Неисправимые

КОЛЯ РАГОЗИН

1

Мой рабочий день начинается в необычное время — в двенадцать часов, но я выхожу из дому в девять. Я привыкла к этому, еще когда жила одна, и мне не о ком было заботиться. Теперь нас двое. Но все-таки надо приходить раньше, иначе не хватит дня.

«Здесь работы столько, сколько сам себе устроишь: хочешь — много, хочешь — мало, хочешь — совсем ничего». Так сказала мне моя предшественница, сдавая дела. Наверное, она умела устраивать так, чтобы ее не очень беспокоили. Первые дни я изнемогала от безделья и скуки. Единственной моей собеседницей была уборщица Варвара Ивановна.

Однажды позвонил полковник, спросил, как дела. Я сказала, что дел нет. «Как, совсем?» «Совсем. Никто не идет». «Не идут, говоришь? — переспросил полковник. — Понимаешь, Вера Андреевна, и ко мне не идут. Хоть бы один явился и доложил: я совершил преступление, прошу заключить меня под стражу на такой-то срок. Где там! Значит, и у тебя такая же история?»

Вот как высмеял. А потом посоветовал: «Ты в своей келье-то не сиди, а выходи на улицу да заводи знакомства с молодыми людьми не старше восемнадцати лет».

Не стоит вспоминать, сколько у меня было неприятностей с этими первыми знакомствами. Ребята от меня бегали. Взрослые иной раз не только не помогали, а вредили. «Вечно эта милиция сует нос, куда не следует». «Подумаешь, созорничал парнишка — так сразу его в милицию тащить? Все такими были!» Но полковник мне нисколько не сочувствовал и все твердил: «К людям иди, к людям. Одна ничего не добьешься».

Он принял меня с испытательным сроком, и то очень неохотно. Перед этим я целый год болела, и полковнику не понравился мой хилый вид. «Тут нужно железное здоровье, у вас не будет свободной минуты». Он не понимал, как они мне надоели, до отвращения надоели эти свободные минуты, дни, недели, месяцы! Я заверяла полковника, что не устану, не пожалуюсь. Разве знал кто-нибудь в райкоме партии, где я прежде работала инструктором, о моей больной печени? Никто не знал. До тех пор, пока меня без сознания не увезли в больницу…

Он что-то еще возражал. Ах, да, сказал, что надо быть педагогом. Я обещала учиться, читать Макаренко. «От того, что почитаешь Макаренко, не станешь Антоном Семеновичем. Вам придется работать с подростками, которых все считают неисправимыми. От них отрекается школа, даже родители. Многие не верят, что из воришки и хулигана может вырасти честный человек. А вы должны верить. Способны вы на это?» «Способна».

Я заставила сдаться полковника Ильичева. Мне нужна была эта работа. Очень трудная работа, которая поглощала бы все время и все силы…

Не знаю, почему я сегодня вспомнила о первой встрече с полковником. Ведь это было давно. Семь лет назад. До чего все-таки быстро летит время.

Ослепительное зимнее солнце заливает лучами наш районный городок. Какие странные деревья. На голых ветках висят хрустальные ягоды. Это вчерашний дождь. Вчера была оттепель и даже шел дождь, а ночью подморозило, и дождинки, не успев стечь, замерзли на ветвях.

Улица, по которой я иду, когда-то была центральной. Теперь на окраине вырос химический завод и вокруг него — новый город. Но здесь по-прежнему шумно и многолюдно.

Витрины двухэтажного универмага заманивают покупателей галстуками и шляпами, туфлями и фотоаппаратами, и пестрым каскадом тканей, падающим из розовой руки тощей гипсовой женщины. В канцелярском магазине толпятся школьники. Экспедитор несет из районной редакции пачку свежих газет. Женщина с озабоченным и усталым лицом спешит в аптеку. Старушка прогуливается, удерживая на ременных помочах толстого внучонка. Учитель с портфелем и стопкой тетрадей под мышкой направляется в школу… Я привыкла ко всем этим домам, к улице, к людям, и все-таки каждый раз по пути на работу испытываю радостное ощущение своей причастности к жизни города.

А вот шествует мамаша Нонны Колобаевой. Поздоровается или нет? На прошлой неделе она страшно оскорбилась, получив мою повестку. А когда узнала, что дочка украла у подруги деньги, впала в истерику. Поздоровалась. Между прочим, в школе все считают Нонну примерной пионеркой…

В городе идет обычная будничная жизнь. У каждого человека свои дела и свои мысли. Я думаю о Нонне Колобаевой. Учитель, наверное, думает о предстоящем уроке. Старушка, скорее всего, о своем внуке. А в это время в Москве думают обо всех нас. Третий день заседает двадцать первый съезд партии. В Кремле рождаются грандиозные планы. Радио и газеты разносят по всему миру окрыляющие цифры.

Интересно, принесли мне уже газету? Я невольно убыстряю шаги.

2

В ящике для газет пусто. И Варвары Ивановны еще нет. Не забыла ли я ключ? Нет, вот он.

Детская комната милиции — так называется помещение, в которое я вхожу. На самом деле это не комната, а две комнаты и еще коридорчик. Мне никогда бы не удалось добиться такой роскоши, если бы не Володя Панов.

Должно быть, председатель райисполкома здорово напугался, когда Володя в воскресный день позвонил ему домой и отчаянным голосом заявил: «С вами говорит начальник штаба бригады содействия милиции. Немедленно придите в детскую комнату. Сами увидите, что случилось. Скорее!»

Не прошло и четверти часа, как председатель райисполкома был у нас. Он застал в нашей тесной комнатушке и в коридорчике семерых ребят, задержанных комсомольцами во время рейда, и родителей этих ребят, и бригадмильцев. Не то что сесть — стоять было негде.

— Можно в таких условиях работать? — крикнул Володя, стараясь протащить председателя райисполкома сквозь толпу к моему столу.

— Напрасно столько сразу приводите, — попытался было возразить председатель райисполкома, но только подлил масла в огонь.

— Ах, напрасно? Значит, что же, они безобразничают, а нам надо мимо проходить? К этому вы нас призываете?!

Через неделю библиотеку, размещавшуюся в соседней комнате, перевели в другое помещение. Теперь у меня есть кабинет, а в бывшей библиотеке — собственно детская комната. Там заблудившиеся или отставшие от родителей малыши могут поиграть и даже уснуть на широком диване, а ребята постарше, задержанные за нарушение порядка, пишут за столом объяснения. Тут же дежурные члены БСМ беседуют с ними, а если нет задержанных, — играют в шахматы или читают журналы.

Сейчас в детской комнате никого. Это хорошо. Мне надо собраться с мыслями и наметить план действий на сегодня. Куда пойти самой. Куда послать комсомольцев. С кем из ребят поговорить.

Но едва я успеваю сесть за стол, как чьи-то торопливые шаги нарушают тишину. И вот уже стучит в дверь ранний посетитель. Кто бы это мог быть?

— Войдите.

— Здравствуйте, Вера Андреевна.

— Коля! Здравствуй. Входи, входи, что ж ты остановился.

— Некогда, Вера Андреевна, я на минутку. Зашел сказать…

Коля Рагозин. Высокий юноша в дешевом, но аккуратном рабочем костюме, в распахнутом пальто, с кепкой в руке. Коротко остриженные волосы щеточкой поднимаются надо лбом. Черные глаза глядят весело и торжествующе.

— Зашел сказать… Меня приняли на курсы шоферов. Вчера.

Вот оно что! На курсы шоферов…

— Подожди, Коля, но ведь нужно восемнадцать лет.

— Так мне скоро восемнадцать, — возражает он, улыбаясь горделиво и чуть смущенно. — Вы забыли, Вера Андреевна? Я уже полтора года на стройке. Вчера вечером забегал, да вас не было.

— Поздравляю, молодец!

Я крепко жму ему руку и близко смотрю в лицо — в простое открытое лицо рабочего парня.

— И учиться буду. Без отрыва. Не знаю только, одолею ли. Все с семилеткой, даже с десятилеткой двое есть, а у меня, сами знаете…

— Если будешь стараться…

— Стараться-то я буду. И ребята обещали помочь.

— А Володя прислал письмо из армии. Служит на Дальнем Востоке. Передает тебе привет.

— Правда? Я ему напишу. Вы мне дайте адрес.

Я записываю на бумажке адрес Володи Панова. Коля спешит. Он теперь деловой человек, не то, что прежде, когда у него было сколько угодно свободного времени.

Поступил на курсы шоферов. Совсем взрослый парень. Как-то на днях заходил ко мне с девушкой. Если рассказать этой девушке, каким он был несколько лет назад, она, должно быть, не поверит. Впрочем, ей и не нужно знать.

А мне пора приниматься за работу. В одиннадцать должна прийти мать Сережи Гордеева, а до этого еще надо написать письмо на завод. Отец Кости Ваграмова по-прежнему пропивает всю зарплату, а завком считает, что это его не касается. Ну, нет, дорогие товарищи, это ваше дело, я вам докажу, что это ваше дело.

Я пишу письмо, потом разговариваю с Гордеевой, потом меня вызывает полковник Ильичев, от полковника я иду в школу, по пути захожу к матери одной девочки, которая своими проделками перещеголяла многих мальчишек. Я занимаюсь обычными делами, но почему-то весь день меня не покидает настроение праздничной приподнятости. Подсознательно я все время чувствую, что случилось что-то большое и хорошее. В беспокойной сутолоке дня мне некогда подумать об этом хорошем, но оно весь день со мною и во мне. И только вечером, снова оставшись одна, я осмысливаю свою радость. Коля Рагозин. Коля Рагозин поступил на курсы шоферов.

Мне нельзя до полуночи оставаться на работе, я теперь семейный человек. Но я сижу за столом и листаю старые дневники. Почему так взволновало меня это событие? Словно осуществилась не его, а моя собственная, долгожданная мечта. Парень станет шофером. Кто-то скажет: ну и что ж? Люди становятся учеными, поэтами, люди мечтают о полетах к звездам. А тут — шофером. Но если рассказать с самого начала…

3

Эта история началась с телефонного звонка. Звонил полковник.

— Здравствуй, Вера Андреевна. Как настроение? Хорошее? Очень рад. Нет, почему же испортить. А, впрочем, да. Ты ведь знаешь — наша работа всегда начинается с неприятностей, пора бы уж привыкнуть. Зайди ко мне. У тебя никого нет? Тогда сейчас.

Я надела форменное пальто и синий берет. Перед зеркальной дверцей шкафа поправила прическу. Полковник Ильичев не любит небрежности ни в чем.

Районный отдел милиции в Ефимовске помещается в двухэтажном здании, которое фасадом выходит на площадь. Площадь вымощена камнем и называется Красной. В базарные дни по ней тарахтят телеги колхозников, направляющихся на рынок. Но сегодня площадь тиха и пустынна. Только посиневший от холода мальчишка, подпрыгивая на седле, мужественно испытывает новый велосипед.

Полковник сидит в кабинете один. Широкоплечий, подтянутый, как всегда, чисто выбритый. Он смотрит на меня строгими карими глазами.

— Так вот, товарищ лейтенант…

Мне опять попался этот проклятый скрипучий стул. Я стараюсь не шевелиться, но стул все равно чуть слышно повизгивает. Полковник улыбается.

— Пересядь на другой.

И тут же снова становится серьезным.

— Есть группа подростков. Ты можешь о ней не знать, это на окраине, на Садовой…

Я обязана знать, но полковник решил быть снисходительным.

— Николай Рагозин, по прозвищу Моряк. Не слыхала?

— Нет.

— Этот Моряк у них за вожака. Компания неважная. Карманники. Но поймать с поличным трудно, действуют ловко. Надо тебе заняться ими.

— Хорошо, товарищ полковник, займусь.

— Встретить их можешь у клуба, в Комсомольском парке. Они втроем обычно ходят в кино. Рагозин и два его дружка: Борис Таранин и Эдик Нилов. Нилов, между прочим, самый приметный: стройный, белокурый, правильные черты лица, одет стильно, хотя — для шика — небрежно. Моряка узнаешь по бушлату, форсит в матросском бушлате. Много курит, почти всегда с папиросой в зубах. Ну, а Таранин… Этот — коренастый, слегка сутулый, кепку надвигает низко, почти до самых бровей, будто хочет в ней спрятаться. Найдешь по таким приметам?

— Я бы и без примет нашла.

— Не стоит усложнять задачу. Рагозин у них — главный специалист. Недавно в промтоварном магазине выудил у одного гражданина двести рублей. Задержать не удалось, но по стилю работы — он. Вот такой народец.

— Ясно, товарищ полковник.

— Тогда все. Действуй.

4

Без четверти шесть я входила в Комсомольский парк.

Настоящий парк здесь был до войны. Старые березы с задумчиво опущенными ветвями слушали шепот влюбленных. Вдыхая медовый запах цветущих лип, сидели на скамейках старики. В глубине парка малыши кружились на карусели. На танцплощадке, сбрызнутой из лейки, чтобы не было пыли, неутомимые пары до полуночи шаркали подошвами под не очень стройные звуки самодеятельного духового оркестра.

Во время немецкой оккупации парк погиб — все до последнего кустика вырубили на дрова. Но вскоре после войны комсомольцы расчистили пустырь, разбили аллеи, засадили молодыми тополями, кленами, липами. Летом их кроны уже дают прозрачную пятнистую тень. Но сейчас этот неогороженный парк с голыми тонкими деревцами, с осевшими почернелыми сугробами и втоптанными в них окурками выглядит неприютно.

Одноэтажный клуб построен еще до войны. Возле входа висит большой деревянный щит с афишей. Неподалеку от него в стене прорублено окошечко кассы. У кассы небольшая очередь. Я быстро охватила ее взглядом. Моряка с компанией не было. Взяли билеты или еще не пришли?

Я огляделась по сторонам и возле полинявшего голубого киоска, в котором летом продают квас, увидела их.

Да, это, несомненно, они. Белокурый Эдик в застегнутом на одну пуговицу пальто и с непокрытой головой. Ссутулившийся Борис Таранин в надвинутой на глаза кепке. И третий, в черном бушлате…

Моряк стоял ко мне спиной. На нем тесноватые брюки, по обтрепанному их виду нетрудно догадаться, что узки и коротки они отнюдь не потому, что их владелец следует последнему крику моды. Зато матросский бушлат с успехом мог бы служить и в свое время служил, наверное, человеку куда более, солидной комплекции. Стоптанные ботинки и явно сухопутного вида клетчатая кепка дополняли наряд Моряка.

Таранин первый заметил меня и что-то сказал товарищам. Эдик Нилов скосил глаза и тотчас с показным равнодушием уставился в землю. Интересно, соблаговолит ли оглянуться Рагозин? Повернул голову. А, это не имеет отношения к лейтенанту милиции, просто понадобилось выплюнуть именно в эту сторону окурок. Ничего не скажешь, мастерски сделано. Окурок упал возле моей туфли, и Николай, проследив за ним, попутно окинул меня презрительным взглядом.

Я подошла к ним.

— Боря, Эдик, Коля, мне надо с вами поговорить.

Молчание. Эдик вопросительно смотрит на Николая. Это что еще за непрошеная знакомая? Даже знает имена.

— О чем это вы будете с нами говорить? — наконец интересуется Моряк.

— Здесь я не собираюсь объяснять. Вам придется прийти в детскую комнату.

— В детскую комнату? — переспрашивает Моряк с насмешливым ударением на слоге «дет».

И вдруг вмешивается Борис.

— Нам некогда, — говорит он, слегка передвинув кепку со лба на затылок. — В кино идем. Пошли, ребята.

— Стойте!

На лице Николая — минутное замешательство, он не знает, как себя вести. Сделаю небольшую уступку.

— Можете посмотреть картину, но после сеанса придете в детскую комнату.

— Может быть, лучше — в детские ясли? — издевательски спрашивает Эдик.

Я смотрю на Николая. Пожалуй, сейчас лучше признать за ним роль главаря.

— Что, ребята, пойдем, что ли? — лениво спрашивает Николай.

— Без всяких «что ли». Мне надо знать точно. Если придете, я буду ждать.

— А если не придем?

— Вызовем другим способом, вместе с родителями.

— Ладно.

Они уходят в клуб. Может быть, мне тоже посмотреть картину, а потом пойти вместе с ними? Нет, не стоит. Вообразят, что я их караулю. Нельзя показывать свою неуверенность. Я возвращаюсь в детскую комнату.

Придут или не придут?

За окном медленно темнеет. В открытую форточку льется весенний воздух, пропитанный запахом оттаивающей земли и свежего хлеба — через дорогу расположена пекарня. На улице звенят ребячьи голоса.

Дверь из моего кабинета в детскую комнату открыта. Варвара Ивановна, уборщица и рассыльная, сидит на диване и плетет кружево. Сегодня выпал спокойный день.

— Варвара Ивановна, вы идите, может быть, дома нужно что-нибудь сделать?

— Идти, — ворчливо повторяет она. — Уйду, а ну-ка за кем сбегать понадобится?

Варвара Ивановна все-таки уходит. Я остаюсь одна.

О чем с ними говорить? И как? «Мне известны кое-какие ваши дела. Скверные дела. Если вы пойдете по этой дорожке…» Нет, не стоит заранее подбирать слова, все равно приходят на ум не те, какие нужно.

Пора зажечь свет. Уже совсем темно. Придут или не придут?

Я встаю, но вместо того, чтобы направиться к выключателю, подхожу к окну. Ребятишки играют в лошадки. Маленькая девочка стоит, сложа ручонки на животе, и завистливо смотрит на них. До чего она похожа на Галю!

Закрываю глаза и вижу Галю. Потом Андрея. Он держит Галю, подняв над головой, смотрит на меня и смеется добрым басовитым смехом. И сразу за этим вспоминается вокзал. Вещевые мешки за спинами солдат, прощание, слезы, необыкновенно долгий гудок паровоза.

— Андрей!

Я часто произношу вслух его имя. Но он никогда уже не отзовется. Там, на вокзале, я видела его в последний раз.

Не хотела верить, что могу его потерять. Не могла смириться с разлукой. Бегала на вокзал и нетерпеливо обшаривала взглядом вагоны солдатских эшелонов. Держала для него наготове чистое выглаженное белье. Берегла бутылку вина, вдруг приедет на побывку.

Андрей успел прислать всего два письма. Его убили в самом начале войны.

Вскоре немцы начали бомбить город. Одна бомба попала в детский сад. Ни Андрея, ни Галю мне не пришлось хоронить. Они остались в памяти живыми.

Мне незачем, не для кого было жить. Во время бомбежек я не уходила в убежище. Иногда садилась за пианино и играла. Соседи ахали, удивлялись моей храбрости. А это была вовсе не храбрость. Просто мне хотелось умереть. Я даже отказалась эвакуироваться. Секретарь райкома накричал, как на девчонку, и все-таки заставил ехать в тыл.

Что было потом? Работа. Много работы. Работа и одиночество. Несколько раз за мной пытались ухаживать, я могла бы выйти замуж. Но на свете не было другого Андрея…

Не надо. Не надо бередить старую боль. Я все-таки была счастлива. Пять лет огромного, будничного счастья. Если бы судьба сохранила мне Галю!

Девочки уже нет на улице. И мальчишки, игравшие в лошадок, тоже исчезли. Какой-то подросток, засунув руки в карманы, переходит улицу. Знакомая фигура. Клетчатая кепка козырьком назад, черный матросский бушлат. Да это же Рагозин! Но почему один?

Я поспешно включаю свет и сажусь за стол.

5

Он без стука распахнул дверь.

— Здесь, что ли?

— Входи, Коля. Снимай бушлат, вон вешалка.

— Ничего, я так.

— Раздевайся. Разговор у нас будет долгий.

Он неуклюже стягивает бушлат и остается в полинявшей синей футболке. Про кепку приходится напомнить еще раз.

— Садись.

Он садится на краешек дивана, шмыгает носом. Вид у него смущенный. Но похоже, что смущает его не столько предстоящий разговор, сколько отсутствие носового платка.

— Почему ты один?

— Если что надо, я передам ребятам.

— Вот как. Все же им придется лично обеспокоиться. А ты правильно сделал, что пришел.

— Зачем звали? — хмуро осведомился Рагозин и вытер под носом рукавом футболки.

Я не отвечаю на вопрос. Спрашивать — это мое дело, а его дело отвечать.

— Понравилась тебе картина?

— Мура.

Рагозину нет еще пятнадцати лет, но выглядит он гораздо старше. Отчетливые морщинки пролегли на лбу и особенно резко — от крыльев носа к углам рта. На щеках лиловые бугорки прыщиков. Небольшие черные глаза следят за мной угрюмо и недоверчиво.

— С кем ты, живешь?

— С матерью.

— Вдвоем?

— Вдвоем.

— А отец?

— Отцы не у всех бывают, — ответил Рагозин и усмехнулся.

Усмешка вышла нехорошая. И в остром взгляде вызов. «Вот я какой. Родился, неизвестно от кого и неизвестно зачем, — говорил этот взгляд. — И живу, как хочу. Сам себе хозяин».

— Мама работает?

— Работает. Уборщицей на швейной фабрике.

— Почему ты не учишься, Коля?

— Не хочу.

Я задала ему еще несколько вопросов о его жизни, о матери, о товарищах. Он отвечал односложно и держался настороженно. Ждал другого разговора. И я начала этот разговор.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвала?

— Скучно, наверно, вам одной тут сидеть, — с издевкой ответил он.

— Милиции известны ваши художества. Твои, в частности. И о карманной краже, которую ты совершил недавно в промтоварном магазине, и о других ваших делах мы знаем.

— Понаслышке знаете, — нагло сказал Рагозин. — А поймать никто нас не поймал. Чем докажете, что я украл?

— Надо будет — докажем.

— Надвое бабушка сказала.

Мне вдруг вспомнился воробей, которого поймал вчера и посадил в клетку соседский парнишка. Когда парнишка просовывал палец в клетку, воробей топорщился и щипал его за этот палец…

— Поймаете — тогда судите, а не поймали — нечего и говорить.

— Если не бросишь воровство, — будем судить. Но я не хочу, чтобы тебя судили. Я хочу, чтобы ты стал честным человеком, Коля. Честным, а не вором.

Он молчит, глядя в пол. Губы плотно сжаты. Лицо упрямое, замкнутое. Помолчав, бросает:

— Я своим умом живу. Советов не требуется.

— Неправда, Коля. Не своим умом вы живете, а вовсе без ума. Кто-то тащит вас, куда ему надо, как слепых щенят в лукошке. Не сам ты начал воровать, научили тебя. Разве не так? Молчишь? Самостоятельностью хвалишься, нос задираешь, храбришься: судите, тюрьмы не боюсь!

— В тюрьме тоже люди живут, — не поднимая глаз, заметил Рагозин.

— Не на тех людей надо равняться, Коля.

Как-то полковник сказал мне: «У работника детской комнаты одно оружие — слово». Где найти слова, которые дошли бы до сердца этого мальчишки? Как пробиться сквозь этот отстраняющий враждебный взгляд к его разуму и чувствам? Пока не знаю. Но я буду бороться за него. Бороться отчаянно, до полной победы или… Да, не всегда удается победить…

— Вот ты Моряком назвался. Да разве моряки по карманам лазают? Советские моряки подвигами прославились на весь мир, на смерть шли за светлое будущее на земле. За счастье таких, как ты. А ты за что борешься, чем живешь?

Рагозин выпрямился, в упор посмотрел на меня Горькая улыбка тронула его губы, резче обозначились бороздки в углах рта.

— Сча-стье? — раздельно повторил он. — А что это такое — счастье? С чем его едят? Не знаю я никакого счастья. Сказки все. Басни. Может, вы его знаете, ну и пользуйтесь, а меня не учите. Я, кроме хлеба да картошки, всю жизнь ничего не видал. Мороженое первый раз на краденые деньги попробовал. А Моряком я не сам себя назвал — ребята придумали Вот и все, и кончен наш разговор.

Рагозин вскочил.

— Сядь!

Он неохотно опустился на диван.

— Ты меня счастьем укорил, — медленно, с трудом подыскивая слова, заговорила я. — Да, я была счастлива. И теперь по-своему счастлива. Но и горя я пережила столько, сколько никому не пожелаю. Ты трудно живешь — верю. Но ты себя этим не оправдывай.

Рагозин молчал. Лицо его было угрюмо и неподвижно.

— Ладно, приходи ко мне завтра, в два часа. А теперь можешь идти.

Он, не глядя на меня, подошел, к вешалке, накинул бушлат, открыл дверь. Уже стоя одной ногой за порогом, обернулся и сказал:

— Я не приду. И завтра, и вообще.

6

На другой день утром ко мне в кабинет вбежала запыхавшаяся женщина в расстегнутом пальто и небрежно повязанном платке. Я в это время разбиралась с мальчишкой, который решил потренироваться в меткости стрельбы из рогатки по уличным фонарям. Прежде чем женщина успела заговорить, я поняла, что это мать Коли Рагозина. Те же черные, глубоко посаженные глаза, тот же острый нос, такой же, как у сына, склад тонких губ. Только губы гораздо бледнее, и на изможденном лице — густая сетка мелких морщин.

— Вы забираете в колонию? Я была у начальника милиции. Он сказал — вы.

— Присядьте, пожалуйста, я сейчас закончу с этим мальчиком.

— Некогда мне сидеть, я с работы, — грубо ответила Рагозина.

— Все-таки придется немного подождать.

Я могла бы сразу отправить мальчика, но Рагозина была слишком возбуждена, хотелось дать ей время немного успокоиться. Однако необходимость ждать явно раздражала ее. Женщина нетерпеливо дергала концы платка и что-то беззвучно шептала, шевеля губами.

Мальчик ушел.

— Вы — Рагозина? — спросила я возможно приветливее, стараясь дать нашей беседе дружеский тон.

Она не приняла этого тона.

— Рагозина. Заберите его в колонию.

— Николая?

— Один у меня.

— Вот видите — один. А вы сразу решили в колонию.

— Сразу? — переспросила Рагозина, сдерживая слезы. — Сразу, говорите? Да я его пятнадцать лет растила, все для него, сама куска не съем — ему берегу. А что от него вижу? Одни издевки. Извел меня. Пьет, ворует, того гляди, злодейство какое совершит.

— Плохого за ним много, но все-таки не так уж он безнадежен, я думаю.

Рагозина, почувствовав в словах моих сопротивление, повысила голос.

— Берите его, берите в колонию, не могу я с ним больше. Не возьмете — на улицу выгоню.

— В колонию всегда успеем отправить, давайте вместе попробуем за него бороться.

— Знала бы, что такой варнак вырастет, маленьким бы его задавила, — с отчаянием проговорила Рагозина. — Каждый день приходит за полночь, вчера пораньше заявился, так пьянствовать ушел к соседям. Господи, да разве для таких дел я его растила? Думала, помощником станет…

Она сдернула с головы платок и, уткнувшись в него лицом, горестно заплакала.

Я налила ей воды из графина, подошла, пытаясь успокоить.

— Как вас зовут? Анна Васильевна? Возьмите себя в руки, Анна Васильевна. Мне ведь тоже хочется, чтобы Коля стал хорошим человеком. Но даже в колонии не всегда удается перевоспитать ребят. Может быть, мы с вами лучше сумеем это сделать?

Она сидела, согнувшись, усталая и равнодушная, и плохо слушала меня. Уловила только, что сына ее не хотят отправлять в колонию. Это вернуло ей энергию, она вскочила и яростно крикнула мне в лицо:

— Не хотите отправлять? Не хотите? Ладно, жаловаться буду, я найду управу, я добьюсь!

И, прежде чем я успела сказать хоть слово, выбежала из кабинета. Я села на диван, на ее место, и мне тоже захотелось заплакать от обиды.

Но нельзя распускаться. Я должна быть сильной. А все-таки обидно. И хочется пожаловаться кому-то, старшему и мудрому. Позвонить полковнику Ильичеву? Нет, прежде я должна сама решить, что делать.

Ходьба успокаивает. Вот так. От окна — к двери, от двери — снова к окну. Что случилось с Николаем вчера вечером, после того, как он ушел от меня? Почему его мать прибежала в такой тревоге? Я должна знать. Что же, это в моей власти, мне не раз приходилось решать такие задачи. Работа несложная, но кропотливая. И подходит, пожалуй, не столько воспитателю, сколько работнику милиции. Но я ведь — и то, и другое.

Значит, надо снова поговорить с Николаем, с его матерью. И, конечно, с соседями. С теми, к которым он, по словам матери, ушел пьянствовать, и с другими, не участвовавшими в пьянке.

В тот же день я начинаю действовать по намеченному плану. После каждой встречи, после многочисленных вопросов, на которые одни отвечают искренне, другие — неохотно и равнодушно, третьи — с увертками и хитрецой, прибавляются все новые и новые подробности.

7

Я узнала все, что произошло с Николаем. Ничего особенного. Этот вечер был похож на другие. Но я узнала лишь, что делал и что говорил Николай. А мысли его и чувства в этот вечер остались для меня тайной, я могла только догадываться о них. Тогда он не открылся бы мне. Теперь, после трех лет знакомства, другое дело. Мы стали друзьями.

А что, если поговорить с ним о том давнем вечере? Пожалуй, ему будет неприятно. Но для меня это важно. Николай не вернется к прошлому, но есть ведь другие ребята…

Вечером, когда мы оба свободны, я приглашаю Николая в детскую комнату. Он сидит на том же диване, на котором много раз сидел прежде. Моя просьба не вызывает у него досады.

— Я все помню, Вера Андреевна, — говорит Николай. — Рад бы забыть, да не могу. Нет, почему неприятно? Раз вам надо, я расскажу. И про этот вечер, и про другое, если хотите.

8

Я от вас уходил злой. Я вам правду скажу — злой. И сам не знаю, почему. Меня раньше никто Колей не называл. Мать — Колькой, ребята — Моряком. А я, между прочим, почему Моряком стал? Из-за бушлата. Мать бушлат по дешевке купила на толкучке, а ребята прицепились: Моряк и Моряк. Мне это понравилось.

И вообще, я себя последним человеком не считал. Потому что умел добывать деньги и ни разу не попался. Ну, и ребята меня слушались. Что скажу — баста, хотят, не хотят, а сделают.

А тут вы: «Коля, так не хорошо». И сразу я вроде из большого маленьким стал. Хоть бери за ручку. Только некому было взять. Вам я не верил, мать не уважал.

Прихожу — она стирает в коридоре. Юбка обвисла, кофта порванная, волосы из-под платка выбились, на лоб лезут. Она отведет их мыльной рукой и опять рубаху по доске возит.

Я постоял, посмотрел, и чего-то жалко мне ее стало, будто первый раз увидел. Старой она мне показалась в тот вечер. Помог вылить воду в ведро, вынес на улицу. Скажи она мне в ту минуту ласковое слово — что хочешь сделал бы. А она:

— Где шлялся?

Ну, и я так же:

— Тебе что? Знаю, где ходить.

Есть захотел. На плите картошка стояла в кастрюле, холодная, аж посинела.

— Подогрей, — говорю, — мам, на сале.

— Без сала пожрешь.

Без сала, так без сала. Потом все же велела примус разжечь. У нас примус в коридоре стоял, на табуретке. Я стал разжигать, а она пошла лук резать.

У Тараниных опять была пьянка. Борька тянул одну песню, его отец — другую. Они любили так, каждый — свое. Мать вышла со сковородой, покосилась на их дверь. Она Тараниных всегда ненавидела. И тут не удержалась:

— Ворюги несчастные. И на меня:

— Не смей с ними водиться! Узнаю — убью.

А я, знаете, какой? Если на меня заорать, я на вред сделаю. Ага, не смей? Вот возьму и пойду. Борька как раз выглянул, подмигнул мне. Только мать в комнату — я к Тараниным.

Борькин отец вроде как обрадовался:

— А, Мор-ряк, герой! Выпить хочешь?

И налил мне целый стакан. А мне что — не первый раз. Выпил до донышка.

Гость у них был — Петька Зубарев. Они тогда с Борькиным отцом только недавно из тюрьмы вернулись. Петька у Тараниных часто бывал: за Аллой ухаживал. И в этот раз сидел с ней рядом, обнимал на глазах у родителей. Алка визжала, а Киреевна была пьяная, не обращала внимания.

Таранин милицию ругал, Борька уж сказал ему, что я в детскую комнату ходил.

— В милицию вызывали? У, гады. Мою жизнь изувечили, теперь до сына добираются. Борька, не попадайся им. Ты не воруй. Лучше иди работать. Умеючи-то и без воровства прожить можно.

А Борис ему:

— Сам-то не идешь.

Отец на него прикрикнул:

— Не твое дело рассуждать! А меня слушай. Я вот…

Киреевна его за рубаху дернула:

— Ты бы помолчал.

Борька меня спросил:

— Что она тебе напевала?

Я говорю:

— Не пойду больше, «Коля, Коля!» Я не Коля, я Моряк.

Борис меня поддержал:

— Будет вязаться — финку в бок и все.

Я спьяну повторил:

— Финку в бок — и точка.

А мать как раз дверь отворила, услышала, стала скандалить.

— Опять Кольку спаиваете? Кому это ты грозишься, кому грозишься, разбойник несчастный? Иди домой сейчас же!

Схватила за руку, дернула из-за стола.

И дома еще причитала:

— В самом деле зарежет кого, паразит, навязался на мою голову.

Я сказал:

— И зарежу.

Не всерьез, а чтобы позлить. За что она на меня всю жизнь орет? Маленьким был — ругала, старше стал — опять ругается. Ну, и я старался все наперекор.

У Тараниных началась драка. Киреевна орала, Алка плакала. Я хотел пойти, посмотреть, а мать не пустила. Тогда лег спать.

И все. А утром мать прибежала к вам.

9

На этот раз я вызвала их вместе — Николая Рагозина и Бориса Таранина. Они сидели рядом, против моего стола. Николай старался держаться развязно, чтобы не уронить себя во мнении Бориса. Однако в его неловкой позе, в том, как он теребил фуражку, и, главное, в его бегающем взгляде я угадывала внутреннее беспокойство.

Борис сидел на самом краешке стула, сильно ссутулившись и глядя в пол. Его широкое одутловатое лицо казалось безжизненным, глаза прикрыты тяжелыми припухшими веками.

— Так вы грозить мне вздумали? — спросила я. — Финку в бок? Бандитами хотите стать?

— Почем вы знаете, что про вас говорили? — прищурившись, спросил Николай.

— Не про меня? Про кого тогда?

— Так, вообще.

— Врешь.

Николай молчал, подтверждая этим молчанием мою догадку. Губы Бориса кривились презрительной скобочкой. Слегка приподняв сутулые плечи, Борис в упор глядел на меня злыми глазами.

— Вы нас оставьте, — раздельно проговорил он. — Вы к нам лучше не приставайте. А то и в самом деле…

— Борька, брось, — перебил Николай.

— Что — в самом деле? — жестко спросила я.

— А то, что наша шаечка погладит вас по спине — не опомнитесь, — нагло сказал Борис.

— Шаечка? По спине? — переспрашиваю я и не узнаю своего голоса. — Вы смеете мне грозить?

Неудержимая ярость темной волной заливает меня. Не помню, как вскочила со своего места, как оказалась возле Бориса.

— Знай, что я не боюсь ни тебя, ни твоей паршивой шайки. И не смей так разговаривать с лейтенантом милиции! Не смей!

В следующий момент я увидала, что они уже не сидят передо мной, а стоят — и Борис, и Николай. У Бориса странно мотается голова. Ах да, это же я трясу его за плечо. Я разжимаю руку. И тут вижу лицо Николая, вернее, не лицо, а только его глаза — широко открытые, немигающие черные глаза. И в них — изумление, испуг, сочувствие. Да, и сочувствие, могу поклясться. И не к Борису, а ко мне.

Я возвращаюсь на свое место. Странная слабость охватывает меня. Не хочется ни шевелиться, ни думать, ни говорить. Не столько из соображений воспитательных, сколько для того, чтобы прийти в себя и немного собраться с мыслями, я достаю из стола два листка чистой бумаги и говорю:

— Пойдите в ту комнату, сядьте за стол и напишите, как вы мне угрожали. Каждый в отдельности. И знайте — если со мной что-нибудь случится, вам не уйти от ответа.

Я произношу это негромко, но уверенно, мне не приходит в голову, что они могут ослушаться. И они тоже, по-видимому, находят мое требование естественным. Оба молча берут бумагу, идут в детскую комнату и садятся друг против друга за квадратный стол.

Я сижу, подперев голову руками, и тупо смотрю вниз, на чернильную кляксу на стекле.

Тихий шепот. Через открытую дверь мне видна почти вся детская комната. Николай уже держит ручку и, видимо, готовится писать, а Борис, гримасничая, в чем-то едва слышно убеждает его.

— Не разговаривайте, — требую я.

— Нету второй ручки, — говорит Борис, хотя с Николаем он шептался явно не о ручке.

— Иди, возьми у меня.

Они пишут долго. Или мне кажется, что долго. Приносят одновременно. Я читаю безграмотные их сочинения с нарочитой медлительностью. Исправляю ошибки. Достаю еще по листку бумаги.

— Перепишите чисто и без ошибок.

Проходит еще полчаса. Объяснения переписаны. Я снова читаю. Подростки ждут, стоя у стола.

— Можно идти? — спрашивает Николай.

Я молчу. Достаю стопку папок, в которых записаны сведения о побывавших в детской комнате ребятах и совершенных ими проступках. Вкладываю между зеленых корочек написанные ими объяснения.

— Сегодня вечером, — твердо говорю я, — сегодня в шесть часов вечера вы принесете мне свои финки.

Борис пытается что-то возразить, но я не даю ему вставить слова.

— В шесть часов, — повторяю я, повысив голос.

— У меня нет финки, — заявляет Борис.

— И у меня нет, — присоединяется Николай.

Я понимаю, что они лгут. Но уверенность, с которой я высказала свое требование, не позволяет мне вступать в пререкания. К тому же один раз они подчинились, сели и послушно написали, а потом переписали свои объяснения. Почему же теперь…

— Это все болтовня была, — говорит Николай, заметивший мою нерешительность и ободрившийся. — Спьяну наболтали, да еще доносчики переврали…

— Я все сказала, — обрываю я Николая. — Идите. Жду вас в шесть часов.

Борис пожимает плечами, ясно давая понять этим жестом, что ждать их совершенно напрасно. Я и сама понимаю это. Переоценила силу своей власти над ними.

10

Я вызывала их повестками — на разное время, по одному. Требовала, просила, убеждала сдать финки. Рассказывала случаи, когда люди надолго попадали в тюрьму только потому, что у них был вспыльчивый характер и нож под рукой. Довольно минутного забвения, опьянения, вспышки гнева, чтобы совершить непоправимое зло и потом расплачиваться за него всю жизнь…

Все было напрасно. И Николай, и Борис по-прежнему уверяли, что финок у них нет. Но что-то в поведении их, в интонациях голоса, в нарочито прямых взглядах, которыми они пытались подтвердить свои слова, убеждало меня в противном.

Я решила посоветоваться с полковником.

Он озабочен. Из угла в угол ходит по кабинету, наклонив голову, и беспрестанно курит. На лбу его резче обычного обозначились морщины. Взгляд сосредоточенный и словно бы отсутствующий. Если бы я не знала полковника, то подумала, что он не слышит ни слова из моего доклада. Но это не так. На самом деле он не просто слушает, но тут же обдумывает каждое слово.

— Так ты была у них на квартире? Говорила с родителями? И с соседями? — задумчиво произнес полковник. Он не спрашивал меня, хотя тон был вопросительный, а просто соображал, что еще можно выяснить из моих разговоров с родителями и соседями ребят. — Этот Петька… Этот Зубарев — он часто бывает у Тараниных?

— Часто. Ходит к отцу. Говорят, они вместе были в заключении.

— А, может быть, не только к отцу?

— Я думала об этом. Зубарев, видимо, замышляет использовать ребят в каком-то темном деле. Одна соседка слышала, как он говорил Николаю: «Погоди, Моряк, заживем».

— Так. Это похоже на Зубарева. Я его хорошо помню. Последний раз он попался на грабеже. Ночью связали сторожа и ограбили магазин. Получил семь лет, но просидел недолго, вышел по амнистии. Сейчас работает слесарем на заводе. Вольно живет. Пьет. Приводит к себе девчат. Одна забеременела, скандал был на заводе. Между прочим, у Тараниных, говоришь, взрослая дочь? Ты бы с ней поговорила об этом Зубареве. А то такой бабник… В общем, так: я вызову Зубарева, посоветую ему оставить мальчишек в покое. И с папашей Тараниным поговорю. А ты веди свою линию.

На другой день полковник позвонил мне и сказал, что с Зубаревым у него состоялся довольно суровый разговор. С неделю Петька не появлялся у Тараниных, но потом дружба его с ребятами возобновилась.

Я, как могла, старалась помешать этой дружбе. Между мною и Петькой шла незримая упорная борьба. Я часто беседовала с Николаем и Борисом, иногда вызывая их вместе, иногда — по одному. Предупредила отца Эдика Нилова, что дружба его сына с Зубаревым может кончиться катастрофой. Встретилась с Аллой Тараниной… Но о ней расскажу потом, особо.

Я старалась раскрыть перед ребятами всю неприглядность Петькиной души, всю низменность его замыслов, о которых подозревала. Я осуждала его не за то, что он был в заключении, а за то, что, видно, не сделал из этого выводов. Работает плохо, прогуливает, пьет. Взрослые, умные люди не хотят с ним дружить. Вот он и связался с несовершеннолетними.

— Он прикидывается вашим другом, а на самом деле считает вас рабами, — говорила я Борису и Николаю, стараясь пробудить в них здоровый самолюбивый протест против Петькиной власти. — Он тянет вас на скверную дорогу, где сам искалечил свою жизнь и хочет искалечить ваши. Вы не понимаете, какой хорошей, светлой может быть ваша юность, стоит вам только захотеть. А Зубарев понимает. И хочет, чтобы ваша юность была не лучше, чем его.

И много еще добрых слов говорила я ребятам. Иногда мне казалось, что какие-то из этих слов западали в их души. Но чаще они слушали меня с откровенной недоверчивостью.

Я старалась разоблачить в их глазах Зубарева. А он, я догадывалась, он разоблачал перед теми же слушателями меня. И — признаюсь со стыдом и сожалением — его влияние на ребят было сильнее моего.

Однажды Зубарев решил довольно своеобразным способом окончательно погубить мой авторитет в глазах ребят. Сам он в этом деле не участвовал, и я лишь много времени спустя узнала, что замысел принадлежал не Рагозину, а Зубареву.

11

Поздно вечером я возвращалась из клуба строителей после родительского собрания.

Помню, когда я первый раз пыталась провести такое собрание, пришло три человека. В следующий раз пришло шестнадцать. Но постепенно люди заинтересовались, стали не только слушать, а и сами выступать, делиться своими мыслями. На этот раз зал был полон.

Я не умею сочинять длинные доклады. Не будьте равнодушны — вот о чем мне без конца хочется напоминать людям. Не будьте равнодушны. Подайте руку человеку, если он споткнулся. Помогите встать, если упал.

Воспитание человека — самое трудное из всех человеческих дел. Оно не под силу одному, и двоим тоже, и троим. Все мы, взрослые люди, и те, у кого есть дети, и те, у кого их нет, — все мы должны заботиться о нашей смене. Мы слишком редко собираемся вместе, чтобы поговорить об этом. А надо собираться. Надо говорить. По крупицам искать добрый опыт. И учиться на ошибках.

С первых дней жизни ребенка врачи следят за его здоровьем, делают прививки от оспы и скарлатины, от кори и прочих болезней. Но кто заботится о том, чтобы уберечь его душу от вредоносных бацилл эгоизма, жестокости, лени, равнодушия, паразитизма? Нравственные болезни мы замечаем лишь тогда, когда они пускают глубокие корни и выливаются в острую форму. Но и тут, подобно знахарям, вслепую ищем средства лечения.

Сотни лет воспитание в семье основывалось на традициях. Бойся бога. Не перечь старшим. Живи, как жили отцы и деды, не ищи своих путей. Мы сломали эти традиции. Мы строим новое общество, растим нового человека. Но наука о семейном воспитании непростительно отстает от жизни. Да есть ли такая наука? Редкие, не всегда удачные беседы по радио, да немногие брошюры о воспитании в семье, порой такие заумные, что их никто не читает, — вот и все попытки вмешательства в семейное воспитание. Правда, есть еще журнал «Семья и школа», но почти весь тираж его попадает в школы, а в семьях этот журнал редко встретишь…

Не знаю, может быть, тревога моя чрезмерна. Но на это у меня есть свои причины. Ведь мне всегда приходится сталкиваться с плохими семьями. Их еще много, а я хочу, чтобы плохих семей не было вовсе. И призываю, прошу вас помочь мне.

Люди, не будьте равнодушны!

12

В этот вечер я решила рассказать собравшимся родителям об одной искалеченной жизни. О жизни Пети Сизова. Его судили на прошлой неделе. Он участвовал в ограблении и получил восемь лет. Мать на суде поседела. Да, вот с этого я и начну.

Встаю за трибуну. В зале постепенно стихает монотонный гул. Сидящий за столом на сцене заведующий клубом стучит карандашом по графину. Становится совсем тихо.

— Вчера судили Петю Сизова, — начинаю я. — Многие из вас его знали. Мать на суде поседела. Не потому ли, что осознала и свою вину?

Слышно, как кто-то тяжело вздохнул. Женский голос тихо сказал:

— Разве за ними усмотришь?

— Не обязательно все «усматривать». Но надо, чтобы ребенок с самого раннего возраста понимал, что можно и чего нельзя. А Сизова об этом никогда не думала. Сын еще совсем маленьким дотемна на улице пропадал, а мать не интересовалась, где он, с кем, чем занимается. А однажды, когда уже в школе учился, вырвал у соседки в огороде все огурцы. Мать была в ссоре с соседкой и сыну сказала: так ей и надо. Ах, так и надо? Значит, ему все дозволено? Мальчишка пошел дальше. Летом воровал на огородах овощи, приносил матери. Она продавала и часть денег давала сыну. Зимой таскал уголь со станции — мать сама посылала. Бросил школу. Связался с ворами. И вот — тюрьма…

Потом говорят родители. Говорят о том, что мать и отец прокладывают детям дорогу в жизнь, от них зависит, выйдет ли эта дорога ровная или кривая. О том, что какая бы мать ни была, а тяжело ей провожать сына в тюрьму. О своих детях. О своих соседях. О матери-героине Марфе Ивановне Алымовой: десять детей воспитала, и ни об одном не скажешь худого…

После собрания, как обычно, некоторые задерживаются, чтобы посоветоваться со мной. Я отвечаю на вопросы, приглашаю заходить в детскую комнату. Я знаю, что нужна людям. А они, наверное, не знают, как нужны мне. Я чувствую себя среди людей счастливой. Быть может, потому, что могу сказать о тех, кому я помогла, что их дети — немножко и мои тоже…

Когда я, наконец, направляюсь к выходу, кто-то нерешительно трогает меня за руку. Пожилая женщина в синем костюме и белой блузке. Очень похожа на учительницу. Едва она начинает говорить, как выясняется, что она и в самом деле учительница. То есть была ею. А теперь — пенсионерка.

Нам по пути, и мы вместе идем домой.

— А я ведь знала его, этого Сизова, — говорит Мария Михайловна. — Он у меня в пятом классе учился. Способный был мальчик. Особенно математика ему давалась. Но уроки никогда не готовил. Все-таки перешел в шестой. В шестом он уже учился не у меня. Остался на второй год, потом бросил школу. Классным руководителем был у них Щеткин. Вы не знаете Щеткина Николая Ивановича?

— Знаю.

— Да. Так он сказал: «Слава богу, избавились от этого дегенерата». А Сизов вовсе не был дегенератом. Живой и неглупый мальчик, только, правда, страшно разболтанный. Я сказала Щеткину, что он неправ. Выступила на педсовете. Но директор школы не поддержала меня. «Сизов отрицательно влияет на других, — заявила она. — Разлагает класс. Лучше пожертвовать одним хулиганом, чем губить целый коллектив. К тому же никто его не исключал. Он сам ушел». И забыли о мальчишке. А он стал преступником. Ужасно. Кто виноват? Кто в этом виноват? Мать? Школа? Классный руководитель, директор, я, бывшая учительница?

— Виноваты многие. А спросить не с кого. Если токарь загоняет в брак деталь, он оплачивает ошибку из своего кармана. А когда учитель работает без души, плохо воспитывает ребят, то этого часто не замечают. А если и заметят, всегда почти находятся причины для оправдания.

— Да, учителя во многом бывают виноваты, — соглашается Мария Михайловна. — Теперь, когда у меня много свободного времени, я часто думаю об этом. Но, знаете, трудно нам. В классе тридцать пять — сорок человек. И каждого нужно знать так же, как своих детей. Просто времени на это не хватает, да и сил. Подготовка к урокам, тетради, педсоветы, общественная работа… Все-таки сорок человек — очень много. Я думаю, в будущем, когда мы станем богаче, классы будут меньше. Пятнадцать или двадцать человек. Вот тогда бы мы могли следить за детьми не только в школе, но и дома. По-настоящему следить, а не так, как сейчас. Ведь мы сейчас только в аварийных случаях на дом приходим. Ну, а самих родителей в большинстве случаев в школу не заманишь. Надо бы нам видеться хотя бы раз в неделю. Но, к сожалению, пока это только мечта. Конечно, встречаются среди учителей энтузиасты, но, поверьте, очень трудно…

— Верю.

— Я страшно уставала, особенно в последние годы. Мечтала о пенсии. А теперь тоскую без школы. Каждую ночь снятся уроки. И дни такие длинные. Все домашнее хозяйство на мне: хожу на рынок, готовлю обед, навожу порядок в квартире. Невестка работает, ей некогда. Я и раньше все это делала, но теперь, знаете, эти домашние обязанности кажутся мне почему-то унизительными. И как будто сын и невестка меньше меня уважают. Вероятно, это просто мнительность, но такое у меня ощущение. Придут, разговаривают о заводских делах, какие-то катализаторы, активаторы обсуждают. А я о чем могу говорить? О том, что мясо на базаре подешевело?

— Без работы тяжело. Я целый год не работала по болезни, знаю.

— Вот. А они не понимают, ни сын, ни невестка. «Чего вам, мама? Отдыхайте». Сегодня иду по городу, вижу — объявление: собрание родителей. Как будто школьный звонок услышала, даже вздрогнула. Потом прочла внимательнее. Оказывается, не школа собрание проводит, а милиция. Решила пойти послушать. И знаете, что я подумала… Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? Поговорить с ребятами, с родителями. Меня ребята слушались. И времени у меня сейчас достаточно…

Она говорила теперь, волнуясь и спеша, точно боялась, что я откажусь от помощи. Я крепко пожала ее руку.

— Конечно, Мария Михайловна. Я рада, что у меня появляется еще один помощник.

— Еще один? Значит у вас уже много помощников?

— Не так много, как хотелось бы, но есть. Домохозяйки, пенсионеры, один бухгалтер, рабочие с завода. Они знают всех ребят в своих кварталах, следят за их поведением на улице, заходят в семьи, беседуют с родителями. Иногда даже собирают родительские собрания для обсуждения какого-нибудь особенного случая. И с учителями они связаны. Настоящие общественные воспитатели.

— Общественные воспитатели?

— Ну да. Так мы их называем.

— Может быть, мне тоже попытаться стать таким общественным воспитателем…

— Очень хорошо. Заходите ко мне завтра, или когда вам будет удобнее. Жду вас.

13

Мария Михайловна исчезает в темной боковой улочке. Дальше я иду одна. С наслаждением вдыхаю прохладный ночной воздух. Глубокое беззвездное небо синеет над головой. Издалека доносится приглушенный свисток паровоза. Из открытого окна долетают обрывки разговора. «Нет, ты уверен, что Олег любит Надю?» «Если бы я не был уверен…» «Это хорошо, правда, Семен?»

Хорошо? Еще бы! Это счастье — когда любят. Но всю глубину этого счастья познаешь лишь тогда, когда его уже нет…

Я уже забываю неизвестного Олега, который любит неизвестную Надю. В сумерках ко мне подходит Андрей, молодой, красивый и застенчивый. Он берет меня за руку и, глядя мне в лицо, говорит: «Вера, милая, будь моей женой».

Позади тарахтит мотоцикл. Видение пропадает. Мотоцикл, ярко сияя электрическим глазом, проносится мимо. Снова тихо. И снова я одна. Хочется есть. У меня, кажется, осталась селедка. Сварю несколько картофелин — это быстро — и поем. Почему люди не гуляют? Такая удивительная погода, а они сидят по домам. Хотя молодежь, должно быть, уже собирается в парке. Надо будет завтра вечером пойти в парк, посмотреть, как там ведут себя мальчишки. Ну, вот и мой переулок. Еще квартал — и дома.

Я повертываю за угол и едва не вскрикиваю от испуга. Хочу сделать шаг назад, но ноги подкашиваются от внезапной слабости. Что это? По темному переулку движется мне навстречу совершенно необычная в этот поздний час похоронная процессия.

Покойника несут на плечах и почему-то без гроба. Укрытые простыней страшно торчат выставленные вперед ступни. И эта плавно движущаяся процессия, и торчащие ступни, и мгла, и тишина — все это было до того жутко, что на несколько мгновений я оцепенела, Но, немного овладев собою, начала смутно осмысливать неестественность события. Преодолевая все еще не покинувший меня страх, я шагнула навстречу процессии.

В темноте трудно понять, кто движется мне навстречу, но фигуры людей кажутся до странности несолидными. И вдруг мелькает догадка: мальчишки. Мальчишки решили разыграть меня. Чем ближе подхожу, тем больше это подозрение переходит в уверенность, И вот я уже рядом. Беру простыню за угол и сдергиваю ее с «покойника».

Человек лежит все так же неподвижно, вытянувшись, и процессия не замедляет шага. Все молчат. У меня по спине ползет противный холодок. И вдруг кто-то приглушенно хихикнул. Так хихикать может только смешливый Сережа Кочин по прозвищу Штырек.

— Довольно! — рассердившись больше на себя за свой дурацкий страх, чем на мальчишек, кричу я.

«Покойник» зашевелился и спрыгнул на землю. Я узнала Колю Рагозина. Провожающие теперь уже дружно засмеялись, Штырек зазвенел громче всех.

— Воскрес? — строго спросила я Рагозина. — Теперь пойдем со мной.

— Мы тоже пойдем, — закричали мальчишки. — Всех ведите!

Кажется, они не разгадали моего страха. А теперь сами трусят.

— Со мной пойдет Коля Рагозин. А остальные немедленно отправляйтесь спать.

— Идите, — говорит Рагозин, чтобы сохранить видимость власти.

Некоторое время мальчишки еще сопровождают нас, потом рассеиваются. Мы остаемся вдвоем.

— Значит, решил напугать меня? — насмешлива спрашиваю я Моряка. — Сам-то не напугался?

— Меня не так просто напугать, — заносчиво возражает он.

— Меня — тоже.

Мы идем в детскую комнату. Идем и молчим. Я не хочу начинать разговор на улице. И, по правде, не знаю, с чего начать. Я уже сказала ему все добрые слова, какие знала. Опять о том же? Так жить нельзя. Надо учиться. Надо готовить себя к труду. Надо бросить хулиганство и воровство. А он слушает и продолжает свое.

Я открываю замок, включаю свет, неторопливо снимаю плащ, берет, пригладив волосы, иду к столу.

— Садись, Коля, поговорим.

Он сегодня без бушлата, в своих узких брючишках и старом, растянувшемся у ворота свитере.

— Так как же, Коля? Как будешь жить дальше?

— Как придется.

— Всю жизнь как придется?

— А что же? Другие живут.

Знакомая ироническая усмешка трогает его губы. «Как будешь жить дальше?» А он знает? Не знает он, как будет жить, — говорит эта усмешка.

— Тебе шестнадцатый год, пора подумать о будущем. Тебе нравится какая-нибудь рабочая профессия? Столяра, например. Или токаря. Или шофера.

Рагозин несколько растерян. Видимо, он ожидал, что я буду читать ему нотацию за эту глупую выходку. Он сидит, слегка раздвинув колени и положив на них смуглые грязноватые руки с тонкими пальцами и черными краешками давно не стриженных ногтей. И вдруг эти руки оживают в моем воображении, я вижу, как они неслышно ползут вдоль чужого кармана, как, нащупав добычу трепетно замирают, выжидая…

Мой пристальный взгляд смутил Николая. Он поежился и сунул руки в карманы штанов.

— Ты понял, о чем я думала, Коля?

Он быстро взглянул на меня и хотел солгать, я по лицу поняла, что хотел, но вдруг сказал:

— Понял.

Покраснел, опустил глаза. Впервые я увидела, как он покраснел.

— У тебя хорошие руки. Они могут сделать много полезного. И могут сделать тебя счастливым. Счастье приходит в труде, пойми, Коля.

Может, это были не те слова, но он почувствовал мое волнение, мою тревогу за его судьбу. Он сидел все так же, сунув руки в карманы и глядя вниз. Но слушал. Слушал без того внутреннего протеста, с которым прежде отвергал любые мои слова еще до того, как они были произнесены.

— Коля, дай мне слово, что больше никогда не станешь воровать. Дай мне честное слово. Почему ты молчишь?

— Ладно, — отрывисто проговорил Николай.

— Нет, ты дай честное слово, — настойчиво повторила я.

Он смотрел на меня настороженно и пытливо.

— Я жду, Коля.

И он решил уступить.

— Честное слово, не буду.

14

Кто не знает, что дать честное слово всегда легче, чем его сдержать. В одиночку Коле Рагозину не справиться с самим собой. Надо ему помочь.

На другой день я встретилась с Анной Васильевной и долго убеждала ее не скрывать от меня ни одного проступка Николая, ни большого, ни малого. Она терпеливо выслушала меня.

— Я своему сыну не враг, — вздыхая, говорила Анна Васильевна. — Разве я его этим скверностям учила? На улице понабрался. Сама на работе, парень целые дни один, себе хозяин. Пока в школе был, еще ничего, а как бросил, и вовсе разболтался.

— Не теряйте надежды, Анна Васильевна.

— Хоть бы маленько поправился. Большой ведь уж, скоро на работу пора, а кто такого возьмет? Так и останется болтаться без дела.

— Если вы будете помогать мне…

— Я что же, я со всей охотой, раз уж вы так стараетесь. Поначалу сердилась я на вас, что не взяли Кольку в колонию, а теперь вижу — от души вы.

— К вам, может быть, зайдет одна учительница, Мария Михайловна. Я попрошу ее поговорить с Колей, да и вам интересно будет побеседовать.

— Днем-то на работе я…

— Я скажу ей, вечером зайдет.

Мария Михайловна жила недалеко от Рагозиных. Как раз в этом квартале у меня не было энергичного помощника, а многие ребята вели себя скверно. И я решила попросить старую учительницу заняться ими.

Уговаривать ее не пришлось. Мария Михайловна оказалась не только талантливым педагогом, но и неутомимым энтузиастом. Уже через неделю она побывала во всех семьях своего квартала, где были дети. Почти везде приняли ее приветливо. Рассказывали о ребятах, с интересом слушали ее советы. Но не обошлось и без неприятностей.

Мамаша Нонны Колобаевой, жена крупного, уважаемого в городе работника, не пустила Марию Михайловну в свою четырехкомнатную квартиру. Она выслушала учительницу на лестничной площадке и высокомерно заявила, что ее дочь — это ее дочь, и никого, кроме родителей, не касается поведение и воспитание девочки.

Грубо встретил Марию Михайловну и полупьяный Таранин. «Борька плохо себя ведет? А вам, извиняюсь, какое дело? Вы кто? Учительница? А он не хочет учиться. И дочь не хочет. Девке замуж пора, какие там уроки».

Были и еще подобные столкновения, очень огорчавшие впечатлительную Марию Михайловну. Но она не думала отступаться. В ее голове то и дело возникали новые проекты. Организовать для школьников своего квартала шахматный кружок. Соревнование ребят на лучшую декламацию стихотворений. Гимнастическую площадку во дворе. Уголок для малышей и поочередное дежурство матерей в этом уголке.

И она умела осуществлять свои проекты. Проходила неделя — другая, и Мария Михайловна, блестя глазами, рассказывала, что один из родителей согласился обучать ребят шахматам, юноша и девушка, бывшие ее ученики, будут заниматься с мальчиками и девочками гимнастикой, а в воскресенье родители из трех больших домов выйдут оборудовать уголок для маленьких.

И еще ей удалось организовать коллективный надзор за ребятами своего квартала. Это было, пожалуй, самой большой ее победой.

— Мы ведь как делаем? — убеждала она родителей. — Услышим — Миша нехорошо выругался, и думаем: «Ах, какой скверный мальчишка, мой Толя никогда не скажет такое». А Толя, возможно, тоже ругается, когда мама не слышит. Если же еще не ругается, то Миша его научит. Что стоит подойти к мальчишке, сделать замечание — одна минута. И потом рассказать его матери или отцу. А в другой раз кто-то заметит шалости вашего сына или дочки — скажет вам. Болезнь трудно распознать, когда она только начинается, зато легко вылечить…

Очень немногие поддержали Марию Михайловну на первых порах. Но все-таки поддержали. Теперь за ребятами следили не только родительские глаза, но и глаза соседей.

Одна девушка видела, как Николай Рагозин с другими подростками хулиганил на танцплощадке: подставлял ножку, толкал танцующих. Вечером она рассказала об этом Анне Васильевне, а на другой день о поведении Николая стало известно и мне.

— Уж так просил не говорить вам, так просил, — рассказывала Анна Васильевна. — Чуть я не уступила, да ведь обещала вам все рассказывать.

Просил не говорить. Значит, стыдно, Коля? Это хорошо, что ты стал стыдиться скверных поступков, А можно надеяться, что не повторишь их. Но все-таки мы должны поговорить с тобой…

Две недели после нашего разговора я не слышала о Николае ничего плохого. Но потом кто-то из соседей Рагозиных заметил, как Николай вертелся возле очереди в магазине. Об этом рассказала мне Мария Михайловна. И снова Николай сидел в моем кабинете, ежился и краснел.

А однажды Володя Панов увидел Рагозина на улице в компании взрослых парней, подвыпившим. Он отозвал Николая в сторону и хотел тотчас привести ко мне, но тот не пошел. Пришлось беседовать на следующий день.

Я просила комсомольцев из БСМ и особенно Володю Панова попытаться поближе сойтись с Николаем. Но из этого ничего не вышло. Николай держался отчужденно. Володя пригласил его в кино — не пошел, хотел поговорить о прочитанных книгах — Николай только фыркнул и сказал, что ничего не читает. Володя напрашивался в гости — в ответ услышал: «Нечем угощать».

И все-таки Николай с каждым днем становился лучше. Это замечала не только я, но и его мать, и Мария Михайловна, и Володя. Мы даже немного переоценили значение совершавшейся с ним перемены. Мы стали забывать, что в Ефимовске живет Петька Зубарев, старый друг Моряка.

А Петькин авторитет все еще был велик в глазах Николая. И когда Петька приказал Николаю и его друзьям пойти на преступление, они пошли.

15

Было воскресенье. Николай, Борис и Эдик Нилов бесцельно бродили по городу, как вдруг неподалеку от городского сада встретили Петьку Зубарева.

— Кустиками любуетесь? — спросил Зубарев. — А у меня голова трещит со вчерашнего. И похмелиться не на что.

Свою короткую речь Зубарев весьма обильно украшал ругательствами и при этом выжидательно смотрел на Николая, которого он, к тайной зависти Бориса, все-таки считал в этой троице главным.

— И у нас ни гроша, — отозвался Николай, тоже добавив ругательство.

— А сообразить бы надо, — заметил Петька.

Зубарев был красивый парень. Высокий, голубоглазый, с густыми волнистыми волосами и с бесшабашным вызывающим выражением лица. Это выражение особенно нравилось ребятам, и они пытались ему подражать. Сегодня Петька, однако, был угрюмее обычного.

— Я могу попросить у отца, — сказал Эдик Нилов, сочувствуя Петьке.

— Сколько же? — насмешливо осведомился Зубарев.

— Ну, рублей двадцать… тридцать, может быть. Больше он не даст, — ответил Эдик и покраснел, поняв по выражению Петькиного лица, что тот презирает его.

Некоторое время все четверо шли молча.

— Ну, ладно, — вдруг решительно сказал Петька, — валяй, проси на бутылку, а там поглядим.

Эдику не хотелось идти к отцу с такой просьбой, но отступать было поздно. Он пошел.

— К мосту приходи, эй! — крикнул Зубарев ему вдогонку.

Стоял теплый летний день. По обочинам дороги, еще не просохшей после недавнего дождя, зеленела трава. Небольшая речка, поблескивая на солнце, весело текла меж высоких берегов. За рекой слева виднелись ржаные поля, а прямо поднимались по склону холма огороды. За ними начинался молодой лес. От моста через огороды шла дорога, терявшаяся в лесу.

Компания уселась на бугре и стала с нетерпением ждать Эдика. Тот не приходил. У Петьки все больше портилось настроение. Левый глаз его начал дергаться, как всегда, когда он раздражался.

— Сдох он там, что ли? — проговорил Петька мрачно, ни к кому не обращаясь.

— Придет, — попытался успокоить его Николай.

Петька не ответил. Его голубые глаза внимательно и хищно глядели на дорогу. Николай, заметив этот взгляд, посмотрел туда же. Две женщины с перекинутыми через плечи связанными бидонами поднимались по дороге к лесу. Они подошли к первым редким деревьям, некоторое время еще были видны сквозь листву, потом скрылись.

— С базара, — сказал Зубарев с придыханием. — Молоко продавали. У кого коровушки, у того и денежки. А у кого нет коров, тем что делать?

И он посмотрел на Николая, полагая, что сказал достаточно. Но первым отозвался Борис.

— Тетки должны поделиться с нами, — объявил он, и одутловатые его щеки от ухмылки оттопырились пузырями.

— Ты не пойдешь? — спросил Николай Петьку.

— Мне нельзя. Попутают — срока не миновать. А вы несовершеннолетние, вам ничего не будет. Только без визгу и без мокрого. Покажите финари и лезьте сразу за пазуху. Бабы всегда за пазуху деньги прячут, — авторитетно заявил Петька. — Купите водки, пива и чего-нибудь пожрать, — добавил он, точно деньги были уже у них в кармане.

— Вон Эдька бежит, — заметил Борис.

— Его тоже возьмите, хоть для счету. Да скажите бабам, чтоб помалкивали, а не то… Принес? — обратился Петька к Эдику.

— Принес, — ответил запыхавшийся Эдик и протянул три десятки.

Зубарев взял деньги.

— Соберемся у речки, вон на том мыске. Через два часа, — тоном приказа бросил он.

16

Приказ Петьки был исполнен. Через два часа на выбранном им месте, на полянке среди кустарника, была расстелена газета и на ней разложена закуска. Петька почему-то задержался. Подростки с нетерпением поглядывали на еду и на бутылки, но не смея начать пирушку без него, обсуждали только что проведенную операцию.

— Молодец Петька, ловко придумал, — сказал Борис.

— А как я рот заткнул этой молодой, а? — самодовольно проговорил Николай. — «Молчи, если жить хочешь». И нож к горлу. Замолчала сразу!

— Старушку зря обидели, — сказал Эдик, стыдясь своего малодушия и в то же время не в силах побороть невольного ощущения своей вины и даже гадливости от того дела, в котором участвовал.

— Тряпка ты, баба, — презрительно заметил Борис.

— Всех жалеть — себе не останется, — жестко сказал Рагозин.

Разговор прервался. Всем было нехорошо. Чтобы рассеять неприятное настроение, Борис принялся рассказывать один случай, который будто бы произошел с его знакомой.

Борис, Николай и в особенности Петька Зубарев знали уйму всяких любопытных историй. Главное место во всех этих историях занимали взаимоотношения мужчины и женщины. Издевка над женщиной почиталась доблестью, уважение к ней — проявлением трусости и глупости перед «бабой».

Пользуясь отсутствием Петьки, Борис врал с воодушевлением. При Петьке же он и Николай обычно помалкивали и только слушали, втайне восхищаясь победами Петьки над представительницами женского пола, о которых тот рассказывал со всеми подробностями.

Эдик старался слушать Зубарева с таким же показным равнодушием, как и его друзья. Этого требовали неписанные правила «хорошего тона». Но на самим деле Эдику было и интересно, и стыдно, и как будто даже немного страшно. Почему он слушает с таким вниманием? Неужели у него есть что-то общее с этим Петькой?

Эдик никак не мог разобраться в своем отношении к Зубареву. Петька был ему противен и в то же время имел над ним какую-то необъяснимую власть. Сам того не желая, Эдик невольно подчинялся Петьке и даже, вместе с Николаем и Борисом, относился к нему со своеобразной почтительностью. Они, например, ни разу не подали виду, когда догадывались, что Петька врет, рассказывая об очередной своей «победе». Когда Петька смеялся, они тоже смеялись, даже если не было смешно. Когда угощал водкой, хотелось или не хотелось, — пили.

Петька явился не один — с Аллой Тараниной. Алла была в пестром сарафане и в тапочках на босу ногу. Густые и длинные рыжие волосы золотистой копной поднимались над ее высоким лбом, рассыпались по плечам. Эдик видел Аллу раньше, но сегодня она показалась ему необычной. Зеленоватые глаза ее глядели оживленно и вызывающе, на покрытых веснушками щеках играл румянец.

— Все купили? — спросил Петька, по-хозяйски оглядев бутылки с водкой и пивом, два стакана, хлеб, соль, огурцы и банку «тресковой печени» — своего любимого блюда. — Тогда поехали.

Он небрежно бросил пиджак, указал на него своей спутнице и, когда Алла села, опустился рядом на траву.

— Наливай, Колька.

За недостатком посуды выпили по очереди. Сначала Петька с Аллой, потом остальные. С аппетитом принялись за скудную закуску.

Вокруг росла полынь. Эдик, неосторожно размявший в руке один кустик, теперь не мог есть — и огурцы, и хлеб отдавали полынной горечью. Сквозь молодые березки невдалеке виднелась река, можно было пойти и вымыть руки, но от тепла и водки Эдик совсем обессилел. Пьяный дурман обволакивал его, все вокруг сделалось неустойчивым и смутным. Глухо звучал голос Борьки Таранина. Николай куда-то пропал.

А рыжая Алла сидит тут, близко, можно протянуть руку и потрогать ее волосы. Она позволит. Петька без всякого стеснения обнимает ее за талию, прижимается к груди. Алла визгливо смеется и смотрит на Эдика своими зелеными глазами. Необычно смотрит, нахально. Эдик чувствует себя храбрым. Почему Петьке можно обнимать Аллу, а ему нельзя?

— Алла, иди сюда, — говорит Эдик.

Все смеются. Алла хохочет, закинув голову и показывая ровные красивые зубы. Петька кривит рот в улыбке, щурится на Эдика, как на глупого щенка. Эдик чувствует вдруг, как в нем поднимается ненависть к Петьке. Он ненавидит его красивое лицо, его стройную фигуру, его обросшие шерстью руки, обнимающие Аллу.

— Ты дурак! — кричит Эдик, хватая пустую бутылку и яростно замахиваясь.

Николай выхватил у него бутылку, отбросил куда-то в траву. Тогда Эдик встал и пошел на Петьку, намереваясь схватиться врукопашную. Борис протянул руку, чтобы удержать его, но Петька властно окликнул:

— Не тронь!

Он сидел все так же неподвижно, обхватив левой рукой Аллу, только ноздри тонкого носа шевелились, точно Петька чуял запах какого-то лакомого блюда. Когда Эдик, сделав короткий, но довольно извилистый переход, оказался рядом с Петькой, тот резко вскочил.

— Драться хочешь?

— Драться, — подтвердил Эдик.

— На!

И, прежде чем Эдик успел что-либо сообразить, Петька ткнул его в лицо костлявым кулаком. Эдик упал. Из носа и разбитой губы потекла кровь. Не замечая ничего, весь переполненный злобой к обидчику, Эдик поднялся и снова пошел на Петьку. Но и вторая попытка окончилась столь же печально. От бессильной ярости Эдик заплакал, размазывая ладонями кровь и слезы.

— Дай ему пива, — брезгливо проговорил Петька.

Эдик скоро заснул, и пирушка продолжалась без него.

У Бориса водка всегда вызывала неуемную говорливость. В такие минуты он чувствовал себя умным человеком, способным рассуждать о чем угодно.

Бориса никто не слушал. Петька что-то тихо говорил на ухо своей подружке. Николай одиноко лежал в стороне, посасывая травинку и глядя сквозь листву берез на голубое небо. Где-то в кустах звонко и неутомимо чирикала птичка. Николай не замечал ни хриплого голоса Бориса, ни визгливого хихиканья Аллы. Ему казалось, что только чистое беззаботное пение пичужки нарушает тишину березовой рощи. Удивительное чувство покоя охватило Николая. Он ни о чем не думал, просто лежал в траве, бессознательно впитывая в себя прелесть тихо колеблющейся над головой листвы, и этого далекого неба, и птичьего щебетания, и полынного запаха.

Резкий голос Петьки прервал его бездумное полузабытье.

— Ты что, задрых с открытыми глазами?

— Чего тебе? — неприязненно отозвался Николай.

— Пойдем, что ли.

— Иди, я не пойду.

— Вольному — воля. Мы с Алкой уходим.

Борис вдруг решил проявить свою опеку над Аллой.

— Алка, не ходи, — потребовал он.

— Заткнись, — одернул его Петька.

— Алка, скажу отцу.

— Дурак, я же домой иду.

— Ясно? Домой идет, — прищурившись, захохотал Петька.

— Будешь потом плакать, — в упор глядя на сестру, предостерег ее Борис.

— Не твое дело, — дерзко отозвалась она.

Петька и Алла ушли. Борис сидел угрюмый, молчал. Потом прямо через горлышко выпил из бутылки остатки водки.

Николаю очень хотелось снова испытать то светлое чувство, которое владело им еще недавно. Но оно не возвращалось. Пичужка умолкла. Было слышно лишь храпение пьяного Эдика. На небо наползли серые тучки, и листва берез померкла.

— Пойдем, Борька, — проговорил Николай, поднимаясь. — Жрать охота.

— Надо было хоть хлеба побольше купить, а ты на пиво обжаднел.

— Пиво допить надо — не выбрасывать же.

— А с этим как? — Борис кивнул на Эдика.

— Будить придется.

Николай взял две пустых бутылки, сходил к реке, принес воды и принялся лить ее на голову Эдику. Этим испытанным способом удалось привести его в чувство. Чтобы не пропало даром добро, Эдику выпоили почти бутылку «Жигулевского». Но с пива Эдика опять развезло, и друзья с трудом поставили его на ноги.

Тащить Эдика под руки при двадцатипятиградусной жаре, да еще когда собственные ноги ступают не совсем твердо, не доставляло Борису с Николаем ни малейшего удовольствия. Однако они мужественно выполняли свой долг по отношению к товарищу, лишь награждая его время от времени нелестными эпитетами. В ответ тот мычал что-то нечленораздельное. Эдик, несомненно, был бы благополучно доставлен до дому, но этому помешало не предусмотренное друзьями обстоятельство.

17

Молодая колхозница, которую Николай заставил молчать, пригрозив ножом, всю дорогу от места ограбления до деревни бежала бегом, то и дело оглядываясь. Она всегда ходила с базара одна или с матерью, как в этот раз, и ей в голову не приходило бояться кого-то на знакомой с детства дороге. Но теперь, после пережитого, ее невольно преследовал страх, под каждым кустом чудился бандит и слышались шаги сзади. Ей жаль было денег (Николай отнял у нее около ста рублей), и мучило сомнение: говорить или не говорить мужу, не убьют ли ее бандиты, как грозились, если она скажет?

Но в деревне, когда уже нечего было бояться, женщина вдруг рассердилась на себя за свою трусость. Она почувствовала такую злобу к этим мальчишкам, что попадись они ей сейчас — кажется, раскидала бы голыми руками, и ножей бы не испугалась. Плача от обиды и злости, женщина рассказала о случившемся мужу. Он тотчас побежал в правление колхоза и позвонил в Ефимовск, в милицию.

Полковник послал людей к месту ограбления, а сам на мотоцикле помчался в деревню, чтобы поговорить с пострадавшими. Старушка с дочерью рассказали ему все подробности.

— Только уж поймай ты их, иродов, а то проткнут они меня ножом, как узнают, что пожаловались тебе, — говорила старушка полковнику. — Этот, с черными глазами, так и сказал: только, говорит, пикни. Господи, да что ж это за жизнь такая, коли на два шага от дому нельзя отойти, а деньги твои, трудом заработанные, всякие пакостники отбирают.

— Деньги свои, бабушка, получите, — пообещал полковник.

По приметам, которые сообщили женщины, полковник сразу узнал Рагозина с дружками. Он вернулся к месту происшествия, где его ожидали два сотрудника. Посовещались. Полковник высказал предположение, что, добыв деньги, подростки, по всей вероятности, отправились в магазин. Побывали в ближайших магазинах. В одном продавец рассказал, что заходили двое, покупали водку, пиво, консервы. Порасспросили соседних жителей: не видал ли кто, куда направились. Один дед, целыми днями сидевший на лавочке, подсказал: за реку пошли.

— Значит, решили попировать на лоне природы, — сообразил полковник.

Он оставил неподалеку от моста сотрудника, в помощь ему дал двух бригадмильцев. И едва только полупьяные Борис и Николай проволокли через мост совсем пьяного Эдика, как им пришлось изменить свой маршрут…

18

Эдик Нилов был не в состоянии воспринимать что-либо. Глаза его смотрели бессмысленно, он сползал со стула, на который его пытались усадить. Тогда бригадмильцы уложили его в детской комнате на диване, и он тотчас заснул.

Рагозин и Таранин, напротив, совершенно протрезвели. Они поняли, что им грозит. Немного успокаивало друзей лишь то, что их привели не в отделение милиции, а в детскую комнату. Но когда в кабинет вошел полковник, Николай и Борис обменялись быстрыми взглядами, как бы предупреждая друг друга, что теперь им не отделаться так просто.

Полковник остановился перед подростками и задержал на их лицах неподвижный и строгий взгляд.

— Ну, — сурово сказал он. — Бандитизмом занялись?

Он прошелся по комнате, склонив голову и думая о чем-то своем, потом сел за стол.

— Выкладывайте финки.

Борис чуть шевельнулся — не то собирался исполнить требование полковника, не то хотел что-то возразить. Николай стоял неподвижно, слегка опираясь о стену плечом и сунув руки в карманы.

— Не слышали? — сказал полковник. — Давайте ножи. Или сами не в силах? Помочь?

Николай вздохнул, качнулся и, волоча ноги, сделал два шага к столу. Полковник чиркнул спичку, закурил, не глядя на Рагозина. Николай вынул из кармана и положил на стол короткий нож в самодельных картонных ножнах.

— Деньги, — приказал полковник.

— У меня нет, — сказал Николай.

— Выверни карманы.

Денег, действительно, не оказалось. Нож Бориса тоже был самодельный, заточенный в виде кинжала, и совершенно такой же, как у Рагозина.

— Кто снабдил?

— Что? — переспросил Николай.

— Кто делал ножи?

— Сами.

— Пойдите, обождите там, — сказал полковник Николаю и Борису, указывая на комнату, где спал Эдик. Когда они вышли, он плотно закрыл дверь. — Ну, Вера Андреевна, давай решать.

Он еще раньше, по телефону, коротко рассказал мне о случившемся и предупредил, что разбирать событие намерен в детской комнате и при моем участии.

— По закону они должны идти под суд, — сказал полковник и вопросительно взглянул на меня.

Я стояла у окна лицом к полковнику и молчала, не зная, что ответить. Последняя фраза полковника и взгляд говорили о том, что он готов оставить ребят на свободе, если…

— Василий Петрович…

«Пусть их судят».

Нет, эти слова только быстро промелькнули в моем сознании, но какая-то непонятная сила помешала произнести их вслух. И снова я повторила про себя: «Пусть их судят». Разве они не заслужили этого? Напали на женщин, ограбили, угрожали ножами и могли… да, могли и убить. И после этого жалеть их? Я не жалею их, я их ненавижу, я сама судила бы…

— Я тоже так думаю, — сказал полковник, не дождавшись моего ответа, но прочитав его на лице.

И как будто кто-то дернул за ниточку незримую катушку мыслей, и она тут же стала разматываться совсем в другом направлении. Мгновенно встал передо мною Коля Рагозин с его тонкой мальчишеской шеей, и белокурый Эдик, и сутулый Борис — глупые, запутавшиеся мальчишки. Что их ждет? Суд. Колония. А потом? Что потом? Какими они вернутся?

И я сказала полковнику:

— Нет. Не надо. Я попытаюсь…

— Ты ведь уже пыталась, — возразил полковник.

— Разве сразу… Я не могу… Никогда бы не простила себе этого…

— Подумай до завтра, — посоветовал полковник.

19

Я не спала всю ночь. Думала и думала — до головной боли.

Их будут судить, отправят в колонию. А дальше? Уравнение со многими неизвестными, почти неразрешимое. Иные выходят из заключения, охваченные ненавистью к своему прошлому и стыдом за него, с мечтою о честной трудовой жизни. Других развращает общение с преступным миром.

Если их будут судить… Нет, так нельзя думать, сразу обо всех. Хотя, судить их будут, конечно, вместе.

Я представила себе всех троих на скамье подсудимых. Мальчишки, за которых я боролась. Преступники. Грабители. Их увезут в колонию, и мне станет легче. Это самые трудные из тех, с кем мне приходится иметь дело. Неужели я хочу от них избавиться?

Как рыдала мать Николая, узнав о его преступлении. Не так давно сама просила отправить сына в колонию, а теперь умоляла нас с полковником оставить его на свободе…

Что думал Николай, глядя на мать? Раскаивался? Стыдился? Угрюмую безнадежность — вот что выражало его лицо. Он приготовился к наказанию и внутренне смирился с ним.

Такое нельзя прощать. Что пережили эти женщины, когда увидели возле своих лиц ножи? Николай… Мне казалось, он теперь уже не способен на это. Как он краснел, когда я выговаривала ему за всякие мелкие проступки. Краснел, раскаивался и… снова брался за старое.

Такое нельзя прощать. Он виноват. И Борис с Эдиком. Но больше всех Николай. Другие делают то, что хочет и приказывает он. Я слишком поспешила, когда просила полковника не судить их. Если сегодня им простить грабеж, завтра они могут совершить худшее. Пусть судят.

Два часа ночи. Луна заглядывает в мою одинокую комнату. Громко тикают часы. Пора спать. Лечь на правый бок и спать.

Я не виновата. Разве я не старалась сделать все, что в моих силах? С Эдиком, правда, работала меньше. Но ведь он учится, за него отвечает школа. У него отец инженер. И мать сидит дома, может следить за парнем. Теперь с Нилова-папы соскочит спесь. То не хотел разговаривать, а тут прибежал в детскую комнату белый, как известка.

Почему я больше всех волнуюсь за Николая? Сколько раз я уговаривала его сдать финку. «У меня нет». И вот чем это кончилось.

А Борис? Если он попадет в колонию, то не станет там лучше. Он очень трудно поддается хорошему влиянию. Равнодушен к себе и ко всему на свете. Честь и совесть для него пустые слова, как и для его папаши. Если уж судить, так следовало бы судить их вместе. Отца и сына. Отец формально не виноват. А на самом деле виноват больше Бориса. Это он сделал Бориса преступником.

Николай с детства обижен на жизнь. Как он тогда сказал: «Не у всех бывают отцы». И мать никогда не была с ним ласкова. В школе его считали хулиганом и лентяем. А парнишке всего пятнадцать лет. То, что он совершил, — преступление. Но мы, взрослые, — и его неизвестный отец, и мать, и учителя, и… да, наверное, и я — мы тоже виноваты перед ним. Его будут судить. А мы будем сидеть и слушать. «Гражданка Орлова, что вы можете сказать о Николае Рагозине?»

Да, что я могу сказать? Я верила в него. В последнее время я его даже полюбила. Казалось, что он тоже привязался ко мне. А он пошел за Петькой Зубаревым. Хотя ребята не сознаются, но это он послал их на преступление. Наверняка он.

Все-таки надо спать. Уже светает. Скоро идти на работу, а я еще не сомкнула глаз. Это часы мешают мне своим тиканьем. Остановить их?..

Петька Зубарев оказался сильнее меня. Довел-таки ребят до тюрьмы. А я не сумела найти дороги к ним. Я ничего не добилась.

Нет, это неправда. Кое-чего я добилась. Коля изменился. И Борис тоже. А Эдик — он и не был таким уж плохим. Если бы не этот случай… Почему я решила кончить борьбу, сдаться? Разговаривая с полковником, я чувствовала себя увереннее. А теперь не знаю, что делать. Когда человек остается один, он всегда кажется себе слабее, чем на самом деле.

Ничего не получается. Хочу здраво, последовательно все обдумать и решить, а мысли путаются, скачут. Ведь я привыкла к этим мальчишкам. Мне больно за них. И эта боль не дает спокойно размышлять. И полковник… ничего не посоветовал. «Давай решать». А сам предоставил решать мне одной. Отдал в мои руки три человеческих судьбы. Не три — больше. Мать Николая… Каково ей будет, если посадят сына? И Нилов… Высокомерный эгоист, но все-таки жалко его. Вот отца Бориса не жалко ни капельки. Мать — да, а его нет.

«Судите их». Стоит мне сказать завтра полковнику эти два слова, и будет суд. Ребят отправят в колонию, а лейтенант милиции Орлова будет другим мальчишкам говорить о том, как надо себя вести. Бесполезные слова. Или нет? Или не такие уж бесполезные? Кто скажет, топталась я на месте или шла вперед? Может быть, пройдена большая часть пути, и осталось совсем немного. Один шаг, два, три — и Коля станет честным человеком. Борис возненавидит Петьку Зубарева. И Эдик скажет: «Спасибо вам, Вера Андреевна…»

Нет, мне не решить одной. «Иди к людям». Это вы говорили мне, товарищ полковник: иди к людям. Я пойду к Марии Михайловне. Поговорю с Володей. Снова встречусь с родителями мальчишек. Потому что ведь мне ничего не добиться одной. Это наше общее поражение. И победа, если она придет, будет общей.

Я пойду к ним. И после этого скажу полковнику да или нет.

20

Она вошла в мой кабинет совсем не так, как в первый раз, когда требовала отправить сына в колонию. Робко шагнула в дверь и остановилась, словно была в чем-то виновата. И в лице ее заметно было это ощущение виновности, но только чуть-чуть, а преобладающим на этом худощавом, преждевременно постаревшем лице было выражение умиления и тихого счастья.

— Проходите, Анна Васильевна, садитесь, — пригласила я.

Она прошла, опустилась на диван, негромко сказала:

— Денег попросил на учебники. Колька-то.

— Неужели?

Николай пойдет в школу. Сам решил. Я как-то говорила с ним об учебе, но он только усмехнулся. «В пятнадцать лет? В пятый класс?» А теперь собирается в школу. Значит, не ошиблись мы с полковником, решив не передавать дела в суд. Родители мальчишек вернули женщинам отнятые у них деньги, а ребята остались на свободе. Они заметно присмирели, часто заходят в детскую комнату даже без вызова. И вот Коля собирается учиться.

— Что же, Анна Васильевна, на учебники надо дать.

— Господи, да разве ж я об этом. Да как же не дать! Вера Андреевна, дорогая ты моя, неужто мой Колька будет, как все?

— Будет, Анна Васильевна. И лучше иных будет. Он неглупый парень.

— Мало сама себя сына не лишила. Ты мне его спасла, как тебя и благодарить, не знаю.

— Нам с вами, Анна Васильевна, еще придется с ним повозиться.

Нет, она меня не слушала. Она была слишком взволнована, ей нужно было выговориться. Я поняла это и стала молча слушать.

— Денег попросил на учебники, — снова повторила Анна Васильевна. — Мама, говорит, решил учиться. Мамой назвал. Я уж и забывать стала, когда он меня мамой-то называл. «Эй, ты! Эй, мать!» — вот тебе и вся ласка. А тут — мамой. Не думала я, рукой на него махнула, жизнь свою прокляла из-за него…

— А пожалели все-таки, когда суд грозил.

— Сын ведь, — просто ответила Рагозина.

— Анна Васильевна, Коля, конечно, изменился, но успокаиваться нам рано, за ним еще глаз да глаз нужен. Заметите что неладное — сгрубит, украдет, без спросу уйдет из дому, поздно вернется — обо всем говорите мне. И будьте с ним поласковее. А то вы ему грубость — и он тем же отвечает.

— Слова худого от меня не услышит.

— Наставить на хорошее можно ведь и без ругани, правда?

— Да как же не правда!

Радостно потрясенная переменой в сыне, она соглашалась со всем, что бы я ни сказала.

— Наведите в квартире порядок. Тогда и ему приятно будет бывать дома. И за собой следите, чтобы ему пример был.

— И то уж стараюсь. Мария Михайловна часто заходит, это же самое говорит мне. Да раньше-то я разве такая была? В войну как трудно было, а порядок соблюдала. А тут, как связался он с хулиганами, у меня и руки опустились, и живу, не знаю зачем, и делать ничего неохота. Но теперь по-другому у нас жизнь пойдет, обещаю тебе, Вера Андреевна, слово даю нерушимое.

21

Я не меньше Анны Васильевны радовалась решению Николая, но яснее ее предвидела трудности, с которыми он столкнется. Поэтому моя радость была отравлена сомнениями.

Однако прошел сентябрь, половина октября — Коля учился… Нельзя сказать, чтобы учился он хорошо, но после почти двухлетнего перерыва на это нечего было и рассчитывать. Главное, что он захотел учиться. Будет стараться — догонит своих одноклассников. Мария Михайловна взялась помогать ему по математике, и я совсем успокоилась. Другие ребята требовали внимания, и я почти перестала встречаться с Колей.

До сих пор я толком не знаю, как он жил в это время. Сначала думала, что все благополучно. А потом не возвращалась к этому, потому что уже ничего нельзя было поправить.

Но теперь, когда он способен здраво оценивать свои поступки и в прошлом, и в настоящем, я, пожалуй, поговорю с ним. Попрошу рассказать, почему не вышло у него с учебой.

На этот раз я иду к Николаю домой. Мать, чтобы не мешать нашей беседе, угостив нас чаем, куда-то уходит. Мы сидим друг против друга за накрытым чистой клеенкой столом, и Коля взволнованно, немного отрывисто рассказывает о своей неудачной попытке продолжить учебу.

— …Учиться я решил после того, как у Володи побывал. Это, наверное, вы его, Вера Андреевна, подучили? Шефство? Ну вот, я так и знал. Потому что просто так он не стал бы со мной дружбу заводить. Он и раньше пытался, да я не хотел. А тут все же пошел к нему. Такое настроение было хорошее.

Я его вообще-то не любил. А не любил потому, что завидовал. Очень мы разные. Я черный, он — белый. Это если на лицо поглядеть. А если в душу — тоже так. У меня — черная, у него — белая.

Нет, вы не говорите. Мало ли что недостатки, какие там у него недостатки — мелочь всякая. Он был хороший. И я завидовал.

Себя я не уважал. Нисколечко. Вы думаете, я не понимал, какой я есть? Я понимал. Особенно, когда видел этого Володю Панова. Рядом с Борькой Тараниным или с Петькой я был человек. А рядом с Володей я был никто.

Я всему завидовал. Новому его костюму завидовал. И белым волосам — помните, как он их всегда зачесывал назад? И тому, как он говорил складно. Мне даже нравилось, как он заикается. Глупо, правда? И такая между нами была разница, что я никогда и не думал рядом с ним встать. Один раз попробовал, правда, дома волосы зачесать, как у него. Целый час, наверное, бился перед зеркалом. И водой мочил, и мылом мазал — ничего не вышло. Ну, если в таком пустяке не удается сравняться, что же об остальном думать? Разозлился, взлохматил волосы и к ребятам. Нахулиганили мы в тот день. Принесли в парк ведро воды и из кустов девчат облили. Девчата в нарядных платьях пришли, а мы их — водой. И убежали.

Ну, вот. А тут вдруг Володя зовет меня в детскую комнату. Вас не было. Мы сначала в шахматы сыграли, вничью вышло, а потом он говорит: пойдем к нам, чаю попьем. Я согласился. Пойду, думаю, погляжу. И пошел.

Он тут недалеко жил. Знаете? Одна комната у них. И вдвоем с матерью, как у нас. Только так, да не так. В комнате чистота. Посередине круглый стол стоит под белой скатертью. У стены — кровать. У другой стены — диван. Еще письменный стол у окна. И шкаф: внизу — посуда, а на верхних полках — книги. Много книг. То есть вообще-то не так уж много, но мне показалось — много, потому что у меня ни одной не было, кроме учебников. Над кроватью коврик висел. А над диваном большая фотография в рамке, двое сняты.

— Мать с отцом? — спрашиваю.

— Да. Отца я только по этой фотографии и знаю.

— Бросил вас?

— На фронте погиб.

На фронте… А мой знать меня не пожелал. Скрылся. И даже фамилия у меня не отцовская, а мамина.

Понемногу разговорились мы. Мать у Володи работала медсестрой в больнице. Зарплата маленькая, жили трудно.

— Но теперь я стипендию получаю, теперь матери легче. И во время практики заработал полторы тысячи. Пальто маме купил. А то она ходила еще в довоенном. И перелицовывала, и чинила, а все равно старье. Рада была.

Он про свою мать говорит, а я свою вижу. Телогрейка с оторванным карманом. Волосы седые из-под платка выбиваются. И опять жалко мне ее стало. Так, со стороны, по-человечески поглядел, и стало жалко. Сижу, молчу.

— Ты что задумался? — Володя спрашивает.

— Так, ничего.

— Сейчас я чаю поставлю, есть хочется.

Сбегал в кухню, вернулся, полез в шкаф. А в шкафу пусто. Хлеб на тарелке да посуда, а больше ничего. Володя присвистнул, оглянулся на меня и засмеялся.

— Знаешь что, — говорит, — ты посиди, а я в магазин сбегаю. У нас магазин через дорогу. Я в одну минуту, пока чайник кипит.

Я не хотел один оставаться в чужой квартире.

— Вместе пойдем.

Он — никак.

— Нечего там делать вместе, ты посиди, я тебе сейчас книгу любопытную дам. Или лучше «Огонек» посмотри.

Открыл верхнюю дверцу шкафа, достал журнал. И деньги там же лежали. Не очень много, но сотни три, наверное, было. Он отсчитал себе, сколько надо, и убежал. Оставил в своей комнате вора и убежал. Как вы думаете, нарочно сделал? Я думаю — нарочно. И деньги показал. Мог же достать незаметно, чтобы я не видел. А он открыл дверцу настежь и взял.

Это я сейчас думаю, что он нарочно сделал. А тогда не понимал. Было мне и неловко в чужой квартире, и хорошо. Оттого хорошо, что человеком себя почувствовал. Не вором, а просто человеком. Вот он ушел, оставил меня одного в своей квартире, я знаю, где лежат деньги, но я же их не трону. Я был карманником, но могу стать честным человеком. Как Володя. Как любой другой. Могу учиться. Могу работать. Могу на свои деньги купить матери новое платье.

Это ваши слова. Сколько раз вы мне говорили: «Учись, готовь себя к труду». Я слушал и не понимал. Будто вы кому другому говорили, а не мне. А тут вдруг понял. Сам понял. И слова эти вроде не ваши, а мои. Из души вышли.

Прибежал Володя из магазина, а я, как сидел у стола на табуретке, руки — в карманах, так и сижу. «Огонек» и не тронул. При Володе уже взглянул на обложку. Вижу — девушка нарисована, красивая, на обложках всегда красивых рисуют, улыбается, зубы крепкие показывает. Захотелось мне кому-нибудь рассказать, что решил жить по-новому. Посмотрел на Володю, он как раз пряники из пакета доставал, мятных пряников купил. Нет, думаю, не поймет. Жизнь у него ясная, прямая. А у этой девушки? И сам не знаю, почему подумалось мне, что она бы поняла. Улыбается. А какая у ней жизнь? Не вся, поди, из улыбок. Да и у Володи, если взять. Со стороны кажется все ладно, а по-настоящему разобраться — кто его знает, тоже, небось попадались на дороге булыжники.

Он налил чаю, хлеб поставил, масло, пряники. Сидим, пьем, беседуем. Я, сам не знаю с чего, разговорился. Стал ему рассказывать, как чижей ловил. Это когда; еще в школе учился. Ловил и продавал. А у Володи раньше голуби были, он мне — про голубей.

Ребячьи, в общем, разговоры завели. Совсем не о том, о чем думали. Уж не знаю, что он в мыслях держал, скорее всего, соображал, как надо мною свое шефство получше выполнить, а я думал о том, как жить. Сам про голубей слушаю, а сам думаю. И решил в школу идти. Вспомнилось мне, как в первом классе да во втором учился, я тогда хорошо учился, это уж потом разленился, и почудилось, словно опять маленьким стал. Приду, сяду за парту, буду задачки решать. «Рагозин, ты решил?» «Решил». «Молодец».

Посидели мы, еще о чем-то поговорили, и я пошел домой. И в тот же вечер попросил у матери денег на учебники.

22

Николай помолчал, отчего-то вздохнул, провел рукой по волосам.

— Теперь вот на курсы шоферов поступаю. И радуюсь, и боюсь. Вы мне скажите, Вера Андреевна, всегда в мыслях лучше выходит, чем в жизни, или нет? Нет? Бывает жизнь красивее мечты? Ну, это вряд ли.

Тогда у меня вышло плохо. Пришел первого сентября в школу, в пятый класс. Я уже два года учился в пятом. Один раз остался на второй год, а второй раз бросил в середине зимы. Теперь начал в третий.

Никто мне не обрадовался. Ни ребятишки, ни учителя. Ребятишки маленькие, до плеча мне, а иные и того меньше, побаиваются. Кто-то слыхал, как меня на улице Моряком звали, и здесь стали. Ребята в перемену кричат: «Моряк, в каких морях плавал?» А девчонки соберутся кучкой и поют: «Ты, моряк, красивый сам собою…»

Им весело. А мне — нет. Не люблю, когда надо мной смеются. В перемену поймал двух мальчишек, взял за шкирки, как щенят. «Если, — говорю, — еще будете меня Моряком звать, — таких надаю… Поняли?» И стукнул их лбами. Вроде не сильно стукнул, а шишки набухли. Учительница приходит на урок, видит — ребята с рогами. «В чем дело?» Те молчат. Потом один придумал: с лестницы упал. А Лидка Шаповалова, бойкая такая девчонка, встала и звонким своим голоском: «Ирина Ивановна, это их Рагозин лбами стукнул».

Учительница на меня уставилась злыми глазами. «Рагозин? Я так и знала. Чего еще можно ожидать от такого хулигана?» И вызвала меня к доске. Что-то про существительные спрашивала. Первое склонение, второе склонение. А я этих склонений сроду не мог запомнить. Начал врать какую-то ерунду.

— Не учил?

— Учил.

— Почему же не знаешь?

— Не запоминается.

— Садись, два.

А в перемену позвала меня в учительскую, к завучу. «Павел Михайлович, я вам говорила, что Рагозин не будет учиться. Он совершенно не готовит уроков. Мало того, еще избивает малышей».

Если бы не завуч, я бы в тот же день из школы ушел. А завуч — пожилой, инвалид Отечественной войны, на протезе ходит — не стал ее слушать. «Вы идите, Ирина Ивановна, а мы тут поговорим, разберемся».

Остались мы в кабинете вдвоем. Он смотрит на меня и молчит. А глаза такие усталые, грустные. Потом говорит:

— Ну, рассказывай.

И я сказал правду. За что мальчишек стукнул. И что склонения не запоминаются — хоть школу из-за них бросай.

Он покачал головой.

— Как же не запоминаются? Вот, смотри.

Подвинул к себе бумажку, написал два существительных, потом еще два. Стал мне объяснять.

— Понял?

— Понял.

И не соврал ведь я, правда, понял.

— Ну вот, а ты школу хотел из-за такого пустяка бросать. Разве можно так просто сдаваться? Так будешь всегда с трудной дороги на легкую сворачивать — далеко не уйдешь.

И опять помолчал.

— А мальчишек зря побил. Ты большой, так веди себя по-солидному. Да еще вот что… Скажи-ка мне: всерьез пришел учиться? За ум взялся или по другой какой причине, время провести сел за марту?

— Всерьез.

— Я так и думал. Тогда работай как следует. Я с Ириной Ивановной поговорю, чтобы помогла тебе по русскому языку.

Не знаю, как он там поговорил, но, верно, стала Ирина Ивановна заниматься со мной дополнительно. Останемся после уроков, правила мне объясняет, диктанты пишем. Когда «а» писать, когда «о», безударные гласные и вообще разное там по грамматике. «Никто, никакой» — «ни» вместе. Кое-что запомнил все-таки. Ирина Ивановна похваливает меня. «Прежде ты по двадцать ошибок делал в диктанте, а теперь — по двенадцать. Сдвиги есть». Сдвиги! А у самой в глазах — презрение. «Дурак ты, думает, дурак, еще я тут после уроков должна с тобой сидеть». Как узнал, что думала? А видно. Сразу видно, от души человек говорит или так…

В общем, за двенадцать ошибок оценка такая же, как за двадцать — единица. А по истории — двойка. И по арифметике тоже. Хотя Мария Михайловна мне помогала, все равно — двойка.

Просчитался я. Самого себя не знал, когда пошел в школу. Ленивый стал, отвык учиться. Приду домой — на улицу тянет. А тут еще Борька с Эдиком явятся: «Айда, погоду посмотрим». И шатаемся по городу до поздней ночи. Утром возьму книжку, а мне будто кто шепчет: «Брось, сегодня не спросят». И верно, думаю, на черта каждый день учить, если спрашивают раз в четверть!

А самое главное — скучно мне было в школе. Я и по годам не маленький, а если по жизни взять, так жизнь меня еще старше сделала. С ребятами мне неинтересно. В перышки играть начнут, или спор какой пустой затеют, или загадки примутся отгадывать. А на уроке тоже не лучше. «В двух ящиках было двадцать семь килограммов яблок. Когда из одного пересыпали в другой…» Глупо. Зачем пересыпать из одного в другой? Ребята решают, только перья скрипят, а я чертиков рисую. И думаю, если вовремя не учился; так лучше не браться.

Неправильно рассуждал. Я теперь понимаю — неправильно. Сколько людей взрослых учатся, даже семейные, у нас мастер — сын в восьмом классе, и сам в вечернюю школу ходит в восьмой. А тогда засела мне в голову эта мысль, и все. Как-то утром мать будит: «В школу пора», а я говорю: «Не пойду, голова болит». Раз пропустил. Потом еще. В общем, пошла та же история. Прогулы да двойки, двойки да прогулы. Однажды вызывает меня завуч.

— Что же, Рагозин, обманул, выходит, меня? Говорил, что серьезно решил учиться, а сам?

Я молчу. Он стыдит меня, а я молчу. Что скажешь?

— Ты просто, — говорит, — лентяй.

Лентяй? Правильно. Лентяй. Вор. Шпана. И нечего лезть со свиным рылом в калашный ряд. Попробовал? Не вышло? Ну и плевать. Жил без школы и еще проживу.

Павел Михайлович, вроде как вы, меня уговаривает: возьми себя в руки, учись, где твоя воля… и разные там слова. А до меня эти слова, как нерусские, не доходят. Потому что я сам в себе разуверился. Понял, что последний раз в школе, не приду больше. И не пошел.

23

О том, что Рагозин бросил школу, я узнала не сразу. Из школы не позвонили, сам Николай стыдился заходить. А у меня как раз в то время оказалось много трудных ребят. И с одним бригадмильцем случилась неприятность: вместо того, чтобы бороться с хулиганством, сам нахулиганил. И потом… Потом были личные переживания, я о них после расскажу. Из-за всего этого я и не заметила, что Коля Рагозин перестал заходить в детскую комнату.

Однажды встретила его мать, спросила, как у него дела в школе. Анна Васильевна горестно поджала губы, махнула рукой.

— Не учится он. Бросил. Опять на улице да на улице. И пьяный раза два приходил. Сам ли деньги добывает, дружки ли поят, не знаю. Спрошу — молчит.

— Как же вы не пришли ко мне? — с упреком и, кажется, даже с раздражением спросила я. — Почему не сказали, что Коля бросил школу?

Анна Васильевна вздохнула.

— Что ж говорить. Большой стал, сам понимает. Шестнадцатый год ему.

— Тем более ему совет нужен. Вот паспорт получит, на работу поступит…

Рагозина снова безнадежно махнула рукой.

— Не надеюсь я на него. В школе не удержался, а на работе тяжелее, и вовсе не удержится. Так уж, видно, придется мне с ним маяться.

— Нельзя так думать, Анна Васильевна, — сказала я, взяв ее за руку.

— Я на вас не в обиде, вы уж как старались его вразумить, да что ж, если не вышло. Свою голову не приставишь.

Неужели Коля не изменился к лучшему, неужели я обманулась? Нет, не может быть. Бросил школу. Плохо, конечно. Но вовсе это не значит, что на парня надо махнуть рукой…

— Анна Васильевна, договоримся так: пусть Коля придет сегодня вечером ко мне. Обязательно отправьте его, слышите, обязательно. Скажите — я велела прийти, мне надо поговорить с ним.

— Я скажу. Только не пойдет он.

— Должен прийти.

Анна Васильевна кивнула и пошла прочь. Я постояла, глядя ей вслед. Я думала о том, что велика доля ее вины, ее неосознанной вины в изломанном детстве сына. Зачем она идет по жизни, сгорбившись? Ну, трудно, ну, неладно сложилась личная судьба, но разве же это все? Если бы у меня был сын… Сын — это счастье, а она никогда не понимала этого. Надо поговорить с ней… Потом, после разговора с Колей.

Вечером Николай распахнул дверь в детскую комнату. Шапка сдвинута на затылок, ворот рубахи расстегнут, пальто нараспашку. Вошел, остановился против моего стола, вызывающе сказал:

— Напрасно вы это. Что знали, все сказали, нового не придумаете, только время зря будете тратить.

Я почувствовала запах водки.

— Как ты смел явиться ко мне пьяным?

— Я не пьяный. Сто грамм… Меня пьяным напоить — разоришься. А какие мои доходы, чтобы пить? Никаких доходов нету! Ребята угостили — вот и выпил.

— Какие ребята?

— Ну зачем вам знать? Знакомые ребята.

Пьяный, неряшливый и нахальный, он был противен мне. Я встала, подошла к Николаю, сверху вниз заглянула ему в лицо. И вдруг неудержимая злость и обида вспыхнули во мне.

— Чем гордишься? Что ты распоясался? Безмозглый, пьяный мальчишка! Я тебя к настоящей жизни тяну, на большую дорогу стараюсь вывести, а ты хочешь на задворках юность провести? Вместо того, чтобы устать во весь рост, на брюхе ползаешь перед бандитами за рюмку водки? Эх, ты! Я к тебе всем сердцем, а ты ко мне задом норовишь повернуть. Дерзости говоришь? Говори, еще говори, я послушаю, только не раскайся потом. «Нового не придумаете!» Петька Зубарев новое придумал для тебя? Ему веришь? Ну, что ж! Ступай к нему. Пей с ним. Воруй. В тюрьму с ним иди — по нему давно тюрьма плачет и по тебе, видно, тоже. Иди!

Я повернула Рагозина к двери и слегка подтолкнула.

Он сделал шаг, потом обернулся, взглянул с откровенной, угрюмой злостью и выкрикнул:

— И пойду, и сяду! Вас не касается! Никого не касается! Сам за себя отвечаю…

Он выскочил, хлопнув дверью. Тут только я вспомнила, что так и не спросила, почему он бросил школу. Глупо. Как ровня поссорилась с мальчишкой. Нервы начинают сдавать. Но все-таки, если есть на плечах голова, подумает над моими словами. А нет, так ему ничего не вдолбишь.

Не надо было мне терять его из виду. Да ведь, думаешь, — учителя, классный руководитель… У меня же не один он… Впрочем, бесполезно оправдываться. Упустила парня. Он за ум взялся, мне бы его поддержать, а я упустила. Да и школа тоже — хоть бы позвонили, сказали, что бросил учиться.

Я схватила телефонную трубку и вызвала школу. Подошел завуч.

— Рагозин? Да, не учится, больше месяца, по-моему. Он же переросток, ему трудно с малышами. Учился плохо, пропускал уроки. Я с ним беседовал, мне кажется, — у него какая-то душевная неурядица.

— Какая-то? — ехидно переспросила я. — А если вам кажется, так почему же вы не попытались узнать, что за неурядица?

— Вы на меня не кричите, я вам не подчиненный.

Этим замечанием он только больше взвинтил меня.

— К черту нежности! Речь идет о судьбе человека, а не о том, кто кому подчиняется. Вы вышвырнули парня из школы…

— Никто его не вышвырнул, Вера Андреевна, — тихо возразил завуч. — Он сам ушел… — И добавил с неожиданной горечью: — Отсеялся…

Он еще подождал, не скажу ли я чего-нибудь. И я держала трубку, ждала. Но никто ничего не сказал, ни он, ни я. Мы оба молча признали свое поражение.

24

Коля ушел от меня, и я не знала, как снова найти к нему путь. Несколько раз я пыталась беседовать с ним, но он забрался в скорлупу, через которую не в силах были пробиться мои слова. Марию Михайловну он тоже не слушал. Володю терпеть не мог. Матери грубил. Я боялась, что он снова ввяжется в какую-нибудь скверную историю, и просила бригадмильцев по возможности следить за ним.

Так и случилось. Петька Зубарев мог торжествовать победу надо мной. Николай пошел с ним на преступление. И Борис тоже. Если бы не бригадмильцы, Николай не поступал бы теперь на курсы шоферов, а отбывал бы срок в заключении.

…В этот вечер бригадмильцы решили провести ночной рейд по вокзалу и пригородным поездам. Я сходила домой, а часов в десять снова вернулась, чтобы узнать, как прошел рейд. Немного погодя послышался топот многих ног, и в мой кабинет под конвоем Володи Панова, еще двух бригадмильцев и милиционера вошли Рагозин, Борис Таранин и какой-то хорошо одетый человек с чемоданом в руке. Приглядевшись, я узнала владельца чемодана. Это был не кто иной, как Петька Зубарев.

Володя хотел объяснить, что случилось, но едва он заговорил, как Зубарев перебил его.

— Безобразие! — в повышенном тоне обратился он ко мне. — Я вам кто? Вы со своими сопляками возитесь, а меня почему задержали?

— Сейчас разберемся, — пообещала я.

— Они хотели сесть в вагон товарного поезда, — сказал Володя. — Были еще двое, но те убежали.

— Куда вы ехали, гражданин Зубарев? — спросила я.

— Ехали, куда надо.

— Почему в товарном поезде?

— У меня денег нет, чтобы на скорых разъезжать.

— Рагозин и Таранин ехали с вами?

— По пути.

— Куда ты ехал, Коля?

Рагозин молчал.

— Я к тетке ехал погостить, — сказал Зубарев.

— Где живет ваша тетка? Как ее фамилия?

Зубарев вскочил.

— На что вам моя тетка? Что вы, понимаете, привязались к честному человеку? Думаете, если милиция, так управы на вас нет? Найдем управу, вы за свои издевательства ответите!

Он схватил чемодан, точно считал, что этот горячий монолог — достаточное основание, чтобы его больше не задерживали. У чемодана был плохой замок. Зубарев не учел этого, рванул чемодан слишком резко. Крышка отвалилась, и какие-то металлические предметы со звоном высыпались на пол. Зубарев нагнулся и проворно стал исправлять оплошность, стараясь спиною загородить от меня то, что собирал с пола. Но я все-таки успела заметить кривой ломик — «фомку», связку ключей и свернутый мешок.

Я позвонила начальнику милиции.

25

Зубарева увели. Вместе с комсомольцами я занялась Борисом и Николаем. Они то отмалчивались, то лгали. Вызвали родителей. Снова слезы Рагозиной, грубость папаши Таранина, мои упреки и уговоры, в которые я больше не верила. Тут же другая группа комсомольского патруля привела двух задержанных в пригородном поезде мальчишек-безбилетников, которые направлялись неизвестно куда. Пришлось разбираться еще с ними.

Когда все, наконец, разошлись, я почувствовала такую смертельную усталость, что не было сил подняться со стула. Володя задержался дальше всех.

— Вера Андреевна, вас проводить?

— Нет. Я, пожалуй, останусь здесь.

Он ушел. Я готова была заснуть за столом. С трудом встала, сняла с вешалки пальто, выключила свет, легла на диван. И, едва успела закрыть глаза, вместе с диваном полетела куда-то в темную бездну. Открою глаза — перестану проваливаться, закрою — опять стремительно падаю вниз.

Чтобы избавиться от этого ощущения, я села. Заснуть не удастся, это ясно. Я подошла к окну, открыла форточку.

Все спали. Люди, дома, звезды на небе. Все было тихо и неподвижно, мирный покой царил на темной улице, во всем городе, в целом мире. И мне, лишенной сна, сделалось тоскливо. Я надела пальто и вышла на улицу.

Теплый весенний ветер ободрил меня. Головокружение совсем прошло. И я даже порадовалась, что не сплю. Такая хорошая ночь… Не стоит грустить… Обидно быть одинокой в такую ночь… Но что же делать. Ради этого покоя, ради этого мира отданы миллионы жизней. И жизнь Андрея тоже…

И вдруг сквозь грусть пробиваются совсем иные чувства. Беспричинной, неподвластной мне радости. И невольной вины перед Андреем. Сердце бьется тревожными толчками.

Странный человек… Нет, не Андрей, а тот, другой. Человек, которого я могла бы полюбить так же сильно, как Андрея, хотя они совсем разные. Впрочем, я сама переменилась с годами. И Андрей стал бы другим. Быть может, таким, как…

Не надо называть его имени. Даже мысленно. Нельзя мне о нем думать. Человек этот женат. У него дети. Благодаря его сыну я и познакомилась с ним. Нет, нельзя. А не думать не могу. И он не может, я знаю. Что нам делать?..

Ничего. Ничего не надо делать. Жить, как жили. Какая тишина, даже собака нигде не залает. Почему он давно не звонит мне? Впрочем, не надо. Он правильно делает, что не звонит. Кто-то стоит у моего дома. Двое? Нет, один. Странно. В такую позднюю пору кто-то один стоит у ворот. Зачем? Неужели Коля Рагозин? Да, он.

— Коля, зачем ты здесь?

— Вас жду. Поговорить надо. Сейчас поговорить, а то завтра не знаю, не смогу, наверно.

— Хорошо, пойдем в дом.

Мы поднимаемся по лестнице. Я стараюсь идти тихо, чтобы не потревожить спящих соседей. Но не все спят. Лидия Игнатьевна, скандалистка и сплетница, не спит. Пока я достаю ключ, она приоткрывает свою дверь, смотрит на меня, потом на Колю, глаза ее хищно вспыхивают, губы складываются в змеиную улыбочку. Я, наконец, нахожу в сумочке этот чертов ключ.

— Садись, Коля. Хочешь чаю?

— Нет.

Я все-таки ставлю на плитку чайник, потом подвигаю стул и сажусь близко от Николая, так, что нас разделяет только угол стола.

— Вера Андреевна, могу я стать человеком, а? — говорит Рагозин, вопрошающе и виновато глядя мне в лицо.

— Это от тебя зависит.

— Я так и понял, — с отчаянием восклицает он. — От меня. Я сам себе враг!

— Ты это только теперь понял?

— Не знаю.

Он вздыхает.

— Я ненавижу этого Петьку. Верите? Ненавижу. А сам делаю, что прикажет. Не хочу, а делаю. Если б не ребята, сейчас бы, может… Он нам сказал: будет шум подымать — пришьем. Это сторожа в магазине. Убить хотел.

Я касаюсь ладонью его руки.

— Хочешь, я расскажу тебе, почему ты идешь за Петькой Зубаревым?

— Не надо, — просит он.

— Нет, слушай. Нечего бояться правды. Ты ему продаешься за дешевую похвалу. Для всех ты — пустой, вредный парень, хулиган, а Зубарев говорит — герой. И вор, если он ловкий вор, тоже молодец — так он считает. И ограбить беззащитных — это, в понятии Зубарева, подвиг. Он тебя похваливает, а ты и продаешь себя за эту похвалу. Как же! Он скажет при всей компании: «Никто лучше Моряка в карман не залезет» — и ты лезешь в карман, чтобы оправдать его похвалу. Скажет: «Моряк — не трус» — и ты готов идти с ним на грабеж, чтобы доказать, что и в самом деле не трус. А он про себя смеется: вот нашел дурака, послушный, словно картонный клоун на ниточке. Дернешь за ниточку, и выкинет нужное коленце. А тут еще Борис Таранин завидует твоему первенству. Эдик Нилов тебя слушается. Вот ты этим и тешишься, и думаешь, что человек ты не хуже других.

— А я — хуже? — угрюмо спрашивает Николай.

— Я — не Петька Зубарев, я тебе не буду льстить. Не уважаю я тебя. Несамостоятельный ты человек. Гордости в тебе нет. Ведь ты же по его указке только что на грабеж собирался, а прикажи Петька, так и убил бы.

— Не так все это, — медленно говорит Николай. — По-вашему выходит, я доволен своей жизнью. А я был бы доволен, не пришел бы сегодня к вам… Чайник вон вскипел.

Я выключаю плитку и снова сажусь на прежнее место.

— Мы еще поговорим о сегодняшнем вечере. И о завтрашнем дне тоже. Вот ты сегодня сам пришел ко мне, понял, что нельзя так жить дальше. А раньше я звала тебя, говорила с тобой, а ты не понимал моих слов и уходил к Петьке. Приходил ко мне, а потом уходил к Петьке…

— Да хватит о Петьке! — вскинулся Николай. — Что вы все о нем? Я о себе хотел поговорить.

— И я — о тебе. Знаешь, как поступают люди, переезжая на новую квартиру? Все перебирают, каждую вещь перетряхивают, все доброе приводят в порядок и берут с собой. А хлам выбрасывают на помойку. У тебя много хламу.

— Никогда это не отстанет, — с горечью проговорил Николай.

— Что?

— Все, что было. Вот как грязь налипнет на ботинки, сделаешь шаг — и она с тобой. Хочешь убежать, а ботинки от грязи тяжелые, не пускают.

— Сбрось их, Коля. Сбрось эти старые ботинки вместе с грязью. И уходи от старого. К другой жизни. Завтра я побываю на заводе, постараюсь устроить тебя на работу. Там ты познакомишься с другими людьми. Будут среди них, конечно, разные. Но это — рабочие люди, не Петьке чета.

— Не примут меня без паспорта.

— Попробую договориться, чтобы приняли. В крайнем случае, подождем три месяца. Тебе ведь в июле шестнадцать?

— В июле.

— Только знаешь, чего я боюсь, Коля?

— Чего?

— Чтобы не получилось, как со школой. Желание было, а настойчивости не хватило. А здесь не школа. Станешь рабочим — кончится твоя вольная жизнь. И дисциплины от тебя настоящей потребуют, и за промахи по всей строгости взыщут. А, кроме того, Зубарев так просто с тобой не расстанется. Добром с ним не пойдешь — припугнет.

— Петьки я не боюсь. И работать буду. Вы не думайте, Вера Андреевна, не такой уж я лентяй.

— Твердо?

— Твердо. Если бы на шофера, я бы стал учиться.

— Ладно, завтра заходи ко мне. Расскажу, какую удастся найти для тебя работу. А теперь все-таки попьем чаю?..

26

Мне уже приходилось бывать у начальника отдела кадров единственного в Ефимовске большого завода, и наши встречи не доставляли удовольствия ни мне, ни ему.

— Разрешите?

— Да.

Горбов говорит это «да» с откровенной досадой, не отрывая взгляда от какой-то бумажки на письменном столе. Он сидит спиной к окну, несколько ссутулив массивную фигуру и положив на стол большие руки с пухлыми пальцами. Я здороваюсь. Горбов вздыхает и поднимает на меня скучающие глаза.

— А-а, это опять вы, — кисло говорит он.

Я с вызовом подтверждаю:

— Да, опять.

Я даю себе слово сдерживаться. Жду приглашения сесть. Не дождавшись, сажусь без приглашения.

— Степан Александрович, необходимо устроить на работу одного паренька.

— Опять эта ваша шпана, — брезгливо отвечает Горбов.

Все мое миролюбие моментально улетучивается.

— Мо-я шпа-на? — переспрашиваю я дрожащим голосом. — Моя шпана? А почему моя? Почему не ваша? Разве вы не такой же советский человек, как я? Или вас интересуют не люди, а только штатные единицы?

— Знаете что, вы лучше воспитывайте эту… этих, детишек своих, а я в нравоучениях не нуждаюсь, — краснея до самой лысины, говорит Горбов.

— Нет нуждаетесь! Не хотите слушать меня, так будете слушать коммунистов на партсобрании. Я пойду в завком, в партком, в райком партии…

Горбов вскакивает, перегнувшись через стол, кричит мне в лицо:

— Что вам надо? Что вы от меня хотите?

— Мне надо… Надо, чтобы вы приняли на работу одного парнишку.

— Что он умеет делать?

— Пока ничего не умеет. Его надо учить.

— Я так и знал, — трагически восклицает Горбов, опускаясь на стул.

— Это глупо, — медленно говорю я, — глупо думать, будто за воспитание отвечает школа и детская комната милиции. Каждый человек отвечает, на любом посту. Это такая же обязанность каждого человека, как трудиться и защищать Отечество… В будущем, наверное, будет в Конституции такая статья.

— Я вижу, вы все-таки хотите прочесть мне популярную лекцию о моих обязанностях.

— Вы в ней нуждаетесь!

— Могу принять вашего парнишку только в строительную бригаду.

— Он мечтает стать шофером… Если бы учеником шофера… Или хотя бы учеником слесаря в гараж.

— Не нужны. Есть курсы шоферов. Пусть учится без отрыва от производства. Сколько ему лет?

— Шестнадцать.

— Ну, вот… Сокращенный рабочий день. «Штатные единицы». Да, мне нужны штатные единицы, соответствующие тому месту, которое они занимают, а не мальчишки. Пусть завтра приходит с паспортом. А на шоферов принимают с восемнадцати.

— У него нет паспорта. Ему исполнится шестнадцать через три месяца.

— Так что же вы мне тут голову морочите?! Пусть приходит через три месяца.

— Его нельзя оставлять на улице, поймите! Его немедленно нужно в коллектив, к рабочим людям. Без коллектива мне не удержать его.

— Ничего не могу сделать. Несовершеннолетнего не приму.

От Горбова я пошла к директору завода. Директор слушал меня любезно и внимательно, но принять на работу Рагозина отказался.

— Три месяца — невелик срок. Не понимаю, чего вы беспокоитесь?

Директор нетерпеливо постукивает пальцами по стеклу. Его ждут другие дела. Каждый выполняет свой долг. Директор борется за план, Горбов — обеспечивает завод наилучшими кадрами. Все так. Но если на ваших глазах тонет человек, неужели вы не кинетесь ему на помощь? А тут то же самое. Парнишка тонет. Нравственно тонет.

Мои рассуждения не убеждают директора. Возвращаюсь с завода ни с чем.

«Несовершеннолетние должны учиться, а не работать». Это директор мне объяснил. Верно. Разумно. Но что делать с такими, как Николай? Если не получилось у парня со школой? Бесполезно пытаться вернуть его в школу, шестнадцатилетнего — в пятый класс. И Борис Таранин не учится. Пускай таких ребят немного, но они есть. Можно ли закрывать глаза на это?

Скверно, что не удалось устроить Колю. Три месяца — небольшой срок, когда все идет нормально. А с такими, как Рагозин, каждый час может случиться беда. Правда, он теперь стал взрослее, разумнее. Постараюсь убедить его, чтобы покончил знакомство с Зубаревым. Немедленно и навсегда. Наверное, он уже ждет меня. Вот сейчас и поговорим.

Но Рагозина в детской комнате нет.

— Варвара Ивановна, Коля не приходил? — спрашиваю я уборщицу.

— Не было. Полковник звонил, велел вам зайти.

27

Полковник широкими шагами ходил по кабинету и неторопливо рассказывал:

— Зубарев с ребятами собирался ограбить магазин. Есть тут на одной станции. Сначала не сознавался, но улики выдали. В чемодане — мешки, фомки, напильники, связки ключей, бутылка с кислотой. Но главное не в этом. Тут мы просто предотвратили преступление. А случайно открылось другое.

Полковник сел, закурил.

— И ребята замешаны в том, другом?

— Нет. То он совершил со взрослыми. В Арсентьеве ограбили магазин. Сторожа связали. Пальто взяли, костюмы, часы. Дело было год назад, но до сих пор не удавалось раскрыть. Грабители потеряли на месте преступления ключ от заводской рабочей тумбочки. Попытались искать по этому следу, но таких ключей слишком много. А вчера Зубарев наклонился закрыть чемодан и выронил ключ. Такой же, но самодельный. Сознался.

— А сообщники?

— Назвал и сообщников. Те попались раньше, на другом деле. Ну, как? Расстроилась? Или рада?

— И то, и другое, — ответила я. — Обидно за человека. Парень молодой, мог бы работать, жить честно.

— Мог, да не захотел.

— Да. И ребятам не давал покою. Уверена, если бы не он, Борис и Коля давно бы выправились.

— Ну вот…

— Я много думала об этом, Василий Петрович. Почему подростки идут на преступления? Сами? Нет, всегда почти их толкают такие, как Зубарев. Надо оградить ребят от таких типов. Разрешают им вернуться в родной город. Хорошо, пусть. Но если он не оправдал доверия, если он пьет, безобразничает, сбивает с пути мальчишек… Тогда, я считаю, надо их высылать. На какую-то изолированную от ребят территорию, под надзор. В тундру, в тайгу, еще куда-то. Пусть живут там и работают. А то мы к ним гуманность проявляем, а они ребят калечат. Не понимаю я такой гуманности.

— Может быть, в этом есть логика. Но я могу назвать еще одну причину: безразличное отношение коллектива к такому человеку. А иногда не только безразличное, но даже враждебное.

— Зубарев за два года пять раз менял место работы. А чаще всего вообще не работал.

— Это так.

— Помогать надо тому, кто хочет стать честным человеком. А кто не хочет… Я многое могу простить мальчишкам, но взрослый человек должен отвечать за себя. Разве не так?

— Так, — улыбнулся полковник. — Мы с тобой целую дискуссию развели. А у меня, между прочим, к тебе еще одно дело, и довольно неприятное.

— Что такое?

Полковник выдвинул ящик письменного стола и достал несколько листочков школьной тетради, исписанных малограмотным почерком.

— На, почитай.

«Дорогой товарищ начальник милиции, пишу Вам это письмо, как честная советская гражданка, но хочу сохранить свою фамилию в тайне, потому что иначе мне не будет жизни. А хочу сообщить Вам про вашу сотрудницу Орлову, которая ведет себя не как подобает. Ее поставили на важный пост, чтобы бороться с бандитами и ворами, а она пользуется своим служебным положением и даже приводит их к себе на квартиру днем и ночью, о чем могут подтвердить соседи.

И вот, например, десятого апреля, время было уже двенадцать ночи, а она пришла домой не одна, а с плохим парнем по прозвищу Моряк, про этого парня весь город знает, какой он вор и хулиган, а она привела его к себе, и я не знаю, сколько он у ней пробыл, может час, а может до самого утра, потому что я легла спать и вообще не имею привычки подглядывать. Также не знаю, чем они занимались, а, возможно, он ей давал взятку, потому что зачем ему в такую пору приходить, разве нету дня, и это никак не за добрым делом.

Я Вам решила написать, товарищ начальник милиции, чтобы Вы знали, а если Вы не примете меры, то я буду писать дальше, в райком партии и в Москву. Как честная женщина, я не могу взирать на безобразия, а волнуюсь и беспокоюсь за порядок в городе, а если милиция будет ходить в обнимку с хулиганами и еще приглашать их ночью к себе домой для неизвестных темных дел, то никакого порядка не будет».

— Прочла? — спросил полковник, заметивший, что я уже не читаю, а неподвижно смотрю в одну точку.

— Да. Это соседка.

— Правду она пишет?

— Вам виднее.

— Не обижайся. Я не о комментариях спрашиваю, а о самом факте. Был у тебя ночью этот парень?

— Был.

Я передала полковнику свой последний разговор с Рагозиным.

— Прогнать ты его, конечно, не могла, — задумчиво проговорил полковник. — Но вообще лучше по возможности не подавать поводов для таких сплетен.

— Подлая баба, — не сумев подавить поднявшейся во мне злости, сказала я. — Ей больше нечего делать, вот она и сочиняет. А я должна работать, мне некогда оглядываться на каждую сплетницу.

— Ну, ну, не горячись, — улыбнувшись, остановил меня полковник. — Не стоит придавать этой мелочи большее значение, чем она заслуживает. Я тебе показал просто, чтобы знала… Так, говоришь, была на заводе? Ну, и что решили?

28

Почему-то он считал предосудительным показать свою радость. Вошел, медленно вынул из кармана паспорт, с деланным равнодушием протянул мне.

— Только что получил?

— Прямо из милиции — к вам.

— Ну-ну, покажи. Смотри, как ты хорошо получился на фотографии.

— Нарочно перед этим в парикмахерскую ходил, — немножко иронизируя над собой, поясняет Рагозин.

— Теперь ты стал взрослым человеком, Коля. Надеюсь, что не запятнаешь свой паспорт, будешь достойным советским гражданином.

Черные глаза Коли Рагозина искрятся радостью.

— Завтра пойдем с тобой на завод.

— А сегодня нельзя?

Я смеюсь над его нетерпением. И он, глядя на меня, тоже смеется. Кажется, я в первый раз слышу его смех, чуть-чуть хрипловатый и какой-то неумелый.

— Пойдем завтра. А теперь ступай домой, порадуй мать.

У меня беспокойный день. Приходит Мария Михайловна, рассказывает о парнишке, который ворует у матери деньги. Мать скрывала от отца и от всех, но вчера он окончательно обнаглел, стащил всю отцовскую зарплату, и мать не вытерпела, поделилась горем с Марией Михайловной.

Не успеваем мы закончить разговор, как приходит старушка, жалуется на соседскую девчонку, которая выбила ей стекло. «И ведь не первый раз, милая моя, кабы первый, я бы разве жаловалась. Только вставила — она опять камнем в окно. Я опять вставила, ушла, а она — третий раз».

Я пишу повестки родителям, вызываю на вечер. Извиняюсь перед Марией Михайловной и перед старушкой и ухожу. Мне нужно побывать на заводе. Непременно сегодня.

Горбов встречает меня с обычной неприветливостью. Ладно, пусть.

Я коротко сообщаю, что Коля Рагозин, о котором у нас был раньше разговор, получил паспорт. Завтра он придет. Где он будет работать? На строительстве? Пусть на строительстве. Но я прошу назначить его в хорошую бригаду. Туда, где требовательный бригадир и крепкая дисциплина.

Горбов хмурится. Моя просьба кажется ему посягательством на его великие права. Он сам знает, кого куда назначать. Однако же открыто своего недовольства не высказывает. Более того: он предлагает мне пройти на стройку, поговорить с прорабом и выбрать бригаду, в которой…

— В которой будут перевоспитывать вашего Колю.

Я пропускаю иронию мимо ушей. Это прекрасная мысль: познакомиться заранее с бригадой, где будет работать Николай. Может, зря я на районной партконференции назвала Горбова человеком с черствой душой? Или, наоборот, после партконференции стал он добрее?

До стройки довольно далеко. С трудом втискиваюсь в автобус. В какую бригаду лучше устроить Николая: к молодежи или к пожилым? Хорошо бы к молодежи. Если хорошие, чуткие ребята…

Кто-то бесцеремонно толкает меня в бок.

— Сходите?

— Какая остановка? А, да-да, выхожу.

Когда Андрей ухаживал за мной, здесь рос молодой березовый лесок. По воскресеньям мы приходили сюда, подолгу сидели на траве, читали друг другу стихи, мечтали о счастье. Однажды нас застиг внезапный дождь. Редкие березки не могли защитить от холодных косых струй. Андрей отдал мне свой пиджак, но все равно мы оба промокли до жестокой дрожи, только он в своей рубашке первым, а я, под пиджаком, позже.

Во время войны здесь пасли коров. У старой Гордеихи бомбой убило телку. Березки жители обломали на веники. А потом город надвинулся на пустырь, и вот теперь здесь стройка.

Два дома растут рядом, на одном каменщики выкладывают уже пятый этаж, другой поднялся до третьего. Могучий кран осторожно подает строителям то люльку с кирпичом, то бадью с раствором, то железную балку.

Почти, посередине пустыря стоит не то дощатый дом, не то сарай с маленькими окошечками. Это — строительная контора. Захожу, спрашиваю прораба.

— Я — прораб, — говорит один из троих, склонившихся над расстеленным на столе чертежом.

Объясняю, зачем пришла. Слушают внимательно все трое. Потом начинают совещаться.

— К Терентьичу его надо, — советует высокий пожилой человек.

— Как думаете, плотник из него получится? — спрашивает прораб.

— Почему же не получится? Только лучше бы его к молодежи. А этот Терентьич…

Все смеются.

— Терентьич только месяц как женился, — объясняет прораб. — Двадцать четыре года ему. И чего в самом деле прозвали парня по-стариковски?

— Так уж, из уважения, — отвечает пожилой. — По-настоящему-то он Павел Терентьич Корнеев. Может, сами с ним хотите поговорить?

— Обязательно.

Пожилой человек, оказавшийся мастером, провожает меня к Корнееву.

В просторной комнате нового дома плотники сбивают полы. Бойко стучат молотки, загоняя гвозди в мягкую сосну. Один из плотников под аккомпанемент молотков негромко поет, умолкая, когда этого требует работа, и снова начиная ту же песню про разудалого Ваню.

— Терентьич, вот с тобой хотят побеседовать, из милиции пришли, — говорит мастер, озорно поглядывая на меня и чуть заметно подмигивая: пугнем, мол, парня.

Певец умолкает, распрямляется, стоя на коленях, потом поднимается. На лице его, к великому удовольствию мастера, явное недоумение. Другие плотники с любопытством смотрят на Корнеева.

— Из милиции? Чего это? — спрашивает Корнеев, подходя к нам.

— Ничего страшного, Павел Терентьич, — отвечаю я. — Просто мне надо поговорить с вами об одном пареньке.

И я коротко рассказываю о своем протеже.

Корнеев хмурится.

— А чего это к нам? У нас уж бригада сдружилась, пять лет вместе работаем, и всякий свое дело знает. И людей у нас хватает. Ни к чему нам это.

— Вам ни к чему, верно, — вынуждена я согласиться, — но если думать не только о себе, если по-комсомольски…

— Да я не комсомолец.

— Ну, все равно. Если ему сейчас не помочь, может пойти по кривой дорожке. А у вас в бригаде, мне сказали, настоящие люди, могли бы на него повлиять.

— У нас в бригаде порядочек, — сказал, подходя, коренастый круглолицый плотник, который издали прислушивался к разговору. — Молодой парнишка-то?

— Шестнадцать лет.

— Ребенок. Это вроде как нам в дети его взять.

— Я и говорю, — подтвердил Терентьич. — Тут работать надо, а он, небось, молоток держать не умеет.

— Все не умели поначалу, — заметил мастер. — Тебя разве не учили?

Корнеев посмотрел на мастера, на меня, подумал.

— Ладно, — согласился он. — Пусть приходит.

И он вернулся к работе, считая разговор оконченным.

Мы вышли вместе с мастером. Я огорчилась тем, что Корнеев так неохотно снизошел к моей просьбе. Может быть, поговорить с каким-нибудь другим бригадиром? Пусть не к плотникам поступит, пусть к каменщикам, только бы относились к парню хорошо.

Мастер угадал мои мысли.

— Вы не сомневайтесь, — сказал он. — Терентьич любит на себя важность напустить, особенно — перед новым человеком. А парень он душевный. И бригада у него все равно, что одна семья. Считайте, что повезла вашему парнишке.

29

Коля стал рабочим.

Через две недели он получил первые заработанные собственным трудом деньги. По этому случаю у Рагозиных был устроен праздник, на который пригласили Терентьича с женой и меня.

Я пошла к ним не в форменном, а в легком летнем платье. Мне было очень приятно идти к Рагозиным просто так, в гости.

Быть может, кому-нибудь праздничный стол показался бы слишком скромным. И гостей было мало. И не было музыки, а по радио передавали совсем не подходящие к случаю отрывки из «Евгения Онегина».

Ну да, конечно, было не слишком торжественно. И все же это был один из самых прекрасных праздников, на каких мне случалось пировать.

Мы сидели за столом, ели пироги с мясом, которые Анне Васильевне очень удались. Немного выпили, мужчины — водки, женщины — самодельной наливки.

— Как работает-то, ничего? — спросила Терентьича Анна Васильевна, жаждавшая, чтобы сына похвалили.

— Парень старательный, — солидно ответил Терентьич. — Мы его хотим в баскетбольную команду втянуть.

— Не играл никогда, — признался Николай.

— Научишься.

— Давайте споем, а? — предложила жена Терентьича.

И мы тихонько спели «Подмосковные вечера».

Анна Васильевна налила всем еще по рюмке.

— Давайте выпьем за Веру Андреевну, — сказал Николай, глядя на меня славными черными глазами. — Вера Андреевна, вы для меня — как вторая мать.

Стыдно плакать за столом. Но я ничего не могу поделать — слезы набегают на глаза и, как ни склоняйся, не удается их скрыть. Впрочем, что же скрывать, здесь все свои люди…

— Я хотел Бориса позвать, да его не было, — говорит Николай.

— А ты сходи еще, — советует Анна Васильевна. — Может, пришел теперь.

Он выходит. И через минуту возвращается. Почему-то задерживается у двери, бледный и растерянный.

— Коля, что случилось?

Он медлит.

— Коля! — требовательно повторяю я.

— Арестовали Борьку. Час назад.

БОРИС И АЛЛА ТАРАНИНЫ

Так случилось мне в один день испытать радость победы и горечь поражения. Коля Рагозин праздновал первую получку. Бориса Таранина арестовали.

Бориса будут судить. Ему шестнадцать лет, как и Коле Рагозину, он понимал, на что шел, его нельзя простить. Но тяжко сознавать, что человек, который мог быть счастливым и свободным, проведет свою юность за высоким забором. Кто в этом виноват? Только ли он?..

Я должна во всем разобраться. Все вспомнить, все оценить. И потом пойти к людям, рассказать им, как и почему это случилось, чтобы то, что произошло с Борисом, не повторилось с другими.

1

Узкий длинный коридор встретил меня шипением примусов и запахом керосиновой гари. Три женщины, сойдясь в центре коридора, оживленно беседовали о чем-то. Увидев меня, они умолкли и с любопытством следили, куда я пойду. На вопрос, где живут Таранины, мне указали крайнюю дверь.

Я постучалась.

— Входите, — отозвался из-за двери сипловатый женский голос.

Небольшая комната разделялась на две половины дощатой перегородкой. Передняя служила, по-видимому, также кухней и столовой. В ней не было окна, и потому, несмотря на дневное время, горела электрическая лампочка. Налево была плита, направо — квадратный стол. У стола стояла женщина и мыла посуду. Судя по присохшим остаткам пищи, посуда оставалась немытой со вчерашнего дня.

Хозяйка холодно отозвалась на мое приветствие и продолжала свое дело, не спрашивая, зачем я пришла, и не приглашая сесть.

— Вы — мать Бориса Таранина?

— Ну, мать. Может, самого его разбудить?

— Он до сих пор спит? Ведь уже двенадцать!

— Спит, что ему делать…

Странное впечатление производила эта женщина. Она была еще молода, лет тридцати пяти или немногим больше, и казалась здоровой. Но в то же время жизнь как будто ушла из нее. Равнодушное лицо, вялые движения, безучастный взгляд. Вокруг одного глаза лиловым пятном темнел синяк.

— Разбудить, что ли? Алла, разбуди Борьку, — несколько повысив голос, проговорила Таранина.

За перегородкой послышался шепот. Немного погодя вышел Борис в мятых брюках и старенькой майке и стройная, красивая, но неряшливая девушка со свалявшимися рыжими волосами.

— Я тоже вас интересую? — манерничая, спросила она.

— Интересуешь.

— Я уже совершеннолетняя. Показать паспорт?

— Не надо, Придешь ко мне в детскую комнату, поговорим.

— Я же сказала, что я совершеннолетняя, — повторила Алла.

— Все, что ты сказала, я слышала. Теперь ты придешь в детскую комнату и выслушаешь, что скажу я.

— Нечего ей к вам ходить, — хмуро заметила мать. Алла одернула ее:

— Не твое дело. Сама соображу, ходить или не ходить.

— А теперь я попрошу вас, товарищ Таранина, прервать на некоторое время свои хозяйственные дела. Мы должны поговорить о Борисе.

— Что он еще такое натворил, — проворчала Таранина, однако вытерла руки о полотенце, висевшее через плечо, и села поодаль от меня.

Алла ушла за перегородку. Борис равнодушно стоял у плиты, точно мое присутствие вовсе его не интересовало.

— Вы знаете, Зоя Киреевна, как и с кем проводит время ваш сын?

— Что же мне, по пятам за ним ходить? — отозвалась она таким тоном, который должен был показать всю бессмысленность моего вопроса. — Сам не маленький, понимает, что делает.

— Ваш сын скверно ведет себя. За ним известны хулиганские дела. И даже преступные.

— Вранье все это, — вставил Борис, глядя в пол.

— Помолчи, — оборвала я. — И вообще мне хотелось бы поговорить с твоей мамой без тебя.

— Пожалуйста, — протянул Борис и вышел из комнаты.

— У вас бывает Петр Зубарев. Это плохой воспитатель для вашего сына.

Алла выскочила из-за занавески с гребнем в руке.

— Петя ко мне ходит, а не к Борьке, — заявила она.

— О твоей дружбе с Петей мы поговорим особо, когда ты придешь ко мне. А теперь я бы просила тебя не вмешиваться.

Алла промолчала, но не ушла, а внимательно прислушивалась к нашему разговору, расчесывая свои густые пышные волосы.

— Он был у вас вчера?

— Заходил.

— Выпивали?

— Выпили немного, какая беда, — неохотно подтвердила Таранина.

— Беда в том, что вы спаиваете подростков — Бориса и Колю Рагозина.

— День рождения у отца, как же не отметить?

— Вы совсем не следите за Борисом. Он у вас точно беспризорник при живых родителях. А следить за ним надо, как ни за кем.

— Слова все это, — перебила Таранина. — Если натворил чего — так и скажите. А нет, так не выдумывайте.

— Вы — мать, вы отвечаете за сына, — продолжала я, сдерживая свое возмущение каменным безразличием этой женщины. — Когда он натворит беды, поздно будет говорить об этом. Вам останется только горько сожалеть.

Что-то дрогнуло в лице Тараниной, она взглянула на меня без прежней неприязни.

— Не слушают они меня. Выросли. Сами все понимают. Пускай живут, как знают, раз такие умные. Мое дело — чтоб сыты были да одеты…

— Вы неправы, Зоя Киреевна.

Я долго и терпеливо говорила Тараниной о ее обязанностях матери, об ответственности за будущее детей, о своем желании помочь ей. Таранина сидела с застывшим, ничего не выражающим лицом, точно погрузившись в тяжкую дрему.

— Воспитывать, — с угрюмой иронией проговорила она, когда я умолкла. — Где уж мне воспитывать. Меня самое муж каждый день воспитывает — синяки не сходят. Да и от деточек не сегодня — завтра, видать, того же дождусь. Борька уж замахивается, и от дочки не вижу почтения. Вот как. А вы говорите — воспитывать.

Так состоялось мое первое знакомство с семьей Тараниных.

2

От Тараниных я зашла к их соседям. Такая же комната, только без перегородки. Добела выскобленный пол застелен половичками, кровати аккуратно прибраны, на окне заштопанная тюлевая штора, в углу большой фикус. Две девочки сидят за накрытым старенькой клеенкой столом, делают уроки. У плиты готовит обед хозяйка, высокая женщина лет тридцати в чистом платье и гладко причесанная. В комнате вкусна пахнет борщом.

Познакомились. Женщину зовут Таисия Петровна Букалова. Муж работает сапожником в промкомбинате. Сама — на швейной фабрике, эту неделю во вторую смену, потому и дома с утра, а то дочкам приходится хозяйничать.

— Ну, да они у меня не балованные, — полушепотом, чтобы не слышали девочки, говорит Букалова. — И дома все делают, помогают мне, и учатся хорошо.

— Молодцы, — сказала я. — Не то, что у Тараниных.

Букалова вздохнула.

— У Тараниных сломанная семья, где уж тут благополучию быть.

— Как — сломанная? Разве кто-нибудь из родителей — чужой детям?

— Они и не чужие, а хуже чужих. Если мать с отцом друг другу ненавистные, — какая это семья? Не семья, а видимость одна. Себя мучают, и детям жизни нет.

— Да какая же причина?

Букалова еще понизила голос.

— Неохота мне при девочках говорить. Хоть и на глазах у них все было, да ни к чему при них такие разговоры. Лучше давайте я к вам приду. Я знаю, вы в детской комнате работаете.

— Вы не могли бы сегодня?

— Можно и сегодня. В школу дочек провожу и приду. Часу-то хватит нам, чтобы на работу мне успеть?

— Я вас не задержу.

— Стало быть, договорились.

3

— Мы на эту квартиру в пятидесятом году переехали, — рассказывала Букалова. — Таранины в то время хорошо жили, дружно, он не пил, она за ребятами смотрела как следует. Ребята ходили наряженные, шоколад ели, как мы хлеб. Он, Таранин-то, заведующим складом работал. Как он там исхитрялся, не знаю, а только на зарплату так жить немыслимо. Мы с мужем оба работали, побольше их получали, а куда там… Да я никогда такому богатству не завидовала, лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой. Мошенничал Таранин ловко, только любому мошенству бывает конец. И тут добром не кончилось. В пятьдесят втором осудили его, осталась жена без мужа, дети — без отца.

Зоя-то сильно убивалась. И мужа жалела, видно, и за себя опасалась. Тоже — не просто остаться одной с двумя ребятами. К тому же работать она не привыкла. Имущество у них конфисковали. Кое-что она, правда, успела припрятать у знакомых, но на весь век никаких запасов не хватит. Все же продавала понемногу вещи, тем и жила.

Вы ее не знали раньше-то? Не знали? Она совсем не такая была. С горя опустилась да состарилась до срока, и немного вроде времени прошло, а не узнать. Красивая она была и гордая, мужчины на нее заглядывались. И когда мужа посадили — горевала, а себя не теряла, дома плачет, а на люди выйдет — не узнаешь, что горе. Одевалась хорошо, следила за собой и головы не вешала. Мужа увезли куда-то, она на работу поступила, к нам же, на швейную фабрику, и вроде забыла о нем.

Я так думаю, что хоть и долго они вместе жили, а сердцем друг к другу по-настоящему не приросли. Доведись до меня, разве бы я забыла своего Федю в несчастье, разве бы посмотрела на кого? Никогда.

А Зоя по-иному мыслила. Я не в осуждение, не знаю, кто прав, просто рассказываю, как было.

Поступил к нам на фабрику немного пораньше Зои механик Сергей Ковалев. Года на три помоложе Зои. Не сказать, чтоб особенно красивый: и росту небольшого, и волосы реденькие, и лицо вроде обыкновенное, а только человек очень хороший. Так его любили у нас на фабрике — просто всем как родной. Веселый был, приветливый, ну и холостой к тому же. Девчата иные не без надежды поглядывали, а он со всеми ровный, ни одну не выделяет. Это — пока Зоя не появилась. А как увидал ее за машинкой, так будто кто его приворожил — по десять раз на дню в отделение заходит и светлыми глазами все на нее глядит.

Может, надо было ей попридержать свое сердце, не девчонка ведь, и дети, и муж вернется, а она волю себе дала. Нет, не то, чтобы от скуки, от одиночества, как у иных. Полюбили они друг друга всерьез, по-настоящему. Пришла она как-то ко мне домой, я как раз одна была, и плачет, и смеется. «Что, говорит, мне, Тася, делать? Счастье моей жизни повстречалось мне, не могу я от него отступиться. И совестно мне перед мужем, а без Сережи не могу». Знаете, в таком деле как советовать? Я ей только о детях напомнила: как же, говорю, ты их родного отца лишить хочешь? А она плачет и все свое твердит: «Не могу без Сережи» да «Не могу без Сережи».

Так и сошлись. У него мать была, вдвоем жили, она против этого дела восстала. Он мать уважал, переживал сильно, а Зоя, видно, дороже матери стала. А у этой с детьми беда. Алла — та ничего, а Бориска на мать с кулаками: «Папа в тюрьме, а ты любовника завела!» И невелик ведь был, всего двенадцати годочков, а упрямый. Однажды заявил матери: «Если не уйдет от нас Сережка — иначе и звать отчима не хотел, — если не уйдет — убегу из дому, так и знай». Она его побила, чтоб не болтал, чего не следует. А на другой день он как ушел в школу, так и пропал. Зоя — в милицию, туда-сюда, розыски пошли — нету и нету. После уж узнали, что в Крым отправился, да в Курске его сняли с поезда, в детприемник увели, а потом в детдом определили. Он назвался сиротой и фамилию свою скрыл.

Вот так и пошла семья рушиться. Отца взяли, тут сын убежал. Остались трое. Алла-то полюбила отчима. «Дядя Сережа, дядя Сережа», а он ее родной дачкой считал. Бывало, уроки с ней готовит, к дню рождения подарок купит, в воскресенье в кино, на дневной сеанс все трое идут. Кто не знает, — глядит да завидует. Оно и правда, есть чему позавидовать. Добрый был Сережа-то, и Зою любил. Только радость их была с тучками. Мать его никак с Зоей не мирилась — одна беда. Другое — Борис убежал, совесть их обоих мучала. Третье — муж из тюрьмы угрожал, что убьет обоих, как вернется. А четвертое — болеть он начал, Сережа-то.

Болезнь у него оказалась серьезная. Доктора от язвы желудка лечили, а после, как положили в больницу, выяснилось, что рак. И уж запущено. Операцию сделали — не помогло. Молодой совсем, жить бы да жить, а жизни и не суждено.

Зоя, бывало, как придет с работы, так в больницу. И ночи там с ним проводила, разрешили доктора. Накупит ему и шоколаду, и вина лучшего, и сливок свежих, а тому уж ничего не идет.

Но пока жив был Сережа, Зоя держалась, все надеялась. А мать его — та сразу сникла. Один сын у нее, никого больше в целом свете, и сама уже старая. Как тут жить? Без опоры вовсе трудно. Помирилась она с Зоей, вместе за Сережей ходили, вместе горевали.

Умер он весной, в апреле. Мать его вскоре после похорон уехала в Сибирь, к сестре. А Зоя сердцем оледенела. Все ей стало чужое. И живет и не живет. Дети — словно не родные, нету ей до них никакого дела. Борис года два пропадал, из детдома в детдом переселялся, а после назвал свою настоящую фамилию, и привезли его домой. Мать и этому не обрадовалась.

Я по старой дружбе пробовала к ней подойти. «Зоя, говорю, у тебя же дети, как же ты ими не дорожишь?» А она: «Никто моего горя не поймет». «Вот Яков Иванович вернется — думаешь ты с ним жить, или одна будешь детей растить?» «Захочет — пусть живет, не захочет — не надо». «Не простит, говорю, он тебя». «На что мне его прощение?»

Вот так и вышел в семье разлад. Вернулся сам-то, стал мстить. То ссорятся, то мирятся. Он пьет, да и Зоя иной раз к рюмочке припадает. Женщину завел на стороне, ходит к ней открыто, еще поддразнивает Зою: «Ты повеселилась, теперь я повеселюсь». Я так чувствую, что больше напускает он на себя обиду. Не любил он жену по-настоящему никогда. Приехал, начал куражиться, понравилось — он дальше, во вкус вошел. И она не старается мир в семью вернуть. Поковеркали жизнь. И себе поковеркали, и детям.

4

Аллу я не дождалась. Послала за ней Варвару Ивановну, но и эта попытка окончилась неудачей. «Не о чем нам говорить, пусть меня оставят в покое», — заявила Алла. Не о чем? Ну, что ж. В конце концов, она уже взрослый человек.

С Борисом же я виделась довольно часто. Первый раз я вызвала их вместе с Рагозиным после того, как они заглазно обещали мне «финку в бок». Борис вел себя дерзко, я тоже невольно накричала на него, и задушевного разговора не получилось. После этого я не раз вызывала Бориса, но мне так и не удалось добиться от него откровенности.

Борис живет бесшабашно, ему на все наплевать. Он совершает дурные поступки и никогда не раскаивается в них, а, напротив, как будто бывает доволен. Какая-то злая темная сила сидит в нем. Разум спит, а эта злая сила бестолково мотает Бориса из стороны в сторону.

Однажды Борис, Эдик и Николай, томясь от безделья, слонялись по городу. И вдруг увидали возвращавшегося из школы Витю Лыткина. Витя учился вместе с Эдиком, а когда-то Борис и Коля тоже были его одноклассниками, пока не остались на второй год.

Лыткин шел по тротуару, три друга — по дороге. Увидев Эдика, Витя крикнул:

— Нилов, ты чего не был в школе?

Эдик ответил:

— Ворон гонял да чертей пугал.

— Щеткин собирается идти к твоим родителям, — сказал Лыткин, не останавливаясь.

— Хотите, я с ним дуэль затею? — тихо спросил Борис своих друзей.

— Давай.

Борис быстро нагнал Лыткина.

— Эй, Витька, дай прикурить, — крикнул он.

— У меня нету, — отозвался Виктор, намереваясь идти дальше.

— Ты что — не узнаешь? Пятачок к небу задрал? А ну, постой!

Борис схватил бывшего одноклассника за рукав. Тот вырвался. Борис схватил снова.

— Дай десять рублей, — потребовал он.

Витя рассердился.

— А этого не хочешь? — и показал фигу.

— С этого сдачи полагается, — сказал Борис и ударил Лыткина кулаком по лицу. Тот вскрикнул, размахнулся и стукнул Бориса портфелем. Однако Борис был значительно опытнее по части драк. Извернувшись, он ударил Лыткина ногою под коленки. Витя упал. Борис пнул его, лежачего, в лицо.

Мимо мальчишек, казалось, нимало не интересуясь дракой, шел мужчина. Однако, дойдя до них, он вдруг резко выдернул руку из кармана и схватил Бориса за ворот.

— Ты что это делаешь, хулиган, а? — спросил он.

Николай и Эдик кинулись на помощь, но тут подошли еще несколько человек. Мальчишек повели в детскую комнату.

Выяснив, как было дело, я всех отпустила, кроме Бориса. Варвару Ивановну послала за его отцом.

— Почему ты так сделал? — спросила я Бориса, когда мы остались вдвоем.

— А нипочему. Захотелось и стукнул. Подумаешь, граф какой, разговаривать не хочет.

Борис Таранин невелик ростом и кажется особенно невидным из-за своей привычки постоянно сутулиться. С этой неприметностью странно сочетается вызывающее, наглое выражение лица: Маленькие, спрятанные за припухшими веками глазки ни на чем не задерживаются подолгу, но зато глядят остро и цепко, как бы насквозь прошивая тонкими незримыми лучиками предмет, на который обращен их взгляд.

— Ты думаешь, тебе такие дела всегда будут сходить с рук? «Захотелось и стукнул». Что за подлость: привязаться к человеку, начать драку и потом еще пнуть лежачего. Неужели ты не понимаешь, как это подло? Зачем ты хочешь казаться хуже, чем на самом деле?

— А что во мне хорошего? — с наглой усмешкой спросил Борис.

— Пока что мало. Но ты уже не ребенок. Все теперь зависит от тебя самого. Будешь по-прежнему хулиганить, воровать — добром не кончишь, так и знай. Тебе надо учиться. Не хочешь вернуться в школу — давай, попытаюсь устроить тебя в ремесленное. Получишь специальность, будешь работать…

— Да ну…

— Что «да ну»?

— Счастливее они — которые ишачат?

— Которые ишачат — не знаю, ишаком никогда не была. Но без труда не проживешь и человеком не станешь.

— Ни к чему это, — глядя в сторону, сказал Борис.

— Что?

— Да все эти разговоры воспитательные.

— Это папаша твой так говорит, а ты повторяешь без смысла. Напрасно. Он свою жизнь плохо устроил, не бери с него пример.

— Значит, вас слушать, а отца не слушать?

— Слушай всех, а думай сам. Кстати, сейчас он придет, твой отец.

— Не придет он.

— Почему это?

— С утра пьяный.

Вскоре возвратилась Варвара Ивановна и подтвердила слова Бориса. Таранин-старший был настолько пьян, что даже не понял, чего от него хотят.

5

Мы встретились на другой день. Таранин снова был под хмельком. Но вряд ли имело смысл откладывать разговор: Таранин, насколько я знала, до конца никогда не протрезвлялся.

— Вот, получил бумажку, — насмешливо начал он, вынув из кармана повестку и небрежно кинув ее на стол. — Обязываете явиться — явился. Можем поговорить, если хотите иметь такое удовольствие.

— Я вас не для удовольствия пригласила, — сухо сказала я.

— Самой собой, само собой. Это я так, для комплименту.

Нет, право, я смотрела на него без предубеждения. Зная его семейную драму, я даже испытывала к нему некоторое сочувствие. И однако же ни одной симпатичной черточки мне не удалось отыскать в его лице. Дело вовсе не в том, что от времени и беспутной жизни обрюзгли небритые щеки. И не так уж важно, что во рту недостает переднего зуба. Но это выражение жестокости и, пожалуй, скрытой ненависти, этот колючий взгляд, как будто ощупывающий все кругом, эта манера слушать собеседника с ехидно-недоверчивой улыбочкой — могли оттолкнуть кого угодно.

— Борис не рассказывал вам, что он вчера натворил? — спросила я.

— Не докладывал, — сказал Таранин. — Я от него и не требую докладов. А чего?

Я рассказала. Таранин слушал молча, глядя прямо перед собою слегка осоловелыми глазами.

— Пустая ваша работа, — заявил он, когда я кончила.

— Давайте лучше говорить о вашем сыне, а не…

— Пустая, — повторил он. — Мальчишки подрались, а вы повестки пишете, суетитесь, будто и вправду какое дело делаете. А мальчишки все равно драться будут — закон природы.

— Мальчишки не дрались, — возразила я. — Борис избил школьника. Тот его не задевал, а Борис подошел и избил. Это — хулиганский поступок. И вообще — как он себя ведет? Парню пятнадцатый год, а он не учится, слоняется целые дни по улицам, ходят слухи, что и в карман не прочь залезть.

— Слухи и про вас можно пустить, какие хотите, — ехидно возразил Таранин. — Чужие языки к столбу не привяжешь.

— Знаете что, вы бросьте упражняться в остроумии, — резко сказала я. — Я вас вызвала для серьезного разговора, и этот разговор состоится, хотите вы того или нет.

— Ага, поговорить, значит? Ну-ну, можно поговорить, — согласился Таранин со зловещей ухмылочкой. — Только я вам скажу. Сегодня все выслушаю и сам, чего потребуете, объясню. А уж в другой раз не приду, хоть вы мне десять бумажек посылайте. Не мальчик — бегать по вашим заявкам.

— Вы будете приходить ко мне всякий раз, когда это потребуется, — раздельно проговорила я.

Таранин покачал головой, точно мои слова привели его в недоумение, но тон изменил, стал вдруг таким смиренным, хоть веревки из него вей.

— Сам о сыне день и ночь думаю, товарищ лейтенант, — сокрушенно проговорил он. — Один у меня сын, люблю его, как отец люблю. Девка — что, девка — не опора. А сын на старости лет пригреет, так я говорю?

— Сына надо прежде воспитать.

— Как же, понимаю, — вздохнул он. — Не повезло мне в жизни. Сам в старье хожу, семья перебивается. Разве я так жил? Пришел из армии в сорок пятом, поступил на работу — я заведующим складом работал, — все у нас было. Другие с хлеба на воду перебивались, а мои дети ни в чем не нуждались. Борька в бархатном костюме в школу ходил, дочка ленты в косах менять не успевала. Вот как. Вы не подумайте плохого, я не вор. Правда, не повезло мне, дружки подвели. Недостача выявилась, и все пошло прахом.

— Как же вам удавалось жить не по средствам, если работали честно?

— Честно — это слово глупое. И старое. Это рыцарь Дон-Кихот все честь свою оберегал. А нам рыцарская жизнь не подходит. Вы не думайте, я не глупый. Я знаю, что говорю. При других не скажу, а наедине что хочешь можно говорить, свидетелей нету. Я не крал, а жить умел. Если бы не одна сволочь, и сейчас бы жил. А теперь — не тот я человек.

— Боюсь, что с вашими понятиями вы и в самом деле не найдете места в жизни.

— Понятия мне не помеха. Веры мне нету — вот в чем беда. Настоящего места мне не доверят, а за медный грош я сам не буду горб гнуть. Стало быть, что мне остается в жизни? Бутылочка-подружечка, вот и вся моя радость. Я и пью. И буду пить.

— На что же вы пьете?

— Ну, такой вопрос вы мне не задавайте. Такой вопрос задать — все равно что в карман залезть. «А ну, покажи, сколько у тебя денег». А я не желаю показывать. На свои пью. И угостят — не откажусь.

Таранин вызывающе вскинул голову, в упор посмотрел на меня колючими глазами.

— Это хорошо, что вы откровенны, — сказала я. — Хочу отплатить вам тем же.

— Самое прекрасное дело, — согласился он. — Без хитрости и напрямик.

— Да, напрямик. Вы живете глупо и скверно, а рассуждаете подло.

— Оскорблений не потерплю, — зло предостерег Таранин.

— Это не оскорбление. Просто я называю вещи своими именами. Если бы вы послушали меня, я бы вам посоветовала поступить на работу и бросить пить. Короче говоря — вернуться к жизни, потому что сейчас вы не живете, а прозябаете. Работать не хотите. Пьянствуете. Издеваетесь над женой. Губите детей.

Таранин встал, чтобы показать, что не желает более меня слушать. Взгляд его прищуренных глаз сделался еще злее, брови сошлись, он тяжело дышал.

— На ум меня хотите наставить? — угрюмо спросил он.

— Хотела бы, но вряд ли мне это по силам. Одно только учтите: если вам хочется катиться в пропасть — дело ваше. Но Бориса с собой тащить никто вам не позволит. И Аллу тоже. За них я буду бороться.

— А-а… — с насмешливым любопытством протянул Таранин. — Это как же бороться? Против меня?

— Возможно. Вы разлагаете детей, воспитываете у них отвращение к труду. Вы сами приучаете Бориса к водке. Вы не интересуетесь поведением Аллы…

— Чего ж мне интересоваться, коли у них такая заботливая нянька с милицейскими погонами? — издевательски проговорил Таранин. — Только не нужны им такие няньки. Сам народил, сам и воспитаю. А Бориса я к вам больше не пущу, чтобы вы ему тут против отца наговаривали. И то уж волчонком глядит. Надо будет — сниму ремень и поучу без вашей помощи.

— Вот что, продолжим наш разговор завтра в это же время. Только попрошу вас прийти совершенно трезвым.

— А про это я вам уже сказал. Нога моя больше этот порог не переступит. Разве что под конвоем с милиционером доставите — тогда не ручаюсь. А уж без милиционера — не надейтесь.

6

Но он пришел. Без милиционера, сам, и с приторно-льстивой маской на лице. Он пришел, когда Борису после ограбления колхозниц грозил суд.

Таранин по-своему любил сына. Это была слепая, почти животная любовь. Борис во многом походил на отца, быть может, поэтому они так понимали друг друга и ни в чем не винили. Преступление Бориса, по-видимому, вовсе не казалось Таранину таким уж страшным. И он решил спасти его от суда. У него был свой план, который казался ему вполне надежным.

Таранин явился уже на другой день после события. У меня были ребята, потом пришли родители, разговор затянулся. Таранин сидел в углу, терпеливо ждал, изредка одобрительно улыбался, точно поражаясь разумности моих слов, несколько раз даже не совсем к месту вставил свои реплики. Наконец все ушли. Я обернулась к Таранину. Он выразительно посмотрел на Варвару Ивановну, полушепотом произнес:

— Хотелось бы наедине…

— Не думаю, что у нас могут быть какие-то секреты. Варвара Ивановна — моя помощница, у меня от нее нет тайн.

— Понимаю, понимаю, — закивал Таранин, — а все ж таки вопросик деликатный, сами понимаете, родительские чувства… Совестно за сына… Так что удобнее бы…

— Уйду уж, уйду, хватит ныть-то, — проговорила с досадой Варвара Ивановна.

Я не стала ее удерживать.

— Вы, товарищ лейтенант, — человек, я вас сразу понял, вы людей жалеете, — заговорил Таранин, когда мы остались вдвоем. — А ребята — они по глупости, по-малолетству промах допустили. Вы их простите. Я понимаю, дело это — в ваших руках. Будь они взрослые, — тут решетки не избежать, а с малолетками как захотите, так и решится.

— А вы можете поручиться за Бориса?

— Уж это вы будьте в надежде, постараемся, не допустим. Я глаз с него не спущу. Кому охота родного сына на подсудимой скамье видеть? Да я, чем так, я лучше сам на эту скамью сяду, мое дело конченное, так к так скоро помирать. А ему жить.

— Ведь это разговоры, Яков Иванович. Сейчас вы что угодно готовы пообещать, а вернетесь домой — и снова все по-старому пойдет.

— Это я все понимаю, почему вы так говорите. Такая у вас должность, как же, как же, — со своей ехидно-недоверчивой улыбочкой проговорил Таранин. — Ну, и зарплата маленькая, а хоть и не маленькая, так ведь каждому больше хочется. Вы не сомневайтесь, я вас без; благодарности не оставлю. Да и другие… Рагозина для сына последнее отдаст, про инженера и говорить нечего.

Я не смею верить мерзкому смыслу этих слов. И трудно не верить: Таранин выражается слишком ясно. Так вот почему он хотел говорить со мною наедине. Ах, ты… «Молчи!» — приказываю я себе. Мне надо молчать, потому что, если открою рот, не удержусь, выкрикну что-нибудь безрассудно-оскорбительное. Какая подлость! Нет, какая подлость!

— Знать никто не будет, вы не бойтесь. Я против вас зла не держу, при таком случае вы ли, другой ли — никто не откажется. Закон, конечно, запрещает, только у закона — своя линия, у жизни — своя.

Я не прерываю его. Странное любопытство овладевает мною, похожее на то, с каким мы иногда рассматриваем урода или идиота. Таранин, видимо, ложно понимает мое терпение и становится все развязнее и наглее.

— Отпустите мальчишек, уважаемая. А я вам завтра… Сюда скажете — сюда принесу, домой — и это могу. Или с женой пришлю, женщина — она не столь заметная, хотя доказать так и так нельзя. Я да вы, да четыре стены. Попросите полковника, он дело это оставит, он вам доверяет, я вижу.

— Видишь! Ты видишь! Ах ты…

«Молчи!» — снова приказываю я себе. Ярость захлестывает меня тяжелой волной, я едва удерживаюсь, чтобы не броситься с кулаками на этого человека, который подлость считает главным законом нашей жизни. Он смел предложить мне взятку, нет, он не просто посмел это, он уверен, что я не откажусь, а если и откажусь, то только из страха перед разоблачением.

Таранин, видно, все-таки кое-что понял, заерзал на стуле, ощерил в улыбке рот.

— Я — для вас, я — как лучше, у меня один сын, а вам слово сказать… Мне без сына и жизнь не дорога, я Борьке и отец, и друг. Заберут его — и мне крышка.

— Уходите.

— Если что не так сказал, прошу прощения. Я к вам со всем расположением. Из последнего, можно сказать, готов.

— Уходите.

— Я уйду.

Он встал. Он больше не улыбается, не говорит о своем расположении. Не старается приглушить откровенную ненависть во взгляде.

— Я уйду. Только запомните: не хотите добром — для вас хуже. Борьку не троньте. Осудят его — вам не жить. Вы ночами ходите, а ночи у нас темные.

Он хочет добавить что-то еще к своей угрозе. Но я повторяю:

— Вон! Вон! Вон!

До тех пор, пока он не закрывает за собою дверь.

7

В тот же день я рассказала о своем разговоре с Тараниным полковнику Ильичеву. Полковник, казалось, не был удивлен.

— Испугалась? — спросил он.

— Нет.

— Но если оставить ребят на свободе, Таранин вообразит, что ты испугалась.

— Мне безразлично, что он вообразит, Василий Петрович. Главное, что ребята вовсе не такие безнадежные. И Борис… Только надо вырвать его из-под влияния отца. Я думаю устроить его куда-нибудь учеником. На завод или в промкомбинат. В школе он не будет учиться, а на улице болтаться ему нельзя.

— Это верно. А папаша согласится?

— Сейчас он на все согласится.

— Папаша, между прочим, тоже поступает на завод.

— Тем лучше. Знаете, товарищ полковник, он мне противен, этот Таранин, но если по справедливости… Все-таки он любит сына. И Борис его. Ведь совсем малыш был, а оскорбился за отца, убежал из дому. Надо попытаться использовать эту привязанность.

— Давай попытаемся.

На этот раз мой план удался Таранин выслушал меня с некоторым удивлением, но не возражал. Тогда я предложила ему поговорить с сыном и вместе прийти ко мне, чтобы окончательно решить, куда же устроить Бориса.

Собственно говоря, выбор профессии в нашем небольшом городке довольно ограничен. Химический завод, швейная фабрика, промкомбинат, строительный трест — вот, пожалуй, и все. Есть еще ремесленное училище, готовит строителей.

Борис пришел с отцом присмиревший, опасность оказаться в тюрьме отрезвила его.

— Будешь работать, Боря? — спросила я.

Он не удержался, пожал плечами: «Чего, мол, спрашиваешь, когда выбора нет?» Но вслух ответил:

— Буду.

— Скажи, кем ты хочешь быть?

Прежний отчаянный Борис проснулся в незнакомо скромном пареньке.

— Профессором, — ехидно ответил он.

Отец поспешно вмешался:

— Потолковали мы с ним… Сосед у нас сапожником работает в промкомбинате, вот к нему бы.

— Что ж, это неплохо. Только давай, Боря, без глупостей. Если серьезно решил, — будем добиваться, а если нет желания — нечего и огород городить.

— С охотой он, с охотой, — сказал отец.

— Сказал — буду работать, — подтвердил Борис.

— Ну, иди, — велел ему отец.

Я вопросительно взглянула на Таранина. Опять разговор наедине? Он понял мой взгляд.

— Повиниться хочу, — вздохнув, сказал Таранин. — Не так вас оценил. Вижу: без корысти за Борьку хлопочете. На меня не сердитесь, обидеть вас не думал.

— Ладно, забудем об этом. Вы заходите ко мне, рассказывайте, как у Бори дела. И он пусть заходит.

— Я не препятствую.

Устроить Бориса в промкомбинат мне удалось без особого труда. Сосед Тараниных Букалов согласился взять его к себе учеником. Он обещал следить за его поведением и сообщать мне, если заметит что-либо неблагополучное.

Первое время все шло хорошо. Букалов по утрам выходил из дому вместе с Борисом, дорогой разговаривал с ним, как с равным, потом в небольшой сапожной будке они вместе принимались за работу. Букалов оказался хорошим учителем, Борис заинтересовался сапожным ремеслом и быстро постигал его тайны.

Я боялась преждевременно радоваться, но Борис заметно изменился. Он заходил иногда ко мне, я расспрашивала его о работе, давала книжки. Но читать он не любил и чаще всего возвращал книги непрочитанными.

Все же Борис не совсем избавился от своего бесшабашного удальства. Иногда просыпался в нем прежний хулиганский дух, и он начинал задираться, лез в драку, приставал к девушкам.

Однажды бригадмильцы задержали его в кинотеатре за то, что курил в зале и ругался. Комсомольцы привели Бориса в детскую комнату. Он держался независимо и дерзко.

— Подумаешь, в детскую комнату приволокли. Я теперь рабочий человек, сам знаю, как себя вести.

— Настоящий рабочий человек не станет хулиганить, — сказала я. — Перед кем ты героем себя показывал? С кем был в кино?

— Один.

— Неправда, — вмешался Володя Панов. — Не один ты был. Со взрослыми парнями, Вера Андреевна. Одного я узнал — Кешка Шило, мы его несколько раз задерживали за хулиганство.

Кешку я тоже знала. Как-то проводила собрание родителей в красном уголке хлебозавода, на окраине города. Кешка с друзьями явился послушать. Стояли у дверей, курили, лузгали семечки. Я попросила председателя собрания сделать им замечание. Он прошептал в ответ: «Я вам скажу, это такой народ, с ними лучше не связываться».

После собрания я подошла к парням. «Вы меня не проводите? У вас тут такая грязь, а я плохо знаю дорогу». Кешка Шило и еще один парень пошли меня провожать.

Дорогой разговорились. Четырнадцати лет Кешка убежал от родителей к бабушке в Среднюю Азию, бабушка скоро его выгнала за то, что он потихоньку таскал на барахолку ее вещи. Попал в детдом, три года сидел в шестом классе. Теперь Кешке девятнадцать лет. Работает на хлебозаводе. Из общежития выселили за пьянку. Судили за хулиганство — два года условно. Недавно женился, но жена через месяц ушла от него.

— Давно ты познакомился с Кешкой? — спросила я Бориса.

— Да мы и не знакомы. Случайно места рядом оказались.

— Ну что ты врешь! — одернул Бориса Володя. — Я же всего на два ряда сидел сзади вас, видел, как вы все время разговаривали. С незнакомым ты бы не стал весь сеанс трепаться.

— А что я, должен у тебя разрешения спрашивать, с кем мне говорить?

— Не в этом дело, — сказала я. — Но зачем ты обманываешь? Или стыдишься этого знакомства?

— Кешка — человек не хуже других, чего мне его стыдиться.

— Все же ты мог бы выбрать друзей получше. Например, Колю Рагозина.

— Рагозин — мальчишка, школьник, а я — рабочий человек, — отмахнулся Борис.

Я еще беседовала с ним, старалась внушить, что рабочий человек и хулиган — понятия несовместимые. Вызвала мать Бориса, просила ее внимательнее следить за сыном. Посоветовала Марии Михайловне чаще бывать у Тараниных. Поговорила с Букаловым, поделилась с ним своими опасениями насчет Кешкиного влияния на Бориса.

На какое-то время наше общее внимание к Борису помогло. Он усердно работал, с Кешкой не встречался, стал вежливее. И вдруг сорвался. И виновником этого срыва оказался все-таки Кешка Шило.

В воскресенье Борис и Коля Рагозин отправились по старой привычке прогуляться по городу. Возле клуба встретили Кешку с каким-то парнем. Кешка предложил сыграть в карты. Ребята согласились и пошли к нему домой — Кешка жил один, снимал частную комнату.

Игра шла с переменным успехом. Но потом Борису не повезло, он стал проигрывать. Когда игра окончилась, у Рагозина оказалось пятнадцать рублей выигранных, а у Бориса — сто рублей долгу. Кешка согласился ждать долг три дня.

В эти три дня у Бориса был только один способ добыть деньги. Когда Букалов куда-то отлучился, Борис отсчитал из полученных от заказчиков денег сто рублей, положил в карман и вышел. А сапожник как раз вспомнил про деньги и, не очень доверяя Борису, вернулся, чтобы их взять.

Преступление Бориса раскрылось.

8

Вечером ко мне прибежала его мать. Обычное равнодушие покинуло ее, заплаканные глаза смотрели растерянно, речь была бессвязной, так что я не сразу поняла, что произошло.

— Не было его, отца-то, когда Букалов пришел. Я да Борис, Алла ушла с Петькой гулять, ссора у них была, а тут помирились, она и ушла. Я белье гладила, а Букалов мне: «Больше я ему не учитель, деньги украл». Я говорю: «Борька, правда?» А он: «Правда». «Да на что ж тебе?» «Проигрался».

Таранина всхлипнула и умолкла. Я подождала, пока она справится с волнением.

— Что же дальше, Зоя Киреевна?

— Мне бы помолчать, когда вернулся отец-то, выпивши пришел, а он, как выпьет, никакого удержу не знает. Так нет. Обижена я на Борьку, не уважает меня совсем. Взяла и сказала: так и так, деньги украл. Отец — на Борьку, а тот не смолчал: «Ты, говорит, сам за воровство сидел». Надо же такое отцу брякнуть. Тот озверел, схватил табуретку да Борьку — по голове. В кровь разбил, скорую помощь вызвали, перевязали, лежит. Я было заступиться за Борьку-то хотела, он и меня кулаком. И что мне делать, Вера Андреевна, все я терпела, все я молчала, да кончается мое терпенье. Муж — пьяница, сын — вор, дочка с этим шалопаем неизвестно где пропадает. Уж не знаю, повеситься ли от такой жизни.

— Пойдемте, — сказала я, вставая.

— Куда? — опешила она.

— К Борису. К вам.

— Нельзя этого. Убьет меня сам, как узнает, что к вам прибежала. А мне так тягостно стало — и пожаловаться некому.

— Не бойтесь. Не убьет. Но вы сами во многом виноваты.

— Знаю, не корите. Сама себя закорила.

— Я не о том, что раньше было. Но зачем вы позволяете мужу издеваться над собой? Нельзя все прощать, Зоя, дорогая моя, нельзя.

— Ох, тяжело мне, — вздохнула Таранина.

Мы вышли. С неба крупными хлопьями падал снег. Сквозь густую его пелену матово светились электрические огни. По улице медленно бродили гуляющие, группа девушек оживленно обсуждала новую кинокартину, юная пара со счастливыми лицами встретилась нам, потом под руку — старичок со старушкой. А Борис украл сто рублей и лежит с перевязанной головой. Какая дикость! Вон идут ребятишки с салазками. Это они от оврага, там чудесная гора, я когда-то тоже каталась там. Надо совершенно не уважать себя, чтобы терпеть от мужа брань и побои. Но теперь что-то взбунтовалось в Зое. Ужасно далеко они живут. Нет, почему Борис снова пошел на воровство?

— Воротились бы вы лучше, Вера Андреевна. Завтра, что ли, навестите, — сказала Таранина.

— Пришли ко мне за помощью, а теперь боитесь, — упрекнула я ее.

— Как бы хуже не было.

— Куда же хуже?

Я иду к Тараниным, хотя не представляю ясно, зачем. Поговорить с Борисом? Нет, с Борисом — в другой раз. Я думаю сейчас не о нем. Необузданная натура Таранина-старшего, его жестокость — вот с чем я должна в первую очередь бороться. Но как? Одна я ничего не могла добиться. Значит, нужно искать помощи у людей.

— Зоя Киреевна, неужели соседи никогда в ваши семейные неурядицы не вмешивались?

— Соседям что за дело, у всякого свои заботы.

— Нет, люди вовсе не такие черствые. Я знаю.

Да, я знаю. Есть в Ефимовске двенадцатилетний гражданин Леня Михеев. Мать совсем не заботилась о нем: уйдет на работу, комнату замкнет, а парнишка вернется из школы — ни поесть, ни погреться. Сколько я ни говорила с матерью — все без толку. Тогда пришла в дом, иду от двери к двери, стучу: «Выходите на собрание, выходите на собрание!» Михеева не слушала меня, но отмолчаться, когда заговорили все жильцы, не посмела. Теперь иначе относится к сыну. Может быть, и для Тараниных годится такое лекарство?

Я вхожу в дом немного позже Зои Киреевны. В первую очередь — к Тараниным. Яков Иванович сидит за столом, подперев голову руками. За перегородкой тихо. Нет никого или притаились?

— Здравствуйте, Яков Иванович.

— Зачем пожаловали?

— Где Борис?

— Вон, за стенкой лежит. Слышали уже?

— Слышала.

— Учить меня пришли? А я вас вот чего хочу спросить. Вы все ходите, повестки пишете, учите людей: это не так и то не этак. А свои дети у вас есть? Нету? Ну, и как же вы насчет чужих знаете? Вы бы своих завели. Вот хоть как у меня: дочку да сына. Вырастили бы их хорошими, потом бы меня позвали и сказали: «Вот у меня какие дети». Тогда бы я вас послушал! А теперь не верю, вам, вот какое дело.

— Не верите мне? Ну что ж. Зато у ваших соседей дети есть. Сейчас я их попрошу собраться, поговорим о ваших методах воспитания.

— Чего? Судить меня?!

Из-за перегородки выбегает испуганная Зоя Киреевна.

— Не надо, Вера Андреевна, не надо, что вы это задумали на позор нас выставлять.

Таранин поднимает на жену тяжелый взгляд.

— Чего трясешься? — презрительно говорит он. — Пусть хоть весь город собирает. Я ей сказал и всем скажу: за своим порогом я хозяин!

На минуту захожу за перегородку к Борису. Он лежит на кровати — бледный, серьезный, с перевязанной головой. Я ни о чем не спрашиваю его, ни в чем не упрекаю.

— Ты не волнуйся, Боря, — говорю я. — Мы только поговорим. Соберемся и поговорим, как тебе и всем вам жить дальше.

9

Сначала захожу к Букаловым. Вся семья сидит за самоваром, приглашают меня, но мне не до чаю. Объясняю, зачем пришла.

— Знал бы я, что так выйдет, — отдал бы Борису эту сотню, — расстроенно говорит Букалов. — Конечно, нельзя воровству потакать. Но чтобы родного сына увечить…

— Этим не воспитаешь, — вмешивается жена Букалова. — Мы вот своих сроду не били.

— У нас есть один мальчик, его мать все время бьет, а он хуже всех учится, — подает голос старшая девочка.

— Катя, сколько раз тебе говорила: не лезь в разговор взрослых, пока не спросят.

— Ты в каком классе учишься? — спрашиваю я Катю. — В четвертом? А как фамилия этого мальчика?

Я записываю в блокнот фамилию и снова обращаюсь к Букаловым:

— Так вы выступите на собрании?

— Странно это что-то, — недовольно говорит хозяйка. — Как в чужие дела мешаться?

— Странно другое, — запальчиво возражаю я, — видеть безобразие и молчать… Мол, моя хата с краю, я ничего не знаю. Если все так будут рассуждать…

— Вы не обижайтесь на нее, — заступается за жену Букалов. — Неприятностей лишних никому не хочется. А Таранин — он такой… Я согласен, я свое слово скажу, а собрание вряд ли получится. Боятся его, Таранина-то. Никто не захочет связываться.

Предсказание Букалова отчасти оправдывается. Один сосед Тараниных говорит мне: «Я его не трогаю, и он меня не трогает — больше мне ничего не надо. А как он там в семье — меня не касается». Женщина из другой комнаты испуганно машет рукой: «И-и, куда там, с ним связываться. Вы — из милиции, у вас у всех револьверы, а мое дело одинокое, побьют, и заступиться некому». В двух комнатах хозяева притворились, что их нет дома, вовсе не открыли дверь.

Все же собралось семь человек. Вынесли в коридор табуретки, сели в кружок. Я снова постучалась к Тараниным.

— Товарищ Таранин, вас ждут.

Он сделал вид, что не понимает.

— Чего? Ах, насчет моей персоны побеседовать? Не пойду.

— Придется пойти.

— А я не желаю.

Мне, видимо, не удалось скрыть растерянности — я поняла это по ехидной улыбке, промелькнувшей на губах Таранина.

— Не желаю, — повторил он.

— Хорошо, тогда мы придем к вам, — быстро проговорила я и, выглянув в коридор, пригласила: — Товарищи, заходите сюда. Только со своими табуретками.

Теперь растерялся Таранин. Пока он соображал, как поступить, нежеланные гости уже вошли и расселись вокруг стола. Он следил за ними с недоумением и как будто с некоторым любопытством. Зоя Киреевна не показывалась из-за перегородки.

— Товарищи, я вас просила прийти затем… — начала я.

И вдруг вспомнила о Борисе. Он лежит за перегородкой и слышит каждое слово. Это непедагогично. Ведь мы будем говорить не только о нем, но и о его родителях, вообще — о семье. Как же быть?

Если бы он был здоров, мог бы уйти. А, может быть, в этом нет надобности? Он уже многое понимает сам. Он должен понять, что я борюсь за его будущее. И все равно ничего нельзя сделать — люди уже собрались.

— …Затем, чтобы посоветоваться. Как будто не полагается вмешиваться в личную жизнь. Но если эта личная жизнь калечит детей, — неужели мы можем смотреть равнодушно и молчать? Вы лучше меня знаете, о чем я говорю, семья Тараниных все время у вас на глазах. Давайте подумаем, поговорим, как быть.

— Вон Букалов хотел помочь, — говорит Козлова, худая крепкая старуха, — а его же и обворовали. Нет уж, в чужие дела лучше не соваться.

— Верно, бабка, — одобрительно произносит Таранин, — непрошеным советчикам по шее дают.

— По шее ты мастер давать, Яков Иванович, — вступает в беседу Букалов, — это известно. А вот мозгами шевелить не любишь. С женой по-скотски обращаешься, сына едва не изувечил. Нехорошо он поступил, кто говорит, что хорошо, так ведь человеку язык дан, чтобы разговаривать, разум, чтоб понимать. Ты объясни, ты поругай, накажи, а табуреткой по голове — это не наука. Сейчас ты его бьешь, а подрастет — он тебя стукнет. И жить с тобой не будет, останешься на старости лет один, как бобыль.

— Сам ты, Яков Иванович, виноват, что сын воровать пошел, — заговорил пожилой лысоватый человек — счетовод Митрошин.

— Я учил Борьку воровать? — крикнул Таранин.

— Про это я не говорю. Только ведь ребенок внимания требует, ласки. А ты своего сына хоть Борей назвал когда? Не слыхал я ни разу. «Борька! Борька!» А хуже того — пример подаешь скверный. Ты сколько не работал? Год без малого, недавно только устроился. Ну, и сыну трудовая жизнь постыла. Ты водкой тешишься, к сударушке ходишь, а ему картежная игра по душе пришлась. Ты спекуляцией денежки наживаешь — люди-то видят, не упрячешь такое дело, — а Борис — воровством попытал. Одно другого стоит.

Таранин ничего не возразил Митрошину, только вопросительно оглядел своих соседей, точно увидел в первый раз. Молодая женщина Дуся Шаталова, по слухам, любительница сплетен и скандалов, жадно смотрела в рот Митрошину.

— А всяк живет, как знает, — звонко сказала она, когда Митрошин умолк. — Подумаешь, жену поколотил. Что ж ее, дуру, не бить, коли позволяет…

Я не заметила, когда Таранина вышла из-за перегородки. Теперь она стояла, прислонясь к косяку, прямая, неподвижная, с широко открытыми глазами и стиснутым ртом. Ей было горько, стыдно, тяжело, но выражение протеста, которое я заметила еще в детской комнате, все явственнее проступало на лице Тараниной. Она как будто пробуждалась от дурного затянувшегося сна. Надолго ли?

— Я шестерых вырастила, — в упор глядя на Зою Киреевну и словно не замечая никого, кроме нее, заговорила Головина, пожилая полная женщина. — Все знают, тридцать лет в этом доме живу. Кто про моих детей худое скажет?

— Про твоих худого никто не скажет, — выставил Букалов.

— Муж у меня на фронте погиб, одна ребят подымала. Я — мать, и дети меня любят и уважают. А ты, Зоя, про свое материнство забыла. Полюбила человека, жила с ним — я не осуждаю, ладно. А от детей зачем отвернулась? От горя любой никнет, только если ты мать, — не забывай об этом ни в горе, ни в радости. Ты детей на свет произвела, так доведи их до дела.

— Ладу нет в семье, вот он и корень, — сказал старичок-пенсионер. — Чем так жить, лучше врозь пойти, каждому по своей дорожке. Милей тебе, Яков Иванович, другая женщина, так уж лучше уйди к ней. Ты так и так детям не отец.

— Как это я не отец? — спросил Таранин.

Он слушал соседей с каким-то новым, незнакомым мне выражением. Тут было и внимание, и недоумение, и, как будто, растерянность. Если бы он правильно понял суровые и доброжелательные слова соседей, если бы задумался над жизнью своей семьи!..

— Как это я не отец? — повторил Таранин.

— Отец не тот, который народил, а тот, который воспитал. А у тебя что сын, что дочка — радоваться нечему. Школу покинули, людей не уважают, к труду неохочи…

Что-то снова хотел сказать Букалов, но вдруг отворилась дверь, и вошла Алла. Она была в демисезонном пальтишке, платок сдвинут на затылок, рыжие волосы растрепались.

— Сколько у нас г-гостей, — чуть заикаясь, сказала она. — Свадьба, что ли?

Алла была немного навеселе.

— А ты разве замуж вышла? — спросила Дуся Шаталова, глядя на Аллу загоревшимися глазками.

— Про то я знаю, — дерзко сказала Алла.

— Вот оно, — подхватил старичок-пенсионер, — вот оно, Яков Иванович, твое воспитание…

Таранин побагровел от стыда.

— Хватит! — крикнул он, стукнув ладонью по столу так, что едва не проломил тонкую фанеру. — Хватит, мое дело, не касается вас. Судьи нашлись. Знать вас не знаю и слушать не хочу!

— Не хочешь — твое дело, Яков Иванович, — сказал Митрошин, — а только не покайся.

Так окончился наш разговор.

10

Я потом много думала, надо ли было начинать этот разговор. И все-таки решила: да, надо. Но худо, что не довела дело до конца. Следовало пойти к Таранину на работу, встретиться с председателем цехкома, чтобы там затеяли с Тараниным новый разговор, быть может, более суровый. Он, наконец, понял бы… Он и так кое-что понял, но привычка к необузданной и грубой власти в семье взяла верх.

Таранин решил доказать, что для него не существует никаких авторитетов, кроме своего собственного. Когда Букалов, согласившийся по моей просьбе продолжать обучение Бориса, зашел за ним утром, папаша Таранин грубо объявил, что не позволит больше сыну сапожничать.

— Осрамил парня на весь город, а теперь зовешь? — добавил Таранин. — Не пойдет он. Ни к тебе не пойдет, ни к этой милиционерше.

И Борис не пошел на работу.

Позже я убедилась, что в сознании Бориса все-таки начался перелом. Он стал скромнее вести себя на улице, так что бригадмильцам не к чему было придраться, по-иному относился к матери и сестре. Но независимость отца нравилась Борису. «Хорошо отец турнул Букалова, — думал он, вероятно. — Надо было ему трепаться об этой сотне. Я ж ее потом отдал».

Борис не знал дома никаких, даже маленьких, обязанностей, труд был ему в тягость. И потому, расставшись с работой в промкомбинате, он был доволен. Снова спал до двенадцати часов, без цели бродил по улицам, курил, если удавалось, — выпивал. Как Борис рассчитался со своим карточным долгом, для меня осталось тайной. Свою ученическую зарплату он отдал матери, я проверила. Значит, снова добыл деньги нечестным путем.

В детскую комнату, ссылаясь на запрет отца, он не заходил совсем. Если же я встречала его на улице, отвечал на мои вопросы коротко и с увертками. «Как живешь?» «Ничего, живу, хлеб жую». «Учиться не надумал?» «Не всем быть учеными». «С Кешкой дружишь?» «Не особенно». «Зубарев бывает у вас?» «К отцу заходит».

Но однажды Борис неожиданно сам заглянул в детскую комнату. Я была занята, проводила заседание штаба БСМ. Борис растерянно остановился в дверях.

— Мы скоро кончим, Боря, зайди через полчаса, — сказала я.

Борис молча кивнул и исчез. Через полчаса он не пришел. Я хотела в этот вечер побывать в заводском дворце культуры — комсомольцы жаловались, что там по-прежнему пускают ребят на вечерние киносеансы, — но и поговорить с Борисом было для меня чрезвычайно важно. Тем более, что он пришел сам. Вернется или не вернется? Я решила подождать.

Борис появился в половине десятого, когда я уже почти не надеялась. Я пригласила его пройти, он сел и молчал, ожидая по привычке вопросов.

— Ты давно не был у меня, Боря, — сказала я. — Расскажи, как живешь.

— Как жил, так и живу. Не заболел, не умер, наград не получил.

— Вот как. А с Рагозиным у тебя совсем дружба врозь?

— Колька у вас тут целыми днями сидит, вы у него спросите.

— Нет, он целыми днями у меня не сидит. А ты зря не заходишь. И разговаривать надо повежливее.

— Как привык.

Да, привычка отвечать грубо, отрывисто, с ехидцей давно знакома мне. Но что-то есть в нем новое. Какая-то взрослая серьезность и, пожалуй, угнетенность. Что-то его мучает, он неспроста пришел ко мне.

— Ты, наверное, много думал в последнее время?

— О чем?

— Вообще, обо всем. О себе в первую очередь.

— Нет. Я и к вам пришел не о себе говорить.

— О ком же?

— О сестре.

Слабый румянец выступил на щеках Бориса. Я молча жду. Борис мнется, не зная, как начать неприятный разговор. Придется помочь ему.

— Она по-прежнему дружит с Зубаревым?

Борис пренебрежительно махнул рукой.

— Какая там дружба. Тиранит он ее, Вера Андреевна, а она, дура, подчиняется. А потом плачет, я сколько раз слышал, проснусь ночью — ревет. Негромко, в подушку, чтобы никто не знал. Вот бы вы с ней поговорили. Может, послушает вас. Я ее к вам приведу, а вы поговорите.

— Ну что же, приводи. Или лучше пусть придет одна. Можно завтра, в это же время.

— Ладно. Вы ей скажите, чтобы она этого Петьку отшила как следует. Он же сволочь, я его знаю. Я сам ей сколько раз говорил — не слушает. Боится, что ли.

— Вот ты какого мнения о Зубареве. Почему же сам дружишь с ним? Ведь дружишь?

— Я — другое дело. И не дружим мы. Просто вместе водку пьем да в карты играем.

— Играешь в карты? А деньги где берешь?

— Ну вот: «где, где?» Начались допросы. Я же сказал, что не о себе пришел говорить.

— Боря, ты знаешь, что твоя судьба не безразлична мне? — тихо спросила я.

— Я понял, — помедлив, отозвался он. — Когда за перегородкой лежал, помните, соседи у нас собрались… Тогда понял. Да вы не думайте, не играю я в карты, так сказал. И не пью. Спросите у ребят — видали меня когда пьяного?

— Нет, об этом мне никто не говорил. Но все-таки нельзя, Боря, так жить, без дела.

— Ладно, подумаю. Значит, присылать завтра Аллу?

— Обязательно посылай. Пойдет она?

— Я уговорю. Придет.

11

Мы с Аллой сидим рядом на диване. Верхний свет выключен, горит только настольная лампа, и в полумраке Алла кажется особенно красивой. Вязаная кофточка плотно облегает ее тонкую фигуру. Густые волосы пышно поднимаются надо лбом. Лицо девушки бледно и серьезно.

Я пытаюсь расспрашивать Аллу о ее отношениях с Зубаревым, о ее переживаниях, но из этого ничего не получается. Да, дружит. Были в ссоре, опять помирились. Из-за чего ссорились? Так, из-за пустяка.

— Он любит тебя? — спрашиваю я.

Она молчит, раздумывая, потом нерешительно произносит:

— Любит.

— А ты его?

— Да. И я.

Я беру ее за руку.

— Нет, Алла, я не верю этому.

Она смотрит на меня большими беспокойными глазами.

— Почему… Почему вы не верите?

— Ты не знаешь жизни, не знаешь людей. И что такое любовь, тоже не знаешь. Зубарев тебе случайно встретился, и ты ухватилась за него. А ведь он… Как можно любить такого? Пьет, работать не хочет, развратничает. Ты ведь знаешь, он обманул девушку со своего завода, она ждала ребенка, а он ее бросил. А сейчас живет со своей соседкой. И ухаживает за тобой! Знаешь ты об этом?

Алла не возражала мне, только тяжело вздохнула. Как далеко зашли ее отношений с этим парнем? Нет, не буду расспрашивать.

— Не принесет тебе добра эта любовь. Зубарев опять на старую дорожку сворачивает, да он и не думал ее бросать. Он скверно кончит. А ты останешься одна. Или даже с ребенком. Что за будущее тебя ждет?

Я снова делаю паузу, ожидая, не скажет ли чего-нибудь Алла. Нет, ни слова.

— Ты такая красивая, Алла. И не глупая, хотя глупостей уже наделала немало. Но это все поправимо. Твоя жизнь впереди. Будут у тебя хорошие друзья, встретишь настоящего человека, полюбишь, будешь счастливой женой, матерью. Ты не знаешь, какое это счастье, когда есть близкий человек. Любимый, друг, муж.

Вдруг на какое-то мгновенье мне кажется, что я говорю не только для нее, но и для себя. Любимый человек. Ведь и мне может встретиться… Нет, он уже встретился, дорогой моему сердцу, единственный, последний. Теперь немножко решимости, немножко эгоизма и… Платят эгоизмом за счастье? Почему же нет? Очень часто. Я такой же человек, как другие, с обыкновенными человеческими слабостями и желаниями. Если бы он мог прийти ко мне, не по делу и не украдкой, а просто ко мне — открыто, смело, навсегда…

Алла смотрит на меня немного удивленными ждущими глазами. Давно ли я молчу? И о чем я… Да, о настоящем человеке, о хорошей любви…

— Ради этого стоит жить, Алла. И ждать. Может быть, долго ждать. А пока вот тебе мой совет, поступай на работу, устраивайся в вечернюю школу, учись.

— Куда я поступлю? Я же ничего не умею, — вяло возражает Алла.

— Было бы желание. А оно должно быть! Подумай, как ты живешь? Без мыслей, без радостей, без надежд. Разве можно так жить в восемнадцать лет?

— Мне самой надоело.

— Ну вот. Ты обдумай мои слова. Не торопись, как следует обдумай. А потом приходи, я помогу тебе устроиться на работу.

— Ладно, я приду, — обещает Алла.

В голосе ее мне чудится волнение, но, может быть, я ошибаюсь.

Алла уходит. Мне тоже пора домой, но надо еще записать в дневник события сегодняшнего дня, я только в самых крайних случаях отступаю от этого правила.

За работой прошло с полчаса. Теперь можно идти. Я оделась, закрыла кабинет на ключ, шагнула из коридорчика в полутемный вестибюль. И вдруг чьи-то руки обвились вокруг моей шеи, мягкие волосы коснулись подбородка.

— Алла, ты…

— Вера Андреевна… Со мной никто так не говорил… — прошептала она и потянулась ко мне.

Она поцеловала меня и тут же, устыдившись своего порыва, выбежала на улицу.

12

Недели через две, вечером, кто-то робко постучал в дверь моей квартиры. Я открыла и увидела Аллу. Даже в полумраке передней видно было, что она чем-то расстроена.

— Вера Андреевна, вы извините… Надо поговорить. Отец узнал, что я в детскую комнату к вам ходила, так чуть не избил меня. Я сегодня тайком…

— Входи, Алла. Входи смелее. Будешь со мной ужинать?

— Нет, я уже…

— Садись, садись, за столом и поговорим.

Алла послушалась. За ужином мы говорили мало, Алла как будто не решалась мне открыться. Она вообще привыкла таить свои переживания. Но потребность высказаться была слишком велика.

— Надоело мне все, Вера Андреевна, — начала она.

— Что же именно?

— Все, все надоело. Отец… Он меня недавно таким словом назвал… Ненавидит он меня. Знаете, за что?

— Нет.

— Отчим у меня был, я любила его. И отцу один раз сказала: «Дядю Сережу я любила, а тебя не люблю». Уж давно было, когда он только из тюрьмы вернулся. Скандал затеял, я и сказала. Он мне этого не может простить. Сейчас хочет, чтобы я за Петьку замуж вышла. А я не пойду, Вера Андреевна. Я твердо решила: не пойду.

— И правильно.

— Что правильно, — угрюмо возразила она. — Не даст он мне жизни. Он отчаянный, я его знаю. Я и не нужна ему, а так, чтобы власть свою показать, будет и будет вязаться. Я ему сказала: «Ты ко мне не ходи, не нужен ты мне». А он не отстает. Один раз с соседским парнем пошла в кино, а он увидал и давай скандалить. Я говорю: «Ты мне не муж, чего пристал». «Не муж, так буду муж!» Вижу я теперь, какой он будет муж. Вроде моего папаши.

— Я попрошу начальника милиции вызвать Зубарева, пусть поставит его на место.

— Думала я на работу устроиться, — продолжала Алла. — А что толку? Приду домой — опять то же. И с Петькой не развяжусь никак. Уехать бы, Вера Андреевна, чтоб уж все по-новому.

— Уехать… Что же, это неплохая мысль. У тебя нигде нет родных?

— Нигде. Есть бабушка, так она чужая.

— Ты поехала бы к ней, если бы она согласилась?

— Не знаю. Я так думаю: хуже мне нигде не будет. Только зачем я ей. Чужие мы. Если бы дядя Сережа был жив…

— А знаешь что, Алла, давай попробуем. Я напишу ей сама. Или, пожалуй, лучше напишем обе: ты и я. У тебя адрес есть?

— Адрес есть. Да не отпустят меня мать с отцом.

— Попробуем уговорить их. Ты права: тебе надо уехать. Если не выйдет с бабушкой, что-нибудь еще придумаем. Обязательно придумаем. Ты только не отчаивайся.

— Я не отчаиваюсь. А жить хочется, Вера Андреевна. По-хорошему жить, по-честному. Чтобы утром просыпаться рано и торопиться куда-то. А то открою глаза, думаю: «Вставать? А зачем?» И опять стараюсь заснуть, пока голова не разболится.

— Погоди, еще будешь мечтать, чтобы досыта выспаться, — засмеялась я.

— Подруг найду хороших. Все-все буду им рассказывать. Только про то, как раньше жила, не скажу. Вы сначала с мамой поговорите, Вера Андреевна. Может, она сама напишет бабушке, хоть и не ладили они. Скорее бы уехать. Меня тут все за плохую знают. Я и вправду плохая. А могу быть другой. Вы верите?

— Верю, Алла.

— Вот. Я это поняла, потому и полюбила вас. Вы будете мне писать, если я уеду?

— Ну, конечно.

— И я вам буду писать. Сказать маме, чтобы она к вам пришла?

— Не надо. Зайду сама.

— Вы вечером заходите. Отца не будет, он во вторую смену работает, вы и приходите. Без него-то лучше говорить.

13

Еще до моего прихода Алла рассказала матери о своем решении, но сочувствия не нашла. Таранина встретила меня враждебно.

— Не будет этого, — заявила она. — Какая я ни плохая, а все мать. Выйдет замуж — пускай едет, куда хочет, тогда я за нее не ответчица, а до этого не отпущу из дому.

— По-вашему, ей хорошо здесь живется?

— Хорошо ли, плохо ли — все вместе. Думаете, я ее не жалею? Я бы все для нее рада, а что поделаешь, когда кругом недостатки да недохватки.

— Недохватки — беда поправимая. Алла пойдет работать, себя обеспечит. Другое плохо, Зоя Киреевна: в семье у вас разлад. От этого и дети страдают.

— Семья… Какая уж там семья. Так, живем вместе, а зачем — сами не знаем. Думала я: может, разомкнуться нам? Один раз попробовала завести с ним разговор. «Не уйду, говорит, не дам тебе воли». А мне какая воля, мне бы покою теперь. Нет, чего уж… Смолоду-то он человеком был… Да, может, и сейчас жили бы ладно, кабы…

На лицо Тараниной вдруг будто луч солнца упал, оно все как-то осветилось, стало моложе.

— Вот когда я счастлива-то была, Вера Андреевна. Был бы Сережа жив, нипочем бы я не рассталась с ним. А теперь мне все равно. Теперь мне некуда идти. Несправедливая к людям судьба. За хорошим человеком смерть не в срок приходит, а худой живет, зло творит. Как мы любили друг друга с Сережей — про то никому нельзя рассказать, и слов таких нету. Он моложе меня был на три года, а говорил — красивей меня да лучше женщины нет. Болел он. Скажет иной раз: «Зоя, под ложечкой у меня что-то заныло», верите, и у меня тут же заноет. Вот он бы вырастил детей. Хоть и чужие, а вырастил бы, не дал бы с пути сбиться.

Я решила вернуть Таранину к началу нашего разговора.

— Вы знаете, Зоя Киреевна, что Зубарев преследует Аллу?

— Сама она его подманивала. Я ей сколько раз говорила: соблюдай себя. Не послушалась. А теперь он не хочет отстать.

— Вот как… Но ведь Алла не любит его. Она не будет с ним счастлива. Вот вы живете со своим мужем без любви, без радости, ссоры у вас, скандалы, пьянство. Неужели и для дочери хотите такой судьбы?

Таранина сидела в горьком раздумье, положив руки на колени и мрачно глядя прямо перед собой.

— Не удерживайте Аллу, Зоя Киреевна. Ей надо уехать. Помогите ей. Вы могли бы написать матери вашего второго мужа?

— Не стану я ей писать. Она меня осуждала. Уж после смерти Сережиной снова попрекнула: «Завлекла моего сына, кабы не ты, женился бы он, хоть внука бы мне оставил». Может, права она. Но и я права. Такое счастье раз в жизни приходит, да и то не ко всем, не могла я от него отказаться. Вот и про вас говорят… Люди осуждают: льстится, мол, на женатого. А я не осуждаю. Потому что знаю, какая бывает настоящая любовь…

Горячая волна захлестнула меня, мысли смешались, стало стыдно, страшно. Нет, нет, это не обо мне. Ложь, сплетни! Обо мне не могут ничего такого говорить, потому что этого нет, ничего нет! Я хотела крикнуть это Тараниной. Но я не крикнула. Я сидела и молчала. Таранина после небольшой паузы заговорила снова, я слышала звуки ее хрипловатого голоса, но ни одного слова не могла да и не старалась понять. «Вот и про вас говорят!». Обо мне ходят сплетни, люди придумывают небылицы, склоняют мое имя, его имя, а я ничего не знаю. «Вот и про вас…»

Но ведь это неправда. Между нами ничего нет, совсем ничего, мы не встречаемся, он не приходит ко мне домой, не провожает меня. Один раз проводил, но тогда еще ничего не было… Ах, значит все-таки есть? Как умеют люди добираться до сокровенного, спрятанного глубоко в сердце… «Льстится на женатого». Неправда. Разве я не убеждала его быть внимательнее к жене, к сыну, дорожить семьей?

Хожу к людям, пытаюсь разобраться в чужих отношениях, а себя самое не могу понять. Подаю советы. Какое право я имею подавать советы, кого-то учить? И кто научит меня? Кто поможет мне надеть железные обручи на свое сердце? Никто. Я сама должна. Теперь, когда я узнала, что это не тайна… Завтра же позвоню ему и попрошу не заходить в детскую комнату. И не звонить мне. Забыть о том, что я живу в Ефимовске, что существую на свете.

Я встала, протянула Тараниной руку.

— До свидания, Зоя Киреевна.

Она недоумевающе смотрела мне в лицо. Видимо, она ждала ответа на какие-то высказанные перед этим соображения, а я вместо этого: «До свидания».

— Вы заходите, мы еще поговорим, — пробормотала я.

— Что ж говорить, разговорами делу не поможешь, — возразила она. — Я Сережину мать не люблю, так уж у нас не заладилось, а женщина она хорошая. Пишите. Согласится принять Аллу — отправлю.

— А Яков Иванович?

— А что он — ему что есть дочка, что нету. Борька у него любимец.

14

Письмо неродной бабушке Аллы я написала сама. И очень скоро получила ответ.

«Здравствуйте, дорогая моя, незнакомая Вера Андреевна!

Вчера получила Ваше письмо, прочла, перечитала снова и долго-долго думала над ним. У меня хватает времени, чтобы подумать, я уже не работаю, получаю пенсию и живу совершенно одна. Единственный родной человек — сестра Саша — умерла в прошлом году. Я хотела пустить квартирантов, но подумала, что могут оказаться беспокойные, шумные люди, и решила жить одна.

Не скрою от Вас, сначала я хотела ответить на Ваше письмо отказом. Я уже привыкла к своему покою, как улитка к раковине, и меня испугало неожиданное вторжение жизни. Ведь Алла по существу мне чужая… У нее довольно сложная жизнь и, по-видимому, нелегкий характер. Она уже взрослая, у нее определенный и, судя по вашему письму, не совсем верный взгляд на жизнь. Я боялась квартирантов, а теперь принять на плечи такую обузу…

Так я думала, а между тем никогда не было мне так тоскливо в моем тихом доме. Я вышла на улицу, побыть среди людей. Но здесь еще острее почувствовала свое одиночество. Вернулась и раньше обычного легла спать.

А потом вдруг ночью внезапно проснулась и почувствовала, что случилось что-то радостное. И поняла Ваше письмо. Моя старая одинокая жизнь еще кому-то нужна, ко мне приедет девушка, о которой я стану заботиться. Я полюблю ее, как когда-то ее любил мой сын, и она, возможно, ответит на мою привязанность. И все мои опасения и страхи исчезли, я почувствовала такое нетерпение, что не могла лежать в постели, встала и принялась писать вам ответ.

Пусть Алла приезжает. Пусть она приезжает скорее, я сделаю для нее все, что может любящая бабушка сделать для родной внучки. Я постараюсь стать для нее близким человеком и другом, в котором, как Вы пишете, она нуждается. Знаю, что жизнь человеческая не проходит без осложнений, и нам с Аллочкой, возможно, не сразу удастся понять друг друга, но я готова к этим трудностям.

Если увидите Зою, передайте ей привет от меня и, скажите, чтобы не беспокоилась за дочь. Мы прежде не понимали друг друга, я виновата в этом, я была несправедлива к Сереже и к ней.

До свидания, Вера Андреевна, крепко жму Вашу руку и от души желаю успеха в работе и здоровья.

М. Артемова».

15

Через неделю после отъезда Аллы Зубарев пытался с ребятами ограбить магазин. Преступление не удалось, но неожиданно открылась прежняя вина Зубарева, и его арестовали.

Коля Рагозин и Борис Таранин снова подчинились влиянию Зубарева, пошли за ним. Если бы не бригадмильцы, дело могло кончиться для них плохо. Неужели ребята так и не избавятся от своей пагубной страсти к легкой наживе?

Вот он сидит передо мной, Борис Таранин, смотрит вниз, трет о пол подошву, молча слушает мои упреки. Потом поднимает голову, виновато говорит:

— Сам не рад, Вера Андреевна. Вам обещал, себе дал слово кончить с такими делами, а позвал Петька — и пошел. «Без денег ты — блоха, а с деньгами — царь». Так он считает. Да не один он — любой. Только добывают деньги по-разному. Кто зарабатывает, а кто…

— Может быть, тебе лучше все-таки переключиться на первый способ?

— Я понимаю. Иной раз думаю: все! Завязал. А увижу какого ротозея — рука сама так и тянется к его карману. И с Зубаревым… Я даже не для денег, я не жадный, правду вам говорю. Просто интересно, азарт вроде: выйдет или не выйдет?

Ругать его? Снова требовать честное слово, что не поддастся новому соблазну? Нет. Бесполезно. У Бориса не хватает воли, чтобы управлять собой. За ним нужен постоянный надзор, ему нужна дисциплина, строгий режим. Привычка к труду, которую на первых порах придется, по-видимому, прививать с некоторым принуждением. Какой-то сдвиг в нем уже произошел. Но для следующего нужна иная обстановка.

— Боря, тебе надо поехать в исправительно-трудовую колонию, — говорю я. — Там тебе помогут изменить твой характер. В этом нет позора, ведь тебя не будут судить, это колония не для осужденных. Там ребята живут, учатся, работают до тех пор, пока не исправятся. Получишь специальность. Потом захочешь — вернешься к родителям, или поступишь на работу в другом городе.

Знакомая скептическая улыбочка чуть кривит губы Бориса. Но в глазах — интерес и внимание. Я с жаром продолжаю убеждать его. И в конце концов он соглашается.

— А чего не поехать? И поеду.

Теперь надо убедить родителей: без их согласия нельзя отправить подростка в колонию. Я представляю, как трудно договориться с ними, особенно с отцом. Но надо постараться.

…Из моих стараний ничего не выходит. Таранин даже не хочет меня слушать.

— Борьку вам отдать? Сына? Дочку сманили, теперь за сына принялись? Всю семью мою хотите порушить?

Я говорю о характере Бориса, о том, что Борис уедет ненадолго, что он вернется в семью. Таранин не слушает. Зоя Киреевна не вмешивается в наш разговор.

Тогда я иду к полковнику Ильичеву.

— Товарищ полковник, помните Бориса Таранина?

— Помню. С Рагозиным дружит. И Эдик Нилов с ними.

— Эдик от них теперь отстал. Да и у Николая с Борисом дружба непрочная. Они еще считаются друзьями, даже пошли с Зубаревым на преступление, но все-таки настоящей дружбы у них нет. Рагозин изменился, он не пойдет с ворами. А Таранин может пойти.

— Почему?

— Семья. По-разному семья влияет. У Коли мать замкнута, груба, раздражительна, обижена на судьбу. Но она — честный человек. Ей надо помочь, и я стараюсь ей помочь. А Таранины… Мать не имеет ни авторитета в семье, ни воли. А отец… Это — паразит, кулак по натуре. В нем все ненавистью пропитано. Нет, не ко мне. Ко всему, что его окружает. Ему негде развернуться, вот он и сжимается в комок, сидит в своей конуре, тянет водку. Это неправильно, что такими людьми никто не занимается.

— Что же ты предлагаешь?

— Я предлагаю отправить Бориса в колонию. Его надо изолировать от семьи. Здесь он не выйдет на правильный путь, отец не дает.

— Ты ведь знаешь, Вера Андреевна, что без согласия родителей мы не имеем права отправить подростка в колонию.

— Отец не соглашается.

— Тогда ничего не выйдет.

— Василий Петрович, это неправильный закон. Нужен другой закон.

— Да? Какой же? — с любопытством спрашивает полковник.

— Лишать таких родителей, как Таранин, права отцовства.

— Вообще-то есть такой закон. Но нужны очень веские мотивы.

— Он редко применяется. И потом — родители остаются безнаказанными. Государство берет ребенка на воспитание, а папаша или мамаша рады: избавились. И живут себе в свое удовольствие. С какой стати избавлять их от материальных забот? Пусть платят алименты государству. И вообще, нужны какие-то новые законы об усилении ответственности за воспитание детей. Сломал человек в сквере деревце — платит штраф. А вот Таранины искалечили жизнь дочери и сыну — ничего, как будто так и надо. Разве это справедливо?

— Тут ты, пожалуй, права. Знаешь что, Вера Андреевна, ты напиши-ка в газету.

— О Тараниных?

— Нет, зачем. Вообще, об ответственности родителей за воспитание детей. Я думаю, фактов у тебя хватит. Ну и Тараниных туда.

— Не умею я писать.

— А у них там есть умелые, они подправят, что не так. Ты факты давай и мысли.

— Попробую.

— Обязательно попробуй. А с Тараниным я сам поговорю, может быть, удастся убедить.

16

Разговор полковника с Тараниным не имел успеха. И моя статья в газету тоже. Я писала ее целую неделю, но, наверное, все-таки не сумела внятно выразить то, что меня волновало.

«Уважаемая товарищ Орлова, тема отцов и детей не раз поднималась на страницах газеты; в Вашей статье мы не нашли ничего нового…»

Ничего нового. Ну да, наверное, я сочинила плохо. И в самом деле, газета писала о семейных неурядицах. Чаще всего — фельетоны. Остроумно и хлестко высмеивались бестолковые отцы и тунеядцы-дети. Но ведь этого мало. Ведь это не смешно. Это трагично. И для отца, который, желая сыну добра, сам погубил его, и для парня-тунеядца, лишенного радости труда, чуждого обществу, заблудившегося в жизни. Нужно писать еще и еще, кричать, бить тревогу… Именно после моей неудачной попытки выступить в газете я впервые подумала о книге. О той самой книге, которую сейчас пишу.

Бориса отправить в колонию не удалось. Он продолжал прежнюю жизнь. А Николай твердо решил поступить на работу. Я просила его попытаться повлиять на Бориса. Но дружба их окончательно рассохлась. Бориса раздражала перемена, совершившаяся с Рагозиным, он бессознательно проникся моралью отца и открыто враждовал с Николаем.

— Книжечки читаешь? — ехидно спрашивал он Рагозина, когда тот возвращался из библиотеки. — Что там, про тебя пишут? Был хулиганом, стал… Кем ты стал, а? Петьку не ты предал? Ребята на тебя думают.

— Ты это брось, — угрюмо отзывался Николай. — Никого я не предавал, я и не знал про его дела.

— Ребята говорят, — повторял Борис, хотя ребята ничего не говорили, он сам придумал это, чтобы уязвить Рагозина. — Еще милиционером станешь.

— Может быть.

— Сволочь ты, Колька.

— От сволочи слышу.

— Ну и иди…

— Борис, постой!

— Чего еще?

— Слушай, Вера Андреевна просила тебя зайти. У нее есть какие-то путевки в ремесленное училище, поедешь, поучишься, поступишь на завод.

— На кой мне твое ремесленное? Обойдусь без него И подходы твои мне не нужны, милиционерский прихвостень.

— Борька, ну брось, я тебе серьезно говорю.

Борис снова выругался, и на том они расстались.

Все-таки Борис зашел ко мне. Он, казалось, с интересом выслушал мой совет поехать в ремесленное училище, спросил, какие там специальности. Снова что-то светлое проглянуло в нем. Ремесленное училище было в областном центре, и потому мне особенно хотелось добиться согласия Бориса. Уедет и избавится от дурного влияния отца, расстанется с компанией бездельника Шило…

— Там будут кормить, одевать — все? — спросил Борис.

— Да, полное государственное обеспечение.

— Дисциплинка, наверное, — по одной доске ходи, на другую не гляди?

— Когда-нибудь тебе все равно придется привыкать к дисциплине, Боря. Без этого не проживешь.

— А, может, проживу?

— Нет, не выйдет. И не такой уж это страшный зверь — дисциплина.

— Токари подходяще зарабатывают, я слыхал. На токаря, пожалуй, можно.

— У них много специальностей. Поезжай, там выберешь.

— Подумаю. С отцом надо поговорить.

— Поговори. Но помни: тебе жить — не отцу. Ты спроси его, но думай сам.

Не знаю, какой разговор состоялся у Бориса с отцом, но на другой день Борис заявил мне, что согласен ехать в ремесленное. Я написала директору училища письмо с просьбой обратить на Таранина особое внимание. Может быть, не надо мне было делать этого.

В начале августа Борис зашел ко мне проститься перед отъездом. Он был в старом костюмишке и грязной рубашке — мать не позаботилась даже как следует собрать его в дорогу, придать хотя бы некоторую торжественность его вступлению в новую жизнь. Я пожала Борису руку, пожелала доброго пути, хорошей учебы. Что-то дрогнуло в его лице, он улыбнулся неловкой виноватой улыбкой.

— Родители пойдут провожать тебя?

— Мать пойдет. Отец злится.

— Я приду тоже.

Поезд уходил ночью. Я попросила Колю Рагозина зайти за мной, и мы вместе отправились на вокзал. Борис явился со своим чемоданчиком перед самым отходом поезда и без матери. Я не спрашивала, почему он пришел один, он объяснил сам:

— Пьяные оба. Мать хотела идти, да я побоялся, что не доползет одна обратно.

— И ты выпил?

— Как-никак уезжаю. Зайдемте в буфет?

— Не нужно, — сказала я.

— Хоть пива выпьем.

— Нет. Проводить тебя провожу, а в буфет не пойду.

— Ну мы с Колькой.

— Уже поезд идет, — возразил Рагозин.

— Трезвенником стал, — насмешливо заметил Борис. — Дома приглашал тебя — не пошел и здесь не хочешь.

Я смотрела на полупьяного Бориса, и мне не верилось, что он удержится в ремесленном.

— Боря, ты там не пей.

— Одну воду, — засмеялся Борис.

Поезд уже подходил. Николай взял Бориса за руку.

— Ну, Борька, пиши, как устроишься.

— Да я, может, сам приеду, еще посмотрю, как там.

И опять я подумала, что он не станет учиться.

Мои предчувствия сбылись. Через неделю Борис вернулся в Ефимовск. Ко мне он не зашел. Коля Рагозин рассказал, что Борису не понравилась специальность. На токаря мест не было, предлагали на кузнеца, а это ему не подошло: работа тяжелая, жаркая…

Не знаю, на самом ли деле невозможно было принять Бориса на токарное отделение, или директор училища сделал из моего письма не те выводы, на какие я рассчитывала. Если подросток приходит в училище через детскую комнату, с ним предстоит повозиться, это не секрет. А зачем это нужно, если можно набрать хороших, дисциплинированных ребят? Нет, я не уверена, что в данном случае было так. Но знаю, что такие рассуждения — не редкость.

Как бы то ни было, Борис вернулся в Ефимовск. Отец бурно отпраздновал его приезд.

17

Обрадовались возвращению Бориса и его друзья — Кешка Шило и еще несколько взрослых парней. Некоторые из этой компании работали, другие жили на иждивении родителей. По вечерам они собирались, азартно играли в карты, пили и потом пьяные шли в парк.

На другой день после возвращения Борис встретился с Кешкой. У Кешки как раз была получка. Зашли в магазин, взяли литр водки, тут же, у магазина, через горлышко выпили ее и отправились в парк.

Излюбленным местом компании была танцплощадка. Они купили билеты и прошли туда. Контролер то ли не заметил, что они пьяны, то ли не захотел связываться.

Оркестр заиграл танго.

— Пригласи вон ту, — сказал Кешка Борису, указывая глазами на белокурую девушку.

— Да я не умею, — отказался Борис.

— Боишься, что не пойдет с тобой? — подзадорил Кешка.

— Я боюсь?

Борис передвинул языком папиросу из одного угла рта в другой и развязно шагнул к девушке.

— Пойдем, станцуем.

Она отступила, услышав водочный запах.

— Я не хочу.

— Кого ждешь? — громко спросил Борис.

— Отстаньте от меня, — потребовала девушка.

— Потанцуем и отстану.

— Нет.

И тут подошел высокий парень в сером костюме. Сильными руками он схватил Бориса за плечи, повернул и повел к выходу. Борис пытался вырваться, но не мог. Кешка с парнями смотрели и смеялись.

Немного погодя они все трое вышли к Борису. Теперь они не смеялись, сочувствовали даже как будто.

— Здорово он тебя.

— Как щенка.

— Ты ему не прощай.

— Я бы ни за что не простил.

Кешка сказал:

— Борька умеет постоять за себя. Не ребенок.

Так они подогрели до нужного градуса самолюбие Бориса.

— Пусть только покажется, — угрожающе сказал Борис.

Они стали гулять по темной аллее, дожидаясь, когда окончится тур танцев. Наконец оркестр умолк. Борис ощупал в кармане нож, напряженно вглядываясь в людской поток, хорошо освещенный у выхода с танцплощадки. Кешка первым увидел обидчика Бориса.

— Вон он! С той самой…

Юноша в сером костюме держал под руку белокурую девушку. Они пошли по центральной аллее. Борис и его дружки в некотором отдалении шагали за ними. Когда юноша и девушка свернули на боковую аллею, компания нагнала их. Двое зашли вперед, двое вплотную следовали сзади.

— Ты что это нашего кореша обидел? — спросил Кешка.

— Отстань, — спокойно сказал юноша в сером.

Девушка прижалась к нему.

— Костя, вернемся.

— Нет, давай поговорим! — запальчиво крикнул Борис.

Один из парней сшиб с Кости кепку. Костя нагнулся поднять ее, но Кешка толкнул его в бок. Костя упал. Борис хотел пнуть его ногой, но девушка вскрикнула и бросилась защищать спутника. Удар пришелся по ней. Костя вскочил, размахнулся и ударил ближайшего хулигана — им оказался Кешка — в лицо. У Кешки из носа хлынула кровь.

— Борька, дай ему! — крикнул Кешка.

И Борис Таранин резким движением выхватил из кармана нож…

18

В небольшом зале суда нет свободных мест. Случай в парке известен всему городу, и судить Бориса пришли свободные от работы химики, строители, железнодорожники, пришли пенсионеры, учителя, молодежь. До меня долетают обрывки разговоров:

— Это что же, по своему городу ходи да оглядывайся?

— Я и говорю…

— Воли им много дали.

— Все прощают. Дадут десять лет, а выпускают через два, они и не боятся.

— Молодой, говорят, совсем, парнишка-то.

— Да им и в тюрьме неплохо. Живут вместе, кормят их не хуже, чем на воле. Нет, запереть бы его в одиночку: сиди да размышляй, вот тогда бы он почувствовал.

— А сроки бы можно и сократить. Чтоб только режим посуровее.

— Матери-то каково!

Конвоир вводит подсудимого. Борис наголо острижен. Смотрит прямо перед собой, мимо зала, и, как всегда, сутулится.

Секретарь громко объявляет:

— Суд идет!

Судья Николаев — пожилой человек с усталым лицом — открывает заседание.

— Народный суд города Ефимовска слушает дело по обвинению Таранина Бориса Яковлевича в нанесении телесных повреждений гражданину Сомову по статье 142, часть I.

В зале становится тихо. Борис отрывисто отвечает на вопросы судьи. Он угрюм и равнодушен, словно это не его судят, а кого-то другого.

Отец и мать Бориса сидят на один ряд впереди меня. Я вижу в профиль их лица. Яков Иванович сегодня трезв, лоб его наморщен глубокими складками, взгляд неотрывно устремлен на сына. Зоя Киреевна опустила вниз повязанную темным платком голову, губы ее беззвучно шепчут что-то. Она не слушает судью, на лице ее — ни внимания, ни надежды. Кто знает, какие у нее мысли сейчас?

С у д ь я. Обвинение понятно?

О б в и н я е м ы й. Понятно.

С у д ь я. Виновным себя признаете?

О б в и н я е м ы й. Признаю.

Суд идет своим чередом. Борис рассказывает о преступлении, прокурор и адвокат задают ему вопросы. Заседатель, пожилой рабочий с химического завода, смотрит на Бориса, стараясь придать своему лицу выражение бесстрастного внимания. Но, помимо воли, во взгляде его заметно недоумение. Он как будто не может поверить, что такой молоденький и толковый парнишка мог пойти на преступление.

П р о к у р о р. Какого цвета была рукоятка ножа?

О б в и н я е м ы й. Я сказал, что нож был не мой. Я его не видал. Кто-то сунул мне в темноте.

С у д ь я. Но вы нарисовали у следователя нож?

О б в и н я е м ы й. Он мне сказал: надо дело закрывать. Я и нарисовал.

Жалкие увертки. Жалкие попытки смягчить свою вину. Глупый мальчишка! Сколько раз я говорила тебе, что нельзя шутить такими вещами. У тебя однажды отобрали нож. Тебе дали возможность свободно выбрать путь в жизни и идти по нему. А ты? Что ты выбрал, Боря?

Гнев и боль сливаются в одно горькое чувство, давят сердце. Идет допрос потерпевшего, потом — свидетелей, я глухо слышу звуки голосов, изредка улавливаю обрывки слов, но не могу сосредоточиться. Борис сидит, ссутулив плечи и безучастно глядя перед собой. «Все равно, — написано на его лице, — теперь уж ничего не поделаешь».

Допрашивают свидетельницу — квартирную хозяйку потерпевшего.

— Парень он хороший, непьющий, скромный, все бы такие были. С девушкой дружит давно, больше года. И в тот вечер с ней в парк пошел. Вернулся поздно, я уж спала, открыла ему дверь и опять легла. Лежу, а тревожно мне чего-то, не спится. Слышу: вроде кто застонал. Думаю: почудилось. Нет, опять. Я к нему. «Костя, что с тобой?» А он бледный, за живот держится, и руки в крови. «Порезали меня, тетя Груня». Я в скорую помощь звонить. Три недели парень пролежал в больнице, ладно, еще благополучно кончилось…

Когда суд удаляется на совещание, я ухожу. Моя роль в драме Бориса Таранина кончена. Теперь ничего нельзя исправить.

19

На столе лежит письмо. Долго рассматриваю конверт, не пойму, откуда письмо. Мысли все еще там, в зале судебного заседания. На какой срок осудят Бориса? И неужели все-таки нельзя было добиться, чтобы он пошел по иному пути? Из Иркутска. Письмо из Иркутска, от Аллы. Я разрываю конверт.

«Дорогая Вера Андреевна! Я долго Вам не писала, Вы не сердитесь: хотела написать, когда все будет ясно. Теперь уже можно писать.

Но сначала я расскажу, как ехала. Поезд шел от Москвы пять суток, и я целыми днями смотрела в окно. Утром встану раньше всех и — к окну. Первый раз я видела такие огромные просторы — то равнины, то горы, то мост через широкую сибирскую реку. Я смотрела на города и села, на людей, которые ехали со мной в вагоне, и мне казалось, что все они живут настоящей, счастливой жизнью. И я думала о себе, что я тоже буду теперь с ними вместе, и мне было легко и хорошо. Один пассажир даже сказал: «Девушка, вы к жениху едете? У вас счастливые глаза». Я сказала: «Нет, не к жениху, а к бабушке».

Мария Алексеевна приняла меня ласково. Увидала и заплакала, вспомнила дядю Сережу, и я тоже с ней поплакала, а потом мы стали разговаривать. Она спрашивала о маме и вообще о нашей семье, и я сказала ей всю правду. И она просила, чтобы я звала ее бабушкой, как раньше.

Первую неделю бабушка не велела мне идти на работу, чтобы я отдохнула, а потом мы пошли вместе, и я устроилась в пошивочное ателье ученицей. Научусь шить, потом стану закройщицей, мне это очень нравится, буду шить нарядные платья и костюмы. И сама оденусь красиво, мне тоже хочется. А когда-нибудь приеду в отпуск в Ефимовск и сошью платья Вам и маме.

Вера Андреевна, я стала теперь совсем другая, люди хорошо ко мне относятся, и я стараюсь быть хорошей. Спасибо Вам, что посоветовали приехать сюда. Я Вам этого никогда не забуду, Вы и бабушка для меня самые родные люди.

На работе я не устаю, потому что работаю с охотой и не полный день, а шесть часов. Вечером мы с бабушкой ходим в кино, а один раз меня пригласил студент, наш сосед, я пошла с ним, а после кино позвала его домой, и бабушка угощала нас чаем. Я была бы счастлива, Вера Андреевна, если бы не думала о доме. Мать жалко. И Борьку. Мы уж с бабушкой думали написать им, пусть приезжают, жить есть где. А отец как хочет, он нам всю жизнь портил, его и Петьку Зубарева я ненавижу. Может, Вы поговорите с мамой и с Борей, а я им напишу. Боря тоже устроится куда-нибудь учиться, и будем жить. Тогда уж в отпуск я не поеду в Ефимовск, а Вы, если захотите, приедете к нам.

До свидания, дорогая Вера Андреевна, напишите мне, как Вы живете. Бабушка передает Вам привет, я ей про Вас рассказывала, и она Вас полюбила, как я».

Я дочитала письмо и опустила его на стол. И только сейчас заметила, что я не одна: на диване сидел Нилов.

— Простите, не хотел вам мешать, — сказал он. — Я слышал… Жена была на суде. Борису дали восемь лет. Вера Андреевна, дорогая Вера Андреевна, не знаю, как вас благодарить. Только сегодня я понял до конца, что могло бы статься с Эдиком, если бы не вы. Вы спасли мне сына. Подумать только, что он дружил с этим Борисом, с этим отвратительным Борисом…

— Борис вовсе не такой уж отвратительный, — холодно сказала я.

Нилов непонимающе посмотрел на меня. Мы вдруг сделались совсем чужими, словно виделись в первый раз. Он был возбужден сознанием миновавшей его опасности. Только сейчас он увидел пропасть, по краю которой шел его сын, и радовался, что Эдик не оступился. А до того, кто не сумел удержаться, ему, кажется, не было дела. И до меня тоже.

— Может быть, может быть, — пробормотал Нилов в ответ на мое замечание. — Но все-таки это ужасно. Схватить нож и пропороть живот человеку. Неужели Эдик мог бы…

— Мне пора идти, — сказала я, вставая.

— А, да, да. Позвольте, я вас немного провожу.

— Нет, не надо. Пожалуйста, не надо.

Он внимательно поглядел мне в лицо.

— Вам тяжело…

— Да. И я должна остаться одна.

Я хотела пройти мимо, но Нилов остановил меня, взял за руку.

— Простите меня, Вера Андреевна. Я понимаю ваше горе.

— Не надо.

Я отняла руку, и мы вышли.

ЭДИК НИЛОВ

1

Что лучше: жить спокойно, размеренно, смирившись со своим одиночеством, ограничиваясь теми радостями, какие приносит труд, и обманывать себя, что ты счастлива, или… Или вдруг по-настоящему ощутить, что такое счастье, любовь, взлет, а потом опять сложить крылья, опять работать и после работы возвращаться в свою комнату, зная, что тебя никто не ждет, что ты — одна, навсегда одна?..

Что лучше? Смешно спрашивать. Ведь это совсем не зависит от нас. Семнадцать лет прошло, как нет Андрея, все время встречались мне и проходили мимо люди, но никогда эти встречи не приносили такого счастья и такого горя. И вдруг этот человек…

Когда любят, говорят: необыкновенный, замечательный, самый лучший. Я не думала этого о Нилове. Обыкновенный, немножко беспомощный, он стал нужен и дорог мне со всеми своими достоинствами и слабостями. И никто не мог бы сказать, и я — всего меньше, почему он, а не другой…

Странно: по первому впечатлению он показался мне на редкость несимпатичным. Моя антипатия к Нилову возникла даже прежде, чем мы познакомились. И у меня для этого были причины.

Позвонил полковник.

— Товарищ лейтенант, вы вызывали Ивана Николаевича Нилова? — спросил он.

— Вызывала, товарищ полковник. Вчера я беседовала с Эдиком, помните, вы сами, поручили мне заняться этими ребятами. А сегодня хотела поговорить с отцом…

— Он у меня, — перебил полковник. — Товарищ Нилов у меня пришел жаловаться, что вы отрываете его от исполнения важных государственных обязанностей.

— У меня тоже государственные обязанности, — запальчиво ответила я.

— Так вы зайдите, объясните свою точку зрения Ивану Николаевичу. Мы ждем.

«Пришел жаловаться, — раздраженно думала я, торопливо шагая по улице, — жаловаться на меня за мою тревогу о его мальчишке. Инженер, а сознательности меньше, чем у малограмотной уборщицы. «Государственные обязанности…» Ну, я ему сейчас скажу… Я ему скажу, что воспитывать сына — это тоже государственная обязанность».

Когда я открыла дверь кабинета, полковник Ильичев что-то говорил сидящему через стол от него человеку. Он кивнул мне, разрешая войти, и продолжал:

— Вы напрасно полагаете, товарищ Нилов, что вас потревожили без причины. Причина очень основательная, я вам ее изложил. Если вы не сделаете выводов, то… То, возможно, со временем раскаетесь в этом.

Нилов был в сером пальто, на коленях его лежала серая шляпа, которую он слегка придерживал тонкими белыми пальцами с аккуратно остриженными ногтями. Все в облике этого человека — и хорошо сшитое пальто, и эта шляпа, и тщательно разглаженная манишка, и скромный галстук, и бледное худощавое лицо с высоким лбом, и зачесанные назад волнистые, уже несколько поредевшие волосы — все говорило об интеллигентности. Он сидел прямо и сосредоточенно глядел на свою шляпу. По-видимому, то, что говорил полковник, не только не волновало Нилова, хотя речь шла о его сыне, но казалось ненужным пустословием, и он лишь ждал возможности поскорее уйти.

Полковник умолк. Нилов медленно перевел глаза на собеседника.

— Я отказываюсь верить, — сказал он голосом удивительно приятного тембра. — Да, просто отказываюсь этому верить. Мой сын — с карманниками… Зачем? Я достаточно даю ему на карманные расходы. Но я, безусловно, поговорю с Эдиком. Если мало — я несколько увеличу сумму…

— На что тратит ваш сын карманные деньги? Вы интересовались? — жестко спросил полковник.

Тон его, видимо, обидел Нилова.

— Мальчику пятнадцать лет, и он должен пользоваться некоторой свободой, — сухо отозвался он. — Нельзя опекать его по мелочам.

— Нельзя отцовские обязанности ограничивать выдачей карманных денег, — еще резче проговорил полковник.

Нилов молчал, окончательно обидевшись. «Всякий милиционер считает себя вправе читать нотации, точно я какой-нибудь мальчишка, — думал он, должно быть. — Что случилось? Ведь ничего не случилось…»

— Ничего, в конце концов, не случилось, — сказал он вслух. — Видели мальчишку в магазине. Мало ли, зачем он мог зайти в магазин? Может быть, купить рыболовные крючки.

— Когда случится, — будет поздно, — предостерег полковник. — Если ваш сын окажется на скамье подсудимых…

Нилов пожал плечами.

— Вы меня извините, товарищ полковник, но…

Он не закончил фразу. По-видимому, предостережение полковника показалось ему чепухой, но он не нашел достаточно мягкой формы, чтобы высказать эту мысль вслух.

— Эдик, правда, допускает кое-какие шалости, но кто в мальчишеские годы… Мы с вами тоже были мальчишками. Это даже хорошо, что Эдик не тихоня. Из тихонь вырастают бездарности.

Нилов говорил с полковником, не обращая на меня ни малейшего внимания, хотя я сидела против него и сосредоточенно слушала разговор. Полковник встал, подошел ко мне.

— Познакомьтесь, Иван Николаевич, — властно проговорил он, — заведующая детской комнатой лейтенант Орлова. В дальнейшем советую поддерживать с Верой Андреевной регулярную связь до тех пор, пока поведение вашего сына не изменится. Мне необходимо отлучиться, а вы можете поговорить. До свидания.

— Вчера у меня был Эдик, — сказала я Нилову, когда полковник вышел. — И вот какой у нас состоялся разговор…

2

Эдик внешне мало походил на Рагозина и Таранина. Он был нервный, порывистый, его длинные руки с тонкими, как у отца, пальцами постоянно двигались, точно совершая в воздухе какую-то непонятную работу, а большие голубые глаза смотрели пытливо и немного презрительно.

— Знаете, почему я к вам пришел? — спросил он, явившись по моему требованию прямо из школы. — Любопытно. Милиция все-таки. Никогда не имел дела с милицией.

Ему явно хотелось казаться более взрослым и независимым, чем на самом деле. Ну, что ж…

— Мне, как ты догадался, тоже хотелось повидаться с тобой. Выходит, что интерес у нас друг к другу обоюдный.

— Выходит так. Вы что-нибудь будете спрашивать? Ребята говорят, что вы любите задавать вопросы и читать нотации.

— Не очень люблю, но иногда приходится. Я вчера звонила в школу, интересовалась твоими успехами в учебе. Оказывается, похвалиться тебе нечем. А в первой четверти учился хорошо. Что случилось, почему такая перемена?

Эдик издал презрительный смешок, подошел к этажерке, снял с нее плюшевого медведя и стал внимательно его рассматривать.

— У меня такое правило, — сказал он, резко обернувшись ко мне, — или все говорить, или ничего.

— Что ж, это неплохое правило. Надеюсь, ты будешь искренним.

— Не знаю, стоит ли…

Мне начинало надоедать его явное стремление порисоваться, но я решила быть терпеливой и посмотреть, что будет дальше.

— Не хочется учиться, — продолжал Эдик после небольшой паузы. — Химия, история, математика… Приходят учителя, объясняют, задают уроки. Зубрилы портят глаза над книжками. Я тоже раньше зубрил, а теперь не стал. Потому что не знаю, зачем это. Что я буду делать в жизни? «Герой нашего времени…» Лермонтов больше ста лет назад жил. Теперь другое время, и герои тоже.

— Это верно. Как же ты представляешь себе современного героя?

— Я не знаю. Ничего не решил. Может, лучше не думать. У нас многие ребята так живут — не думают. Придут из школы, покатаются на лыжах, сделают уроки и — спать. И каждый день так. А я думаю. Жизнь, например. Мы по биологии учили, что такое жизнь. «Форма существования белков, не находящихся в стадии разложения». Белки и все. А следующий урок был — литература «Смысл жизни в служении человека прекрасным идеалам…» Я нарочно записал. И не поймешь: то ли белки, то ли идеалы. Вы как считаете?

— Для меня тут нет противоречия.

— Нет?

— Конечно. Биологическая основа жизни ничуть не унижает человека. А вот презрение к идеалам превращаем человека в животное.

Эдик опять издал свой характерный смешок, взял с окна опавший с комнатного цветка листок, смял его…

— Скажи, Эдик, ты дружишь с кем-нибудь в школе?

— Нет.

— А Коля Рагозин и Борис — это твои близкие друзья или просто случайные знакомые?

— Друзья.

— Что-то сомнительно.

— Почему?

— Разве тебе не скучно с ними?

— Мне всегда скучно, и с ними, и без них. Но они мне нравятся, потому что не притворяются.

— Как не притворяются?

— А так. Они плохие, ну и не прикидываются хорошими. Захотели курить — курят, заговорили о женщинах — говорят, что думают. А другие притворяются. И я притворяюсь, поэтому я хуже их. Я тоже курю, только прячусь с папиросой, чтобы не увидела мать или учитель. И никого я не люблю. «Доброе утро, папа. Доброе утро, мама». А на самом деле они мне чужие. Они меня не понимают, они думают, я все еще маленький. «Эдик, вот тебе на кино». И суют десятку. Вот вы говорите: «Эдик, о чем ту думаешь?» Вам хочется знать, да?

— Да.

— А отец не спросит. Он бы подошел, сказал: «Эдик, мы с тобой мужчины, давай по-мужски поговорим». Нет, никогда. Ну и не надо.

— Ты ведь тоже можешь подойти к отцу: «Папа, давай поговорим».

В умных глазах Эдика мелькнула озадаченность.

— Не получится, — подумав, сказал он.

— Ты уверен в этом?

— Уверен. Для него все решено, он о своем заводе только думает, и ничего ему больше не надо. А я не знаю, как жизнь начать.

— По-твоему, Рагозин с Тараниным могут тебя научить?

Эдик вдруг покраснел. Видимо, я нечаянно попала в больное место. Он стыдился науки, преподанной друзьями.

— С чего началась ваша дружба?

— Так, ни с чего.

Он вдруг замкнулся, помрачнел, и мне не удалось вернуть нашей беседе прежний искренний тон.

— Ну, что же, Эдик, можешь идти, — сказала я.

— Разве вы не будете объяснять, что такое хорошо, что такое плохо? — с насмешкой спросил Эдик.

— Нет. Ты знаешь сам. И делаешь плохо потому, что это проще, чем делать хорошо. А ты непременно хочешь быть на виду. Или первым, или последним.

— С вами интересно поговорить, — снисходительно заметил Эдик.

— Приходи еще, когда захочешь. Я, между прочим, думаю познакомиться с твоими родителями, И побывать в школе.

— Не стоит.

— Ну, уж позволь мне самой решать.

— Решайте, — согласился Эдик и ушел.

3

Нилов сидел все так же неподвижно, держа на коленях свою шляпу и глядя вниз, и лишь изредка вскидывал на меня голубые близорукие глаза. В этих глазах был вопрос и растерянность и, пожалуй, недоверие.

— Эдик так говорил с вами? — спросил он, сделав ударение на слове «так».

— Да.

— Странно.

— Ваш сын одинок, у него нет друзей.

— Почему?

— Не знаю. Вероятно, его когда-нибудь сильно обидели. Впрочем, не могу утверждать, не знаю пока.

— Его никто не обижал, — сухо возразил Нилов.

— Вы можете не знать. Эдик проводит время с ребятами, которые вряд ли подходят ему в друзья. Мне кажется, он делает это назло кому-то.

Нилов сидит с видом жертвы, на бледном лице — выражение снисходительного внимания. Ничего не поделаешь, он вынужден слушать все, что ему говорят, хотя все это ему совсем не интересно.

— У Эдика переходный возраст. Через год — два, я полагаю, у него пройдет и эта порывистость, и страсть философствовать. Все встанет на свое место.

— Стихийное формирование взглядов не всегда дает хорошие результаты.

— Но ведь есть школа.

— Эдик выбился из нормального потока школьной жизни, он попал в водоворот и нуждается в помощи.

Нилов пристально посмотрел на меня.

— Я представлял себе работников милиции несколько иными, — задумчиво проговорил он. — Более грубыми, что ли. Но все-таки, не скрою, мне чрезвычайно неприятно, что милиция вмешивается в мою личную жизнь. Я был бы рад, если бы эта наша беседа была первой и последней.

— Не могу вам обещать, — возразила я.

Нилов помолчал, размышляя, по-видимому, стоит ли продолжать разговор. Все-таки он счел нужным кое-что объяснить мне.

— Воспитанием детей в нашей семье занимается жена. Она культурная и неглупая женщина. Может быть, ей даже будет полезно познакомиться с вами. Вот с ней вы можете поговорить о детях, она очень любит эту тему. Собственно, дети составляют единственную цель ее жизни. Ради них она бросила работу и посвящает семье всю жизнь. Да, вам стоит познакомиться, я ей скажу. А меня увольте. Я стараюсь быть хорошим мужем и отцом, но делать больше того, что я делаю для семьи, не могу.

— Если вы поймете, как нужно Эдику…

— Я — инженер, у меня ответственная работа, завод поглощает не только большую часть моего времени, но и все душевные силы. В особенности сейчас. Наш завод сильно отстал от современного технического уровня, и теперь, за какие-нибудь год — два, мы должны сделать огромный скачок вперед, — говорил Нилов тоном лектора, который не очень заботится о том, дойдут ли до слушателей его рассуждения, — просто он считает нужным высказать свою точку зрения и высказывает ее, а поймут ли — не его дело.

— Недавно я прочла в одной книге: «Производство не бог, чтобы ему приносить жертвы». Мне кажется, в этом изречении есть смысл.

— «Производство — не бог…» Любопытно. Но вряд ли верно. Производство требует жертв. Всякая творческая работа требует от нас не только разума, но и души, пота, крови… Всякая — будь то писательский труд, или труд инженера, или… заведующего детской комнатой. Не так ли?

— Так. А сыну вы все-таки должны уделять больше внимания. Подружитесь с ним. Это нетрудно. По-моему, он очень отзывчив на внимание и ласку.

Я не заметила, и он, вероятно, тоже, когда наша, беседа приняла новый характер. Нилову больше не было скучно, а я забыла о своей наставнической роли. Мы говорили, как два знакомых и приятных друг другу человека, и он не спешил уходить, а я больше не пыталась сосредоточить разговор только на Эдике.

Неожиданно — мне показалось, что очень скоро, а на самом деле, не так уж скоро — вернулся полковник. Он с веселым удивлением посмотрел на нас и сказал:

— Ну, я вижу, вы нашли общий язык. Очень хорошо. Советую встречаться почаще.

Это был самый естественный совет, совсем не от чего было смущаться, но почему-то моим щекам стало жарко. Нилов встал и простился с полковником.

— Вы не идете? — спросил он меня.

— Нет, мне еще надо поговорить с Василием Петровичем.

Не знаю, зачем я сказала неправду. Пришлось срочно придумывать какой-то незначительный вопрос. Почему было не выйти вместе с Ниловым? Нет, полковник все-таки насмешливо сказал: «Вы нашли общий язык». Неужели он подумал… Я и с другими родителями никогда не спешу оборвать беседу на полуслове.

— Инженер, а сын растет хулиганом, — сказал полковник, когда Нилов вышел. — Поразительно, до чего иногда умные, образованные люди невежественны в вопросах воспитания. Он ему увеличит карманные деньги! Парня надо драить с песком, а он — деньги. Воображает, что мальчик лакомится мороженым. А мальчик играет в карты, курит, водку пьет. Понял он хоть что-нибудь?

— Нилов? Я думаю — да.

Мне вдруг захотелось заступиться за Нилова. Это было уж совсем глупо. Я рассердилась на себя и резче, чем следовало, сказала:

— У него — завод, а детей воспитывает жена.

— Оно и видно. С женой тебе тоже, пожалуй, следует повидаться.

— Я и сама думала.

— Вот-вот. Ну, так о чем ты еще хотела?

И мы заговорили о другом.

4

Мне не скоро удалось побывать в семье Ниловых — скопились более неотложные дела. Я попросила Марию Михайловну познакомиться с Ниловым и последить за поведением Эдика.

Вместо благодарности Марии Михайловне при своих визитах часто случалось наталкиваться на унизительную холодность и даже высокомерное презрение. Она никогда не показывала виду, но в душе страдала от этого. Она приходит, чтобы помочь, а на нее смотрят, как на назойливого человека, вмешивающегося не в свое дело. Где их разум? Где, наконец, просто такт людей, окончивших институты и считающих себя культурными? Мария Михайловна по опыту знала, что именно в «культурных» семьях чаще всего ожидает ее грубый прием. И так как семья Ниловых относилась именно к таким, она не без тревоги постучалась в их дверь.

Предчувствия не обманули старую учительницу. Худощавая, довольно красивая женщина с небрежно заколотыми волосами, в ситцевом платье и чистом переднике приоткрыла дверь и, стоя на пороге, сухо осведомилась:

— Вам кого?

И Марии Михайловне на лестничной площадке пришлось объяснять, что она — учительница-пенсионерка, что ей поручили в детской комнате в некотором роде шефство над ребятами этого квартала, а поскольку Эдик ведет себя не совсем хорошо…

Елена Васильевна едва заметно пожала плечами, вздохнула и, сказав: «Проходите», с явной неохотой выпустила ручку двери.

В большой, светлой и опрятной комнате за круглым столом на высоком детском кресле сидела белокурая девочка лет пяти и рассматривала книжку с картинками. Елена Васильевна указала нежданной гостье стул и сама села рядом с девочкой.

— Я пришла познакомиться, — сказала Мария Михайловна со всей возможной приветливостью. — Может быть, я смогу вам чем-нибудь помочь в воспитании сына…

— Я сама справлюсь, — возразила хозяйка.

— Сегодня в красном уголке вашего домоуправления я буду проводить беседу для матерей-домохозяек, вы приходите.

— Благодарю вас, мне некогда.

Беседа не клеилась. Мария Михайловна не могла преодолеть неловкости, вызванной неприязненным приемом, ей хотелось подняться и откланяться. Она ведь больше не работает в школе и вовсе не обязана… Не обязана? По долгу службы — нет. Но другой, человеческий долг, не позволял ей уйти.

— Вы знаете, Елена Васильевна, Эдик…

Но Елена Васильевна не хотела знать.

— На Эдика все наговаривают, — перебила она учительницу. — Его и в школе учителя ненавидят. Бесконечные двойки по математике. А он всегда готовит уроки, я сама слежу, мальчик каждый день занимается по два — три часа. Я не знаю, что делать. Перевести его в другую школу?

— Я могла бы позаниматься с вашим сыном математикой, — предложила Мария Михайловна.

— Ах, что толку, — поморщилась мать Эдика, — все равно они его не переведут. Я же говорю вам, что они его ненавидят.

— А я умею считать до десяти, — слегка картавя, вдруг объявила девочка, сидевшая до того молча.

— Неужели? — удивилась учительница. — А как тебя зовут?

— Танечка.

— Ну, ну, посчитай, Танечка.

Танечка бойко сосчитала до десяти.

— Сколько вы берете за час? — спросила Нилова.

— Нисколько, — отозвалась Мария Михайловна с достоинством. — Я получаю пенсию, мне хватает.

Елена Васильевна слегка смутилась, но решила все-таки уточнить.

— Вы хотите заниматься с Эдиком бесплатно?

— Конечно.

Елена Васильевна сделалась любезнее, принялась расхваливать сына. Эдик способный, Эдик начитанный, Эдик добрый. Но его не понимают. Ребята нынче такие невоспитанные, грубые, они преследуют тех, кто выделяется из их среды, а учителя не принимают мер. Она всю жизнь посвятила воспитанию детей. Муж очень занят, не может уделять много внимания… Между прочим, мужу кто-то говорил, кажется, в этой самой детской комнате, что Эдик связался с плохими ребятами. Но она никогда не поверит. Все это выдумки, глупости. На собрание? Ну, хорошо, она придет, раз это нужно.

Нилова в самом деле пришла на собрание. Ничего умного, с ее точки зрения, она не услышала, она и не ожидала, просто пошла, чтобы сделать приятное учительнице, согласившейся заниматься с ее сыном математикой. Втайне она была очень довольна, что вдруг нашелся репетитор, да еще бесплатный.

Однако неожиданно для Елены Васильевны Эдик наотрез отказался от дополнительных занятий.

Тогда мы и познакомились с Ниловой.

5

Побывать в детской комнате ей посоветовал муж. К тому же Мария Михайловна неумеренно расхвалила мои педагогические таланты.

Это потом, позже, с обостренным интересом вспоминала я ее внешность, платье, жесты, слова, пыталась представить себе эту женщину молодой, когда Нилов встретил и полюбил ее. Тогда, в наше первое свидание, Нилова показалась мне довольно заурядной и не очень умной. Впрочем, пожалуй, она и на самом деле была таковой.

Елена Васильевна явилась в светлом демисезонном пальто, в шляпе замысловатого фасона и с яркой косынкой на шее. Она держалась прямо и как будто каждую минуту старалась подчеркнуть, что она — человек отнюдь не рядовой, и если бы не печальная необходимость, никогда бы не пришла ко мне.

— Я пожертвовала собой ради семьи, — говорила она, слегка растягивая слова. — Я по специальности врач-педиатр, меня очень ценили на работе, но когда я ожидала Эдика… Мы поговорили с мужем, и я решила бросить работу. Вы не представляете, как трудно мне было с ним. Он рос такой болезненный…

Я слушаю Нилову и мысленно корректирую ее рассказ, то и дело угадывая явное преувеличение. На самом деле Эдик вовсе не был таким уж болезненным, большая часть его недугов порождалась мнительностью мамаши, тем более, что детских болезней, по своей профессии, она знала множество. Уколы, пилюли, растирания, бессонные ночи над детской кроваткой, раздражительность, переходящая временами в истеричность, и — ощущение себя как жертвы…

Кажется, Елена Васильевна — одна из тех женщин, которые, сколько им ни дай счастья, все равно не сумеют быть счастливыми. Любимый и любящий муж, сын, молодость, здоровье, материальная обеспеченность, прекрасная специальность — казалось бы, радость и веселье должны постоянно жить в сердце этой женщины. Нет. Жертва. Мучается сама призраками несчастий, отравляет жизнь мужу, калечит детство ребенку.

Нилов был прав: говорить о своих детях Елена Васильевна может сколько угодно. Похоже, ни о чем другом она вообще не может говорить. Нет, зачем я так… Зло и вряд ли справедливо. Сама не пойму, почему эта женщина вызывает во мне такую неприязнь. Ведь бывают матери куда хуже ее.

— Я сама гуляла с ним, читала ему книжки, даже ходила на каток…

Ну, конечно, она сама. Она не пускала Эдика во двор, заметив на руках какого-нибудь мальчишки с их двора цыпки, которые ее необузданное воображение тотчас обратило в чесотку. Она не позволяла Эдику ехать в пионерский лагерь, потому что Эдик мог там утонуть, купаясь в реке, она почти не сомневалась, что он утонет, стоит ему только выехать за город. Мальчик хочет с отцом на рыбалку? Но ведь там придется спать в палатке, на сырой земле. Эдик простудится…

— А однажды он устроил бунт, вы понимаете, настоящий бунт.

Это случилось весной, когда Эдик учился в четвертом классе. Весь класс отправлялся в десятидневный туристический поход по области. Нечего говорить, что Елена Васильевна запретила сыну участвовать в этом походе.

Эдик настаивал. Мать не уступала. Отец пытался примирить сына с матерью. Он был согласен на любое решение, лишь бы восстановить в семье покой. В конце концов восторжествовала Елена Васильевна.

Класс уходил утром. Мать не спускала с Эдика глаз. Эдик остался дома. А вечером, когда пришел с работы отец, он вдруг исчез.

Ниловы провели ночь в мучительной тревоге. Обегали всех соседей, семьи всех знакомых Эдику ребят, заявили в милицию. Но еще целые сутки поиски оставались безрезультатными. Только на третий день удалось обнаружить Эдика у бывшего его одноклассника, Коли Рагозина.

Двое суток, проведенные с Колей Рагозиным, сделали Эдика совершенно другим человеком. Коля чувствовал себя самостоятельным и независимым. Мать? Что она смыслит в его делах? Эдька правильно решил проучить родителей. В другой раз не будут издеваться.

Вообще оказалось, что Эдик живет глупо. Что за лето, если не купаться вволю в реке, не плавать на лодке (нет лодки? — на берегу их сколько угодно, а Борька Таранин гвоздем откроет любой замок), не поесть досыта свежих огурцов, моркови и малины. Этого добра хватает в коллективных садах, а обмануть сторожа — дело немудреное. Да и купить можно. Деньги откуда? Ну, мало ли откуда…

Ниловы не узнали своего сына. Он сделался замкнутым, грубым, молчаливым. Уходил из дому и возвращался по собственному усмотрению. Требовал у отца денег то на книжку, то на краски, то на домино, но в тратах не отчитывался.

Так это началось. Так от полной покорности Эдик перешел к полной независимости.

— …Пришла эта пенсионерка, Мария Михайловна. Проводила у нас беседу. Я вам откровенно скажу: мне не хотелось идти. Выслушивать примитивные истины об авторитете родителей, о трудовом воспитании? Трудовое воспитание — как это надо понимать? Лишать детей настоящего беззаботного детства, раньше времени взваливать заботы на их неокрепшие плечи? Глупо. Но я подумала: может быть, это все-таки нужно. Попробую. Вернулась с собрания и сделала попытку.

— И что же?

…Она запоздала с обедом и не знала, за что хвататься: то ли вертеть мясо на котлеты, то ли прежде растопить плиту, то ли помыть овощи и порезать их на борщ. А Эдик лежал с книжкой на диване. И неожиданно для себя она сказала:

— Эдик, иди, помоги мне.

— Я? — удивленно спросил он из комнаты.

— Ты, ты! — крикнула Нилова. — Хватит барина из себя корчить. Любишь котлеты — так вот, проверни мясо.

— Переходим на самообслуживание? — усмехнулся Эдик, однако поднялся с дивана.

Обед поспевал вовремя. «А, может, это не такая уж глупость?» — подумала Елена Васильевна, довольная послушанием сына.

— А теперь, мама, позволь получить с тебя за работу, — улыбаясь, сказал Эдик.

Она как раз переворачивала котлету, котлета неловко шлепнулась на сковороду, жирные брызги упали на плиту. Запахло чадом.

— Уйди отсюда, не мешай, — сказала мать.

— Мне нужны деньги. Двадцать рублей, — серьезно и требовательно проговорил Эдик.

— Денег нет. Иди в комнату. Иди, тебе говорят.

— Мне нужно, мама.

— Зачем?

— Ну, не все равно?

— Ну, так и бери, где хочешь, если все равно.

— Ах, так? Хорошо, я найду, где взять, — загадочно сказал Эдик и вышел из кухни.

Предостережение Марии Михайловны о том, что Эдик способен на дурные поступки, мгновенно всплыло в ее сознании. «Что, если это правда? — с ужасом додумала Нилова. — Если он и в самом деле попытается добыть денег на стороне. Как? Картежной игрой? Воровством?»

Она кинулась в комнату. Эдик понуро сидел у стола.

— Зачем тебе деньги, Эдик? — заискивающе спросила она. — Ведь у тебя все есть. А у нас сейчас, правда, затруднительное положение. Папа получит, и я дам тебе.

— Мне нужно сегодня, — сухо возразил Эдик.

Тогда она, против обыкновения, попыталась проявить родительскую власть.

— Ты ничего не получишь. И с завтрашнего дня засядешь за математику. Я нашла тебе учительницу.

— Математику я учить не буду, останусь на второй год. А денег ты мне дашь. Иначе сама пожалеешь.

— Тиран! — истерически крикнула Елена Васильевна. — Эгоист, мучитель!

Она заплакала злыми, бессильными слезами. Эдик, не обращая внимания, опять лег на диван с книжкой. В кухне что-то зашипело. Елена Васильевна кинулась туда. Оказалось, сбежал суп. И эта последняя неприятность показалась Ниловой самой огорчительной из всех. Она тихо плакала, не вытирая слез, и две крупные капли, скатившись по щекам, упали в кастрюльку.

Тот мир, в котором она жила, гордясь собою, своим сыном и мужем, вдруг распался, и она почувствовала себя беспомощной, одинокой и жалкой. Авторитет родителей… Никакого у нее нет авторитета. Эдик не уважает ее, просто не считается, а Иван… Ему ни до чего нет дела. Знает только свой завод и рыбалку. Она бросила работу ради семьи, ради сына, а жертва ее оказалась неоцененной и ненужной. Эдик груб, плохо учится, а теперь связался с какой-то компанией. Придется дать ему денег, а то он бог знает что может натворить…

И Елена Васильевна пошла, достала из шкатулки две десятки и швырнула их на диван.

— Возьми!

И тут же потребовала выкуп:

— Но ты должен заняться математикой.

— Я подумаю, — снисходительно проговорил Эдик.

Елена Васильевна взглянула на часы и кинулась к умывальнику: вот-вот придет муж. Она умылась холодной водой и припудрила покрасневшие глаза.

Когда Нилов вернулся с работы, он не обнаружил и следа ссоры. По молчаливому сговору и мать и сын не подали вида. Елена Васильевна обычно скрывала все проступки Эдика, отчасти не желая тревожить мужа, отчасти из самолюбивого опасения, что он может обвинить ее в неправильном воспитании сына. Постепенно это вошло в привычку.

Это потом, позже она возненавидела меня. Несправедливо возненавидела: я никогда не желала ей зла.

Да, это потом… А тогда, через неделю после нашего разговора, она прибежала благодарить меня и даже принесла в подарок флакон духов. От подарка я отказалась, а за Эдика порадовалась вместе с ней. С ним у меня был долгий и трудный разговор — сначала в детской комнате, а потом в школе, втроем: Эдик, преподаватель математики и я. У Эдика неприязнь к преподавателю. Впрочем, она взаимна. Щеткин как будто даже огорчился, что с Эдиком будет дополнительно заниматься учительница.

Но, как бы то ни было, Эдик засядет за математику, он дал мне слово. Щеткин обещал почаще спрашивать его. Видимо, Эдик перейдет в девятый класс, с другими предметами у него сравнительно благополучно.

Елена Васильевна очень довольна. Ей кажется, что Эдик уже стал самым образцовым из сыновей. А главное, она сама, без мужа, решила такую сложную воспитательную задачу. Вероятно, и Нилов был доволен, что его не тревожат. Во всяком случае, ни разу не удосужился не только зайти, но хотя бы позвонить, справиться о поведении сына. И в школу тоже не являлся.

Но надолго ли хватит Эдику этого благонравия? Оно вовсе не такое уж устойчивое. Хорошо, что он стал усердно готовиться к экзаменам, но ведь это не все. Разве самой позвонить Нилову? Или зайти к нему на работу? Завтра мне все равно надо быть на заводе.

6

Я не застала Нилова на заводе — он уехал в командировку. А потом зайти было некогда, да и не находилось достаточных оснований. Эдик перешел в девятый класс, у него начались каникулы. Правда, он опять подружился с Рагозиным и Тараниным, но как будто они все меняются к лучшему. Может быть, Эдик положительно влияет на своих друзей? Все-таки окончил восемь классов, из интеллигентной семьи…

Однако Эдик оказался самым слабовольным. И вот, избитый Петькой Зубаревым и пьяный, он спит на диване в детской комнате. Полковник Ильичев сам звонит Нилову домой.

Нилов прибегает минут через двадцать. Тут полно народу: Коля Рагозин с матерью, Борис, Зоя Киреевна, несколько бригадмильцев. Нилов ищет среди них Эдика, не находит и пробирается к столу, за которым сидим мы с полковником.

— Вы сказали… мой сын… Вероятно, это ошибка…

Его губы бледны до синевы и дрожат, но глаза глядят сквозь очки с надеждой: может быть, это все-таки ошибка. Полковник гасит эту надежду.

— Вот ваш сын.

Нилов оборачивается. Эдик лежит на левом боку, одна рука свесилась на пол, из полуоткрытого рта спускается жгутик слюны. Лицо в синяках. Рубашка вылезла из брюк.

Нилов смотрит на сына остановившимися глазами. Он точно окаменел. Он как будто все еще не может поверить, что это его сын.

— Видно, немало хватил, — злорадно проговорил кто-то.

Нилов вздрогнул, точно его хлестнули бичом. Он повернулся и, тяжело волоча ноги, направился к выходу. Полковник остановил его.

— Товарищ Нилов, задержитесь. Необходимо кое-что выяснить.

Нилов взялся рукою за очки, стал снимать их и никак не мог освободить одну дужку. Наконец рванул с силой, справился с очками.

— По-том, — с трудом выговорил он. — Пожалуйста, потом. Я должен… немного прийти в себя. Какой стыд… Никогда не думал, что мой сын… до такого позора…

Полковник не удерживал его.

Поздно вечером Нилов вернулся. Все уже разошлись, я была одна. Эдик по-прежнему спал. Нилов бросил на него неприязненный взгляд и отвернулся.

— Это правда, что он участвовал…

— В грабеже? Правда, — сказала я.

— Его будут судить? Моего сына будут судить?

— Он заслужил это, — уклончиво ответила я.

— А сейчас… он арестован? Я не могу взять его домой?

— Берите…

Мне казалось, что за несколько часов Нилов постарел и осунулся, как после тяжелой болезни. Стало жаль его. Я хотела сказать, что ребят, возможно, не будут судить, но так и не сказала. Еще не знала сама. И к тому же мне пришло в голову, что чем труднее переживет Нилов случившееся, тем лучше. Уж теперь он не скажет: «Я отказываюсь верить».

Пока я размышляла об этом, Нилов разбудил Эдика, помог ему подняться. Я заметила на лице Ивана Николаевича выражение невольной брезгливости, словно он не к сыну прикасался, а к паршивому котенку.

— Я должен зайти к вам, товарищ лейтенант? — почтительно спросил меня Нилов-старший.

— Да. Завтра, пожалуйста.

— Это Вера Андреевна, — сонно проговорил. Эдик. — Ты разве не знаешь, папа, что это Вера Андреевна?

— Эдик пусть придет ко мне утром, а вы зайдите после работы.

— Хорошо, — покорно проговорил Нилов.

И вдруг спрятал лицо в ладонях.

— Какой стыд! — прошептал он. — Какой стыд!

7

Я возвращалась из горкома комсомола, где было совещание, посвященное работе бригад содействия милиции, и вдруг увидела Нилова. Он ходил по улице против детской комнаты, заложив руки за спину и тяжело задумавшись. Это ожидание на улице было ему, по-видимому, очень неприятно. Вот он вскинул голову, огляделся. Высматривает меня, или боится встретить здесь кого-либо из знакомых?.. Я была уже почти рядом, но из-за своей близорукости он не узнавал меня. Пришлось его окликнуть.

Мы прошли через мой кабинет в детскую комнату и сели друг против друга за стол.

— Их будут судить? — спросил он.

— Нет.

Нилов провел рукою по глазам, потер покрасневшие веки.

— Мой сын… Жена ничего не знает, я сказал ей при Эдике, что он просто подрался с ребятами. Если бы суд… Но все равно, это ужасно. Я просто в отчаянии.

— Ну, отчаянием делу не поможешь…

— Я не спал всю ночь, — продолжал Нилов своим негромким проникновенным голосом — этот голос с первой встречи поразил меня. — Все думал. Об Эдике. О себе. О своей семейной жизни. И о вас.

Вот как. Даже обо мне. Вдруг захотелось сказать ему, что я тоже заснула только под утро, тоже всю ночь думала о его Эдике и о других ребятах. Но какое ему дело… Какое дело до моих мыслей этому высокомерному инженеру… Впрочем, сегодня он вовсе не выглядит таким заносчивым, как тогда, у полковника. Растерянный человек с прищуренными, печальными глазами.

— Меня на заводе считают хорошим работником, жена уверена, что я — прекрасный муж и отец, и я сам так же полагал до вчерашнего дня. Правда, Эдик неровно учился и проказничал в школе, но я не придавал значения мальчишеским выходкам. Но вчера… Вы и полковник говорили мне, что я плохой отец. По-видимому, это действительно так. И, должно быть, не такой уж хороший муж. И не столь талантливый инженер, каким считает меня начальство, да и сам я считал до сих пор.

Переход от сознания своей непогрешимости к самоунижению показался мне чересчур резким, я невольно улыбнулась.

— Нет, не смейтесь. Я открыл в себе тяжкий порок: равнодушие. В сущности, я живу, как заводной механизм. Срабатывают какие-то колесики, и я двигаюсь по своему кругу. Подписываю чертежи, покупаю жене к дню рождения дорогие серьги, целую дочку, прошу сына показать дневник. Но, понимаете, все это без волнения, без радости. Словно какое-то самое главное колесика во мне испортилось… Вам скучно все это слушать?

— Нет, но…

— Странно? Правда, все это не относится к делу. Сам не знаю, почему я начал так издалека. Пришел поговорить о сыне и вот разоткровенничался. Но если бы вы знали… В трудную минуту мне не на кого опереться. Светлыми мыслями я могу поделиться с женой, а горькими — не с кем. Она — слабая женщина. И потом ее мучает болезнь дочки — у нас девочка болела полиартритом и не совсем оправилась. Жена все внимание отдает Тане, а Эдик… Да он ее и не слушается. Я много думал об этом и решил, что наша по видимости дружная семья на самом деле совсем не такова. Правда, печальный вывод?

— Да, вывод печальный. Но тем более вам надо заняться Эдиком.

— Понимаю. Теперь понимаю… Знаете, что меня поразило?

— Что же?

— То, что вы, посторонний человек, раньше меня увидели опасность.

— Как раз в этом нет ничего удивительного. Родители часто оказываются близорукими…

— В данном случае это имеет буквальный смысл, — улыбнулся Нилов.

— Простите, — смутилась я. — Но ведь в самом деле, нередко папа и мама в собственных детях не видят недостатков и всему находят оправдание. Мальчик груб? Это нервы, переходный возраст. Плохо учится? Виновата школа. Подрался? Молодец, умеет постоять за себя. А потом парень вырастает и проклинает родителей, которые не воспитали в нем привычки к труду, к самодисциплине и, в конечном счете, сделали его несчастным человеком.

Уже наступил вечер, в комнату надвинулся полумрак. Я встала, включила свет, вернулась на свое место. Нилов смотрел на меня и молчал. Почему он смотрит так пристально? Ничего интересного во мне нет. Синее платье с погонами, гладко зачесанные назад волосы, некрасивое лицо тридцативосьмилетней женщины.

— Скажите мне, как спасти Эдика, — горячо проговорил Нилов. — Я сделаю все…

Он даже выпрямился и подался вперед, всем своим видом подтверждая готовность следовать моим советам. А я… Я растерялась. Что ему посоветовать? Ведь он умнее и образованнее меня.

— Мне кажется, вы забываете, что Эдик уже не ребенок… Его интересы не ограничиваются алгебраической задачкой и порцией мороженого. Ему нужен…

Голос мой звучит неуверенно. Незачем, совершенно незачем так робеть. В конце концов, передо мною человек, не сумевший воспитать своего сына. Он непростительно виноват перед сыном.

— Ему нужен умный и сердечный старший друг. И таким другом для Эдика должны стать вы. Ведь вы сейчас не знаете, что его волнует, радует, огорчает, чем он увлекается… А надо знать.

Нилов смотрит на меня с пристальным вниманием, иногда кивает головой в знак согласия.

— Так. Все так…

— Пойдите с ним на охоту, на рыбалку, займитесь цветной фотографией — ну, я не знаю… Чтобы в чем-то сходились ваши интересы. А за внешним сближением наступит и душевное.

— Все-таки и мать во многом виновата, — робко говорит Нилов. — Избаловала мальчишку.

— Ей надо помочь, Иван Николаевич. Если вы не добьетесь, чтобы Эдик уважал и слушался мать, вы не добьетесь ничего.

Я уже вошла в свою привычную роль и преподношу Нилову целую лекцию о семейном воспитании. Эдик должен чувствовать постоянную заинтересованность родителей в его делах и мыслях. Влиять на него следует тактично, не оскорбляя самолюбия подростка. Надо добиться от него искренности во всем. Вместе решать сложные вопросы жизни. Вместе мечтать… И много еще наговорила я Нилову всяких полезных истин. Уж не знаю, помогут ли они ему.

Слушал он меня серьезно и опечаленно. Потом тихо заговорил.

— Проклятое равнодушие… Не знаю, как, почему оно меня одолело… Никогда не думал серьезно о сыне. Сыт, одет, ходит в школу — чего ж еще. А он не просто мальчишка, вы правы. Самостоятельный человек, хотя и очень юный. Пороть надо! — вдруг энергично воскликнул он.

— Что вы! Ни в коем случае.

— Надо! — настойчиво повторил Нилов. — Нас надо пороть, родителей.

— Ах, родителей, — засмеялась я. — К этому предложению охотно присоединяюсь.

Он тоже засмеялся и встал.

— Вам пора отдыхать, Вера Андреевна, я вас задержал.

— Нет, нет, что вы.

Один квартал нам было по пути, дальше мне предстояло идти одной по безлюдному и почти не освещенному переулку.

— Я провожу вас, — предложил Нилов.

Я отказывалась, я ведь всегда хожу ночами одна. Однако Нилов свернул со мной в переулок.

— Разве ваш муж не беспокоится, когда вы так поздно возвращаетесь?

— Нет. Обо мне некому беспокоиться.

— Вот как…

Нехорошо, что он меня провожает. Люди увидят и наплетут всяких небылиц. И сказать, чтобы вернулся, тоже неудобно. Ладно, пусть.

— Теперь я понимаю, почему Эдик бывает с вами откровеннее, чем со мной, — тихо говорит Нилов, когда мы прощаемся. — Вы такая обаятельная женщина…

Он задерживает мою руку в своей чуть-чуть дольше, чем следует. И мы расстаемся.

Я вхожу во двор, бегом поднимаюсь по лестнице. Сама не знаю, почему бегом. Ведь никто не ждет, как обычно. Обаятельная женщина… Это я? Какие глупости. Он благодарен мне за своего Эдика и из благодарности готов сказать, что угодно. А все-таки приятно. Обаятельная женщина — вот кто я, а не просто лейтенант милиции.

Смешно радоваться такому пустяку. Комплимент, да к тому же неискренний. Не надо было ему провожать меня… Как давно я не играла на пианино… Соседи, наверное, уже спят. Завтра будут ворчать. Но хотя бы что-нибудь негромко.

Осторожно трогаю белые клавиши. Сажусь и начинаю играть первое, что приходит в голову. Шуман, «Порыв». Забываю о соседях, которым надо спать. Забываю о своих мальчишках. Безраздельно отдаюсь потоку стремительной музыки, обновленная, помолодевшая, счастливая.

Стучат в стенку. Так я и знала. Обрываю игру, опускаю крышку пианино. И сразу что-то гаснет в душе. Как будто меня застали за чем-то запретным. Нарушила в полночь чужой покой. А если мне самой нет покоя? Ладно, пусть спят. Я не смогу сейчас спать. Оденусь и пойду бродить по ночному городу…

8

Начался учебный год. У Эдика все в порядке. Он иногда заходит ко мне, рассказывает о школьных и домашних делах. Август Ниловы провели в деревне.

— Вы не представляете, Вера Андреевна, какой там лес, — восторженно вспоминал Эдик. — Прямо волшебный, как на картинах Васнецова. Мы с папой на целый день уходили по грибы. Мама с Танюшкой где-нибудь около дома походят и все, а мы в такую чащобу забирались… Между прочим, он интересный, я даже не ожидал.

— Кто?

— Да отец. Про фронт мне рассказывал. Он, видно, не всегда был таким тихоней. В разведку даже ходил.

— Твоего папу очень уважают на заводе.

— Ему повезло. Воевал — интересно жил, инженером стал — опять интересно.

— Ну, воевать-то, положим, небольшое удовольствие. А инженером стать и тебе дорога не заказана. Ты теперь не думаешь, что учиться не имеет смысла?

— Запомнили? — Эдик с упреком посмотрел на меня. — Это я, конечно, глупость тогда сказал. Без знаний в наше время нечего делать. Только много ерунды приходится зубрить. Зачем мне это? А теорию космических полетов не преподают. Поневоле отстанешь от жизни.

— Это же не такая простая штука — теория космических полетов.

— Ну, хотя бы основы, — не сдавался Эдик.

Нилов-отец тоже заходил ко мне однажды после возвращения из отпуска. Он сильно загорел и, видимо, хорошо отдохнул, взгляд его стал живее, движения энергичнее. Горделиво хвастался своими беседами с Эдиком и уверял меня, что Эдик окончательно переменился. Прежнее самодовольство вернулось к Нилову, и мне было неприятно, словно он в чем-то обманул меня. Мы расстались холодно.

А через два дня он позвонил мне.

…Как вы себя чувствуете? Как успехи в работе? Эдик вчера получил по химии четыре. Может быть, он станет в будущем инженером-химиком, как отец. Если можно, я зайду поговорить. Насчет Эдика. И вообще. Завтра? Хорошо, завтра. Всего доброго.

И все. Ничего особенного, не правда ли? Просто вежливый разговор. Но все-таки на душе светлеет оттого, что кого-то интересует твое самочувствие и твои успехи. Не по долгу службы, как полковника, а просто так.

У меня сидела Мария Михайловна, что-то говорила. Я изо всех сил старалась сделать внимательное лицо, но, кажется, мне это не удавалось. Зачем я назначила встречу на завтра? Мы могли бы поговорить сегодня. Хотя, к чему это… Эдик теперь ведет себя хорошо. Нам вообще незачем встречаться с Иваном Николаевичем. Надо позвонить и сказать ему об этом.

Мария Михайловна уходит. Мне не сидится одной в детской комнате. Я припоминаю, какие дела у меня могут быть в городе и, предупредив Варвару Ивановну, что отлучусь часа на два, выхожу на улицу.

Солнечный осенний день. Ветер гонит по мостовой серый бурунчик пыли, шуршит сухими листьями, перекатывает бумажки от мороженого. А вот стоит старый тополь, весь зеленый, без единого желтого пятнышка. Не хочет покориться, упрямец. А пора бы понять, что осень близко, что она уже пришла…

Но какая хорошая, совсем особенная нынче осень. Неужели потому… Да, зачем себя обманывать? Не помню, когда, с чего это началось. Я пришла к полковнику и там увидала несимпатичного человека со шляпой на коленях. Мне же не семнадцать лет, чтобы тешить себя несбыточными надеждами. Но сердце… Не в моей власти приказать ему биться ровно, как прежде.

Говорят, молодость не возвращается. Чепуха. Сколько мне лет? Неужели почти сорок? Вот этому человеку, который идет мне навстречу, — ему сорок. Нет, все семьдесят. Идет и думает, должно быть, что портфель, зажатый у него под мышкой, да ожидающий его обед — это и есть жизнь. У меня появляется озорное желание крикнуть этому человеку: «Глупый! Распрямись! Посмотри, какое удивительное облако плывет у тебя над головой. Как дрожат листья на тополе. Какой забавный малыш катит по дороге звенящий о проволоку обруч!»

Радость… Она все время живет во мне. Неосознанная, тайная радость. Как немного надо человеку, чтобы стать счастливым. Завтра он зайдет. Мы поговорим об Эдике. Он спросит о моих делах и будет увлеченно слушать новости, которые кроме него никому не интересны. И наверняка нашей беседе помешают, потому что мы ведь встречаемся только в детской комнате, только в деловой обстановке. Он посидит и уйдет, а я останусь в смятении…

Зачем, зачем это беспрестанное волнение?.. Ведь ничего не может измениться в моей судьбе. Нилов не свободен. У него жена. У него дети. Эдик. Ради Эдика он и приходит ко мне. Да, конечно, только ради Эдика. А я вообразила… «Волевая, сильная, женщина с характером…» Это обо мне говорят. А я вовсе не волевая и не сильная. Безрассудная, как девчонка. Надо взять себя в руки. Вот вернусь в детскую комнату и позвоню, чтобы не приходил. Да, но что он подумает? Он сразу поймет, что… А это ни к чему. Нет, пусть приходит. Но я скажу, что тороплюсь, мы поговорим об Эдике и больше ни о чем. И я ни за что не позволю ему провожать себя, как в прошлый раз.

9

— Вера Андреевна, я пришел к вам… Я выбил окно… Меня, наверное, исключат из комсомола, может быть, даже из школы. Тогда я не буду жить. Я не хочу так жить.

— Почему тебя исключат? Что за окно? В школе?

— Нет. У Щеткина дома. Он выбежал и закричал, что я чуть не убил ребенка. Я запустил камнем.

— Как? Умышленно?

— Нарочно. Потому что он гад.

— Эдик!

— Мне теперь все равно.

— Брось глупости, — строго сказала я. — Ну-ка, рассказывай, что случилось. С самого начала.

— Начало было давно.

— Неважно. Рассказывай все. Понимаешь, все?

— И о том, как я стал вором?

— И об этом.

10

— Когда я подружился с Колькой и Борисом, у меня как будто две жизни стало. В школе — одна, а на улице, с ребятами, — другая. Они же были отчаянные и за это мне нравились. Колька показывал, как надо лезть в чужой карман. Я тренировался, лез к нему. Совсем мне это было не нужно, просто интересно… Как это забраться в карман так, что человек не почувствует?

А один раз в очереди… Большая была очередь, бестолковая, все друг друга давили, толкали. Колька мне говорит: «Вон, видишь того толстяка? Давай! А мы с этой стороны нажмем».

Колька — он такой… Его ребята слушались. И я почему-то ему подчинялся. Взял и пошел к этому толстяку. На нем был старый костюм, карман в брюках чуть-чуть надорван. Мне деньги не нужны были, сам не знаю, что случилось. Вот как на мосту иногда стоишь, и вдруг захочется прыгнуть. И тут.

Ребята нажали сзади, я прилип к этому дядьке… А пальцы сами… Там был портсигар и какие-то бумажки… Я захватил эти бумажки.

Потом, на улице, Колька сам сосчитал деньги. А мне и смотреть не хотелось, как он считал. Оказалось — сорок два рубля. Он считает, а у меня в голове: «Вор! Вор!» Я не хотел брать деньги, а Моряк рассердился: «Запачкаться боишься?»

Мы их в сквере делили. Погода была плохая, дождь собирался. Я не посмел отказаться. Моряк дал мне двадцать рублей, остальные взял себе с Борисом. Я пошел домой. И тут — дождь. Пришел весь мокрый. Смял эти десятки и выбросил в уборную.

А уже был сентябрь, учились. На другой день иду в школу, а сам боюсь. Вор. Как я, такой, сяду за парту, буду со всеми учиться, отвечать уроки? Стихи Пушкина, например.

Но в школе, конечно, ничего не знали. К нам как раз назначили нового классного руководителя — этого самого Щеткина. И я учился и уроки отвечал. Но все время был как будто грязный. Знаете, как: лицо помоешь, а шея грязная, под воротником не видно. Вот и я… Никто не видит, а я знаю, что я грязный.

На уроке мне иногда замечание сделают: «Нилов, не вертись!» А мне смешно. Не вертись. Подумаешь. Знали бы… Совсем я перестал учителей уважать. Неправильно, теперь я понимаю, откуда им знать. Но все равно, как-то должны были догадаться. И учителей не уважал, и себя не уважал.

А потом мне попалась «Педагогическая поэма». Читали? Вот книга! Я всю ночь читал, утром взял в школу, на уроках читал. Спрячу под парту и читаю. Читал и думал. Как бывает в жизни — был последним человеком, а можешь сделаться самым лучшим.

Я стал как следует учиться. Вообще, решил жить по-настоящему. Подал заявление в комсомол. Меня спросили, какие отметки, какую несу общественную нагрузку, и приняли. Значок, билет — все. Комсомолец. Другой человек. Вчера был один Эдик Нилов, а сегодня — другой.

У меня был как праздник. Шел в школу и ждал: вот сегодня что-то случится. Вызовут в комитет комсомола, скажут: «Нилов, поручаем тебе…» Пускай будет поручение невыполнимое, я все равно сделаю. Нет, я понимал, что на полюс меня не пошлют. Пускай будет обыкновенное школьное поручение. Но я же комсомолец, я должен выполнять свой комсомольский долг.

Нет, никто ничего не говорит. Тогда я сам пошел. У нас Лена Чагина секретарь комсомольской организации. Неудобно самому, но я пошел. Лена удивилась и вроде даже с досадой меня выслушала.

— Ты же рисуешь для стенгазеты…

— Так я и раньше рисовал.

— Ну, хорошо, зайди завтра. У нас один вожатый отряда плохо работает, я поговорю о тебе.

Мне обидно стало. Как будто выпрашиваю себе что-то незаслуженное. Думаю: не пойду.

И не пошел. Но она сама меня встретила в коридоре.

— Да, Нилов, я говорила о тебе с вашим классным руководителем. Он считает, что ты недостаточно дисциплинирован. Даже говорит, что мы поторопились принять тебя в комсомол. Неужели правда, что ты плохо ведешь себя на уроках?

— Правда! — крикнул я.

И на следующем уроке все время разговаривал, пока меня не выгнали из класса. И назло Щеткину бросил учить математику. Если бы не вы, да не Мария Михайловна, — остался бы на второй год. Вот учительница… Таких бы побольше. А Щеткину я правильно окно разбил. Ребенок, конечно, ни при чем, страшно, если бы попал камнем, а ему так и надо. Я ему еще разобью, пусть только вставит!

— Эдик! Возьми себя в руки. И расскажи все-таки, что случилось сейчас.

— Исключат меня из комсомола, — повторил Эдик безнадежно. — Я знаю, исключат. Так мне и надо.

— Ты слышал: я спрашиваю тебя…

— Что случилось? Ничего особенного. Это я тогда его возненавидел. «Поторопились принять в комсомол!» А сейчас просто… Да я вам расскажу по порядку. Был урок…

11

У Щеткина злые глаза. Желтая, сморщенная у глаз и у рта кожа, низкий лоб, слегка впалые щеки и продолговатые злые глаза. Я смотрю в его лицо и представляю, как все это произошло.

— Нилов, что тебе?

— У меня вопрос.

— Вечно у тебя вопросы. Надо внимательнее слушать. Ну, что ты опять не понял?

Эдик задал вопрос по объясненному материалу.

Щеткин, по выражению Эдика, скривился. Я представляю его гримасу. Презрительно опущенные углы рта опускаются еще ниже, в прищуренных глазах — откровенная неприязнь, костлявые пальцы нетерпеливо, как сейчас, пощипывают плохо выбритый подбородок.

— Тебе не переползти без репетитора в десятый класс, вот что я вижу из твоего вопроса. Придется опять просить помощи у какой-нибудь старушки.

— Не переползти? — переспрашивает Эдик. — Значит, я переползаю? Что я — пресмыкающееся?

— Ладно, я повторю объяснение, — с унылым вздохом говорит Щеткин.

Сознает ли он, что довел ученика до такого состояния, когда тот вообще не способен воспринимать какие-либо объяснения?

— Кто еще не понял? — продолжает преподаватель, обводя глазами класс. — Все поняли? Значит, один Нилов. Итак…

Щеткин подходит к доске, поднимает руку с мелом.

— Не надо! — кричит Эдик, вскакивая со своего места. — Можете не объяснять. По-вашему, я дурак, ну и пусть, дуракам не нужна математика, обойдусь без ваших теорем.

Щеткин багровеет.

— Выйди из класса.

— И выйду!

Эдик хватает книжки и уходит.

Так это произошло. А теперь Щеткин сидит за моим столом, там, где час назад сидел Эдик. Щеткин написал заявление на своего ученика, ходил к полковнику, полковник направил его ко мне. Математик оскорблен: как же, приходится объясняться с каким-то лейтенантом милиции! «Вы можете считать, что сами себе кинули в окно камень», — вот что я ему сказала. Он пообещал пожаловаться в горком партии. Пусть идет. Если после того, как с ним познакомятся в горкоме партии, Щеткина оставят на преподавательской работе, — может считать, что ему повезло.

Я все-таки продолжаю беседу. Будет или не будет толк, а я должна высказать ему все.

— Вы не уважаете своих учеников. Как вы можете работать с ребятами, если не считаетесь с их человеческим достоинством?

— У меня их больше ста человек. Если я стану перед каждым делать реверансы…

— При чем тут реверансы? Но ведь подростки очень впечатлительны, они горячо реагируют на каждое слово. А вы оскорбили Эдика.

— Поражаюсь, — опять хватаясь за свой острый подбородок, иронически произносит Щеткин. — Поражаюсь вашему отношению… Милиция защищает хулигана и готова обвинить меня. Разболтанный мальчишка выбил в моем доме стекло, мало того — чуть не убил моего ребенка, а мне устраивают допросы и читают наставления. — Голос его вдруг срывается на крик. — Это безобразие! Это хамство! Я буду жаловаться, вы не смеете оставить безнаказанным…

— Перестаньте кричать!

— Что? — теперь очень тихо спрашивает Щеткин. — Вы еще повышаете на меня голос?

— Повышаю. Потому что иначе вы бы меня не услышали. Я вовсе не защищаю Эдика. Но если бы вы вели себя тактично, как подобает педагогу, этого вообще не случилось бы. Вот о чем вы должны подумать.

— Давно мечтал услышать милицейские поучения, — с наивозможным ехидством говорит Щеткин. — Но полагаю, что с меня вполне довольно. Сожалею о потерянном времени.

Он сказал еще несколько фраз в том же духе и удалился.

12

Я обещала Эдику быть на заседании комитета комсомола. Прихожу в школу пораньше, мне хочется поговорить с завучем. Удачно: Павел Михайлович один, проверяет тетради. Он встал мне навстречу, пододвинул стул, улыбнулся.

— У вас сердитый вид, товарищ лейтенант. Переживаете за Нилова?

— Переживаю. Я говорила со Щеткиным. Он же злой, Павел Михайлович. Вы понимаете: просто зол на весь мир. Как может такой человек работать преподавателем?

— В анкете нет графы, зол или добр. Нет, Вера Андреевна.

— И напрасно. На любую другую работу людей можно принимать в зависимости от анкеты и диплома, но педагог… У педагога должен быть талант. Как у художника и музыканта. Если человек не любит ребят, нельзя ему быть педагогом.

— Щеткин знает свой предмет.

— Но этого же мало, мало! Ведь чтобы стать писателем, недостаточно быть грамотным. Нужны ум, сердце. И учитель… Великая у него роль. Но на великие роли разве годятся бездарности?

— Не годятся. Но вот беда: не всегда от них удается избавиться. Вы правы, есть еще и среди нашего брата люди случайные. Надо бы конкурс, что ли… Как в вузах. Или испытательный срок. Приходи в школу, поработай год — посмотрим…

— Вот, вот. Пусть ошибки, неудачи, пусть там не ладится на первых порах с методикой, но любовь к ребятам — без этого нельзя. Как вы считаете, Павел Михайлович?

— Да так же. Нельзя.

— Ну, вот. И Эдик не так уж виноват. Я бы и сама с удовольствием выбила этому Щеткину стекло.

Завуч смеется.

— Я думаю, вам опасно продолжать работу в детской комнате. Ваши мальчишки начинают дурно влиять на вас. Ну, идемте, пора.

Заседание комитета комсомола происходит в том самом классе, где занимается девятый «Б». Эдик сидит на своем месте — на третьей парте у окна. За другими партами расположились члены комитета комсомола, Павел Михайлович, Щеткин и я. Лена Чагина стоит за столом. Она в прошлом году окончила эту школу, теперь работает тут лаборанткой и избрана секретарем комсомольской организации. У Лены толстые косы, круглое белое лицо, наивные девчоночьи глаза — им совсем не идет суровое выражение. Хорошая девушка, но роль секретаря комсомольской организации явно не для нее. Не хватает интуиции, слишком поверхностно оценивает факты, слишком прямолинейна. Вчера я говорила с ней об Эдике. Бывшей отличнице, непогрешимой ученице, ей не понятен его бунт. Вот и сейчас:

— Мы не можем ставить рядом слова «комсомолец» и «хулиган». А Нилов не видит разницы. У него в кармане комсомольский билет, а он хватает камень и швыряет его в окно преподавателю. И такой поступок простить? Я считаю, что Нилова надо исключить из комсомола. Он не оправдал нашего доверия.

— Исключить? Товарищи комсомольцы, не слишком ли вы спешите? — спрашивает Павел Михайлович.

— А кто ему велел бить стекла?

— Девятиклассник ведь — не малыш.

— Мог бы, в конце концов, пойти к директору, к вам, Павел Михайлович, посоветоваться, если его обидели. А он — камнем…

— И все же, ребята, так нельзя, — говорит курчавый паренек, наверное, самый юный из всех.

Они долго спорят. Потом выслушивают длинную речь Щеткина. Безобразие, хулиганство, издевательство над педагогом. Мало исключить из комсомола, надо отдать под суд. Он был у начальника милиции, потом вот у товарища — полуоборот в мою сторону — в детской комнате. Но милиция смотрит как-то странно… Тем не менее, он считает…

Наконец дают слово Эдику. Он от волнения больше обычного дергает руками, беспокойно оглядывается.

— Да, я виноват… Теперь я вижу… Виноват. Но и он тоже… Зачем оскорблять? «Не переползешь…» Ребята, я понимаю, дурацкое самолюбие, просто сделалось обидно. Если бы один раз, а то всегда. Правда, мне не очень дается математика, я немного запустил, но я же стараюсь. Если б не хотел понять, не стал бы задавать этот злосчастный вопрос. А Николай Иванович всегда сделает такое лицо… Можно же без единого слова оскорбить человека, просто скривить губы, и ты поймешь, что о тебе думают. Я прошу… Оставьте меня в комсомоле… Больше никогда…

У Эдика перехватывает голос. Безнадежно махнув рукой, он садится.

— Кажется, все высказались? — спрашивает Лена Чагина.

Я прошу слова.

— Товарищи, я — коммунистка, почти пятнадцать лет в партии. И я прошу вас… Я хочу поручиться за Нилова. Он сделал глупость, вы правы, что так строго его осудили. Но исключать из комсомола — это все-таки было бы несправедливо. Он совсем недавно в комсомоле, еще не успел понять до конца высокий долг комсомольца. Давайте поможем ему. Все вместе — вы и я.

13

Строгий выговор — это тоже серьезное наказание для комсомольца. Но Эдик его заслужил, он сам это понял. Пришел ко мне вечером, осунувшийся, испуганный, громким шепотом сказал:

— Вера Андреевна, а если бы я в самом деле его убил?

— Кого?

— Ребенка. Ребенок лежал в кроватке, камень упал возле нее. Щеткин говорит. А если бы в голову… Такому маленькому много ли надо.

Я не стала его успокаивать.

— Да, и так могло быть. Так и бывает. Один миг безрассудства — и непоправимое несчастье.

— Я, как подумаю, страшно становится. Ребята правильно хотели меня исключить.

— А я права, что поручилась за тебя? Ты меня не подведешь?

— Ни за что! — горячо воскликнул Эдик. — Вы увидите, Вера Андреевна… Я теперь стал взрослым. Так сразу, вдруг. Вчера, когда кинул в окно камень, был мальчишка, безмозглый к тому же. А когда слушал ребят на комитете комсомола… Вы не знаете, что со мной было. Если бы исключили, — хоть не жить. Сижу и думаю: только бы оставили, только бы оставили… Я докажу. И вам даю слово. Вам, коммунистке, даю честное слово: буду настоящим комсомольцем. Я вас, знаете, как уважаю, Вера Андреевна? Да, нет, это не то слово… В общем, понимаете…

— Понимаю. И вот что тебе скажу: в будущем тоже борись за себя, отстаивай свои права. Но только не такими методами.

Эдик вздохнул и согласно кивнул головой.

— И потом учти… У всякого человека есть свои слабости. И преподаватель — тоже живой человек. Надо быть строгим к себе и снисходительным к другим. И кое-что уметь прощать.

— А вот это — нет, — бурно запротестовал Эдик. — Не согласен. Настоящему человеку никакой снисходительности не надо. «Человек — это звучит гордо». Помните? Вот вы — настоящий человек. Вам ничего не надо прощать.

— Ты ошибаешься, Эдик. Мне далеко до настоящего человека. И вообще, ты сегодня слишком много объяснялся мне в любви. Как у тебя с математикой сейчас? Мария Михайловна с тобой по-прежнему занимается?

— Нет. Не надо, я сам.

— Сам — это лучше. Но здесь тоже не надо перегибать. В порядке консультации, если будет необходимость…

— Ладно, я учту. До свидания, Вера Андреевна.

— До свидания, Эдик. Желаю тебе успеха.

Он уходит, а я мысленно вновь повторяю наш разговор. Не просто поручителем, а на какое-то время я стала для Эдика образцом человека. Он с мальчишеской непритворной искренностью полюбил меня. Это хорошо, это нужно. Слово любимого воспитателя в десять раз весомее слова воспитателя по должности. Макаренко потому и творил чудеса с ребятами, что они его любили.

Но по силам ли мне такая ответственная роль? Просто страшно. Я совсем не безгрешна. Если бы Эдик знал… Что, если он когда-нибудь узнает?

Нет. Никто и никогда. Ни Эдик, ни сам Нилов, никто. И сама я должна забыть, покончить с этим. Иван Николаевич Нилов для меня только отец Эдика. Человек, который мне нужен. С которым я могла бы быть счастлива… Бред, бред! Перестань, забудь, прогони эти мысли. Мужественный лейтенант милиции, гроза мальчишек… Где твое мужество? Прочь, нежданная весна. На дворе ноябрь, уже сыпал первый снежок. Оттепель сейчас никому не принесла бы радости, от нее только слякоть. И у меня в волосах седые нити. Давно пора образумиться.

Я стараюсь. Я изо всех сил стараюсь победить самое себя. И кое-что мне, право же, удается. Мы редко встречаемся с Ниловым, но если он заходит, я стараюсь говорить только об Эдике, даю разные воспитательные советы, привожу примеры: так поступают в хороших семьях, так — в плохих. Он внимательно слушает, соглашается, обещает быть образцовым отцом. И ни о чем не догадывается. Я очень рада, что он не подозревает. Но иногда бывает обидно. Милый, чужой человек, ты не знаешь, как иногда мне бывает грустно и обидно…

Мама Эдика тоже иногда заходит, неумеренно благодарит за поручительство и хвастает. Эдик — замечательный, только у него вспыльчивый характер. Это — от нее, муж очень сдержанный, а она может от пустяка вспыхнуть, как спичка. И Эдик такой же. Подумать только, что его могли исключить из комсомола. Если бы не вы…

Вспыльчивый характер. Наверное, кричит на мужа по всякому пустяку. А он терпит, потому что любит ее. Вот таким — счастье. Губы тонкие, глаза невыразительные, пустые, кожа на лице пористая, некрасивая. Неприятная женщина. Или я несправедлива? Да, да, я несправедлива, я завидую ей, я…

— Вы приходите к нам встречать Новый год. Непременно, непременно. Эдик очень хочет, и я, и муж, мы все вас просим. Ведь вы — одна? Эдик говорил мне, что вы живете одна, ребята все знают. А если у вас есть друг, можете с ним… Как хотите. Но обязательно, мы будем очень рады.

Я отказываюсь. Мне не надо идти к ним. Но она не хочет слушать.

— Нет, пожалуйста, я скажу мужу, он сам зайдет пригласить вас, они вместе с Эдиком зайдут.

Ну, конечно, она совсем не плохая женщина. Гостеприимная и любезная. А за то, что чересчур расхваливает Эдика, разве можно ее осуждать? Мать, такая же, как большинство матерей. Видит не то, что есть, а то, что ей хочется.

Почему бы, в конце концов, не пойти? Если она так настаивает, — я приду. Мне даже полезно посмотреть Нилова в домашней обстановке. Пусть глупое сердце потерзается ревностью и смирится. Одно дело, когда знаешь, что человек женат, и совсем другое — когда видишь, как он проявляет свои чувства к жене и детям. Это поможет мне справиться с собою.

Пойду.

14

Новый год. Новый не только потому, что меняется календарь. Меняется сама жизнь. Что-то небывалое творится в колхозах, широким заходом распахивается целина, повсюду бурно растут новостройки. А в небе крутится маленькая планета, сделанная на земле руками советских людей. Это свершилось в уходящем году. А что случится в том, который наступит через два часа? Он будет еще богаче. Просто чувствуется по темпу жизни, что он будет богаче. Для всех. И для меня.

Удивительно светло и радостно на душе. Хочется быть нарядной, красивой. Давно я не завивала волосы, наверное, разучилась. Как непривычно в этом светлом платье. Все-таки оно мне идет. И пышная прическа тоже. Только вот седина… Разве срезать? Нет, пусть. А глаза совсем молодые. Им следует быть постарше и не так блестеть. Впрочем, пусть блестят — праздник…

Я выхожу из дому. Вечер морозный, над головой яркие, как новые монетки, звезды. За окнами сверкают огни елок. Несмотря на поздний час, на улице оживленно. Люди идут в гости, в клубы, во Дворец культуры.

Когда я приближаюсь к дому Ниловых, меня снова охватывают сомнения. Надо ли идти? Но ведь никто не знает… И у меня хватит выдержки, чтобы не выдать себя. А потом — они так звали… Я поднимаюсь по лестнице, звоню.

Гости уже собрались. Соседи Ниловых — бухгалтер с женой, молодожены инженеры — его зовут Павлом, жену Асей — и еще человек шесть, все парами: муж с женой.

В просторной гостиной высокая, под потолок, густо украшенная игрушками елка. В уютном полумраке при свете елочных огней все выглядит особенно празднично. Таня демонстрирует елку.

— А вон тот шарик, вон-вон, зеленый, с ямочками, видите? Это я выбирала.

Ася смотрит на девочку, смеется. Наверное, мечтает, когда у нее будет такая же. Эдик отводит меня в сторону.

— Вера Андреевна, вот хорошо, что вы пришли. А вы красивая в этом платье. Папа, правда, Вера Андреевна красивая?

— О, да.

Наверное, в таком полумраке незаметно мое смущение. Не для этой ли минуты я так тщательно подгоняла ставшее чуть широковатым платье, укладывала волосы? Ах, ведь Новый год, при чем тут… До чего трудно иногда даже самой себе сознаться в маленькой хитрости!..

Нилов подходит ко мне.

— Новогодний вечер не должен быть тихим. Пойдемте выберем пластинку. Вы любите музыку? Даже очень? А мне одному не справиться с такой задачей. В праздник жена не хочет видеть меня в очках, а без очков мне не прочитать.

— Где это вы испортили зрение?

— Чертежи. Всю жизнь с чертежами.

Мы заводим вальс. Гости тотчас начинают танцевать. Меня приглашает пожилой бухгалтер.

— Позвольте?

— Я, должно быть, уже разучилась.

— А я того лучше: никогда не умел. Но ведь Новый год!

— Ну, если новый…

И мы вступаем в круг. Первый приз нам вряд ли удалось бы взять, но все-таки получается. Как давно я не танцевала. Немного кружится голова. А Нилов стоит у радиолы в своем светло-сером костюме и смотрит на танцующих. Правый туфель чуть-чуть жмет. А, пустяки, не надо обращать внимания.

Музыка кончается.

— Сейчас поставлю другую пластинку, — объявляет Нилов. — Но не ручаюсь, что попадется, вытянул наугад.

— Довольно пластинок, Ваня, — ласково перебивает его Елена Васильевна. — Пора за стол. Надо же проводить старый год, он был не таким уж плохим.

— Я не против, — смеется Нилов.

— Ваня, ты садись с Верой Андреевной, — командует хозяйка.

Сама она усаживается в конце стола, рядом с Асей.

Новогодний вечер, похожий на другие вечера и все же неповторимый. Тост за старый год, в торжественной тишине голос диктора из Москвы, удары курантов, трепет в сердце… И тост за Новый год, который, как верится всегда, будет лучше минувшего. И вот он уже наступил и пошел минута за минутой отстукивать свое время.

— Вы грустите, Вера Андреевна?

— Нет, что вы, вовсе нет.

— Не надо грустить. Вы должны быть счастливы. В новом году я вам обещаю счастье.

На один миг я осмеливаюсь взглянуть в его лицо. Беззаботное, домашнее без очков, оно кажется гораздо моложе.

— Разве в вашей власти сделать мне такой богатый подарок?

— Попрошу деда-Мороза. Мы — старые друзья, надеюсь, он мне не откажет.

— Но вам нужно для себя. А на два счастья он, пожалуй, не расщедрится.

— Тогда я уступлю вам свое.

«Нет, не уступишь». Это я говорю уже мысленно.

— Идите танцевать, — громко зовет Ася.

Я опять танцую с бухгалтером. Он выполняет свою роль кавалера деловито, молча и чуть-чуть пыхтит от одышки. Потом меня приглашает Павел. Он весь светится счастьем. Ему беспрестанно хочется говорить об Асе. «Вам нравится Ася? Нет, правда? Давно ли женаты? Давно. Уже три месяца».

Нилов не танцует. Сидит возле радиолы и с мягкой улыбкой наблюдает за гостями. Елена Васильевна то и дело убегает на кухню, готовит чай. В углу стоит пианино, манит меня, но никто не предлагает сыграть, а без приглашения неудобно. И все же, когда хозяйка подходит ко мне, я не выдерживаю.

— Кто у вас играет на пианино?

— Никто. Купили для детей. Эдик занимался, а потом не стал.

— Хотите, я уговорю его?

— Если бы вы сумели…

— Попробую.

— Вы, вероятно, сами играете?

Я нетерпеливо откидываю крышку. Чувствую в пальцах необыкновенную легкость. На минуту задумываюсь. Сыграю Баха. Я люблю Баха.

И вот уже нет ни самолюбивого волнения, ни мыслей, ни слушателей — ничего и никого нет вокруг меня, только музыка, только я и клавиши пианино и эти вечно прекрасные звуки. Я самозабвенно лечу им навстречу, и веселое, гордое чувство возникает в груди.

Кто-то неслышно подходит, останавливается, положив руку на пианино. Ася. Милая большеглазая Ася. Я играю для себя и для вас. Я играю для всех. Нет, нет, вы напрасно думаете, что это только для одного человека. Пусть слушают все. Пусть слушают все. И он тоже…

15

У Эдика каникулы. Он закончил вторую четверть не блестяще, но без двоек. Я поговорила с секретарем школьной комсомольской организации, просила дать Эдику поручение поответственнее. Его включили в агитбригаду лыжников. Старшеклассники отправились в пятидневный лыжный поход по селам Ефимовского района. Двенадцать человек, из них два докладчика, остальные — самодеятельные артисты. Эдик будет читать стихи.

Собственно говоря, на этом мои заботы об Эдике могли бы кончиться. Он больше не дружит с уличной компанией, не бьет чужих стекол. Я обещала его мамаше приохотить Эдика к музыке, но это уже не обязанность, а любезность. Вернется из похода — поговорим. А вообще, я почти спокойна за Эдика. И его отец тоже может быть спокоен, я так ему и сказала, когда он вскоре позвонил мне.

— Да, да, вы многое сделали для Эдика, — сказал Нилов. — Но я хотел бы… Вера Андреевна, я должен с вами встретиться.

— Зачем?

Долгая пауза.

— Зачем, Иван Николаевич?

— Нужно… Не могу… По телефону не могу. Все время думаю о вас.

Я не одна. Варвара Ивановна, мальчишка по прозвищу Буратино и его отец ждут, когда окончится телефонный разговор. Они смотрят на меня, ни о чем не догадываясь. Я должна сохранить на лице суховатое и волевое выражение. Удается ли это мне?

— Я снова сделался мальчишкой. Вы — удивительная женщина. Пожалуйста, давайте встретимся. Только не в милиции. Ужасно не подходящее место для свиданий. А я хочу назначить вам свидание.

До боли в руке сжимаю телефонную трубку. «Разве не этого ты ждала», — мысленно упрекаю я себя. А в трубку металлическим голосом лейтенанта милиции говорю:

— Нет. Нельзя. Не надо.

Он настаивает. Тогда я медленно опускаю трубку на рычаг.

Все-таки что-то отразилось у меня на лице, Варвара Ивановна смотрит на меня недоумевающе.

— Так как же ты додумался стрелять из рогатки по экрану? — изо всех сил стараясь овладеть собою, спрашиваю я Буратино.

— А я по фашистам, — отвечает бойкий мальчишка. — Одному прямо в глаз залепил.

— Такой озорной, такой озорной, — вздыхает отец, — никакого сладу не стало. Уж ремнем раза два постегали, и ремня не боится.

— Бояться ничего не надо. Понимать надо. Так что ли, Сережа?

Ну, вот. Все стало на место. Прежний выдержанный воспитатель сидит за столом. Таких мальчишек, как этот неуемный шалун Буратино, — вот кого я должна любить. И люблю.

Нилов звонил еще. Я сухо сказала, что Эдик больше не нуждается в моей опеке, а потому нам не о чем разговаривать.

— Вы считаете меня нахалом, — опечаленно проговорил Нилов.

— Вовсе нет, Иван Николаевич… — я едва удержалась, чтобы не сказать «дорогой мой», — но — не надо. Нельзя. Ведь вы знаете, что нельзя.

— Только на полчаса.

— Будет хуже. Я напрасно пошла к вам встречать Новый год.

— Не жалейте об этом.

— Хорошо. Но видеться мы не должны.

…Эдик прибежал ко мне, как только вернулся из похода. Он переполнен новыми впечатлениями, возбужденно рассказывает, как у него сломалась лыжа, и километра три он шел пешком по глубокому снегу, пока не удалось достать в деревне другие лыжи; о селе Сухие Ключи, где он успел подружиться с неким Гришкой Минаевым, пригласившим его на все лето в гости; о замечательных животноводческих фермах, которыми гордится колхоз «Рассвет».

Я выслушиваю бурный поток новостей и приглашаю Эдика прийти в воскресенье ко мне домой. Он удивлен и обрадован.

— Будет еще кто-нибудь? Или только я один?

— Ты один. Мне надо поговорить с тобой.

— А, знаю, о музыке. Я помню, вы обещали маме, слышал ваш разговор. Мне очень понравилось, как вы тогда играли.

— А ты не хочешь играть хотя бы так же, или еще лучше?

— Играть — интересно, учиться скучно.

— Ну, хорошо, приходи в воскресенье, мы проведем дискуссию на эту тему. А сейчас мне надо уйти.

В воскресенье Эдик приходит ко мне домой. Мы снова говорим о его походе, потом о музыке, я играю для него, объясняю смысл музыкальных произведений, проигрываю на патефоне пластинки с записями классической музыки. Эдик обещает возобновить свои занятия на пианино.

— А знаете, Вера Андреевна, — говорит он, уже уходя, — папа хотел пойти со мной к вам. Но мама возмутилась и велела ему отправляться с Таней гулять. Вы бы не рассердились, если бы мы пришли вместе?

Я отвечаю шуткой:

— Папу ведь не надо убеждать в полезности музыкального образования.

— Значит, вы не хотите?

— Не хочу.

— Почему?

Как отвечать ему? Передо мною уже не ребенок, но еще и не взрослый человек.

— Потому что могут пойти нежелательные разговоры. Люди иногда выдумывают то, чего нет.

— Это правда, — серьезно соглашается Эдик. — Ужасно любят сплетничать.

16

Эдик уходит, а у меня от разговора с ним остается смутное ощущение неприятности. Пытаюсь разобраться, припоминаю каждое слово. «Мама возмутилась… Ужасно любят сплетничать…» Когда маме туго приходилось с Эдиком, она не возмущалась, сама бегала ко мне и за мужа не боялась. А теперь вдруг перепугалась. И какие-то сплетни. Единственное, в чем я виновата, так это в том, что не вырвала первый росток симпатии к этому человеку, позволила ему укрепиться, оплести сердце крепкими корнями. Но мое сердце — это мое сердце, никому нет до него дела.

Нилов больше не звонит. И Эдик не заглядывает. Тем лучше. Я с головой ухожу в работу и понемногу мне удается забыться. «Это был сон, — говорю я себе. — Пора пробудиться. Нилов не существует для меня».

И вдруг он приходит. Не во сне, а наяву, ни с того, ни с сего, без звонка, без предупреждения является в детскую комнату. У меня сидят две мамаши и Мария Михайловна. И Варвара Ивановна тут. А он стоит в дверях и смотрит на меня сквозь очки неотрывным, истосковавшимся взглядом. Приходится прервать разговор.

— Вы ко мне, товарищ Нилов?

Невозможно придумать вопроса глупее.

— К вам, — подтверждает Нилов.

— Что-нибудь с Эдиком?

— Нет. Да… С Эдиком. Я могу подождать?

— Если вы спешите…

— Нет, нет, я подожду.

— Тогда пройдите в ту комнату. Там есть журналы.

Он медленно проходит через мой кабинет в детскую комнату, садится за стол, открывает журнал. Я продолжаю разговор, даже умышленно затягиваю его, чтобы не подумали, что спешу заняться с Ниловым. В первый раз я так беспокоюсь о том, что обо мне подумают.

Свежий номер «Мурзилки» явно не интересует Нилова. Я все время чувствую на себе его взгляд. Стараюсь не замечать, стараюсь оставаться спокойной в деловитой, как всегда, но не могу. Зачем он пришел?

— Я понимаю, что вам трудно одной воспитывать троих ребят, — продолжаю я разговор с матерью-одиночкой. — На будущий год постараемся устроить одного или даже обоих школьников в интернат. (Ему не следовало приходить, я уверена, что Эдик тут ни при чем). Там им будет хорошо. А мужа вашего мы разыщем, не беспокойтесь, уплатит алименты за все время. (Чему я радуюсь? Зачем он так пристально смотрит на меня?). Но вы сами тоже должны следить за детьми… (Лучше поговорить с ним при людях, хотя бы при Варваре Ивановне.) Они у вас не знают никакого режима, целые дни на улице, а потом — двойки. Старший очень плохо ведет себя.

— Куда уж хуже. Вот Мария Михайловна заходит, так ее хоть немного признает, а меня и слушать не хочет.

— Вот и у меня… — вмешивается вторая мать.

Наконец мы заканчиваем беседу.

— Пожалуйста, Иван Николаевич.

Он возвращается в кабинет, неловко садится на диван. Я даже не пригласила его раздеться, и ему жарки в расстегнутом зимнем пальто.

— Можете снять пальто.

— А, да, в самом деле, — смущенно бормочет он.

Варвара Ивановна уходит в детскую комнату и плотно закрывает за собою дверь. Зачем она это делает? Я встаю и хочу открыть дверь. Нилов удерживает меня за руку.

— Не надо, — тихо просит он. — Не будьте со мной суровы, как с самым отчаянным мальчишкой. Я и так робею, строгий лейтенант. Милый лейтенант.

Моя рука все еще в его ладони. Я отнимаю руку, ухожу за свой стол, как за надежную преграду. Но Нилов идет за мной, останавливается возле стула.

— Я готов всю жизнь сидеть в той комнате и смотреть на вас в открытую дверь. Меня не радует жизнь без вас. Я пытался бороться с собой, я знаю, что не должен был приходить, но не могу. Вера, поверь, не могу.

Вера… Как давно никто не называл меня по имени.

— Иван Николаевич, я просила вас не приходить.

— Не надо нравоучений, Вера Андреевна. Я знаю, что вы не такая. Я вас знаю. Я вас люблю.

Тогда я поднимаю взгляд. Встаю. Я только чуть ниже ростом. Его лицо совсем близко. Его бесконечно дорогое бледное лицо.

— Ну, хорошо… Когда-нибудь это должно было случиться… наш разговор… Я тоже…

Что за бессвязный лепет. Но он понимает этот лепет лучше, чем самую вразумительную речь. Он протягивает руки, чтобы обнять меня. И от этого его движения, в котором странно сочетаются робость и мужественность, я вдруг снова обретаю власть над собой. Отстраняю его руки. Смотрю ему в глаза.

— Вместе мы быть не можем, Иван Николаевич. Вы не пойдете на это. И я не пойду. А для флирта я не гожусь.

17

А сплетни все-таки ползут. «Льстится на женатого», — так сказала мне Таранина. Это несправедливо. И обидно. Если б я захотела, он был бы со мной. Но я никогда не пойду на это. Никогда. Будь у меня другая работа, я, возможно, думала бы иначе. А здесь… Слишком много я видела разбитых семей и ребячьего горя. Никто не знает, как я его люблю. Мало радости и много печали приносит мне моя любовь. Но заплатить за свое счастье предательством я не могу. Разбить семью… Да, это значило бы предать то дело, которому я служу.

Ну, вот… Я, кажется, стала рассуждать последовательно и логично. Во-первых, во-вторых… А в сердце такая боль и тоска… Но придется ему смириться. Если и были у меня еще какие-то сомнения, если и пробивались сквозь логику холодных рассуждений неразумные надежды, то после разговора с Эдиком их надо навсегда оставить.

Эдик пришел ко мне в необычное время — в десять часов утра, когда ему следовало быть в школе. Он и явился с портфелем. Необычно хмурый, голубые, так похожие на отцовские, глаза глядят беспокойно и как будто молча спрашивают о чем-то.

— Что случилось, Эдик? Почему ты не в школе?

— Не хочется учиться, — отвечает Эдик и швыряет свой портфель на диван, точно он ему больше не нужен. — Ничего мне не хочется.

— Садись, расскажи, в чем дело.

Он садится, но молчит.

— Что же, Эдик?

— Не знаю как говорить.

— У тебя, кажется, правило: говорить все или ничего.

— Потому и не знаю…

— Не скрывай ничего, Эдик, — требовательно и вместе с тем по возможности мягко говорю я.

Почему он молчит?

— Эдик!

— У нас вчера был скандал, — с отчаянной решимостью говорит он. — Отец и мать… И я вмешался. Я ей сказал, что это ерунда, бабьи сплетни. Так я ей сказал. Она на меня закричала. И я тоже закричал.

— Вот как. О чем же… В чем же… вы не сошлись?

Эдик не ответил.

— Я ее теперь не люблю, свою мать. Как вспомню… Глаза злые, голос визгливый, сама какая-то встрепанная. «У тебя семья, у тебя дети, а ты все время думаешь о ней, я знаю. И даже на свидания ходишь — люди видели…» Это она отцу.

Все или ничего… Это еще не все. Пусть скажет до конца. Он не верит матери, но все-таки его мучают сомнения. Иначе бы он не пришел.

— Мама ревнует к кому-то твоего отца?

Недолгая пауза. Испытующий взгляд. И, наконец, тихо:

— К вам.

Я молчу. Карандаш дрожит в моей руке, лучше положить его. Вот так. И руку убрать на колени. А то Эдик неправильно поймет мое волнение. Я не виновата перед ним. Или все-таки виновата?

— Нет, вы не думайте, Вера Андреевна. Я не поверил. Я ей так и сказал: это ложь. «Зачем ты кричишь на папу? И еще обвиняешь Веру Андреевну? Ведь они встречались ради меня. Разве ты не видишь, что папа по-другому стал ко мне относиться?» А она говорит: «Он и ко мне стал по-другому относиться».

— А папа? Что же он?

— Ну что… Он, знаете, какой нерешительный… «Лена, перестань, Лена, прошу тебя, ты расстраиваешь детей…» Нет, это нехорошо, что я вам рассказываю… Я не хотел идти. Собрался в школу, но никак в таком настроении не хочется учиться. Походил-походил и пришел к вам. Главное, за вас мне обидно. И за папу. Я же знаю, что ничего не может быть.

— Ты прав, Эдик. Ничего не может быть.

— Нет, зачем, ну зачем это, Вера Андреевна? Какая-то ревность. Это же пережиток. Я ей так и сказал. Допустим, папа зашел к вам поговорить. Что тут страшного? Или в Новый год. «Ты на нее так смотрел!» — передразнил Эдик мать. — Как надо смотреть?

— Эдик, ты иди в школу. Не надо больше говорить об этом.

— Вам неприятно?

— Неприятно. А тебе не все ясно в твои шестнадцать лет. Ты не должен был так грубо говорить с мамой.

— Почему вы за нее заступаетесь? Почему, Вера Андреевна? И папа был такой…

— Иди в школу и спокойно учись. И забудь этот огорчительный эпизод. Я надеюсь, он больше не повторится.

…Еще раз мы встретились с Эдиком недели через две. Снова он прибежал утром, пропустив уроки, возбужденный, негодующий.

— Вера Андреевна…

— Ты забыл поздороваться, Эдик, — холодно прервала я его, уже догадываясь, в чем дело.

— Вы обманули меня! — выкрикнул он. — Я все знаю. Я сам видел. Вчера…

— Ты ничего не знаешь.

— Я сам…

— Ты ничего не знаешь. И я запрещаю разговаривать со мной в таком тоне.

— Я вам больше всех верил, — понизив голос, проговорил Эдик. — И папе тоже. А вы оба обманули.

— Это не так, Эдик.

— Все лгут… Ладно, я тоже буду лгать. И вообще буду делать, что захочу.

— Вот как?

Я встаю, подхожу к Эдику.

— Ты пришел разоблачать меня? И отцу, наверное, тоже наговорил дерзостей? А теперь обещаешь мстить за все, что я… Давай, мсти. Груби, хулигань, пойди выбей мне стекло, у тебя есть опыт. Делай, что хочешь, если ты совсем ничего не понимаешь. Иди!

Эдик опешил от моих слов и от моего тона. Если бы я могла еще говорить с ним, что-то внушать, объяснять, он бы, наверное, ушел с другим настроением. Но мною вдруг овладело безразличие, не хотелось ничего больше доказывать. Я не могла сейчас смотреть на Эдика, как на мальчишку, которого надо воспитывать. Этот белокурый горячий подросток незаслуженно оскорбил меня, и не в моих силах было так быстро простить обиду.

А Эдик, конечно, ничего не понял. Ему было только шестнадцать лет. И за ним было право обвинять и судить… Он крикнул:

— Все равно я вам больше не верю!

И убежал, хлопнув дверью.

18

Эдик несправедлив ко мне. И я к нему — тоже. У него были основания думать то, что он думал. Но где он нас увидел? Случайно это вышло или он следил за отцом? Быть может, шел за нами и наблюдал. Ясно одно: он не знает, о чем мы говорили. И хорошо, что не знает. Пусть он лучше разочаруется во мне, чем возненавидит отца. А если бы он слышал…

Вообще, не следовало Нилову этого делать. Но есть ли на свете хоть один человек, который всегда и во всем поступает благоразумно? А если есть, то стоит ли завидовать этому человеку?

Я не знала, что он ждет меня. Вышла из детской комнаты в половине десятого вечера и медленно направилась домой. День был нелегкий, я устала и с удовольствием чувствовала, как исчезает напряжение в голове. Больше не хотелось думать о делах. Ни о чем не хотелось думать. Просто идти и смотреть на темные голые деревья с набухшими почками, на неяркие лампочки у ворот, на знакомые дома, на редких прохожих…

Снова наступила весна. Хрустят под ногами мелкие льдинки, в сыром воздухе гулко разносится лай взбудораженных собак. Темные облака низко плывут над землей, точно стараясь разглядеть, что здесь творится. Приятно идти по вечернему городу, чувствовать на щеках холодные вздохи апрельского ветра, полной грудью вдыхать его и радоваться весне. Весною все чувствуют себя моложе. Впрочем, в молодости это не всегда замечают, а вот когда она уходит… Но до старости мне тоже еще далеко. Буду жить и работать. Возиться с мальчишками, потом, когда вырастут, провожать их в армию, потом кто-нибудь из них пригласит меня на свадьбу. Славные мальчишки. Все-таки не могу не думать о вас.

— Вера! Вера Андреевна!

Ни у кого в мире нет такого голоса. Оборачиваюсь. Нилов подходит ко мне. В демисезонном пальто и в своей серой шляпе, без очков. Высокий, чуть-чуть неловкий, бесконечно близкий и навсегда чужой.

— Я шел по той стороне. Я вас уже давно жду. Мне не хотелось идти туда… Ты не разрешаешь, и потом… лучше здесь, на улице. Пойдем, я провожу тебя.

Я отрицательно качаю головой.

— Не надо.

— Надо. Мы должны поговорить.

Он берет меня за локоть, легонько подталкивает. И я покоряюсь. Какой-то он сегодня новый, более сильный, что ли. Или более отчаянный.

Мы идем молча. Может быть, и не нужно слов. Он что-то обдумал и что-то решил. И хочет сказать мне. А говорить ничего не нужно. Зачем? Только напрасно мучить друг друга.

Скоро мой дом. Нет, я не могу пригласить его к себе.

— Иван Николаевич…

— Мне предлагают перевод.

Он даже не заметил, что мы уже дошли до моего дома, прошел мимо, не отпуская моего локтя. Я иду с ним дальше. Улица спускается к оврагу, там кончается город, за оврагом — лес.

— На Волгу. Строить новый химический завод.

— Вы поедете?

— Не знаю. Без вас мне нигде не будет счастья.

Он останавливается и кладет мне на плечи осторожные руки. Мое лицо оказывается у его груди. Так вот зачем он ждал меня. Готов разрубить все узлы. Стоит сказать одно только слово, и он навсегда будет со мною. Такой сильный и в то же время немного беспомощный, нуждающийся во мне.

— Это очень трудно для меня, Вера, ты знаешь сама. Я люблю детей. Я думал, что люблю жену. Но с тех пор, как узнал тебя… Милая, родная Вера, разве у нас нет права на счастье?

— Нет.

Если бы люди знали, они назвали бы меня ханжой, как называют ограниченным человеком. Не женщина, а сухарь, говорят обо мне. Нет, я не сухарь. Вот он, мой дорогой инженер, он понял, что я не сухарь, а женщина, более любящая и нежная, чем те, которым не запрещено, которые не запрещают себе любить любимого.

Я могла бы отнять его у жены. Я уже отняла его, и с этим никто из нас троих ничего не может поделать. Но Эдик… Это невозможно. Если сломается семья, сломается и он.

Мы идем дальше, выходим за город, поворачиваем на другую улицу, которая тянется вдоль оврага. Мы идем, и он молчит, а я говорю какие-то очень разумные и холодные слова.

— Если бы я не работала здесь, если бы я не знала ребят, которые при живых отцах остались сиротами, я, может быть, рассуждала бы иначе. И поступила бы иначе. Но теперь не могу. Вы нужны Эдику. Мы не можем так дорого платить за свое счастье. И Таню ваша жена не сможет одна как следует воспитать.

До чего рассудительно и выдержанно я говорю. Разум подсказывает слова, а сердце ждет возражений. Сердцу нет дела до чужих детей… Знает ли он, как тяжело мне лается мнимое спокойствие?

— Скажи, Вера, ты любишь меня?

— Люблю ли я!

У меня дрожит голос, и я умолкаю, чувствуя, что вот-вот хлынут слезы и опровергнут мое показное мужество, разом уничтожат все аргументы, которые я излагала с таким старанием. Я бы справилась с собой, если бы Нилов помог мне молчанием. Но он не стал молчать.

— Вера, милая моя, хорошая, не надо, — своим проникновенным голосом проговорил он.

И я заплакала безудержно и горько.

Он больше не утешал меня. Ему нечем было меня утешить.

19

С тех пор мы не встречались до самой середины лета. Эдик тоже не заходил ко мне. Видимо, в его мнении я осталась обманщицей. Очень жаль, но не стану же я догонять мальчишку и оправдываться перед ним. Однажды я позвонила в школу, спросила, как ведет себя Эдик. Учится нормально, но держится вызывающе. Нехорошо. Надо бы сказать отцу. Впрочем, нет, не надо! Он заметит сам…

После суда над Борисом Тараниным Нилов заходит. Благодарит за то, что спасла его сына. Мы разговариваем не больше пяти минут. Самый придирчивый наблюдатель не нашел бы в нашем разговоре ничего предосудительного.

И опять бегут обычные, до предела заполненные заботами о чужих детях, о чужих семьях, дни. Я не вспоминаю о Нилове. Не позволяю себе вспоминать. И он не звонит, не ищет встреч. Должно быть, больше не любит меня. Или никогда не любил.

Но однажды… Я никак не ожидала, что это он, подняла телефонную трубку, сказала обычное «да». И вдруг снова услышала его голос. Меня как будто током пронизало, я даже не сразу поняла, что он говорит. Пришлось попросить повторить.

Теперь поняла. Он все-таки решил, ехать на Волгу. Жена и дочка на курорте, приедут прямо оттуда. А они с Эдиком выезжают завтра. Да, совсем.

Тем лучше, тем лучше. Это я думаю про себя. А что надо сказать вслух?

— Счастливого пути, Иван Николаевич!

— Вера…

— Скажите Эдику, что я желаю ему счастья, и что он был неправ.

— В чем неправ?

— Он знает. Счастливого пути!

Я кладу трубку. Уезжает. Все! Неужели до сих пор во мне жили какие-то надежды? Ведь я сама… И не надо об этом думать.

И все же думаю. И на работе, и потом, вернувшись домой. Уже поздно. Пора ложиться спать, а я хожу по комнате. Включила приемник и тут же выключила. Зачем-то подхожу к окну, поднимаю занавеску.

Все спят. Только в доме напротив светится одно окно. Вон идет какой-то запоздалый пешеход… Нет, не может быть! Зачем? Не надо открывать ему. Пусть думает, что я сплю, или что меня нет дома. От этого последнего свидания боль станет только острее. Ах, зачем все эти рассуждения? Я весь вечер ждала его. Я знала, что он придет.

Слышу его шаги на лестнице. Торопливо повертываю ключ.

— Вера, — говорит он своим необыкновенным голосом и обнимает меня.

Я прижимаюсь щекою к его груди, ослабевшая и беспомощная. Он гладит меня по волосам и говорит какие-то нежные слова.

Мы садимся на диван. Я утираю слезы, стыдясь, что отравляю ему эту последнюю встречу.

— Зачем, зачем ты пришел…

Он просто говорит:

— Я не мог не прийти.

Мы сидим рядом и молчим. Иван гладит мои руки, целует меня. И эта ласка выражает то, чего нельзя объяснить никакими словами. Что он любит одну только меня, любит безмерно, всей силою дремавшей долгие годы души и никогда не будет любить другую. Что он хочет нам счастья и понимает: оно невозможно. Что только после встречи со мною он узнал, как прекрасна жизнь.

От его молчаливой жалости хочется плакать. Я встала, подошла к зеркалу, поправила волосы. А он смотрел на меня так, точно хотел навсегда запомнить такой, какой я тогда была: в домашнем, синем с белой полоской платье, в черных босоножках, с гладко причесанными волосами, с печальными, слегка припухшими глазами.

— Хочешь чаю?

— Нет, не надо чаю. Лучше выключи свет и посидим рядом в темноте. Чтобы ничего не было вокруг. Даже комнаты. Только ты и я.

Я подошла к выключателю, повернула рычажок и вернулась. Наступившая было в комнате темнота постепенно бледнела, слабый свет проникал сквозь окна, и силуэты окружающих предметов проступали во тьме. Теперь я видела Нилова, его белую рубашку, голову, руки, только лицо не могла разглядеть.

Нам не о чем говорить. Мы расстаемся. Навсегда. Это неизбежно. И перед этой неизбежностью пустым и мелким кажется все остальное.

20

Поезд уходит в пять вечера. А часы показывают четверть пятого. Через сорок пять минут он уедет.

— А думаю я, милая, на соседскую девчонку. Никто, как она. Куда бы им деваться, курочкам? На той неделе одна пропала, на этой опять… Хохлатая курочка-то, гребешок весь красный, ей нестись да нестись…

Ведь я знала, что он уедет. Мы простились вчера. Но ни вчера и никогда до этого не ощущала я боль разлуки с такой невыносимой ясностью.

— Двор-то у нас общий. Она их крошками когда подкармливала, курочек-то. Я думала так, для забавы, а тут и потерялась вдруг одна. Беленькая перво-наперво-то…

— Бабушка, извините меня, мы найдем девочку… то есть курочку… Я все сделаю, но сейчас мне некогда. Зайдите завтра. Или подождите. Я через час вернусь.

Старуха что-то бормочет. Мне все равно. Я не слышу. Через минуту я уже иду, почти бегу по улице. Я завидую всем, кто меня обгоняет: велосипедисту, голубой «победе», проворным мальчишкам, которым не стыдно мчаться галопом. Только бы успеть. Почему-то кажется, что если я прибегу на вокзал до отхода поезда, что-то может измениться…

И только когда открылось из-за поворота белое здание вокзала с круглыми часами, стрелки которых показывали без пятнадцати пять, когда осталось пройти каких-то сто метров, чтобы увидеть его, — он ведь, наверное, на перроне, ждет, — только в этот миг осознала я бессмысленность своей погони.

Я пошла к вокзалу. Я хотела увидеть Нилова хотя бы издали, увидеть и мысленно, незаметно для него еще раз проститься. Но еще больше желала не найти его здесь. И чем ближе подходила к вокзалу, тем больше укреплялась в мысли, что он не едет. Вопреки всему — не едет.

Ну да, я говорила, что мы должны расстаться. Я все это очень убедительно доказала ему: Эдик, отцовский долг, моя работа. Он слушал и не отвергал мои доводы. А сам знал, что мы не можем расстаться. Сам думал другое. «Глупости! Это не препятствия. Никуда не поеду. Ведь мы любим друг друга…»

Почти успокоившись, я открыла массивную дверь, вошла в здание вокзала. Как раз объявили о прибытии поезда и открыли двери на перрон. Пассажиры с чемоданами и сумками, бестолково толкаясь, протискивались к выходу. И вдруг я увидела Эдика. С небольшим чемоданом в руке, он норовил отпихнуть от двери полную женщину в шляпе и пройти вперед. «Значит, все», — подумала я, разом осознав нелепость своих надежд. И в ту же секунду увидела Нилова.

Иван Николаевич, зажатый в середине людского потока, глядел не на выход, а назад, в зал, кого-то отыскивая взглядом. Я поняла, что он ищет меня. Нет, не нужно ему видеть меня. Невероятным усилием воли я сделала несколько шагов, отделявших меня от выхода на привокзальную площадь. Оглянулась в дверях — Нилов выходил на перрон.

Прислонившись к колонне, я долго стояла, без чувств, без мыслей, с ощущением невероятной усталости. Слышала звонок, возвестивший прибытие поезда, и гул самого поезда, а потом через сколько-то времени снова звякнул колокол, на этот раз дважды. Если выбежать на перрон, можно увидеть поезд, который увезет Нилова. И его самого можно еще увидеть: он, должно быть, стоит на площадке вагона или у окна и взглядом отыскивает меня, как искал в вокзале.

Я шла прочь от вокзала, и мне казалось, что у меня вынули сердце.

А многие поступают иначе. Нилов мог бы уезжать сейчас со мной. Он и я, а Эдик, быть может, украдкой следил бы за нами из-за вокзальной колонны. И тогда не мне, а ему было бы сейчас больно. Нет. Ему было бы труднее. Я старше, я сильнее. А он мальчишка. И у меня есть Зина. Почему я решила, что я одна? Вовсе нет. Нас двое. А двое — это уже семья.

ЗИНА

1

О Зине мне рассказала уборщица. Нет, не просто уборщица, а моя помощница и друг Варвара Ивановна.

— Я ее предупредила, эту тетку, — возмущенно говорила мне Варвара Ивановна. — «Будешь бить девочку — нажалуюсь на тебя. В милицию нажалуюсь, так и знай». А ей неймется. И большая уж девочка. Она мне говорит, что ей нету семи лет. А я по росту вижу, что ей в школу ходить пора.

— Вы приведите ее ко мне, Варвара Ивановна.

— Тетку? Не пойдет.

— Девочку.

— А, девочку. Девочку приведу. Да, самое главное-то забыла. Просить она ее заставляет. Посылает к хлебному магазину куски собирать.

— Они бедно живут?

— Какое бедно! Поросенку.

— Завтра же приведите.

Но Варвара Ивановна привела девочку в тот же день. Кончила работу, ушла домой, а через час вернулась, держа за руку Зину.

— Вот, привела.

Она повернула девочку ко мне спиной и подняла ее платьице. Несмотря на холодную осеннюю пору, на ребенке не было штанишек. На худеньком теле ярко отпечатались синие полосы.

— Видала, Вера Андреевна?

— Это тетка тебя так? — спросила я.

— Тетка, — всхлипнув, сказала Зина.

— За что же?

— Славка потерял ключ. У него заводной автомобиль, а он потерял ключ, а я не видала, куда он задевал, а тетка рассердилась.

Девочка была тоненькая, черноглазая, со смышлеными, но недоверчивыми глазами. Я сняла с нее старенькое тесное пальтишко, развязала платок. Светло-русые редкие волосы скатались под платком. Я достала из стола гребешок и расчесала их.

Зина жила у тетки почти два года, с тех пор как умерла мама. Отца она не помнит, а маму помнит. Они жили в деревне, мама работала в колхозе. Она никогда не била дочку. Летом у них в огороде созревал горох, Зина сама его поливала, хотя была маленькая. А под крыльцом жил Шарик, белый и лохматый.

Потом мама заболела, ее увезли в город, в больницу, Зину взяла соседка. Это было летом. А осенью приехала тетка. Она сказала, что мама умерла, забрала мамины вещи и Зину и привезла сюда. А Шарика не взяла, хотя Зина очень плакала. Из-за Шарика Зина сразу невзлюбила тетку.

У тетки ей было плохо. Приходилось нянчиться со Славкой, а он такой вредный. И тетка дерется. Да еще посылает просить куски. Стоять у хлебного магазина и холодно, и стыдно, но Зина боится тетки и идет.

Варвара Ивановна несколько раз приходила к тетке, заступалась за Зину. И сегодня, когда тетка избила ее ремнем. Зина убежала из дому к Варваре Ивановне… И вот они вместе пришли ко мне.

2

У Варвары Ивановны были дома какие-то неотложные дела, и мы с Зиной отправились к ее тетке вдвоем. Зина шла покорно и уныло. Видно было, что она боится, и я никакими уговорами не могла побороть этот страх.

Нам отворила дверь широколицая дородная женщина. Она взглянула удивленно и неприязненно, но моя форма вызвала у нее льстивую улыбку, не смягчившую, однако, взгляда.

— Проходите, проходите, садитесь, — медовым голоском пригласила она. — Ох, уже эта мне девчонка. Сколько ей говорила: не смей мешочничать. Так нет, ухватит сумку и улизнет из дому, не укараулишь никак. Сегодня уж побила. Хватилась — опять нету, убежала. У меня все сердце изболелось: где, думаю, девчонка. Ан вот она, в милицию попала.

Разговор происходил в просторной, почти пустой кухне. Я сидела у стола, тетка стояла, прислонясь к печке. Зина осталась у порога, точно боялась отойти от двери, в которую, она, в случае опасности, могла выскочить.

— Зина — ваша племянница? — спросила я.

— Ах ты, господи, да какая там племянница, седьмая вода на киселе — вот какая она мне родня. Пожалела сироту, взяла, да теперь уж и не рада, легкое ли дело — одеть, прокормить, а тут сами едва концы с концами сводим. Да еще попрошайничать приучилась.

— У вас есть свои дети?

— Один мальчонка, с отцом гулять пошел сейчас, может, встретили на улице. А девочка у меня как родная, наравне с сыном ее воспитываю, ничего для нее не жалею, слова худого не скажу, а благодарности не вижу, — плаксиво продолжала тетка. — И зачем я навязала себе на шею эту беду. И муж мне говорил: не связывайся, зачем тебе. Так нет, взяла. Все от доброго сердца.

— Покажите мне постель Зины, — прервала я.

Хозяйка на мгновение растерялась, глаза ее воровато забегали, но ей опять быстро удалось взять себя в руки.

— Пожалуйста, пожалуйста, — пропела она, — идемте.

Она провела меня в комнату и показала кровать под голубым покрывалом, лаже подняла покрывало, чтобы продемонстрировать чистую простыню.

— Сколько лет Зине?

— Скоро семь, семь годков, — с готовностью отозвалась тетка.

— Разрешите метрику.

— Ох, документа-то у меня и нету, в деревне документ остался, не забрала, думала, в школу — через год, успеется еще, так и не взяла… До чего тяжелый ребенок, — пожаловалась она, понизив голос, — сколько я с ней маяты приняла — вы себе не представляете…

Я вернулась в кухню. Зина по-прежнему стояла у дверей и тихо, молча плакала. Она даже не всхлипывала, но глаза ее были мокры, и на худых смуглых щеках виднелись следы скатившихся слезинок.

— Зина, что ты? — спросила я, склоняясь к ней.

— Тетечка, милая, все она врет, — вдруг обхватив меня за шею и рыдая, проговорила Зина. — Все она врет, это не моя кровать, это Славкина, а я сплю вон там, на скамейке, и бумажки у меня есть, в сундуке лежат. И не сама я ходила просить, это она меня посылала.

— Молчи, дрянь! — крикнула тетка, забывшись и выходя из своей роли.

— Тетечка, милая, возьми меня отсюда! — крикнула Зина с отчаянием.

— Сейчас же дайте мне метрику, — оборачиваясь к тетке, потребовала я.

— Да нету же у меня, сказала я — нету.

— Где? — спросила я Зину. — Покажи.

И, не обращая внимания на хозяйку, вместе с девочкой направилась в комнату. Тогда тетка кинулась вперед нас, открыла сундук и, немного порывшись в нем, швырнула на пол свидетельство о рождении. От показной ее любезности не осталось и следа.

— Нате! Берите! И бумажку берите, и змееныша этого возьмите от меня, чтоб глаза мои ее больше не видели, — кричала она.

— Гадина, — сказала я сквозь зубы, едва удерживая свою готовую подняться руку. — Ты ответишь за издевательства над ребенком.

Эта угроза отрезвила тетку.

— Что вы, что вы, кто над ней издевался, — заговорила она прежним льстивым голосом. — Никакого зла не видала от меня. Зина, деточка, да что ж ты молчишь… Ведь ты мне как дочь была…

Не слушая ее, я вместе с Зиной направилась к выходу.

— Не докажете! — крикнула вслед мне тетка. — Ничего не докажете. У меня свидетели есть. Никого не боюсь!

3

Целую неделю Зина жила у меня. Девочка оказалась сообразительной, говорливой и ласковой. Во мне неожиданно пробудилась неутоленная жажда материнства. Я привязалась к Зине, и с каждым днем привязанность эта крепла. Я купила ей одежду и игрушки. Никогда, покупая вещи для себя самой, я не испытывала такой радости. Но еще больше радовали меня ее неподдельные восторги по поводу каждого подарка.

Да, два человека — это уже семья. Маленькая, неполная, но все-таки семья. Сидишь на работе и знаешь, что дома тебя ждут. Проходишь мимо магазина — непременно вспомнишь, что надо купить гостинцы. А за ужином ты можешь выслушать весьма любопытные новости про события в доме и во дворе, о которых прежде даже не подозревала.

Валеркина кошка (лохматая такая, Валерка говорит — сибирская, но все ребята знают, что кошка вовсе не из Сибири, а из Ефимовска, ее мама в соседнем дворе живет) родила четырех котят. Маша — она уже окончила первый класс — читала сегодня Зине стихи про веселых зайцев. Витька подрался с Петькой Ивановым. Петьке досталось. Он завякал и побежал к матери жаловаться. Так ему и надо, этому Петьке, он сам всегда задирается, особенно с девочками.

Все вечера я отдавала теперь Зине. Но ее приходится на целый день оставлять одну, и каждый раз я не нахожу себе места: как-то она там? Может обвариться, подогревая себе чай. Или забудет выключить плитку и наделает пожар… Вечерами я возвращаюсь поздно, а Зина каждый раз дожидается меня — ни за что не уговоришь лечь спать. Правда, иногда она приходит в детскую комнату навестить меня, но и здесь я редко бываю свободна. Я борюсь с безнадзорностью других детей, а сама оставляю свою дочку (неужели все-таки возможно, что у меня будет дочка?) безнадзорной.

Нет. Невозможно. Зине будет лучше в детдоме. А я… Когда мне воспитывать Зину, если мы видимся лишь утром да поздно вечером, когда у Зины уже слипаются сонные глаза? Вот выходной мы, правда, можем провести вместе. Мы так и сделаем, а потом я отведу Зину в детский дом. Надо будет заранее оформить документы.

Зина приняла новость с покорностью человека, привыкшего к ударам судьбы. Она уныло шагала рядом со мной в свой новый дом. Я уверяла, что ей там будет весело и хорошо, что я каждый выходной буду навещать ее. Она молчала. Но когда все было кончено, и я собралась уходить, Зина вдруг бросилась ко мне, обвила руками мою шею, зарыдала. И тогда я снова заколебалась. Еще немного, и я увела бы девочку с собой. Но вместе с воспитательницей кое-как удалось уговорить ее.

И жизнь пошла по-прежнему. Уходя из дому, не надо было беспокоиться, что маленький человек забудет выключить плитку и наделает пожар. Не надо было спешить по вечерам домой, где этот человек ни за что не заснет, не дождавшись тебя. И некому было поведать мне о волнующих событиях в жизни нашего двора…

4

В выходные дни я навещала Зину, приносила ей книжки, игрушки, иногда ходила с ней в кино или вела к себе домой.

Сама не знаю, чем приворожила меня эта девочка. Ведь я уже давно работаю с ребятами, я люблю их, но здесь было что-то совсем новое. Я становилась счастливой, когда она была со мной. Меня умиляли ее тонкие косички. Без конца хотелось слушать ее звенящий голосок. Необыкновенно умными казалась ее наивные детские рассуждения. Во мне пробудилось давно забытое чувство немножко безрассудной материнской гордости. Но почему именно к этой девочке я так привязалась? Быть может, потому, что у других детей были родители, а эта сирота. Ничья. И стоило мне захотеть, она стала бы моей.

Верно, в детдоме Зине хорошо. Там порядок, режим, Там сверстники, с которыми она играет, готовит уроки. С ними ей не должно быть скучно. Там квалифицированные воспитатели. Вообще все, что нужно маленькому человеку для нормального развития.

Все, кроме мамы…

Как бы ни было ребятам хорошо в детском доме, в каждом из них живет тоска о семье Мне приходилось иногда сталкиваться с ребятами из детдома. Я знаю, как им не хватает материнской ласки. И если я могу хотя бы одному ребенку заменить мать, вправе ли я отказаться от этого?

Так я рассуждала. Но главное — я любила Зину. И она любила меня. Однажды, когда я пришла в детдом, какая-то маленькая девочка, увидев меня, побежала вглубь коридора и крикнула: «Зина, иди, твоя мама пришла!» За глаза и Зина звала меня мамой.

Иван Нилов и маленькая Зина — два человека, которых я любила со всей силой истосковавшегося в одиночестве сердца. Два очень близких человека, с которыми я хотела и не смела быть вместе.

И вот один из них уехал. Неужели я откажусь и от другого? Нет. Не могу. И не нужно это.

В тот день, когда уехал Нилов, кончились мои колебания. Прямо с вокзала ноги сами привели меня к детдому.

Зина встретила меня во дворе. Она вприпрыжку, с веселым визгом подбежала ко мне, обняла, ткнулась головою в грудь.

— Тетя Вера, а у нас теперь будут жить голуби.

Я спросила:

— Зина, ты будешь звать меня мамой?

Она пытливо глянула мне в лицо. И вдруг просияла:

— Я всегда зову тебя мамой.

Так ушло мое одиночество. Я больше не завидую матерям, которые ласкают своих детей, бранят их, заботятся, клянут, волнуются, любят. Я им не завидую, Потому что у меня есть дочь.

Content

Неисправимые

КОЛЯ РАГОЗИН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

БОРИС И АЛЛА ТАРАНИНЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ЭДИК НИЛОВ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ЗИНА

1

2

3

4