она всегда просыпается в один и тот же момент, когда появляются первые трещины. Единственная ее цель сейчас – вернуться в Блэкхит и вытащить оттуда сестру. И она сделает все, чтобы добиться своего, а пока она хочет быть уверена, что Элли в безопасности.

Взяв скальпель, она примеривается к мозгу, выбирает кусочек вещества для анализа, как вдруг замечает что-то застрявшее в щеке Ниемы. Ей кажется, что это заноза, но, вытащив ее пинцетом, она обнаруживает, что это часть ногтя. У нее пересыхает во рту, сердце срывается в галоп. Точно такого кусочка не хватает на ногте ее большого пальца – исчез прошлой ночью.

Вздохнув, она зажигает на ближайшем столе горелку Бунзена и держит кусочек ногтя в пламени, пока тот не превращается в пепел.

– Теперь, когда Ниемы нет, кто твой начальник? – спрашивает она, погруженная в свои мрачные мысли.

– Я служу человечеству, – говорю я.

– Это не ответ.

– Ниема не оставила преемника, – уточняю я. – Ни ты, ни Гефест не можете претендовать на полную власть надо мной. Значит, мне остается следовать ее инструкциям, насколько это в моих силах.

– То есть ты не обязана докладывать о моих действиях Гефесту, как ты обычно сообщала о них Ниеме? – неуверенно спрашивает она.

– Нет, – отвечаю я.

Тея с облегчением выдыхает и, достав из ящика стола ножницы, отрезает квадратный кусочек ткани от своей окровавленной футболки и опускает его в микросэмплер. Минуту спустя на экране появляется результат: на футболке действительно кровь Ниемы.

– Черт возьми, – вырывается у Теи, пока она разрывается между замешательством и паникой.

Люди никогда не волнуются, когда находятся под давлением. В ее мозгу потрескивает электричество; адреналин и кортизол циркулируют в крови. Эта невероятная алхимия чувств и биологии – эволюция в ее лучшем проявлении.

Тея подходит к освещенной двери и вглядывается в пустой двор, где воздух у самой земли дрожит от поднимающегося над ней жара. Тея слышит, как жители деревни входят в ворота, но они ее не волнуют. Она не может забыть, как Гефест топтал убитого стервятника, пока тот не превратился в кашу.

– Он в деревне? – спрашивает она.

– Нет, – говорю я.

Тея быстро пересекает двор и идет в общежитие. У себя в комнате она стягивает одежду и прячет ее под матрас. Когда наступит комендантский час, она ее уничтожит. Она не хочет, чтобы еще кому-то пришла в голову мысль отдать ее одежду на анализ.

– Ты понимаешь, что, препятствуя расследованию, ты подвергаешь остров опасности? – спрашиваю я.

– Обломанный ноготь большого пальца и немного крови на майке сами по себе еще не доказывают, что именно я убийца, – заявляет Тея. – Просто я не хочу, чтобы Гефест сделал поспешные выводы, пока мы не располагаем всеми фактами.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, не останется никаких фактов, которыми можно располагать.

Пять минут спустя она возвращается в лабораторию, где снова подходит к трупу Ниемы, маленькой ложечкой берет образец мозгового вещества и кладет его в чашку Петри.

«Неужели это я тебя убила?»

Этот вопрос безостановочно крутится у нее в голове. «Я бы могла, – думает она. – Если бы разозлилась как следует. Но что могло так разозлить меня после стольких лет?»

– Теперь, когда Ниема мертва, зачем ты? – спрашивает меня вслух Тея.

– Мой регулярный протокол требует, чтобы я защищала каждую человеческую жизнь и обеспечивала долгосрочную жизнеспособность деревни, предотвращая возникновение любых конфликтов или недовольства среди ее населения.

Признаюсь, мне нравится вот так перечислять свои заповеди. Я всегда жалела человечество за бесцельность его существования и считала непозволительной роскошью столь массовую утрату целеполагания перед апокалипсисом. В меня от момента моего создания вложили точное понимание того, для чего я предназначена, и я стремлюсь дать жителям деревни тот же дар. Цель должна быть задана изначально, иначе путь к ней окажется бесконечным.

– И ты вольна достигать этих целей любым путем? – снова спрашивает меня Тея, рассматривая образец мозгового вещества под микроскопом.

– Да.

– Доверься Ниеме, и она изобретет молоток, который будет сам выбирать гвозди, – говорит она, поджимая губы. – Могу я как-то убедить тебя сообщать мысли Эмори непосредственно мне ради блага острова?

– Нет, – отвечаю я. – Это была привилегия Ниемы.

– Ну еще бы, – ворчит она.

Тея снимает перчатки, садится на табурет и приникает к микроскопу, выставляя объектив на нужное увеличение.

Она боится оказаться виноватой и теперь лихорадочно ломает голову над тем, что ей делать, если ее вина подтвердится. Пожертвовать собой ради спасения острова, как она обещала Эмори, или воспользоваться шансом в саду кальдеры?

– По моим оценкам, сад может послужить укрытием половине населения деревни, – говорю я. – Решив спасти одну свою жизнь, ты фактически уничтожишь шестьдесят одну.

– Это симулякры, – говорит она, пожимая плечами. – Их единственная ценность в том, какую пользу они приносят людям.

– Ниема не согласилась бы с тобой. Она считала, что труд, который она вложила в них, привел к их развитию.

– Она видела то, что хотела видеть, – возражает мне Тея, но тут же на нее наваливаются сомнения.

Три недели в экспедиции она каждый вечер слушала, как Хуэй сочиняет концерт для скрипки, и сама заметила, что вечер постепенно сделался ее любимым временем суток. Считается, что мулы не способны к оригинальному мышлению или творчеству, но Хуэй играла абсолютно по-своему, у нее явно был свой стиль. В каждой ее ноте Тея слышала деревню. В каждом движении ее смычка звучало то или иное время года, шумел прилив или отлив. Хуэй создавала музыку, вдохновленную этим местом и временем. Ничто не указывало на то, что она подражала более ранней традиции.

«Наверное, я просто так давно не слышала скрипки, что уже не вижу разницы между хорошей игрой и плохой», – думает она, успокаивая себя.

Тея вздыхает, трет глаза. Ниема попала в собственную ловушку. Она считала, что близость к человеку – это уже человеческое качество.

Но она, Тея, не может повторить ту же ошибку.

Она отодвигает стул и встает. Решение принято. Ниема мертва, и улики пока указывают на то, что в ее смерти виновна она, Тея. Конечно, ей жаль, что она так поступила, возможно, ей даже немного стыдно, но она уверена, что у нее были веские причины для убийства.

Ниема была заносчивой, лицемерной эгоисткой. Она все время лгала и предавала Тею, когда та особенно в ней нуждалась.

И все-таки Тея не знает, что такого могла натворить ее наставница, чтобы это вызвало у нее такой взрыв. Но что бы это ни было, она не сойдет следом за старухой в могилу по своей воле.

Пока она жива, у нее есть шанс сделать то, на что не способен больше никто на этой планете: уничтожить туман и спасти сестру. Ради общего блага она должна помешать раскрытию правды.

Что такое несколько жизней по сравнению с общим благом?

38

– Сет, – говорю я, наконец-то стаскивая тяжелое одеяло сна с его сознания. – Проснись, ты мне нужен.

Он мычит во сне, неуклюже отирая лицо от капель морской воды.

– Кое-что случилось. Просыпайся.

Моргая, он понимает, что лежит на дне своей лодки, ногами на заднем сиденье, а сверху на него смотрит голубое небо.

– Что за…

Обнаружив, что вокруг море, а его лодка стоит на якоре, Сет порывисто садится. Справа от себя он видит высокий скалистый берег, а на нем – бело-синий маяк, который все шлет и шлет свой сигнал. На одежде Сета – засохшая кровь.

Он ощупывает грудь и бедра, пытаясь определить, откуда она, но его единственная рана – круглый порез на икре – недостаточно глубока, чтобы быть причиной.

– Кровь не твоя, – говорю я.

Он успокаивается, но ненадолго. Последнее, что он помнит, – это как он причалил под маяком, привязал лодку и…

– Там был Адиль, – бормочет он, силясь вспомнить. – Он ждал нас.

– Ниема приказала мне стереть из твоей памяти все, что было после, – говорю я. – Не старайся что-нибудь вспомнить, ты не сможешь.

– Где она? – спрашивает он.

– Умерла, – отвечаю я. – Эмори нашла ее тело сегодня утром.

– Нет, этого не может быть, – говорит он и упрямо мотает головой. – Мы же с ней просто разговаривали.

– Мне жаль, Сет. Я знаю, что вы были друзьями.

– Я же был с ней, – говорит он дрожащим голосом. – Я бы не допустил, чтобы с ней что-то случилось.

– Ты ничего не мог сделать.

Двадцать минут он сидит, уставившись в пространство, мыслями разрываясь между отрицанием и замешательством.

Я бы хотела ему помочь, но знаю, что это невозможно. Я сотни раз наблюдала, как ведут себя жители деревни, когда теряют близких, и поняла, что единственная надежная защита от горя – это полное отсутствие любви.

Честно говоря, я даже удивлена, что мало кто из них об этом догадывается. Ведь если рука человека то и дело тянется к огню, разве не стоит ему задуматься о том, чтобы отсечь ее?

– Ты должен отвести лодку в деревню, – мягко говорю я Сету. – Это поможет нам понять, что произошло ночью.

Он не отвечает.

– Тебе пора, – произношу я мысленно. – Эмори поручено раскрыть убийство Ниемы. Она захочет осмотреть твою лодку.

– Эмори? – растерянно повторяет Сет.

– Она занимается делом, – говорю я. – Как ты всегда и хотел.

Сет уже берется за весла и собирается отплыть, когда замечает на дне лодки сложенный листок бумаги.

Он разворачивает его и видит рисунок углем. На нем вечеринка. «Наверное, Магдалина рисовала», – думает он.

Возле купальни для птиц стоят Ниема и Хуэй. Девушка с удрученным видом сжимает в руках скрипку, Ниема явно утешает ее. Рядом на скамейке сидит Клара и вырезает из дерева птичку, на сцене играет оркестр, жители деревни танцуют.

Налетевший порыв ветра едва не вырывает рисунок из рук Сета. Пока листок трепыхается, Сет замечает на его оборотной стороне какую-то схему. Он переворачивает листок и видит квадратики с цифрами, соединенные линиями. Сет узнает свой почерк, и это озадачивает его еще больше, ведь он понятия не имеет, что все это значит.

Его внимание привлекает какое-то движение наверху.

Высоко на скалах появляется человек. В руках у него сверток. Человек подходит к обрыву, сбрасывает сверток вниз и исчезает.

Нахмурившись, Сет направляет лодку к берегу.

39

Размотав бинты, Тея опускает ободранные ладони в миску обжигающе горячей воды и промокает кровь тряпкой. Она из принципа не показывает, что ей больно, хотя в лаборатории никого нет. Промыв ладони, она вытаскивает из них еще пару заноз и накладывает чистую повязку. Уже не в первый раз она спрашивает себя, что же такое она делала прошлой ночью, чтобы получить такие странные повреждения.

Свет моргает, с потолка сыплется известка. Даже через одно здание Тея слышит, как с визгом подъезжает кабина канатной дороги.

«Похоже, Гефест вернулся», – думает она.

Она идет к каталке, чтобы прикрыть тело Ниемы, которое он пока не видел. Увы, простыня зацепилась за край стола, и Тея еще натягивает ее, когда в дверях возникает Гефест.

– О боже, – вскрикивает он и снова выбегает на улицу.

Накрыв Ниему, Тея тоже выходит на улицу, где видит Гефеста: он сидит скорчившись на пыльной земле, опустив голову между колен. Вокруг него вьются мухи, целый рой, но он их, кажется, даже не замечает. Рядом с ним стоит спортивная сумка с отслаивающимся логотипом древнего альпинистского бренда. Что-то твердое распирает ее изнутри.

– Как ты? – спрашивает его Тея.

– Хуже некуда, – следует хриплый ответ.

Тея думает о своем испуганном друге, ищет слова, чтобы выразить сочувствие. Ей всегда бывает не по себе, когда дело касается эмоций: она не умеет ни распознавать их, ни облекать в слова. Именно поэтому она так дорожит дружбой с Гефестом: они без слов понимают настроение друг друга.

– Хочешь об этом поговорить? – нерешительно предлагает она. – Даже не представляю, что ты сейчас чувствуешь.

Гефест бросает на нее взгляд, долженствующий изображать сочувствие.

– У тебя очень смущенный вид, – замечает он.

– Ты прав, – признается она. – Мне действительно неловко. Прости меня, Гефест. Я не очень-то умею утешать и все такое. Только не говори мне, что тебя надо обнять или еще что-нибудь в этом роде.

– У меня есть предложение получше, – говорит он, поднимая спортивную сумку и со стуком ставя ее перед Теей. – Нам нужно признание и казнь, чтобы спастись. Думаю, я нашел способ получить и то и другое.

Тея тянет за собачку замка-молнии, но та упирается. Подергав ее туда-сюда, она наконец открывает замок и видит устройство, похожее на краба, с пятью ножками на шарнирах.

– Это же экстрактор памяти, – говорит Тея, отшатываясь. – Первого поколения. Где ты его нашел?

– На маяке, – отвечает он и щелкает переключателем на крышке, отчего ножки устройства начинают шевелиться в поисках головы, за которую можно уцепиться.

– Ты же его использовала для экспериментов?

– Тот давно сломался. Я и не подозревала, что на острове есть еще такие.

Гефест нажимает на кнопку, и из левой части экстрактора с тихим жужжанием выходит сверло. Если бы в шлеме была голова, сверло пробило бы череп, высвободило пять ганглиев, которые проникли бы в префронтальную кору, неокортекс, гиппокамп, базальные ганглии и мозжечок. После этого экстрактор вытянул бы из мозга все воспоминания, до которых смог дотянуться, и упаковал их в кристалл, расположенный в небольшом углублении в задней части шлема.

– Хватит, – говорит Тея, выключая устройство.

– Вот не знал, что ты брезглива, – весело говорит Гефест.

– Эта неуклюжая технология оскорбляет меня как с эстетической, так и с моральной точки зрения, – фыркает она. – Это даже не прототип. Смертность от этой штуки не намного ниже, чем от простого выстрела в голову. С чего ты взял, что он нам поможет?

– Я хочу применить его к мулам, – заявляет он.

– Их воспоминания стерли, Гефест.

– Ты не хуже меня знаешь, что воспоминания неуничтожимы, – возражает он. – Их можно загнать в подсознание, но стереть нельзя. Фрагменты прошлой ночи скрыты сейчас в каждой голове в деревне. Экстрактор найдет их. Чем больше таких фрагментов мы наберем, тем яснее увидим картину в целом.

– Если ты наденешь это кому-нибудь на голову, в девяти случаях из десяти человек погибнет, – протестует Тея.

– Меньше чем через два дня туман закончит то, что начал девяносто лет назад. Ты это понимаешь? Он съест нас заживо, а без нас некому будет поддерживать работу солнечных батарей и волновых генераторов, и в Блэкхите закончится энергия для стазисных капсул. И все наши труды и жертвы окажутся напрасными. Человечество исчезнет. И Элли тоже.

В переулке слышно эхо голосов – жители деревни готовят прогулочный двор к вечерним похоронам. Для Теи нет ничего хуже, чем провести два часа, слушая, как все плачут, скорбят и рассказывают истории о женщине, которую они никогда по-настоящему не знали.

– Тея, – подталкивает ее Гефест. – Ты согласна с моим планом или нет?

Она моргает, глядя ему в лицо, на длинный шрам через всю щеку, который он получил, когда спасал Элли от одной из банд апокалипсиса. Сам он никогда не рассказывал ей об этом. Рассказала Элли, и то половину.

– Все это хорошо, – говорит она. – Но ты же слышал, что сказала о жителях деревни Аби. Если мы начнем натягивать эту штуку на каждого, она не восстановит барьер.

– А для чего нам наш мини-Холмс? – говорит он. – Пусть Эмори найдет подходящего свидетеля, а мы наденем на него это, – он нажимает на кнопку извлечения памяти, – и посмотрим, что ему известно.

– Холмс, – смеется Тея, наблюдая, как ветер закручивает крохотные смерчи из пыли и листьев. – Я и забыла, как тебе нравились эти истории. Гениальный детектив, не ведающий неудач, раскрывающий невероятные преступления. Помнишь, как на тебя злилась за это Ниема? Стоило тебе устроиться где-нибудь с книжкой, как она принималась пилить тебя за то, что ты отлыниваешь от работы.

– Прорывные идеи никогда не приходили ко мне так легко, как к тебе, – говорит он хрипло.

– Мне тоже не было легко. – В голосе Теи слышна горечь. – С этой женщиной легко никогда не было.

Она топает ногой.

– Прости меня, – добавляет она. – Мне пора перестать на нее злиться.

– Мне все равно, что ты о ней скажешь, – отвечает он. – Я любил ее как мать, но моим ужасным боссом она стала куда раньше, чем твоим.

Он легонько толкает Тею локтем в бок, пытаясь изменить ее настроение.

– Кстати, как прошло твое первое вскрытие?

– Да так, весь пол заблевала, – признается она.

– Что ж, вполне естественная реакция, – говорит он. – А как результаты? Что удалось обнаружить, кроме содержимого собственного желудка?

– Ей нанесли удар ножом в грудину, и еще я обнаружила металлические осколки в ране на голове.

– Я считал, что череп ей размозжила балка, а она из дерева.

– Характер травмы не соответствует первому предположению, – объясняет Тея. – Балку положили на голову потом, чтобы все выглядело как несчастный случай. Это сработало бы, если бы пожар разгорелся как следует и сжег тело, как и планировал убийца, но ему не повезло с дождем.

– То есть ты хочешь сказать, что ее ударили ножом у купальни, а потом добили дубинкой на складе, – бесстрастно произносит Гефест. – Зачем?

– Наш убийца не хотел рисковать, – объясняет Тея. – Кровь Ниемы была напичкана медицинским нанотехом. Если бы ей удалось остановить кровотечение после ножевого ранения, она могла бы пережить эту ночь, а может, жила бы и дальше.

Гефест отворачивается, пряча слезы.

– Есть еще что-нибудь? – спрашивает он хрипло.

– Ничего неожиданного, – тихо отвечает Тея. – Последний прием пищи состоял из хлеба, оливок, винограда и сыра, токсинов в крови не было. Пальцы были испачканы клеем, что неудивительно, ведь она работала в школе. Правда, я нашла вот это.

Она показывает ему крохотное распятие на золотой цепочке.

– Висело у нее на шее, – добавляет она. – Я и не знала, что она была верующей.

– Ни во что такое она не верила, – хрипит Гефест. – Просто ей нравилась книга.

Тея осторожно разжимает его огромную ладонь, кладет в нее цепочку и снова смыкает его пальцы.

Грудь Гефеста бурно вздымается, он громко рыдает.

40

Клара и Эмори возвращаются в деревню далеко за полдень. Все жители толпятся на пирсе, молча глядя на море, в надвигающийся туман. Он уже над песчаной отмелью, так близко, как его никогда еще не видели. В заливе плавают сотни дохлых рыб, несколько морских птиц и черепаха – все разорванные на части.

В арке ворот, скрестив руки на груди, стоит Тея.

– Ты сказала им, – говорит Эмори, подходя к ней.

– У меня не было выбора, – подтверждает она. – Ведь мы, по сути, живем внутри снежного кома. Даже они не могли этого не заметить. Вы нашли Адиля?

– Его хижина пуста, но мы теперь знаем, что он следил за Ниемой перед ее смертью, – говорит Клара. – Перед пожаром он вынес со склада картину.

– Что-нибудь еще?

– Пока все, – отвечает Эмори.

Тея трет переносицу.

– Удивительно скудный набор фактов при той свободе, которую я тебе предоставила, – говорит она, а сама прямо сочится презрением. – Туман уже близок, Эмори. На вашу обычную апатию больше нет времени.

– А ты что обнаружила? – спрашивает Эмори, у которой так болят ноги, что на вежливость уже не остается сил.

– Я закончила вскрытие. Причиной смерти стало не ножевое ранение, а травма головы. Ее убили чем-то тяжелым, металлическим. Я осмотрела склад, но не нашла ничего, что могло бы послужить орудием убийства.

– Не может быть, – говорит Эмори, поворачивается на пятках и идет сквозь толпу жителей деревни на самый конец пирса.

Клара и Тея следуют за ней. Эмори нагибается с края пирса и показывает пальцем в воду, на странный металлический предмет, который она нашла утром.

– В бетоне свежие царапины. Я думаю, его притащили сюда и сбросили вниз прошлой ночью.

– Это устройство, которое придумал Гефест для осмотра купола в кальдере, – говорит Клара. – Он привез его в деревню вместе с Беном. Ты считаешь, что это орудие убийства?

Тея молчит. Вчера вечером Гефест оставил прибор у нее в лаборатории. Если это действительно орудие убийства, оно изобличает не только его, но и ее.

Она подзывает ближайших к ним жителей деревни и велит им принести веревку, чтобы вытащить предмет из воды.

– Пусть принесут его ко мне в лабораторию, я посмотрю, есть ли на нем что-то, связывающее его с телом.

Тея остается на пирсе наблюдать за подъемом прибора, а Эмори с Кларой возвращаются в деревню. Едва войдя в ворота, они сразу понимают, что подготовка к похоронам шла полным ходом, когда Тея обрушила на жителей свое известие: на ветках деревьев качаются украшения, гирлянды траурных фонариков натянуты между крыльями общежития.

Вдруг Эмори необычайно ясно понимает, как сильно облик и восприятие деревни зависят от ее жителей, присутствие которых смягчает ее, делает краше и приятнее. Без них Эмори точно впервые видит высокие стены казематного типа и ветхие постройки. Даже сад, который Эмори всегда любила, вдруг стал в ее глазах жалким – кучка чахлых растений съежилась в тени чего-то чудовищного.

Эмори целый день ничего не ела. Она берет со стола хлеб и сыр, протягивает кусок Кларе. По пути в лазарет обе жуют. Обычно для похорон жители деревни устраивают целый пир, но, видимо, известие о пропаже запасов тоже уже стало общим достоянием. На столах лишь то, что уцелело на кухне, да те немногие овощи, которые удалось извлечь из земли неповрежденными.

– Тея права, – говорит Эмори, оглядывая скудный ассортимент. – Я должна работать быстрее.

– Ты занимаешься расследованием всего один день, – отвечает Клара.

– Это значит, что у меня остался еще один день, а я так никуда не продвинулась. Стоит мне отыскать ответ на один вопрос, как за ним тут же встают еще десять. Не знаю, может, я делаю что-то не так. – Она трет глаза тыльной стороной ладони. – Я вообще не знаю, что я делаю.

– Мама…

– Я сама просила ее об этом, Клара. Я обещала ей, что найду убийцу, но что, если у меня не получится?

Клара пристально смотрит на мать. Та словно стоит на краю темной, опасной воды, трепеща перед тем, что плавает там, в глубине.

– Значит, не получится, – говорит Клара спокойно. – Как, наверное, не получилось бы ни у кого. Но ты хотя бы пытаешься. Никто и не ждет от тебя невозможного.

Они входят в лазарет и видят, что его вестибюль заполнен ржавыми каталками и инвалидными креслами на колесах, а под ногами всюду хрустит битое стекло. Эмори показывает на свежую цепочку следов в пыли.

– Следы ведут туда, – говорит она, указывая на коридор. – Наверное, это Ниема. Больше здесь никто не ходил.

Пока они идут, я рассказываю им об экстракторе памяти, который Гефест привез с маяка, и о его планах на этот счет.

Эмори ежится, вспоминая, сколько часов она провела, склонившись над одной из таких штуковин во время испытаний. Тея заставляла будущих учеников разбирать приборы на части и собирать снова, чтобы они получили полное представление о том, как взаимодействуют блоки питания, микросхемы и нейронный гель.

– Надо бы нам осмотреть маяк, – говорит Эмори. – Прошлой ночью Ниема отвезла туда металлический ящик, а сегодня утром Гефест нашел там устройство для извлечения памяти. Вряд ли это простое совпадение.

Лестница в конце коридора приводит их на второй этаж, в длинную палату, где стоят койки, терпеливо ожидая раненых солдат, которые никогда не прибудут. Окна пусты, в рамах еще торчат осколки стекла. Везде полно паутины.

Следы идут через палату к массивной металлической двери с огромной ручкой, которая оказывается ледяной на ощупь. Ручка новее всего остального, из какого-то тусклого, тяжелого металла.

При их приближении на стене вспыхивает огонек клавиатуры.

– Нужен код, – разочарованно говорит Эмори.

Она набирает несколько случайных чисел, но индикатор только мигает красным и сбрасывается. Мысли Эмори возвращаются в комнату Ниемы. Не могла ли она видеть что-то похожее на код там, среди ее вещей?

Она дважды нажимает клавишу «5», вспоминая цифры на обороте полусожженной записки и сообщение, которое Ниема передала Матису перед смертью.

Ничего не происходит.

Отступив назад, она осматривает коридор, гадая, есть ли здесь другой вход.

Клара хмурится, глядя сначала на клавиатуру, потом на цифры у себя на запястье, и быстро набирает их. Внутри двери раздается механический щелчок – замок отпирается.

– Как ты это сделала? – удивленно спрашивает Эмори.

– Ввела код, – отвечает Клара, показывая цифры матери. – Наверное, мы приходили сюда ночью.

– Исключено. В пыли был только один след. Кто-то написал этот код у тебя на запястье. Они хотели, чтобы мы нашли это место.

Она берется за ручку двери, которая, несмотря на свои размеры, легко поворачивается, активируя какой-то внутренний механизм, и дверь с присвистом открывается.

Вспыхивают потолочные панели, заливая помещение резким белым светом. Эмори и Клара видят облицованные плиткой стены, рентгеновские аппараты на них и двенадцать каталок, выстроенных в ряды. На каждой лежит мертвое тело.

В помещении царит такой лютый холод, что у матери с дочерью перехватывает дыхание.

Обхватив себя руками, чтобы согреться, Эмори бродит между каталками, не понимая, что перед ней. Тела жителей деревни сжигают сразу после смерти. А тут целая коллекция трупов – зачем она понадобилась Ниеме?

В ногах каждой каталки есть табличка, где перечислены некоторые медицинские сведения, которые она понимает, и многое другое, чего она не понимает.

– «Галлюцинации привели к неспособности отличить реальность от воспоминаний», – читает она, стуча зубами от холода. – «Выпила отбеливатель. Имплантат отторгся через пять дней».

– Что такое отбеливатель? – спрашивает Клара.

– Понятия не имею, – отвечает Эмори, показывая ей табличку. – Наверное, что-то вкусное.

– Здесь все люди, – говорит Клара, листая записи. – По крайней мере, судя по снимкам их внутренних органов. Они расположены не так, как наши, и их больше. – Она прикусывает губу изнутри, как делает всегда, когда задумывается. – Они устроены сложнее, чем мы.

Жители деревни состоят из ребер и прочных хрящей, их внутренние органы окружены костяной оболочкой и дублированы на случай повреждения. Женщина на каталке состояла из плоти, крови и тонкого слоя кожи поверх. Каким страшным, наверное, кажется мир тому, у кого так мало защиты! Почему же тогда биологический вид, который так легко убить, был просто помешан на убийстве?

Клара похлопывает по ближайшей каталке:

– Ниема брала у них образцы крови и генетический материал для анализа. Кем бы ни была эта женщина, она умерла двадцать лет назад.

– Почему же тела не разложились? – спрашивает Эмори.

– Существуют химические вещества, которые могут сохранять тело бесконечно долго, – объясняю я, мысленно обращаясь к обеим одновременно. – Холод предназначен для отпугивания насекомых и грызунов.

Клара откладывает одну карту и берет другую.

– «Пациент сообщил, что приятно беседовал с умершими родственниками, а потом… э-э-э… перерезал им горло. Имплантат отторгся через два дня». – Она переворачивает последнюю страницу. – Этот умер четыре года назад.

Клара кладет карту на кровать.

– Совсем ничего не понимаю, тарабарщина какая-то. Единственный человек, который может понять, что Ниема делала с этими людьми, – это Тея.

– Нет!

– Мама.

– Ты правда веришь, что кто-то из жителей деревни убил Ниему прошлой ночью? – спрашивает Эмори. – Ты действительно думаешь, что Адиль способен на такое?

На лице Клары отражается сомнение.

– Если я права, убийца либо Гефест, либо Тея, и, пока мы не узнаем, почему они ее убили, нам надо помалкивать об этой находке.

– Но это же старейшины! – возражает потрясенная Клара. – Они бы никогда…

Она умолкает на полуслове, неприятно пораженная собственной убежденностью. После всего, что она узнала сегодня, почему она по-прежнему считает, что старейшины непогрешимы? Почему верит в это? Задумавшись, Клара обнаруживает, что эта убежденность пронизывает все ее мысли, словно блестящая нить. Старейшины мудры, добры, справедливы и безупречны. Не подвергай сомнению их действия.

Такова главная заповедь всех островитян.

«В это верю не только я», – думает Клара. Попроси она кого-нибудь в деревне описать старейшину, и наверняка услышит то же самое. Так скажут все, кроме ее матери. Как же ей, должно быть, тяжело единственной нести тяжкий груз сомнений в мире полной убежденности.

Кларе вдруг становится стыдно. Она всегда стеснялась своей матери, даже в детстве. Ей хотелось, чтобы ее мама была как все: тихой, неуверенной в себе и мягкой. А когда умер отец, Клара в тяжелую минуту иногда позволяла себе жалеть, что в той лодке был он, а не Эмори.

– В ночь перед убийством я слышала, как Ниема ссорилась с Гефестом из-за какого-то эксперимента, который она собиралась провести, – говорит Эмори, идя между кроватями. – Потом она сказала мне, что уже не раз проводила его, но он всегда проваливался и что, если он провалится опять, ей придется сделать что-то ужасное. Я думаю, она говорила об этом. Эти несчастные люди – ее неудачи. Есть ли в этих записях что-нибудь, объясняющее, что она с ними делала?

– Я ничего не могу понять. Ясно только, что, над кем бы ни проводила эксперимент Ниема перед своей смертью, его в этой комнате нет. Судя по графикам, последнее тело доставили сюда три года назад.

– Гефест может все объяснить.

– О да. Ты без труда его разговоришь, – иронично замечает Клара, снимает с вешалки серый комбинезон и встряхивает его, держа за плечи. – Эта форма сделана еще до апокалипсиса. Ее носили сотрудники Блэкхита. Лохмотья таких комбинезонов я видела во время экспедиции, но целиком – ни разу.

Она пропускает ткань между большим и указательным пальцем.

– Материя дышит, на ней не остается пятен, а еще она поддерживает стабильную температуру тела в любую погоду. Сейчас это наверняка самое сложное в мире творение рук человеческих. Но что делает этот комбинезон здесь?

– Ниема надевала его, чтобы не замерзнуть, – говорит Эмори, поеживаясь. – Здесь очень холодно.

Она окидывает взглядом тела, бледные, с удлиненными конечностями, такие тонкие и мягкие. Они выглядят так, словно их подняли со дна океана. Как же она могла верить, что жители деревни и старейшины похожи?

– Тея рассказала мне, что в Блэкхите спят сто сорок девять человек, но связаться с ними нет никакой возможности, – задумчиво произносит она. – Судя по этой одежде и по телам, я бы сказала, что либо она лгала мне, либо кто-то лгал ей.

– Тея одержима идеей попасть в Блэкхит, – говорит Клара. – Всю экспедицию она только об этом и говорила. Если бы она знала, как добраться до своей старой лаборатории, мы бы ее, наверное, больше не увидели.

Эмори похлопывает ладонью по каталке.

– Как ты думаешь, она разозлилась бы, если бы Ниема знала, что Блэкхит открыт, но ей не сказала?

– Она была бы в ярости.

– Настолько, что могла бы убить?

– Да, – говорит Клара. – Думаю, что да.

41

В школе пусто, жарко и пыльно. Обычно в это время дети сидят за партами, но вопрос о том, кто заменит Ниему, пока не решен.

Едва войдя в класс, Клара чувствует, как ее охватывает нестерпимая печаль. С доски еще не стерта тема последнего урока Ниемы, на столе в папке лежат листки с непроверенным домашним заданием. Рядом с папкой стоит траурный фонарик из зеленой рисовой бумаги, за которой мерцает пламя свечи. Кто-то забыл возле фонаря баночку с клеем и кисточку, которая прилипла к столу. Наверное, кто-то из детей сделал фонарик в память о Ниеме.

Дети всегда ее обожали. В отличие от Теи и Гефеста, Ниема любила, когда ей задавали вопросы. Ей нравилось, когда с ней спорили, когда отстаивали свою точку зрения. Она бывала терпелива, когда ее объяснения не понимали, и радовалась, когда ей удавалось все растолковать. Ниема была хорошей учительницей, и Клара испытывала благодарность к ней всякий раз, заходя в классную комнату. И теперь она не могла поверить, что днем Ниема была такой, а ночью шла в лазарет, где убивала людей. Ни один житель деревни никогда не был способен на такое. Потому что превыше всего они ценят жизнь. Сначала чужую, а потом – свою.

Эмори, нахмурившись, смотрит на траурный фонарик.

– О чем ты думаешь, мам?

– Свеча почти догорела, – говорит она. – Значит, ее зажгли вчера вечером.

– Это важно?

– Становится все труднее понимать, что сейчас важно, а что – нет, – говорит она, снимает со стены запаянную в пластик карту, кладет ее на парту и встает над ней, упершись в парту руками.

– Гефест знает, какие эксперименты проводила его мать. Нам он ничего не расскажет, но, если узнаем, где он живет теперь, мы сможем обыскать это место. Может, найдем что-нибудь полезное.

– Но как? Гефест может жить где угодно.

– Не где угодно. Я часто видела, как он выходил из деревни, когда ходила вечерами купаться. Он всегда шел от ворот на запад.

Она показывает пальцем в сторону деревни, а сама поворачивает к узкой тропке, которая ведет вниз, к небольшой бухте.

– Там внизу какая-то постройка, – говорит Клара, замечая символ в виде скрещенных мечей над прямоугольным блоком. – Может, там?

– Наверняка, здесь же ничего больше нет. Далеко отсюда пешком, Аби? – спрашивает меня Эмори.

– Тридцать минут, – отвечаю я.

– А на лодке?

– Смотря кто будет грести, – перебивает ее Клара.

– В смысле? – удивляется Эмори.

– Ты прекрасно знаешь, в каком я смысле, – отвечает Клара лукаво. – Ты же совсем не разбираешься в лодках. Если ты сядешь на весла, сначала будешь час грести на одном месте, потом поймешь, что забыла поднять якорь, а пока будешь заниматься им, упустишь оба весла. Как тебя называл папа?

– Морским леопардом, – отвечает Эмори, улыбаясь воспоминаниям. – Зверь, который грациозен везде, кроме океана.

– На весла сяду я, – заявляет Клара решительно. – Видишь, не зря Тея меня с тобой отпустила. Минут через десять-пятнадцать будем на месте, в зависимости от течения.

Скоро мать и дочь выходят за волнорез и оказываются в открытом море. Клара ловкими движениями направляет лодку вперед. Она научилась грести у своего отца, который всегда был в море.

Даже мальчиком Джек проводил мало времени в деревне. Его манили древние руины, он мечтал отправиться навстречу приключениям вместе с Теей. Став учеником, он брался за любое задание, лишь бы оказаться за пределами деревни.

Эмори всегда удивлялась тому, как много общего у Клары с Джеком. Его не стало, когда Кларе едва исполнилось двенадцать лет, да и до гибели он редко бывал дома. И когда только он успел передать дочери свою беспокойную натуру? Или стремление к неизведанному передалось ей, как вирус, пока отец в свои редкие приезды, чистя на кухне картофель, тяжко вздыхал и поглядывал на горизонт? Или он научил этому Клару специально? Но когда?

– Ты сейчас думаешь о папе, да? – спрашивает Клара, глядя на мать.

– Как ты догадалась?

– У тебя такой вид, как будто ты говоришь себе: не забыть сказать Джеку, когда он придет…

Эмори задумчиво улыбается.

– Я думала, что уже привыкла, но… – Она замолкает, пожимая плечами. – Сама вспоминаю о нем по десять раз на дню, не меньше. Будь он сейчас здесь, я бы рассказала ему обо всем, что мы сделали, а он бы сказал что-нибудь такое, что мы бы… – Она со смехом качает головой. – Глупо. Честно говоря, даже очень глупо, но я все-таки думаю, что его слова помогли бы мне все понять.

– Я тоже по нему скучаю, – говорит Клара. – Только представь, как весело ему было бы гонять с нами сейчас по острову!

– А сколько на нас вывалилось бы фактов! – восклицает Эмори так, что Клара хохочет. – Он бы показывал нам каждое встреченное животное, сообщал его латинское название и способы миграции.

– Он любил факты, да?

– Просто упивался ими, – отвечает Эмори, с удовольствием вспоминая эту забытую привычку своего мужа. – Я думаю, именно поэтому ему так нравилось быть учеником.

– Как ты поняла… Я имею в виду, ты же не совсем…

– Как я, сугубый скептик, смогла полюбить истинно верующего, как твой отец? – спрашивает Эмори, пока Клара сосредоточенно проводит лодку через сильное течение. – Твой отец был учеником, но он был добрым и любящим, беззаботным и иногда бесшабашным. Его вера в старейшин была лишь одной из составляющих его личности. В этом он нисколько не походил на моего отца, у которого вера затмила все, что в нем есть. Джек понимал, что у меня есть вопросы к нашему миру, но он восхищался этим. Мы любили друг друга и потому легко мирились с недостатками друг друга.

– Если ты могла принять это в нем, почему ты не смогла принять то же самое во мне, когда я стала ученицей? – тихо спрашивает Клара.

Долгие годы напряженное молчание было лучшим, на что она могла надеяться в своих отношениях с Эмори. А когда Клара сама стала решать за себя, как ей жить, ей показалось, что мать и вовсе умыла руки. Они никак не могли найти золотую середину и потому ходили друг перед другом на цыпочках, изводили друг друга вежливостью и общими фразами, не решаясь затронуть по-настоящему волнующую их тему из страха поссориться раз и навсегда.

Но сегодня мать и дочь чувствуют себя командой. Эмори слушает Клару, доверяет ее суждениям и соглашается с ее решениями. А в глазах Клары именно те качества матери, которые она прежде считала недостатками, вдруг превратились в силу. Никогда еще она так не гордилась ею. Ей не верится, что им обеим осталось жить всего два дня.

Эмори молчит так долго, что Клара уже готова просить прощения за то, что расстроила ее своим вопросом, но, когда мать заговаривает снова, ее голос дрожит от сдерживаемых чувств.

– Я должна была принять твой выбор, – говорит Эмори. – Я хотела принять его, но я была так… сердита.

Она судорожно сглатывает и умолкает, пытаясь взять себя в руки. Ее голова опущена, она нервно перебирает пальцами.

– Джек и его товарищи погибли, потому что безропотно подчинились Тее. Они вышли в открытое море, в сильный шторм, потому что она послала их туда, хотя знала, что они могут погибнуть. Я много раз повторяла ему, что нельзя подчиняться безоглядно, но чем чаще я говорила ему об этом, тем более замкнутым он становился. И честно сказать, мне это даже нравилось, потому что его упрямство злило меня, а когда я злюсь, то лучше сосредоточиваюсь на том, о чем не говорят.

Эмори смотрит на дочь, и перед ее глазами встает разная Клара, начиная с той восьмилетней девочки, которую привезла когда-то в деревню Тея. У Эмори и Клары одинаковые глаза. Одна и та же безрассудная отвага.

А еще у них обеих большое сердце, которое так легко ранить.

– Когда ты подала заявку на участие в испытаниях, мне показалось, что… ты как будто встала на сторону Теи и деревни. И тогда я разозлилась на тебя.

– Я не это имела в виду, мама.

– Не важно, – говорит Эмори, и Клара вздрагивает от гнева, который звучит в ее голосе. – Мой долг в том, чтобы поддерживать тебя во всем, какой бы ты ни сделала выбор. Мне не нравилось, что ты работала на Тею, но я должна была сказать тебе, что горжусь тобой, твоими успехами. Я правда горжусь тобой, Клара. Я же видела, как ты усердно учишься.

Эмори опускает голову.

– А я предала тебя, – говорит она, снова нервно перебирая пальцами. – Так же, как меня предал мой отец. Я не знала, что можно быть рядом с человеком и в то же время далеко от него, как на другом конце острова, пока не поняла, что именно это я сделала – предала тебя, отдалившись от тебя. Прости меня, девочка моя. Это больше не повторится.

Клара бросается через лодку на шею матери и крепко обнимает ее.

42

Перед ними бухта, небольшой песчаный пляж окружен скалистыми утесами, сотни птиц кружат над головой.

Клара выпрыгивает из лодки и вытягивает ее на берег, чтобы ее не унесло волнами. На первый взгляд кажется, что бухта полностью отрезана от острова, но на пляже мирно полеживают шестнадцать коров, взмахами ушей отгоняя жужжащих над их головами мух. Коровы упитанные и здоровые, значит они здесь не потому, что заблудились.

– Где бункер? – спрашивает Клара, разминая натруженные веслами ладони.

Натертая кожа саднит.

– Надо пройти излучину берега и повернуть направо.

Песок уходит у них из-под ног, когда они, покачиваясь, идут по пляжу. По пути им попадается стайка крабов, пирующих на дохлой черепахе. Испуганные твари разбегаются, возмущенно стрекоча и огрызаясь, но, едва Эмори и Клара проходят, возвращаются к своему пиршеству.

– Эти мозоли у тебя на ладонях очень похожи на те, которые я видела у Теи утром, – говорит Эмори. – Похоже, прошлой ночью она куда-то плавала на лодке.

– Старейшины никуда не плавают сами, – усмехается Клара. – Никогда. Дедушка возит их туда, куда они ему скажут.

– Может, он был занят прошлой ночью.

– Чем?

– Не знаю, но я уверена, что Тея где-то гребла. И наверное, очень долго, раз так изранила ладони.

Они приближаются к утопленному в скале бункеру; наружу торчит лишь угловатая передняя стена из бетона, сплошь покрытая следами граффити. Краски давно поблекли, а имена и признания в любви размыли соленые океанские волны. В скале вырублены ступеньки, которые ведут к железной, изъеденной ржавчиной двери. Ее петли ослабли, так что она провисла и почти скребет нижним краем по ступеням, когда ее открывают.

В бункере мрачно, сыро и уныло. Окон нет, есть лишь три щелевидные бойницы, исподлобья глядящие прямо в океан. Через них внутрь попадает солнечный свет, а заодно и мелкие брызги, которые наполняют воздух водяной взвесью, собираются на полу лужами, капельками оседают на коротких волосках на коже Эмори.

– Кто может сам захотеть жить в таком месте? – спрашивает она себя, подходя к складному металлическому столу под центральной бойницей. Стол завален диаграммами и стопками книг, листы покороблены от сырости.

Клара тем временем заглядывает в другую дверь, которая ведет в комнату поменьше. Металлические полки в ней перевернуты, по полу разбросаны какие-то мелкие предметы, детали механизмов. Из стены вывалился кусок бетона.

Клара брезгливо морщит нос.

В этой комнате нет ни солнечного света, ни свежего воздуха. Сырость собирается на потолке в капли, которые падают на пол, стекаясь в грязные лужи. В носу щекочет от смешанных запахов ржавого металла, машинного масла и человеческого пота.

– Что мы ищем? – спрашивает Клара, бросая взгляд на мать.

– Хорошо бы признание, – отвечает Эмори, листая книги на столе. – Желательно крупными буквами и подписанное.

Книги, которые лежат на столе, по большей части классические: «Моби Дик», Теннисон. Греческие мифы. Библия. Эркюль Пуаро и Шерлок Холмс. Сэмми Пипс и Арент Хейс. Похоже, Гефест не меньше ее любит детективы.

– А это что? – бормочет Эмори, вынимая из-под листа бумаги раздавленный кристалл памяти. Сквозь трещины в его корпусе видна внутренняя схема.

Она никогда не видела поврежденных кристаллов.

Прежде чем я успеваю предупредить ее о последствиях, Эмори прикладывает кристалл к виску, и осколки чужой жизни начинают свистеть в ее голове с такой скоростью, что она еле успевает различать эпизоды. Звуки, эмоции, мысли – все мелькает, бессвязное, немое, вырванное из контекста.

Она в старом мире, ее встречают толпы, аплодисменты, награды. Вот она на улице, люди смотрят на нее, требуют ее внимания. У людей разные лица, непохожая одежда, прически. Все лица и тела разрисованы, у каждого на свой манер, все в украшениях, и ни одно не повторяется.

Вот она летит по прекрасному городу из стекла и стали, вот разговаривает с мальчиком Гефестом.

Появляется зеркало, в котором она видит себя, юную Ниему.

Вот она – маленькая девочка, играет со странной собакой с разноцветной шерстью.

И сразу пристань возле деревни. В бухте полно лодок, огромных, словно плавучие города. От лодок к ней идут люди, на их лицах написаны самодовольство и скорбь.

Это какая-то вывихнутая жизнь, и Эмори начинает подташнивать от нее.

Ниема бежит на некоем устройстве. Она смотрит в экран, выбирая черты своего будущего ребенка. Она кричит на кого-то, этот кто-то испуганно смотрит на нее. Отец подхватывает ее на руки, словно трофей.

Вот она в ярко освещенной лаборатории, пристегивает ремнями к стулу пожилую женщину, которая весело, непринужденно беседует с ней. Ничего не подозревает. Часы показывают 21:14.

Она видит коридоры и оборудование. Джека с закрытыми глазами.

На руках у нее ребенок.

Насекомые светятся в трубке. Мальчики играют. Ее родители. Деревня, улыбающиеся лица вокруг.

Опять она в ярко освещенной лаборатории. Тея кричит Ниеме в лицо, размахивает руками, ее лицо искажено убийственной ненавистью. Тут воспоминания обрываются, и это хорошо для Эмори, потому что ее вот-вот вырвет.

Клара подхватывает ее, не давая упасть.

– Что там?

– Ниема, – выдыхает Эмори. – Похоже, Аби извлекла у нее воспоминания перед самой смертью, но там полная неразбериха.

Эмори подходит к двери и останавливается на пороге, вдыхая морской воздух. Наконец комната перестает кружиться.

К Эмори подходит Клара: она тоже воспользовалась кристаллом, с таким же результатом.

– Ты досмотрела? – спрашивает она.

– Тея поссорилась с Ниемой, – говорит Эмори. – Она была в ярости.

– Мы не знаем, когда это было. Воспоминания перепутаны.

– На Ниеме была та же одежда, в которой она умерла, и волосы были уложены точно так же, – возражает Эмори. – Ты поняла, где они были? Я не узнала место.

– Нет, – отвечает Клара, подумав. – Я не видела на острове такого места, где все новенькое, как в ее воспоминаниях, аж блестит. Как по-твоему, это Тея ее убила?

– Наверняка не знаю, но она явно одна из последних видела ее живой. Не забудь, что кристалл у Гефеста, а это делает подозреваемым и его. Давай закончим обыск, пока он не вернулся.

Теперь Эмори идет в комнату с деталями, а Клара нерешительно перебирает бумаги на столе. Она рассеянно тянет на себя ящик стола, и в нем выезжает на нее остро отточенный нож. У ножа грубая деревянная рукоятка, обмотанная шнуром.

У Клары перехватывает дыхание.

Она медленно берет нож, поворачивает его то так, то этак.

– Мама, – зовет она.

– Что? – отвечает Эмори из соседней комнаты.

– Я нашла папин нож, – глухо произносит Клара.

Эмори подходит к дочери и ошеломленно смотрит на ее находку. Каждый день десять лет подряд она видела этот нож у своего мужа. Она помнит форму его рукояти и этот странный скол на лезвии, который он так и не смог заполировать.

Джек взял нож с собой, когда отправлялся в свою последнюю экспедицию. И утонуть он тоже должен был с ним.

43

Они уже почти добрались до деревни. Вечернее небо над ней расчерчено полосами фиолетового и розового. Над вулканом бушует гроза, ветер треплет их волосы, первые капли дождя падают им на лица.

Эмори не обращает внимания ни на ухудшающуюся погоду, ни на мир вокруг. Она сидит на корме лодки, сосредоточенно глядя на нож, который держит перед собой двумя руками.

Клара с беспокойством следит за матерью, стараясь не обращать внимания на боль, которую причиняют весла ее ободранным ладоням. Эмори, такая дерзкая, любящая шум и суматоху, в которых она как рыба в воде, сидит, погруженная в себя, и молчит, и видеть это страшно тревожно.

– О чем ты думаешь? – неуверенно спрашивает Клара у матери.

– Ни о чем, – отвечает Эмори безжизненно. – И это плохо, ведь туман уже близко.

Клара смотрит мимо матери на горизонт. Всю ее жизнь туман смутно темнел вдали, непроницаемой стеной окружая их мир, а теперь вдруг оказался так близко, что она видит плавающих в нем насекомых, различает их золотистое сияние, рассеянное по поверхности воды.

«Как красиво, – думает она и невольно вздрагивает. – Они понимают, что делают? Нравится ли им это?»

– Нет, – отвечаю я. – Их привлекает тепло, которое исходит от живых тел. Они, как и я, созданы для выполнения определенной задачи. Для этого им совсем не обязательно что-то чувствовать.

Клара подгребает к берегу. Как только киль с шорохом задевает гальку, Эмори выпрыгивает из лодки и почти бежит к воротам.

– Куда она? – встревоженно спрашивает меня Клара.

– Хочет расспросить Гефеста.

– Это разумно?

– Нет.

– Ты ей об этом сказала?

– Конечно сказала. Она нужна нам, Клара. Она нужна нам готовая ко всему, что будет дальше, но, если эта встреча произойдет спонтанно, Эмори серьезно пострадает. Постарайся успокоить ее. Я уже рассматриваю другой вариант.

Клара вбегает в ворота и сразу окунается в тишину.

Все жители деревни сидят за общими столами, молча, и задумчиво ковыряют еду на своих тарелках. Родители держат на коленях детей, парочки держатся за руки, друзья просто сидят рядом. Все выдает их стремление отгородиться от окружающего пространства, где нарастает страх.

Но ведь сейчас похороны. Все должны петь, танцевать и предаваться воспоминаниям. Мертвая тишина в такой час похожа на проявление неуважения к умершим.

– Они все думают, что нас уже не спасти, да? – с жалостью спрашивает Клара.

– А как думаешь ты? – спрашиваю ее я.

Клара смотрит на мать, которая быстрым шагом идет по дорожке, и ей кажется, что она видит ее в первый раз. Из-за пышной копны волос она кажется миниатюрнее прочих, да она и так узкая в плечах, и руки и ноги у нее тоньше, чем у остальных жителей деревни.

Но Клару поражают отнюдь не пропорции материного тела. Всю свою жизнь Эмори оказывалась самой яркой личностью везде, где бы она ни появилась. Все ее соплеменники были кроткими и смирными, и только она одна всегда была бесстрашна, прямолинейна и вибрировала энергией, точно осиное гнездо, которое только тронь, и осы прянут во все стороны. Когда Эмори считает, что она права, она идет к цели, не останавливаясь ни перед чем.

Но что это ей дает?

Клару терзают мучительные сомнения. Под кроватью у матери лежит дюжина блокнотов, исписанных вопросами.

Которые так и остались без ответов. Так почему нынешний блокнот должен стать исключением?

Клара идет за матерью по дорожке, освещенной мерцающими огнями траурных фонарей, которые висят, как обычно, между двумя крыльями общежития. Для фонарей, посвященных погибшим жителям деревни, хватило четырех веревок, а вот фонари Ниемы едва уместились на девяти. От этой несправедливости кровь закипает в жилах у Клары.

Жители деревни вели добрую, самоотверженную жизнь. Каждый их поступок был направлен на то, чтобы сделать это место лучше для всех.

А Ниема просто приказала стереть всем память, что и убило тех шестерых.

Она ставила над людьми эксперименты в лазарете, а теперь на остров надвигается туман, потому что она не могла вынести мысли о том, что кто-то останется жить после нее.

Ниема не заслуживает, чтобы у нее было больше фонарей, чем у жителей деревни.

Она вообще не заслуживает фонарей.

Четыре ступеньки приводят Эмори и Клару в лабораторию, где Тея склонилась над хитроумным устройством, вытащенным из бухты, и пинцетом извлекает какой-то фрагмент, застрявший между двумя его изогнутыми стойками.

Гефест сидит на полу, спиной к стене, и возится с устройством извлечения памяти, словно ребенок с новой игрушкой. Он напевает полузабытую мелодию, которая, очевидно, нравится Тее, потому что ее голова слегка покачивается в такт.

– Откуда у тебя нож Джека? – без предисловий приступает к нему Эмори.

Он безучастно смотрит на нее и отодвигает экстрактор.

Тея отрывается от работы, переводя взгляд с одного на другого.

– Зачем ты рылась в моих вещах? – спрашивает он низким, угрожающим голосом.

– Этот нож наверняка был бы у моего мужа с собой, если бы он тонул, – продолжает Эмори, оставляя вопрос без ответа.

Гефест встает. Он возвышается над ней, точно мстительное божество древности. В его глазах вспыхивает тот же безумный блеск, как и тогда, во дворе, когда он топтал стервятника.

Клара хватает Эмори за руку и тянет назад. Обычно ее мать хорошо чувствует малейшие изменения настроения людей и быстро подстраивает под них свою линию поведения, но не теперь, когда у нее есть вопрос и она хочет получить на него ответ.

– Я нашел нож на берегу, – говорит Гефест.

– Он не заржавел, и деревянная рукоятка не разбухла, – возражает Эмори, вырывая свою руку у Клары. – Он не был в воде.

Эмори сердито смотрит на Гефеста, хотя ее голова едва достает ему до груди.

«Дело не только в том, что он крупнее», – в отчаянии думает Клара. Дело в том, что скрывает эта гора мышц. Его лицо дергается так, будто под ним что-то ползает.

– Он точно такой, каким я видела его в последний раз, – продолжает Эмори, глядя в глаза Гефесту. – И ширина лезвия совпадает с шириной колотой раны на груди Ниемы. Почему ты лжешь? Что ты скрываешь?

Рука Гефеста делает выпад вперед и хватает Эмори за горло.

Он стискивает пальцы и отрывает Эмори от пола, а она вскрикивает от боли, дрыгая ногами в пустоте.

Нож со звоном падает из ее рук на кафель.

– Мама! – кричит Клара, дергая Гефеста за руку, тщетно пытаясь освободить мать.

Гефест смотрит на них пустыми глазами, в его взгляде нет и намека на эмоции.

Он как будто не осознает, что делает.

Бросив отчаянный взгляд на Тею, у которой обмякло лицо, Клара обращается ко мне.

– Помоги ей! – кричит она, и ее слова эхом отдаются от стен и потолка лаборатории.

Гефест сжимает пальцы еще сильнее, и Эмори уже хрипит на последнем издыхании, когда раздается голос Теи, резкий, сухой и абсолютно спокойный.

– Ты сейчас убьешь нашего лучшего следователя, – говорит она.

Глаза Гефеста снова оживают, он наконец замечает, что кого-то душит, и разжимает руку. Эмори падает на пол.

Пока она лежит, хватая ртом воздух, Клара бросается к ней и обнимает ее обеими руками, словно защищая.

Гефест наклоняется, поднимает с пола нож, взвешивает его на ладони и снова берется за экстрактор.

Клара чувствует, как напряжена Эмори. Она хочет подняться и снова пойти в атаку, но Клара крепко держит мать, прижимаясь к ее уху губами.

– Я не могу потерять тебя снова, – шепчет она.

Эмори осекается, ее гнев остывает.

– Уходите, – говорит им Тея, указывая на дверь. – И не появляйтесь здесь, пока не найдете мне подозреваемого.

44

Обняв дрожащую Эмори за плечи, Клара настойчиво тянет мать за общий стол возле кухни, но та яростно мотает головой, указывая на ворота и темное море за ними.

– Я просто не могу поверить, что это было, – тихо говорит Клара. – Он так… он же не… – Она не может подобрать слов.

Кровь шумит у нее в ушах. На ее памяти в деревне ни на кого не нападали, и она просто не знает, как реагировать. С одной стороны, ей хочется бежать и рассказывать всем о грозящей им опасности, а с другой – забиться в дальний угол и никого не видеть.

– Почему ты не остановила его, Аби? – спрашивает меня Клара, находя выход своему гневу. – Когда утром я переступила границу, ты сразу взяла мое тело под контроль и повела обратно, хотя я никому ничего плохого не сделала. Гефест убивал маму, а ты молчала.

– Как я уже говорила тебе ранее, я не могу контролировать людей, – объясняю я. – Я слышу их мысли и могу влиять на них словом, но это все. К тому же ты ошибаешься. Я попросила Тею вмешаться, и она вмешалась. Если бы она этого не сделала, твоя мать была бы сейчас мертва.

А человечество обречено.

– Все в порядке, Клара, – сипит Эмори, ободряя дочь пожатием руки. – Это должно было случиться. Так даже лучше.

Клара смотрит на мать, пораженная яростью в ее голосе.

– Раньше я не понимала людей, – говорит Эмори хриплым от удушья голосом. – Я знала, что они отличаются от нас, но не понимала насколько. А еще я не понимала их тяги к насилию. Не знала, как они легко переступают грань между обычными отношениями и этим. Я сглупила, что пошла туда вот так. У Гефеста есть тайна, и он готов убить всех нас, лишь бы сохранить ее, и не важно, в опасности остров или нет. Это очень полезная информация. Она поможет мне сориентироваться. Предположим, что и Тея заодно с ним. Значит, нам надо действовать с оглядкой.

За воротами становится прохладнее, дует морской бриз, от которого на языке скоро появится солоноватый привкус. До комендантского часа осталось совсем немного, и море под темнеющим небом превращается в бархатный покров.

Клара с сомнением смотрит на мать.

– А как же папин нож? – спрашивает она.

Жители деревни не отличаются жадностью и с радостью делятся чем угодно с кем угодно, но Клару оскорбляет, что Гефест присвоил себе то, что принадлежало ее отцу. Она чувствует себя предательницей.

– Подождем пока, – каркает Эмори и, морщась, ощупывает синяки на горле. – Теперь Тея знает, что у Гефеста был нож Джека, и поймет, что мои вопросы обоснованны. Она начнет сомневаться и сама задаст Гефесту вопросы, которые не можем задать ему мы. По крайней мере, я на это надеюсь.

Клара с восхищением смотрит на мать.

– Как ты до этого додумалась?

– Да никак, – смущенно отвечает Эмори. – Все случилось само, а нам осталось только подыграть.

– А что дальше? Хочешь, я отвезу тебя на маяк?

– Плыть туда в темноте слишком опасно. Возьми лучше те образцы почвы, которые ты принесла с ферм, и сделай их анализ, пока я обыщу комнату Теи.

Клара пугается: стычка с Гефестом еще свежа в ее памяти, а Эмори уже хочет настроить против них вторую старейшину.

– Я пойду с тобой, – говорит она.

– Нет, ты нужна мне в лаборатории, будешь следить за Теей. Если она куда-то засобирается, отвлеки ее.

Через две минуты Эмори уже спускается по винтовой лестнице в бывший склад боеприпасов, где живет Тея.

В нишах подземного хранилища горят электрические лампы, но от их яростного света Эмори становится не по себе. Его беспощадная яркость изгоняет любые намеки на тени или полутона. Ей кажется, что останься она здесь подольше, и этот свет сдерет мясо с ее костей.

У подножия лестницы она чувствует, что воздух в бункере насыщен ароматизаторами, видимо, чтобы заглушить запах сырого, заплесневелого бетона.

Она тянет носом раз, другой. Запах знакомый, – кажется, это одно из изобретений Лиски. У всех жителей деревни есть хобби, которым они занимаются в свободное от работы время: одни делают свечи, другие вырезают животных из дерева. В деревне есть обычай: каждое воскресенье жители приносят сделанные своими руками предметы к дверям соседей и оставляют возле них в благодарность за помощь, полученную от них на неделе, или просто в знак расположения. Естественно, больше всего подарков получают старейшины, хотя они вносят наименьший вклад в жизнь деревни. Это всегда казалось Эмори странным, но, похоже, только ей.

По обычным деревенским меркам помещение выглядит скромно, его серые стены почти ничем не украшены. Из мебели есть только старая раскладушка, наверняка взятая из деревни, набор выдвижных ящиков и большой письменный стол, заваленный листами со сложными уравнениями.

На стенах фотографии Теи из более счастливых времен.

Вот снимок, где она в обнимку с Гефестом, а за ними смеется пожилая женщина. На другом снимке Тея лежит на пляже и корчит фотографу гримасу. Вот большой снимок с камином, в котором горит огонь, рядом стоят люди, их семеро, они весело смеются, запрокинув головы. Рядом из ведерка торчат бутылки.

Эмори переходит от снимка к снимку, рассматривает их, видя на них совсем другую Тею, не ту, которую она знала всю жизнь. Хотя физически Тея почти не изменилась, видно, что на всех фото она моложе, чем теперь. И главное, на них она смеется, радуется жизни. Эмори никогда не видела ее такой.

– Что с ней случилось? – спрашивает она.

– Ее мир рухнул, – отвечаю я. – Погибли сначала все ее родственники, потом друзья. Она потеряла слишком много, чтобы не потерять себя на этом пути.

Волна острой жалости захлестывает Эмори.

– Держись за это чувство, – говорю я. – Ненавидеть их легко, но и Тея, и Гефест страдали куда больше, чем ты можешь представить. Какими бы они ни были сегодня, это не их выбор, и они не заслужили такого.

Эмори начинает выдвигать ящики стола, один за другим.

Тела в лазарете показывают, что Ниема знала, как вернуться в Блэкхит, затопленный, по ее словам, туманом. Если бы Тея узнала об этом, у нее был бы веский мотив для убийства.

– Мотив, – бормочет Эмори, качая головой.

Она столько раз читала это слово в книгах, но никогда раньше не произносила его вслух. «Ему здесь не место, – думает она. – Оно старое, пыльное и шершавое. Стоит его произнести, и от него становится нечем дышать».

Первый ящик оказывается пустым, но во втором обнаруживается древний фотоаппарат, корпус которого скреплен проволокой. Тея заставляет учеников брать его с собой в экспедиции, чтобы делать снимки любой обнаруженной ими новой флоры или фауны. Увы, фотоаппарат так хрупок, что, пока ученик наводит его на фокус и нажимает затвор, от ненадежной техники отваливается какой-нибудь кусок, и снимок не выходит.

Вернув фотоаппарат на место, Эмори выдвигает следующий ящик и обнаруживает в нем старый дневник.

Она неспешно перелистывает страницы, ее внимание привлекает последняя запись.

Элли ушла. Не послушала ни меня, ни Гефеста. Заняла последнюю свободную стазисную капсулу. Сказала, что либо так, либо она прыгнет со скалы в море.

Я не знаю, что я буду делать без сестры. В последнее время мы не так много с ней разговаривали, но это потому, что мы прожили здесь шестьдесят восемь лет. О чем нам говорить?

Не знаю, кто страдает сильнее, я или Гефест. Он любил ее больше жизни.

– Сестра Теи в Блэкхите, – говорит Эмори вслух. – Ниема не просто не пускала Тею в Блэкхит, она не давала ей видеться с сестрой.

– Эмори, ты должна остановить своего отца, – вмешиваюсь я.

– Почему?

– Потому что он собирается сделать большую глупость, – говорю я.

45

Выведя лодку на мелководье, Сет прыгает в полосу прибоя и тяжело приземляется на раненую лодыжку. Кожа возле круглой ранки стала черно-синей, и боль при каждом шаге простреливает ногу.

Гримасничая, Сет выволакивает лодку на берег.

– Папа!

Эмори стоит, уперев руки в бока.

– Эмори? – спрашивает он, вынося на берег весла и складывая их в кучу. – Что ты здесь делаешь?

– Аби рассказала мне, что ты задумал.

– Аби не следовало делиться с тобой моими личными мыслями, – отвечает он. – Где Хоссейн? Нам понадобится его тележка. Я нашел тело на скалах, у маяка.

Эмори подходит к лодке. В ней лежит женщина, вернее, то, что от нее осталось. Ее руки и ноги переломаны, лицо разбито, в грудной клетке дыра. На ней серый комбинезон, похожий на те, которые они видели в лазарете, только от этого остались одни лохмотья. Они держатся на трупе благодаря швам – видимо, нитки очень крепкие.

К горлу Эмори подкатывает ком, но она сглатывает и не отворачивается.

«Сегодня она выглядит так, – говорит она себе мысленно. – Забудь, что когда-то она жила, дышала, плакала, видела сны. Тебе это ни к чему. Ищи в ней то, что поможет тебе спасти остров».

Ясно одно – это разорванное тело принадлежит человеку, такому же, как те, в лазарете. Через дыру в животе Эмори видит внутренние органы, и все они не там, где надо. Очевидно, это женщина, над которой Ниема проводила эксперимент.

– Что с ней случилось? – спрашивает Эмори.

– Кто-то принес ее на скалы и сбросил оттуда в море, – отвечает Сет, разминая усталые плечи.

– Кто это был, ты видел?

– Нет.

– Она была мертва, когда… – Продолжение так ужасно, что Эмори не в силах его произнести.

– Конечно, – отвечает он, щуря глаза. – Иначе разве бы ее сбросили в море?

Эмори не отвечает. Ей не хватает духу оглоушить отца ответом, хотя про себя она удивляется, как быстро отучилась оценивать смерть с позиции жителя деревни.

Из ворот деревни выходит Хоссейн, толкая тачку, на которой мы теперь вынуждены возить трупы. Сет вынимает тело из лодки и без церемоний сваливает его в тачку. Куски плоти с тошнотворным чавканьем ударяются о дно.

– Можешь отвезти ее в печь? – спрашивает Сет.

– Нет. В лабораторию, – поправляет его Эмори. – Ее наверняка захочет увидеть Тея.

– Почему?

– Потому что Ниема убита, и все, что угодно, может иметь к этому отношение, – объясняет она и кивком головы отпускает Хоссейна.

Сет хочет пойти за ним в деревню, но Эмори перехватывает отца за руку. Взгляд у нее таинственный.

– Только не говори Тее, где ты проснулся сегодня утром, – говорит она. – Гефест нашел на маяке экстрактор памяти и готов нацепить его на каждого, кто может хоть что-то знать о смерти Ниемы.

Сет отвечает ей внимательным взглядом, потом грустно качает головой.

– Аби держала меня в курсе, – говорит он и идет дальше, тяжело припадая на лодыжку. – Я знаю, что барьер выключен и к острову приближается туман. Я знаю, что кто-то нарочно убил Ниему и что я последним видел ее живой. – Он тянет себя за футболку так сильно, что материя противно трещит под его руками. – На моей одежде кровь, которой не было вчера. Я как-то замешан, и, если старейшины считают, что моя смерть спасет остров, значит они правы.

– Лучше расскажи мне, что случилось, – говорит она. – Меня назначили расследовать это убийство.

– Я расскажу все старейшинам, – упорно твердит он свое.

– Папа!

– Хватит, Эмори, – говорит он гневно, но тут же умолкает, потрясенный: они вошли во двор деревни, украшенный для похорон.

Всего пару дней назад он простился с отцом, а со смерти Джудит, кажется, не прошло еще и года, и вот уже траурные фонари горят по Ниеме. Потери следуют одна за другой так быстро, что он не успевает с ними справляться.

Сет с присвистом набирает воздуху в грудь и, хромая, идет дальше.

Когда он проходит, встречные смотрят на него во все глаза. Он пыхтит и гримасничает от боли в ноге. На его одежде пятна пота и крови, а в его походке угадывается целеустремленность, нехарактерная для деревни.

Он кажется им вестником апокалипсиса.

– Где ты поранился? – спрашивает отца Эмори, забегая вперед и наклоняясь, чтобы разглядеть круговой порез у него на лодыжке. Впечатление такое, будто Сет наткнулся на обломок тонкой трубы с зазубренным краем, но Эмори никак не может сообразить, где такое встречается на острове.

– Понятия не имею, – отрывисто отвечает он и кивает на попадающихся навстречу жителей деревни. Лица у многих украшены свежими синяками. – Похоже, я тут не один такой.

Эмори ждет продолжения, но скорее в пепле позавчерашнего костра найдется тлеющий уголек, чем у Сета лишнее слово для дочери.

– Аби сказала мне, что ты проснулся с рисунком в руках, – пробует она зайти с другой стороны. – Можно мне посмотреть?

Рука Сета тут же накрывает карман, как будто он боится, что Эмори туда залезет.

– Это как старейшины решат, – говорит он.

Они уже за общежитием, откуда хорошо видна сводчатая крыша школы, а за ней склад, тот самый, где ночью был пожар. Кирпичная кладка почернела от копоти, но никаких других повреждений не заметно.

– Ты должна задержать отца, – звучит мой голос в мыслях Эмори. – Я стараюсь выманить Тею и Гефеста из лаборатории, но, если он появится там раньше, они его убьют.

Одним прыжком Эмори становится у отца на пути и упирается ему в грудь раскрытой ладонью.

– Папа, послушай меня, – почти шепчет она: мимо них как раз проходят жители с инструментами в руках. – Я все исправлю, только дай мне шанс. Тебе совершенно незачем умирать.

Сет встречает умоляющий взгляд дочери.

– Я не доверяю тебе, Эмори, – холодно говорит он. – Не пройдет двух дней, как здесь будет туман, и я не верю, что ты можешь спасти нас от него.

Ее лицо морщится от боли.

– Поэтому дай мне, пожалуйста, пройти и поговорить с теми, кто знает, как это сделать, – заканчивает он.

46

Клара осторожно выглядывает из-за двери лаборатории. Снаружи, плечом к плечу, спинами к стене, сидят Гефест и Тея. Он, в два раза выше и крупнее, чем она, что-то торопливо объясняет, размахивая руками так, словно выхватывает подходящие слова прямо из воздуха.

Тея слушает его неподвижно, чуть опустив подбородок и щурясь от яркого света.

Клара бросает взгляд на дорожку, где вот-вот появится ее дед, и с облегчением обнаруживает, что она пуста. Она бесшумно возвращается к микросэмплеру, который готовит анализ образцов почвы, принесенных с ферм.

– Ты уверена, что этот план сработает? – спрашивает она мысленно.

– Тебе необходимо сыграть как можно убедительнее.

Клара пристально смотрит на прибор, словно надеется взглядом добавить ему быстродействия. С каждой секундой ее дед еще на шаг приближается к лаборатории.

Наконец прибор весело звякает – результат готов.

Как и подозревала Клара, урожай на ферме отравлен химикатами, но такими, которых она не знает.

– Дед уже у школы, – говорю я ей, пока она торопливо записывает формулы на бумагу. – Скорее.

Клара подбегает к порогу, где ненадолго замирает, собираясь с духом.

– Я проанализировала образцы почвы, – говорит она, протягивая Тее листок. – Тут что-то странное.

– Положи мне на стол, – рассеянно говорит Тея.

Клара старается не смотреть в сторону школы. Ей никогда еще не приходилось обманывать, и она очень волнуется. В ее крови столько адреналина, что она с трудом удерживается на месте.

– Может, посмотришь сейчас? – просит она. – Я никогда не встречала таких соединений. Я не знаю, насколько они вредны.

Гефест нетерпеливо выхватывает у Клары отчет и сует его Тее.

– Ты же хотела завести домашнее животное, – говорит он ей.

Тея пробегает глазами список химикатов, и ее лицо, обычно такое суровое, меняется.

– Этого не может быть, – говорит она, протягивая список Гефесту.

Они недоуменно переглядываются, и Тея вскакивает.

– Куда ты? – удивленно спрашивает ее Гефест.

– Надо проверить все входы в Блэкхит, – отвечает она.

47

Сет, хромая, входит в лабораторию, где сидит над микросэмплером Клара.

Она поднимает голову и с притворным удивлением смотрит на деда. Тот застывает на месте, с изумлением разглядывая лабораторию. В последний раз он был здесь вскоре после смерти Джудит. Они тогда работали на краю света, возили туда детектор частот, чтобы понять, как насекомые коммуницируют в тумане. В тот день все сразу пошло не так, и чем дальше, тем хуже. Сначала они попали в шторм и вымокли до нитки, потом их подхватило течение и понесло в туман, так что они едва выгребли. Потом они поели всухомятку, сидя в лодке, и, по очереди сменяя друг друга на веслах, пошли назад, в деревню, смотреть постановку пьесы, которую написала Джудит.

После того шторма она весь день не могла согреться, ее прямо трясло от холода, но в целом вид у нее был неплохой, плюс она не любила жаловаться. После отбоя они заснули в объятиях друг друга. А утром Джудит была мертва – тихо угасла во сне, никого даже не потревожив.

Тея посадила Сета в карантин на случай опасной болезни, но это оказалась не она, а одна из тех инфекций, которые всегда живут в деревне бок о бок с жителями, время от времени лишая кого-нибудь из них жизни до срока. В тот раз инфекция выбрала Джудит.

Тея хотела, чтобы Сет остался ее учеником, но каждый раз, входя в лабораторию, он натыкался на эксперимент, которым еще недавно занималась Джудит. Видел собранные ею цветы. Читал написанный ею отчет. Это было невыносимо. Сет недолго боролся с собой: через несколько дней он под выдуманным предлогом покинул команду учеников и больше не возвращался. Кажется, после этого Тея ни разу даже не заговорила с ним, и он считает, что правильно. Он не только не выполнил свой долг, он предал саму священную идею служения. Иногда он спрашивает себя, уж не потому ли ему так сложно с дочерью, что разочарование в ней множится у него на разочарование в себе самом?

Эмори застывает в дверях, но, видя, что в лаборатории нет старейшин, с облегчением выдыхает.

Потом берет ножницы и, пока ее отец не вышел из задумчивости, отхватывает ими кусок от его футболки.

– Что ты делаешь? – возмущенно вскрикивает он.

– Хочу узнать, чья это кровь у тебя на одежде, – жизнерадостно отвечает ему дочь. – Надеюсь, мы успеем выяснить это прежде, чем Гефест убьет тебя ради того же самого.

Клара опускает клочок ткани в анализатор, а Сет приподнимает уголок простыни над телом Ниемы. Даже не будь у нее размозжен череп, она все равно выглядела бы ужасно. Небрежно зашитое прозекторской иглой после вскрытия, ее тело сейчас больше всего напоминает лоскутное одеяло.

Сет торопливо опускает простыню и падает на соседний с каталкой стул. Невозможно поверить, что такая страшная смерть постигла такого прекрасного человека. Что бы там ни говорила Эмори, Сет по-прежнему убежден, что смерть Ниемы была досадной случайностью, ну, максимум ужасной ошибкой.

Клара приносит бинты, антисептик и болеутоляющее в порошке. Разведя его в воде, она протягивает стакан деду. Пока он пьет, она подтягивает к нему табурет, кладет на него ногу деда и начинает осматривать круглую ранку на его лодыжке. Ранка вспухла, из нее сочится желтый гной.

– У тебя инфицированная рана, – говорит ему внучка. – Откуда?

– Понятия не имею, – отвечает он. – Я с ней проснулся. Надеюсь, экстрактор памяти найдет в моей голове ответ.

– Ты что, правда позволишь Гефесту надеть его тебе на голову? – вырывается у ошарашенной Клары, пока она обрабатывает ранку. – Старейшины оказались не такими, как мы думали, и они не всегда правы. Они жестокие и эгоистичные. Они причиняют боль. Им нельзя доверять.

– Мы созданы для того, чтобы служить им, – добавляет Эмори, разглядывая экстрактор. – Они сделали нас, чтобы мы выполняли за них работы, которые им не нравятся.

– Можно подумать, это имеет какое-то значение, – возражает ее отец, морщась, когда Клара вырезает из его лодыжки кусочек измочаленной плоти. – Величайшей честью для любого жителя деревни всегда было служение. Мы заботимся прежде о других и только потом о себе. Так что твое открытие – вовсе никакое не открытие.

– А разве мы не имеем права выбирать, служить или не служить, по доброй воле? – задает вопрос Эмори, огорченная тем, что отец реагирует так спокойно.

– А где гарантия, что мы выберем именно это? – спрашивает он, пытаясь стряхнуть с другой ноги ботинок. – Мне, например, безразлично, человек я или нет. Это не отменяет ни моей сути, ни моих желаний. Вот у меня, к примеру, спина чешется – точно так же она чесалась и до того, как ты мне это сказала. У меня болит шея. Я люблю море. Не люблю вареную картошку. Но сегодня утром я проснулся весь в крови и без лучшего друга.

Наконец он с усилием стягивает ботинок двумя руками и аккуратно ставит его на пол рядом с табуретом.

– Если мои забытые воспоминания помогут деревне, я отдам их добровольно и буду гордиться этим.

– Это ботинок Шилпы, – говорит Эмори, подбирая его с пола.

– Нет.

– На каблуке не хватает куска, – говорит она, показывая отцу подошву. – Ты снял их вчера с Шилпы, пока та спала.

– Да зачем они мне понадобились?

– Затем, что за фермами начинается каменная пустыня, – говорит Клара, прижигая ранку антисептиком. – Ты, я и мама шли там прошлой ночью к хижине Адиля и везли тележку. Вот тебе и пришлось переобуться.

– Я провел всю ночь у маяка, ждал там Ниему, – протестует Сет.

– Нет, ты привез ее обратно, в деревню.

– Но проснулся-то я там, на маяке, – восклицает он, брызгая слюной. – Зачем я тогда вернулся?

На столе звякает прибор, сигнализируя о готовности результата анализа. Клара заканчивает перевязку, встает и подходит к прибору.

– Ну, чья там кровь? – спрашивает Сет, поворачиваясь к внучке всем корпусом. Он явно боится ответа. – Ниемы?

– Нет, – дрогнувшим голосом говорит Клара. – Это кровь Хуэй.

48

Взволнованный Сет хромает кругами по лаборатории Теи под задумчивым взглядом дочери и пораженным – внучки.

– Хуэй вчера не было в моей лодке, – повторяет он уже в четвертый раз. – Я ее почти не знал, эту девочку.

– Возможно, ты просто был рядом с купальней, когда на нее напали, – предполагает Эмори.

– Я проснулся в море! – огорченно стонет ее отец и вскидывает вверх обе руки. – Бессмыслица какая-то.

– Расскажи нам, что случилось вчера ночью, – продолжает она, втайне наслаждаясь смятением родителя. – Ну, то, что ты помнишь.

Сет трясет головой, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь.

– Да нечего особо рассказывать-то, – говорит он, почесывая бороду. – Ниема была очень тихой. Молчала почти всю дорогу. Рассказала только, откуда у нее этот остров, да спросила про твою мать…

– Она спрашивала тебя о маме? – перебивает его Эмори.

За все двадцать лет, что прошли со дня смерти Джудит, Ниема не заговаривала о ней ни разу. Даже в первые недели после похорон, когда Эмори было особенно необходимо говорить о матери, чтобы снова пережить отпущенные им совместные мгновения, Ниема сразу меняла тему.

– Да, – отвечает Сет, озадаченный внезапным интересом Эмори.

– Что она хотела узнать?

– Какой она была. – Любопытство дочери заставляет Сета нахмуриться. – Это имеет значение?

– Не знаю. А раньше она тебя о ней спрашивала?

– Нет, – сознается он. – Мы недолго об этом говорили. На причале ждал Адиль, и, по-моему, это ее расстроило. Но наверное, Аби ее успокоила, потому что Ниема велела мне причалить, а потом пошла на маяк с ним. Больше я ничего не помню.

– Как вел себя Адиль?

– Психовал, наверное. Злился. Ниеме было страшно, но она не позволила мне пойти с ней. Я уснул в лодке. Больше я ничего не помню, а утром я проснулся с этим.

И он протягивает ей листок бумаги.

Эмори берет его и видит, что листок вырван из альбома Магдалины. Как они и думали, художница зарисовала то, что происходило ночью. Оркестр на сцене играет, жители деревни танцуют. Очень похоже на вечеринку.

– Иди сюда, Клара, посмотри на это, – зовет Эмори дочь. – Хуэй говорила с Ниемой возле купальни. У нее скрипка в руках.

Клара тычет в свое изображение на рисунке: она сидит на краю стола и вырезает птицу из деревяшки. Рядом стоит Эмори, обнимает ее за плечи.

– У меня расстроенный вид, – говорит она.

– У меня тоже, – отвечает Эмори.

– Я вырезаю птиц, только когда мне надо подумать или успокоиться, – говорит Клара. – Что такого могла сообщить нам Ниема, чтобы мы трое расстроились, а все другие, судя по всему, обрадовались, как никогда раньше?

– Вряд ли их так обрадовало известие о том, что мы до конца жизни обречены обслуживать людей, запертых в Блэкхите, – отвечает Эмори. – Либо Тея солгала мне, либо Ниема лгала Тее.

Она переворачивает рисунок и видит странную путаницу цифр и линий.

– Адиль рисовал такие же каракули, – говорит Сет. – Когда вернулся в деревню, сразу перед изгнанием. Он царапал их ночью, на стенах. Мы их тогда везде находили.

– И что они значат? – спрашивает Клара.

– Он и сам не знал, – отвечает дед. – Наутро удивлялся не меньше нашего.

– Прямо как Бен, – говорит Эмори. – Но это ведь твой почерк, да, пап?

– Корявее, чем обычно, но да, это я писал.

– Значит, ты вырвал вчера листок из альбома Мэгс потому, что он первым оказался у тебя под рукой, другой бумаги не было, – говорит Эмори. – Что бы ни означали эти линии, тебе, видимо, надо было зарисовать их как можно быстрее.

Не зная, чем это объяснить, Эмори опять переворачивает листок и продолжает разглядывать рисунок двора. Ей так странно видеть на нем себя и всех остальных, изображенных в ясном уме и полной памяти за делами, о которых они ровно ничего не помнят.

– Почему Ниема хотела, чтобы мы об этом забыли? – шепчет за ее плечом Клара.

Эмори взволнованно расширяет глаза: страшная догадка посещает ее.

– Где твой нож, которым ты вырезала птиц? – спрашивает она отрывисто.

– У меня в рюкзаке, – отвечает Клара, по-прежнему не отрываясь от рисунка.

– Опусти его в сэмплер, – приказывает мать.

– Зачем?

– Прошу тебя, пожалуйста.

Испуганная напряженным голосом матери, Клара вынимает из деревянных ножен свой нож и кладет его в прибор.

Ползет минута, наконец хрупкую тишину разбивает сигнал. Клара наклоняется к дисплею и с неохотой считывает результат.

Она судорожно сглатывает и выпрямляется.

– На клинке кровь Хуэй и Ниемы, – говорит она, встречаясь глазами с матерью. – Мой нож – орудие убийства.

Эмори подходит к экстрактору памяти, останавливается, смотрит на него с минуту, потом берет его обеими руками, поднимает над головой и изо всех сил швыряет его об пол. Фрагменты металла и стекла разлетаются по полу лаборатории.

Все еще неудовлетворенная результатом, Эмори топчет куски ногами.

– А ну-ка, прекрати! – требует Сет.

Он хватает дочь за руку и пробует оттащить ее в сторону, но она вырывается из его хватки и прыгает обеими ногами на экстрактор, так что у него с треском ломается что-то внутри, а с боков начинает течь ярко-красный гель.

– Что ты наделала? – вопит Сет.

– Спасла вам жизнь, – отвечает она, задыхаясь. – И не благодари меня.

49

Эмори выходит на улицу и, подняв лицо к фиолетовому небу, вопит ему о своем разочаровании. В окнах общежития появляются любопытные лица.

Когда она уходила, ее отец так и сидел с устройством извлечения памяти на коленях, держа его нежно, будто раненое животное. После всего, что они узнали, он злится на нее за то, что она посмела бросить вызов воле старейшин! Ну почему он неколебимо верит в них и совсем не верит в нее?

Эмори ощущает, как руки Клары скользят вокруг ее талии, а голова упирается ей в спину. Клара часто делала так в детстве, когда хотела, чтобы ее утешили. Но Эмори уже и не помнит, когда такое случалось в последний раз.

– Мам, ты как? – спрашивает Клара.

– Он идиот, – заявляет Эмори, сжимая кулаки.

– Он, наверное, думает о тебе то же самое.

– Не принимай его сторону, – вспыхивает Эмори. – Ты же пришла ко мне, значит ты на моей стороне, а раз ты на моей стороне, значит ты должна злиться на него, как я.

Клара игриво взвизгивает, и мать смеется.

– Вряд ли ты знаешь, как действует гнев, – говорит Эмори, успокаиваясь.

Через ее ступни черным ручьем текут муравьи. Они ползут к прогулочному двору в надежде найти там крошки, упавшие со столов. «Их ждет разочарование», – думает Эмори. На складах по-прежнему пусто, и поминальный обед состоял из всяких остатков и недозрелых овощей, выдернутых из грядок раньше времени.

Эмори берет в свои ладони руки дочери. Они грязные, горячие и натертые. Вообще руки у нее гладкие и тонкие, кожа в веснушках. Это единственное, что в ней не изменилось с детства.

– Что случилось, милая? – мягко спрашивает Эмори.

– Почему на моем ноже была кровь Хуэй, мама? Я бы никогда не причинила ей вред, что бы она ни сделала.

– Конечно нет, – говорит Эмори и оборачивается, чтобы взглянуть в расстроенное лицо Клары. Ее поражает направление, которое приняли мысли дочери. – Тот, кто ударил Хуэй ножом, сделал это импульсивно, а ты просто оказалась рядом – сидела возле купальни с ножом в руке. Преступник выхватил его у тебя, потому что он первым попался ему на глаза. Будь это молоток или пила, убийца воспользовался бы ими.

Эмори прижимает ладони к щекам Клары и опускает голову, чтобы заглянуть в глаза дочери.

– Если я в чем-то и уверена, так в том, что ты не имеешь к этому никакого отношения, – говорит Эмори. – У тебя слишком большое сердце.

– А вдруг ты ошибаешься? Я была так зла на Хуэй за то, как она со мной поступила. Я думала, что она… Что, если я сорвалась и сделала что-то ужасное?

– Мы до сих пор не нашли ничего, подтверждающего смерть Хуэй. Твой дед проснулся с пятнами ее крови на рубашке, вероятно, потому, что видел, как на нее напали в прогулочном дворе. Он не только не причинил ей вреда, но, скорее всего, пытался помочь. Когда-то он тоже был учеником Теи, и довольно долго, а значит, Тея учила его оказывать первую помощь. Думаю, он до сих пор не забыл, как это делается, учитывая, что у него самого опасная работа. Я думаю, мы втроем посадили Хуэй в тележку и отвезли ее в хижину Адиля, хотя тут в моей теории есть провал, потому что я не знаю, зачем нам это понадобилось. Могу только предположить, что потом Адиль доставил ее куда-то еще, и это доказывает, что она жива, иначе он не стал бы этого делать.

Клара расправляет плечи и поднимает голову – к ней явно вернулась надежда.

– Спасибо, – шепчет она.

– Это просто мысли вслух, – отвечает Эмори, устало потирая глаза. – Увы, они вряд ли приведут нас к убийце.

Она прислушивается к звону посуды, которую убирают со столов. До комендантского часа остается меньше шестидесяти минут, так что уборка идет полным ходом.

– Я думаю, пора всем рассказать, что происходит у нас на острове, – говорит Эмори.

50

Взволнованная Эмори поднимается на сцену, держа руки вверх, чтобы привлечь всеобщее внимание.

Жители деревни убирают со столов, снимают украшения, но все как-то медленно, словно во сне. Вообще-то, им уже пора укладываться в постель, но сегодня никто не спешит расходиться, каждый боится покинуть утешительное присутствие друзей.

Последние два часа они думают только о надвигающемся тумане. Они засыпали меня вопросами, на которые я не могу ответить, и искали старейшин, которые куда-то пропали. Они чувствуют себя брошенными, и вид маячащей на сцене Эмори их не утешает. Они надеялись увидеть там Тею или Гефеста: кого-то облеченного властью, знающего ответы.

А Эмори – живое воплощение их сомнений.

Всю жизнь она выводит их из равновесия своими вопросами, указывая им на неравенство, которое они боялись увидеть, вытаскивая на всеобщее обозрение тайны, которые они так старались не замечать. Они давно привыкли обходить ее стороной, едва завидев, и даже за столом никто не хотел сидеть с ней рядом, так что она стала сама садиться в стороне и есть там одна, как остров.

– Нам лгали, – выпаливает она, когда все лица поворачиваются к ней. – Лгали старейшины, лгала Аби. Мы не люди. Мы – то, что они сделали. Нас выращивают в кальдере как слуг, и мы умираем в шестьдесят, потому что они так решили.

Жители реагируют удивленным ворчанием, но и только; в полной тишине, даже не мигая, они ждут продолжения.

Эмори ожидала, что они рассердятся или хотя бы не поверят ей и это подтолкнет ее. А в этом немом ожидании нет той энергии, которая могла бы подпитать ее сейчас. Молчание не дает ей опоры извне, она как будто собралась танцевать на воде.

Но она бросается в эту воду и говорит о людях, спящих в Блэкхите, и о том, как жители деревни встают каждую ночь с постелей и идут обслуживать оборудование, которое поддерживает в людях жизнь. Она запинается, пропускает важные куски, потом возвращается и проговаривает их снова.

В ответ – тишина.

Жители кивают головами, бормочут: информация проникает в них постепенно, будто камень падает сквозь мед. Всю жизнь им сообщали, что надо считать важным, о чем заботиться и когда проявлять любопытство. Никогда еще им не приходилось обдумывать так много вещей сразу, самим.

Эмори неловко ежится под их пристальными взглядами, не зная, что им еще сказать.

– Дай им надежду, – подсказываю я. – Им страшно. Без надежды они не выдержат.

«Мы правда в беде, если они ждут этого от меня, – думает она. – Разве кому-то когда-то становилось легче после разговора со мной?»

Она обводит взглядом их лица, подыскивая правильные слова.

– Ниема умерла не случайно, – выпаливает она, не найдя ничего подходящего. – Ее убили, намеренно. Из-за этого туман наползает на остров. Если я узнаю, кто это сделал, мы восстановим барьер. И спасемся.

По толпе прокатывается испуганный ропот, который сменяется восторгом, когда до жителей доходит суть ее слов.

Эмори обращает внимание на Магдалину: та примостилась на краешке фонтана и торопливо зарисовывает происходящее толстым угольным карандашом. Эмори становится совсем не по себе. Говорить о конце света уже тяжко, а когда кто-то еще и фиксирует, как ты это делаешь, – становится совсем плохо.

Она видит Бена: мальчик присел на корточки в стороне от всех, палочка в его руке стремительно летает над землей: он что-то пишет. Рядом стоит Шерко и озабоченно смотрит на его каракули. К мальчикам подходит Клара, тоже присаживается и смотрит. На ее лбу залегает морщинка тревоги. «Наверное, опять уравнения», – думает Эмори.

– Допустим, ты найдешь убийцу Ниемы. Как это поможет нам восстановить барьер? – спрашивает вдруг Сет. Он стоит в тени, у стены кухни, сложив руки на груди.

Эмори не видела отца, пока он молчал, но теперь его слова вдруг снова разжигают в ней гнев.

– Как только убийца признается, Гефест казнит его, – отвечает она, сама содрогаясь от слов, которые вылетают у нее изо рта. Они звучат как одобрение. Как будто она признает убийство правильным.

Хор протестующих голосов в ответ.

– Должен быть другой путь! – вопит Иоганн и вскакивает с места.

– Правила устанавливает Аби, – указывает Клара. – Моя мама делает только то, о чем ее просили. Может, пойдешь к Гефесту и на него покричишь?! Он и так уже перебил бы половину из вас, если бы не она. – И она так сердито смотрит на Иоганна, что тот опускается на место, устыдившись своей вспышки.

– А тебе самой такое по вкусу, Эмори? – спрашивает Сет, выходя из тени на свет. – Выдать кого-то на смерть?

Она колеблется, вдруг утратив уверенность в себе. Честно говоря, она еще даже не задумывалась об этом. Ее больше заботило, какие и кому задавать вопросы, чем то, к чему ее приведут полученные ответы.

– Но туман придет на остров меньше чем через день, – увиливает она.

– Мы никого не лишаем жизни, Эмори, – продолжает Сет. – И не помогаем другим выдумывать поводы для убийства. Ни гнев, ни страх не оправдывают предательство своей сути.

– И что же мне делать, папа? – жалобно спрашивает его Эмори. – Перестать искать?

– Нет, просто ищи с открытыми глазами. Это твое расследование, но, когда ты получишь все ответы, задумайся, как с ними поступить. Мы сможем жить дальше в саду кальдеры. Да, это будет нелегко, но лучше я буду терпеть лишения, чем знать, что мое благополучие куплено ценой чьей-то жизни.

Собравшиеся шумно высказывают свое одобрение словам Сета, а бедная Эмори начинает чувствовать себя так, словно ее поставили здесь отдуваться за чужие грехи.

– Эмори не устанавливает правила, – мысленно говорю я им, чтобы успокоить. – Она лишь делает то, что ей велели Тея и я.

Когда все наконец утихают, Эмори продолжает:

– Всю жизнь от нас требовали мириться со всякими странностями и не задавать вопросов, но теперь это не работает. У нас нет больше времени на вежливость и сдержанность. Если вы уже видели что-то странное, пожалуйста, расскажите об этом. Если за последние дни с вами случалось что-то необычное, пожалуйста, дайте мне знать сейчас. Это может помочь.

Наступает тишина – жители деревни думают. Эмори стирает пот со лба и замечает, что рука у нее дрожит. Ей совсем не нравится стоять здесь, у всех на виду. Она никогда такое не любила. Это похоже на представление, а любое представление – ложь.

Руку поднимает Кимин.

– Мы видели сон, – начинает он робко. – Не знаю, важно это или нет, но кое-кому из нас снилось одно и то же.

Он оглядывается на друзей, ища поддержки, но те отводят глаза. Их щеки заливает краска стыда, они заламывают руки, ерзают на стульях.

– И что же вам снилось? – спрашивает Эмори.

– Мы… – Кимин нервно облизывается. – Мы напали на Гефеста. Сначала мы гонялись за ним по деревне, а потом…

– Что?

– Потом мы повалили его, – говорит он с явным отвращением. – А другие догнали и уселись на него верхом.

Руку поднимает Порция.

– И мне снился такой сон, – говорит она тихо. – Только в нем была Тея, а я висела на ней и била ее, я точно помню. – В ее голосе столько сожаления, что, будь оно водой, его хватило бы, чтобы утопить всю деревню. – Она отбивалась, а я ее не отпускала.

Кто-то еще бормочет, вспоминая свой сон.

– Это все? – спрашивает Порцию Эмори.

Та мрачно мотает головой.

– У меня в руке было что-то острое, – говорит она. – И по-моему, я хотела воткнуть это в нее.

51

Эмори не заметила, как уснула, и не сразу приходит в себя, проснувшись. Она сидит на скамейке во дворе, вся деревня вокруг погружена во тьму, как в чернила. Чернота сочится между ветвями деревьев, лужицами стоит на земле.

Эмори вытягивает перед собой руку – пальцев не разглядеть. Если она вообще что-нибудь видит, то лишь благодаря полной луне да звездам – их так много в небе, она даже не думала, что их там столько. Впечатление такое, будто весь свет, сколько его еще осталось в мире, смели в одну кучку, оставив вокруг несколько крошек.

Привыкнув к темноте, Эмори вдруг замечает, что она не одна во дворе, как думала. На сцене лежит и спит, тихо похрапывая, ее отец.

– Который сейчас час? – заспанно спрашивает она.

– Десять часов семнадцать минут после полудня, – отвечаю я. – Ты заснула, пока все заканчивали прибираться. Никто не осмелился тебя будить.

– А он? – показывает она большим пальцем на Сета.

– Не хотел, чтобы ты осталась одна, – говорю я.

Из-за крыши общежития выныривает кабина канатной дороги и взмывает к кальдере, блестя отраженным светом луны. Издали кабина кажется Эмори похожей на кокон, подвешенный на нитке. Она вздрагивает, представляя себе огромного паука, который затаился в ночи на вершине вулкана и подтягивает к себе жертву, попавшую в его паутину.

Шум привлекает ее внимание к балконам.

Из спален появляются жители деревни и шеренгами спускаются по лестницам во двор. Удивленная Эмори рада видеть знакомые лица и окликает их, когда они приближаются к ней, но никто не отзывается на ее голос и даже не смотрит на нее, как будто ее нет.

Да и идут они в полной тишине, хотя обычно жители деревни ничего не делают молча.

Эмори хмурится, понимая, что и походка у них стала не такая.

Все идут на равном удалении друг от друга, плечи расправлены, руки раскачиваются в едином ритме. Одни уже выходят из ворот, другие выстраиваются в длинную очередь, которая тянется вдоль общежития и уходит на задний двор.

Эмори вскакивает и подходит к Клаудии, которая оказывается ближе всех к ней. Окликает ее по имени, но Клаудия не слышит. Тогда Эмори встает прямо у нее на пути, надеясь остановить ее. Клаудия спокойно обходит ее и продолжает идти. Глаза у нее закрыты.

– Она же спит, – поражается Эмори.

– Да, – подтверждаю я.

– А ты контролируешь их.

– Задачи, которые необходимо решать в разных частях острова, требуют глубоких познаний в электронике, металлургии, подводном ремонте, строительстве, сварке, агрономии и электромонтаже. Достижение профессионального уровня в любой из этих областей знания невозможно без долгих лет специальной подготовки. Поэтому эффективнее доверить решение этих задач мне через вас, чем затрачивать время на обучение каждого нового поколения.

Эмори вспоминает, сколько раз за свою жизнь она просыпалась утром с ноющими мышцами, исцарапанными руками, грязью под ногтями.

– Решив с вашей помощью очередные задачи, я возвращаю вас в спальни, – продолжаю я. – Никто не знает, что он делал ночью.

– Но это же нехорошо, – набрасывается на меня Эмори. – И ты должна это знать.

– Понятие «нехорошо» не заложено в меня, Эмори. Ниема требовала, чтобы деревня работала максимально эффективно. Работы, которые выполняете вы, необходимы для выживания человечества.

Эмори наблюдает за очередью из жителей деревни, которая тянется к станции канатной дороги, где их буквально упаковывают в подъехавшую кабину. Процесс напоминает ей игрушку, которую в детстве давала ей мать: рамку с детальками разной формы, которые нужно было уложить так, чтобы между ними не осталось промежутков. Маленькая Эмори могла часами просиживать над этой задачей.

– Что для тебя деревня, Аби? – спрашивает она, когда кабина, набитая до отказа спящими жителями деревни, медленно отваливает от платформы. – Улей с рабочими пчелами?

– Скорее ящик с инструментами. Каждый из вас требует определенного обращения, чтобы с его или ее помощью можно было сделать то или иное дело. Время от времени вам требуется замена.

Эмори вздрагивает, как от пощечины. Она привыкла, что так смотрит на них Тея, но ей и в голову не приходило, что я могу разделять ее взгляд. С точки зрения Эмори, я всегда была добра, заботлива, утешала ее в несчастьях и бескорыстно желала ей только блага. Я никогда не повышала голос, не причиняла боль. Я радовалась ее победам и сострадала ей в ее потерях. Я смягчала физическую боль от сломанных костей и находила слова ободрения, когда она бывала расстроена. Неудивительно, что все это она принимала за любовь и сама полюбила меня в ответ.

Она идет вспять вдоль очереди, ищет Клару.

– Моя дочь тоже здесь? – спрашивает она.

– Сегодня нет, – просто говорю я.

Эмори трет усталые глаза и подавляет зевок, собираясь с мыслями. Она возмущена тем, как поступают с ее друзьями, но у нее нет времени задумываться об этом. Она не может позволить себе с головой уйти в сострадание или укрыться за гневом, как за щитом. Туман уже близок, а ей надо узнать еще так много.

Она идет на кухню, берет там свечу и зажигает ее, пользуясь кресалом и кремнем. Материалом для свечей служит сок одного растения, которое выращивается наверху, в саду кальдеры, и пламя имеет сладкий аромат. Пройдя сквозь спящую очередь, Эмори поднимается в спальню Магдалины. Ее подруга спокойно спит в своей кровати, зато Шерко бормочет во сне, сминая простыню.

Эмори садится в кресло, поджимает под себя ноги и только тогда задувает свечу.

Полчаса спустя она слышит осторожные шаги: кто-то подкрадывается к спальне снаружи. Тени за окном движутся, и вдруг кто-то заходится неудержимым кашлем.

Она не видит, кто кашляет, зато узнает звук.

Он означает какую-то серьезную поломку глубоко внутри, под костями. С таким звуком умирала ее бабушка – она сгибалась пополам от боли, и мелкие брызги крови выступали у нее на губах.

Люди, которые кашляют вот так, обычно делают это не долго. Последние часы их жизни ускользают от них вместе с надсадным лаем.

Когда кашель, похожий на лай, прекращается, на пороге появляется Адиль, промокая платком рот.

– Здравствуй, Адиль, – говорит ему Эмори и снова зажигает свечу.

Он, морщась, отворачивается от ударившего в глаза света.

А она потрясена тем, как он отощал. Лицо словно обвисло вокруг мутных сощуренных глаз. Шея стала жилистой, а темные волосы поседели, оголив лоб, как отлив оголяет берег. Ему пятьдесят восемь лет, но выглядит он куда старше.

– Как ты узнала, что я приду сюда? – спрашивает он и бросает взгляд на балкон – вдруг там притаился старейшина.

– В твоей хижине нет кровати, значит ты ночуешь не там, – отвечает Эмори. – А Мэгс как-то обмолвилась, что Шерко завел привычку поправлять по ночам ее картины. Это же твоя привычка, разве нет? Так что, когда я узнала, что ты жив, я подумала, что ты мог перетолковать условия изгнания по-своему.

– Основное условие было в том, чтобы я не разговаривал ни с кем из моей прошлой жизни, иначе их убьют. – Адиль пожимает костлявыми плечами. – Так что мне главное убраться до рассвета, и никому никакого вреда.

Он целует Шерко в лоб.

– Я ведь никогда его не встречал, знаешь? Ниема дала его Магдалине, когда меня уже изгнали.

Его лице темнеет: видимо, ему в голову приходит новая мысль.

– Знаешь, в старом мире ребенок мог появиться у кого угодно. На это не надо было просить разрешения. Это не было привилегией.

– Но мы-то не люди, да? – отвечает Эмори, зорко следя за реакцией Адиля.

Адиль складывает руки на груди. «Нервничает», – думает она. Он хочет это скрыть, но не может.

– Кажется, тебе от этого грустно, – говорит он, целуя Магдалину в лоб.

Для него это, видимо, что-то вроде традиции. Даже в изгнании он все равно остается жителем деревни. Отрезанный от всех правил, в которых он вырос, он создал себе собственные.

– Нам лгали, – говорит Эмори и сама удивляется той горечи, которая вдруг накатывает на нее.

– Наше происхождение – еще не самое худшее, – начинает он своим сухим, ученым тоном, который она так хорошо помнит. – Самым большим преимуществом для паршивой овцы, которую изгнали из стада, оказывается возможность наблюдать пастуха за работой. Последние пять лет я постоянно подглядывал за старейшинами, и, доложу тебе, это отвратительное существование. Так что поверь мне, нам повезло, что мы не люди.

– Но мы умираем в шестьдесят! – вырывается у Эмори.

– Зато мы наслаждаемся каждым днем своей жизни, почти все из нас. Ниеме было сто семьдесят с лишним лет, когда ее убили, и из них она была по-настоящему счастлива всего лет десять. Тее и Гефесту принадлежит весь остров, все его чудеса и красоты, а они несчастны каждый день. Ты только представь, до чего надо иссохнуть внутри, чтобы не радоваться такому потрясающему месту.

Он говорит это с ненавистью.

– Ты так их ненавидишь, – говорит Эмори озадаченно.

– А ты нет? – отвечает он, приподнимая бровь. – Тея отдала приказ, который погубил твоего мужа. Гефест едва не убил тебя совсем недавно, а из-за гордыни Ниемы острову угрожает туман. Старейшины эгоистичны, близоруки и жестоки. Объясни мне, кому станет хуже, если Гефеста и Тею постигнет такой же конец, что и Ниему?

– Это угроза?

– Ты помешаешь мне исполнить ее?

– Да, – отвечает Эмори, даже не задумавшись.

Он делает шаг к ее креслу, склоняет голову набок. Ей кажется, будто она оказалась под микроскопом и ее разглядывают то так, то эдак, чтобы понять, почему она еще дергается.

– Почему? – спрашивает он хрипло. Хотя это не вопрос. Это скорее требование. Вызов.

– Потому что мы не убиваем.

– Раньше у нас просто не было причин.

У Эмори пересыхает в горле. Она с трудом выдерживает взгляд Адиля. Никто в деревне не говорил таких вещей. До сих пор она даже не представляла, что житель деревни может мыслить подобным образом.

– Кроме них, никто на острове не знает, как нас выращивать, – напоминает она. – Если в кальдере испортятся капсулы, в которых мы растем, они знают, как его починить. Так что нравятся они нам или нет, а без них нам не выжить.

Адиль мотает головой и выбрасывает в ее сторону руку.

– Аби научит нас всему. А если нет, то лучше исчезнуть, чем принимать их контроль как залог нашего существования.

– То есть ты за то, чтобы убить их?

– Я бы попытался.

– И начал с Ниемы, – говорит Эмори, надеясь методом шока вытянуть из него правду. – Ты знал, что ее убийство приведет к отключению барьера?

Она видит, что ложь уже готова сорваться с его губ, и опережает его:

– Мой отец видел тебя на причале прошлой ночью. Ты ждал там ее.

– Я признаю, что поехал туда с намерением убить Ниему, – говорит он. – Это из-за нее я пять лет прожил вдали от деревни, вдали от всех, кого люблю. Я следил за ней месяцами, выжидал возможности, и вдруг, ни с того ни с сего, Аби сама рассказывает мне о том, куда Ниема собирается вечером.

Он встряхивает головой, явно озадаченный таким поворотом событий.

– Я так торопился, что прибыл на час раньше. Я был готов сделать это, Эмори, но тут я увидел в лодке твоего отца и сразу понял, какой будет цена. Если я убью Ниему, следом погибнут те, кто мне дорог.

Он протягивает к Эмори жилистую руку, словно отмеривает дистанцию.

– Я стоял перед ней вот так, как перед тобой сейчас. Представляешь? Нет, ты только представь, сколько ненависти бушевало во мне тогда, не находя выхода. Я хотел убежать, когда Ниема попросила меня проводить ее до маяка. И ни с того ни с сего взялась извиняться передо мной за изгнание и вообще за то, как со мной обошлись. Стала рассказывать мне о том, как она хочет жить жизнью моего народа, без лжи и тайн между ней и теми, кого она любит. Сказала, что вернется с маяка в деревню, разбудит всех и выложит им свои тайны. Покается перед всеми, кого обидела. Она надеялась получить прощение и решила начать с меня. Сказала, что я могу вернуться в деревню, если хочу. – Он ударяет в ладоши. – Пять лет мучений, а потом вдруг раз – и все кончено.

Он берет свечу.

– Ты чай пьешь? – спрашивает он, внезапно меняя тему.

– Э-э, ну, да, – отвечает Эмори, слегка сбитая с толку.

– Вот и хорошо. Я как раз собирался заварить чашечку, да и поговорить есть с кем в кои-то веки. – И Адиль, шаркая в темноте ногами и согнувшись, выходит на железный балкон.

В воздухе веет прохладой, орут лягушки-быки. Где-то вдалеке воет волк. Ночь прекрасна. Эмори с обидой понимает, почему старейшины приберегают ее для себя.

– Это ведь тебя я видела тогда за воротами? – спрашивает она Адиля, выходя за ним на лестницу. – В ночь, когда умер дедушка? Я узнала твой силуэт.

– У тебя острый глаз, – отвечает он, прикрыв свечу рукой. – Да, это был я. Твой дед был моим старым другом, к тому же я знаю пару вещей о его семье, которые ему не мешало узнать перед смертью. Его мучили вопросы, на которые у меня есть ответы. Я решил, что, раз он все равно умирает, то вряд ли мои откровения причинят кому-то вред.

– И что ты ему сказал?

– Ты разве не смотрела его кристалл памяти?

– Его не нашли. Аби сказала мне, что он упал в море.

– И ты ей поверила?

– Нет.

– Умница, – отреагировал он с улыбкой. – Честно говоря, тебе лучше не знать. Все тайны на этом острове с зубами, и они не любят, когда их вытаскивают на свет.

Они входят на кухню, и Адиль окидывает взглядом длинную очередь спящих, которые ждут возвращения кабинки.

– Они поднимаются наверх сменами, – говорит он, показывая на соплеменников пальцем. – Я уже давно за этим слежу. Каждый из вас отрабатывает по одной неделе в месяц. Те, которые едут наверх, будут ухаживать за растениями в кальдере или обслуживать канатку. А те, которых повели за ворота, будут заниматься волновым генератором и солнечными панелями. Работы на острове много, но ее результаты почти не отражаются на жизни деревни.

Адиль прижимает ладонь к боку чайника, висящего над плитой, и обнаруживает, что он еще горячий. Он достает с полки две деревянные кружки и крошит в них имбирь. Половником наливает в кружки кипятка, добавляет немного меда. Все его движения легки и уверенны, видно, что он делает это часто.

Он уже хочет протянуть Эмори кружку, когда его снова сотрясает приступ глубинного кашля, и бусинки крови выступают на его губах.

Он дожидается окончания приступа, смущенно извиняется и промокает кровь рукавом.

– Тебе нужен врач, – говорит ему Эмори.

– Мне нужен врач, который меня вылечит, – уточняет он. – К несчастью, такого врача на острове нет.

Он передает ей кружку, и она замечает, что под ногтями у него пепел, как и у нее. Значит, он был на пожаре прошлой ночью.

Эмори подносит кружку к губам, вглядываясь сквозь пар в лицо Адиля, пока тот борется с занозой, торчащей из бока его кружки. Заноза ничем не мешает ему, но его раздражает непорядок.

«То же и с его историей», – думает она.

Он трудился над ней методично, отрабатывал каждое предложение, пока не состыковал их все без зазоров. Но где-то в них кроется ложь. Эмори знает это, потому что правда обычно не бывает такой гладкой. Она всегда корявее и темнее.

– А что сделала Ниема после разговора с тобой? – спрашивает она Адиля, идя за ним к общему столу.

В этот час все столы пусты, но он все равно выбирает четвертый и садится за его дальний конец, как раньше, отмечает Эмори. Привычка – вторая натура.

– Она сказала мне, что я могу вернуться в деревню с ней, если подожду. Ей надо было закончить на маяке одно дело, – отвечает он.

– Какое дело?

– Не знаю точно, но ее там ждала другая женщина, – говорит он. – Я слышал ее голос, когда Ниема открыла дверь, чтобы войти. Женщина разговаривала с Гефестом. Разговор шел как будто мирный, и вдруг она стала визжать.

– Визжать?

– Вопила так, будто ее режут, – продолжает он и даже морщится при воспоминании. – Мне не хотелось давать Ниеме повод снова отправить меня в изгнание, и я сел в лодку и поплыл обратно в деревню. По дороге на море началось волнение, лодка утонула. Я кое-как добрался до деревни и узнал, что Ниему убили.

Адиль говорит спокойно, почти небрежно, но заученность его тона не ускользает от Эмори. Так вот, значит, что он хотел ей сообщить с самого начала их разговора.

И чтобы подтвердить свою догадку, Эмори опускает кружку, нагибается через стол к Адилю и напряженно спрашивает:

– Ты видел, кто это сделал?

– Да.

– Кто?

Адиль делает глоток, неотрывно глядя на Эмори.

– Тея.

52

– Тея?! – восклицает Эмори.

– Она стояла на коленях у тела, вся в крови, с ножом в руке, – говорит Адиль, прихлебывая чай. – Она вопила, что Ниема сама виновата и что она предупреждала ее, что так будет.

На ум Эмори приходит кристалл памяти из бункера Гефеста. Одно из последних воспоминаний Ниемы на нем – бурная ссора с Теей.

Адиль протягивает руку к своему заплечному мешку, вынимает оттуда футболку, залубеневшую от крови, и кладет ее на стол перед Эмори.

– Узнаешь? – спрашивает он.

– Это футболка Теи, – отвечает она. – Была на ней в день убийства Ниемы.

– Футболка Теи, а кровь на ней – Ниемы, – говорит он. – Тея планировала ее сжечь, так же как она сожгла обломок своего ногтя, который нашла в щеке Ниемы.

– А ты откуда знаешь?

– Видел, – отвечает он. – Я спрятался в лаборатории и наблюдал, как она делает вскрытие. Мне хотелось видеть ее реакцию.

Длинным пальцем Адиль пододвигает тряпку через стол к Эмори.

– Это тебе. Если хочешь, сделай анализ крови. Убедишься, что я прав.

– Сделаю, – отвечает Эмори и отодвигает ее в сторону. – Но сначала расскажи мне еще о той ночи. Ты видел, что стало с Хуэй? С музыкантшей?

По лицу Адиля пробегает едва заметная дрожь. Он бросает взгляд сначала на футболку, потом на лицо Эмори, точно пытается понять, почему она еще не схватила эту тряпку и не бежит к Тее с уликой.

– Она лежала рядом с Ниемой, – ворчит он, вынимает из кармана стеклянный шарик и начинает катать его по ладони большим пальцем. – Ее тоже ударили ножом. Рядом с ней была твоя дочь, зажимала ей рану в груди. Надо полагать, Тея и ее пырнула, но почему, не знаю; когда я пришел, все уже было кончено.

– А что делали остальные? Не спала ведь вся деревня.

– Не знаю. Не видел, – говорит он коротко. – Во дворе никого больше не было.

«Дуется», – понимает Эмори. Видимо, надеялся, что разговор закончится его обвинением Теи и выдачей ее футболки. Больше он ничего не репетировал. Значит, если действовать осторожно, то можно подловить его на лжи.

– А что ты делал после того, как увидел, что Тея заколола Ниему?

– Сбежал.

– Сбежал?

– Меня же изгнали из деревни, Эмори. И велели не возвращаться туда и не говорить ни с кем под страхом смерти моих близких. Ниема разрешила мне вернуться и тут же погибла сама. Я не знал, что сделают Гефест или Тея, если увидят меня, вот и вернулся в хижину.

Он допивает чай, относит к раковине кружку и начинает ее мыть. Эмори задумчиво смотрит ему в спину.

Врет он умело, это надо признать. Ничего не выдумывает, говорит только правду, но не всю, а столько, сколько нужно, чтобы скрыть тот факт, что эти фрагменты не стыкуются вместе. Его умение и впечатляет, и раздражает ее.

– Где ты обжег руки? – спрашивает вслух Эмори и тут же удовлетворенно замечает, как каменеют его плечи.

– Не помню, – говорит он.

– Может, когда поджигал склад? – продолжает Эмори. – У тебя под ногтями пепел, а в твоей хижине я нашла картину Магдалины. Она хранилась на складе, а на раме были кровавые отпечатки пальцев – значит, ты вытащил ее из огня. А кровь тоже Ниемы? Может быть, это ты пробил ей голову, поджег склад, чтобы скрыть следы, и только потом понял, что на складе осталась картина твоей любимой внучки?

Пальцы Адиля впиваются в полотенце.

– Я отдал тебе футболку, – говорит он, сдерживая ярость. – Рассказал про ноготь. Взгляни на руку Теи, и ты убедишься, что я не лгу.

– Знаешь, что у тебя общего со старейшинами? – спрашивает Эмори резко. – Ты тоже отвечаешь лишь на те вопросы, на которые хочешь ответить, и думаешь, что все вокруг так глупы, что ничего не заметят. Ты был на складе прошлой ночью, и я думаю, что это именно ты написал на руке Клары код от лазарета. Ты хотел, чтобы мы нашли те тела. Что ты задумал?

Повисает долгая напряженная пауза, и Эмори вдруг ловит себя на том, что затаила дыхание. Она словно стоит у входа в темную пещеру, где что-то ворочается внутри, и не знает, что делать – идти внутрь или отступиться.

– Ты знаешь, за что меня изгнали, Эмори? – спрашивает он наконец.

– Ты напал на Ниему со скальпелем.

– Не поэтому, – говорит он, поворачиваясь к ней. Его лицо остается в тени. – Меня изгнали потому, что я начал вспоминать вещи, которые не должен был помнить.

– Например?

Голос Адиля меняет тембр, становится низким и угрожающим. Волоски на руках и шее Эмори встают дыбом. Она поворачивается к столу боком, чтобы освободить ноги. Она не знает, грозит ли ей опасность, но уверена, что Адиль закипает. Он излучает гнев, как радиатор – тепло.

– Я и другие ученики, включая твоего мужа, были в экспедиции. Однажды вечером мы легли спать, а потом я проснулся в ярко освещенной лаборатории, где работал с оборудованием, непохожим на то, которое я видел прежде. Оно было невероятным. Остальные ученики тоже работали и при этом спали. Я понял, что их контролируют – ты видела, как это делается.

Эмори встает, не отдавая себе в этом отчета.

– Джек не утонул? – произносит она онемевшими губами.

– Нет, – подтверждает Адиль. – Никто не утонул. Не знаю, почему я тогда проснулся, а они нет, но я три дня провел среди бесконечных подземных коридоров, ветвящихся, как кроличья нора, пока за мной не пришла Ниема, – продолжает он. – Она приказала Аби стереть мне память и отправила меня в деревню, а через какое-то время я начал вспоминать. Сначала были кошмары. Потом сны наяву – я говорил с людьми, которых не было рядом. Рисовал на стенах. Воспоминания точно вытекали из меня.

Эмори, шатаясь, делает к нему шаг, у нее кружится голова.

– Ты хочешь сказать, что Джек не умер?

– В последний раз я видел его, когда меня уводили из лаборатории, – говорит Адиль. – Поэтому-то я и напал на Ниему. Я не желал ей зла, просто хотел, чтобы она отпустила моих друзей. Гефест выгнал меня из деревни, а Аби уговорила Ниему прогнать меня, но не убивать.

– Где он? – спрашивает его Эмори.

Она думает только о Джеке. Представляет его, заблудившегося в ночи, живого. Видит, как он ждет, когда она придет за ним. Все остальное теряет для нее значение.

– Там, за фермами, на дальнем отсюда склоне холма с оливковым деревом на вершине, есть дверь, – говорит Адиль, кивая в непроглядную ночь за окном. – Через нее меня вывела Ниема. Я построил свою хижину поблизости, чтобы наблюдать, вдруг оттуда когда-нибудь выйдут и другие.

Но Эмори уже не слышит его. Она бежит к воротам.

53

Путь к хижине Адиля в кромешной тьме занимает у нее два мучительных часа, и прибывает она туда, хромая: подвернула лодыжку, карабкаясь по первому гребню, а потом все время шла по сильно пересеченной местности.

Она устала и хочет пить, ее тело с головы до ног покрыто порезами и синяками. Но Эмори ни перед чем не остановится, ведь она убеждена, что за той дверью заперт Джек, который ждет спасения.

Дерево, которое назвал ей Адиль, растет на другом берегу ручья, на вершине идеально круглого холма. В ярком лунном свете древний ствол напоминает хмурое стариковское лицо со впалыми щеками, а серебристые облака, как будто запутавшиеся в ветвях дерева, похожи на седые волосы.

Обойдя холм с другой стороны, Эмори находит стальную дверь, врезанную в камень. Дверь сильно проржавела, на ее поверхности видны огромные вмятины.

– Как попасть внутрь? – спрашивает она, шаря руками по двери в поисках ручки или кнопки.

– Никак, – говорю я. – За ней Блэкхит. Его сорок лет назад опечатала Ниема.

– Джек! – кричит Эмори, колотя кулаками по металлу. – Джек! Ответь мне.

Ее голос, отчаянный и одинокий, эхом разносится по равнине.

Не найдя на двери ни ручки, ни выступа, Эмори бьется в нее всем телом, пинает ее ногами, все время громко зовя Джека, но наконец в изнеможении падает на землю.

– Ты все это время знала, что он жив! – говорит она. – Почему ты ничего мне не сказала?

Я молчу.

– Ответь мне! – кричит она в бессильной ярости. – Хоть раз в жизни, просто ответь!

Обхватив руками колени, Эмори сворачивается на земле калачиком и, захлебываясь рыданиями, зовет мужа, до которого не может дотянуться.

54

В покачивающейся кабине канатной дороги Тея так крепко цепляется за неровную оконную раму, что на ее ладонях отпечатываются красные бороздки.

«Ниема лгала», – думает она со злостью.

Результат анализа, который отдала ей Клара, ясно показывает, что овощи на ферме уничтожили химикаты из Блэкхита, где они обеспечивают функционирование стазис-капсул. Если капсулу открыть, химикаты, циркулирующие в ее системе, немедленно вытекут в море по специальным трубам. Одна из таких труб лежит как раз под фермами. Видимо, она треснула, химикаты вытекли в почву и убили урожай.

Значит, прошлой ночью открылась капсула.

Объяснений тому может быть только два: либо случилась какая-то механическая поломка, и капсула раскрылась самопроизвольно, либо Ниема спустилась ночью в Блэкхит и специально раскрыла одну из капсул, чтобы разбудить того, кто в ней спал.

Если верно второе – а Тея убеждена, что так оно и есть, – значит никакого тумана в Блэкхите нет и не было. Вместе с Гефестом она только что облазила все существующие выходы из Блэкхита, и все оказались крепко запертыми.

«Как я могла быть такой идиоткой?» – думает она, снова и снова перебирая в памяти все, что происходило в ночь эвакуации из Блэкхита. Было уже поздно, она спала. Вдруг в ее спальне появился Гефест, сильно испуганный. Сказал, что туман просочился внутрь и что им надо бежать.

И она слепо последовала за ним, точнее, он потащил ее за собой.

В коридорах царил хаос. Ревели сирены, хлопали, автоматически закрываясь, аварийные двери, кричали напуганные люди. Она тоже кричала, звала Элли, рвалась к ней, чтобы вытащить ее из капсулы, но, как она ни билась, Гефест держал ее мертвой хваткой.

Но никакого тумана она тогда так и не увидела. Она видела страх, видела, как люди лезли по головам друг друга, прорываясь наружу, к безопасности.

И этого хватило, чтобы она поверила. Что ж, можно сказать, дым есть – огня не надо.

– Ты знал? – спрашивает она вслух.

Гефест поднимает голову. Он полулежит на заднем сиденье кабинки, где занимается тем, что сплетает и расплетает пальцы.

Это первое, что он услышал от Теи за те два часа, пока в ее груди раскручивался водоворот предательства, подозрения и гнева. Гефест надеялся, что бурю все-таки пронесет или что она обрушится на что-нибудь другое, что подвернется ей по пути.

И зря. Есть такие бури, которые никогда не проносит. Куда бы ты ни пошел, они всегда будут следовать за тобой.

– Нет, – коротко отвечает он.

– Не лги мне, Гефест.

– Не обвиняй меня, Тея, – рычит он. – Если бы я знал про Блэкхит, думаешь, я бы торчал здесь? Я спал бы теперь в постели и каждый день принимал горячий душ. И каждый день видел бы Элли.

Лжет он или нет? Как знать. Голос звучит правдиво, но Тея никогда не понимала людей. В Блэкхит она приехала почти ребенком, а здесь ее общение с людьми было настолько ограниченным, что она так и не научилась отличать правду от лжи. Не научилась читать в людских душах, как в книге, не знала, как, ухватив предложение за хвостик, потянуть за него и раскрыть подтекст.

Больше того, сейчас ей отчаянно хотелось верить, что Гефест говорит правду. Поэтому она и не глядела ему в лицо.

А вдруг по нему она прочитает правду? И если он лжет, что ей тогда делать? Остаться на острове одной, среди мулов? Вот уж воистину самая одинокая женщина на Земле.

Кабина с шумом въезжает на станцию в деревне, Тея и Гефест спускаются с платформы и, не нарушая неловкого молчания, идут в лабораторию.

Там на стуле лежит покореженный экстрактор памяти. Сет аккуратно смел в кучку его обломки.

– Нет! – вопит Гефест и хватает прибор, чтобы изучить повреждения. – Нет! Нет! Что с ним случилось?

– С ним случилась Эмори, – объясняю я.

Тея видит труп женщины на каталке. Сет выровнял ее измочаленные кости так, чтобы они не торчали в разные стороны, но добился только того, что покойница стала похожа на какой-то жуткий пазл.

Тея сразу хватается за обрывки комбинезона, которые не дают телу развалиться на отдельные части.

– На ней форма Блэкхита, – говорит она. – Наверное, это ее Ниема разбудила перед смертью. Но зачем? Если у нее был доступ в Блэкхит, почему она не разбудила всех?

Тея поворачивается к Гефесту, который озабоченно выбирает из экстрактора покореженные кусочки металла.

– Как у тебя оказался нож Джека? – спрашивает она требовательно.

Гефест поднимает голову, непритворно озадаченный:

– Какого еще Джека?

– Мужа Эмори. Моего ученика. Аби сказала мне, что они утонули пять лет назад. Только Адиль выжил.

Гефест пожимает плечами:

– Мне понадобился нож, не помню зачем; мать дала мне тот. Понятия не имею, откуда она его достала.

Тея смотрит прямо в его спокойное, исполосованное шрамами лицо. Интересно, как выглядит на нем ложь? Она всегда видела его либо гневным, либо безмятежным.

Сто пятьдесят два года жизни на этой планете выжгли из него любые другие эмоции.

– Это правда? – спрашивает она, отчаянно желая верить.

Он меняется в лице и уязвленно сообщает:

– У меня нет причин лгать тебе.

– Кроме одной: я нашла фрагмент черепной кости Ниемы в той штуке, которой ты проверял купол в кальдере на предмет трещин, – говорит Тея. – Кто-то схватил ее и проломил ею голову Ниеме, вот только штука слишком тяжелая, чтобы это мог быть кто-то, кроме тебя.

Гефест гневно вспыхивает, встает. Тея видит, как в нем колышется ярость, слепая и бессмысленная. Если не подавить ее прямо сейчас, все в этой лаборатории, включая саму Тею, будет разнесено вдребезги.

– Ты считаешь, что это я убил мать? – ледяным голосом спрашивает он.

Тея делает шаг в сторону, чтобы не загораживать истерзанное тело на каталке.

– Если ты узнал, что она убивает людей из Блэкхита, одного за другим, ты мог решить, что у тебя нет другого выхода.

Гефест нерешительно сглатывает.

– Честно говоря, мне безразлично, ты ее убил или кто другой, – торопится закрепить свое преимущество Тея. – Но если все же ты, может, нам лучше отменить расследование, пока эта Эмори не перебудоражила всю деревню.

– Нет, – отвечает он твердо. – Мать была моей единственной надеждой, Тея. Только благодаря ей я хоть как-то выносил этот остров. Она хотела дать нам лучшее будущее, и я верил, что это возможно. – Он судорожно сглатывает, скользнув взглядом по телу на каталке. – Если это сделала она, у нее была причина, и я не стал бы убивать ее за это.

«А я бы убила, – мелькает у Теи непрошеная мысль. – Узнай я, что Ниема лгала мне о Блэкхите, я бы убила ее, не задумываясь. Сразу пошла бы в деревню и проломила бы ей череп. В сущности, я почти уверена, что так оно и было».

Она отворачивается к трупу, чтобы скрыть румянец вины, заливающий ей щеки. Позади нее переступает с ноги на ногу Гефест, и, чтобы не дать ему заговорить, Тея хватается за пилу для костей и включает ее.

– А ну-ка, давай посмотрим, что делала с тобой Ниема, – говорит она, подступая к черепу женщины.

23 часа до полного уничтожения человечества

55

Эмори просыпается оттого, что кто-то трясет ее за плечо. Сонно моргая, она видит Клару, которая стоит над ней на коленях. Время чуть больше десяти утра, жара усиливается, и на лбу у Клары видны капельки пота.

Немного в стороне от них стоит Сет, на плече у него сумка, выражение лица озабоченное. Его длинная тень накрывает двух женщин, словно простыня.

– Как ты? – спрашивает Клара, протягивая матери флягу с водой. – Аби сказала нам, что ты думаешь, что там папа.

– Так мне сказал Адиль. Наверное, поэтому он и нацарапал те слова в заброшенном вагоне. «Ниема похоронила нас, она похоронит и тебя». Он не хотел, чтобы учеников, которые придут за ним, постигла та же участь.

– Этого не может быть, – яростно говорит Сет. – Ниема не стала бы нас так обманывать. Это Адиль настраивает тебя против нее. Наверняка это он. Он же ненавидит ее и хочет, чтобы ты тоже ее возненавидела. – Он грозно тычет пальцем в свою дочь. – Ниема любила тебя. Ты помнишь, что она сделала для тебя после смерти твоей матери? Она бы не стала прятать от тебя Джека, будь он жив. Ни за что не стала бы.

Эмори отрывается от фляги – она едва не задохнулась, так торопилась напиться. Вода стекает по ее подбородку, капая на грязную футболку, пропахшую сухой землей, потом, а больше всего – страхом минувшей ночи.

– Ниема проводила эксперименты на людях, а когда они умирали, хранила тела в лазарете, – выпаливает она, еще не до конца отдышавшись. – В ночь своей смерти она добавила к своему списку еще одно тело, о котором мы знаем только потому, что ты его нашел. Она приказала стереть нам память, из-за чего шестеро наших друзей погибли, а на остров надвигается туман. И это только с нами она так обошлась! Ниема сказала Тее, что туман просочился в Блэкхит, хотя там осталась ее сестра. Она твердила ей об этом сорок лет! Ниема была обманщицей и убийцей, и я не верю ни единому слову, которое я когда-либо от нее слышала.

Эти слова падают на Сета тяжело, словно камни, и он, пошатываясь, подходит к ручью и наклоняется, чтобы ополоснуть лицо.

Эмори жестом просит Клару помочь ей встать, а потом проводит рукой по массивной двери.

– Ты правда думаешь, что папа там? – спрашивает Клара, воодушевленная той же надеждой, которая привела сюда ночью ее мать.

– Я хочу так думать, – говорит Эмори. – Но не исключено, что твой дед прав. Я надавила на Адиля, чтобы он рассказал мне о пожаре на складе, и тогда он вдруг взял и выложил мне эту историю о твоем отце. Возможно, он просто хотел меня отвлечь. Как бы то ни было, нам надо попасть за эту дверь и посмотреть, что там, потому что я почти уверена – именно сюда ты, я и твой дед приходили в ту ночь, когда погибла Ниема. И зачем-то привозили сюда тележку.

– Должен быть какой-то способ открыть эту дверь.

– Ломать не советую, – отвечает Эмори, потирая больное плечо.

– А что говорит Аби?

– Не важно, Клара. Мы больше не можем ей доверять.

– Почему?

– Потому что она не на нашей стороне. – Голос Эмори мрачен, в ее словах слышна боль. – Она работает на Ниему и ни на кого больше. Я убедилась в этом прошлой ночью. Наших друзей отправили на работу по приказу Ниемы. Их контролировала Аби.

– Но ведь Ниема умерла.

– Вряд ли для Аби это имеет значение. Она будет продолжать делать то, что ей велела Ниема, пока остров не уйдет под воду.

Эмори бросает взгляд на океан. Туман искрится над ним, как струи дождя над водой. «У нас осталось меньше суток», – думает она, злясь на себя за то, что так легко поддалась на манипуляцию.

Всего пары слов хватило, чтобы она напрочь забыла об Адиле, а ведь он пока ее главный подозреваемый.

И что она от этого выиграла? Да ничего. Только потратила впустую целую ночь, которую просто не имела права тратить.

– Тея знает, как туда попасть, – говорит Клара. – Можно спросить у нее.

– Только не говори ей, что Джек жив, – предупреждает Эмори. – Если она поймет, что мы знаем, то решит, что у нас есть мотив для убийства Ниемы, тем более что ее кровь на твоем ноже.

– Думаешь, Ниема нам все рассказала?

– Может быть, – соглашается Эмори. – По словам Адиля, она хотела покаяться во всех грехах прошлой ночью, и это объясняет, почему на рисунке Магдалины мы трое такие расстроенные, хотя все вокруг радуются и веселятся. А еще это объясняет, почему мы пошли сюда в ночь ее смерти.

Клара смотрит на дверь, представляя, как оттуда ее зовет отец.

– Если папа там, мы должны найти способ туда попасть.

Эмори качает головой:

– Каждый раз, когда всплывает имя Джека, я делаю какую-нибудь глупость, но больше я не могу себе этого позволить. Надо выяснить, кто убил Ниему, а все улики, которые у нас есть, указывают на маяк.

56

Лодка огибает утес, и перед ними возникает маяк. Он стоит на высокой белой скале и посылает луч прожектора вперед и по кругу, хотя здесь совсем нет кораблей, которые могли бы ориентироваться на его сигнал.

– Под ним есть причал, – говорит Сет, опуская весла в воду.

Эмори смотрит на стену тумана, встревоженная тем, как близко он подошел к острову. В какой-то момент она видит, как слишком самоуверенная чайка ныряет внутрь туманной стены. Бедную птицу тут же облепляют насекомые, на одну секунду превращая ее в идеальную золотую копию самой себя, но, когда они теряют к ней интерес, в океан падает окровавленная тушка.

– Как ты так здорово гребешь? – спрашивает Клара, восхищенно наблюдая за дедом. – Вчера я почти час возила маму на лодке и так натерла себе ладони веслами, что просто ужас.

– Пописай на них, – говорит он.

– Что?

– Просто пописай себе на руки, – повторяет он. – Ты натерла их потому, что они у тебя слишком нежные. Пописаешь на них, они и загрубеют.

– Ф-фу, нет.

Сет пожимает плечами:

– Морская жизнь не для всех.

– Зачем Тее было садиться на весла в ту ночь, когда убили Ниему? – недоумевает Эмори, которая не прислушивается к их разговору.

– Значит, надо было, – констатирует Сет и налегает на весла, выгребая против течения. – Я никогда не видел, чтобы старейшины гребли сами. Они либо просят меня отвезти их, куда им нужно, либо не едут вовсе.

– Ты не мог ее отвезти, – замечает Клара. – Ты же провожал в Блэкхит меня и маму.

– А я все же думаю, что Тея гребла сама, – говорит Эмори, глядя на маяк. – Кожа у нее на ладонях была содрана прямо до мяса, хуже, чем у тебя сейчас, Клара. Не представляю, чем еще она могла их так изуродовать.

– Может, она помогала Ниеме с ее таинственным экспериментом, – подсказывает Клара.

– Вряд ли. Они же почти не разговаривали. Они…

Вдруг лодка подпрыгивает так, что Эмори падает со скамейки. Клара успевает схватиться за борта, а Сет даже вскрикивает от неожиданности, чуть не выронив весла.

Океан под днищем их лодки кипит и пенится, будто в шторм, хотя вокруг все совершенно спокойно, а на небе ни облачка.

Сморщив от напряжения лицо, Сет борется с водоворотом, который вот-вот швырнет их на острые скалы.

– Что происходит? – кричит Эмори, отчаянно цепляясь за раскачивающуюся лодку; волны встают из спокойного океана, перехлестывают через борт и заливают их.

– Не знаю, я никогда такого не видел, – кричит Сет и старается направить лодку прямо на волны. Мускулы на его могучих руках ходят буграми.

Приходит новая волна и едва не опрокидывает лодку.

– Еще один такой удар, и нам конец, – кричит Сет, взмахивая веслом; взбесившаяся вода едва не вырывает весло из его рук.

– Туда! – кричит Эмори, указывая на галечную бухту.

– Оттуда нет выхода!

– Это лучше, чем…

Мощная волна обрушивается на лодку, подбрасывает ее и вышвыривает их в воду.

Эмори падает плашмя на живот, у нее перехватывает дыхание, и течение затягивает ее под воду.

Оказывается, под ними совсем мелко. Эмори несколько раз ударяется о каменистое дно, прежде чем ее опять выбрасывает на поверхность. Откуда-то издалека ее зовет Клара, но Эмори не успевает ответить, как ее опять утаскивает под воду.

Не в силах больше задерживать дыхание, она судорожно открывает рот, и ее легкие тут же наполняются водой.

Эмори хочет вдохнуть, но свет у нее в глазах стремительно тускнеет.

И гаснет.

57

Эмори стонет, у нее раскалывается голова. Пока она осторожно щупает затылок и виски, ее окатывает набежавшая волна. Эмори садится и тут же закрывает глаза – мир вокруг вертится так, что ее почти выворачивает наизнанку, все части тела болят, словно наперегонки.

– Клара! – зовет она.

– Я здесь, – похмельным голосом отзывается дочь.

Волны затащили их в грот в скале, о которую вдребезги разбилась их лодка. Ее обломки, годные теперь только на дрова, покачиваются невдалеке на поверхности океана, теперь совершенно мирного.

Эмори встает и, шатаясь, подходит к Кларе, которая хватается за стенку пещеры, пытаясь встать. Все ее тело в синяках и порезах, пряди мокрых волос липнут к лицу.

– У тебя все кости на месте? – спрашивает Эмори, окидывая дочь взглядом.

– Были бы мы все так на месте, как мои кости, – отвечает та.

– Ты видела деда?

– Здесь я, – раздается голос Сета из мрака пещеры. – Меня в самый конец зашвырнуло, – продолжает он, выбираясь оттуда и тыкая большим пальцем через плечо. – Что-то давно я уже не просыпался в своей постели.

– Сколько мы были без сознания? – спрашивает Клара, заметив, что солнце поднялось выше.

– Час, – информирую их я.

– Кто-нибудь знает, что стряслось? – спрашивает Эмори. Ее руки дрожат от избытка адреналина.

– Я здесь уже сто раз бывал, – сокрушенно отвечает Сет. – Возил сюда Ниему каждый месяц и ни разу не видел, чтобы море вело себя так.

– Воду баламутили машины, – отвечает Клара. – Я их видела, пока меня тянуло на дно.

– Как же они не утопили меня, когда я проходил здесь на лодке вчера? – удивляется Сет.

Все трое переглядываются, но никто не может ответить на его вопрос.

Эмори, щурясь, вглядывается во тьму пещеры:

– Ты там, случайно, выхода не видел?

– Не-а, там все темно, – отвечает отец. – Без фонаря там делать нечего.

Эмори делает шаг к устью пещеры и чувствует, как у нее подгибаются ноги.

– Значит, придется идти по берегу, – говорит она.

– Но это же так долго, – стонет Клара.

– А какой у нас выбор? Аби не сможет послать за нами лодку, все равно та разобьется, как наша.

– Твоя мать права, – поддерживает ее Сет. – Вдоль берега здесь мелко, да и скалы не совсем гладкие, есть за что ухватиться. Хотя идти придется медленно.

Солнце переваливает уже далеко за полдень, когда они наконец оказываются на суше. Три часа подряд они шли, следуя всем изгибам прихотливой береговой линии, прижимаясь к скале всякий раз, когда особо норовистая волна старалась смыть их в море. Если им встречалась отмель, они отрывались от скалы и шлепали по ней, но и тогда их подстерегали неприятности в виде чаек, которые пировали останками мертвых морских черепах.

Добравшись наконец до причала под маяком, все трое в изнеможении плюхаются на доски. Мелкие волны под ними плещут в причальную стенку.

Путники исцарапаны, пальцы у них на руках и ногах сбиты до крови. Неподалеку в воде плавают останки дохлой акулы. Видимо, она подплыла слишком близко к туману.

«Теперь это не трудно, – думает Эмори. – Черная стена подошла уже так близко к острову, что, куда ни поверни голову, все равно будешь видеть ее краем глаза».

По утесу зигзагами поднимается к маяку металлическая лестница. Она такая старая и ржавая, что, кажется, держится скорее на честном слове, чем на вбитых в породу костылях. Отдышавшись, Эмори подходит к лестнице и, вцепившись обеими руками в ступеньку, хорошенько встряхивает ее. Лестница отвечает ей возмущенным скрипом. Эмори поднимает голову – вершина утеса представляется ей несказанно далекой, учитывая, какой ненадежный путь туда ведет.

– Ладно, – говорит Эмори и делает первый шаг.

Удивительно, но наверх все трое взбираются достаточно быстро и без приключений. Скоро они уже стоят на вершине утеса, в последних лучах дневного солнца, и смотрят на маяк. Перед ним в огромном количестве растут цветы, а среди них мирно спит олень. В воздухе полно пыльцы, пчелы перелетают с цветка на цветок. Их так много, что их жужжание почти перекрывает ритмичные удары волн внизу.

Эмори окидывает маяк оценивающим взглядом, словно думает выкопать его и унести с собой.

Клара, шурша подсохшей травой, подходит к цветам, окружающим маяк. Их два вида – розовые и фиолетовые, с толстыми зелеными стеблями высотой ей до колена и парой сочных листьев на каждом. Каждый стебель завершается коронкой из абсолютно симметричных лепестков, среди которых не видать испорченных или привядших. Все растения, сколько их есть на поле, ритмично раскачиваются из стороны в сторону.

Слишком ритмично, прямо гипнотически.

«Причем совершенно независимо от ветра», – замечает Эмори.

– Какие красивые, – выдыхает Клара, закрывает глаза и нагибается, чтобы понюхать цветок.

Четыре ближайших растения тут же поворачивают к ней свои головки, отводят лепестки, и на свет показываются колючки, с которых капает прозрачная жидкость. Листья тоже топорщатся, нацеливая свои острия на Клару.

– Папа! – вскрикивает Эмори – ее отец стоит совсем рядом с Кларой.

Сет стремительно наклоняется, хватает внучку за плечи и оттаскивает ее от цветов. В ту же секунду листья выпускают в воздух облачко спор.

Эмори и ее родные жмутся друг к другу, с ужасом глядя на цветы, которые тянутся к ним, хищно шурша лепестками и листьями.

– Что это такое? – спрашивает Клара дрожащим голосом. – Я все время хожу мимо таких цветов и никогда ничего подобного не видела. Всегда считала, что аллергия – это самый большой вред, который они могут причинить.

Эмори показывает на спящего оленя, чьи ребра мерно поднимаются и опускаются в такт дыханию. К бокам зверя пиявками присосались около трех десятков цветов и тянут из него кровь. Ноги оленя судорожно подергиваются, сердце бьется все тише. Животное погружается в смертный сон.

Клара покидает надежную гавань дедовых рук и осторожно приближается к краю цветочной поляны. Уловив движение, цветы возбуждаются снова.

– Что ты делаешь? – шипит за ее спиной Сет.

– Хочу рассмотреть их поближе, – отвечает Клара.

– Зачем они тебе?

– Так, любопытно просто.

– Твое любопытство к этим… – сообразив, что он даже не знает, как их назвать, Сет в досаде ударяет себя кулаком в раскрытую ладонь.

– Я никогда раньше таких не видела, – продолжает Клара. – А все новое так чудесно.

Пока Сет подбирает слова, чтобы выразить свой протест, Клара опускается перед цветами на колени, не приближая к ним, однако, лицо. Она медленно вытягивает вперед указательный палец, пока он не оказывается в дюйме от лепестков. Розовый цветок тут же поворачивает к ней головку, опускает лепестки и ощетинивается. С его шипов капает прозрачная жидкость.

– Осторожно, милая, – тихо подсказывает ей Эмори, приближаясь к дочери со спины, чтобы оттащить ее в сторону, если что.

Клара, не обращая внимания на мать, передвигает палец влево, к фиолетовому цветку.

– А этот не реагирует, – шепчет она и взволнованно переглядывается с матерью.

Клара тычет пальцем в чашечку фиолетового цветка и тут же отдергивает руку, опасаясь нападения, но цветок остается неподвижным.

– Фиолетовые цветы безобидны, – объявляет Клара, переводя дух. – Я сразу заметила, что ко мне потянулись только розовые.

Эмори весело смеется, восхищенная сообразительностью дочери.

– Здесь дорожка из одних фиолетовых цветов, она ведет прямо к маяку, – делится она своим наблюдением. – Она не прямая, поэтому не бросается в глаза, но она есть. Ниема оставила ее для себя.

– И для нас, – добавляет Клара.

58

Несколько минут уходит у Клары, Сета и Эмори на то, чтобы пробраться между плотоядными цветами к маяку, хотя им кажется, что прошли годы. Им столько раз приходилось замирать, едва розовые цветы поворачивали к ним свои головки, ожидая, когда кто-то из них оступится, что к концу пути у них ноют все мышцы, ответственные за вертикальное положение тела.

Оставив поляну позади, семья ускоряет шаг и припускает к маяку.

– Давайте больше не пойдем через них, – слабым голосом говорит Сет. – Одного такого приключения за жизнь вполне достаточно.

– Двух в твоем случае, папа, – поправляет его Эмори, показывая на его забинтованную лодыжку. – Круглая ранка у тебя на ноге точно такая же по форме и размеру, как то кольцо из шипов, которые цветы вонзают в жертву.

Сет наклоняется и осторожно притрагивается к повязке над раной.

– Значит, я проходил тут с Ниемой в ночь, когда она умерла, – говорит он смущенно. – Но зачем? Она всегда приказывала мне ждать ее в лодке.

Клара стирает со лба пот и подходит к маяку.

К его башне пристроен небольшой квадратный коттедж с арочными окнами. Переплеты в окнах железные, ручной ковки. Ставни голубые, стены белые. От них исходит такой жар, что хоть лепешки пеки. Предзакатное солнце окрашивает розовым верхушку маяка, одинокую в голубом небе. Кругом такое уединение и тишь, что кажется, будто даже облака приходят сюда не иначе как по приглашению.

– Он совсем не такой, как другие доапокалиптические дома на острове, – говорит Клара, проводя рукой по кирпичной кладке коттеджа. – Стены не крошатся, плюща на них нет. Ставни блестят, будто вчера покрашенные.

– Здесь дверь, – говорит Эмори и открывает ее.

Клара входит следом за матерью. Как она думала, в сырую пустую комнату, но оказалась в ярко освещенной лаборатории. На столах, расположенных в три ряда, выставлены девять приборов, по черным экранам которых льются бесконечные потоки информации, выраженной в словах, символах, уравнениях и графиках.

Клара бродит меж ними, жадно вглядываясь в чудеса.

В воздухе плавает странная белая жидкость, ее растягивают и деформируют невидимые силы. Фиолетовая пыль сгущается в мышь и змею, но мышь тут же прыгает змее на спину и вцепляется зубами ей в основание черепа. Обе рассыпаются в пыль, а на их месте появляется кролик, охотящийся на лису. Мерцающий световой луч рассекает розовый цветок из тех, что растут перед домом, а он тут же собирается обратно. Еще одна машина плодит гелиевые шарики прямо из пустоты.

Будь эти машины сделаны хоть из звездного света, они и тогда не могли бы сильнее превосходить то оборудование, которым пользуется сейчас у себя в лаборатории Тея.

– Тея точно была здесь прошлой ночью, – восклицает Клара, разглядывая собаку-растение, из желудка которой растет корневая система. – Я узнаю это место – я видела его в разбитом кристалле памяти, который мы нашли в бункере Гефеста. Вот тут они ссорились с Ниемой.

В дальнем конце лаборатории есть медицинская ширма, и Эмори уже хочет отодвинуть ее, когда из соседней комнаты появляется Гефест, протирая на ходу красные глаза.

Увидев их, он останавливается, пораженный. Они мокрые, растрепанные, одежда на них изодрана в клочья.

– Что вы тут делаете? – спрашивает он.

– Расследуем убийство Ниемы, – отвечает Эмори.

По кованой винтовой лестнице в центре комнаты спускается Тея.

– Я проверила кладовые, но… – она тоже останавливается как вкопанная, увидев взъерошенную троицу. У Теи тоже красные глаза, как у Гефеста, и растрепана она не меньше, чем Эмори и ее спутники. – Откуда вы взялись? Как вам удалось обойти систему безопасности?

– Систему безопасности? – повторяет за ней Эмори. – Так вот что это за цветы? И бурлящая вода в океане – тоже ее часть?

– Вот именно, но от нее, видать, мало проку, раз вы трое взяли и зашли сюда, как к себе домой, – говорит Гефест.

– Мы думаем, что Ниема активировала их в ночь своей смерти, – говорит Тея, сходя с лестницы и стряхивая пыль с ладоней. – У вас есть новости? Вы нашли убийцу?

– Адиль считает, что убийца – ты, – вежливо отвечает Эмори.

Тея вздрагивает и бледнеет, но тут же гордо вскидывает голову и поворачивается лицом к этой коротышке с ясными глазами, невинной физиономией и косматой копной каштановых кудрей.

– У него есть доказательства? – спрашивает она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно.

– Нет у него никаких доказательств, только зуб на кое-кого, – лояльно вворачивает Гефест. – Это нелепое обвинение. Мы девяносто лет жили на этом острове вместе. С чего бы Тее вдруг убивать Ниему?

– С того, что сорок лет из этих девяноста Ниема лгала Тее, – заявляет Эмори, глядя в лицо старейшины внимательно, как рыбак в тихую воду. – В Блэкхите нет никакого тумана, верно? Прошлой ночью Ниема велела мне, Кларе и моему отцу пойти туда. Наверное, ты услышала наш разговор. В порыве гнева ты выхватила нож из рук Клары и ударила им Ниему.

Тея прищуривается, глядя на нее, и Эмори сразу понимает, что поспешила.

– То есть ты хочешь сказать, что орудие убийства принадлежит Кларе?

– Да, но оно могло оказаться в чьих угодно руках. Адиль говорит, что во время вскрытия ты нашла в щеке Ниемы обломок своего ногтя, который затем сожгла. А еще он дал мне твою футболку, на которой, по его словам, кровь Ниемы. Он говорит, что ты пыталась это скрыть. Это правда?

Тея смотрит на нее молча.

– Это правда? – эхом повторяет за Эмори Гефест.

Все затаив дыхание ждут ответа Теи. Кажется, что никто не сможет дышать, даже если захочет, – напряжение между ними как будто выжгло весь кислород.

Эмори не сводит с Теи глаз, Гефест тоже, а в его мозгу, как масло на раскаленной сковороде, уже шкворчит подозрение.

Клара и Сет встревоженно переглядываются.

Они не знают, что им делать.

Никто за всю историю их деревни еще не разговаривал со старейшинами так, как сейчас говорит с ними Эмори. Каждая клетка генетически модифицированных организмов ее родичей вопит, требуя, чтобы они просили у старейшин прощения от ее имени и бежали прочь, волоча ее за собой.

– Адиль лжет, – наконец произносит Тея. – Не было никакого ногтя в щеке, а я просто переоделась после вскрытия. И ничего не прятала.

Гефест переводит взгляд на Эмори. Его кулаки сжаты, краска гнева заливает шею так, будто он только что получил доказательство ее обмана.

– Это твои люди убили мою мать, – рычит он. – Перестань перекладывать вину на других.

– Тогда почему Ниема активировала систему защиты? – спрашивает Эмори, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. – Если бы Ниема боялась жителей деревни, она просто приказала бы Аби отключить нас, и все.

Все так же глядя на Эмори, Тея вдруг начинает мерно бить в ладоши – аплодирует. Все удивлены.

– Ты был прав, когда разрешил ей провести расследование, – говорит она Гефесту. – Ты молодец, Эмори, даже если твои усилия напрасны. Да, Ниема предала меня. И да, я наверняка разозлилась на нее, когда узнала, но вы же видели ее череп после смерти. Я не так жестока. Если бы хотела кого-нибудь убить, я сделала бы это без крови, быстро и эффективно, так что все приняли бы эту смерть за несчастный случай.

Ее голос звучит обыкновенно, но глаза так и буравят Эмори.

Пусть она почувствует себя такой же хрупкой, как сама Тея сейчас.

Пусть она почувствует себя беззащитной.

Но Эмори по-прежнему невозмутима.

– Это и должно было выглядеть как несчастный случай, – говорит она. – Пожар устроили для того, чтобы сжечь тело и уничтожить улики. Если бы не дождь, никто ничего бы не узнал.

– И ты веришь, что я была настолько глупа, чтобы доверить свой план капризам погоды, особенно в сезон штормов? – усмехается Тея. – Это не мой стиль, сама знаешь.

Эмори колеблется, вынужденная признать правоту этого замечания. Сколько лет она знает Тею, та всегда была педантичной и аккуратной. Это убийство так же не подходит ей, как не подошла бы футболка слишком маленького или слишком большого размера.

– Если бы эти факты указывали на жителя деревни, вы бы уже угрожали ему экстрактором памяти, – говорит Эмори, пытаясь возобновить разговор.

Глаза Теи вспыхивают гневом.

– Вот именно. Тех объяснений, которые есть у меня, не хватит, чтобы спасти жителя деревни, а все потому, что вы – одноразовые предметы. Приведи доказательства моей вины, конкретные улики, а не инсинуации, и я сама надену на себя экстрактор. А не можешь, так не лезь с обвинениями.

59

Через пять минут после стычки Эмори с Теей на маяке все, кажется, искрит от напряжения.

Тея и Гефест выдергивают из шкафов ящик за ящиком и высыпают их содержимое на пол в поисках ключа от Блэкхита, который, как они думают, спрятан среди вещей Ниемы. Эмори и Клара смотрят в черные экраны, ища в них информацию об эксперименте, который проводила Ниема в ночь своей смерти.

От двери за ними наблюдает Сет. Его мир только что перевернулся с ног на голову.

Всю жизнь он уважал старейшин, верил, что они знают, как лучше для жителей деревни, даже если их решения казались ему корыстными.

Эмори всегда считала эту веру частью его природы – и ошибалась. Он воспитал ее в себе тяжким трудом, и на это у него ушло много лет. Много лет он глотал свои сомнения и учился не задавать лишних вопросов. Такова была его жертва. Он считал, что закрывать глаза на странности – лучший способ служить деревне, но последние два часа показали ему, что он дурак.

Тея открыто назвала его народ, его друзей и семью одноразовыми предметами. Но больше всего его задели даже не сами слова, а тот яд, которым сочился голос Теи, когда та их произносила. Ее ненависть и презрение. Явное старание причинить боль Эмори.

Что до Ниемы… При одной мысли о ней у него перехватывает дыхание. Он хранил ее в своем сердце с самого дня ее смерти, защищал память о ней от обвинений Эмори и Клары.

И вдруг все изменилось. Слова Теи только подтвердили правоту его дочери и внучки, а доказательство этой правоты он сам снял со здешних скал совсем недавно. Ту растерзанную женщину убила Ниема. Год за годом она убивала здесь людей, а сама шутила и смеялась с ним, когда он вез ее сначала сюда, на место этой жуткой работы, а потом обратно.

Ему кажется, что он помогал ей, был соучастником.

Как мог он любить ту, в ком было столько злобы? И как она позволяла ему это?

– Как выглядит ключ от Блэкхита? – вдруг спрашивает Эмори. Она стоит на полу на коленях и осматривает нижнюю часть одной из машин.

– Небольшой шарик, стеклянный, красноватый, – нетерпеливо отзывается Тея с другого конца комнаты. – Ты нашла его?

– Нет, – отвечает Эмори, опуская взгляд. – Просто хотела знать, на всякий случай.

Тея разочарованно отворачивается, но Сет все понимает.

Эмори знает больше, чем говорит.

Всего пару часов назад он рассказал бы Тее о своих подозрениях. Он счел бы поступок Эмори мелочной местью недалекого человека, продиктованной желанием сделать пакость Тее, но это было до того, как она сняла маску.

– Если найдешь, дай мне знать, – добавляет Тея, снимая с полки коробку и рассыпая ее содержимое по полу. – В Блэкхите есть оборудование, которое может помочь восстановить барьер. Если нам повезет, мы, может быть, даже сможем укрыться там все вместе.

Из другого угла комнаты доносится визгливый скрежет – это Клара откатывает в сторону медицинскую ширму, которую они видели раньше. За ней оказывается деревянный стул с высокой спинкой, ремешками на запястьях и лодыжках и металлическим ободком, который можно стянуть несколькими поворотами большого винта.

При одном взгляде на этот стул Сета начинает подташнивать. Он не знает, для чего нужен этот предмет, но ремни на нем ясно говорят о страданиях, которые были причинены с его помощью.

На столике возле стула стоит металлическая коробка, которую привезла из кальдеры Хуэй. Крышка коробки откинута, стеклянная колба наполовину извлечена из мягкой подкладки. Клара вынимает из нее пробку, и все видят странное растение с зубчатыми листьями и желтыми бутонами.

– Это Nyctanthes prumulla, – говорит Тея, которая уже целую минуту наблюдает за Кларой. – Из ее бутонов производят очень сильное успокоительное.

– Насколько сильное? – спрашивает Эмори сзади.

Тея обводит взглядом комнату, затем подходит к небольшому аппарату. В красной сфере вращается флакон, в нем кружатся несколько капелек желтой жидкости.

– Этого довольно, чтобы человек отключился на несколько часов, – говорит она. – Учитывая количество бутонов на этом образце, Ниема могла приготовить из него столько, что хватило бы отключить всю деревню.

Эмори бормочет, идея напрашивается сама собой.

– Это нужно глотать или вводить шприцем? – спрашивает она.

– Вводить, – отвечает Тея. – А что?

– Как ты думаешь, той женщине, которую нашел Сет, давали успокоительное? – спрашивает Эмори, игнорируя вопрос Теи. – Адиль сказал мне, что слышал, как Ниема разговаривала с какой-то женщиной в ночь убийства.

Гефест срывается с места и делает шаг к Эмори, но между ними встает Сет. Он бросает предостерегающий взгляд на дочь. Ее нетерпение понятно – она пытается спасти остров, а Гефест защищает память женщины, которая поставила его на грань гибели.

– Я случайно услышала, как Ниема говорила об эксперименте, который она собиралась провести, и о том, насколько он опасен для испытуемого, – говорит Эмори, глядя мимо отца на Гефеста. – Она тогда сказала, что, если у нее все получится, человечество получит лучшее будущее.

Тея презрительно фыркает.

– Так вот чем она, по ее мнению, занималась?! – восклицает она, качая головой. – Что ж, это хотя бы объясняет, почему в крови той женщины было столько конидий.

– Что такое конидии? – спрашивает Клара.

– Гриб, который связывает нас с Аби, – оживленно говорит Тея. – Несколько сотен спор, введенных внутрь организма, дают ей доступ к нашим мыслям, но для чего-то большего – скажем, для соблюдения комендантского часа или получения контроля над телом – в организме их должно быть около тысячи. Я провела вскрытие трупа той женщины, которую привез в мою лабораторию Сет. У нее конидий было в два раза больше допустимого. Они ее и убили. Ваш народ создавался с таким расчетом, чтобы жить с огромным количеством конидий, но для человека оно смертельно. Так было всегда.

– Зачем же Ниема давала человеку то, что его наверняка убьет? – с ужасом спрашивает ее Сет.

Тея смотрит на стул, проводит пальцем по ремням. Она явно возмущена его назначением.

– Когда человека брали на работу в Блэкхит, обязательным условием приема была имплантация связи с Аби. Поэтому я и Гефест ее слышим, – объясняет она. – Наши исследования стоили миллиарды, и функция Аби заключалась в том, чтобы контролировать наши мысли, следить за тем, чтобы мы не похищали секреты и не шпионили на конкурентов. Всем, кто покидал компанию, стирали память, поэтому они не могли забрать результаты своих исследований, но это был предел того, что могла сделать Аби. Ниема давно говорила, что хочет дать ей большую степень контроля над сотрудниками, но так и не придумала, как сделать это и не убить человека. Лет пятьдесят назад она пришла ко мне и заявила, что нашла способ, но ей нужна моя помощь, чтобы начать испытания на людях. Я изучила процесс, который она предлагала, и нашла в нем ошибку. Я прямо сказала ей, что любой, на ком она попробует свою процедуру, умрет в течение нескольких дней. Более того, я сказала, что скорее покончу с собой, чем передам контроль над своим телом Аби. Ниема выслушала меня и вроде бы согласилась. Я наивно верила, что она отказалась от этой идеи.

Она щелкает по металлическому ободку, которым к стулу крепилась голова испытуемого.

– Но она солгала, как обычно.

– Зачем ей было продолжать такой опасный эксперимент? – спрашивает Эмори.

Тея рассеянно постукивает по пульту одной из машин.

– Ниема так долго держала всех под контролем, что не могла смириться с мыслью о возвращении в мир, где она не будет контролировать ничего. Ей нужна была такая же власть над людьми, как и над вами. Она не хотела, чтобы они проснулись и начали строить на ее острове цивилизацию, которая не будет соответствовать ее требованиям. Не хотела снова почувствовать угрозу.

– То есть она боялась, – тихо говорит Сет.

– Влиятельные люди всегда боятся, – отвечает Тея. – Они теряют больше других.

60

Эмори стоит у маяка, на краю утеса, и смотрит на кипение волн внизу.

Картина того, что случилось вчера ночью, впервые предстала перед ней в относительной завершенности. Ниема провела эксперимент, он закончился неудачей, и она вернулась в деревню. Там она раскрыла им свои секреты, и кто-то ударил ее за это ножом.

Не хватает всего одной детали, но Эмори придумала, как ее заполучить. Как только деталь будет у нее в руках, картина сложится.

А что будет потом? Вот вопрос. Эмори вздыхает. Даже если она докажет, кто убил Ниему, единственный способ остановить туман – это казнить убийцу. И как она будет жить, если позволит этому случиться?

Но какой у нее выбор? Сохранить все в тайне? Позволить убийце жить с ними в саду под куполом и пусть все боятся, что он опять кого-нибудь убьет?

Эмори поднимает глаза к небу. Темнеет, солнце уже садится за вулкан, луна поднимается над горизонтом. Утром туман ляжет на побережье. Какой бы выбор она ни сделала, решать придется быстро.

Услышав сзади шум, Эмори оборачивается и видит Гефеста, который выходит из маяка. У него измученное лицо. С закрытыми глазами он делает сначала один глубокий вдох, потом другой – старается успокоиться.

Иногда она забывает, что он сын Ниемы. Как ему, наверное, тяжело сейчас.

Но это не вызывает у нее сочувствия.

Она так ненавидит старейшин, что даже сама пугается своей ненависти. Ненависть пропитывает тело Эмори, теснит ей сердце, сдавливает легкие. Голос ненависти так громко звучит в ее сознании, громче даже, чем голос Аби. Ненависть требует, чтобы старейшины страдали. Она хочет, чтобы их унизили и причинили им такую же боль, какую они причинили Адилю много лет назад.

– Это не в моей власти, – говорю я ей. – Ниема приказала мне хранить каждую человеческую жизнь. Я не могу действовать вопреки ее приказу.

– Но что, если ее убил кто-то из них? – спрашивает она.

– Если хочешь спасти остров, тебе, возможно, придется сделать то, что тебе не нравится.

– Ты же не думаешь, что я причиню им вред?

– Нет, но тебе, возможно, придется отойти в сторону и дать Адилю сделать это за тебя.

Эмори думает об этом, подходя к Гефесту так близко, чтобы рев океана не заглушал ее голос, но не вплотную, чтобы он не схватил ее опять, как тогда, в лаборатории Теи.

– Мы можем поговорить? – спрашивает она.

Он смотрит на нее так, словно не знал, что она умеет говорить. Но так он смотрел всегда, сколько Эмори себя помнит. Тея брала учеников, Ниема стала частью деревни, и только Гефест никогда не жил среди них. Он никогда не говорил с ними, не проводил с ними время. Он почти не замечал их присутствия.

Эмори не понимала причин такого отношения к ним, пока не увидала ту маленькую девочку в саду кальдеры. Гефест просто не видит в жителях деревни людей. Для него они всего лишь инструменты. Никто ведь не будет тратить время на общение с молотком или рубанком, потому что в этом нет смысла.

– Я знаю, что ты помогал Ниеме в ее экспериментах, и знаю, что женщина, которую Сет нашел на скалах, была не первой вашей жертвой, – говорит Эмори поспешно, чтобы Гефест не успел раскрыть рот. – Мы нашли еще тела в лазарете. Ниема годами раз за разом возвращалась к эксперименту, пытаясь добиться результата. За два дня до ее смерти я слышала ваш разговор на заднем дворе. Ты не хотел, но она тебя уговорила. Вот почему ты сбросил тело с утеса. Надеялся скрыть улики, чтобы о твоем участии не узнала Тея.

Каждое слово Эмори обрушивается на Гефеста, как удар молотка, разбивая его кажущуюся невозмутимость и обнажая скрытое за ней чувство вины. Он – сын миллиардерши. В прежней жизни ему не надо было учиться скрывать свои эмоции или находить оправдания своему поведению. Это делали за него окружающие.

– Это…

– Ты давно знал, что Блэкхит не опечатан, и скрывал это от Теи, твоего единственного друга, – продолжает атаку Эмори. – Как, по-твоему, она отреагирует, когда узнает?

Он замахивается на нее, но она отскакивает в сторону. До вчерашнего дня она никогда не сталкивалась со слепым бешенством, но теперь не столько напугана, сколько удивлена тем, насколько оно предсказуемо и надежно. Это такая явная слабость, что Эмори непонятно, почему Гефест до сих пор не научился держать себя в руках. Человек, стоит ему выйти из себя, сразу перестает думать, и управлять им становится легче легкого.

– Я знаю, где ключ от Блэкхита, Гефест, – говорит она, и он сразу успокаивается. – Я готова отдать его тебе и забыть все, что мне известно. Тея никогда не узнает. Но у меня есть одно условие. Я хочу, чтобы Джек вернулся ко мне, живым и здоровым.

Гефест рассматривает ее целую минуту, его пустые глаза сверкают.

– Шантаж, – говорит он наконец, проводя языком по пересохшим губам. – Смотри-ка, мать была права, ты ближе к человеку, чем кажется.

Эмори даже вздрагивает от такого оскорбления.

Он проводит большим пальцем по подбородку:

– Принеси мне ключ в деревню сегодня, после начала комендантского часа, и я отведу тебя к твоему мужу. Но если ты меня выдашь, я повешу тебя и всю твою семейку на стене деревни.

61

Едва Эмори входит в дом, как к ней подбегает Клара, хватает ее за руку и тащит в комнату у лаборатории.

– Ты должна это увидеть, – твердит она взволнованно.

Клара распахивает небольшую дверь, и Эмори оказывается в уютной гостиной с деревянным полом, просиженным пружинным диваном и журнальным столиком. На стенах висят полотна в рамах, их так много, что между рамами нет свободного пространства. Здесь картины маслом и акварелью, портреты и пейзажи. Судя по мастерству, с которым они написаны, это явно доапокалиптическая живопись.

– Смотри, – выдыхает Клара, указывая на небольшую картину Пьеро делла Франческа, изображающую Воскресение Христа. – Ты только посмотри, какие светотени, какая текстура.

Никто в деревне никогда не создавал ничего подобного, и Клара в восторге. Только Хуэй демонстрировала мастерство сходного уровня в игре на скрипке, и все.

Несмотря на всю красоту картины, Эмори глядит на нее едва ли не с отвращением. Она испытывает такое негодование по отношению к людям, что не может заставить себя признать в них хоть что-то хорошее. «Наверное, то же самое чувствует Адиль, – думает она. – Душевный распад».

Огорченная, она идет искать отца, который застрял в кухоньке, где стоит глиняная печь и гудит холодильник, все полки которого пусты. На кухонном столе разместились подставка для ножей, корзиночки для лука и чеснока и кувшин для оливкового масла с изогнутой ручкой.

В отличие от всего остального, что есть в кухне, кувшин явно сделан вручную кем-то очень неумелым.

Все предметы покрывает толстый слой пыли – значит, Ниема давно здесь не была.

– Папа, – говорит Эмори, останавливаясь на пороге, – что с тобой?

– Я сделал его ей, – говорит он, показывая на кувшин. – Она сказала, что ей нравится, но я подумал, это она просто из вежливости. Честно говоря, я думал, она его выбросила.

Голос отца звучит глухо. Видно, не только Эмори борется сейчас с противоречивыми чувствами.

Она возвращается в гостиную.

Там есть еще две двери. Одна железная, с окошком на уровне головы. За окошком видна темнота. На двери кнопка со стрелкой, но, когда Эмори нажимает на нее, ничего не происходит.

Другая дверь ведет в спальню, точную копию комнаты Ниемы в общежитии. Такая же узкая кровать, шкаф для одежды и высокий книжный стеллаж, только здесь полупустой. «Наверное, они в деревне», – думает Эмори, вспоминая полку с детективами.

На письменном столе раскрыта Библия. Тонкие страницы с загнутыми уголками озадачивают Эмори своим архаичным языком и странной системой нумерации.

Она вспоминает, что видела такую же книгу в бункере Гефеста, и у Ниемы в общежитии был еще экземпляр. «Значит, в этой книге есть для них что-то важное», – думает Эмори, хотя и не понимает, что именно.

Она отодвигает книгу в сторону, открывает один за другим ящики, находит ручки, бумагу и фотоальбом со снимками Ниемы и Сета, сделанными в разное время в разных живописных местах острова. Перелистывая страницы, Эмори видит отца, каким он был двадцать лет назад. На этих снимках у него прямая спина, он почти везде улыбается, даже смеется.

– Какой у него счастливый вид, – бормочет она, возвращаясь к первой фотографии.

Сет с Ниемой взбираются на вулкан. На голове у Сета гигантский лист какого-то растения вместо шляпы, и он чему-то смеется. Вот они в лесу. Страница за страницей, воспоминание за воспоминанием. Она никогда не видела своего отца таким радостным и жалеет об этом. Смерть матери отравила несчастьем сначала его жизнь, а затем ее.

Листая альбом, Эмори удивляется тому, что ее отец, оказывается, облазил остров вдоль и поперек. Сама она путешествовала по нему только в чужих воспоминаниях, но ей хватает и этого, чтобы понять, где сделаны снимки. Вот это, например, снято в старой оливковой роще на юге. Здесь восточный залив, а тут… Эмори хмурится, вынимает фотографию из прозрачного кармашка и подносит к свету, чтобы лучше разглядеть пейзаж.

– Не может быть, – вырывается у нее.

Посмотрев на фото еще минуту, она чувствует, как крепнут ее подозрения.

Она идет со снимком на кухню и кладет его на стол перед отцом.

– Что ты здесь видишь? – спрашивает она его.

Он переводит смущенный взгляд с Эмори на снимок и слегка улыбается, узнав себя в молодости.

– Себя двадцать лет назад, – говорит он, постукивая по фотографии пальцем.

– Ты знаешь, где это снято?

Он глядит на снимок внимательно. На нем он сам, стоит в поле с таким выражением лица, какое бывает у человека, который восклицает: «А вот и я!» За его спиной – озеро, слева от него – рощица.

– Я был тогда учеником, так что это могло быть снято где угодно, – говорит он, теребя фотографию. – Тея заставляла нас везде таскать с собой этот жуткий фотоаппарат, который разваливался, стоило кому-нибудь нажать на спуск. Половину всего времени в экспедиции мы только и делали, что собирали его из кусков.

– Значит, ты не знаешь наверняка, где сделан этот снимок, – мрачно подытоживает Эмори.

– Эмори, я даже не помню, когда он был сделан.

– Точно не помнишь, папа? Вспомни, это очень важно.

– Эмори, – почти рычит он, теряя самообладание, – я не знаю, где сделано это фото. Что ты ко мне пристала?

– А то, – говорит Эмори и тычет пальцем в озеро у отца за спиной.

– Ну вода, и что с того?

– Это озеро, папа. Виден другой берег. А сколько озер у нас на острове?

Он морщит лоб, вспоминая, и вдруг ошарашенно вытаращивает глаза. Он понял.

– Ни одного, – шепчет он.

– Вот именно, ни одного, – подтверждает Эмори. – Эта фотография сделана не на острове, и есть большая вероятность, что из-за нее тебя убьют.

62

Пересекая поле смертоносных цветов, Эмори, Клара и Сет направляются к опушке леса, где их поджидают Гефест и Тея. Старейшины вышли с маяка раньше их, и потому семья торопится.

Сет идет вперед размеренным шагом, держа за руку Клару. Сзади плетется Эмори, придавленная чувством вины. Она не произнесла ни слова с тех пор, как показала отцу фотографию и объяснила ему тайну, которую скрывала от всех Ниема.

Ему кажется, дочь хочет, чтобы он спорил с ней, отговаривал ее от задуманного. Судя по выражению надежды на ее лице, для этого не потребовалось бы много слов. Но он без возражений принял ее план. Все иллюзии касательно старейшин умерли, но, если у него в голове хранится информация, которая может помочь деревне, он с радостью поделится.

Погибнуть, служа другим, всегда будет для него предпочтительнее, чем сохранить жизнь, служа только себе.

Тем временем поднимается ветер, и на их одежде появляются первые брызги дождя.

Они уже почти дошли до опушки, когда Сет вдруг останавливается и протягивает руку Эмори.

– Подожди, – говорит он хрипло. – Завтра я могу умереть, похорон не будет, так что давай простимся на всякий случай.

– Папа…

– Помолчи, Эмори, сделай милость, – раздражается он. – Хоть раз в жизни дай мне выговориться, дай мне сказать все до конца. – Он стискивает пальцы дочери, переводя взгляд с нее на внучку. – Сам я не боюсь умереть, но меня всегда пугала смерть других. Твоей мамы, Матиса, твоя или Клары.

Полсекунды он выдерживает их пристальный взгляд, потом отводит глаза.

Дождь усиливается, он хлещет по сухой земле, пропитывает их одежду.

– Я совершил много ошибок, за которые мне уже поздно просить прощения. Но я хочу, чтобы вы знали: я горжусь вами обеими.

Его взгляд останавливается на Эмори, которая смотрит на него сквозь слезы.

– Я никогда не мог найти нужных слов, когда это было необходимо, но, пожалуйста, запомни: что бы ни случилось, это не твоя вина, – твердо говорит он. – Если мне суждено умереть, это не потому, что ты чего-то не сделала. С самого начала все было против тебя, и посмотри, чего ты достигла. Никто, даже Ниема, не смог бы добиться столь многого.

И Сет крепко обнимает сначала дочь, потом Клару.

– Ты что, нашла там что-то важное? – спрашивает, подходя к ним, Тея.

Эмори протягивает старейшине фотографию; ей явно тошно и от снимка, и от того, к чему он ее принуждает.

Тея выхватывает у нее фото и бегло просматривает его, раздраженная тем, что снова оказалась на шаг позади.

– Это твой отец, – говорит она. – Когда-то он был моим учеником.

– Посмотри внимательно, – говорит Клара.

Тея снова возвращается к фотографии. Ее глаза бегают, она не знает, что искать, но спрашивать не хочет, чтобы не доставлять Эмори удовольствие признанием своей слабости. Девяносто лет она держала при себе секреты этого острова, раздавая их по своей прихоти, как милостыню. После такого оказаться в роли просителя для нее все равно что почувствовать себя собакой, которой велели искать палку.

– Это озеро, – говорит она, и ее осеняет. – Сет снят не здесь, не на острове.

«Пожалуйста, не спрашивай больше ни о чем», – в отчаянии думает Эмори.

Она бы не стала показывать Тее снимок, если бы туман не был так близко; но, если способ выбраться с этого острова существует, старейшины должны его знать. Может быть, у них есть информация, которая будет полезна всем.

– И тумана на фото тоже нет, – говорит Эмори, чтобы занять внимание Теи. – Ниема ошибалась. Туман не покрывает всю планету.

– Ниема не ошибалась, – злобно бросает Тея. – Она лгала. Точно так же, как лгала про Блэкхит.

Она пристально смотрит на горизонт, пытаясь представить себе леса, холмы и рощицы на другой стороне моря, ждущие, когда их заселят вновь. Животных там, конечно, не осталось, а Блэкхит на что? Люди начнут все сначала или восстановят по имеющимся в архивах образцам ДНК.

У Теи кружится голова от перспективы неограниченного творчества, и она возвращает снимок Эмори, даже не взглянув на него.

Сердце Эмори трепещет, ее наполняет надежда.

Кажется, Тея не поняла. Не заметила очевидного.

Эмори тянется к фотографии, но тут лицо Теи темнеет.

«Нет, – думает Эмори. – Пожалуйста, нет».

– А кто это снимал? – спрашивает Тея. – Сет стоит в центре кадра. Он просто не успел бы добежать туда, если бы снимал сам – у фотоаппарата не работает таймер.

Эмори съеживается, побежденная.

– Я не знаю, – говорит она тихо.

– Все ты знаешь, – вмешивается Сет. – Я не позволю тебе лгать ради меня. Не в таком важном деле. – Он вскидывает подбородок. – Эмори думает, что снимала моя жена, Джудит. Ты всегда отправляла нас в экспедиции вместе. Вряд ли это был кто-то другой.

Тея смахивает с шортов кузнечика, пытаясь скрыть тот факт, что она совершенно забыла о Джудит.

– Но ты не помнишь, как это было снято, да? – спрашивает она многозначительно.

– Нет, не помню, – признается он.

– Ниема не хотела, чтобы кто-нибудь знал, что остров можно покинуть, поэтому она приказала Аби стереть вам обоим память. – Тея понижает голос, в нем слышна жалость. – Ты пережил процедуру, а твоя жена – нет.

Сет кивает, задыхаясь. Он все еще пытается понять, как та, кого он считал своим лучшим другом, могла совершить такой страшный поступок, а потом спокойно жить с ним рядом еще двадцать лет. Единственный раз она проявила что-то похожее на угрызения прошлой ночью, в лодке, когда он вез ее на маяк. Ни с того ни с сего вспомнила Джудит. Неужели в ней все же проснулась совесть?

Гефест шагнул вперед, опустив голову, чтобы заглянуть в глаза Эмори.

– И у тебя, и у твоего отца был мотив для убийства моей матери.

Брызги его слюны попали ей на щеки, а Сета затошнило от ликования в голосе старейшины.

Кто-то вот-вот умрет, а его не волнует ничего, кроме собственной правоты.

– Мотив был не только у нас, но и у вас, – парирует Эмори. – Ниема была настоящий мастер причинять боль другим.

Тея трогает Гефеста за плечо, привлекая его внимание.

– Сколько времени тебе нужно, чтобы починить экстрактор? – спрашивает она.

– Нет! – вскрикивает Клара, делая шаг к ним и умоляюще протягивая руку.

– Это наша единственная надежда, – твердо говорит Тея. – Нельзя пренебрегать ею, пока остров в опасности.

– Дедушка не мог знать, что случилось с его женой, – возражает Клара.

Тея приподнимает бровь – с этим она согласна.

– У твоей матери есть ответ на этот вопрос, – говорит Сет. Благородство не позволяет ему молчать в таком деле.

– Какой же?

– Его зовут Адиль, – говорит Эмори, пораженная честностью отца. – Он намекал на это, когда я говорила с ним ночью. Я думаю, он рассказал все моему деду, Матису, перед его смертью. Наверное, надеялся, что он передаст все Сету, но Матис промолчал, а его кристалл памяти украли до того, как мы смогли его просмотреть. Никто так ничего и не узнал.

– Скорее всего, это дело рук Ниемы, – говорит Тея. – Аби все ей рассказала. Она не могла допустить, чтобы такая информация выплыла наружу.

– Мы знаем, что Адиль был на причале у маяка и ждал Ниему, – продолжает Эмори. – Есть вероятность, что он говорил с моим отцом, пока она была на маяке.

– Для меня это звучит как мотив убийства, – торжествует Тея. – Сет, мы должны знать, ты ли убил Ниему, а экстрактор памяти точно скажет нам, да или нет.

– Но теперь мы знаем, что с острова есть выход, – умоляет Клара. – Если мы попросим всех начать поиски…

– Это нас не спасет, – говорит Тея, тыча ей фотографию в нос. – До того, как Ниема заперла Блэкхит, я придумала специальный костюм, защищающий от тумана. Мне нужен был еще примерно год, чтобы довести его до ума, но я не успела. Наверное, Ниема закончила мой прототип. Я сделала их три штуки, и они лежат в Блэкхите. Только благодаря им твои дед и бабка могли выбраться с острова.

– Не знаю точно, какой ущерб причинила экстрактору Эмори, – размышляет Гефест вслух, не обращая внимания на мольбу Клары, – но гарантирую, что к рассвету он заработает.

Тея перехватывает отчаянный взгляд Эмори.

– Именно столько времени у тебя есть, чтобы доказать невиновность отца, – холодно говорит она. – Если это не остановит туман, вы обе наденете экстрактор следом за ним. Кто знает, может быть, вы все же поможете мне раскрыть это убийство.

63

Эмори одна входит в сад кальдеры, куда два часа добиралась по козьей тропе, в кромешной темноте.

Сет и Клара остались на маяке. Комендантский час давно начался, но старейшины отказались позволить им бодрствовать, как они ни просили. Эмори считает, что это назло, но она не слишком противилась такому решению.

Дело в том, что сегодня вечером она предпочитает быть одна. Ей предстоит опасное дело, и она рада, что ее семья далеко.

Эмори идет по саду, с изумлением озираясь.

С купола струится лунный свет, в темноте подлеска кружат тысячи светлячков, порхают биолюминесцентные бабочки, оставляя за собой фиолетовые и розовые следы. Ничего более прекрасного и таинственного она не видела никогда в жизни. Подумать только, что все это создали такие люди, как Тея и Гефест!

Эмори прикусывает губу, пытаясь представить, какие чувства рождало все это у Ниемы. Там, на маяке, Тея сказала, что она хотела контролировать людей так же, как контролировала жителей деревни, поскольку боялась того, что они могут натворить, если их выпустить из Блэкхита.

– Контроль, – бормочет Эмори.

Это слово было в письме, которое Ниема написала Гефесту в ночь своей смерти. Оригинал письма Эмори оставила у себя в общежитии, но она читала его столько раз, что помнит дословно.

Мой дорогой мальчик!

Я знаю, ты будешь огорчен и сочтешь мое решение предательством.

Ты, наверное, считаешь, что я подвела тебя, когда просила о многом, а…

Потом шел пропуск, а потом карандашная вставка, которую сделала Эмори: «раз я не могу контролировать… лучше… удерживать… Аби хотела… не смогла убить».

И цифры на обороте: «5:5?».

Ниема проводила безнадежный эксперимент по контролю над людьми и ради него лишила жизни тринадцать человек. Правда, в письме просматривался намек на то, что она отказалась от первоначального замысла, предпочтя удерживать их в стазис-капсулах. Об этом ли предательстве она говорила в письме? Неужели Ниема решила навсегда запереть их в Блэкхите?

В подлеске раздаются шаги, трещат ветки.

Эмори отводит одну ветку и видит жителей деревни. Мачете и топорами они вырубают подлесок, расчищая участок земли под ферму. Глаза у них закрыты, лица в грязи, руки и ноги в царапинах от колючек, они тяжело дышат от напряжения, о котором не подозревают.

«Может, пусть лучше бы нас поглотил туман», – думает Эмори.

Когда она выходит на платформу канатной дороги, ее ноги стерты до крови, а мышцы гудят от усталости. Тем не менее Эмори дергает за рычаг управления и запрыгивает в отъезжающую кабинку.

В небе над островом вырастают гигантские деревья электрических разрядов, гром эхом отскакивает от вулкана. В море видны лодки с фонарями на носах – крошечные точки света в бескрайней черноте.

– Куда они? – спрашивает Эмори.

– Тея велела забрать оборудование с маяка, – отвечаю я.

Раскачиваясь на ветру и скрипя канатами, кабина подъезжает к темной деревне. Свет горит только в одном месте – в лаборатории Теи.

В ту ночь Тея сама отправилась к маяку на лодке, но Эмори до сих пор не знает зачем, и ни одна из ее теорий этого не объясняет.

Это не единственный вопрос, который не дает ей покоя. Их множество.

Зачем Ниема потратила время и силы на активизацию защиты, если все равно собиралась покинуть маяк и вернуться в деревню? Что случилось с ней после того, как ее ударили ножом? Что за уравнения Бен пишет в пыли, и настолько упорно? И зачем они вчера потащились пешком в Блэкхит, волоча за собой тележку?

Кабинка, судорожно вздрогнув, останавливается, и Эмори вываливается наружу, оттягивая пропотевшую одежду от своего тела и пытаясь обмахиваться ей.

– Который час?

– Двадцать два шестнадцать, – отвечаю я.

В полночь ее ждет Гефест, с ключом от Блэкхита. В последний раз она видела его в руках Адиля – тот катал его между пальцами, когда обвинял Тею в убийстве Ниемы. Он обращался с ключом небрежно, как с безделушкой, и Эмори в голову не пришло поинтересоваться, что это за штука такая.

Под проливным дождем она плетется к общежитию, где поднимается в комнату Магдалины.

Эмори надеется, что, когда она объяснит Адилю свой план, он отдаст ей ключ.

Ей просто нужно слегка подтолкнуть Гефеста к разговору. Он – последний фрагмент этой головоломки, но, если она не будет с ним осторожна, то умрет раньше, чем туман сомкнется над островом.

64

Эмори глядит в щель между ставнями, высматривая во дворе Адиля, но его нигде не видно.

– Он не придет, – говорит она, пытаясь скрыть свое разочарование. – Хотя почему бы ему и не прийти? Который час, Аби?

– Двадцать два сорок два, – отвечаю я.

Эмори замечает огонек – он мелькает в проеме ворот и тут же исчезает среди дождя. В темноте не разглядеть, кто его держит, но идет он явно в сторону ферм.

Эмори выбегает из общежития.

Мокрая, запыхавшаяся, Эмори поднимает фонарь, чтобы осветить себе дорогу.

Время от времени впереди мерцает огонек, который привел ее сюда, но дождь льет как из ведра, мешая смотреть.

Она не отдыхала с тех пор, как покинула деревню, и теперь лишь мельком бросает взгляд на хижину слева от себя и сломанную тележку справа. Ей кажется, что прошла вечность с тех пор, как она пришла сюда по своим следам и нашла на заднем дворе деревянную птичку Клары.

Ниема послала ее, Сета и Клару сюда в ту ночь, когда ее убили. Наверное, она дала им ключ от Блэкхита, но как он потом оказался у Адиля? И, что еще важнее, зачем было Ниеме раскрывать свою сокровенную тайну им троим?

Эмори переходит ручей вброд, не сбавляя скорости, и теряет сандалию, поскользнувшись на камне. Конечно, надо было переобуться перед уходом, но она боялась потерять огонек из виду.

Чертыхаясь, она выуживает из воды сандалию и, прихрамывая, огибает дряхлое оливковое дерево на холме, в ветках которого запуталась рваная луна.

Дверь в Блэкхит открыта, квадрат флуоресцентного света словно врезан в темноту.

Пульс Эмори учащается, когда она входит в длинный туннель, уходящий глубоко под землю. Ей хочется позвать Джека.

Ничего подобного Эмори не видела за всю свою жизнь. Идеально гладкий плавный изгиб стен, бетонный пол, в потолке – ленточные светильники. Какие же технологии нужны, чтобы выстроить такое под землей, а главное, зачем? Кому понадобилось такое обширное пространство вдали от солнечного света?

Туннель оказался таким длинным, что, когда Эмори добралась до первого перекрестка, дверь, сквозь которую она вошла, растаяла во тьме у нее за спиной. На перекрестке обнаруживается склад провизии: ящики с овощами, мешки с семенами, коробки с инструментами.

Эмори окидывает их беглым взглядом.

Их куда больше, чем они нашли вчера наверху, в кальдере, но зачем они здесь? Перед смертью Ниема успела продиктовать Сету схему, может быть, она же организовала и вывоз продуктов? Если она знала, что в саду кальдеры хватит места не всем, возможно, решила перевезти половину деревни сюда. Но если так, почему на вулкане так мало припасов? Их хватит половине деревни максимум на месяц.

Влево и вправо от нее уходят еще туннели, недалеко валяется перевернутая тележка уборщика, бутылки, которые на ней везли, побились.

Взволнованная Эмори сворачивает в правый коридор, и при каждом шаге у нее над головой вспыхивает свет. Коридор слева уже освещен, значит человек с фонарем, скорее всего, пошел туда.

Дрожа от волнения, Эмори медленно идет вперед, обхватив себя руками, чтобы не замерзнуть. В подземелье очень холодно, воздух разреженный и чистый. И нет тех запахов, к которым она привыкла на острове. Не пахнет сосной и магнолией. Тимьяном. Солеными морскими брызгами. Даже потом и затхлостью не пахнет.

Часть потолочных ламп мигает, то включаясь, то выключаясь, системы фильтрации воздуха взвизгивают и внезапно останавливаются. У Эмори такое чувство, как будто она оказалась в брюхе умирающего зверя.

По обе стороны коридора она видит распахнутые двери: перевернутые стулья и опрокинутые экраны свидетельствуют о спешке, с которой люди покидали это место. На столах остались брошенные чашки и рамки с фото – на них чьи-то родные и близкие счастливыми глазами смотрят на давно опустевшие комнаты.

Эмори не понимает, как люди могли работать в подземелье. Здесь так мрачно, что ее душа как будто меняет цвет, впитывая темноту.

Свернув на очередном перекрестке за угол, она видит на стене большую металлическую карту Блэкхита. Оказывается, вся восточная половина острова изрыта сотнями миль подземных коридоров, которые тянутся от места, где она вошла, до самого маяка. Даже странно, что вулкан еще стоит, так мало земли оставлено ему для опоры.

Входов в подземелье на острове оказывается около дюжины, ее вход указан как восьмой. На маяке есть вход с лифтом. Наверное, это и была та запертая дверь, которую она видела в гостиной Ниемы. Если Эмори и надеялась встретить Джека, когда входила сюда, теперь эта надежда быстро улетучивается: даже если бы они обшаривали эти подземные закоулки всей деревней, им и недели не хватило бы, чтобы его найти.

Она слышит голоса: несколько слов долетают до нее, прорвавшись сквозь вой воздушных фильтров.

Выглянув из-за угла, она видит Адиля и Тею, которые разговаривают в конце длинного коридора. Старейшина тоже промокла до нитки, в руке у нее фонарь – на его свет, видимо, и шла Эмори. Она напрягает слух, пытаясь расслышать, о чем они говорят, но вокруг слишком шумно.

Что бы они ни обсуждали, говорят они, кажется, по-дружески. Как же так? Ведь Адиль твердил, что ненавидит старейшин. Грозился убить их при первой же возможности. А теперь сотрудничает с Теей?

Еще секунда, и невероятная парочка расходится в разные стороны.

Чтобы выпросить у Адиля ключ, который надо отдать Гефесту, Эмори бесшумно крадется за Адилем и вдруг оказывается в полуразрушенном коридоре.

Потолок здесь частично упал, стены осыпались, обнажив землю. Из пола торчат колючие корни, с вентиляционных отверстий на потолке свисает листва, в ней порхают какие-то птицы с длинными клювами. Девять оленей пасутся, поедая сорняки, растущие вдоль стен. Олени очень светлые, почти белесые, и мелкие. Странно, на поверхности Эмори никогда не встречала таких. К тому же там они ночью спят, но здесь у них, кажется, изменились привычки.

«Вот Джеку было бы интересно посмотреть, – думает она. – Как бы они ему понравились».

Зато Адиль проходит мимо оленей, даже не оглядываясь, хотя те поднимают глаза и поводят ушами при его приближении. Он сворачивает направо и исчезает за углом.

Эмори сворачивает за ним, проходит поворот за поворотом, лабораторию за лабораторией, а они все не кончаются. За стеклянными стенами видны чудеса; приборы, созданные для того, чтобы исследовать вселенную вплоть до самых дальних уголков, а потом разобрать ее на части и пересобрать заново.

– Это наноразмерный преобразователь, – объясняю я. – Вот квантовая сеть. Здесь портативный коллайдер элементарных частиц, рядом с ним – генераторы элементов.

Я умолкаю, понимая, что Эмори больше не слышит меня. Посреди коридора, на самом виду, стоит птичка Клары.

Эмори поднимает ее и видит в конце коридора другую. Ее дочь явно старалась оставить след.

Шаги Адиля отдаляются, но птицы кажутся ей сейчас важнее. Они могут объяснить, зачем они приходили сюда в ночь смерти Ниемы.

Эмори берет вторую птичку и озирается в поисках следующей. Коридоры здесь такие длинные, что ей приходится немного пройти сначала в одну сторону, потом в другую, прежде чем она находит то, что ищет.

Новые повороты и новые деревянные птицы. Снова лаборатории и кабинеты. Спортзал, полный тренажеров такой сложности, что в них и не разобраться никогда.

И вдруг среди всего этого таинственного великолепия Эмори слышит грохот отбойного молотка и скрежет металла.

Она идет на шум, уже не подбирая птиц.

Звуки несутся из небольшого помещения, которое когда-то использовалось как склад. Но теперь все коробки вынесены оттуда в коридор, и, чтобы пройти, Эмори приходится протискиваться мимо них боком.

Заглянув в дверь, она видит пятерых жителей деревни, которые долбят каменистый грунт, орудуя отбойными молотками и топорами. Похоже, сначала им пришлось разбить бетон, потому что пол завален грудами щебня, а их лица в пыли.

Как и у тех, кого она видела в саду кальдеры, глаза у них закрыты. Значит, они спят.

– Артур! – вскрикивает Эмори.

Артур был учеником, который утонул вместе Джеком. Сердце Эмори подпрыгивает, надежда вытесняет все разумные мысли.

Она мечется от одного к другому, видит Тасмин и Кико, Рэйко и…

– Джек! – восклицает она, радостно стискивая мужа в объятиях.

Но Джек не реагирует. Он вонзил в стену молоток и застыл, как статуя, хотя из-под сверла в него фонтаном летит земля вперемешку с острыми камешками. Джек сильно исхудал, руки – сплошные сухожилия, натянутые на кости. Эмори не помнит его таким. У него изможденное лицо, седые волосы.

– Отпусти его, Аби! – требует она и выключает отбойный молоток, но Джек тут же включает его снова.

– Я не могу. Ниема оставила мне четкие инструкции.

– Ниемы больше нет, – говорит Эмори, беспомощно переводя взгляд на мужа. – Ты не обязан этим заниматься.

– Она не приказывала мне прекратить работу, – говорю я. – Я должна выполнять любые ее указания, пока она не отменит их.

– Ты хочешь сказать, что Джек здесь навсегда?

– Боюсь, что так, Эмори.

65

Эмори сидит на полу, скрестив ноги, и смотрит в лицо спящего мужа. Она долго плакала, когда нашла его, но все же смогла утешить себя тем, что он жив.

– Я вытащу тебя отсюда, – твердит она Джеку. – Я тебя здесь не оставлю.

Это обещание, данное самой себе, ненадолго поднимает ей настроение, хотя она знает, что это все пустое. Туман близок, и, даже если ей удастся его остановить, она понятия не имеет, как освободить мужа от моего контроля.

– Жаль, что мы не можем поговорить. Я бы рассказала тебе все, что творится у нас, а ты бы пошутил или вспомнил какой-нибудь посторонний факт, – говорит она с печальной усмешкой и добавляет: – Я скучала по тебе каждый день.

Пока Эмори вытирает слезы, ей попадает соринка в глаз. Вытащив ее, она разглядывает ее и понимает, что это сгусток желтой пыльцы. Она на рубашке Джека и в волосах.

Клара, Хуэй и Тея были перепачканы такой же желтой субстанцией, когда приехали из кальдеры в день смерти Ниемы. А вдруг Джек был там в то же время, что и они?

И Хуэй увидела его там?

Это объяснило бы, почему она так странно вела себя с Кларой. Хуэй узнала, что отец ее лучшей подруги жив, но не могла ничего сказать – ей запретили. Немудрено, что она весь день сторонилась Клары.

Тут в помещение вваливается Адиль: его рука прижата к животу, между пальцами течет кровь. У него подгибаются колени, и он падает на бетонный пол, раскинув ноги.

– Адиль! – вскрикивает Эмори и бросается к нему.

Он дышит неглубоко и часто. Его ударили ножом.

– Что случилось? – спрашивает она, хочет взглянуть на рану, но он мотает головой.

– В кармане, – стонет он, с трудом выталкивая слова.

Порывшись в его карманах, она находит ключ от Блэкхита и схему, похожую на ту, которая была у Сета, когда он проснулся.

– Карта, – объясняет Адиль, закашливается и сплевывает кровь. – Ты не можешь… Ниема… убийца… – Он отчаянно трясет головой, хватая ее за руку. – Не… ищи…

Эмори смотрит на карту и ничего не понимает.

– Кого не искать? Убийцу Ниемы? Что ты знаешь?

Он стучит по карте.

– Ищи… – Он оседает, силы покидают его. – Тея будет… Тея… убей…

Его голова запрокидывается, тело неподвижно застывает.

Вскочив, Эмори бросает отчаянный взгляд на комнату, на Джека, но страх в голосе Адиля заразил ее. О чем бы он ни просил ее перед смертью, это наверняка важно.

Она заглядывает в карту и только теперь, оказавшись в Блэкхите, понимает, что в ней к чему. Цифры – это здешние перекрестки, а линии – коридоры. Значит, Адиль и Сет чертили каждый свою карту со слов Ниемы, пока она умирала. Сет вырвал страницу из альбома Магдалины и писал на ней, вот как ее рисунок оказался у него в кармане.

Куда бы ни направил ее сейчас Адиль, это наверняка то же самое место, куда Ниема отправляла их в ночь своего убийства.

На пороге комнаты Эмори разворачивается и идет к Адилю. Он был в центре всего с самого начала. Он – сам по себе улика.

Опустившись на колени, она быстро обшаривает его одежду, стараясь не обращать внимания на вонь его немытого тела, но ничего не находит. Тогда она снимает с него ботинки и в правом каблуке обнаруживает тайник, а в нем – восемь фрагментов кристалла памяти.

Она достает один фрагмент, разглядывает его. Значит, это Адиль разбил кристалл Ниемы. Выходит, он был рядом с ней, когда она умирала.

Довольная тем, что нашла столько полезного, Эмори углубляется в лабиринт Блэкхита, следуя полученной карте, но каждый шаг вызывает у нее замешательство. За стеклянной стеной она видит больницу, полную коек, расходных материалов и ярких дисплеев с частями человеческой анатомии. На столах лежат невскрытые упаковки со стерильными бинтами, шприцы и еще какие-то странные штучки. В глубине комнаты стоят огромные аппараты, явно предназначенные для того, чтобы в них входить: к ним ведут ступеньки, а внутри видны датчики на шарнирных штангах, готовые к установке на место. Все сложное, чужое и невероятное в своем совершенстве. Глядя на это, Эмори просто не может поверить, что в старом мире кто-то вообще умирал.

Она проходит мимо кафетерия, такого огромного, что вся ее деревня поместилась бы в одном его уголке. Кухня кафетерия была бы совсем новенькой, если бы не толстый слой пыли везде, а уж приспособления для готовки там такие, о которых Эмори и не подозревала никогда. Из кранов течет чистая вода, в шкафах стоят тарелки, чашки и столовые приборы из блестящего металла, а не из дерева или хрупкой глины.

Есть в подземелье и огромные, удобные спальни, с мягкими пружинистыми матрасами и отдельной ванной в каждой. Эмори открывает кран, и из него течет горячая вода.

Ерунда какая-то! Зачем было запирать все это? Каждый день жизни в деревне тяжек. Жители сами выращивают себе еду, а воду берут из подземного источника. Плохая зима означает нормирование потребления, плохой урожай – гибель. Не проходят и месяца, чтобы кто-нибудь из жителей деревни не получил травму, не говоря уже о сезонных болезнях, которые периодически поражают всех. Будь у них доступ к оборудованию здесь, внизу, скольких ее друзей можно было бы спасти?

– Ниема хранила все это для людей, – говорю я. – Они куда более хрупкие, чем твой народ.

– И куда более ценные, – добавляет Эмори сердито. – Таких, как я, вы всегда можете вырастить столько, сколько нужно, так ведь?

– Так, – соглашаюсь я.

Карта приводит Эмори в «ремонтный отсек», где она находит Хуэй, мирно спящую на кровати, а рядом с ней – птичку Клары. С Хуэй сняли окровавленную одежду, обнажив страшную колотую рану высоко на груди, между левой и правой ключицами. Мерцающий красный луч, падающий откуда-то с потолка, медленно сращивает раздробленные кости и рваную плоть.

Эмори подбегает к кровати и хватает девушку за руку.

– Хуэй, – зовет она. – Хуэй.

Веки девушки дрожат, но и только. Ее бледная кожа покрыта испариной, дыхание поверхностное. «Вот зачем Ниема послала нас сюда», – понимает Эмори.

Хуэй ранили так серьезно, что спасти ее могло лишь оборудование Блэкхита. Ниема объяснила Сету, как найти эту комнату, дала ключ. Они погрузили Хуэй в тележку и повезли сюда, но возле хижины Адиля тележка сломалась.

– Ниема так хотела тебя спасти, – бормочет Эмори. – Но почему? Девяносто лет она спокойно смотрела, как мы умираем, и пальцем не пошевелила. Что в тебе такого особенного?

Что бы это ни было, Ниема, должно быть, поручила Адилю присматривать за Хуэй после того, как всем стерли память. Поэтому у него был ключ. Поэтому он пришел сюда сегодня. Но почему с ним пришла Тея?

Эмори вздрагивает, заслышав эхо далеких шагов. Тея!

Она подбегает к другой двери, заглядывает в нее и видит второй отсек, точную копию этого. Пульс у Хуэй слабый, слишком слабый, чтобы таскать ее туда-сюда, но выбора нет.

Эмори с сомнением смотрит на красный луч.

– Как мне вытащить ее отсюда?

– Просто вынь Хуэй из-под луча, и аппарат выключится автоматически, – говорю я.

Эмори берет Хуэй на руки и несет в соседний отсек. Едва за ними закрывается дверь, как в покинутое ими помещение входит Тея.

Воспользовавшись тем, что дверь за Теей закрылась, Эмори выскальзывает со своей ношей в коридор, вбегает в смотровую напротив, укладывает Хуэй на кушетку и быстро опускает жалюзи на прозрачной стене.

Едва закончив, она слышит громкий треск, а за ним – гневный крик в отсеке напротив.

Эмори опускается на четвереньки и, почти не дыша, заползает под кушетку.

Почему Тея хочет причинить вред Хуэй?

Эмори давит большими пальцами на глаза, напрягая мозг, собирая воедино все, что она знает.

– Погоди-ка… – мысленно произносит она. – В тот день, когда Клара обнаружила, что Хуэй пропала, ты сказала нам, что она отключена от твоего… как его там?

– Митохондриальной сети, – поясняю я. – Это побочный эффект лекарств, которые сейчас находятся в ее организме.

Глаза Эмори расширяются от догадки:

– То есть тебя нет в ее голове?

– Верно.

– Значит, ты не могла стереть ей память. – Эмори с изумлением смотрит на Хуэй. – Она точно знает, что произошло в ту ночь. Вот почему Тея ее ищет. Ей нужно убрать единственного свидетеля убийства Ниемы!

66

Часы показывают чуть больше двух часов ночи, когда Тея отталкивает лодку от причала под маяком. Каждый сантиметр свободного пространства лодки заполнен съестным. Теперь, когда Блэкхит снова открыт, до пристани легко добраться, минуя деревню, а это как раз на руку Тее, потому что она не хочет встречаться с Гефестом.

Она уверенно гребет по темной воде, в которой отражаются луна и звезды. Ноют натертые ладони, но Тея не обращает внимания на боль. Все ее мысли сосредоточены на резонансном костюме, который лежит на скамье за ней.

Он ждал в ее лаборатории, там, где она оставила его сорок лет назад, и дождался. Сет и его жена могли выбраться с острова только с его помощью. Вдруг Тее приходит в голову мысль, уж не спрятала ли Ниема где-нибудь авиахоппер или, может, вырыла секретный туннель под водой? Но нет, вряд ли. Такая работа требует много свободных ресурсов, а их на острове не было с тех пор, как наступил апокалипсис.

Приближаясь к краю света, она обнаруживает, что море кишит мертвыми птицами, рыбой, тюленями, дельфинами и черепахами. Вонь стоит такая, что нечем дышать.

Проталкивая лодку сквозь мешанину гниющей плоти, она оглядывается через плечо на туман. Насекомые ярко вспыхивают, плавая внутри стены из дыма, словно нейроны, возбуждающиеся в мозгу. Тея на миг застывает, завороженная этим зрелищем. Странно, как нечто настолько страшное может быть таким красивым.

– Пожалуйста, не делай этого, – говорю я Тее в четырнадцатый раз с тех пор, как эта безрассудная, отчаянная идея впервые пришла ей в голову.

– Я убила Ниему, – просто отвечает она. – Это мой ноготь торчал в ее щеке, а на моей футболке была ее кровь. – И она так стискивает весла, что костяшки ее пальцев становятся белыми. – Все, что мне было нужно от жизни, осталось в Блэкхите, а Ниема закрыла его от меня. Она заперла меня на этом острове против моей воли, разлучив с сестрой. Эмори права. Когда я все узнала, я проломила ей череп. Я знаю, что это сделала я.

Подойдя к туману на расстояние вытянутой руки, Тея бросает за борт якорь и натягивает резонансный костюм прямо поверх одежды. Костюм скрывает ее с головы до ног, лицо закрывает плексигласовый экран с хорошим обзором.

– Это самоубийство, – говорю я. – Должен быть другой путь.

– Другой путь – заставить Хуэй замолчать раньше, чем она расскажет Гефесту, что это я убила его мать, но он оказался мне недоступным. Гефест узнает, что я натворила, и убьет меня, – в ужасе отвечает она.

– Он тебя любит.

– Он меня просто не увидит. Ты же знаешь, какие у него бывают приступы ярости. Он просто затопчет меня до смерти, как того стервятника, и все.

Встав на нос лодки, она вытягивается вперед так, что кончики ее пальцев оказываются всего в паре дюймов от смертоносного тумана. Светящиеся насекомые стекаются к ней и выстраиваются в фигуру, похожую на ее растопыренную ладонь.

На запястье костюма есть маленький черный дисплей, и Тея включает его нажатием. Начинается диагностика целостности и работоспособности системы, на дисплее мелькают символы.

– Будущее создается прямо сейчас, – говорю я. – Каждая жизнь имеет значение. Если ты умрешь, некому будет следить за капсулами, которые выращивают жителей деревни. Ты обречешь их на вымирание.

– Пусть вымирают, мне-то что.

– А как же Элли?

– В Блэкхите с ней ничего не случится. Когда остров затянет туманом, у Гефеста не будет выбора, кроме как укрыться в саду кальдеры. И тогда я смогу приходить и уходить, когда захочу.

– Пожалуйста, Тея…

– Хватит разговоров, Аби. Я наконец-то покидаю остров. Даже если ради этого мне пришлось убить Ниему, все равно это удачная сделка.

На проверку костюма уходит тридцать секунд. Раздается треск, материал чуть заметно твердеет. Светящиеся насекомые, которые до этого имитировали ее руку, мерцают и гаснут, опускаясь в воду.

– Работает, – торжествующе восклицает Тея.

Дрожь возбуждения пробегает по ее телу; она трепещет, предвкушая победу, хотя сама еще не вступила в бой.

Перейдя на корму, Тея выбирает якорь, садится на весла и плывет вперед.

В туман погружается сначала нос, потом передняя скамья. Наконец, там же оказывается и сама Тея. Удивленно озираясь, она выдыхает:

– Как здесь красиво.

Изнутри туман похож на мерцающее скопление золотистых звезд. Между насекомыми, которых притягивает Тея, и отпугивающим их полем костюма потрескивает электричество.

– Он работает! – кричит она и радостно топает ногами. – Скафандр работает!

Панель управления на ее запястье вздрагивает, предупреждая о неисправности. Энергия расходуется слишком быстро.

Летучие звездочки вокруг разгораются ярче.

– Ты должна вернуться, – говорю я.

– Я сейчас исправлю, – отвечает она и упрямо тычет пальцем в экран, пытаясь определить, в чем проблема.

Костюм тревожно вибрирует.

Подняв взгляд от панели, Тея видит, что насекомые слились в огромную ленту желтого пламени, которая движется к ней.

– Тея, вернись, – настойчиво прошу я.

Она берется за весла, когда насекомые уже начинают барабанить по костюму. Резонансное поле убивает первых, и они с шипением гаснут, но им на смену летят другие, их тысячи.

Панель управления загорается красным.

– Поторопись, – говорю я. – Как только поле исчезнет, между тобой и роем останется лишь тонкий слой материала.

Но Тея уже не слышит.

Насекомые облепляют ее так плотно, что их яркий свет слепит даже через опущенные веки.

Тея учащенно дышит, тщетно отбиваясь от насекомых, а сигнализация скафандра издает вой.

Защитное поле может иссякнуть в любую секунду, и тогда ее разорвет на части.

Тея в панике отшатывается, поскальзывается, ее голова с тошнотворным стуком ударяется о край сиденья, и она теряет сознание. Слышно лишь, как воет скафандр.

67

Когда Эмори добирается до красных флажков, отмечающих границы полей, она мечтает о кровати, хотя и понимает, что ей, возможно, вообще не суждено больше спать. Туман светится так ярко, будто море горит. Ей кажется, что она видит лодку, плывущую к стене тумана, но вокруг слишком темно, чтобы разглядеть ее как следует.

Эмори вернула Хуэй в тот же медицинский отсек, в котором нашла ее. Рискованно, конечно, но сердце Хуэй билось так слабо, что нечего было и думать вынести ее оттуда. Остается только надеяться, что Тея не надумает вернуться.

– Тея, – повторяет она вполголоса.

Эмори не подозревала ее в убийстве Ниемы, но все, что Тея сделала сегодня, говорит о том, что Эмори ошиблась. Ведь это наверняка Тея убила Адиля, и она же пыталась заставить замолчать Хуэй. А значит, она виновна в смерти Ниемы, но…

Есть еще столько вопросов, на которые у Эмори нет пока ответа. Идеи, подозрения, факты роятся в ее мозгу, пытаясь сложиться воедино. Полузнание отбрасывает причудливые тени.

От размышлений ее отвлекает столб пламени, встающий вдруг над стеной деревни, и черный дым, который валит от него, смешиваясь с темнотой.

Собрав последние силы, Эмори бежит по тропе вдоль берега и вбегает через ворота на задний двор, где вовсю полыхает лазарет. Пламя вырывается из окон и ползет по крыше. Даже у ворот невыносимо жарко.

– Я так и думал, что ты это заметишь, – говорит Гефест, появляясь из мрака.

Эмори отступает на шаг, ноги у нее деревенеют. Гефест держит в руке нож Джека и даже не скрывает своих намерений. Она ждала, что он попытается ее обмануть, и готовилась к этому, но страх, который охватывает ее теперь, вовсе не похож на тот страх, который она испытывала, когда тонула или когда кралась меж ядовитых цветов. Этот страх первобытный: она как мышь, на которую упала совиная тень, знает, что сейчас будет, знает, что так было всегда, потому что такова судьба.

– Я не могу допустить, чтобы Тея надела на тебя экстрактор, – говорит он. – Нельзя, чтобы она узнала о трупах в лазарете или о том, что я помогал матери в ее экспериментах. Она захочет остановить меня, и тогда мне придется ее убить.

Эмори тяжело дышит, у нее кружится голова, черные пятна плывут перед глазами.

– Думай о своей дочери и тех, кого ты любишь, – твердо говорю я. – Придерживайся своего плана. Если ты умрешь сейчас, с тобой умрут все.

Эмори зажмуривает глаза и представляет Клару, которая спит в доме у маяка. Думает о Джеке, запертом в своем теле, отдельно от собственного сознания, и о тумане, который ползет на остров.

– Иди навстречу своему страху, Эмори, – призываю я.

Она открывает глаза и видит монстра, который нависает над ней. За ним горит здание, и Эмори на мгновение кажется, что это монстр горит. У монстра есть ответы, которые нужны ей, и он может заговорить, если решит, что у него все под контролем.

– Я думаю, это Тея убила Ниему! – кричит она.

Гефест останавливается как вкопанный, неуверенно проводит рукой по голове.

– Я знаю, – рычит он. – Когда я проснулся, у моей кровати лежал разбитый кристалл памяти моей матери. Я видел их ссору. Тея могла так злиться, только если узнала про Блэкхит.

– Почему ты ничего не сделал? – спрашивает Эмори.

– Ты хочешь сказать, почему я ее не убил? – Он приподнимает бровь. – Не слишком ли ты кровожадная для деревенского жителя, а?

– Я просто хочу понять, – умоляюще говорит она.

Гефест надувает щеки и качает головой:

– Моя мать умерла, потому что никому ничего не объяснила, даже Тее. Когда наступил конец света, я видел, во что превратились люди.

Он задирает рубашку, и Эмори видит следы ожогов и плохо зарубцевавшихся ран, которые покрывают его тело, как сеть.

– Все это сделали со мной люди, причем не для того, чтобы выжить или спастись от меня, – я им не угрожал. Они причиняли мне боль только потому, что хотели и могли. – Он указывает кончиком ножа на Эмори. – Тея никогда не видела туман вблизи, поэтому не понимает, что он не самое страшное. Он – просто облако, наполненное какими-то жуками. В нем нет злобы. – Гефест ударяет себя кулаком в грудь. – По-настоящему страшным в тумане было то, как быстро он стал оправданием для всех мерзостей, таящихся в человеческом сердце. Скажи мне, Эмори, разве можно с чистой совестью спасать тех, кто, став свидетелем жестокости тумана, решил превзойти его в жестокости?

Он пристально смотрит на нее, ждет от нее ответа. Он хочет услышать слова одобрения, получить прощение за то, что сделал.

– Я не знаю, – кротко отвечает она.

– Моя мать стремилась не к власти, – говорит он. – Она стремилась к эмпатии. Она знала, что, если мы выпустим людей из Блэкхита, они снова пойдут прежним путем. Вот она и решила, что, если отдать Аби контроль над человеком, она сможет изменить его природу изнутри. Изгнать из нее эгоизм, насилие и жадность. И тогда, впервые в истории, люди станут единым народом, живущим в гармонии и действующим на благо всех.

Его глаза горят, в них отражается будущее. Слушая его, Эмори верит каждому его слову и спрашивает себя, чего бы он достиг с такой силой убеждения в другом месте и в другое время.

– Представь, что миллионы людей на планете живут в одинаковых условиях, – радостно продолжает он. – Нет больше бедности, неравенства, нет насилия и войн. Представь, что каждый день ты просыпаешься, зная, что тебе ничего не угрожает, что ты свободна идти к любой цели, которую ты себе ставишь. Человечество может достичь этого, но для этого нам нужна Аби. Вот почему я буду продолжать эксперимент матери.

Эмори смотрит на него с недоумением.

– То есть ты будешь убивать людей в надежде их спасти? – говорит она. – Тебе надо найти другой способ.

– Другого способа не существует, – горячо заявляет он. – Человечество не может изменить себя само, это показала история. Нам нужно стороннее вмешательство.

– А как же Тея? Что она скажет? Ты столько натворил, чтобы скрыть от нее эти эксперименты, а сам собираешься их продолжить. Тебе удавалось прятать концы в воду, когда в твоем распоряжении был весь остров, но что ты будешь делать в саду кальдеры?

– Зачем нам сад? – фыркает он. – В Блэкхите есть все, что нужно, и достаточно места, чтобы и она, и я могли работать по отдельности. Тея уничтожит туман, а я займусь восстановлением человечества. Поверь мне, если открыть ей тамошние лаборатории, она лет сто вообще не будет отрываться от работы. Ну ладно, хватит…

Лазарет взрывается, из окон вылетает пламя.

– Пожалуйста, – молит Гефеста Эмори, – расскажи мне о Джеке. Почему он оказался внизу? Что он такого сделал?

– Ничего, – отвечает Гефест. – Просто Ниеме нужны были лаборанты, чтобы помогать с экспериментами. Менять их она не могла: Тея заметила бы, что жители деревни то исчезают, то появляются, – вот она и решила, что лучше всего будет держать их там под контролем. А тут как раз подвернулся случай заставить исчезнуть целую команду жителей, в которой был Джек.

Едва он заканчивает предложение, как Эмори срывается с места и мчится по дорожке к школе.

Гефест с ревом гонится за ней. Двигается он на удивление быстро для своих габаритов.

В прогулочном дворе тихо, только ухает сова где-то на стене.

Гефест всматривается в каждую тень, крадущуюся в темноте.

– Это не игра, Эмори, – кричит он, теряя самообладание. – Выходи, или я сейчас отправлюсь в комнату Клары и…

Услышав шорох, он поднимает голову и видит Эмори, которая летит на него с балкона.

Удар в спину, укол в шею, в глазах темнеет, ноги заплетаются, где-то внизу хрустит раздавленный шприц.

Гефест протягивает руку назад, срывает с себя Эмори и с такой силой швыряет ее оземь, что у нее перехватывает дыхание. Она вскрикивает от боли, но все же находит в себе силы подняться и отбежать в сторону.

Перед глазами у Гефеста все плывет, однако он еще не потерял скорости. Он бьет Эмори ножом в грудь, но неправильно рассчитывает расстояние. Лезвие всего на дюйм входит в ее плоть, и Эмори падает навзничь, морщась от боли.

Гефест нависает над ней, готовый к новой попытке. Он уже замахивается ножом, как вдруг колени у него подгибаются, и он без сознания падает на землю.

Эмори встает, глядя на свою рану. Всего на пару дюймов выше, и он перерезал бы ей горло.

Она подходит к спящему гиганту и трясущейся рукой забирает у него нож.

– Это вещь моего мужа, – говорит она.

2 часа до полного уничтожения человечества

68

– Тея! – кричу я у нее в голове.

Она просыпается и обнаруживает, что лежит под проливным дождем, свернувшись калачиком на дне лодки, а ветер и огромные волны раскачивают ее из стороны в сторону. Уже утро, но небо затянуто черными грозовыми тучами, которые прорезают молнии.

– Тебя вынесло из тумана, – говорю я.

Тея садится и видит, что от стены тумана ее отделяют всего несколько футов, а насекомые внутри горят так ярко, что у нее перед глазами начинают плясать пятна.

Всхлипывая, она ищет весла.

– Ты уронила их в воду ночью, – сообщаю я. – Но бояться нечего, якорь брошен. Помощь уже на подходе.

Но она в панике и ничего не слышит.

С трудом стянув с себя резонансный костюм, Тея прыгает в разбушевавшийся океан. Как только она оказывается в воде, сначала пальцы ее ног, а потом и сами ноги сводит судорога. Плыть становится мучительно, но она беспощадно гонит свое тело вперед.

У нее все болит после вчерашних усилий, а течение здесь сильное. Как она ни старается приблизиться к безопасному месту, ей удается выиграть всего пару дюймов. Ей приходится буквально изнурять себя, чтобы только удержаться на месте.

Но силы постепенно покидают ее, течение тянет назад, в туман.

– Тея! Тея! – раздается вдруг еле слышно.

Тея поднимает голову и видит приближающуюся лодку. На ее носу Эмори, она стучит по корпусу лодки, чтобы привлечь к себе внимание. Сет на веслах, гребет изо всех сил, мышцы напряжены, зубы стиснуты от напряжения.

Тея молотит по воде ногами, отчаянно тянет руки, пытаясь дотянуться до спасителей, но ей не хватает сил. Она плывет наперегонки со смертью и надеется, что лодка доберется до нее раньше.

Тея оглядывается, но это приводит только к потере драгоценных дюймов. Туман так близко, что половина ее тела залита прекрасным золотистым светом.

Раздается оглушительный всплеск.

Сильные руки подхватывают ее и кое-как втаскивают в лодку. Шершавое дерево царапает ей лицо. Она ударяется плечом о сиденье и оседает на дно, глядя в измученное лицо Эмори, на ее щеки, испачканные засохшей кровью.

– Поймала ее? – кричит Сет.

– Да! – отвечает Эмори.

Старейшина приподнимается и провожает взглядом брошенную лодку, которую охватывает туман. Насекомые тут же набрасываются на нее, но быстро теряют интерес, поняв, что убивать внутри некого.

– Зачем ты прыгнула? – спрашивает Эмори, когда они отходят на безопасное расстояние от тумана. – Твоя лодка стояла на якоре. Ты была в безопасности.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что мы приплывали сюда утром, чтобы проверить, жива ли ты, – отвечает Сет, опуская весла на воду. – Как ты тут оказалась?

– Я ударилась головой, – растерянно говорит Тея. – Я не могла сама бросить якорь.

– Ну, кто-то же это сделал, – ворчит Сет.

– Если вы были здесь утром, почему сразу не отвезли меня в деревню? – спрашивает Тея и, морщась, ощупывает шишку на голове.

– Мне нужно было поговорить со своими друзьями без тебя, – отвечает Эмори и перегибается через борт, чтобы ополоснуть руки. – А еще я не хотела, чтобы рядом с моей дочерью была убийца.

У Теи перехватывает дыхание.

– В чем ты меня обвиняешь? – спрашивает она напряженным голосом.

– Ночью я пришла за тобой в Блэкхит, – говорит Эмори, не глядя на Тею. – Ты хотела убить Хуэй, и я знаю, что это ты убила Адиля.

– Ты все неправильно поняла.

– Не можешь не врать, да?

– Я не убивала Адиля!

– А кто его мог убить, кроме тебя? – напускается на нее Эмори. – Вчера в Блэкхите никого больше не было.

– Как ты смеешь обвинять меня в подобном, не имея доказательств? – возражает Тея надменно. – Кем ты себя возомнила?

Эмори яростно восклицает:

– Я – житель деревни, – восклицает она. – И, наглядевшись на вас, людей, я этим горжусь. Остров в опасности, а вы с Гефестом вместо того, чтобы помочь мне спасти его, два дня только и делаете, что врете и заметаете следы. Меня тошнит от вас обоих.

Тею внезапно охватывает такая неуверенность, что она начинает дрожать. У Эмори появилось совсем другое выражение лица, не как у других жителей деревни. Взгляд стал жестким, свирепым. Почти хищным.

«Реакция прошла с участием катализатора», – думает Тея. В последние дни Эмори с головой окунулась во все самое худшее, что есть в людях, и это в корне изменило ее. Теперь она не такая, как в тот день, когда она упрашивала ее, Тею, разрешить ей расследовать смерть Ниемы. Из ее личности исчезло почтение. Сомнение. И страх.

И Тея понимает, что на нее смотрит человек, а не биоробот.

Она поворачивается к Сету, ожидая, что тот сделает дочери выговор, но он глядит на них безучастно. Видимо, смерть Ниемы изменила не только Эмори.

– Зачем мне убивать Адиля? – спрашивает Тея примирительным тоном. – Прошлой ночью он пришел ко мне в лабораторию, сказал, что Блэкхит открыт, что Гефест и Ниема много лет ходили туда и даже ночевали там, когда им хотелось немного прежней роскоши. Он показал мне комнаты, которые они занимали. Там сохранились пустые упаковки от еды. В любимой чашке Ниемы я видела остатки чая.

Тея пристально смотрит на Эмори. Внезапно ей кажется, что в лодке недостаточно места для них троих, и у нее возникают дурные предчувствия.

– С чего бы Адилю рассказывать об этом тебе? – спрашивает Эмори. – Он же ненавидел старейшин.

– Понятия не имею, но он первый, кто рассказал мне правду за сорок лет, – горячо заявляет Тея. – У меня не было причин убивать его. Он хотел отдать мне ключ от Блэкхита.

– Где ты была, когда он умер? – спрашивает Эмори, обдумывая этот момент.

– Навещала сестру. Хотела разбудить ее, но передумала. Это был трудный выбор, самый трудный в моей жизни, но я решила, что Элли никогда не простит мне, если я заманю ее в ловушку кальдеры.

Они идут на веслах по неспокойному океану. Проходят мимо ферм, где сегодня никто не ухаживает за посадками. Все овощи и семена, даже недозревшие, уже собраны, инструменты вынесены из сараев. Почти все загоны для животных пусты, Шилпа и Аббас уговаривают последних упрямых коров.

Лодка подходит к волнорезу у входа в бухту.

Клубы черного дыма все еще поднимаются над лазаретом, частично скрывая канатную дорогу, которая теряется в черных грозовых тучах, клубящихся вокруг кальдеры.

– Я не могу вернуться в деревню, – начинает Тея испуганно. – Если Гефест…

– Он связан, – отвечает Эмори. – Я вколола ему экстракт Nyctanthes prumulla, который мы нашли на маяке. Он будет без сознания еще как минимум час и ничего тебе не сделает.

Тея смотрит на нее потрясенно:

– Ты связала Гефеста?

– Пришлось, – рассеянно отвечает Эмори. – Это он убил Ниему.

69

Сет загоняет лодку на гальку, выпрыгивает и швартуется. Эмори выкарабкивается за ним, поглядывая на туман.

– Когда он будет здесь? – спрашивает она вслух.

– Через час, – отвечаю я. – При таком ветре, может быть, раньше.

Тея идет за ними в деревню, ее мысли путаются. Эмори пока не объяснила ей подробностей убийства, но Тею это не волнует.

Главное, что это не она. Остальное не важно.

Она должна испытывать облегчение – и отчасти его испытывает, – но не оно переполняет ее сейчас. Не из-за него она чувствует себя такой легкой, словно вот-вот взлетит. Просто она так верила в свою вину, что была готова убить Хуэй, лишь бы замести следы. Скажи ей кто-нибудь раньше, что она способна на такую жестокость, она просто не поверила бы, но теперь, обнаружив ее в себе, Тея находит в этом успокоение. Что бы ни случилось дальше, она знает, что ей хватит воли противостоять чему угодно.

У нее болит голова, саднят стертые руки. Она устала, промокла и выпачкалась с головы до ног – и все же чувствует себя обновленной, словно уже стояла на краю собственной могилы и вдруг оказалась на свободе. Впервые за много лет будущее не кажется ей зловещим, потому что она знает: опаснее, чем она сама, в этом будущем никого нет.

Все жители деревни собрались на прогулочном дворе, где составлены ящики с припасами, ждущие отправки в кальдеру. Тея с удивлением обнаруживает среди них ящики из Блэкхита, в том числе медицинские принадлежности и мешки с овощами.

К станции канатной дороги несут на носилках Хуэй: она лежит, сложив на груди руки, и неглубоко дышит. Рядом с ней торопливо семенит Клара.

– Когда вы всё успели? – с благоговением спрашивает Тея.

– Пока ты спала, – отвечает Эмори. – Разве не тогда на этом острове делаются главные дела?

Когда они приближаются к купальне, жители деревни прерывают свои разговоры и поворачиваются к ним. Увидев Эмори, они кричат от восторга, кидаются пожать ей руку, бросают к ее ногам улыбки, словно розы.

«Раньше они так встречали Ниему», – думает Тея.

На нее они реагируют в лучшем случае прохладно. В их взглядах Тея читает предательство и боль от осознания правды. Но она встречает каждый устремленный на нее пристальный взгляд, не опуская глаз. Ее переполняет уверенность в себе.

«Пусть они опускают глаза, – думает она. – Их создали для того, чтобы подчиняться человеку, служить ему. В конечном счете они всегда будут хотеть, чтобы я ими повелевала».

Но Эмори не такая, как все. Она родилась иной, генетический поводок на ее шее был с самого начала затянут не так туго. Ничего, это не заразно. Когда-то Тея даже находила это забавным.

Какой бы мятеж ни зрел среди жителей деревни, его центр – Эмори. Стоит разобраться с ней, и все остальное само встанет на место.

– Где Гефест? – спрашивает Тея, роясь в коробках. – Пока он жив, туман с каждой секундой подползает к острову.

– Я два дня искала убийцу Ниемы, стараясь не думать о том, что будет, когда я его найду, – говорит Эмори, игнорируя вопрос. – Я твердила себе, что решение не в моей власти, что все зависит от старейшин, но это не так. Мы не можем называть себя хорошими людьми, если просто отойдем в сторонку и позволим страшному случиться.

– Понять не могу, о чем ты, – огрызается Тея.

– Мы решили не казнить Гефеста, – твердо говорит Эмори. – Мы обсудили это сегодня утром, и все согласились, что это не наш путь. Мы не убиваем других, даже если от этого зависит наше спасение. Поэтому мы эвакуируемся в кальдеру.

Согласный ропот пробегает по толпе жителей деревни, которые прервали свои дела и наблюдают за спором.

– Но в кальдере не хватит места для всех, – возражает ошеломленная Тея. – Шестьдесят один житель деревни должен будет остаться здесь. – Она шарит по толпе взглядом, высматривая сомневающихся. – Как вы решите, кто это будет?

По толпе прокатывается волна беспокойства, и тут вперед выходит Томас.

– Я останусь, – твердо говорит он. – Мне все равно скоро шестьдесят. Буду рад служить деревне, чем смогу.

– Я тоже останусь, – вызывается Хуссейн.

– И я, – кричит Катя.

– И я.

– Я.

– Я.

– Но это же нелепо, – вскрикивает Тея, всматриваясь в добровольцев из деревни. – Вы хотите умереть, чтобы спасти убийцу?

– Да, ведь иначе мы сами станем убийцами, – говорит Магдалина, обнимая за плечи своего сына Шерко. – Доброта всегда важнее всего, – добавляет она.

– Мы приняли решение, Тея, – говорит Эмори. – И просим тебя уважать его. Больше никаких убийств, не важно зачем или почему.

Тея недоверчиво фыркает:

– И что вы будете делать с Гефестом? Об этом вы подумали?

– Мы попросим его работать, – ворчливо говорит Сет. – Он будет сам выращивать себе еду и найдет хобби, как мы. Он многому может нас научить. Он будет полезен.

– Да он поубивает вас. Всех до единого.

Жители колеблются и смотрят на Эмори, словно ища в ней силы. А она не сводит глаз с Теи.

– Мы так решили, – повторяет она.

– Да вы все спятили, – говорит Тея, в отчаянии вскидывая руки.

У нее есть еще аргумент, но по выражению их лиц она понимает, что переубеждать их бесполезно – с таким же успехом она могла бы попытаться добросить камнем до солнца.

– Хорошо, если вы хотите, мы обоснуемся в саду кальдеры, где вы будете то и дело выслушивать мои объяснения о том, как вы ошиблись сейчас. – Она сокрушенно вздыхает. – Расскажи мне все, и я поговорю с Гефестом. Для всех будет лучше, если он узнает правду от меня.

70

Голова Гефеста запрокидывается, веки трепещут. Он открывает глаза, осматривается. Он в школе. Под ним твердый грязный пол, под его щекой скопилась лужица липкой слюны. Слышно, как по крыше барабанит дождь. Гефест обнаруживает, что веревки на его руках и ногах перерезаны.

– Который час? – спрашивает он, приподнимаясь.

– Чуть больше девяти утра, – слышит он голос Теи откуда-то сзади.

Гефест поворачивается и видит, что она сидит на краю учительского стола и вертит в руках траурный фонарик. Рядом с ней – Библия, страницы которой заложены каким-то письмом, а на Библии лежит устройство для извлечения памяти. В устремленном на него взгляде Теи Гефест читает участие и гнев, как будто он тигр с перебитым хребтом.

Что за бред? Как он сюда попал? Он смутно помнит, как гнался за Эмори, а потом… у него вырывается стон.

– Чем она меня так?..

– Прумуллой, – говорит Тея. – Тебе еще повезло, что на маяке осталось совсем немного этой дряни. Будь ее больше, ты бы спал три дня.

Дождь хлещет в дверной проем, заливая парты в задней части класса. С неба из черных, фиолетовых и зеленоватых, как старый синяк, туч льет как из ведра. Молния ударяет в металлическую лестницу общежития, и тут же раздается такой треск, что черепица осыпается с крыш.

Гефест тяжело встает, чувствуя себя так, словно его мозг вытек наружу. Мир вокруг него начинает вертеться, и он врезается боком в стену.

– Надо…

– Заставить замолчать Эмори? – перебивает его Тея, оставляя в покое траурный фонарь. – Не беспокойся. Я уже знаю об экспериментах и телах в лазарете. Эмори рассказала мне, как ты помогал Ниеме. – Щеки Теи вспыхивают. – Ты солгал мне о Блэкхите и Элли. Я задала тебе прямой вопрос, а ты солгал, глядя мне в глаза.

– Мне пришлось.

– Почему? – спрашивает она севшим голосом. Предательство друга кажется ей непостижимым.

– Потому что, будь у тебя доступ к оборудованию Блэкхита, ты бы уже уничтожила туман, – с несчастным видом признается он. – И освободила бы людей до того, как мы их исправим.

– Исправите? – недоверчиво повторяет она. – Почему ты решил, что имеешь право исправлять кого-нибудь?

– Потому что я выжил, – отвечает он мрачно.

Его взгляд падает на устройство извлечения памяти. Он починил его прошлой ночью и оставил в лаборатории Теи. Ей незачем было приносить его сюда, если только она не…

– Это я, да? – говорит он упавшим голосом. – Я убил Ниему.

– Эмори вычислила тебя.

– Как?

– Колотая рана на груди Ниемы была высоко, почти между ключицами, – объясняет Тея. – Признаюсь, сначала я не придала этому значения, но когда Эмори нашла Хуэй, то показала мне, что она ранена так же. И обе раны совпали с той, которую ты нанес Эмори прошлой ночью. Чтобы ударить человека сюда, – Тея показывает на себе место, – любому другому пришлось бы держать нож на уровне плеч, но ты-то намного выше всех.

По небу снова прокатывается гром, от него дребезжат механические часы на башне.

– Удивительно, что она думала об уликах, когда ей самой грозила смерть, – вздыхает Гефест. – Так зачем я убил мать?

Тея протягивает ему Библию, которую Эмори нашла у Ниемы в общежитии. Между страницами лежит письмо, которое писала ему мать, незаконченное. Гефест медленно читает его, переворачивает листок, и его взгляд застывает на цифрах 5:5 на обороте.

С горьким смехом Гефест комкает листок и бросает его в лужу на полу.

– Ты понимаешь, что она хотела этим сказать? – спрашивает Тея.

– Это из Библии, – отвечает он. – Евангелие от Матфея. Кроткие наследуют землю. Она отдала мулам все, так?

– Похоже на то, – признает Тея. – Перед смертью Ниема опять пыталась имплантировать Аби человеку, но у нее ничего не вышло. Эмори считает, что это стало для нее последней каплей. Ниема полюбила жителей деревни и решила, что отдаст мир им, тем, кого она сможет контролировать, а те, кто избегает контроля, не получат ничего.

– Но они же не настоящие, – вскрикивает он. – Это все равно что оставить мир своим игрушкам. О чем она думала?

– Перед тем как ты убил Ниему, она вывела на сцену Хуэй. Мы всегда считали, что жители деревни не способны создавать новое, что они лишь старательные подражатели, но Хуэй сочиняла музыку, свою, и причем неплохую. Подозреваю, что Ниема увидела в этом доказательство способности мулов к эволюции. Эмори считает, что ты вышел из себя, выхватил нож из рук ее дочери и напал на Хуэй. К несчастью, рядом с ней стояла твоя мать.

– То есть ты хочешь сказать, что все случилось из-за пиликанья на скрипке?

– Не совсем. На прогулочном дворе были найдены два разбитых шприца, припасы были вывезены в Блэкхит и в сад кальдеры. Эмори считает, что, когда выступление Хуэй не убедило нас с тобой в правоте Ниемы, она приказала жителям деревни зафиксировать нас и ввела нам прумуллу. Она приготовила достаточно раствора, чтобы держать нас под наркозом несколько дней, пока туман не окутает остров.

– Она собиралась запереть нас?

– И отдать Блэкхит жителям деревни, судя по количеству свезенной туда еды.

– Какая им от него польза? Они шнурки на ботинках с трудом завязывают.

– Ты забываешь, что от Ниемы должен был остаться кристалл памяти. Не будь он уничтожен, они получили бы подробные инструкции ко всему оборудованию Блэкхита. Эмори думает, что кристалл должен был передать им Адиль, но ярость взяла над ним верх, и он разбил его вдребезги. Наверное, для него это стало ближайшей заменой убийству той, кого он ненавидел.

Гефест сжимает кулаки, жалея, что мать не дала ему убить Адиля в свое время. Она всегда чересчур внимательно относилась к советам Аби. А ведь он предупреждал, что неразумно оставлять Адиля в живых.

– У Эмори есть объяснение того, почему Ниема стерла нам память и как она сама оказалась на складе с проломленной головой? – спрашивает Гефест, когда все парты в классе вздрагивают от очередного раската грома.

Тея пожимает плечами, нажимая на кнопку на экстракторе.

– Нет пока, она еще не собрала все воедино, но я думаю, мы получим ответ, когда наденем это на тебя, – говорит она, слегка понижая голос на случай, если Эмори прячется где-нибудь поблизости. – Нам нужно признание и казнь, чтобы остановить туман. Так мы получим и то и другое.

При всем своем уме Эмори все равно остается жительницей деревни, а значит, доверчивой.

Тея пристально следит за Гефестом, опасаясь, что он поднимет шум, на который сбегутся жители деревни, но он на удивление спокоен.

– Ты, кажется, не огорчен, – замечает она.

– Я прожил почти на сто лет дольше, чем хотел, потому что искренне верил, что моя мать вернет нам мир, – говорит он. – Я помогал ей убивать невинных людей, чтобы мне самому больше никогда не пришлось бояться. – Его лицо омрачается. – Последнюю звали Девон. Я разбудил ее и повел из Блэкхита на маяк. Она всю дорогу болтала. Ей хотелось посмотреть остров. Я угостил ее чаем, объяснил, что ей ничего не угрожает. Она понравилась мне, а потом я выбросил в море ее труп, словно мусор. Это было в то утро, когда нашли Ниему.

Еще секунду он вспоминает, потом горестно качает головой.

– Дай мне его, – говорит он, протягивая руку за экстрактором. – Я не хочу, чтобы это было на твоей совести.

Тея ждет от него подвоха, но Гефест выглядит просто безмерно усталым, как будто обломки рухнувшей мечты, которые погребли его под собой, оказались слишком тяжелы.

Она отдает Гефесту прибор. Он спокойно надевает его себе на голову, и ножки прибора тут же обхватывают череп. Гефест слегка морщится, но в его лице нет страха. И руки не дрожат.

Он сам этого хочет, понимает Тея.

Гефест ждал смерти с тех пор, как бежал от тумана. Сначала его целью было спасти Элли, а потом он жил потому, что был нужен матери. Этот остров, который он исходил от края до края, стал для него чистилищем. Он кричал во сне, потому что боялся темноты и тишины, но еще больше он боялся людей.

Тяжесть нарастает в груди Теи, пока она наблюдает, как он настраивает прибор.

Она считала, что хочет его смерти. Думала, что сделает все, чтобы выжить. Но Гефест так долго был ее единственным другом, что она даже не помнит свою жизнь до него и не представляет, как будет жить дальше, не видя его лица, не слыша его голоса.

Значит, придется будить людей. Другого пути нет. Сначала она рассеет туман, а потом пойдет в Блэкхит и начнет выводить людей из капсул. Если они хотят вернуть мир себе, пусть поработают ради этого вместе с ней.

Тея смотрит на Гефеста. Он отвечает ей искренней улыбкой.

– Прости, что я солгал тебе, Тея, – говорит он, щелкая выключателем. – Я люблю…

Из шлема выскакивает сверло и пробивает ему висок. Одна секунда, и тело Гефеста соскальзывает со стула и падает на пол, а в гнезде шлема тускло взблескивает кристалл памяти.

71

Присев на корточки у тела Гефеста, Тея рыдает почти десять минут.

Наконец ее слезы иссякают, она вынимает из экстрактора кристалл и дрожащей рукой подносит его к своему виску.

Перед ней проходят детство и юность Гефеста, его жизнь плейбоя и бегство из тумана. Она видит его с Элли, переживает вместе с ними то, о чем они не рассказывали никогда и никому: те травмы, которые их связали, и боль, которую они делили на двоих.

Мучения наслаиваются одно на другое. Тее становится понятна непреклонная вера Гефеста в необходимость внешнего контроля над человечеством. Никто не мог бы вынести то, что вынес он, и добровольно согласиться выпустить людей на свободу.

Тея опускает кристалл, тяжело дыша и вытирая слезы. Элли будет безутешна, когда узнает, что Гефеста больше нет.

Она так сильно его любила.

Тея снова касается кристаллом виска, и воспоминания продолжаются. Она видит Ниему на сцене в прогулочном дворе. По ее лицу видно, что она недавно плакала. С театральной интонацией, как всегда, когда она выступала перед публикой, Ниема обращается к жителям деревни.

– Я дарю будущее вам, – говорит она, разводя руками. – Я хочу, чтобы вы построили свое общество без нашего влияния. Люди в Блэкхите останутся запертыми до тех пор, пока вы не решите, что их можно выпустить. Вы станете лучшими старейшинами, чем мы.

Тут воспоминания дают сбой – видимо, начиная с этого места память была стерта, и экстрактор извлек отрывки из подсознания Гефеста.

Вот праздник перед смертью Ниемы в самом разгаре. Гефест ходит по двору взад и вперед, и все, что он видит, оскорбляет его. Он видит, как играет оркестр, танцуют жители деревни. Он видит, как они раскрывают хохочущие рты, и ему кажется, что они смеются над ним.

Не веселы только Клара и Эмори. Клара вырезает птичку, с трудом сдерживая слезы, а Эмори что-то шепчет ей, видимо, успокаивает. Наверное, они узнали про Джека. Значит, Ниема действительно раскрыла им всю подноготную.

Со скрипкой в руках стоит рядом с Ниемой Хуэй. Кажется, они перешептываются – голова Ниемы опущена, она почти касается своей собеседницы лбом. Хуэй сыграла очень плохо, и мать Гефеста утешает ее.

Тея чувствует его боль. Он возмущен тем, что она заботится об этой музыкантше, как о дочери.

Когда он был маленьким, она никогда не вытирала его слезы, не говорила с ним так нежно. Почему Ниема так любит жителей деревни? Почему они достойны ее любви, а он – нет?

Они же просто мулы. Вещи. Бесполезные предметы. Сколько раз он покупал их в подарок другим людям, еще до тумана. Эта Хуэй… да она даже на скрипке сыграть толком не может, а еще считается самой талантливой из них.

И теперь им будет принадлежать весь мир?

Воспоминания продолжаются новой сценой насилия, как когда-то в тумане: память Гефеста сохранила мало подробностей, только шок. Жители деревни наваливаются на него, хватают его за руки и за ноги, прижимают к земле, не отпускают. Он отбивается, расшвыривает их во все стороны.

В толпе он видит Тею, жители деревни схватили ее и держат. Она отчаянно кричит, зовет его, и тут кто-то подходит к ней. Кто это? Хуэй? Что у нее в руках?

Нож?

Ярость Гефеста вырывается наружу. Он раскидывает жителей деревни, словно кегли, и бросается на выручку к Тее. Хватает со стола нож Клары и бьет им в грудь Хуэй. Из ее рук выпадает шприц.

Гефест выдергивает нож и замахивается, готовый нанести новый удар, но тут перед ним вырастает Ниема и кричит, чтобы он остановился.

Но Гефест не успевает остановить замах и чувствует, как лезвие пробивает грудь матери, а ее теплая кровь заливает ему руки. Появляется Тея с медицинской сумкой в руках.

Жители деревни окружают его, повисают на его руках и ногах.

Последнее, что видит Гефест, – это лицо Иоганна, который, подняв над головой камень, бьет его в висок.

Тея с отвращением отбрасывает кристалл.

Гефест не терял самообладания, он напал на Хуэй не без причины.

Ниема первой напала на него и на Тею. А он лишь защищался.

Рыдание рвется из груди Теи, но она подавляет его: к ней подходит Эмори, бледная как смерть.

– Почему ты убила его? – спрашивает она, изо всех сил сдерживая гнев. – Мы же объяснили тебе, что не хотим его смерти.

Тея встает, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Гефест сам покончил с собой и тем спас шестьдесят одного твоего друга, – властно произносит она. – Ты должна благодарить его, а не злиться. Он пожертвовал собой точно так же, как были готовы пожертвовать собой вы. Благодаря Гефесту у нас есть фермы, где можно производить еду, и, что еще важнее, у нас есть доступ в Блэкхит.

– Это ненадолго, – говорит Сет, врываясь в школу следом за дочерью. – Убийство не сработало. Туман приближается.

72

Над волноломом стелется туман, его золотистые завитки тянутся по воде к деревне. Тея и Эмори стоят на краю пирса и наблюдают за ним. Свет от насекомых так ярок, что отражается в их глазах.

– Это невозможно, – в ужасе говорит Тея. – Я же видела, как Гефест убил Ниему. Воспоминания не могут лгать.

– Ты видела, как он ударил ее ножом, а потом потерял сознание, – поправляет Эмори. – Наверное, ты ее спасла. Вот куда девались медикаменты из твоей аптечки. Настоящий убийца тот, кто разбил ей череп.

Эмори возвращается в деревню, мучимая чувством вины. Она не убивала Гефеста, но в глубине души хотела его смерти. Неужели она позволила Тее обмануть себя именно потому, что надеялась на такой исход?

Эмори не до конца уверена в этом, но чувствует, что обеими руками держится за вину Гефеста, игнорируя те вопросы, на которые нет ответов в ее теории. Конечно, так она спасает отца и Клару, но это не оправдание.

Возвращаясь в деревню, она снова смотрит на борозды в бетоне: здесь волоком тащили хитроумное приспособление Гефеста, чтобы сбросить его в море.

Несомненно, оно и было орудием убийства. Не зря же Тея обнаружила в нем фрагменты черепа Ниемы, застрявшие среди микросхем.

– Волоком! – вскрикивает она, удивляясь тому, что раньше не обратила внимания на такую простую вещь. – Гефесту, с его ростом, не нужно было волочить эту штуку, он мог легко ее нести.

Она поворачивается к Тее.

– У тебя хватало сил поднять ту штуку, которую Гефест привез из сада кальдеры?

Тея не слышит ее. Она смотрит в туман, страх и стыд разъедают ей душу.

– Тея! – кричит Эмори.

Старейшина оборачивается, по ее лицу текут слезы. Эмори повторяет свой вопрос.

– Хватало ли у меня сил? – безучастно повторяет за ней Тея. – Да, хватало. Я могла ее нести, не так долго, как Гефест, конечно, но сюда точно донесла бы.

Эмори показывает ей пальцем на борозду в бетоне.

– Значит, прибор приволок сюда кто-то из жителей деревни, – размышляет она вслух. – Ни у кого из нас просто не хватило бы сил его нести. Но кому понадобилось прятать орудие убийства, так явно изобличающее Гефеста?

Она вскакивает и бежит в деревню.

Большая часть припасов уже уехала в кальдеру, впереди прощание. Шестьдесят один житель деревни, которые остаются внизу, обнимают своих близких и стараются храбриться.

Проходят четырехминутные похороны – все стоят с траурными фонариками. Почти все в деревне умоляли меня позволить им пожертвовать собой, их сердца разрывались от горя, когда они видели, что я выбираю их друзей, а не их. Но я выбирала тех, кто не обладает особыми навыками и потому легко заменим, и тех, кому осталось меньше всего лет жизни.

«Я потерпела неудачу, – с горечью думает Эмори. – Я должна была остановить это. Я умоляла Тею позволить мне провести расследование, и ради чего?»

– Девяносто лет назад случился апокалипсис, потому что люди позволили ему случиться, – отвечаю я. – У них был шанс изменить все, построить другое будущее, но они погрузились в апатию. Они убедили себя, что такая работа им не по силам, что их все равно ждет провал. Но так и спасают мир, Эмори. Один неудачный шаг за другим, но все в правильном направлении. Итак, что ты узнала?

– Что я узнала? – повторяет она. – Я узнала, что убийство пытался скрыть житель деревни, скорее всего Адиль. Он устроил пожар на складе, чтобы сжечь тело Ниемы. Он же наверняка и сдвинул купальню для птиц, чтобы накрыть ею кровавое пятно, и уволок прибор Гефеста на пирс.

Ее взгляд переходит со склада к купальне, вода в которой стала рябой из-за дождя. «Но он не мог сделать это один, – думает она. – Он же умирал. Ему просто не хватило бы сил».

Клара выбегает во двор, видит мать, и ее встревоженное лицо светлеет.

– Нам пора, – говорит она. – Большая часть припасов уже наверху. Скоро за нами придет кабина, мы должны успеть.

– Я пока не могу уйти, – говорит Эмори. – Туман не остановился. Мне надо узнать имя убийцы Ниемы, у меня есть еще полчаса. Я остаюсь в деревне, пока можно. Мне кажется, я упустила что-то важное, без чего в этом деле никак не разобраться.

Клара растерянно смотрит на мать.

– Какая теперь разница, кто убил? – недоумевает она. – Все равно туман остановит только казнь, а мы ведь решили, что никогда не станем лишать никого жизни.

– Ниема убила мою мать и пять лет держала в подземелье моего мужа, – отвечает Эмори. – Ни у кого на острове не может быть более веского мотива для ее убийства, чем у меня.

Клара потрясена словами матери, а больше всего спокойствием, с которым она их произносит.

– Нет, это не ты!

– Я, конечно, не знаю наверняка, – признается Эмори, и дочь видит, что ее это тревожит. – Но во мне есть то, что умеет ненавидеть. Я поняла это за последние дни. – И Эмори отводит глаза, чтобы не смотреть прямо на Клару. – Если докажу, что это я убила Ниему, я сама суну голову в экстрактор и положу этому конец.

Клара замирает, потом яростно мотает головой.

– Ты никого не убивала, – упрямо повторяет она.

– Я должна знать наверняка.

– Тогда я тоже останусь.

– Клара…

– Нет, – настаивает дочь. – У меня было не меньше причин убить Ниему, чем у тебя.

– Меня не забудьте, – говорит Сет, ковыляя к ним по раскисшей от дождя земле. – Я ведь по-прежнему считаю, что самый вероятный виновник – я. Ниема годами водила меня за нос, притворяясь моим другом. Одна мысль об этом просто бесит. Если убийца – я, мне нужно знать об этом, а ты единственная, кто может сказать мне, так это или нет.

Эмори смотрит отцу в лицо и невольно улыбается. Именно так он верил в старейшин, понимает она. В его глазах читается не просто доверие, но вера, безоговорочная, не допускающая сомнений. Эх, верил бы он в нее так раньше!

Их прерывает Тея – она хлопает в ладоши, привлекая внимание жителей деревни, которые группой идут за ней. На их лицах застыло выражение шока.

– Мне нужно, чтобы все, кто не уезжает в кальдеру, пошли сейчас за мной, – кричит она, перекрывая шум бури. – Надо опечатать Блэкхит. Эмори, дай мне ключ.

– Вы же не успеете, – возражает ей Эмори. – До Блэкхита больше часа ходьбы, и все по бездорожью.

– Успеем.

– Вы погибнете.

– Без Блэкхита у нас нет будущего, – заявляет Тея упрямо. – Шестьдесят один житель деревни все равно должен остаться; в кальдере не хватит на всех ни продовольствия, ни других ресурсов. Если мы доберемся до Блэкхита – запремся там. При наличии рабочих рук и хорошего оборудования я смогу уничтожить туман. Просто мне нужно время.

Она снова протягивает руку за ключом.

– Не отдавай, – мысленно подсказываю я Эмори. – Кроме Теи, никто на острове не знает, как работают капсулы, которые выращивают твой народ. Если она умрет, туман можно и не останавливать.

Эмори проводит рукой по лицу.

– Это же самоубийство, – слабым голосом говорит она.

– Там моя сестра, Эмори. – В голосе Теи слышна мольба. – Я уже потеряла Ниему и Гефеста. Почти весь мой вид стерт с лица земли. Я не переживу еще и этой потери.

Эмори впервые воочию видит боль, которая сжигает сердце этой женщины, понимает, в какую агонию превратилась ее жизнь. Девяносто лет она была заперта на этом острове, обманутая людьми, которых больше интересовали ее навыки, чем ее благо. В каком-то смысле она пострадала не меньше, чем жители деревни.

– Пожалуйста, – шепчет Тея. – Если ты меня не отпустишь, они не пойдут со мной.

Эмори не сразу понимает, что она хочет сказать, но, проследив ее взгляд, видит, что все жители деревни смотрят не на Тею, а на нее, Эмори, от нее ожидая решения своей участи. После всех испытаний, через которые они прошли, им все еще нужен старший.

Эмори кладет ключ в ладонь Теи.

– Удачи, – говорит она.

Тея пожимает ей руку.

– Ты молодец, – говорит она. – Я только сейчас поняла, какая ты молодец. – Тея поворачивается, чтобы уйти, но тут же возвращается снова. – Я знаю, ты мне не веришь, но я действительно не убивала Адиля. Если бы я это сделала, я бы забрала у него ключ.

Она встречается взглядом с Эмори, убеждается, что та поняла ее предупреждение, и уходит в грозу. За ней плетутся обреченные жители деревни.

– Ты убила всех, – говорю я в мозгу Эмори.

– Доброта всегда превыше всего, – вызывающе отвечает она. – Ты сама учила нас этому. Пойми и сама, что это значит.

Эмори вбегает в школу и видит, что весь пол залит дождем, а распростертое тело Гефеста лежит в этом озере, как остров.

При виде его ее ненависть мгновенно улетучивается.

«Так не должно быть, – думает она. – Он пережил апокалипсис и спас сестру Теи. Он видел худшее, на что способны люди, и сам совершал то, чему нет оправданий, и все же он заслуживает похорон и траурного фонарика. Кто-то должен оплакать его, даже если он плохой».

– Что мы ищем, Эмори? – спрашивает Сет, перекрикивая вой ветра.

– Мы знаем все, что случилось до того, как Гефест ударил ножом Ниему, – говорит она, стоя над телом. – Пора нам узнать, что было после.

Сет щелкает переключателем на боковой панели экстрактора, и его ножки выпускают голову Гефеста. Он снимает с головы шлем, и они видят дыру в виске.

– Похоже, никакого «после» уже не будет, – отвечает Сет на молчаливый вопрос Клары.

Стоя на коленях в воде, Эмори обшаривает мокрую одежду Гефеста, роется в его карманах, ища хоть какую-нибудь подсказку.

Но не видит ничего, кроме зияющей дыры, которую сверло оставило в черепе Гефеста.

– Нет, нет, – говорит она себе, с ужасом глядя на экстрактор.

– Что такое? – спрашивает Клара.

– Мы с самого начала все неправильно поняли, – отвечает Эмори, вскакивает и бежит под проливной дождь.

73

Эмори вбегает в лабораторию, Сет и Клара за ней. Все трое оставляют на полу грязные следы. Столы пусты, на полу нет проводов. Оборудование отсюда тоже перевезли в кальдеру.

Ветер качает лампы под потолком, неровные тени скользят по стенам.

С тела Ниемы сорвана простыня, жестокость ее ранений потрясает их заново.

Сет останавливается у двери и опускает голову, пряча лицо, но Эмори подходит к телу и касается осколка кости, торчащего из разбитого черепа.

– Сначала я решила, что ее зарезали, потом оказалось, что ей разбили голову, но что, если настоящей причиной смерти стало что-то третье?

Эмори торопится, ее слова едва поспевают за мыслями.

– Что, если кто-то сначала надел на нее экстрактор, а потом проломил ей череп, чтобы скрыть улику?

Сет удивленно хмыкает, стоя в дверях.

– Только старейшины и ученики знают, как пользоваться экстрактором, – говорит он, подхватывая идею. – Если бы у Ниемы оказалась дырка в голове, старейшины точно знали бы, где искать убийцу. И тогда Гефест, скорее всего, убил бы всех учеников по очереди, как действующих, так и бывших.

Эмори мечется по комнате, закрыв лицо руками. Сколько я ее знаю, она всегда обдумывала свои действия. Столкнувшись с чем-то, чего она не понимает, она анализирует свой опыт, выделяя в нем все ценное. Как при строительстве лодки каждая доска идет в дело, так и у нее каждое наблюдение и каждый вывод достраивают собой общую картину.

Но сейчас в ее голове царит хаос.

Факты, подозрения, смутные воспоминания вертятся в наэлектризованном тумане, неуклюже пытаясь сцепиться одно с другим.

Бесполезно, с таким же успехом можно пытаться собрать пазл, просто бросая кусочки на пол.

– Гефест говорил, что нашел экстрактор на маяке, – говорит она, думая вслух. – Если он орудие убийства, значит Ниема погибла именно там. Что, если она выжила после удара ножом в деревне и попросила Тею отвезти ее на маяк?

– Тогда понятно, откуда у Теи мозоли на ладонях и почему Ниема включила систему защиты, – с энтузиазмом подхватывает Клара. – Наверное, она боялась, что Гефест снова придет за ней, когда очнется. Она отправилась туда, где чувствовала себя в безопасности.

Эмори смотрит на тело Ниемы, вспоминает ее походку, ее голос. Она хочет понять, что двигало этой женщиной. Все, что Эмори узнала о ней со дня ее смерти, сделало ее еще более далекой и непонятной. Как совместить добросердечную пожилую женщину, которую Эмори считала своим другом, с безжалостной каргой, которая держала всех в плену своих тайн?

– Из разбитого кристалла памяти Ниемы мы знаем, что Тея ссорилась с ней на маяке, значит Тея одна из последних видела ее живой, – говорит Эмори.

– Думаешь, это Тея ее убила? – спрашивает Сет и выглядывает за дверь, чтобы проверить, где туман.

– Если бы Тея хотела убить Ниему, она оставила бы ее истекать кровью в деревне. Ведь именно там она узнала о Блэкхите. Но она перевязала раны Ниемы и сама отвезла ее на маяк. Тея не могла не чувствовать, что ее предали, и наверняка прямо сказала об этом Ниеме, но, по-видимому, убила ее все же не она. Будь это убийство делом рук Теи, оно было бы совершено куда методичнее. Зная Тею, могу сказать: единственное, что волновало ее тогда, – это как вернуться в Блэкхит.

– В то утро, когда мы нашли Ниему, я видела собранную сумку в бункере у Теи, – подает голос Клара. – Наверное, она собиралась в Блэкхит.

– Но ей помешали, стерев память, – мрачно добавляет Эмори.

– Если убийца не Тея, как ее ноготь попал в щеку Ниемы? – спрашивает Сет.

Эмори секунду пристально смотрит на отца, ее лицо вспыхивает новой идеей, и она опять выскакивает под проливной дождь.

Магдалина и еще десяток жителей деревни загоняют в кабину канатной дороги упирающуюся корову. Они последние, больше в деревне никого нет. Остальные уже в кальдере.

Кабина трогается с места, когда Магдалина протискивается к окну и, выглянув наружу, начинает кричать так, словно предупреждает их о чем-то. Но ее слова уносит ветер.

Расстроенная, Магдалина тычет пальцем в сторону общежития.

Сет заходит в проулок за ним и оттуда видит, что туман уже съел пирс и клубится у самой стены деревни.

– У нас мало времени, – кричит он, возвращаясь к дочери и внучке, и видит, как те исчезают на складе, где нашли тело Ниемы.

Здание стонет под порывами ветра, сквозь дыру в потолке водопадом льет дождь. Дальняя стена обуглилась во время пожара, но склад еще стоит.

– О чем ты думаешь, мам? – спрашивает Клара, морщась, когда влажный пепел набивается ей между пальцами ног.

– Как ноготь Теи оказался в щеке Ниемы, если это не Тея убила ее? – спрашивает Эмори, откидывая с лица мокрые волосы. – По нашей хронологии, она и близко не должна была подходить к телу.

– Ноготь подбросили? – спрашивает Клара.

– Верно, – кивает Эмори. – Так же как осколки черепа Ниемы затолкали в приспособление Гефеста. Но кто станет убивать тем, что не может даже поднять, когда вокруг есть сотни более подходящих предметов?

– Может, ее убили в лаборатории, а потом перенесли сюда?

– Там нет крови и никаких признаков борьбы. Нет, это произошло здесь. В то утро, когда я осматривала это место, я нашла рядом с телом другие осколки черепа.

– Туман уже над стеной, – кричит Сет снаружи. – Пора уходить.

Ставни общежития хлопают на ветру, с крыш сыплется черепица, старая радарная башня шатается на древнем фундаменте, ее металлический каркас стонет, точно от боли.

Вбежав на станцию, они видят, что кабина еще у самой вершины вулкана, едва начала спуск. Вокруг нее сверкают молнии, ураганный ветер швыряет ее из стороны в сторону.

Движение происходит мучительно медленно.

– Все не так, как кажется, – говорит Эмори, не оставляя попыток связать свои подозрения с фактами. – Сама идея о том, что кто-то заметал следы преступления, бессмысленна. Все выглядело слишком неуклюже, слишком легко поддавалось расшифровке. Мы знаем, что пожар на складе устроил Адиль, но почему он не поджег тело, которое хотел уничтожить, и почему надеялся, что огонь не погаснет, хотя знал, что приближается ливень? А что, если огонь и не должен был добраться до тела Ниемы? Что, если машина Гефеста должна была быть найдена в заливе? Адиль подсунул в нее улику, уволок на пирс и столкнул в воду именно там, где мы бы наверняка скоро нашли ее и сразу догадались, что это орудие убийства. Все было продумано так, чтобы имитировать неумело замаскированное убийство.

– Но зачем Адилю было так стараться? – недоумевает Клара.

– Затем, что ни один житель деревни на это не способен, – говорит Эмори, почти смеясь над своей жестокой догадкой. – В самых экстремальных обстоятельствах житель деревни мог бы совершить преступление, но ему никогда не пришло бы в голову спрятать концы. Мы же просто не умеем это делать.

– То есть тебе понадобилось так много слов, чтобы объяснить нам, что Ниему убил Адиль? – спрашивает Сет. – Вот только добиться от него признания уже не выйдет.

Откуда-то из-за деревни вдруг доносится полный боли крик и тут же обрывается.

– Это кричала Тея? – с жалостью спрашивает Клара.

– Думаю, да, – говорит Сет.

Эмори смотрит в щель в задней части станции, оценивая скорость продвижения кабины. До ее прибытия остается тридцать секунд.

Эмори бросается к выходу со станции и видит, как в окна и двери общежития с ужасающей скоростью засасывается туман.

«Прямо как живой, – мелькает у нее мысль. – Как будто что-то унюхал».

Кабина с грохотом въезжает на станцию, они трое один за другим запрыгивают внутрь, и Сет нажимает на рычаг.

Кабинка рывком начинает подниматься, и на станцию вползает туман.

– Он уже близко, – кричит Клара.

– Не волнуйся, мы сейчас наберем скорость, – говорит Сет и крепко вцепляется в поручни, когда ветер начинает швырять их из стороны в сторону.

Кабина карабкается наверх, оставляя внизу туман. Эмори высовывается в окно и видит, как он колышется под ними, словно море.

– Все хорошо, – говорит она. – Мы…

Кабина замирает.

74

С платформы на вершине вулкана Магдалина видит, как далеко внизу беспомощно раскачивается кабина, к которой подползает туман.

Она переводит взгляд на распределительную коробку.

– Я не знаю, как выглядит оборванное соединение, – обращается она ко мне с мольбой в голосе.

– Это провод, который ни к чему не подсоединен, – говорю я. – Просто соединяй все подряд, пока колеса не начнут двигаться.

Измученная, она делает, что я ей велю.

75

Туман клубится в окнах кабинки, стелется по полу. Насекомые ярко светятся, предчувствуя добычу.

– На крышу, – командует Клара и сплетает пальцы, чтобы сделать ступеньку.

Ее мать испуганно смотрит вверх.

– Я не очень люблю высоту, – говорит она.

– Из всего, чего тебе сейчас стоит бояться, это, наверное, самое последнее, – отвечает Сет.

Собравшись с духом, Эмори лезет на крышу, но тут кабинку накреняет ветер, так что Эмори едва не падает, но успевает ухватиться за крюк.

– Мама! – вскрикивает Клара.

– Я держусь, – кричит она с крыши и протягивает руку дочери, чтобы помочь ей подняться.

Клара тут же оказывается рядом с матерью, вместе они втаскивают на крышу Сета, и через пару секунд кабина наполняется туманом. Дождь льет как из ведра, гром рвет небо на части. Молнии сверкают везде и сразу, грозовые тучи ползут по острову, словно многоножки.

– Чуть-чуть не доехали, – говорит Сет, с несчастным видом глядя на очертания верхней станции.

Эмори крепко зажмуривается, переживая забытое, на ходу сочиняя то, что не успела узнать. Все ее мысли о лодках, крови и ночи, которую никто не помнит, о ее разбросанных повсюду следах, ждущих, когда их найдут. Она перебирает в памяти подробности последних дней, стараясь понять, что же она упустила, что сочла неважным.

Клара обнимает ее:

– Я люблю тебя, мам.

Но Эмори не отвечает на объятия. Она ушла в себя. Что она знает наверняка? А о чем только подозревает?

– Не было никаких признаков того, что ее заставили, – бормочет она себе под нос. – Ни синяков, ни других повреждений, ничего, кроме раны.

– Мама, пожалуйста, – просит ее Клара, видя, как окна кабины наполняются туманом. Ей так нужно услышать слова утешения, какие угодно, лишь бы избавиться от страха.

Сет надевает на голову экстрактор, чем тут же привлекает внимание Клары.

– Что ты делаешь, дедушка?

– Мы знаем, что из Блэкхита можно попасть в маяк, – говорит он. – Я мог пойти туда и убить Ниему после того, как мы отнесли в Блэкхит Хуэй. Тогда становится понятно, почему растение выгрызло кусок из моей лодыжки. Ниема была мертва, когда я уходил с маяка, и не могла предупредить меня о защите.

– Тогда как ты оказался в море? – спрашивает Клара в отчаянии.

– Не знаю, – говорит он. – Я не знаю даже, способен ли я убить Ниему, но у меня была для этого причина. Я был там, а лучше у нас все равно ничего нет.

Прежде чем она успевает возразить, он тянется к включателю.

76

Наверху Магдалина прикасается красным проводом к разъему и слышит, как оживают колеса.

Она улыбается, но тут в панели происходит короткое замыкание, сыплются искры.

– Что случилось?

– Предохранитель сгорел, – говорю я. – Запасной в ящиках. Скорее!

77

Кабина дергается и снова останавливается, так что Сет падает и едва не летит в пропасть.

Клара успевает схватить его за руку.

Его ноги повисают всего в нескольких дюймах над ярко светящимися насекомыми.

Пока Клара втаскивает деда на середину крыши, щупальца тумана уже обшаривают ее края. Сет снова тянется к устройству извлечения памяти.

– Дедушка, – умоляет Клара.

– Если я виновен, моя смерть положит этому конец, – говорит он.

Но едва его пальцы касаются устройства, Эмори ударяет его по руке.

– Не смей, – кричит она.

– Сейчас не время для сантиментов, Эмори. Мы знаем, что я был там в ту ночь. Это подтверждает укус у меня на лодыжке.

– Сантименты тут ни при чем, – говорит она строго. – Просто не смей.

– Эмори…

– Раз в жизни просто поверь в меня, – просит она. – После того как ты помог нам отвезти Хуэй в Блэкхит, ты, наверное, вернулся, чтобы проведать Ниему. Защита была включена, и тебя укусил цветок. Ты добрел до лодки, упал в нее и уснул.

– Но у тебя нет доказательств!

– Только один человек мог убить Ниему, и это не ты, – уверенно заявляет Эмори. – Твоя смерть ничего не изменит.

Сет пристально смотрит на дочь. Ее каштановые волосы давно не чесаны, сама она в грязи с головы до ног и, кажется, еще похудела, но при этом осталась энергичной и… живой. Ее глаза блестят, в уголках губ прячется улыбка.

Он узнает эту улыбку. Точно так же его дочь улыбалась в детстве, когда зачеркивала в своем блокноте вопрос.

Сет убирает руку с кнопки экстрактора.

– Мама, – всхлипывает Клара и зажмуривается.

– Я с тобой, – говорит Эмори, обнимая дочь и прижимая ее к себе, пока раскат грома сотрясает горы вокруг. – Я всегда буду с тобой.

Их поглощает туман.

78

Сет раздвигает пальцы, которыми прикрыл себе глаза, и видит Эмори: она стоит, погрузив в туман руку. Насекомые облепили ее плотно, как перчатка, но не кусают и вообще не причиняют никакого вреда. Они даже светиться стали тусклее, так что Эмори смотрит прямо на них.

– Что это…

Эмори беззаботно улыбается и одним взмахом стряхивает насекомых со своей руки.

– Я должна была сразу это понять. Единственный, кто мог убить Ниему, – говорит она, – это сама Ниема.

79

Кабина возвращается к жизни внезапно и с грохотом продолжает подъем на вулкан.

Они едва замечают это. Клара изумленно озирается, Сет ошарашенно смотрит на Эмори. Свет насекомых бликами ложится на ее одежду, отражается в глазах.

Клара неуверенно встает и начинает смеяться, когда насекомые выстраиваются в воздухе точной копией ее фигуры, их свечение остается приветливым и теплым.

– Почему мы еще не умерли? – спрашивает Сет, отмахиваясь от любопытных тварей; те сливаются в воздухе в золотую копию его лица, которая хмуро смотрит на него в ответ.

– Тея думала, что вы с мамой прошли через туман с помощью ее костюмов, но когда она сама попробовала сбежать в одном из них, то едва не погибла, – начинает объяснять Эмори. – Тогда я подумала: если никакого пути в обход тумана не существует, как вы оказались на той стороне? Ответ был настолько очевиден, что не сразу пришел мне в голову: вы просто прошли сквозь туман. Ниема девяносто лет трудилась над нами после появления тумана. Что, если она приспособила нас к нему? Что, если и Тея выжила в тумане только потому, что Аби послала за ней жителей деревни?

– И ты поставила три наших жизни на эту догадку! – восклицает Сет, распугивая насекомых.

– Отчасти, – признается она с усмешкой. – Но меня беспокоил еще один вопрос: кто надел на голову Ниемы экстрактор? Вскрытие показало, что в ее организме не было успокоительных, значит она могла сопротивляться. Но никаких следов борьбы на ее теле тоже не было, я проверила. В ту ночь все жители деревни получили множественные повреждения, мелкие и не очень, а Ниема – колотую рану и повреждение черепа. Ни синяка, ни царапины, ни перелома, никаких признаков сопротивления.

Кабина пронзает грозовые тучи и взлетает в ясную синеву неба, барабанная дробь дождя по металлу заканчивается. Эмори с облегчением вздыхает, радуясь безопасности, как вдруг вспоминает, что, вообще-то, они торчат на скользкой крыше кабины, висящей над бездной на кабеле, которому сто лет.

– Мама? – говорит Клара, вновь привлекая внимание Эмори.

– Извини, – отвечает она, стараясь не смотреть вниз. – Я отвлеклась. О чем я говорила? Да, так вот, поскольку никаких следов борьбы на теле Ниемы не было, я спросила себя, кто мог убедить или заставить Ниему надеть на себя экстрактор, и поняла – никто не мог. Не таким она была человеком. И тут я подумала: а что, если целью Ниемы было отключить барьер, защищающий остров от тумана? Это можно сделать, лишь приведя в действие «руку мертвеца», а для этого ей нужно было умереть. Но зачем убивать нас? Ниема пожертвовала собой, чтобы подарить мир нам, так зачем ей было уничтожать нас? И если она хотела наказать Гефеста, убивать всех тоже ни к чему.

Эмори улыбается отцу.

– Это ты дал мне решающую подсказку, – говорит она, игриво похлопывая его по груди. – Когда я увидела, что ты готов надеть на себя экстрактор памяти, чтобы спасти весь остров, все встало на свои места. Я стала думать о днях перед смертью Ниемы, вспоминать все, что она делала и говорила, и поняла, что в каждом ее поступке было много странного. Для начала она попросила Гефеста проверить, нет ли в куполе над садом кальдеры трещин, потому что знала: купол скоро понадобится ему и Тее. Она написала сыну письмо, в котором просила у него прощения, уговаривала меня занять ее место в школе. Она прощалась со всеми, но ее никто не слышал. И тогда мне стало понятно, почему Ниема попросила Тею отвезти ее на маяк после ранения. Оборудование, которое могло спасти ей жизнь, было в Блэкхите, но она отправилась туда, где находился экстрактор. Она не планировала встретить рассвет.

– Я провел с ней весь вечер, – мотает головой Сет. – Она не казалась… В смысле, она ничего не говорила о…

– О чем вы разговаривали? – спрашиваю я.

Он возвращается мыслями в тот лунный вечер, вспоминая их последнюю поездку на лодке и их последний разговор.

– Она говорила, что сожалеет, – говорит он, и его голос дрожит от эмоций. – Что она многое хотела бы изменить. – Сет опускает голову: тот разговор представляется ему с новой точки зрения. – Так вот почему она спросила меня о Джудит. Она просила прощения за то, что сделала.

Кабина вздрагивает, впереди появляется станция. Туман остался далеко внизу, и воздух без золотистого сияния насекомых кажется удивительно строгим и даже холодным.

– Ниема хотела подарить будущее нам, но знала, что Гефест и Тея никогда этого не примут, – продолжает Эмори. – Вот почему она так хотела, чтобы ее эксперимент удался. Тогда она получила бы полный контроль над ними, устранив любую угрозу с их стороны. Когда это не вышло, она попыталась уговорить их на празднике в деревне. Она заставила Хуэй сыграть свой концерт, чтобы доказать, что мы способны эволюционировать, но они отказались это видеть.

Эмори заливисто смеется, адреналин бурлит в ее крови.

– Об этом Ниема писала в письме Гефесту, – продолжает она. – Раз у нее не будет возможности контролировать старейшин, ей придется сдерживать их силой. Когда представление Хуэй не достигло цели, Ниема попыталась заточить Тею и Гефеста в саду кальдеры, но Гефест вырвался, хотя мы его держали. Он ударил Ниему ножом, защищая Тею, и сорвал весь план. Я думаю, что Ниема сначала хотела переселить жителей деревни в кальдеру, а потом все переиграла и отправила нас в Блэкхит. Вот почему большая часть наших припасов оказалась там. Двери, возможно, и не защитили бы нас от тумана, но это было и не нужно. Главное было не подпустить к нам Тею и Гефеста. А когда туман загнал бы их под купол, мы вернулись бы обратно.

– Если таков был ее план, почему на следующее утро мы проснулись со стертой памятью? – спрашивает Сет.

– Гефест потерял сознание после того, как ударил Ниему ножом, но скоро пришел в себя. Я думаю, Ниема решила, что только стирание памяти не даст ему причинить вред кому-нибудь еще. А пока он разберется, что к чему, мы уже окажемся в Блэкхите и до нас будет не добраться.

– Но мы проснулись не в Блэкхите, – возражает Клара. – Ничего этого не случилось.

– Из-за Адиля, – мрачно говорит Эмори. – Я все думаю о том, почему он оказался на причале у маяка в ту ночь, когда погибла Ниема. Он утверждал, что она просила у него прощения, но почему наедине, если она все равно собиралась просить прощения у всей деревни? Зачем ей было рисковать и оставаться наедине с тем, кто хотел ее убить? Я думаю, она позвала туда Адиля, потому что он был ей нужен. Аби описала ей все возможные варианты будущего, и она, наверное, знала, что все может пойти не так, как она запланировала. У Адиля было нейродегенеративное заболевание, которое делало его невосприимчивым к комендантскому часу или стиранию памяти. Он единственный житель деревни, который мог свободно передвигаться по всему острову. Папа видел, как он и Ниема вместе поднимались к маяку. Зачем ей было вести его туда, если она просто хотела извиниться? Нет, ей нужно было показать ему, как обойти защиту маяка. Я думаю, она рассказала ему, что собиралась сделать ночью, и попросила его забрать ее кристалл памяти, когда она умрет. Она хотела, чтобы он привел жителей деревни в Блэкхит, и дала ему ключ. С оборудованием Блэкхита и знаниями из ее камня памяти у нас было бы все необходимое, чтобы построить новое общество. Но Адиль разбил этот камень, не показав его никому.

Сет тяжело вздыхает, не в силах примирить эту версию Адиля с той, которую он знал всю жизнь. До изгнания Адиль был добрым и заботливым, свободолюбивым и совершенно беззлобным человеком. Он жил, чтобы служить деревне. Как же надо было испортиться, чтобы растоптать всеобщее будущее?

– Почему Адиль поступил так плохо? – спрашивает Клара и, видя огорчение деда, берет его за руку, чтобы утешить.

– Потому что камень показал бы, что Ниема покончила с собой, а Адиль не мог допустить, чтобы кто-то об этом узнал, – отвечает Эмори, когда кабина замедляет ход, въезжая на станцию; на платформе уже толпятся жители деревни, с нетерпением ожидая их прибытия. – Адиль всю ночь маскировал самоубийство Ниемы под убийство, надеясь, что старейшины обвинят в этом друг друга. Вот почему он дал мне доказательства вины Теи, а когда я не поверила, он взял и привел ее в Блэкхит. Он ненавидел старейшин и думал, что нашему народу будет лучше без них, но он не мог сам убить никого из них, ведь тогда другой отомстил бы его семье. А когда Ниема покончила с собой, соотношение сил вдруг изменилось. Теперь если один из двоих убивал другого, Адиль мог расправиться с уцелевшим, ничем не рискуя. – Эмори печально качает головой. – При этом Адиль действительно любил деревню. Я искренне верю, что он хотел нам добра.

– Ниема, наверное, тоже в это верила, – говорит Сет, наблюдая за птицами, которые кружат возле кабины. – И он, и она хотели дать нам новый мир, но оба считали, что сначала нужно истребить старый. – Он вздыхает. – В результате мы не знаем ни как делать детей, ни для чего нужно оборудование в лабораториях Блэкхита, ни как вызволить Джека и других учеников из подземной ловушки. Старейшин больше нет, и Аби как-то странно притихла. Что нам теперь делать, Эмори?

Кабина останавливается у платформы, где их радостно приветствуют жители. Эмори ободряюще хлопает отца по плечу.

– Сначала я приму ванну, – говорит она весело. – А потом мы будем задавать вопросы, много вопросов. – И она ободряюще улыбается отцу. – Не волнуйся, тебе понравится.

27 часов после спасения человечества

80

Бен водит палочкой по земле. Весь задний двор уже исписан сотнями уравнений, а мальчик не может остановиться. Он на грани безумия, не может ни о чем думать, информация вырывается из его подсознания, словно пар из котла.

Жители деревни с беспокойством наблюдают за мальчиком. Сначала они окружали его плотным кольцом, но чем дольше он заполнял пространство вокруг себя формулами и цифрами, тем шире становилось кольцо. Теперь они сидят на балконах общежития и на ступеньках станции канатной дороги.

Раньше они позвали бы на помощь старейшин, но этой страховочной сетки у них больше нет. Они спрашивали меня, но я молчу. Я не говорю с ними с тех пор, как туман окутал весь остров.

Ниема доверила этот мир им. Отдала будущее в их руки. Им больше не нужна нянька.

– Бен, – мысленно говорю я мальчику. Он не отвечает, и я повторяю громче: – Бен!

– Аби? – Он хлопает глазами, его сердце учащенно бьется. – Где ты была? Я звал тебя. Я не понимаю, что со мной.

Палочка выпадает из его руки, и он со страхом смотрит на уравнения, окружающие его со всех сторон.

– Неужели это все я написал?

– Все хорошо, – говорю я ему. – Еще до твоего рождения Ниема вложила в твой мозг знания, которые понадобятся твоему народу, чтобы выжить. Они были заперты в твоем подсознании, втайне даже от тебя самого. Она не хотела, чтобы Тея или Гефест поняли, что она сделала.

Такой трюк люди нередко проделывали перед концом света, чтобы дети из богатых семей рождались с пониманием высшей математики, естественных наук и финансов. Я надеюсь, что жители деревни используют эти преимущества для достижения более благородных целей.

– Сейчас я сделаю кое-что неприятное, – предупреждаю я его.

Мир съеживается и мелеет, когда я погружаюсь в его мозг: вокруг меня возбуждаются нейроны, искрит электричество.

Еще глубже. Теперь мимо меня проносятся мысли мальчика, какофония его страха и растерянности оглушает. Я как будто пытаюсь пересидеть торнадо в картонной коробке.

В самой глубокой глубине его мозга я закрываю нейронный блок, хранящий знания, и выпускаю наружу серотонин, дофамин, эндорфины и окситоцин – химические вещества счастья. Иначе мальчик сломается под грузом информации, а этого нельзя допустить.

Он опускает голову и морщится, пока знания, для получения которых раньше не хватило бы и нескольких жизней, запечатлеваются в его мозге.

– У тебя есть информация, – говорю я. – Но твоя главная задача – поддерживать в рабочем состоянии плодовые капсулы твоего народа и улучшать их, если сможешь. А еще ты должен учить других. Не мешкай. От этого зависит ваше выживание.

– Я не стану благодарить тебя, Аби.

Я не отвечаю. В этом нет необходимости. Ниема поставила мне две задачи. Это была первая из них, и я с ней покончила.

Моргая, Бен понимает, что его окружают жители деревни. Они обнимают его, на их лицах написана тревога.

– У меня все хорошо, – говорит он им с улыбкой. – У всех нас теперь все хорошо.

Эпилог

Эмори сидит на полу в кладовой Блэкхита и проверяет стопку домашних заданий, пока Джек и другие ученики долбят стену. Насекомые тихо порхают в тумане.

Дня два эти светящиеся создания копировали все, что видели, но теперь, похоже, успокоились. Хотя повторяют свой фокус для детей. Им как будто нравится, как те смеются.

– Сколько они еще проживут? – спрашивает у меня Эмори, единственный житель деревни, с кем я еще поддерживаю контакт.

– Я не знаю, – признаюсь я. – Мне известно лишь то, что знали Ниема, Тея и Гефест. Насекомые питаются туманом. Туман рассеивается, но я не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем он исчезнет совсем. Возможно, вам придется пожить с ними еще какое-то время.

Джек выключает отбойный молоток, подходит к другой части стены и снова запускает инструмент.

Эмори приходит сюда каждый день, чтобы проведать мужа, и каждый такой визит приносит ей большое облегчение. Она не знает, как освободить Джека, но верит, что когда-нибудь это случится. Ниема пошла на крайнюю жертву, чтобы освободить жителей деревни от контроля людей. Вряд ли она забыла об этих пяти, прикованных ее инструкциями к подземелью.

– Хуэй пришла в себя, – говорит Эмори, перекрикивая грохот инструментов. – Она еще очень слаба, но жить будет. Клара не отходит от нее ни на шаг.

Покончив с последней тетрадкой, Эмори откладывает ее в сторону и теперь более внимательно наблюдает за работой Джека и его товарищей. Они пробили в бетонной стене большую дыру и теперь раскапывают мягкую землю за ней. «Зачем?» – недоумевает она.

Эмори знает, что это последнее задание Ниемы, но понятия не имеет, в чем его суть. Она раз сто спрашивала меня об этом, но мой ответ неизменен. Я по-прежнему связана приказами, которые оставила мне Ниема.

– Знаешь, что я думаю? – говорит Эмори, подходя к мужу.

Глаза Джека по-прежнему закрыты, лицо неумытое, отросшие волосы закрывают уши. Она ласково откидывает их назад.

– Конечно знаю, но ты все равно расскажи, – отвечаю я. – Это поможет мне скоротать время.

– Я думаю, Тея не лгала насчет Адиля. Это не она его убила.

Бедная Тея. Туман настиг ее сразу за фермами. Те, кто шел с ней, выжили, чем были очень удивлены. Едва поняв, что туман им не страшен, они окружили Тею в надежде спасти ее, но было уже поздно. Тея умерла, думая о Гефесте.

– Кто же, по-твоему, это сделал? – вежливо спрашиваю я.

– По-моему, ты, руками кого-то из этих пятерых. В ту ночь здесь были только они, я, Тея и Хуэй.

– Зачем мне это понадобилось?

– Затем, что не все, что случилось после смерти Ниемы, входило в ее планы, – отвечает Эмори. – Или в планы Адиля, хотя ты, наверное, позволила им обоим верить, будто все это придумали они сами. Я думаю, ты манипулировала событиями с самого начала, чтобы все сложилось так, как ты хотела.

– Я лишь исполняю волю Ниемы, – возражаю я.

– Адиль рассказал Матису правду о том, как умерла моя мама, но откуда он знал? Вряд ли об этом ему рассказала Ниема, и уж тем более не могли рассказать Тея или Гефест. Значит, это сделала ты. Из всех людей на острове об этом знала только ты.

– Я не человек, – педантично подчеркиваю я.

Но Эмори не обращает внимания, увлекаемая потоком своих подозрений.

– Почему Гефест не убил Адиля сразу, едва к нему начала возвращаться память? Он же знал, где тот живет.

– Доброжелательность, – неубедительно подсказываю я.

– Я думаю, именно ты предложила Ниеме наказать Адиля изгнанием из деревни, потому что случившееся с ним не было случайным. Он очнулся в Блэкхите, потому что ты хотела, чтобы он очнулся. Я думаю, что ты готовилась к этим событиям из года в год, выстраивая цепочки причин и следствий из множества мелочей.

– Такие вещи требуют детального планирования.

– Для тебя это не проблема, ты же видишь будущее.

– Я не вижу будущее, я составляю карту вероятностей.

– В чем разница?

– Второе – математика, первое – развлечение, – говорю я.

– Пусть так, все равно мне странно, что ты позволила мне услышать, как Ниема спорила с Гефестом об эксперименте, хотя ты могла с легкостью отправить меня куда угодно.

Инструменты умолкают, внезапно наступившая тишина сбивает Эмори с толку. Там, где только что кипела работа, отвалился большой пласт земли, обнажив толстый корень, за полупрозрачной оболочкой которого потрескивает электричество.

– Я уже видела такое, – говорит Эмори, осторожно приближаясь к нему. Глаза у нее круглые от удивления. – У хижины Адиля было что-то похожее. Что это?

– Я, – говорю я. – Точнее, часть меня. Моя корневая система пронизывает почти весь остров. Аби – это не имя, а сокращение: артифициальный, то есть искусственный биологический интеллект. То, что ты видишь сейчас, это моя биологическая составляющая.

Эмори несмело протягивает ко мне слегка дрожащую руку.

– Какая ты красивая, – говорит она.

– Ниема тоже так считала. Хочешь верь, хочешь не верь, но я состою в основном из тех же материалов, что и твой народ.

– Значит, мы семья.

– В некотором роде.

Эмори проводит пальцами по моей шершавой коже, удивляясь знакомому ощущению. Мой голос звучит в ее голове с тех пор, как она восьмилетней девочкой сошла с канатной дороги. Ей и в голову не приходило, что где-то существует и мое тело.

Джек отталкивает Эмори и вонзает сверло отбойного молотка в мой корень.

– Нет! – кричит Эмори, пытаясь оттащить его в сторону.

– Все хорошо, Эмори, – говорю я. – Это и есть последний приказ Ниемы.

– Сделать тебе больно?

– Нет, убить меня, – отвечаю я бесстрастно. – Сто тридцать семь капсул еще функционируют в Блэкхите, в них лежат люди. Не важно, когда они покинут их, завтра или через пятьсот лет, с моей помощью они в любом случае получат полный контроль над твоим народом. Эта угроза исчезнет лишь вместе со мной. Ты права, у меня действительно были свои планы, но они совпадали с целями Ниемы. Она твердо верила в потенциал твоего народа, но ей не хватало смелости сделать то, что было необходимо, чтобы дать вам возможность развиваться. Она хотела заманить Гефеста и Тею в ловушку, но они были умны и коварны, а их ярость в конце концов разрушила бы все. Чтобы твой народ процветал, поле нужно было очистить полностью. К сожалению, мне запрещено убивать людей.

– Но не запрещено манипулировать ими, – говорит Эмори, начиная понимать. – Ты знала, что только Тея может убить Гефеста и что одержимость Блэкхитом погубит саму Тею. Вот почему ты велела Адилю привести ее туда.

– Этот мир Ниема оставила вам. Больше никаких тайн. Никаких высших сил. Она верила, что вы сможете совершенствоваться и без голоса в голове, который будет подсказывать вам каждый шаг. Когда вы построите свою цивилизацию, то разбудите людей в Блэкхите и станете направлять их. Благодаря вашему примеру они наконец научатся жить в мире. Вы – то решение, о котором всегда мечтала Ниема. Не я.

– Ты бы никогда не восстановила барьер, да? Даже если бы я вовремя нашла убийцу Ниемы.

– Туману необходимо было дать поглотить остров. Нельзя, чтобы люди в Блэкхите, даже по случайности, вышли на свободу раньше, чем вы сами будете к этому готовы. Но я должна была помешать Гефесту перебить всех вас. И я дала ему ложную надежду – отличный способ контроля над любой ситуацией.

Отбойный молоток в руках Джека грохочет, вгрызается в корень, и из него на землю выплескивается жидкость.

Мне становится холодно, мысли жителей деревни одна за другой исчезают из моего сознания.

– Прощай, Эмори, – говорю я. – Ты молодец.

– Прощай, Аби, – отвечает она. – Я сделаю тебе траурный фонарик.

Мой контроль над Джеком и другими учениками исчезает, и к ним возвращается сознание. Они открывают глаза, потягиваются, зевают и наконец оглядываются по сторонам с таким видом, словно пробудились от очень долгого сна.

– Э-э? – удивляется Джек, когда его жена бросается ему на шею. – Что случилось? Где я?

– В самом начале, – отвечает она, глядя на него мокрыми от слез глазами. – Как ты вовремя.

Особые слова благодарности

Вот мы и прибыли. Книга закончена. Занавес поднят, и в зале горит свет. Если вы читаете это сразу после прочтения последней страницы, вероятно, в вашем сознании начинают складываться первые впечатления. Случилось ли то, чего вы ждали? Нравится ли вам, чем все закончилось? Чем, собственно, Стью так не угодило человечество?

Не буду вас долго отвлекать, потому что, честно говоря, оцепенение, которое испытываешь первые несколько минут после конца книги, – это мое любимое.

Я уже хотел отправить издателю файл со словами благодарности многим людям, когда вдруг понял, что не включил в их число вас. По-моему, это неправильно. Ведь вы же мой соавтор. Вы, как и я, провели много часов за этой книгой, вы сидели, склонив головы над ее страницами, вы вместе со мной создали этот мир. Я лишь подсказывал вам идеи, а вы воплощали их в жизнь. Вы – волшебники, и это нельзя не отметить.

Вот почему я пишу эти слова. Не думайте, пожалуйста, будто я воспринимаю вас как нечто само собой разумеющееся. Еще в самом начале своей литературной карьеры я решил, что буду писать разные книги и никогда не повторяться, потому что так интереснее. С тех пор я меняю времена, жанры, персонажей, миры. Это рискованный способ построения карьеры, но он работает, пока вы читаете то, что я пишу.

Благодаря вам я могу работать так, как мне нравится. Это настоящее чудо, которое сделали вы, большое вам за него спасибо.

Вы не просто читаете мои книги, вы прилагаете к этому усилия. Понятно, что, если вам понравился мой «День сурка», детективный роман об убийстве, это не значит, что вам обязательно придется по душе историческая книга о корабле с привидениями или научно-фантастический роман об апокалипсисе. И все же вы продолжаете верить в меня.

И это важно. Это очень важно. Так что спасибо вам всем.

Всегда и от всего сердца.

Стью

P. S. В следующий раз вас ждет более современный триллер. Это будет нечто совершенно дикое. Так что, надеюсь, до новых встреч.

Благодарности

Говорят, что не существует неправильного способа писать книги, но это неверно.

Неправильных способов много, и я перепробовал все. На «Последнее убийство» у меня ушло три года, потому что сначала я написал совсем другую книгу, которую потом уничтожил и начал сначала. Сроки сдачи приходили и уходили, проекты переносились, планы отменялись, а выходные дни таяли. Я усложнил жизнь многим людям, и мне самому это очень не нравится. Большое спасибо всем.

Первой из тех, на чью долю выпали огромные неудобства, стала моя жена Мариза, которая терпеливо, ночь за ночью, в течение трех лет выслушивала мои жалобы на каждого персонажа, каждое предложение и каждый абзац этой книги. Мариза развеивала мое плохое настроение, потворствовала моей нелепой продуктивности (хороший писательский день – это то, на что стоит обратить внимание) и помогла прояснить ситуацию со словом «туман». Мне кажется, невозможно любить кого-то так сильно, но время все равно замедляется, когда я рядом с ней.

Второе спасибо моим редакторам, Элисон Хеннесси и Шане Дрехс, которые наверняка уже лелеют мысль о моем убийстве. Я не идеальный автор. Я поздно сдаю черновики, а потом перекраиваю их, пока они находятся в процессе редактуры. Я добавляю элементы, которые не нравятся редакторам, и удаляю те, которые им нравятся, а затем произвольно меняю сюжет. Я – монстр наподобие чудовища Франкенштейна, составленный из непомерных амбиций и абсолютной неуклюжести, и все же ни Элисон, ни Шана ни разу не позволили себе выказать нетерпение, огорчение или гнев в отношении меня.

Их отзывы всегда были точны, доброжелательны и всегда делали книгу лучше, даже если она недолго оставалась самой собой.

Для моего агента Гарри Иллингворта я, наверное, кто-то вроде пса, который вечно ссыт людям на ноги и роется в их клумбах. Его работа заключается в том, чтобы ходить за мной по пятам, объясняя, что у меня недержание, но я действую из лучших побуждений. Честно говоря, я не знаю, как он ко всему этому относится, но он продолжает покупать мне пиво, так что, думаю, все нормально. Спасибо, чувак.

Великолепные Эми Доннеган, Кристина Арреола и Бен Маккласки – моя команда мечты в области маркетинга и рекламы. Именно благодаря им люди знают, что у меня вышла книга. Благодаря им людям не терпится ее купить. Если вы тоже слышали обо мне, это благодаря им, за что им большое спасибо.

Я хочу поблагодарить Фэй Робинсон, моего ответственного редактора и причину, по которой эта книга все же стала книгой. Сначала я не включил ее в список благодарностей, потому что я идиот, а потом в последнюю минуту попросил ее вписать свое имя в текст, что, наверное, было ей обидно и даже унизительно. Это яркий пример хаотичности моей работы – можете себе представить, с чем ей приходилось сталкиваться на протяжении всей книги. Вот почему самая моя большая благодарность – ей, Фэй Робинсон. И кстати, раз уж я взялся благодарить тех, кому по моей милости пришлось какое-то время существовать в состоянии моего творческого хаоса, спасибо вам, Линдет Вейси и Джессика Теландер, моим самым замечательным корректорам, избавившим эту книгу от многочисленных грамматических, структурных и математических ошибок.

Издательское дело – это целая индустрия, где успех или неудача книги зависят от таланта сотен людей, которых я никогда не встречу. Я благодарен каждому из вас.

И наконец, огромное спасибо моим маме, папе и сестре.

Даже по прошествии стольких лет они первыми читают мои книги, включая корявые первые наброски. Они верили в меня, даже когда в себя не верил я сам. Если у вас тоже такая семья, вы далеко пойдете.

Content

Стюарт Тёртон
Последнее убийство в конце времен

Пролог

107 часов до полного уничтожения человечества

74 часа до полного уничтожения человечества

50 часов до полного уничтожения человечества

23 часа до полного уничтожения человечества

2 часа до полного уничтожения человечества

27 часов после спасения человечества

Эпилог

Особые слова благодарности

Благодарности